Рождение Алого Барона

Глава 1

– Знаешь, в чём главная проблема путешествий в этой бочке? – спросил я у Спайка, не открывая глаз.

Мы тряслись по ухабам уже четвёртый день, и я достиг того уровня просветления, когда начинаешь слышать мысли не только свои и паука, но и, кажется, самой деревянной конструкции. «Бочка» скрипела на все лады, гуриды мерно топали, ветер завывал в бойницах, и где-то на периферии сознания поселилось устойчивое желание выйти и пройтись пешком. Хоть до Нексара, хоть до края света — лишь бы размять лапы.

– В том, что ты слишком много разговариваешь? – лениво отозвался Спайк с верхней полки. Он лежал на спине, все восемь лап торчали вверх, и вид у него был до омерзения довольный. – Или в том, что ты всё ещё не нашёл способа сделать это путешествие менее унылым? Я, между прочим, уже три раза видел один и тот же сон. Это показатель.

– Какой сон? – из интереса спросил я. На самом деле, мысли Спайка стали практически материальными только сейчас. То есть, если раньше он мог разговаривать только со мной при помощи языка тела, то вот в Нексаре он научился говорить на низкочастотных вибрациях, которые понимали и некоторые расы. К примеру, Сакура спокойно понимала то, что он говорит. А вот сейчас, не знаю, каким именно образом, но он научился при помощи электрических разрядов пародировать голос человека. Мне одному кажется, что у этого паука талант больше, чем у меня? Чертов гений...

– Про бескрайние поля жирных, сочных гусениц, которые выстроились в очередь, чтобы я их съел. – Спайк мечтательно вздохнул. – А потом я просыпаюсь, и единственное, что могу съесть — это твоё вечное нытьё и сухпаёк, который по вкусу напоминает опилки, смешанные с разочарованием.

– Сухпаёк Аарона, между прочим, – возразил я, не удержавшись от защитной реакции. – Международная помощь высокого уровня. Там сбалансированы все микроэлементы.

Мы, конечно, закупили пищу в дорогу, однако я решил сначала схомячить запасы Аароны, что могло показаться неразумным, ведь сухпайки хранятся намного дольше, чем обычная еда в холодильнике. Вот только я нашу еду поместил в пространственный карман, в котором, как я понял, останавливается время. Не, ну а что? Учитывая, что дорогих вещей у нас не так много, мне показалось неправильным то, что такая важная способность работает, дай не соврать Ктулху, на треть.

– Там сбалансирована моя тоска по нормальной еде, – парировал Спайк. Ну, конечно же, я не собирался говорить правду Спайку об этом, ведь его унылая паучья мордочка была очень милой... – Я паук, а не коза. Мне нужно мясо. Сочное, свежее, желательно — ещё тёплое и дёргающееся.

– В сухпайке есть мясные консервы.

– Консервы — это оскорбление всего паучьего рода. – Спайк перевернулся на брюхо и уставился на меня восемью блестящими бусинами. – Вот скажи, Микки, если бы тебе предложили на выбор: провести ночь с Сакурой или слушать мои жалобы на еду — что бы ты выбрал?

Я поперхнулся воздухом. Этот паучий провокатор знал, куда бить.

– Во-первых, мы сейчас не об этом. Во-вторых, с чего ты вообще взял, что...

– Я паук, – перебил Спайк с интонацией, в которой читалось глубочайшее превосходство. – Я вижу всё и слышу всё особенно по ночам, когда вы думаете, что я сплю. Кстати, стенки у этой бочки тоньше, чем ты думаешь, и звукоизоляция здесь никакая.

Моя морда стремительно нагревалась.

– Ты... ты что, подслушивал?!

– Я не подслушивал, а пытался заснуть! – возмутился Спайк. – А вместо этого вынужден был наслаждаться концертом в вашем исполнении. Вы хотя бы представляете, каково это — пытаться уснуть, когда рядом кто-то стонет, скрипит койка и всё это сопровождается такими... комментариями? Я теперь слишком много знаю о ваших отношениях. Слишком. Много.

– Какими ещё комментариями? – прошипел я, чувствуя, как горят уши.

– «Микки, ещё», «Сакура, не останавливайся», – спародировал Спайк мерзким, писклявым голосом. – И это я ещё самое приличное цитирую! А твои попытки говорить ей что-то нежное? «Ты моя маленькая кровавая...» Дальше я не дослушал, мне стало стыдно за вас обоих.

– Заткнись, – выдохнул я, закрывая морду лапой. – Просто заткнись.

– А что он опять про меня рассказывает? – сонный, хрипловатый голос Сакуры раздался откуда-то сбоку, и от этого голоса у меня внутри всё привычно ёкнуло.

Она приподнялась на локте, глядя на нас одним открытым глазом. Второй был прикрыт повязкой — всё ещё восстанавливался после той мясорубки со Скульптором. Волосы растрепались, на шее темнела пара свежих отметин — моих, между прочим, отметин, и от этого зрелища мысли снова поехали куда-то не туда. Сакура перехватила мой взгляд и усмехнулась уголком рта — явно заметила, куда я смотрю.

– Этот наглый паук обсуждает нашу личную жизнь, – буркнул я, отворачиваясь, но от этого стало только хуже, потому что теперь перед глазами стояло вчерашнее, и уши горели просто адским пламенем.

– Нашу личную жизнь? – Сакура моргнула, переваривая информацию, а потом хмыкнула вполне довольно. – И что именно он рассказывал? Хочу знать, насколько нам теперь стыдно смотреть ему в глаза.

– Во все восемь, – мрачно уточнил Спайк. – И мне очень стыдно за себя и за то, что я вообще это слышал. Вы хоть представляете, каково это — жить в одной коробке с двумя гиперсексуальными существами, у которых нет ни капли стеснения?

– У меня есть стеснение! – возмутился я.

– Ты вчера орал так, что гуриды шарахались, – парировал Спайк. – Какое, к чёрту, стеснение?

Сакура расхохоталась — непривычно, открыто, запрокинув голову. Я смотрел на неё и думал, что ради этого звука можно пережить любой позор.

– Спайк, – сказала она, отсмеявшись, – если ты продолжишь подглядывать и подслушивать, я скормлю тебя первой же встречной ящерице. Но вообще... – она покосилась на меня с выражением, от которого у меня лапы подкосились, – он прав. Надо поработать над звукоизоляцией.

– Сакура!

– Что? – Она совершенно невозмутимо пожала плечами. – Это проблема. Я не собираюсь себя ограничивать только потому, что у нас любопытный паук.

– Во-первых, я не любопытный, а наблюдательный, – обиженно заявил Спайк. – Во-вторых, ящерицы меня боятся. У меня есть яд, между прочим. А в-третьих... вы вообще слушать будете? Нет? Ладно, я пошёл на верхнюю полку. Молитесь, чтобы я не начал вести дневник наблюдений.

– Не начнёшь, – лениво отозвалась Сакура, потягиваясь всем телом. Я снова отвлёкся. – Ты же нас любишь.

– Я вас ненавижу, – буркнул Спайк, но как-то беззлобно. – Ладно, идите уже... занимайтесь своими делами. Только, ради всех пауков в этом мире, будьте потише. Дайте мне поспать.

Он действительно перебрался на верхнюю полку и демонстративно повернулся к нам задом, хотя с его восемью глазами это было не особо эффективно.

Сакура посмотрела на меня. Я — на неё. В «Бочке» повисла та особенная тишина, которая обычно предшествует...

– Нет, – сказал я хрипло. – Мы не будем при нём. – добавил я, по хищному взгляду вампирши всё поняв.

– А я и не предлагала при нём, – усмехнулась она, откидываясь обратно на подстилку. – Я вообще ничего не предлагала. Это у тебя лицо такое, Микки. Очень красноречивое.

– У меня мех, лица не видно.

– Ага, конечно, мех.

Я вздохнул и лёг рядом, притягивая её к себе. Сакура уткнулась носом куда-то в район шеи — там, где мех был тоньше, — и удовлетворённо выдохнула.

– Спайк, – позвал я в потолок, – ты там спишь?

– Уже нет, – раздалось ядовитое сверху.

– Потерпи ещё пару часов. Скоро будем в Нексаре.

– О, великий Ктулху, спаси меня от этих влюблённых идиотов, – простонал паук. – Ладно, терплю. Но если вы опять начнёте...

– Не начнём, – пообещал я, хотя врать пауку было глупо — мы оба знали, как обычно заканчиваются такие обещания.

Сакура тихо фыркнула мне в плечо, но ничего не сказала. Её дыхание быстро выровнялось — засыпала она всегда мгновенно, словно выключала себя тумблером. Я ещё какое-то время лежал, глядя в потолок и слушая, как скрипит «Бочка», как топают гуриды, как воет ветер за стенами.

И думал о том, что, наверное, это и есть счастье. Дурацкое, нелепое, в компании ядовитого паука-философа и вампирши с нестабильной психикой, трясущееся по ухабам в деревянной коробке неизвестно куда.

***

А потом мы прибыли в Нексар.

Точнее, мы прибыли туда, где Нексар должен был находиться.

Гуриды остановились сами. Даже их каменные мозги, лишённые намёка на воображение, уловили: дальше ехать некуда. «Бочка» замерла, и в тишине, наступившей после многочасового скрипа колёс, я услышал, как где-то далеко каркает ворон. Или не ворон. В этом мире могли каркать и более странные твари.

Я вылез наружу первым, не став будить Сакуру. Просто открыл люк, спрыгнул на то, что когда-то было землёй, и замер.

Передо мной было ничто.

Я не фигурально выражаюсь. Это было буквально ничто.

Там, где на картах Аарона значился первый город Нейтральных Земель, где должны были возвышаться стены, башни, дома, таверны — теперь расстилалась ровная, серая, будто стеклянная равнина. Она уходила до самых холмов, и на ней не было ничего. Ни булыжника, ни щепки, ни — и это самое страшное — ни одного тела.

Только пепел лежал тонким слоем, серо-чёрный, похожий на снег, который забыл, что он снег. Ветер сдувал его лёгкими порывами, и пепел перекатывался по стеклянной корке, собираясь в маленькие барханы.

– Микки? – голос Сакуры раздался сзади, сонный, ещё не до конца проснувшийся. – Ты чего... – она осеклась.

Она встала рядом. Её рука — привычно, автоматически — легла на рукоять клинка. Даже спросонья она не расставалась с оружием.

– Это... – начала она и не закончила, потому что заканчивать было нечем.

– Ага, – ответил я. Голос прозвучал хрипло, будто не мой.

Сзади зашуршало — Спайк выполз на крышу «Бочки» и замер. Все восемь глаз уставились на открывшуюся картину. Он молчал, и это молчание было красноречивее любых его подколов.

Я сделал шаг вперёд. Под лапой хрустнуло — пепел, спекшийся в тонкую корку. Ещё шаг. Ещё.

Тишина.

Знаете, в фильмах разрушенные города всегда выглядят кинематографично. Обгоревшие остовы зданий, торчащие балки, символичные черепа, валяющиеся на мостовой. Художники тратят часы, чтобы нарисовать каждую трещинку, чтобы зритель проникся драматизмом момента.

Здесь не было ничего, что можно было бы нарисовать.

Город просто стёрли. Не взорвали, не сожгли — именно стёрли. Как ластиком по чертежу. Осталась только эта стеклянная корка, которая когда-то была булыжниками мостовых, и пепел, который когда-то был людьми.

Я опустился на корточки и провёл лапой по пеплу. Он был мелким, как мука, и холодным. Ни фрагментов костей, ни зубов, ни пуговиц, ни обгоревших амулетов. Только пепел. Будто людей вообще никогда не существовало.

– Высокоуровневая магия, – тихо сказала Сакура, подходя ближе. Она тоже нагнулась, рассматривая поверхность. – Очень высокоуровневая. Возможно, какая-то ритуальная, или...

Она замолчала, но я знал, что она хотела сказать.

Или чья-то способность. Или награда за квест, которую кто-то очень результативный получил и решил опробовать в деле.

Мы оба помнили ту сводку. Пятнадцать Претендентов. Пятеро выживших. Мы, последователь Скульптора... и ещё один. Тот самый, которого система назвала «наиболее результативным». Тот, кто получил «Право Выбора».

Тогда, в Гнезде, эта новость просто напугала меня абстрактной цифрой — десять убитых. Десять Претендентов, которых мы даже не знали. Это было страшно, но как-то... далеко, из-за чего опасность была лишь теоретическая.

Теперь теория обрела плоть. Плоть, превратившуюся в пепел под моими лапами.

– Здесь были не только Претенденты, – голос Сакуры дрогнул. – Торговцы, ремесленники, дети.

Я не ответил. Что тут скажешь?

Мы двинулись вперёд, раздвигая пепел, вглядываясь в стеклянную корку под ногами. Может, подвал уцелел? Может, люк? Может, кто-то спрятался, выжил, выбрался?

Ничего.

Я обошёл по кругу то место, где когда-то был центр города. Потом отправился к окраинам. Сакура пошла в другую сторону. Мы молча, методично обыскивали пепелище, как два мародёра, которые надеются найти не ценности, а просто доказательство того, что здесь вообще кто-то жил.

Через час я нашёл только одно.

Маленькая, оплавленная фигурка. Игрушечный солдатик, какие дарят детям. Олово расплавилось и стекло, превратив игрушку в бесформенный комок, но я всё равно узнал. Такие же были у меня в детстве — в той жизни, где не было систем, уровней и пепла от целых городов.

Я сгрёб его вместе с горстью пепла и спрятал в карман. Сам не знаю зачем. Чтобы помнить? Чтобы злиться? Или чтобы, если когда-нибудь встречу того, кто это сделал, у меня в кармане лежало нечто более весомое, чем просто ненависть? Наверное...

Когда я вернулся к «Бочке», Сакура уже сидела на подножке, обхватив голову руками. Спайк примостился рядом, и даже его обычная язвительность куда-то исчезла — он просто тихо перебирал лапами, не произнося ни звука.

– Никого, – сказала Сакура, не поднимая головы. Голос звучал глухо, будто из-под земли. – Я обошла весь восточный край. Там, где были жилые кварталы. Ни подвалов, ни погребов, ничего. Всё... ровное, как стекло.

– На западной стороне то же самое, – ответил я, усаживаясь рядом. – Нашёл только это.

Я достал оплавленного солдатика. Сакура посмотрела на него, и её лицо дёрнулось — будто я ударил её пощёчиной.

– Это был ребёнок, – тихо сказала она.

– Был, – согласился я.

Мы помолчали. Где-то далеко снова закаркал ворон — наверное, тоже удивлялся, почему здесь нечем поживиться.

– Что теперь? – спросила Сакура.

Это был хороший вопрос, на который у меня не было ответа.

Мы ехали в Нексар, чтобы встретить брата Аарона. Чтобы выполнить долг. Чтобы быстро прокачать парня и двинуться дальше, к своим целям. Вместо этого мы нашли ровное место, где раньше был город, и горсть пепла, в которой, возможно, лежат останки того, кого мы должны были защищать.

Я вытащил из другого кармана письмо Аарона — последнее, что он дал перед отъездом. Там были координаты, имена контактных лиц в Нексаре и просьба позаботиться о брате. Я перечитал его ещё раз, будто надеясь найти между строк подсказку, что делать, когда точка назначения просто... исчезает.

– Илья, – прочитал я вслух. – Он должен был ждать нас на складе у Гракка.

– «Должен был», – эхом отозвалась Сакура. Она подняла голову и посмотрела на стеклянную равнину. – Где сейчас склад этого краснокожего, Микки?

Я проследил за её взглядом.

Где-то там, в двухстах метрах к северу, если верить карте. Где сейчас ровная серая поверхность, по которой ветер гоняет пепельные барханы.

– Там, – сказал я, показывая лапой. – Был.

– А где сейчас Илья?

Я не ответил. Мы оба знали ответ.

Спайк вдруг зашевелился, его усики дрогнули, и он подполз ближе к краю стеклянной корки.

– “Там что-то есть”, – мысленно передал он, и в его голосе впервые за долгое время прорезалось что-то кроме сарказма. – “Под поверхностью. Метр, может, два”.

Я переглянулся с Сакурой. Она кивнула.

Мы пошли туда, куда указывал Спайк. Остановились на краю почти незаметного углубления — там, где стеклянная корка чуть просела, образовав неглубокую впадину.

Я достал клинок и начал долбить стекло.

Это было тяжело — материал, в который превратилась земля, оказался прочным, как камень. Но у меня теперь было сто десять силы, и я долбил, пока не пробил корку насквозь.

Под ней оказалась пустота.

Небольшая, с метр глубиной. Когда-то здесь был подвал — может, погреб, может, подземный склад. Стены оплавились и стеклянно блестели, но форма сохранилась. И на дне этого каменного мешка... Тени.

Глава 2

Стон донёсся из-под стеклянной корки, когда я уже собирался повернуть назад.

Звук был тихий, болезненный, какой бывает, когда человек разговаривает сам с собой сквозь сломанные рёбра и понимание, что жить, в общем-то, и не хочется, но привычка уже выработалась. И ещё в нём было что-то неуловимо знакомое. То самое ворчание, которое я слышал в подземельях, в тавернах и один раз — когда меня пытались надуть с оплатой за товары.

– Там кто-то есть, – выдохнула Сакура, и в её голосе впервые за сегодня прорезалось что-то, кроме ледяного ступора.

Я уже прыгнул вниз.

Пролом в стеклянной корке был узким, но я втиснулся, проехался спиной по оплавленному краю и приземлился на что-то мягкое, хрустнувшее и, судя по запаху, когда-то бывшее мешком с крупой. Подвал оказался почти целым — стены оплавились и стеклянно блестели, но форма сохранилась, и даже пара полок с остатками товаров чудом уцелели в дальнем углу.

А в центре, на куче какого-то тряпья, лежал Гракк.

Краснокожий гоблин был похож на себя прежнего примерно так же, как я — на пушистого домашнего любимца. Одежда висела лохмотьями, кожа покрылась копотью и запекшейся кровью, одна рука была неестественно вывернута, а из глубокой раны на боку торчал обломок какого-то ребра. Своего или чужого — я не рискнул угадывать. Но глаза его были открыты. Они были мутные, красные от лопнувших сосудов, но открыты, и смотрели прямо на меня.

– О, Ктулху, – прохрипел он. – Пушистый расист собственной персоной. Я умер? Это ад?

– Если это ад, – ответил я, опускаясь рядом на корточки, – то почему я здесь?

– Потому что ты — моё личное наказание за грехи, – выдохнул Гракк и попытался улыбнуться. Получилось жутковато — слишком много крови на зубах. – Торговал просрочкой, обсчитывал клиентов и один раз... ладно, неважно. Помоги встать, шерстяной ты мешок с проблемами.

Я тяжело вздохнул. Любит же он ахинею нести в чистом виде, но обижаться на него сложно, особенно сейчас, когда он находится в таком плачевном состоянии. Я оглядел его раны и покачал головой.

– Ты не встанешь. У тебя рука сломана, и, кажется, ты дышишь через разрыв в лёгком.

– Оптимист, – выдохнул Гракк и закашлялся. Изо рта брызнула тёмная кровь. – Тогда вытащи меня отсюда, пока я тут не сдох от твоей диагностики.

Я обернулся к пролому.

– Сакура! Мне нужна помощь!

Она спрыгнула вниз через несколько секунд — бесшумно, как всегда. Увидела Гракка, и её единственный глаз дёрнулся в чем-то, похожем на узнавание.

– Гракк?

– А, та самая вампирша с дырой в лице, – просипел гоблин. – Рад, что у тебя только один глаз теперь. Меньше будешь смотреть на моё унижение.

– Я тебя вылечу, – сказала Сакура, не обращая внимания на его подколки. – А потом, может быть, убью за этот комментарий. Лежи смирно.

Она положила ладони ему на грудь, и я почувствовал знакомое колебание маны — Управление Кровью. Гракк дёрнулся, зашипел сквозь зубы, но через минуту его дыхание выровнялось, а рана на боку начала стягиваться с неприятным, влажным звуком.

– Руку я не трону, – сказала Сакура, поднимаясь. – Там кость раздроблена. Нужно нормальное лечение, а не полевая хирургия. Но жить будешь.

– Уже легче, – выдохнул Гракк. Он прикрыл глаза на секунду, а потом снова уставился на меня. – А ты, пушистый, чего застыл? Хватай меня и тащи наверх. Или ты думал, я сам пойду, как герой в дешёвом романе?

Я фыркнул, подхватил его здоровой рукой и полез обратно к пролому. Сакура подтолкнула снизу, Спайк с крыши «Бочки» наблюдал за процессом с выражением глубокого скептицизма на своей паучьей морде.

– “А он тяжёлый”, – заметил паук. – “Как мешок с мокрыми тряпками. И пахнет так же”.

– Заткнись, – буркнул я, вываливая Гракка на стеклянную корку.

Мы уложили его поудобнее, подложили под голову какой-то тряпьё, найденное в подвале. Гракк ещё минуту лежал, глядя в серое небо и тяжело дыша. Потом повернул голову ко мне.

– Спасибо, – сказал он без попытки обратить всё в шутку. – Я думал, тут сдохну. Лежать часы в этой стеклянной могиле, жрать крыс и слушать, как сверху воет ветер. Не самая геройская смерть, знаешь ли.

– Часы? – переспросила Сакура, присаживаясь рядом. – Гракк, что здесь случилось? Где все?

Гоблин посмотрел на неё, потом на меня. Его лицо — и без того не розовое от природы — приобрело какой-то пепельный оттенок.

– Вы не знаете, – сказал он. Не спросил — утвердительно сказал. – Вы откуда вообще?

– Из Гнезда, – ответил я. – Там была своя мясорубка. Скульптор, Претенденты... длинная история. Мы ехали сюда, к брату Аарона. Думали помочь с прокачкой. А тут... – я обвёл лапой стеклянную равнину. – Вот это.

Гракк хрипло рассмеялся. В смехе не было веселья.

– Брат Аарона, говоришь? Илья? – он покачал головой. – Нет больше Ильи. Нет никого. Город просто... – он запнулся, подбирая слово. – Его стёрли, будто тряпкой по доске провели.

– Кто? – спросила Сакура. Её голос зазвенел, как натянутая струна.

Гракк посмотрел на неё. Потом на меня. И я увидел в его глазах то, от чего у меня внутри всё похолодело.

– Джотаро, – сказал он. – Тот самый антимаг, которого вы завалили несколько недель назад.

Мир вокруг меня дёрнулся.

Сначала я подумал, что ослышался. Что Гракк бредит, что у него от голода и потери крови помутился рассудок, что он просто перепутал имя. Потому что Джотаро мёртв. Я видел, как Сакура вогнала ему клинок в горло. Я стоял над его телом. Я чувствовал запах смерти.

Но Гракк смотрел на меня абсолютно трезвыми глазами человека (или гоблина), который видел то, что видел, и которого это зрелище выжгло изнутри до самого донышка.

– Ты... – мой голос сорвался. Я сглотнул и попробовал снова. – Ты уверен? Это точно был он?

– Я с ним несколько лет торговал, – глухо ответил Гракк. – Знаю эту мразь в лицо. Он приходил ко мне за припасами, когда только появился в городе. Смотрел так, будто я — таракан под его ногой. Я бы его морду из тысячи таких же вычленил. – Он закашлялся, сплюнул сгусток крови. – Это был он. Только...

– Только что? – подался я вперёд.

– Только он был мёртвый, – выдохнул Гракк и добавил, заметив наше замешательство: – Я не шучу. Он был мёртвый, когда напал. Глаза белые, кожа серая, дыра в горле, через которую ветер свистел. Но он двигался, а его магия... – гоблин содрогнулся. – Она стала сильнее и еще страшнее. То, что видите сейчас вокруг – результат применения его Фиолетового...

Я почувствовал, как шерсть на загривке встаёт дыбом. Нет, Гракк слегка преувеличивает. Мощность Фиолетового Джотаро еще при нашей первой встрече была запредельной. Он буквально был способен стереть при её использовании сотни метров, оставив после этого лишь пыль. Гракк вряд ли видел всю мощь Фиолетового раньше, а судить о силе мертвеца Джотара только по последствиям применения Фиолетового – очень сложно, потому что эта способность может применяться несколько раз. Но, если все-таки весь Нексар был разрушен одним Фиолетовым... тогда Джотаро стал в 2 или 3, а, быть может, и во все 5 раз сильнее.

Вот только сила Антимага, пусть и пугала, но уже не так сильно, как раньше. За это время я вырос больше, чем на десять уровней, и стал на порядок быстрее и сильнее. Хотя без зелий усиления Легендарного ранга, которыми тогда поделилась со мной Лилия, мне будет чрезвычайно сложно победить его, но разрыв не так велик, как при нашей первой встрече. Пугало меня больше всего то, что Джотаро был мертв, а это значит, что его вернул к жизни... Некромант.

То самое слово, которое обожгло меня тогда, в Нексаре, когда Иллария сказала, что тело Джотаро пропало. Что, возможно, какой-то некромант забрал его для своих экспериментов. Я помню, как тогда, несколько недель назад, эта новость заставила меня напрячься. Помню, как я думал: "Только не это, только не воскресший антимаг". Но потом пришёл Скульптор, потом была битва, потом боль, потом пустота — и я забыл. Вытеснил эту мысль куда-то на задворки сознания, завалил её более срочными проблемами и трупами. Это было зря... очень, очень зря.

– Твою ж... – выдохнул я, и это было самое цензурное из всего, что вертелось на языке.

– Рассказывай всё, – потребовала Сакура. Её пальцы побелели на рукояти клинка. Её волнение читалось во всем – от голоса до подрагивающих уголков губ. Конечно, моя вампирша очень сильно напряглась, ведь она провела в плену у Джотаро около недели... – Рассказывай с самого начала, как он появился, что делал, кто с ним был. Мы должны знать абсолютно всё.

Гракк кивнул, собираясь с силами.

– Это случилось... я уже не помню точно, сколько часов назад. Дня три? Неделя? Я потерял счёт времени в этом подвале. – Он прикрыл глаза, вспоминая. – Город жил своей жизнью. Торговля, авантюристы, обычная суета. И вдруг — тревога. Крики на стенах. Я выскочил посмотреть и увидел...

Он замолчал, сглатывая.

– Он просто стоял там, – наконец выдохнул Гракк. — За воротами. Одет в какое-то рваньё, волосы белые, как снег, развевались на ветру. У него была дыра в горле, из которой при каждом вздохе вылетали чёрные искры. Стражники выстрелили в него из арбалетов. Болты... они просто остановились в воздухе. В метре от его лица. Повисли, понимаете? Как будто пространство само сказало: «нельзя».

Я переглянулся с Сакурой.

Это точно была Бесконечность – та самая способность, которая делала Джотаро практически неуязвимым для физических атак. Тогда, в Нексаре, мы победили его только потому, что смогли достаточно сильно истощить Джотаро при помощи продолжительной битвы. Мы атаковали с нескольких сторон, оказывая постоянное давление.

– А потом он поднял руку, – продолжил Гракк. — И всё вокруг него... как бы это объяснить... пошло рябью. Воздух искривился, и ближайшие стражники просто... схлопнулись. Не было никаких звуков или брызг крови. Будто их смяло невидимой рукой в точки и выдернуло из реальности.

Красное и Синее в комбинации. Сакура рассказывала: синее притягивает, красное отталкивает. А вместе они создают то, что она называла «Пустота». Фиолетовый – способность, которая просто удаляет материю из существования.

– Я рванул к складу, – Гракк облизнул пересохшие губы. – Бежал, не оглядываясь. Слышал крики, взрывы, а потом... потом наступила тишина. Такая, знаете, звонкая, будто ватой уши заложило. Я уже почти добежал до люка, когда обернулся.

Он замолчал надолго. Я не торопил.

– Он стоял на главной площади, – тихо сказал Гракк. – В центре всего этого хаоса абсолютно один, а вокруг него... вокруг него всё исчезало. Люди, дома, камни мостовой — всё просто... становилось ничем. Фиолетовая сфера росла, пожирала город, и он стоял внутри неё, как... как бог, которому надоел этот мир. Белые волосы развеваются, глаза пустые, а из дыры в горле вырывается чёрный дым. И когда сфера коснулась ратуши... – он сглотнул. – Я нырнул в подвал, захлопнул люк, а потом была вспышка, которая добралась до меня даже сквозь землю. За ней последовал гул. А когда я рискнул выглянуть через несколько дней... увидел вот это, – он обвёл рукой стеклянную равнину. – Всё, что осталось.

Я смотрел на горизонт и пытался осмыслить услышанное.

Фиолетовое Джотаро всегда было его козырем. Тогда, в Нексаре, он применил его против нас, и я чудом успел покинуть зону поражения, отделавшись потерей, если не ошибаюсь, руки. Оно прожгло многометровую воронку в земле, испарило камень, металл, воздух. Но чтобы стереть целый город...

– Один раз? – спросила Сакура. – Он применил это один раз?

– Я не знаю, – честно ответил Гракк. – Может, один. Может, несколько. Я был в подвале, когда всё началось, и вылез, когда уже закончилось. Но судя по тому, что осталось... – он указал на стеклянную корку. – Это слишком ровно для нескольких ударов. Скорее всего, один, но очень мощный.

Я лихорадочно считал в уме.

Если Джотаро при жизни мог Фиолетовым уничтожить, скажем, квартал — то сейчас, с усилением от некромантии, он покрывает весь город. Это не в два-три раза сильнее. Это на порядок. Может, на два.

Но вместе с тем... я уже не тот, что был тогда.

Тогда я был тридцать с чем-то уровня, с копеечным запасом маны и способностями, которые выжимал из себя по капле. Сейчас у меня сорок девятый, сто пять силы, сто сорок девять ловкости и особенность, которая позволяет вставать после ударов, от которых нормальные люди просто рассыпаются.

– Некромант, – вслух сказал я. – Главная проблема не в том, что Джотаро воскрес. Главная проблема в том, кто его воскресил.

Сакура кивнула, и в её единственном глазу мелькнуло что-то... уважение? Страх? Смесь того и другого.

– Труп — это инструмент, – сказала она тихо. – Даже такой сильный труп кто-то держит за поводок и управляет этой марионеткой.

– И этот кто-то, – подхватил я, – смог поднять и контролировать существо с уникальной антимагией. Существо, которое при жизни было способно подавлять любые магические эффекты одним своим присутствием.

Мы замолчали, переваривая эту мысль.

Некромант, способный игнорировать антимагическое поле Джотаро. Некромант, который не просто поднял труп, а усилил его, вдохнул в него новую, более страшную силу. Некромант, который теперь владеет ходячим оружием массового поражения с внешностью беловолосого демона.

– Это не просто некромант, – выдохнула Сакура. – Это... это кто-то на уровне Скульптора, или даже выше.

– Выше, – мрачно поправил я. – Скульптор хотя бы творил. У него была эстетика, цель, какой-то свой, больной, но все же смысл. А это... это просто чистая, бессмысленная сила, которую направили на уничтожение.

Гракк слушал наш разговор, переводя взгляд с меня на Сакуру и обратно.

– Я, конечно, не всё понимаю в ваших высоких материях, – подал он голос. – Но если этот некромант контролирует Джотаро... зачем ему было уничтожать город? Джотаро искал тебя, пушистый. Значит, некромант тоже ищет тебя? Или он хочет, чтобы ты знал: он может стереть любой город, где ты спрячешься.

От этих слов у меня внутри всё похолодело.

– Демонстрация силы, – сказала Сакура. – Он не просто убил Нексар. Он оставил послание – стеклянную равнину, которую увидят все, кто придёт сюда... которую увидим мы.

– И которое мы уже увидели, – закончил я.

Спайк на крыше «Бочки» вдруг подал голос — мысленный, тихий, без обычного сарказма:

– “Знаете, я, конечно, паук и должен бояться птиц, а не мертвых магов. Но сейчас мне почему-то очень хочется забиться в самую тёмную щель и не вылезать, пока всё это не закончится. Если оно вообще закончится”.

– Не закончится, – ответил я вслух. – Такое не заканчивается. Такое можно только пережить.

Я посмотрел на Сакуру. Она смотрела на меня.

– Мы пойдём за ним, – сказала она. Это был не вопрос.

– Да.

– Даже если это ловушка?

– Особенно если это ловушка. – Я усмехнулся, хотя внутри не было ни капли веселья. – Потому что если мы не пойдём, он придёт сам, рано или поздно, и тогда под ударом окажется не просто город, а всё, что нам дорого.

Сакура кивнула. В её глазах мелькнуло что-то тёплое — для постороннего незаметное, но я уже научился читать эти микро-движения.

– Гракк, – я повернулся к гоблину. – Ты видел, куда он ушёл? После того, как всё закончилось?

Гракк поморщился, пытаясь вспомнить.

– Я не видел, но слышал. Когда я в первый раз выглянул, через пару дней, было уже тихо. Но на третью ночь... – он запнулся. – На третью ночь я слышал шаги. Много шагов. Тысячи ног, идущих в одном направлении, в сторону Скальнолесья...

– Скальнолесья, – удивленно повторила Сакура. – Они держат путь в Перекресток?

– Похоже некромант собирает себе войско. – мрачно подметил я. – Он направился в Перекресток, чтобы пополнять ряды своих слуг, а после этого... – я горько усмехнулся. – Он развернется и ударит по Гнезду.

– “Это пахнет очень плохо, – вклинился Спайк. — Может нам не обязательно лезть к злому магу с армией мертвецов и их беловолосым генералом? Хотя... так мыслят только здравомыслящие существа, к коим ты, Микки, совсем не относишься”.

– Заткнись, – буркнул я, но беззлобно.

Сакура уже поднялась и направилась к «Бочке».

– Я проверю припасы. Если идём в Перекресток, нужно подготовиться. Алхимия, зелья, боеприпасы. И Гракку нужен нормальный отдых, иначе он сдохнет по дороге и только добавит работы некроманту.

– Эй! – возмутился гоблин. – Я ещё поживу! Назло таким пессимисткам, как ты!

Я помог Гракку подняться. Он опёрся на моё плечо здоровой рукой, и мы медленно побрели к повозке.

– Знаешь, пушистый, – тихо сказал он, когда мы отошли от Сакуры на пару шагов. – Я тут, в подвале, много думал о разном – о жизни, о смерти, о том, почему всё так хреново устроено. И знаешь, к какому выводу пришёл?

– К какому?

– Что единственные, кого я хотел бы видеть перед смертью — это такие же отбитые на всю голову идиоты, как я сам. – Он хрипло усмехнулся. – И вы с Сакурой подходите под этот критерий идеально. Спасибо, что не дали сдохнуть в одиночестве.

Я посмотрел на него. На его красную, израненную кожу, на сломанную руку, на глаза, в которых плескалась усталость и какое-то странное, почти детское удивление от того, что он всё ещё жив.

– Не за что, – ответил я. – Ты ещё должен мне за тот обсчёт, между прочим.

– А вот это уже низко, – фыркнул Гракк. – Использовать момент близости для напоминания о старых долгах.

– Я пушистый расист. Какая близость?

Мы засмеялись.

Глава 3

Утро после разговора с Гракком встретило нас серым, безнадёжным небом, которое низко нависало над горизонтом, словно тяжёлая мокрая ткань. Запах пепла въелся в лёгкие навсегда — я чувствовал его при каждом вдохе, горьковатый, сухой, с лёгкой примесью чего-то химического, будто сама смерть решила обзавестись парфюмом. Мех на лапах посерел от оседающей пыли, и когда я проводил по нему когтями, оставались тёмные полосы.

Я сидел на крыше «Бочки», свесив лапы вниз, и смотрел на стеклянную равнину, которая ещё вчера была городом. Солнце только начинало подниматься, и его лучи скользили по оплавленной корке, не отражаясь, а как-то увязнув в ней, будто даже свет не хотел задерживаться на этом месте. Где-то там, под этой коркой, лежали остатки склада Гракка — единственного уцелевшего подвала во всём Нексаре. Я представил, как он сидел там несколько дней, зажимая рукой рану, прислушиваясь к тишине, которая наступила после того, как мир над головой перестал существовать. Интересно, о чём он думал в те часы? Считал запасы? Вспоминал родных? Проклинал судьбу, что занесла его именно в этот город в этот день?

Сам Гракк сейчас спал внутри. Сакура влила в него какую-то свою вампирскую регенерацию пополам с зельем исцеления, которое я выдал из стратегических запасов. Расходовать легендарное зелье на гоблина-торгаша — идея так себе с точки зрения экономии, но когда этот гоблин — единственный свидетель того, что здесь произошло, и при этом он не переставал язвить даже с дырой в боку, экономия отступала на второй план. Эффект был впечатляющим: к утру краснокожий уже храпел так, что у «Бочки» вибрировали стены, а сломанная рука шевелилась во сне, будто он даже в бессознательном состоянии пытался нащупать кошель клиента.

Рядом зашуршало, и на крышу выполз Спайк. Он двигался медленно, с достоинством существа, которое только что продрало глаза и ещё не решило, согласно ли оно с фактом своего существования в этом мире. Устроился рядом, свесив пару лап вниз для симметрии — я уже замечал за ним эту привычку, паучий перфекционизм.

– “Красивый вид”, – мысленно прокомментировал он. – “Прямо открыточный. «Встречайте утро на пепелище целого города — атмосферно, дёшево и сердито». Можно отправлять в журнал «Путешествия по Нейтральным Землям». Если бы такой журнал существовал, конечно. И если бы у его читателей не отвалились глаза от такой красоты”.

– Заткнись, – беззлобно ответил я. Беззлобно — потому что за прошедшие месяцы я научился отличать его обычное ворчание от настоящей тревоги. Сейчас было именно ворчание.

– “Я и не спорил. Просто делюсь впечатлениями. У пауков тоже есть эстетическое чувство, знаешь ли. Хотя, глядя на эту серую пустошь, я начинаю подозревать, что у вселенной с чувством вкуса серьёзные проблемы. Слишком много серого. Даже для депрессивного пейзажа. Я бы добавил немного зелени. Или хотя бы парочку трупов, которые могли бы разлагаться живописно. А тут — ничего. Даже как-то скучно”.

Я не ответил. Мысли крутились вокруг одного и того же, как заезженная пластинка, которую заело на самой грустной ноте.

Некромант вернул Джотаро к жизни, и они направились в Перекрёсток. А также было Гнездо, в котором еще не знают о случившемся.

И между всем этим — мы, маленькая компания из мыши, вампирши, паука-философа и раненого гоблина-торгаша, который чудом выжил только потому, что у него был подвал.

– “Ты чего такой задумчивый? – Спайк покосился на меня всеми глазами сразу. – Обычно в это время ты или спишь, или варишь свои взрывоопасные зелья, или делаешь с Сакурой то, от чего мне потом приходится делать вид, что я ничего не слышал”.

– Думаю, – коротко ответил я.

– “А вот это уже опасно. Можно последние мозги сломать. Давай, выкладывай, чего надумал, пока не лопнул от умственных усилий”.

Я вздохнул и повернулся к нему.

– Мы не можем идти все вместе.

Спайк моргнул сразу восемью глазами — впечатляющее зрелище.

– “Это ты сейчас к чему? Решил избавиться от самого ценного члена команды? Так я сразу предупреждаю: без меня вы пропадёте. Кто будет находить вам еду, предупреждать об опасности и отпускать едкие комментарии по поводу ваших отношений?”

– Гракк, – перебил я его. – Я о Гракке.

Паук замолчал, переваривая информацию.

– “А, ну это другое дело. От него действительно толку в бою... никакого. Он торговец. Его суперспособность — обсчитывать клиентов и впаривать просрочку. Против армии мертвецов и беловолосого антимага он бесполезен как... как я в роли ездового животного”.

– Вот именно, – кивнул я. – Если мы потащим его с собой в Перекрёсток, он сдохнет при первой же серьёзной стычке. А если оставим здесь одного — сдохнет от голода или случайного монстра. Нужно отправлять его в Гнездо.

– “Логично, – согласился Спайк. – Только как он доберётся? Пешком через равнину? Он же гоблин, а не какой-то скоростной демон. Пока доползёт, Джотаро уже сто раз успеет захватить Перекрёсток, построить там трон из черепов и начать собирать налоги с местного населения”.

– Я думаю над этим.

– “Ну-ну. Думай. А я пока пойду поохочусь на местных жучков. Они здесь, кстати, какие-то странные. Наверное, мутировали от магии, которой спалили город. Буду есть осторожно, по одному глазу за раз”.

Спайк уполз, оставив меня наедине с мыслями.

Минут через двадцать из люка показалась голова Сакуры. Растрёпанная, с повязкой на глазу и сонным выражением лица. Даже спросонья она умудрялась выглядеть опасно — как граната, которая ещё не решила, взрываться ей сейчас или после завтрака.

– Ты чего не спишь? – спросила она, забираясь на крышу и садясь рядом. Она прислонилась плечом к моему боку, и я ощутил тепло.

– Думаю.

– Опять? – она зевнула, обнажив клыки. – Это у тебя профессиональное. Так о чём думаешь?

Я коротко пересказал ей свои соображения. Сакура слушала молча, только хмурилась всё сильнее.

– Ты прав, – сказала она, когда я закончил. – Гракк не выживет в Перекрёстке. Даже если мы его довезём, он будет обузой. А оставлять его здесь нельзя.

– Значит, нужно отправлять в Гнездо.

– Как?

Я развёл лапами.

– Вот это я и пытаюсь придумать. Пешком он будет идти месяц, если не два. За это время...

– За это время Джотаро и его некромант могут уже стоять под стенами Гнезда, – закончила за меня Сакура. Она помолчала, глядя на горизонт, а потом вдруг щёлкнула пальцами. – А если дать ему гуридов?

Я моргнул.

– Гуридов?

– Ну да. – Она повернулась ко мне, и в её единственном глазу загорелся тот самый огонёк, который обычно означал, что она придумала что-то гениальное или безумное. – «Бочку» мы можем тащить сами. Вернее, её может тащить Спайк. У него теперь есть эти... электрические разряды, да? Он вполне способен двигать повозку, если очень постараться. А гуридов отдадим Гракку. На них он домчит до Гнезда за пару дней.

Я задумался.

Гуриды — это каменные быки, которых нам выделил Аарон. Медленные, тупые, но неутомимые. Тащить пустую повозку без груза они могли бы довольно быстро. Если посадить Гракка на одну из них, а вторую навьючить припасами...

– А «Бочка»? – спросил я вслух. – Спайк реально сможет её тащить?

Сакура пожала плечами.

– Спросим у него. Если откажется — пригрозим, что не будем кормить его гусеницами месяц.

– Это жестоко... но действенно.

Мы спустились внутрь. Гракк уже проснулся и сидел на своей лежанке, мрачно разглядывая собственную руку. Рука выглядела почти здоровой — Сакура постаралась на славу. Только розовый шрам напоминал о том, что ещё вчера кость торчала наружу.

– Выглядишь лучше, – заметил я, присаживаясь напротив.

– Чувствую себя тоже лучше, – Гракк покрутил кистью. – Ваша вампирша — золото, а не целитель. Если вы решите её выгнать, я с руками оторву.

– У тебя только две руки, а нам обе нужны, – фыркнула Сакура, приваливаясь к стене. – Микки, говори уже.

Я коротко изложил план.

Гракк слушал внимательно, не перебивая. Когда я закончил, он тяжело вздохнул и откинулся на подушки.

– Ненавижу, когда вы правы, – сказал он. – Потому что ваша правда всегда означает, что мне придётся делать что-то неприятное. В данном случае — трястись на спине каменного быка через пустошь, рискуя свалиться и сломать вторую руку.

– Лучше, чем сдохнуть в Перекрёстке, – резонно заметила Сакура.

– Аргумент, – признал Гракк. – Ладно, уговорили. Еду в Гнездо. Что передать?

– Всё, – ответил я. – Про Нексар. Про Джотаро. Про некроманта. Про то, что они движутся к Перекрёстку, а потом, скорее всего, ударят по Гнезду. Аарон должен знать. Или тот, кто сейчас командует.

– А если мне не поверят?

Я усмехнулся.

– Покажешь руку и расскажешь, как просидел три дня в подвале, пока город стирали с лица земли. Поверят.

Гракк криво улыбнулся.

– Оптимист хренов. Ладно. Когда выдвигаться?

– Чем быстрее, тем лучше, – ответила Сакура. – Сейчас соберём тебе припасов, перегрузим гуридов, и...

– И останется уговорить Спайка стать тягловой силой, – закончил я.

Спайк воспринял новость именно так, как мы и ожидали.

– “ВЫ ЧТО, СОВСЕМ ОХРЕНЕЛИ?!”

Его мысленный голос бил по мозгам, как набат. Сакура поморщилась, я зажмурился. Спайк метался по «Бочке» — насколько это возможно в ограниченном пространстве, — размахивая всеми восемью лапами и издавая возмущённое шипение.

– “Я — паук! Паук! Хищник, охотник, вершитель судеб мелких насекомых! А не какая-то... ломовая лошадь! Вы хотите, чтобы я впрягся в повозку и тащил её через пустошь, как какой-нибудь раб на плантации?!”

– Спайк, – начал я примирительно.

– “НЕТ! Даже слушать не хочу! Это унижение! Это попрание всех паучьих прав! Я буду жаловаться! Я напишу петицию! Я... я устрою забастовку!”

– Гусеницы, – коротко сказала Сакура.

Спайк замер на месте.

– “Что — гусеницы?”

– Месяц без гусениц, – уточнила она. – Если откажешься.

– “Это... это шантаж! Это произвол! Это...”

– Два месяца.

– “... это очень разумное предложение, которое я, как сознательный член команды, готов рассмотреть, – мгновенно сменил тон Спайк. – Но только потому, что я забочусь о вашем благополучии, а не из-за шантажа. Запишите это в протокол”.

– Запишем, – пообещал я, пряча улыбку. – Значит, договорились.

– “Договорились, – убитым голосом подтвердил Спайк. – Но знайте: каждый километр этого пути будет оплачен вашим будущими кошмарами. Я нашлю на вас проклятие пауков. Оно выражается в том, что я буду очень громко и противно жаловаться всю дорогу”.

– Мы как-нибудь переживём.

Сборы заняли около часа.

Мы выгрузили из «Бочки» половину припасов — то, что могло пригодиться Гракку в дороге. Сухпайки, воду, тёплое одеяло. Всё это увязали в тюки и закрепили на спинах гуридов.

Гракк стоял рядом и мрачно наблюдал за процессом.

– Никогда не думал, что буду путешествовать на спине каменного быка, – признался он. – Я вообще планировал состариться в своём складе, окружённый товарами и деньгами. Жизнь — та ещё шутница.

– Жизнь — та ещё сволочь, – поправила Сакура, затягивая узел. – Просто иногда она маскируется под шутницу.

Гракк хмыкнул.

– С вами не соскучишься. Если выживу — обязательно навещу вас в Гнезде. Устроим пьянку за счёт заведения. Ну, знаете, если «Кривой Клык» снова развернёте.

– Развернём, – пообещал я. – Обязательно.

Гуриды были готовы. Один — под седлом, второй — с поклажей. Гракк, кряхтя, забрался на первого и устроился поудобнее.

– Держитесь там, – сказал он, глядя на нас сверху вниз. – Этот Джотаро... он был страшен при жизни, а теперь, с некромантом за спиной... – он покачал головой. – Не лезьте на рожон. Если поймёте, что не справляетесь — отступайте. Лучше живой трус, чем мёртвый герой.

– Это ты сейчас нам или себе? – усмехнулась Сакура.

– Всем сразу, – ответил Гракк. – Ладно, бывайте.

Он одёрнул поводья, и гуриды медленно, с какой-то каменной грацией, двинулись вперёд.

Мы с Сакурой стояли и смотрели, как удаляется маленькая фигурка краснокожего гоблина на спине серого быка. Вокруг расстилалась стеклянная равнина, ветер гонял пепел, и во всей этой картине было что-то до жути неправильное. Слишком пусто. Слишком тихо.

– Доедет? – спросил я.

– Должен, – ответила Сакура. – Гуриды выносливые. Дорогу он знает. Припасов хватит.

– Я не о том.

Она помолчала.

– Я знаю. Но это лучшее, что мы могли придумать.

Я кивнул.

Где-то там, в моей прошлой жизни, была штука, которая называлась «телефон». Маленькая коробочка, которая позволяла поговорить с человеком на другом конце планеты за секунду. Один клик — и ты уже знаешь, что у друга всё в порядке, или наоборот — что нужна помощь.

Здесь, чтобы передать весть о гибели целого города, нужно отправлять гонца на спине каменного быка, и надеяться, что он успеет раньше, чем армия мертвецов.

Технологический прогресс, мать его.

– Тяжело? – тихо спросила Сакура. Она смотрела на меня, и в её единственном глазу читалось что-то... понимающее, что ли.

– Немного, – честно ответил я. – Вспомнил кое-что из прошлой жизни. Там информация двигалась быстрее.

– Здесь всё движется медленно, – согласилась она. – Кроме опасностей. Они всегда быстрые.

– Ага.

Мы ещё постояли, глядя вслед Гракку, пока его фигура не превратилась в точку, а потом точка не исчезла за горизонтом.

– Пойдём, – сказала Сакура, беря меня за лапу. – Надо готовиться. Перекрёсток не ждёт.

– Пойдём.

Внутри «Бочки» нас ждал Спайк.

Он сидел в углу с максимально обиженным видом, насколько это возможно для паука. Все восемь глаз были устремлены в потолок, лапы скрещены на груди (насколько у паука могут быть скрещены лапы), и он демонстративно не обращал на нас внимания.

– “Я на вас обижен”, – заявил он, стоило нам войти.

– Мы заметили, – ответил я.

– “И буду обижен ещё долго. Может, даже вечность. У пауков хорошая память на обиды. Мы помним тех, кто нас обидел, до седьмого поколения”.

– До седьмого поколения пауков? – уточнила Сакура. – Это сколько? Недель семь?

– “Очень смешно. Прямо-таки искромётно. Я оценил ваш тонкий юмор на уровне... на уровне гусеницы, которая думает, что она бабочка”.

– Ладно, – я примирительно поднял лапы. – Мы понимаем, что это не самая почётная работа. Но без тебя никак. Ты единственный, кто сможет тащить «Бочку» достаточно быстро.

Спайк покосился на меня. Сразу четырьмя глазами.

– “Лесть не поможет”.

– А если я пообещаю, что в Перекрёстке найду тебе самых жирных, самых сочных гусениц, каких только можно найти?

– “...”

– И что я лично пожарю их на алхимической горелке?

– “... продолжай”.

– И что Сакура больше не будет угрожать тебе двухмесячным постом?

Сакура фыркнула, но промолчала.

Спайк задумался. Это было видно даже по тому, как шевелились его усики.

– “Три месяца”, – наконец заявил он. – “Три месяца гарантированного пайка, включающего не меньше трёх порций жареных гусениц в неделю. И новые подушки на мою полку. Эти уже протёрлись до дыр”.

– Две порции, – попытался торговаться я.

– “Три. И подушки с вышивкой”.

– С какой ещё вышивкой?!

– “С пауками, естественно. Я хочу чувствовать себя в эстетически приятной обстановке. Или вы думаете, я буду работать в спартанских условиях?”

Я посмотрел на Сакуру. Она пожала плечами.

– Ладно, – сдался я. – Три порции гусениц в неделю и подушки с пауками. Но вышивать будешь сам.

– “Идёт”, – Спайк спрыгнул с полки и деловито направился к выходу. – “Тогда чего стоим? Некроманты сами себя не догонят. Запрягайте меня, пока я не передумал. И запомните: я делаю это исключительно из любви к искусству и гусеницам. А не потому, что вы меня шантажировали”.

– Конечно, – серьёзно кивнул я. – Исключительно из любви к искусству.

Через полчаса мы выдвинулись.

Спайк, как ни странно, справлялся отлично. Его электрические разряды, которыми он научился управлять, создавали своеобразное поле, толкающее «Бочку» вперёд. Двигались мы даже быстрее, чем с гуридами. Правда, Спайк периодически жаловался на тяжёлую долю, но делал это скорее для проформы — я видел, что процесс ему даже нравится.

– “Знаете, – философски заметил он через час пути, – в этом даже есть своя эстетика. Я, паук, тащу повозку с двумя эпическими героями навстречу судьбе. Прямо как в древних мифах. Только в мифах обычно быков запрягали, а не пауков. Но я не гордый. Я прогрессивный”.

– Ты — нытик, – поправила Сакура.

– “Нытик с чувством собственного достоинства. Это большая разница”.

«Бочка» мерно покачивалась, унося нас всё дальше от стеклянной равнины, которая когда-то была Нексаром. Впереди лежал Перекрёсток. А в Перекрёстке — Джотаро, некромант и армия мёртвых.

Но почему-то, глядя на Сакуру, которая сидела напротив и точила свои клинки, и слушая ворчание Спайка, я чувствовал не страх, а какую-то странную, нелогичную уверенность.

Мы справимся.

Потому что у нас нет другого выбора.

Глава 4

Подземная пещера, служившая временным убежищем, находилась ровно в той точке, где геологические пласты Нейтральных Земель начинали незаметно переходить в структуры Песочницы, и это пересечение создавало уникальный акустический эффект — каждый звук здесь обретал странную глубину, словно раздавался не в замкнутом пространстве, а в бесконечном зале, уходящем во тьму. Стены пещеры были сложены из слоистого камня, в котором светящиеся прожилки редких минералов создавали причудливый рисунок, напоминающий застывшие молнии, и этот тусклый свет был единственным источником освещения, достаточным лишь для того, чтобы различать силуэты и не дать тьме окончательно поглотить пространство.

Лилия сидела на плоском каменном выступе, который за неимением более подходящего термина можно было бы назвать естественным троном, и её чёрно-белая шерсть в этом призрачном освещении казалась почти нереальной — белые полосы впитывали свет и мягко отражали его, чёрные же, наоборот, проваливались в темноту, создавая эффект разорванного, фрагментированного силуэта. Её поза выражала абсолютную расслабленность, ту особую степень покоя, которая доступна лишь существам, полностью контролирующим пространство вокруг себя, но глаза — эти глаза жили собственной жизнью. В их глубине постоянно вращались какие-то невидимые шестерёнки, просчитывающие вероятности, оценивающие риски и выстраивающие многоходовые комбинации, которые обычному разуму показались бы безумием.

Фигура, стоящая на одном колене в трёх метрах от неё, казалась вырезанной из самой густой тени. Джотаро — когда-то человек, антимаг, охотник на магов и живое оружие, теперь представлял собой нечто иное. Простая чёрная роба скрывала его тело, но даже сквозь ткань угадывалась неестественная неподвижность позы, та особенная статика, которая свойственна только мёртвым, научившимся двигаться. Капюшон был откинут, открывая лицо, которое при жизни считалось бы красивым, но теперь эта красота стала музейной — законсервированной, лишённой жизни, застывшей в идеальных, но мёртвых пропорциях. Кожа имела бледно-серый оттенок, глаза сохранили свою форму, но утратили ту глубину, которая отличает живых от неживых, и лишь когда взгляд Джотаро падал на Лилию, в этих глазах загоралась слабая искра — преданности, перешедшей все мыслимые границы.

Душа, прошедшая через ритуал трансформации, меняется необратимо, и Джотаро больше не был тем человеком, который когда-то с такой яростью стремился к абсолютному контролю над Системой. Его раса теперь определялась термином «Умертвие», и это звание несло в себе как потери, так и обретения. Он больше не чувствовал боли, не нуждался во сне, не знал усталости, и единственным условием его существования была жизненная энергия, которую Повелительница щедро делила с ним — тонкая, невидимая нить, связывающая их и позволяющая ему сохранять эту странную форму бытия. Взамен он получил то, что при жизни считал для себя невозможным — абсолютную, нерассуждающую верность существу, которое подарило ему второе существование.

– Нексар больше не представляет угрозы, – произнёс Джотаро, и его голос звучал ровно, без интонаций, без тех эмоциональных модуляций, которые свойственны живым. – Город уничтожен полностью, в соответствии с вашим приказом, госпожа.

Лилия не шелохнулась, лишь кончики её ушей дрогнули, улавливая каждую модуляцию этого мёртвого голоса. Её взгляд оставался устремлённым куда-то в сторону, на стену пещеры, где светящиеся прожилки складывались в замысловатый узор, но она внимательно слушала, впитывая информацию не только ушами, но и теми чувствами, которые обычным существам недоступны.

– Расскажи подробнее, – попросила она, и в её голосе прозвучало приглашение к разговору, та особенная интонация, которой старшие товарищи поощряют младших делиться опытом. – Меня интересуют детали.

Джотаро слегка склонил голову, собираясь с мыслями, хотя само понятие «собираться с мыслями» для него теперь было условным — мысли текли ровно, без запинок, без тех эмоциональных всплесков, которые раньше мешали концентрации.

– Основная часть города была уничтожена за первые три минуты, — начал он свой отчёт. – Фиолетовый, применённый в полную силу, стёр центральные кварталы полностью, вместе с фундаментами, подвалами и теми системами защиты, которые там имелись. Я действовал по вашей схеме, госпожа — максимальное давление в первые секунды, чтобы лишить защитников возможности организовать сопротивление.

Лилия кивнула, и в этом кивке читалось удовлетворение учителя, чей ученик правильно усвоил урок.

– Однако основной проблемой стала не городская стража и не те авантюристы, которые случайно оказались в Нексаре, – продолжил Джотаро, и в его мёртвом голосе впервые промелькнуло нечто, отдалённо напоминающее уважение. – Илария, управляющая восточным филиалом Гильдии Авантюристов, находилась в городе в момент атаки. Она навязала мне серьезный бой.

При этих словах Лилия наконец перевела взгляд на своего подчинённого, и в её очах загорелся тот самый жадный, аналитический интерес, который для неё был высшей формой эмоций.

– Восемьдесят третий уровень, – произнесла она медленно, смакуя каждую цифру. – Воин чистой воды, без магических примесей, без тех ухищрений, которыми так любят обрастать маги. Чистая сила, чистая техника, чистая воля. И ты, имея на тот момент пятьдесят седьмой уровень, смог её одолеть. Тебе не кажется, что это требует объяснения, Джотаро.

Она наклонила голову, и этот жест был полон того особенного, хищного любопытства, с которым исследователь рассматривает необычный экземпляр.

– Я взял её измором, – ответил Джотаро, и в его голосе не было и намека на гордость. – Илария была воином высочайшего класса, её техника владения мечом превосходила всё, с чем я сталкивался при жизни. Она читала мои движения, предугадывала атаки, и её выносливость позволяла ей поддерживать этот уровень боя невероятно долго. Но даже её ресурсы не бесконечны. Я отступал, принимал удары, снова отступал, заставляя её тратить силы на преследование. Моё тело больше не знает усталости, госпожа. Я мог позволить себе ждать, пока её выносливость иссякнет. Это произошло на сорок восьмом часе непрерывного боя. В тот момент, когда её меч опустился на долю секунды медленнее, чем требовалось, я нанёс решающий удар.

Лилия слушала этот рассказ с выражением глубокой задумчивости на лице, и когда Джотаро закончил, она несколько секунд молчала, переваривая информацию.

– Воин восемьдесят третьего уровня, – наконец повторила она. – Проигравшая не магу, не тактику, а простому терпению. В этом есть определённая ирония, которую она вряд ли оценила бы в последние мгновения. – Лилия позволила себе короткую усмешку, в которой не было злорадства, лишь констатация той странной логики, по которой иногда работает этот мир. – Ты хорошо справился, Джотаро. Я ожидала, что Илария может оказаться проблемой, но не предполагала, что ты решишь её столь элегантно.

Джотаро склонил голову ниже, принимая похвалу как должное, но не позволяя себе той гордости, которая была бы естественна для живого.

– Однако меня интересует другой аспект, – продолжила Лилия, и в её голосе появилась та особенная мягкость, которая у неё всегда предшествовала самым важным вопросам. – Ты оставил кого-то в живых? Следуя моим инструкциям?

Джотаро поднял взгляд, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на ожидание одобрения.

– Да, госпожа. Один выживший был оставлен мной сознательно. Гоблин-торговец по имени Гракк. Он находился в подвале своего склада, и когда Фиолетовый стёр верхние слои города, подвал чудом уцелел благодаря особенностям геологии. Я проверил это место после завершения операции и обнаружил его живым, хотя и тяжело раненым.

Лилия подалась вперёд, и её глаза вспыхнули тем особенным светом, который зажигался в них только при получении действительно ценной информации.

– Ты уверен, что это именно Гракк? Тот самый краснокожий гоблин, который вёл торговлю на границе территорий и имел связи с «Кривым Клыком»?

– Абсолютно уверен, госпожа. Я знаю его в лицо — он несколько раз поставлял припасы мне в те времена, когда я ещё... когда я был жив. Его склад находился в северо-восточной части Нексара, и особенности рельефа создали естественную полость, которая не была полностью уничтожена. Я оставил его в живых, как вы и приказывали. Он был ранен, но не смертельно, и у него оставался доступ к припасам. Он сможет выжить достаточно долго, чтобы рассказать о случившемся тем, кто придёт на пепелище.

Лилия откинулась назад, и на её лице появилось выражение глубокого удовлетворения, той особенной радости, которую испытывает шахматист, видящий, что противник сделал именно тот ход, на который он рассчитывал.

– Ты правильно понял мои инструкции, Джотаро, – произнесла она, и в её голосе звучало неподдельное тепло, насколько это понятие вообще применимо к существу, чья душа давно балансирует на грани тьмы. – Бессмысленное уничтожение не даёт ничего, кроме сиюминутного преимущества. Информация — вот настоящий ресурс. Смерть Иларии важна, потому что она устраняет сильного игрока с доски. Но смерть всех свидетелей оставила бы тех, кто придёт потом, в неведении. Они могли бы строить любые теории, подозревать кого угодно, распылять свои силы в поисках ответов. А теперь...

Она сделала паузу, и в тишине пещеры было слышно лишь редкое падение капель конденсата.

– Теперь они получат чёткую и ясную информацию. Они узнают, что Нексар уничтожен. Что Илария мертва. Что воскресший и усиленный Джотаро бродит по этим землям. И они пойдут по следу. Они пойдут именно туда, куда нам нужно.

Джотаро поднял голову, и в его мёртвых глазах мелькнуло понимание. Он поднялся с колен и начал медленно уходить.

Лилия долго смотрела в ту сторону, где растворилась фигура её верного слуги, и в этом взгляде не было ни следа той холодной расчётливости, которая только что управляла их разговором. Когда шаги Джотаро окончательно стихли и пещера погрузилась в ту особую тишину, которая бывает только в полном одиночестве, она медленно подняла правую руку, и на её раскрытой ладони начал формироваться светящийся шарик.

Он появился не сразу, а будто бы просочился из самой кожи, соткался из тех невидимых нитей маны, которые постоянно циркулировали в её теле. Шарик был небольшим, размером с крупное яблоко, и его свечение имело странный, неравномерный характер — тёплые золотистые оттенки перемежались в нём с холодными фиолетовыми всполохами, создавая эффект постоянно движущегося, живого пламени, заключённого в прозрачную сферу.

Лилия поднесла шар ближе к лицу, и его поверхность начала меняться, мутнеть, а затем проясняться, открывая изображение, которое могла видеть только она. Там, за много километров отсюда, на стеклянной равнине, где ещё недавно стоял прекрасный Нексар, медленно катилась вперёд деревянная конструкция, больше всего напоминавшая гигантскую бочку на колёсах. Изображение было настолько чётким, что Лилия различала каждую трещинку в дереве, каждую неровность пути, каждый след, оставляемый колёсами на спекшейся корке пепла.

А потом она увидела его.

Маленькая фигурка сидела на крыше этой странной повозки, свесив вниз пушистые лапы, и смотрела куда-то вдаль, туда, где горизонт уже начинал окрашиваться первыми лучами поднимающегося солнца. Мех Микки, даже сквозь магическое изображение, казался невероятно мягким, и его знаменитая белая шерсть чуть заметно серебрилась в утреннем свете. Он сидел неподвижно, но даже в этой неподвижности чувствовалась та особенная настороженность, которая никогда не покидала его с тех пор, как он попал в этот мир.

Губы Лилии, всего минуту назад сжимавшиеся в тонкую линию при обсуждении стратегических вопросов, вдруг дрогнули и расплылись в улыбке. Это была не та хищная усмешка, которой она встречала новости о смерти врагов, и не та снисходительная полуулыбка, с которой она выслушивала доклады подчинённых. Это была мягкая, почти нежная улыбка, в которой читалось столько тепла, сколько вообще может вместить существо, чья душа уже давно балансирует на грани между светом и тьмой.

– Ещё немного, мой хороший, – прошептала она одними губами, и в этом шёпоте была лишь просьба, обращённая к тому, кто был ей дороже всех стратегических планов и многоходовых комбинаций. – Потерпи ещё совсем чуть-чуть. Мне нужно закончить то, что я начала. И тогда...

Она не договорила, потому что картинка в шаре вдруг дёрнулась — из люка «Бочки» показалась растрёпанная голова Сакуры, которая явно только что проснулась и теперь тянулась к Микки, чтобы уткнуться носом куда-то в район его шеи. Лилия наблюдала за этой сценой с тем же выражением мягкой грусти на лице, и в её глазах мелькнуло что-то очень сложное — смесь нежности, ревности и какого-то щемящего чувства, которое трудно было идентифицировать.

– Ты даже не представляешь, как мне тебя не хватает, – прошептала она, уже не обращаясь ни к кому конкретно, просто выпуская наружу то, что копилось внутри долгие недели разлуки. – Но я должна. Ради тебя. Ради нас. Ради того, чтобы ты наконец понял.

Шар в её руке медленно погас, и пещера снова погрузилась в полумрак, нарушаемый лишь тусклым свечением минералов в стенах. Лилия откинулась на каменный выступ и закрыла глаза, позволяя себе ту редкую роскошь — вспомнить. Вспомнить всё, что привело её в эту точку, в этот момент, в это состояние души, разорванной между любовью и ненавистью, между желанием защитить и потребностью разрушить.

Брат... Это слово всегда отзывалось в ней острой болью, даже сейчас, спустя столько времени после его гибели. Маленький, беззащитный, глупый — он был единственным существом в этом мире, которое она любила абсолютно и безоговорочно. Когда они встретились и начинали общий путь в этом жестоком мире, когда она ещё была Жрицей Света, несущей добро и всепрощение всем без разбора, он был тем якорем, который удерживал её в реальности. А потом гоблины — обычные, никчёмные твари — убили его. Просто потому, что им нужно было зелье снятия проклятий, а он не мог сопротивляться, потому что был намного слабее их из-за этого чертового Проклятия. Тогда Лилия поняла, в этом мире доброта не защищает, а лишь делает тебя лёгкой мишенью.

В тот день что-то сломалось в ней навсегда. Или, если смотреть с другой стороны, что-то открылось. Истина, которую она раньше отказывалась замечать, предстала перед ней во всей своей неприглядной наготе: люди, как и любые другие разумные существа этого мира, не понимают доброты. Она им чужда, она вызывает у них подозрение, а в худшем случае — презрение и желание ударить того, кто подставляет щёку. Но боль и насилие — этот язык они понимают идеально, потому что он прост, как удар дубиной по голове. Он не требует сложных моральных конструкций, не нуждается в эмпатии и сострадании. Он работает всегда и везде.

И тогда Лилия приняла решение. Если доброта не работает, если свет бессилен против тьмы, значит, нужно стать самой тьмой. Но не той слепой, разрушительной тьмой, которая уничтожает всё подряд, а тьмой осознанной, управляемой, направленной. Тьмой, которая говорит на языке этого мира и которую этот мир вынужден слушать.

Всё сложилось на удивление удачно. Способности, которые она получила, сменив сторону и вступив на путь тьмы, оказались идеальным инструментом для её целей. Но главное богатство пришло к ней не от Системы, а от тех Претендентов, чьи жизни оборвались по её воле. Некромант Эльтар, которого она убила одной из первых, подарил ей возможность воскрешать мёртвых, превращая их в послушных слуг, не знающих усталости и страха. Армен, чья способность пробивать любую броню казалась ему самому вершиной благородства, теперь стал частью его самого — каждое оружие, которое она направляла против врагов, пронзало самую крепкую защиту, потому что эта сила теперь принадлежала ей. А способность накапливать мощь из страданий и смерти окружающих росла с каждым днём, с каждым новым городом, который стирался с лица земли, с каждой новой душой, отправленной во тьму.

Но за всё приходится платить. Система не прощает халявы, и Лилия знала это лучше многих. Когда она убивала Претендентов, она могла получить лишь одну из их способностей, как того требовали правила, но этого было недостаточно. Ей нужно было больше. Ей нужно было всё. И тогда она обратилась к Подношению Бездне — способности, которая заменила ей практически всё. Бездна не торгуется, она берёт своё. Лилия отдала часть собственных сил, часть той светлой сущности, которая ещё теплилась в ней, и взамен получила возможность забирать способности убитых целиком, не ограничиваясь выбором Системы.

Это была сделка, которая окончательно определила её путь. Света в ней почти не осталось, но тьма, пришедшая на смену, оказалась куда более эффективным инструментом.

Лилия открыла глаза и посмотрела в темноту пещеры, где светящиеся прожилки на стенах складывались в причудливые узоры, напоминающие карту. Карту этого мира, который она собиралась перекроить по собственному усмотрению.

План был прост, как и всё гениальное. Сначала она зачистит Скальнолесье — ту самую локацию, где гоблины чувствуют себя хозяевами, где они плодятся и жиреют, где они чувствуют себя в безопасности. Перекрёсток падёт первым, потому что это крупнейший транспортный узел, через который идут все торговые пути. А затем деревня Новичков — та самая гоблинская забегаловка, где начинают путь все игроки Скальнолесья Лилия хотела, чтобы они знали. Чтобы они понимали, за что умирают. Чтобы в последние секунды своей никчёмной жизни они осознали, что за каждую каплю пролитой крови, за каждую несправедливость, за каждую смерть тех, кто был слишком добр для этого мира, рано или поздно придётся платить.

После Скальнолесья, когда под её началом соберётся армия мёртвых, усиленная страданиями тысяч загубленных душ, она двинется дальше. Более высокие локации, более сильные противники, более сложные вызовы. Она будет расти, становиться сильнее, накапливать мощь до тех пор, пока весь этот мир не ляжет у её ног. А потом...

Потом она вернётся к нему, к Микки.

К тому единственному существу, ради которого она всё это затеяла. К тому, кто не понимает, не видит, не догадывается, какие жертвы она приносит ради их общего будущего. К тому, кто сейчас сидит на крыше дурацкой деревянной бочки, обнимает свою вампиршу и даже не подозревает, что за ним наблюдают из глубин подземелья.

– Ты думаешь, я сошла с ума, – прошептала Лилия в тишину, и этот шёпот эхом отразился от стен пещеры, многократно усиленный акустикой подземелья. – Ты думаешь, я стала чудовищем. Может быть, ты прав. Может быть, я действительно стала тем, кого ты будешь ненавидеть, когда узнаешь всю правду. Но я выбираю эту ношу, потому что кто-то должен её нести. Потому что доброта не работает. Потому что этот мир нужно переделать, и только боль и страх способны заставить его измениться. И когда всё закончится, когда последний враг падёт, когда наступит тот самый рассвет, ради которого я убиваю и воскрешаю, разрушаю и строю — я приду к тебе. И тогда ты всё поймёшь. Или не поймёшь. Но выбора у тебя всё равно не будет, потому что я уже сделала его за нас обоих.

Она замолчала, и в тишине пещеры снова стало слышно лишь редкое падение капель. Где-то далеко, в темноте, шевельнулась тень — возможно, Джотаро уже вернулся с поручением, а возможно, просто камень сорвался со стены. Лилия не обратила на это внимания. Её мысли были далеко, там, где по стеклянной равнине катилась вперёд «Бочка», унося в неведомое троих существ, которые даже не догадывались, что являются пешками в игре, масштабы которой им пока не дано осознать.

– Жди меня, Микки, – прошептала она напоследок, и в этом шёпоте смешались и любовь, и боль, и та особенная, безумная нежность, на которую способны только те, кто прошёл через тьму и сохранил в себе хоть искру света. – Я скоро вернусь. Обещаю.

Глава 5

Мы с Сакурой сидели внутри «Бочки», привалившись друг к другу спинами, и занимались тем, что в нашем отчаянном положении можно было назвать роскошью — просто разговаривали ни о чём. Спайк снаружи тащил повозку вперёд, время от времени посылая в мою голову мысли, полные паучьего достоинства и жалоб на тяжёлую долю, но я научился фильтровать этот поток сознания, оставляя за скобками всё, что не касалось непосредственной опасности. Сквозь щели в деревянных стенах пробивались тонкие лучи предзакатного солнца, рисовавшие на полу причудливые узоры, и в этих узорах можно было разглядеть очертания каких-то фантастических существ, если сильно напрячь воображение.

– Знаешь, о чём я иногда думаю? – спросила Сакура, и в её голосе звучала та редкая задумчивость, которая появлялась у неё только в минуты полного покоя. – О том, как странно устроена память. Я могу забыть имя человека, с которым прожила бок о бок неделю, но отчётливо помню запах пирожков, которые пекла моя бабушка, когда мне было лет пять. Или ощущение от первой царапины, полученной в драке с мальчишками из соседнего двора. Мелочи, которые, казалось бы, не имеют значения, а они сидят в голове и никуда не уходят.

Я повернул голову, чтобы видеть её лицо в профиль, и поймал себя на мысли, что могу смотреть на неё бесконечно, даже несмотря на то, что один её глаз всё ещё скрывала повязка. В этом лице была какая-то неправильная, но от этого ещё более притягательная красота, которую я не умел описать словами, но чувствовал каждой клеткой своего существа.

– У меня примерно то же самое, – ответил я, прикрывая глаза и позволяя воспоминаниям течь свободно, не пытаясь их контролировать. – Я, например, помню вкус кока-колы. Самый обычный, классический, который в каждом магазине продавали. И помню, как однажды разлил её на клавиатуру, и клавиши перестали нажиматься, пришлось покупать новую. Такая дурацкая, никому не нужная история, а вот поди ж ты — сидит в голове, и ничем её оттуда не выковырять.

Сакура тихо рассмеялась, и этот смех прозвучал для меня лучше любой музыки, потому что в нём не было ни напряжения, ни сарказма, ни той защитной колючести, которую она обычно надевала как доспехи. Это был просто смех человека, которому хорошо здесь и сейчас.

– Клавиатура, – повторила она смакуя слово. – А я ведь так и научилась печатать с закрытыми глазами... Порой люди не понимают, насколько ценны такие простые моменты.

– Абсолютно не понимают, – согласился я. – Они сидят в своих уютных квартирах, жалуются на пробки, на плохую погоду, на то, что зарплату не вовремя выплатили, и думают, что это и есть настоящие проблемы. А проблемы, оказывается, выглядят совсем иначе. Например, как армия нежити, марширующая к ближайшему городу, или как воскресший антимаг, который хочет тебя убить.

– Или как паук, который требует подушки с вышивкой, – добавила Сакура, и мы снова рассмеялись.

Спайк, услышавший это краем сознания, немедленно возмутился и отправил мысль, полную паучьего негодования. Я даже разобрал отдельные слова вроде «эксплуатация» и «попрание прав трудящихся», но предпочёл сделать вид, что ничего не слышу. С ним так было проще — если не реагировать на провокации, он довольно быстро переключался на что-то другое, потому что терял зрителя.

– Микки, – Сакура вдруг стала серьёзной, и я почувствовал, как напряглись мышцы её спины, прижатой к моей. – А ты не боишься? Ну, вообще, если смотреть на всю ситуацию целиком? Некромант, армия, Джотаро, который теперь вообще непонятно что...

Я задумался, потому что вопрос был хороший и требовал честного ответа, а не дежурного геройского бодрячества.

– Боюсь, – признался я наконец. – Наверное, даже сильнее, чем когда мы только начинали. Тогда я просто не знал, чего ожидать, и эта неизвестность как-то... притупляла страх, что ли. А теперь я знаю достаточно, чтобы понимать: шансов у нас немного. Джотаро даже живой был монстром, а сейчас, с некромантской прокачкой... – Я покачал головой, не заканчивая мысль. – Но знаешь, что странно? Этот страх не парализует. Он, наоборот, заставляет двигаться быстрее, думать чётче, искать варианты там, где их, кажется, нет.

Сакура молчала несколько секунд, переваривая мои слова, а потом сказала то, от чего у меня внутри всё потеплело:

– Ты очень вырос, Микки. Я помню тебя в Песочнице — суетливого, вечно сомневающегося, который каждое решение принимал так, будто от этого зависела жизнь вселенной. А сейчас... сейчас ты просто делаешь. Без лишних рефлексий, без этих бесконечных «а что если». Просто делаешь, и всё.

Я хотел ответить что-то смешное, чтобы сбить пафос, но не успел, потому что в моей голове раздался крик Спайка.

Он не говорил словами — он просто орал на той частоте, которая пробивала любые ментальные блоки и врезалась прямо в мозг, заставляя мышцы непроизвольно сокращаться. Этот крик был лишён содержания, но в нём читалось одно-единственное, абсолютно чистое чувство — ужас. Самый настоящий, животный ужас, который испытывает жертва, когда прямо перед ней распахивается пасть хищника.

Я вскочил на ноги быстрее, чем успел осознать это движение, и Сакура, подхваченная моим импульсом, уже стояла рядом, сжимая в руке клинок, который появился там словно по волшебству. Мы переглянулись — и этого взгляда было достаточно, чтобы понять: случилось что-то очень плохое.

Вылетев из люка наружу, я на мгновение ослеп от солнца, которое уже почти касалось горизонта, заливая равнину густым оранжевым светом. Потом глаза привыкли, и я увидел Спайка — он замер на месте, все восемь лап вросли в землю, а бока тяжело вздымались от частого дыхания. Он смотрел куда-то в сторону, и выражение его фасеточных глаз не поддавалось описанию, потому что паучьи глаза вообще не предназначены для передачи эмоций, но я почему-то отчётливо понял: он напуган до полусмерти.

Я проследил за его взглядом и замер сам.

Метрах в трёхстах от нас, растянувшись на всю ширину равнины и уходя далеко за горизонт, двигалась армия. Я не сразу нашёл в голове подходящее слово, потому что «армия» казалось слишком... человеческим, что ли. Это было настоящее, огромное, чудовищное войско, состоящее из существ, которые когда-то были монстрами, а теперь стали чем-то иным.

Я видел там скелеты медведей, собранные из костей так небрежно, будто какой-то великан просто бросил их в кучу, и они сами слепились в подобие живых существ. Видел зомби-волков с вываливающимися внутренностями и глазами, горящими тусклым зелёным светом. Видел каких-то тварей, которых даже не мог идентифицировать — настолько сильно некромантия изменила их облик, превратив в ходячие кошмары, лишённые всего, кроме инстинкта убивать.

Они двигались в полном молчании. Ни рычания, ни воя, ни лязга костей — только мерный топот тысяч ног, от которого земля вибрировала на такой частоте, что её можно было почувствовать всем телом сразу. Этот звук напоминал отдалённый гром, который никак не мог разразиться дождём, и от него по спине бежали мурашки, потому что в этом молчании чувствовалась страшная, нечеловеческая дисциплина.

– Нам же ещё часов шесть ехать, – выдохнул я, и голос прозвучал хрипло, будто не мой. – Мы не могли... это не может быть Перекрёсток.

Сакура подошла ко мне вплотную, и я почувствовал тепло её тела даже сквозь собственный мех. Она смотрела на войско с тем выражением лица, которое я видел у неё только перед самой отчаянной схваткой — спокойным, собранным и абсолютно пустым внутри.

– Наши рассуждения оказались верны, – тихо сказала она, и в этом тихом голосе звенела сталь. – Некромант действительно ведёт своё войско в Перекрёсток. Просто мы ошиблись в сроках. Он уже близко.

Я хотел ответить, но в этот момент произошло то, от чего у меня внутри всё оборвалось.

Из плотного строя нежити, прямо из центра этого бесконечного потока смерти, поднялась фигура. Она, взмыла в воздух, словно гравитация для неё была не более чем досадным недоразумением. Чёрный плащ развевался на ветру, создавая за спиной причудливый силуэт, напоминающий крылья огромной птицы, и этот силуэт на фоне оранжевого заката смотрелся так жутко и так красиво одновременно, что у меня перехватило дыхание.

Фигура летела прямо к нам.

Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд, хотя каждая клетка моего тела кричала о необходимости бежать, спрятаться, закопаться в землю так глубоко, чтобы никакая некромантия не могла меня достать. Но ноги не слушались, потому что страх был не тем чувством, которое парализует, а тем, которое заставляет смотреть в лицо опасности, даже когда разум вопит об обратном.

Она приближалась быстро, и уже через несколько секунд я мог разглядеть детали. Чёрная роба, скрывающая тело, белые, как первый снег, волосы, развевающиеся на ветру, и лицо... это лицо я узнал бы из тысячи, потому что оно снилось мне в кошмарах долгие недели после нашей первой встречи.

Джотаро Суга завис в десяти метрах над землёй, ровно напротив нашей «Бочки», и смотрел на нас сверху вниз. В его позе не было агрессии — только та особенная, хищная расслабленность, которая свойственна существам, уверенным в своём абсолютном превосходстве. Ветер трепал его волосы и полы плаща, создавая вокруг него ореол какой-то потусторонней, нечеловеческой красоты.

Я рассматривал его и пытался найти отличия от того Джотаро, которого мы убили в Нексаре. Кожа имела лёгкий сероватый оттенок, который становился заметен только при определённом освещении. Глаза... глаза остались теми же — холодными, расчётливыми, но в их глубине теперь горел тот самый тусклый зелёный огонь, который я только что видел у зомби-волков. И самое главное — на его горле зияла страшная рана, через которую при каждом движении пробивался слабый чёрный дым.

– Джотаро Суго, – произнёс я вслух, и мои слова прозвучали как приговор. – Самый опасный Претендент, с которым мне доводилось сталкиваться. Тот, кого мы огромными усилиями загнали в гроб.

Сакура рядом со мной хмыкнула — тем особенным, опасным хмыканьем, которое означало, что она вошла в боевой режим и готова рвать глотки.

– Вообще-то, – сказала она, и в её голосе прорезался тот самый сарказм, который служил ей защитой от любых потрясений, – мертвецам положено лежать в гробу. Это прямое нарушение правил приличия.

Джотаро услышал её, потому что его губы дрогнули в слабой, едва заметной усмешке. Он медленно опустился ниже, пока его ноги не коснулись земли, и теперь он стоял в десяти метрах от нас — живой памятник собственной смерти, ходячее доказательство того, что даже гибель не всегда является концом.

– Вы ни капельки не изменились, – произнёс он, и его голос звучал ровно, без тех эмоциональных модуляций, которые свойственны живым. В нём не было угрозы, не было злости, не было даже той высокомерной снисходительности, которой он нас одаривал при жизни. Только спокойная констатация факта. – Всё так же дерзите, даже когда шансов на победу нет. Это... почти мило.

Он говорил, и я смотрел на дыру в его горле, из которой при каждом слове вырывались чёрные искры, и думал о том, что вот она — настоящая цена наших побед. Мы убили его, но смерть оказалась только началом чего-то нового и, судя по всему, гораздо более страшного.

Спайк за моей спиной издал какой-то жалобный звук, и я услышал его мысль, пробивающуюся сквозь пелену ужаса:

– “Я же говорил... я же говорил, что надо было остаться в Гнезде. Там хотя бы стены есть. А здесь... здесь только мы и этот... этот...”

Я не ответил, потому что всё моё внимание было приковано к фигуре в чёрном, стоящей перед нами. Джотаро смотрел на нас, и в его мёртвых глазах медленно разгорался тот самый зелёный огонь, который я видел у его армии.

Я перевёл взгляд чуть выше головы Джотаро, туда, где Система всегда размещает свои таблички с идентификацией, и мне стало по-настоящему жутко. Внутри поселился тот глубокий, животный ужас, который пробирает до костей, когда сталкиваешься с чем-то, нарушающим сами законы мироздания. Надпись светилась ровным холодным светом, и в ней не было ничего необычного — просто имя, раса, уровень. Но именно эта обыденность и пугала больше всего.

[Джотаро Суго, Умертвие, Уровень 57]

Пятьдесят седьмой уровень. Я моргнул, надеясь, что мне показалось, но цифра не изменилась. При жизни он был где-то в районе тридцать девятого, если верить нашим оценкам, и мы победили его тогда чудом, используя все возможные ресурсы, включая легендарные зелья Лилии и тактическое превосходство. Теперь же, став мёртвым, он не только сохранил свои способности, но и прокачался на такое количество уровней. Как такое вообще возможно? Как можно расти в силе, будучи трупом?

Сакура, заметившая мой взгляд, тоже посмотрела туда, и я увидел, как её единственный глаз дёрнулся, а потом расширился, впуская в себя эту невозможную информацию.

– Погоди, – сказала она, и в её голосе впервые прорезались настоящие, не прикрытые сарказмом нотки растерянности. – Ты сохранил сознание? Целиком? Но как? Ты же нежить, вы все должны быть пустыми оболочками, марионетками, которые дёргаются за ниточки...

Джотаро медленно покачал головой, и в этом жесте не было ни высокомерия, ни желания унизить — только усталая снисходительность учителя, объясняющего прописные истины нерадивому ученику.

– Нежить с целой душой — это отдельный пласт некромантии, – произнёс он всё тем же ровным, лишённым эмоций голосом. – Такое недоступно заурядным некромантам, которые умеют только поднимать трупы и отправлять их в бой. Для этого нужен кто-то... особенный. Кто-то, кто понимает, что настоящая сила заключается не в количестве марионеток, а в их качестве.

Я нахмурился, пытаясь осмыслить услышанное. Целая душа означала, что перед нами не просто ожившее тело, управляемое чужой волей, а тот самый Джотаро, которого мы знали — со всеми его воспоминаниями, навыками, тактическим мышлением. Только теперь у него не было слабостей живого — он не чувствовал боли, не уставал, не нуждался в сне и еде. И при этом он всё ещё рос в уровне, что предполагало наличие у него собственной Системы и возможности развиваться дальше.

– Вообще-то, – вмешался я, пытаясь хоть как-то вернуть себе ощущение контроля над ситуацией, – я уже сталкивался с разумной нежитью. Когда только появился в этом мире и по глупости залез в данж под названием «Чащобы Сгнивших Крон». Там был лич, тридцатого уровня, и он вполне себе разговаривал и даже пытался меня убить, используя тактику, а не просто тупую силу.

Джотаро посмотрел на меня с тем выражением, с которым взрослый смотрит на ребёнка, рассказывающего о своей первой победе в песочнице.

– Лич, – повторил он, и в его мёртвых глазах мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее иронию. – Тридцатый уровень. Ты прав, они тоже сохраняют разум, потому что их создают по особому ритуалу, вселяя душу в филактерию. Но это совсем не имеет значения, Микки. Совсем. Потому что сейчас разрыв в нашей силе намного больше, чем был тогда, при нашей первой встрече. Ты вырос — я вижу, ты стал сильнее, твоя ловкость и интеллект впечатляют для твоего уровня. Но я... я стал тем, кем не мог стать при жизни. Моя антимагия больше не требует концентрации, она течёт через меня постоянно, как кровь по венам. Моё тело не знает усталости. И моя преданность Повелительнице даёт мне доступ к ресурсам, о которых ты даже не подозреваешь.

Он сделал паузу, давая мне осознать услышанное, и я действительно осознал. Каждое его слово ложилось в голову тяжёлыми камнями, выстраивая картину полного и абсолютного превосходства.

– У вас нет шансов победить, – закончил Джотаро, и в этой фразе не было угрозы, только констатация факта, от которой хотелось завыть в голос.

Я посмотрел на Сакуру. Она стояла, вцепившись в рукоять клинка так, что костяшки пальцев побелели, и в её единственном глазу горел тот самый огонь, который я видел перед самой отчаянной схваткой в Нексаре. Потом перевёл взгляд на Спайка — паук всё ещё дрожал, но в его позе появилось что-то новое, какая-то обречённая решимость, которая бывает у существ, понимающих, что бежать некуда и остаётся только драться.

А потом я почему-то усмехнулся.

Зубы сами раздвинули губы в кривой, не слишком весёлой улыбке, и я услышал собственный голос, прозвучавший на удивление ровно и спокойно:

– Посмотрим.

Джотаро замер. В его мёртвых глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление — крошечная вспышка эмоции, которую он, видимо, не смог полностью подавить. Он смотрел на меня, и я смотрел на него, и в этом взгляде не было ни вызова, ни бравады — только холодное, расчётливое понимание того, что если суждено умереть, то лучше умереть стоя, чем на коленях.

– Посмотрим, – повторил я, и в этот раз слово прозвучало твёрже. – Ты прав, разрыв огромен. Ты прав, шансов почти нет. Но знаешь, Джотаро, я уже не раз оказывался в ситуациях, где шансов не было. Против Скульптора, например, у меня тоже не было шансов — по всем расчётам, я должен был превратиться в одну из его марионеток ещё в первые минуты боя. И что-то я всё ещё здесь, а Скульптор... ну, скажем так, ему сейчас не до прогулок.

Я не договорил, что Скульптора мы убили не в одиночку, что нам помогли обстоятельства и стечение факторов, которые невозможно повторить. Но Джотаро этого знать не обязательно.

Сакура рядом со мной хмыкнула — на этот раз с явным одобрением.

Глава 6

Время превратилось в растянутую резину, пока я смотрел, как Джотаро опускается на землю. В моей голове проносились обрывки мыслей, ни одна из которых не предлагала внятного плана действий. Пятьдесят седьмой уровень, мать его, и при этом полное сохранение всех способностей, которые делали его кошмаром для любого мага ещё при жизни. А теперь этот кошмар обзавёлся телом, которое не знает усталости, и хозяином, который, судя по масштабу армии за его спиной, явно не собирался останавливаться на достигнутом.

Сакура не стала дожидаться, пока я закончу свои бесполезные размышления. Она просто исчезла из поля моего зрения, и через долю секунды я уже видел, как её силуэт материализуется в воздухе метрах в пятнадцати от Джотаро, размазанный скоростью до почти неразличимой тени. Её клинок описал в воздухе плавную дугу, и из него вырвался Кровавый Коготь — тот самый слэш, которым она когда-то разрезала монстров вдвое толще меня, даже не запыхавшись.

Красная полоса энергии прочертила пространство между ними с такой скоростью, что я моргнуть не успел, и на мгновение мне показалось, что Джотаро даже не заметит угрозы, прежде чем она его рассечёт. Но в полуметре от его лица эта полоса просто остановилась. Она ударилась в невидимую стену и замерла, повиснув в воздухе, как муха в янтаре. Сакура, уже готовая нанести второй удар, застыла в воздухе. Я видел, как её единственный глаз расширился, когда она осознала, что её атака не просто не достигла цели, а была остановлена с такой лёгкостью, будто Джотаро даже не заметил, что ему угрожали.

Она не сдалась. В следующее мгновение её тело закрутилось в воздухе, и из клинка вырвался уже целый веер — Кровавый Вихрь, который должен был атаковать цель со всех сторон одновременно, не оставляя пространства для манёвра. Красные лезвия, каждое из которых могло разрубить камень, окружили Джотаро плотной сетью, и на одно прекрасное мгновение я позволил себе надежду.

Но эта надежда разбилась о ту же невидимую стену. Все слэши остановились одновременно, образовав вокруг фигуры в чёрном плаще идеальную сферу из застывшей энергии. Они повисли в воздухе, медленно вращаясь вокруг своей оси, и в этом вращении было что-то до жути неправильное, потому что они должны были убивать, а вместо этого просто существовали, пойманные в ловушку той самой Бесконечностью, которая когда-то сделала Джотаро практически неуязвимым. А потом, так же одновременно, они исчезли, растворившись в воздухе без следа, будто их никогда и не существовало.

Джотаро даже не повернул головы в сторону Сакуры. Он просто стоял, глядя куда-то вдаль. На его мёртвом лице появилась та самая презрительная усмешка, которую я так хорошо запомнил ещё по нашей первой встрече. Только теперь в ней не было жизни — только механическое, заученное движение мышц, которое должно было демонстрировать превосходство, но почему-то выглядело ещё страшнее, чем любая живая эмоция.

– Впечатляющая попытка, – произнёс он ровным, лишённым интонаций голосом, и каждое слово вылетало из дыры в его горле вместе с чёрными искрами. – Ты стала сильнее, вампирша. Твоя магия крови выросла на порядок с нашей последней встречи. Но пойми одну простую вещь: чтобы пробить мою Бесконечность, твоя сила должна быть на порядок сильнее моей. А разрыв между нами только увеличился. Ты для меня сейчас — не более чем комар, который пытается прокусить танковую броню.

Сакура приземлилась на землю в десятке метров от него. Я видел, как её пальцы побелели на рукояти клинка. Она не ответила — она просто стояла и смотрела. В этом взгляде читалось то самое холодное, расчётливое бешенство, которое я видел у неё только перед самыми отчаянными схватками. Но сейчас этого бешенства было недостаточно, потому что противник, стоящий перед нами, не просто превосходил нас — он находился в совершенно другой лиге.

Я понял, что мой момент настал.

Пока Сакура отвлекала его внимание своей атакой, я уже сместился в сторону, используя все свои сто сорок девять ловкости, чтобы двигаться максимально бесшумно. Джотаро смотрел на неё, и его мёртвые глаза не следили за периферией, потому что он был абсолютно уверен в своём превосходстве и в том, что ни одна атака не сможет застать его врасплох. Эта уверенность была моим единственным шансом.

Я рванул вперёд, когда Сакура начала свой Кровавый Вихрь, вложив в движение всю силу, накопленную за месяцы боёв. Земля под моими лапами взрывалась комьями спекшейся грязи, ветер свистел в ушах, и расстояние в двадцать метров я преодолел быстрее, чем успел сделать полный вдох. Мой клинок, зачарованный и острый до невозможности, был нацелен прямо в дыру на горле Джотаро — в то самое место, через которое сейчас вылетали чёрные искры, потому что если где-то и было у этого мертвеца уязвимое место, то только там.

Я почти успел.

В тот момент, когда остриё клинка должно было войти в его плоть, я наткнулся на ту же самую невидимую стену, которая остановила атаки Сакуры. Но если её слэши просто повисли в воздухе, то меня встретило упругое, невероятно плотное сопротивление, которое не было ни твёрдым, ни мягким — оно просто существовало, и оно не пускало меня дальше. Я давил, вкладывая в удар всю свою силу, чувствуя, как мышцы спины напрягаются до предела, как клинок начинает мелко вибрировать от чудовищного давления, но лезвие не продвинулось ни на миллиметр.

Сто пять силы, которые позволяли мне разрывать монстров голыми лапами, оказались бесполезны против барьера, отделявшего меня от цели. Я давил и давил, отказываясь верить в то, что это происходит, но реальность была неумолима — мне просто не хватало силы, чтобы преодолеть его защиту.

Джотаро медленно повернул голову и посмотрел на меня. В его мёртвых глазах не было удивления, не было злости, не было даже того презрения, с которым он только что смотрел на Сакуру. Там была только пустота, в которой горел слабый зелёный огонь, и эта пустота смотрела на меня с таким безразличием, будто я был муравьём, который пытался прокусить палец великана.

– Глупо, – сказал он, и в этом слове была только констатация факта.

Он поднял руку, и на кончиках его пальцев начало формироваться нечто, от чего у меня внутри всё оборвалось. Красный свет — я видел его, когда мы сражались в прошлый раз, и теперь этот свет снова собирался в сферу, пульсирующую чудовищной энергией. Джотаро даже не целился — он просто направил руку в мою сторону, как отмахиваются от надоедливого насекомого.

Сфера сорвалась с его пальцев и ударила меня раньше, чем я успел среагировать.

Удар был такой силы, что я перестал существовать для себя на несколько секунд. Я просто летел назад, прочерчивая телом воздух. Мир вокруг превратился в смазанное пятно, в котором небо смешалось с землёй, а горизонт закрутился безумной каруселью. Я не чувствовал боли — только чудовищное, всепоглощающее ускорение, которое выбило из лёгких весь воздух и заставило внутренности сжаться в тугой комок.

Я врезался в землю метрах в ста от места, где стоял, и продолжил лететь уже по ней, взрывая грунт своим телом, переворачиваясь через голову снова и снова, пока наконец не остановился, вмазавшись спиной в какой-то валун, который раскололся от удара пополам.

Лёгкие горели огнём. Когда я попытался вдохнуть, воздух вошёл с таким свистом, будто я дышал через соломинку. Перед глазами всё плыло, и я смутно осознавал, что валяюсь в куче собственной крови, которая обильно сочилась из множества ран, появившихся от соприкосновения с землёй на такой скорости. Я попытался пошевелиться и понял, что могу — значит, позвоночник цел, значит, можно подниматься, значит, нужно подниматься, потому что если я не встану сейчас, то больше никогда не встану.

Я слышал, как Сакура закричала где-то далеко, и в этом крике было столько ярости и боли, что у меня внутри всё перевернулось. Она бросилась на Джотаро. Я видел краем глаза, как её клинок замелькал в воздухе, как она атаковала снова и снова, вкладывая в каждый удар всю свою ненависть и отчаяние, но её атаки останавливались в том же полуметре от его тела, повисали в воздухе и исчезали, не причиняя ему ни малейшего вреда.

Я поднялся на четвереньки, чувствуя, как кровь капает с морды на спекшуюся землю, и попытался сфокусировать взгляд. Моё тело слушалось, но каждое движение отдавалось такой болью, что хотелось завыть в голос. Где-то внутри, на задворках сознания, мелькнула мысль о том, что без моей особенности вставать после смертельных ударов я бы уже лежал трупом, и эта мысль не принесла облегчения, потому что вставать пришлось бы снова и снова, пока Джотаро не решит, что с него хватит этой игры.

Я почувствовал какое-то шевеление на периферии сознания, и прежде чем успел среагировать, Спайк материализовался прямо перед моей мордой, возникнув из пустоты с той особенной паучьей грацией, которая позволяла ему появляться всегда там, где его меньше всего ждут. Он был в своей обычной форме, но когда его восемь глаз встретились с моими, я увидел в них нечто такое, чего никогда раньше не замечал — решимость, пересилившую животный страх, который гнал его прочь всего несколько мгновений назад.

– “Ты как, живой там?” – его мысленный голос прозвучал на удивление ровно, без обычных ноток сарказма, и от этого стало почти не по себе.

Вместо ответа я просто кивнул, чувствуя, как кровь продолжает капать с подбородка на спекшуюся землю. Этого жеста оказалось достаточно, потому что Спайк всегда умел читать меня лучше любых слов. Он сделал нечто странное — его тело начало сжиматься, уменьшаясь в размерах с той же лёгкостью, с какой он обычно сворачивал паутину, и через несколько секунд на земле передо мной сидела уже совсем небольшая паучья фигурка, размером не больше моей головы.

– “Забирайся”, – скомандовал он и, не дожидаясь ответа, ловко вскарабкался по моей лапе вверх, устраиваясь на плече с той особенной осторожностью, с которой опытные наездники садятся на норовистых скакунов.

Я чувствовал его лапки, касающиеся моего загривка сквозь окровавленную шерсть, и в этом прикосновении было что-то удивительно успокаивающее, будто само присутствие этого язвительного, вечно недовольного паука говорило мне, что я не один, что мы всё ещё вместе, несмотря на всю безнадёжность нашего положения.

– Сакура, – позвал я, и мой голос прозвучал на удивление твёрдо, учитывая состояние моего тела. – В сторону! Я дам тебе шанс.

Она обернулась на мгновение, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на протест, но она сдержалась, потому что за месяцы, проведённые вместе, мы научились доверять друг другу в такие моменты без лишних слов. Она отступила назад, скользя по периферии боя с той особенной вампирской грацией, которая позволяла ей оставаться незаметной даже на открытой местности, и я знал, что когда придёт время, она ударит именно туда и именно тогда, где это будет нужнее всего.

Я сунул лапу в карман и нащупал там одну из склянок, полученных совсем недавно в результате экспериментов с Алхимией Хаоса. Зелье было мифического ранга, и его создание обошлось мне в такие ресурсы, что я до сих пор вздрагивал при воспоминании о сожжённых ингредиентах. Но сейчас, глядя на фигуру в чёрном, стоящую в полусотне метров от меня, я понимал, что именно для таких моментов эти зелья и создавались.

Жидкость внутри склянки имела странный, переливчатый цвет, который менялся от тёмно-фиолетового к серебристому в зависимости от того, под каким углом на неё падал свет. Я выдернул пробку зубами и одним движением опрокинул содержимое в глотку, чувствуя, как по телу разливается странное, незнакомое тепло, которое не имело ничего общего с обычными алхимическими эффектами.

Оно не жгло, не леденило, не ускоряло пульс — оно просто заполняло каждую клетку моего тела ощущением абсолютной, незыблемой защищённости. Моя кожа начала светиться слабым, едва заметным серебристым светом, и я понял, что зелье сработало именно так, как я и предполагал. Антимагическая кожа — временная, несовершенная, но в эти минуты она делала меня неуязвимым для любых магических воздействий, потому что магия просто не могла найти во мне ту точку опоры, которая позволила бы ей проявить себя.

– “Готов?” – спросил Спайк, и в его мысленном голосе я услышал напряжение.

– Готов, – ответил я вслух, чувствуя, как внутри поднимается та особенная волна адреналина, которая всегда предшествовала самым отчаянным рывкам.

Спайк не стал медлить. Я почувствовал, как его тело на моём плече напряглось, а затем через мои мышцы прошёл разряд такой силы, что на мгновение перед глазами всё побелело. Это было похоже на то, будто каждая клетка моего тела вдруг закричала на одной частоте, будто сам воздух вокруг меня стал плотнее и одновременно прозрачнее, будто время решило сделать шаг назад и позволить мне двигаться быстрее, чем это вообще возможно для живого существа.

Спайк пускал молнию напрямую в мои мышцы, стимулируя их с такой интенсивностью, на которую при обычных обстоятельствах моё тело просто не было способно. Я чувствовал, как скорость, всегда бывшая моим главным козырем, взлетает до совершенно невозможных высот, и цифры в системном интерфейсе, который я видел краем сознания, поползли вверх, превышая мои обычные сто сорок девять на пятьдесят процентов, а потом и на все шестьдесят, потому что Спайк не жалел ни себя, ни меня, вкладывая в эту атаку всё, что у него было.

Я рванул вперёд.

Мир вокруг превратился в смазанное пятно, в котором небо смешалось с землёй, а горизонт перестал существовать как понятие. Я летел, разрывая пространство своим телом с такой скоростью, что звук просто не успевал за мной, оставаясь где-то далеко позади, разорванный в клочья чудовищным ускорением. Пятьдесят метров, отделявшие меня от Джотаро, исчезли быстрее, чем я успел сделать вдох. В тот момент, когда я приблизился к нему, я увидел в его мёртвых глазах нечто такое, чего никогда раньше не видел и, честно говоря, уже не надеялся увидеть.

Это было настоящее, человеческое, живое удивление, которое пробилось сквозь всю ту пустоту, что поселилась в нём после воскрешения. Он не ожидал, что я вообще смогу двигаться после его удара. Он не ожидал, что я осмелюсь атаковать снова. И он абсолютно точно не ожидал того, что произошло дальше.

Я врезался в его Бесконечность, и в первый момент ничего не изменилось — тот же упругий, невидимый барьер встретил меня, готовый остановить любую атаку, какой бы сильной она ни была. Но в следующее мгновение я почувствовал, как моя кожа, покрытая серебристым свечением антимагического зелья, вошла в соприкосновение с этим барьером, и произошло нечто странное.

Барьер просто перестал существовать.

Он просто исчез, будто его никогда и не было, потому что магия, из которой он состоял, не могла взаимодействовать с моим телом, не могла найти в нём ту точку приложения, которая позволила бы ей проявить себя. Я прошёл сквозь Бесконечность так же легко, как проходят сквозь утренний туман, и в следующий миг моя лапа, сжатая в кулак, встретилась с лицом Джотаро.

Я вложил в этот удар всё, что у меня было. Сто пять единиц силы, умноженные на бешеную скорость, которую подарил мне Спайк, и на ту чудовищную ярость, которая копилась во мне с того самого момента, как я увидел стеклянную равнину на месте Нексара. Мой кулак вошёл в его плоть с таким звуком, будто я пробивал мешок с мокрым песком. Я почувствовал, как под моими костяшками ломаются кости его черепа, как разлетаются в стороны осколки того, что когда-то было идеальным, аристократичным лицом антимага.

Джотаро даже не успел среагировать.

Его тело отделилось от земли и устремилось назад с той же скоростью, с какой я только что летел вперёд, только теперь в этом полёте не было никакого контроля, никакой грации — только безвольная масса, подчиняющаяся законам физики, которые для него, казалось, больше не существовали. Он пролетел десяток метров, даже не пытаясь затормозить, и врезался в спекшуюся корку земли с такой силой, что грунт под ним вздыбился, образовав небольшой кратер, из которого во все стороны брызнули комья стеклянистой грязи.

На мгновение наступила абсолютная тишина.

Я стоял на том месте, где только что находился Джотаро, тяжело дыша и чувствуя, как мышцы начинают мелко дрожать от чудовищного перенапряжения. Спайк на моём плече тоже дышал часто и прерывисто. Я понимал, чего ему стоила эта атака — поддерживать такую скорость внутри моего тела было всё равно что пытаться удержать в руках разъярённую молнию, и его выносливость таяла с каждой секундой так же быстро, как и моя.

Сакура замерла на месте, и я видел, как её глаза расширяются в изумлении. Она смотрела то на меня, то на распростёртое тело Джотаро, и в этом взгляде читалось непонимание происходящего, смешанное с той осторожной, робкой надеждой, которая появляется у людей, когда невозможное вдруг становится реальностью. Она не ожидала, что у нас вообще может быть хоть какой-то шанс против этого монстра, а тут я пробил его защиту, отправил его в полёт, и заставил его тело сломаться от моего удара.

Но потом её взгляд переместился на меня, и надежда в нём сменилась чем-то другим.

Она видела, как тяжело я дышу. Она видела, как дрожат мои лапы, как серебристое свечение на моей коже начинает понемногу тускнеть, как Спайк буквально повисает на моём плече, обессиленный до предела. В её глазах я прочитал тот же вопрос, который крутился в моей голове: сколько мы ещё продержимся?

Моя скорость, увеличенная на пятьдесят процентов, была чудом, которое подарил мне Спайк ценой собственных сил. Но это чудо имело свою цену — моя выносливость таяла с такой скоростью, будто я горел изнутри, сжигая все ресурсы организма в этой бешеной погоне за неуязвимостью. Каждое движение, каждая атака требовали теперь в разы больше энергии, чем обычно, и я чувствовал, как организм начинает понемногу сдавать позиции, как мышцы закисляются быстрее, чем я успеваю это осознать.

Зелье, сделавшее мою кожу антимагической, работало безупречно, но его действие не могло длиться вечно. Я чувствовал, как серебристое свечение пульсирует в такт моему сердцебиению. С каждым ударом сердца оно становилось чуть слабее, чуть тусклее, приближая тот момент, когда я снова стану уязвимым для всех тех чудовищных способностей, которые Джотаро только начал применять.

Из кратера донёсся звук.

Сначала я подумал, что мне показалось, потому что после такого удара любое живое существо должно было превратиться в месиво. Но Джотаро не был живым существом, и он не был обычным противником. Из кратера донёсся хруст — кости, встающие на место, ткани, срастающиеся с той чудовищной скоростью, которую давала ему его уникальная способность к регенерации, работающая теперь на теле, не знающем усталости.

Медленно, с той особенной плавностью, которая бывает только у существ, абсолютно уверенных в своём превосходстве, Джотаро поднялся из кратера. Его лицо... его лицо было уничтожено моим ударом. Но пока я смотрел на него, кости двигались под кожей, вставая на свои места, ткани нарастали с видимой глазу скоростью, и через несколько секунд передо мной стоял всё тот же Джотаро — идеальный, мёртвый, пугающий, с той же дырой в горле и тем же зелёным огнём в глазах.

Только теперь в этом огне горело нечто новое.

Уважение.

– Интересно, – произнёс он, и в его голосе впервые за весь этот бой появилась настоящая, не механическая эмоция. – Ты смог пробить мою Бесконечность. Ты смог достать меня. Это... это впечатляет, мышь. Я не ожидал, что кто-то на твоём уровне способен на такое.

Он сделал шаг вперёд, выбираясь из кратера, и отряхнул свой чёрный плащ от спекшейся земли. В его движениях не было спешки, не было той агрессивной готовности к атаке, которая обычно предшествует схватке. Он просто стоял и смотрел на меня, и в этом взгляде читался холодный, расчётливый интерес учёного, столкнувшегося с необъяснимым явлением.

– Но ты же понимаешь, что это ничего не меняет, – продолжил он, и его голос снова стал ровным и лишённым интонаций. – Ты потратил свой козырь. Твоя скорость... она впечатляет, но она сжирает тебя изнутри. Я вижу, как ты дышишь. Я вижу, как дрожат твои лапы. Ещё одна такая атака — и ты просто упадёшь замертво, даже без моей помощи. А это, – он указал на своё лицо, которое уже полностью восстановилось, – это для меня не более чем лёгкое неудобство. Я могу делать это бесконечно. А ты — нет.

Он был прав, и эта правда разъедала меня изнутри хуже любой кислоты. Я чувствовал, как силы утекают из меня с каждым вздохом, как Спайк на моём плече становится тяжелее, потому что он тоже выложился до предела и теперь едва держался в сознании. Сакура стояла в стороне, готовая атаковать в любой момент, но она тоже понимала, что даже её идеально выверенный удар сейчас может не достичь цели, потому что Джотаро больше не был удивлён, потому что теперь он знал, что мы способны на что-то большее, чем просто беспомощные попытки пробить его защиту.

Я перехватил клинок поудобнее, чувствуя, как рукоять скользит в потной ладони, и приготовился к новой атаке, прекрасно понимая, что она может стать для меня последней. Спайк на моём плече слабо шевельнулся, и я услышал его мысленный голос — тихий, уставший, но всё ещё язвительный:

– “Ну что, Микки, умрём сегодня красиво?”

Я хмыкнул, чувствуя, как на губах появляется кривая усмешка.

– Обязательно, – ответил я шёпотом. – Но только после него.

Глава 7

Спайк на моём плече был тяжелее свинца. Эта тяжесть говорила мне о том, что он выложился полностью, без остатка, вложив в ту молниеносную атаку всё, что у него было. Я чувствовал, как его лапки мелко подрагивают на моей шерсти, как его дыхание сбивается на прерывистый, неровный ритм существа, балансирующего на грани истощения. Мы оба балансировали на этой грани, и если честно, я понятия не имел, сколько ещё продержусь, прежде чем организм просто откажется подчиняться сигналам мозга, устав от чудовищных перегрузок, которые я на него обрушил.

Джотаро стоял в полусотне метров от нас и смотрел с тем особенным выражением на лице, которое невозможно было спутать ни с чем другим. Это был не гнев, не ненависть и даже не то холодное презрение, с которым он относился к нам при жизни. Это было любопытство, смешанное с уважением, и от этого сочетания мне становилось ещё более неуютно, потому что уважение хищника к жертве обычно означает только одно — он перестал играть и готовится к серьёзной охоте.

– Ты заставил меня вспомнить, каково это — чувствовать боль, – произнёс он. Его голос звучал ровно, но в этой ровности теперь угадывалась какая-то новая, пугающая нота. – Я благодарен тебе за это, мышь. Это напомнило мне, что я всё ещё существую, пусть и в такой форме. А теперь позволь мне ответить взаимностью.

Он поднял руку, и на этот раз его пальцы окутало сияние насыщенного синего цвета, такого глубокого и плотного, что он казался почти материальным, будто Джотаро держал в ладони кусок самого неба, спрессованный до состояния жидкого света. Синий свет пульсировал в такт его дыханию, и когда Джотаро шагнул вперёд, я понял, что сейчас произойдёт нечто такое, к чему я совершенно не готов.

Он исчез.

Нет, это было не то исчезновение, которое я наблюдал у Сакуры, когда она использовала свою вампирскую скорость. Сакура просто двигалась быстрее, чем мог уловить глаз, оставляя после себя лишь смазанный силуэт. Джотаро же исчез полностью, будто его вырезали из реальности, и в то же мгновение я почувствовал чудовищный удар в грудь, от которого меня сложило пополам и отбросило назад быстрее, чем я успел осознать сам факт атаки.

Я врезался в землю, пролетел по ней несколько метров, кувыркаясь через голову и слыша, как Спайк отчаянно цепляется за мою шерсть, чтобы не сорваться. Прежде чем я успел остановиться, следующий удар пришёлся в спину. Я взлетел в воздух, чувствуя, как ломаются рёбра, как внутренности сжимаются в тугой комок от чудовищного ускорения.

В воздухе Джотаро встретил меня очередным ударом, и я полетел вниз, врезаясь лицом в спекшуюся корку земли и чувствуя, как кровь заливает глаза. Он двигался с такой скоростью, что я даже не успевал среагировать, не говоря уже о том, чтобы блокировать или уклоняться. Синий свет, окутывающий его тело, делал его быстрее, чем любое живое существо имело право быть. Я понимал, что без помощи Спайка меня уже размазали бы по этой равнине тонким слоем.

Спайк на моём плече издал мысленный звук, похожий на рычание, и я почувствовал, как новый разряд проходит через мои мышцы, заставляя их работать на пределе возможного. Моя скорость, уже подстёгнутая его предыдущим усилием, взлетела до совершенно невозможных высот, и когда Джотаро появился передо мной в очередной раз, готовясь нанести удар, я вдруг обнаружил, что успеваю увидеть его движение.

Я нырнул вниз, уходя от удара, и одновременно с этим крутанулся на месте, выбрасывая хвост в сторону, целясь прямо в его колено. Мой хвост, которым я научился пользоваться за эти месяцы едва ли не лучше, чем собственными лапами, обвился вокруг его ноги, и я рванул на себя, пытаясь вывести его из равновесия.

Джотаро покачнулся, но не упал. В следующее мгновение его нога, освободившись от захвата, врезалась мне в бок. Я принял удар на согнутую лапу, смягчая его, и в ответ вонзил когти прямо в его бедро, чувствуя, как плоть поддаётся, но тут же начинает срастаться, заживая быстрее, чем я успеваю нанести следующий удар.

Мы закружились в бешеном танце, в котором была только чистая, животная борьба за выживание. Я атаковал его колени, локти, суставы — все те места, где даже регенерация не могла мгновенно восстановить функциональность. Он отвечал ударами, от которых трещали мои кости. Я чувствовал, как зелье на моей коже тускнеет с каждым мгновением, приближая тот момент, когда его магия снова сможет достать меня в полную силу.

Спайк на моём плече работал как бешеный, посылая разряд за разрядом в мои мышцы, заставляя их сокращаться быстрее, чем это вообще возможно для живого существа. Я чувствовал, как его силы тают с каждой секундой, как его мысленные команды становятся всё более отрывистыми и слабыми, но он держался, и это придавало мне сил, которых, казалось, уже не осталось.

Мой хвост работал отдельно от тела, становясь третьей рукой, которая парировала удары, цеплялась за противника, отвлекала его внимание. Я обвивал им запястья Джотаро в те моменты, когда он пытался нанести решающий удар, дёргал его в сторону, нарушая траекторию движений, и в эти короткие мгновения заминки успевал наносить свои удары, целясь в глаза, в горло, в ту страшную дыру, из которой сочился чёрный дым.

Джотаро отступал, но это отступление не было бегством. Он просто перестраивался, и я видел в его глазах, как растёт уважение, смешанное с холодным, расчётливым интересом. Он изучал меня, анализировал каждое движение, каждую уловку. Я понимал, что моё преимущество, если это можно было назвать преимуществом, тает так же быстро, как и мои силы.

В какой-то момент он отшатнулся назад, разрывая дистанцию. Я позволил ему это сделать, потому что сам нуждался в секунде передышки, чтобы перевести дух и оценить собственное состояние. Спайк на моём плече дышал так часто, что я боялся, как бы его паучье сердце не остановилось прямо сейчас от перенапряжения.

– Ты удивляешь меня снова и снова, – произнёс Джотаро. В его голосе звучала искренняя, не наигранная задумчивость. – Твоя техника... этот хвост, эти уловки, эта невероятная выносливость. Ты сражаешься так, будто прошёл через сотни боёв, хотя по меркам этого мира ты всё ещё ребёнок. Но этого недостаточно, Микки. Ты видишь это сам.

Он указал на мою грудь, и я опустил взгляд, чтобы увидеть то, что он видел. Моя шерсть, белая и пушистая всего несколько часов назад, сейчас была красной от крови, которая сочилась из десятка ран. Мои лапы дрожали мелкой дрожью. Я чувствовал, как мышцы сводит судорогой от чудовищного перенапряжения. Спайк на моём плече был похож на тряпичную куклу — он держался только на чистом упрямстве, потому что сил у него уже не осталось.

– Я дам тебе последний шанс, – сказал Джотаро без насмешки. – Отойди в сторону. Позволь мне забрать то, за чем я пришёл. Твоя смерть не нужна моей Повелительнице, нужен ты живым и невредимым. Сдайся, и я обещаю, что не трону ни твою вампиршу, ни твоего паука. Они уйдут. Ты же отправишься со мной, чтобы встретиться с той, кто ждёт тебя с таким нетерпением.

Я слушал его и чувствовал, как внутри поднимается волна холодной, расчётливой ярости. О ком он говорил? Неужели о Лилии? О той, кто когда-то спасла меня, кто делилась со мной легендарными зельями, кто смотрела на меня с таким теплом в глазах, что я готов был поверить в лучшее в этом мире. Неужели это она стоит за всем этим ужасом, за стеклянной пустошью, за смертью тысяч людей, за армией мёртвых, марширующей к Перекрёстку?

– Передай своей Повелительнице, – ответил я, и мой голос прозвучал на удивление твёрдо, – что если она хочет меня видеть, ей придётся прийти лично и привести с собой всё своё войско, потому что я не сдаюсь тем, кто убивает детей и превращает города в стекло.

Джотаро кивнул, и в этом кивке читалось понимание. Он не ожидал другого ответа. Он знал, кто я такой, ещё с нашей первой встречи, и моё упрямство не было для него сюрпризом.

– Тогда умри, – сказал он, и синий свет вокруг его тела вспыхнул с новой силой.

Он рванул вперёд, и я приготовился встретить его атаку, понимая, что это может быть мой последний бой. И в этот самый момент я почувствовал это.

Сначала я подумал, что мне показалось, потому что воздух вокруг нас вдруг стал другим. Он стал плотнее, тяжелее, будто сама атмосфера решила навалиться на нас всем своим весом. А потом я уловил запах — тот самый, неповторимый запах вампирской крови, смешанный с чем-то новым, пугающим и прекрасным одновременно.

Сакура стояла в полусотне метров от нас, и её тело светилось. Это было не то слабое свечение, которое иногда сопровождает использование магии крови — это было настоящее, чудовищное сияние, которое заставляло щуриться даже на таком расстоянии. Её кожа побледнела до прозрачности, и сквозь неё я видел, как течёт её кровь, как она пульсирует, собираясь в одной точке, в центре её груди, где формировалось нечто невообразимое.

Её глаза были закрыты. Всё её лицо выражало такую степень концентрации, которую я видел только у мастеров высочайшего уровня, застывших в моменте абсолютного единения со своим искусством. Её губы беззвучно шевелились, творя магию, которая, судя по всему, требовала от неё всей её сущности, всей её жизненной силы, всего того, что делало её вампиршей и женщиной и воином.

Я понял, что она делает.

Кровавая Дезинтеграция — сильнейшая способность Сакуры. Это высшее искусство магии крови, которое требует от пользователя такой концентрации и такой жертвы, что далеко не каждый человек рискнет его использовать. Она спрессовывает огромное количество своей крови и жизненной энергии в один-единственный удар, который должен быть настолько сильным, чтобы стереть с лица земли любого противника, независимо от его защиты и регенерации.

Я хотел закричать, призывая её остановиться, сказать, что мы что-нибудь придумаем, что есть другие способы. Но слова застряли в горле, потому что я видел её лицо, и на этом лице не было отчаяния обречённой. Там была только решимость воина, который знает, что делает, и готов заплатить любую цену.

Джотаро тоже почувствовал это. Он замер на мгновение, поворачивая голову в сторону Сакуры, и в его мёртвых глазах впервые за весь бой мелькнуло нечто, похожее на тревогу. Его Бесконечность, его абсолютная защита, которая до этого момента останавливала любые атаки, вдруг показалась ему недостаточной. Он понял, что сейчас формируется нечто такое, что может пробить даже его барьер.

Синий свет вокруг его тела вспыхнул с чудовищной силой, и он рванул к Сакуре, понимая, что если она успеет закончить формирование способности, последствия могут быть непредсказуемыми. Я прыгнул наперерез, вкладывая в этот рывок всё, что у меня осталось. Спайк, почувствовав мой импульс, выдал последний разряд, после которого просто обмяк на моём плече без сознания.

Я врезался в Джотаро на полпути, обвивая его тело хвостом и лапами, вцепляясь когтями в его плоть, не давая ему двигаться дальше. Он бил меня, раз за разом. Я чувствовал, как ломаются мои кости, как рвутся мышцы, как внутренности превращаются в кровавое месиво. Но я держался, потому что знал — каждая секунда этой пытки даёт Сакуре шанс завершить то, что она начала.

А потом мир взорвался светом.

Я не видел самого удара — только его последствия. Красный луч, обладающий невероятной плотностью и такой яркостью, что на него невозможно было смотреть, ударил в то место, где мы находились. Я всем телом ощутил, как сила чудовищной мощности отрывает меня от Джотаро и швыряет в сторону. Я пролетел несколько десятков метров, кувыркаясь в воздухе, и врезался в землю, чувствуя, как сознание начинает меркнуть.

Кровавый луч, спрессованная до предела энергия жизни Сакуры, вошёл в соприкосновение с Бесконечностью Джотаро, и на одно бесконечно долгое мгновение они застыли в противостоянии, в котором не могло быть победителя. А потом барьер лопнул, разлетаясь на миллионы невидимых осколков, и луч ударил в тело антимага, прожигая его насквозь, разрывая на части, уничтожая всё то, что некромантия с таким трудом собрала воедино.

Я видел, как его тело разлетается в стороны, как чёрный дым вырывается из разрушенной груди, как глаза, полные зелёного огня, гаснут, превращаясь в пустые глазницы. Я видел это и чувствовал, как внутри разливается тепло — мы сделали это, мы пробили его защиту, мы нанесли удар, который должен был стать смертельным.

Но Джотаро не упал.

Его тело, разорванное на части, вдруг замерло в воздухе. Каждая его часть начала светиться тем самым обратным светом, который я уже видел, когда он восстанавливал своё лицо после моего удара. Только теперь этот свет был в сотни раз сильнее. Он соединял разорванные куски плоти, стягивая их воедино, возвращая форму тому, что только что перестало существовать.

Его уникальная магическая регенерация работала на пределе своих возможностей, восстанавливая тело Джотаро быстрее, чем его уничтожала Кровавая Дезинтеграция. Два чудовищных усилия столкнулись в одной точке, и я с ужасом понял, что силы Сакуры тают, а регенерация Джотаро, подпитываемая его мёртвой сущностью, не иссякает.

Спустя несколько мгновений луч погас.

Сакура упала на колени. Я видел, как её тело обмякает, как кровь перестаёт течь в её жилах, как её лицо становится белее мела. Она вложила в этот удар всё, и этого оказалось недостаточно, чтобы добить монстра, который отказывался умирать окончательно.

Джотаро стоял на том же месте, где его настиг луч, а его тело продолжало восстанавливаться. Я наблюдал за тем, как срастаются кости, как нарастают мышцы, как кожа затягивает раны, оставляя после себя лишь бледные шрамы, которые тут же исчезают. Через минуту передо мной снова стоял тот же Джотаро, целый и невредимый, с той же дырой в горле и тем же зелёным огнём в глазах.

Он посмотрел на Сакуру, распростертую на земле, потом перевёл взгляд на меня, и в этом взгляде я прочитал приговор.

– Это было впечатляюще, – сказал он. – Ваша вампирша едва не уничтожила меня. Её сила, её жертва... это достойно уважения. Но этого недостаточно, Микки. Ничего из того, что вы можете сделать, недостаточно.

Я смотрел на Джотаро, на его восстановившееся тело, на пустые глаза, в которых горел зелёный огонь, и понимал, что мы проиграли. Сакура лежала без сознания в луже собственной крови, Спайк висел мёртвым грузом на моём плече, а мои собственные силы иссякли настолько, что я с трудом держался на лапах, чувствуя, как дрожь пробегает по каждой мышце, отказывающейся подчиняться сигналам мозга. Антимагическое зелье на моей коже почти погасло. Через несколько минут, а может быть, и секунд, Джотаро снова сможет достать меня своими способностями в полную силу.

Он не спешил. Он стоял и смотрел на меня с тем же выражением любопытства на лице, и я понимал, что он наслаждается этим моментом, моментом абсолютного превосходства, когда жертва уже сломлена, но ещё держится на чистом упрямстве.

– Ты даже не представляешь, как долго я искал достойного противника после смерти, – произнёс он задумчиво. – Большинство тех, кого я встречал на своём пути, ломались после первой же серьёзной атаки. Они кричали, просили пощады, пытались бежать. А ты... ты держишься. Даже сейчас, когда все твои союзники повержены, когда твоё тело разваливается на части, ты продолжаешь стоять и смотреть мне в глаза. Это редкое качество, Микки. Моя Повелительница не ошиблась в тебе.

Он поднял обе руки, и на его правой ладони загорелся знакомый красный свет, а на левой — синий. Два цвета, два полюса одной силы, которые до этого момента он использовал по отдельности, теперь пульсировали в унисон, и я чувствовал, как воздух вокруг начинает вибрировать от чудовищного напряжения.

– Красный толкает, – произнёс он, и его голос звучал как заклинание. – Синий притягивает. А вместе они создают нечто совершенно иное. То, что не имеет ни цвета, ни формы, ни самого права на существование в этом мире?

Он начал сводить руки вместе, и я увидел, как красный и синий свет перетекают друг в друга, смешиваясь, соединяясь, рождая на месте своего соприкосновения нечто абсолютно чёрное, пустое, лишённое всякого содержания. Это была не тьма, потому что тьма — это всего лишь отсутствие света. Это было ничто в самом чистом виде, пустота, которая не просто уничтожает материю, а стирает сам факт её существования, вырезает её из реальности так чисто, будто её никогда и не было.

Фиолетовый.

Я видел, как эта пустота растёт на его ладони, как она расширяется, втягивая в себя свет, звук, само пространство вокруг. Я видел это и понимал, что если этот удар достигнет цели, от меня не останется даже пыли, даже воспоминания. Я просто перестану существовать, и Система даже не зафиксирует мою смерть, потому что фиксировать будет нечего.

Но внутри меня, где-то глубоко, под слоями боли, усталости и отчаяния, вдруг вспыхнуло то самое чувство, которое не раз спасало мне жизнь в самых безвыходных ситуациях. Это была чистая, холодная, иррациональная злость на весь этот мир, на Джотаро, на Лилию, на себя самого за то, что позволил всему этому случиться.

Моя лапа скользнула в карман и нащупала там последнюю склянку. Это было зелье исцеления легендарного ранга. Я выдернул пробку зубами и одним движением опрокинул содержимое в глотку, чувствуя, как по телу разливается знакомое тепло, затягивающее самые опасные раны, сращивающее кости, останавливающее внутреннее кровотечение.

Это зелье не могло вернуть мне силы полностью. Оно не могло восстановить ту чудовищную энергию, которую я потратил в бою. Оно не могло дать мне новое антимагическое покрытие или вернуть Спайка в сознание. Но оно могло подарить мне несколько дополнительных секунд жизни, несколько секунд, в течение которых моё тело будет способно двигаться, даже если каждая клетка этого тела будет кричать от боли.

Джотаро увидел моё движение, и в его глазах мелькнуло понимание. Он не пытался меня остановить, потому что знал — никакое зелье уже не спасёт меня от того, что он приготовил. Сфера фиолетового света на его ладони достигла размера с теннисный мяч и продолжала расти, пульсируя в такт его дыханию.

– Глупая попытка, – сказал он. – Ты только продлеваешь свою агонию.

Я не ответил. Вместо этого я рванул в сторону, туда, где без движения лежала Сакура. Мои лапы, подлеченные зельем, двигались быстрее, чем можно было ожидать в моём состоянии, и расстояние в полсотни метров я преодолел за несколько секунд, чувствуя, как с каждым шагом мышцы начинают закисляться снова, сводимые чудовищной усталостью.

Я подхватил Сакуру на лапы, прижимая её безвольное тело к груди, и в тот же момент краем глаза заметил, как Джотаро переводит на меня взгляд, полный холодного интереса. Сфера фиолетового света в его руке дрогнула, и я понял, что времени у меня почти не осталось.

– Беги, мышь, – произнёс он, и в его голосе не было насмешки. – Покажи мне, на что ты ещё способен.

И я побежал так, как не бегал никогда в своей жизни, вкладывая в каждое движение остатки сил, сжигая те ресурсы организма, которые должны были сохраняться на самый крайний случай. Ветер свистел в ушах, мешаясь с криками мышц, разрываемых чудовищным напряжением. Спайк на моём плече мотался из стороны в сторону, но я не мог думать о нём сейчас, потому что все мои мысли были сосредоточены на одном — успеть, унести Сакуру как можно дальше от этого монстра, дать ей хотя бы призрачный шанс на спасение.

Я пробежал метров сто, потом двести, и на мгновение мне показалось, что Джотаро решил не преследовать, что он даст нам уйти, выполняя своё обещание не трогать Сакуру. Но в следующую секунду я почувствовал это.

Сначала изменился воздух. Он стал каким-то... пустым, что ли? Будто из него выкачали всё содержание, оставив только форму, которая вот-вот схлопнется сама в себя. А потом я услышал звук, которого никогда раньше не слышал и, честно говоря, очень надеялся никогда не услышать. Это был не свист, не грохот, не шипение. Это был звук исчезающей реальности, звук того, как нечто, существовавшее долю секунды назад, перестаёт существовать навсегда.

Я обернулся, продолжая бежать, и увидел, как фиолетовая сфера, сорвавшаяся с руки Джотаро, летит в мою сторону. Она двигалась не быстро и не медленно — она двигалась со скоростью, которая была неизбежна, как сама смерть. Я понял, что не успеваю. Что расстояние, которое я с таким трудом преодолел, ничего не значит. Что эта пустота достанет меня, где бы я ни был.

Я прижал Сакуру к груди сильнее, закрывая её своим телом, и в следующее мгновение фиолетовая сфера настигла меня.

Я не почувствовал боли. Это было самое страшное. Я просто бежал, а в следующий миг мои ноги перестали существовать. Они исчезли, стёртые из реальности так чисто, будто их никогда и не было. Я даже не успел осознать это, прежде чем рухнул на землю, чувствуя, как тело переворачивается через голову, как Сакура выскальзывает из моих лап, как Спайк срывается с моего плеча и катится куда-то в сторону.

Я упал лицом в спекшуюся корку земли, и только тогда пришла боль. Чудовищная, нечеловеческая боль, которая не имела границ и пределов, потому что невозможно описать словами, что чувствует существо, когда половина его тела просто перестаёт существовать. Я закричал, и мой крик потонул в хрусте собственных костей, в бульканье крови, хлынувшей из перерубленных артерий, в том ужасе, который заполнил всё моё сознание.

Я попытался пошевелиться и понял, что не могу. Мои ноги, вернее, то, что от них осталось, представляли собой два обрубка чуть ниже колена, из которых фонтанировала кровь, смешанная с ошмётками мышц и осколками костей. Я смотрел на это и не мог поверить, что это происходит со мной, что моё тело, которое столько раз спасало меня от смерти, сейчас просто истекает кровью на этой проклятой равнине.

Сознание начало меркнуть. Я чувствовал, как жизнь утекает из меня вместе с кровью, как холод разливается по телу, начиная с кончиков пальцев и подбираясь всё ближе к сердцу. Я попытался дотянуться до Сакуры, которая лежала в нескольких метрах от меня, без сознания, не понимая, что происходит, и моя лапа, подчиняясь последнему усилию воли, скребла по земле, оставляя за собой кровавый след.

Где-то на периферии зрения я увидел, как Джотаро медленно приближается. Он шёл не спеша, с той особенной плавностью, которая бывает у существ, уверенных в своей абсолютной победе. Его чёрный плащ развевался на ветру, создавая за спиной причудливый силуэт, и в этом силуэте было что-то до жути неправильное, потому что он принадлежал существу, которое не имело права существовать.

– Ты проиграл, Микки, – сказал он, останавливаясь в нескольких метрах от меня. – Ты сражался достойно и сделал всё, что мог. Но этого оказалось недостаточно.

Я хотел ответить, но из горла вырвался только булькающий хрип. Язык не слушался, губы не двигались, и единственное, что я мог — это смотреть на него, на этого монстра, который отнял у меня всё, и чувствовать, как внутри затухает последняя искра жизни.

Джотаро наклонился надо мной, и я увидел в его глазах отражение собственного лица — окровавленного, искажённого болью, почти мёртвого. Он смотрел на меня с тем же странным выражением, в котором смешивались уважение и холодная отстранённость, и я понял, что для него я всего лишь очередная задача, которую нужно выполнить.

– Моя Повелительница будет рада, – произнёс он задумчиво. – Ведь она хотела получить тебя живым, и она получит.

После этого Джотаро занес кулак и нанес простой удар. Мир перед моими глазами погас.

Глава 8

Сознание возвращалось ко мне неохотно, будто Система сомневалась, стоит ли вообще будить того, кто только что вложила всю себя в удар, оказавшийся бесполезным. Первым ощущением была боль — тупая, разлитая по всему телу, та особенная боль, которая приходит, когда мана кончилась настолько, что организм начинает добирать энергию из твоих же мышц и костей. Я лежала на спекшейся земле, чувствуя, как мелкие камешки впиваются в щёку, и ощущала запах собственной крови, смешанный с чем-то приторно-сладким — кажется, так пахнет фиолетовый после применения.

Я помнила этот момент. Красный луч, в который я вложила всё, что у меня было — каждую каплю маны, каждую крупицу концентрации, каждую эмоцию, которую удалось спрессовать в чистую, смертоносную энергию. Я помнила, как он врезался в защиту Джотаро, как его Бесконечность дрогнула, пошла трещинами и лопнула, разлетаясь на миллионы невидимых осколков. Я помнила краткий миг торжества, когда луч вошёл в его тело, разрывая плоть, уничтожая то, что некромантия собрала по кускам.

И я помнила, как его регенерация оказалась быстрее моего разрушения.

Я попыталась пошевелиться и поняла, что могу. Это было первое удивление — после такого истощения я должна была валяться без сознания ещё минимум сутки, а то и двое, пока организм по капле восстанавливал бы магический резерв. Но вместо этого я чувствовала, как внутри, где-то глубоко в груди, пульсирует ровный, тёплый источник силы.

Это был мой Накопитель маны. Я совсем забыла о нём в пылу боя. Эта особенность, доставшаяся мне после всех тех безумных приключений, сейчас работала как внешний генератор, подпитывая моё истощённое тело, заставляя магические каналы открываться снова и снова. Четыре тысячи маны, запасённые в нём, сейчас перетекали в меня, возвращая способность двигаться, думать и, что самое главное — сражаться.

Я открыла глаза.

Первое, что я увидела, была спина Джотаро. Он стоял метрах в тридцати от меня, и на его плече безвольно висело тело Микки. Белая шерсть, которую я так любила перебирать пальцами в минуты редкого покоя, сейчас была красной от крови. Я видела, как голова мыши болтается в такт движениям антимага, как его хвост волочится по земле, оставляя за собой неровный след.

А ещё я видела его ноги. Вернее, то, что от них осталось.

Фиолетовый не прощает ошибок. Фиолетовый не щадит и не делает скидок на храбрость или упорство. Он просто стирает то, во что попадает, вырезая куски реальности с безжалостной аккуратностью хирурга. И сейчас на теле Микки зияла именно такая рана — чистая, страшная, несовместимая с жизнью.

Во мне что-то оборвалось.

– СТОЙ!

Мой голос вырвался наружу даже не как крик— как рык, как звериный, глубинный вой, в котором смешались ярость, боль и та самая древняя вампирская суть, о которой я только недавно узнала. Я вскочила на ноги, чувствуя, как Накопитель маны продолжает качать в меня силу, как мышцы наполняются энергией, как кровь закипает в жилах, готовая выплеснуться наружу в новой атаке.

Джотаро остановился.

Он не обернулся — просто замер на месте, давая мне время осознать, что я вообще осмелилась его окликнуть. В этой паузе читалось такое презрение, такое абсолютное превосходство, что у меня перехватило дыхание. Для него я была не противником, не угрозой — просто насекомым, которое слишком громко жужжит, мешая заниматься делами.

–Отпусти его, – прохрипела я, делая шаг вперёд. – Отпусти, или я...

– Или что? – перебил он, наконец поворачивая голову. Его мёртвые глаза смотрели на меня с тем же холодным любопытством, с которым он рассматривал Микки несколько минут назад. – Ты используешь Кровавую Дезинтеграцию снова? У тебя же нет на неё маны даже с учётом твоего Накопителя, о котором я, кстати, осведомлён. Моя Повелительница рассказала мне о вас всё.

Я замерла. Он знал. Он знал про Накопитель, про наши способности, про всё, что мы могли использовать против него. И при этом он стоял здесь, спокойный, как удав, который уже сожрал кролика и теперь лениво переваривает обед.

– Микки ничего не угрожает, – добавил Джотаро, и в его голосе впервые за всё время появилась какая-то странная, почти человеческая нотка. – Моя Повелительница нуждается в нём живым и здоровым. Настолько здоровым, насколько это возможно после потери ног. Ей нужен именно он, а не его труп.

– Ты отрезал ему ноги! – закричала я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. – Ты... ты...

– Я выполнил приказ, – оборвал он меня. – Приказ был — доставить его живым, а о состоянии конечностей ничего не говорилось. Кроме того, – он позволил себе кривую усмешку, которая на его мёртвом лице смотрелась особенно жутко, – он сам виноват. Не надо было бегать от фиолетового.

Я стиснула зубы так, что они заскрипели. В моей голове проносились тысячи вариантов атак, тысячи способов добраться до него, разорвать на части, заставить заплатить за каждую каплю крови, пролитую Микки. Но где-то на задворках сознания, там, где жил холодный расчёт, я понимала: это самоубийство. Даже с полным резервуаром маны, даже с новой способностью, даже с Ускорением, я не смогу пробить его защиту, пока он в боевом режиме.

В аниме всегда есть такой момент. Герой на пике отчаяния вдруг находит в себе силы для последней, решающей атаки. Музыка нарастает, оператор берёт крупный план, и зритель понимает: сейчас произойдёт чудо. Сейчас герой победит, потому что он этого достоин, потому что его воля сильнее, потому что за ним правда.

Реальность, как всегда, была скучнее.

В реальности просто не бывает чудес. В реальности есть только ты, твой противник и та пропасть между вашими уровнями силы, которую невозможно преодолеть одной только яростью. В реальности, если ты прыгнешь на врага, понимая, что не можешь его победить, ты просто умрёшь — красиво, пафосно, но совершенно бесполезно.

Джотаро, видимо, прочитал всё это на моём лице. Он кивнул — коротко, будто подтверждая мои собственные мысли — и отвернулся.

– Вам всем стоит готовиться к худшему, – бросил он через плечо. – Вы проиграли здесь, но это только начало. Перекрёсток падёт. Гнездо падёт. Скальнолесье сгорит дотла, и на его пепле моя Повелительница построит новый порядок. Вы можете сдохнуть сейчас, пытаясь меня остановить, или можете прожить ещё немного, наблюдая за этим со стороны. Выбор за вами.

Он не стал дожидаться ответа. Его тело оторвалось от земли, и через мгновение Джотаро уже летел в сторону армии мёртвых, которая терпеливо ждала своего командира в отдалении. Я смотрела, как его фигура уменьшается, как чёрный плащ развевается на ветру, как Микки безвольно висит на его плече, уносимый в неизвестность.

И я ничего не могла сделать.

Зубы скрежетали так, что, кажется, эмаль начала сыпаться. Ногти впились в ладони до крови. Всё моё существо кричало: беги, догоняй, дерись, умри, но попытайся. И только та маленькая, холодная часть меня, которая отвечала за выживание, шептала: не сейчас, только не так. Если ты умрёшь сейчас, его смерть останется неотомщённой. Если ты умрёшь сейчас, ты никогда не узнаешь, можно ли было его спасти.

Я стояла посреди пустой равнины, глядя вслед улетающему Джотаро, и чувствовала, как внутри меня разгорается то самое пламя, о котором я читала в описании Вампирского Доминирования. Не ярость — ярость была слишком мелким чувством для этого. Не ненависть — ненависть сжигает того, кто её испытывает, быстрее, чем объект, на который она направлена. Это был холодный, расчётливый, абсолютный голод хищника, который только что упустил добычу и теперь знает: следующая встреча будет последней для кого-то из нас.

Спайк...

Я вспомнила о пауке и лихорадочно заметалась взглядом по земле. Он лежал метрах в пятнадцати от меня — маленький, сжавшийся в комок, с лапками, подогнутыми так, будто он пытался защититься от всего мира. Я подбежала к нему, упала на колени, прислушиваясь.

Он был жив, но без сознания. Его тело мелко подрагивало, и я чувствовала слабые искорки маны, всё ещё теплившиеся в нём. Он выложился полностью, поддерживая Микки в том безумном танце, и теперь платил за это последними силами.

Я аккуратно взяла его на руки. Он был лёгким — паучья форма, в которой он находился, весила не больше кота, и это сейчас казалось почти насмешкой. Тот, кто мог превращаться в монстра размером с повозку, сейчас лежал у меня на руках, беззащитный и хрупкий, как стеклянная игрушка.

– Спайк, – позвала я тихо. – Спайк, очнись.

Никакой реакции. Только слабое подрагивание лапок и тот особенный, неровный ритм дыхания, который бывает у существ, балансирующих на грани истощения.

Я поднялась с колен, прижимая паука к груди, и посмотрела в сторону, где стояла наша «Бочка». Она была на месте — целая, невредимая, будто ничего не случилось.

У меня не было выбора.

Эта мысль пришла не как поражение, не как капитуляция — просто как констатация факта. Я не могла догнать Джотаро. Я не могла победить его в бою. Я не могла вернуть Микки прямо здесь и сейчас, как бы сильно мне этого ни хотелось. Моя сила, какой бы впечатляющей она ни была на бумаге, оказалась бесполезной против того уровня угрозы, с которым мы столкнулись.

Против армии нужна армия.

А против Джотаро нужна сила и способности, которых у меня нет. Пока нет.

Я посмотрела на горизонт, туда, где скрылась фигура антимага. Где-то там, в начале той бесконечной колонны мертвецов, сейчас летел Джотаро, унося с собой самое дорогое, что у меня было. И где-то там, в глубине этого чудовищного войска, шла Лилия — та, кто всё это затеяла, кто превратила моего друга в искалеченную куклу, кто смотрела на нас через магический шар и, возможно, улыбалась. Откуда я это знаю? Я ощущала присутствие её искаженной силы все это время – мое восприятие улетело к небесам! Разница между нашими силами не так велика, чтобы она могла скрыть свое присутствие от меня, а вот сам Микки... по всей видимости, ничего не заметил, но в этом нет ничего удивительного. Все-таки он не концентрировал все свободные очки на Интеллекте, да и расовый коэффициент раскачки у него не очень хорош.

– Я вернусь за тобой, – сказала я вслух, обращаясь к пустоте. – Слышишь, мышь? Я вернусь. И когда я вернусь, у меня будет достаточно силы, чтобы стереть их всех в порошок. Даже если для этого мне придётся стать тем самым монстром, которого так боятся люди.

Спайк на моих руках слабо шевельнулся, будто услышал мои мысли.

Я развернулась и пошла к «Бочке». Ветер поднимал мои волосы, расправляя их на ветру. Я уже давно сделала свой выбор в пользу Микки, однако здесь и сейчас судьба вновь требует меня подтвердить свой выбор, и я сделаю это! Я продолжу свой жизненный путь только вместе с этим глупым мышонком!

Забравшись внутрь, я аккуратно уложила Спайка на его полку, подоткнув под него одну из тех самых подушек с вышивкой, о которых он так трогательно торговался с Микки всего несколько дней назад. Паук даже в бессознательном состоянии как-то уютнее свернулся на мягкой ткани, и эта маленькая деталь вдруг резанула по сердцу острее любого когтя.

Я села на пол, прислонившись спиной к стене, и закрыла глаз.

В голове было пусто. Это была не та пустота, которая наступает после тяжёлого боя, когда организм требует отдыха, а та особенная, выжженная пустота, в которой ещё не родились новые мысли, потому что старые сгорели дотла вместе с надеждой на победу. Я сидела и слушала, как ветер завывает в щелях, как Спайк слабо посапывает во сне, и пыталась понять, что делать дальше.

Армия... нужна армия.

А у меня не было армии. У меня были только я, полуживой паук и повозка, которая везла нас неизвестно куда. Брат Аарона, которого мы должны были найти и прокачать, сейчас казался такой далёкой, почти нереальной целью, что я с трудом могла сосредоточиться на этой мысли.

Но других целей у меня не было.

“Перекрёсток падёт.” – Джотаро сказал это с такой уверенностью, будто речь шла о закате солнца или смене времён года. Значит, Перекрёсток нам не поможет.

И дело было даже не в том, что у армии мёртвых есть фора во времени. Даже если бы мы каким-то чудом оказались там одновременно с ними, это ничего бы не изменило. В Перекрёстке просто не было тех, кто способен дать отпор такому войску. Торговцы, игроки начального уровня, несколько гильдий с амбициями выше их реальной силы — против армии Лилии они продержались бы от силы пару часов. А против Джотаро с его фиолетовым — и того меньше.

Я перебирала в голове все возможные варианты, все убежища, всех союзников, о которых мы узнали за время своих скитаний. Гнездо — да, там хотя бы были стены и организованная оборона. Но Гнездо находилось за многие километры отсюда, в противоположной стороне от движения армии. И даже если мы успеем туда добраться раньше, чем Лилия решит сменить цель, что мы сможем предложить защитникам? Информацию о приближающейся угрозе, которую Гракк и так уже нёс на спинах своих гуридов. И меня — мага, который только начал понимать истинный масштаб своих возможностей.

Этого было недостаточно.

Я чувствовала, как усталость наваливается на меня тяжёлым одеялом, прижимая к полу, заставляя веки слипаться. Накопитель маны продолжал работать, восстанавливая мои силы, но тело требовало отдыха — настоящего, глубокого, без мыслей о том, что будет завтра. Я пыталась сопротивляться, цеплялась за ускользающее сознание, потому что знала: если я засну, то проснусь в мире, где Микки больше нет рядом, и это знание будет ждать меня сразу за порогом сна.

Но организм не спрашивал разрешения.

Я сползла по стене ниже, устраиваясь поудобнее на жёстком деревянном полу. Спайк тихо посапывал на своей полке, и этот звук действовал почему-то успокаивающе, напоминая о том, что я не одна. Что даже в этой полной катастрофе у меня остался хотя бы он.

Последняя мысль перед тем, как провалиться в сон, была простой и ясной, как сигнальный огонь в ночи. Такие огни в аниме всегда зажигают на башнях, чтобы герой, бредущий через лес, знал — там есть убежище. Правда, обычно за этим убежищем следует либо предательство, либо новая, более страшная угроза. Но выбора у сценаристов нет — им нужно растягивать серии.

Мы возвращаемся в Гнездо.

Не потому, что там безопасно — безопасных мест больше не существует, и любой, кто смотрел «Атаку Титанов», знает это лучше таблицы умножения. А потому, что там у нас будет хоть какая-то возможность подготовиться. Там есть стены, есть люди, есть Аарон, который уже знает о части угрозы. Там мы сможем восстановить силы, дождаться восстановления Спайка и придумать план, который не будет основываться на глупой надежде, что враг сам себя убьёт. Враги в этом мире не убивают себя сами — они для этого нанимают таких, как Джотаро.

Это не было победой. Это даже не было тактическим отступлением в стиле великих полководцев, которые потом возвращаются и выигрывают войну одной хитростью. Это было просто бегством, продиктованным отсутствием выбора. Таким же неуклюжим и жалким, как бегство шиноби из деревни, которую только что сравняли с землёй. Но выбора у меня действительно не было.

Я закрыла глаза, проваливаясь в темноту, и на грани сна и яви вдруг отчётливо осознала одну простую вещь: в аниме после такого поражения герой обычно отправляется на специальную тренировку, чтобы через временной скачок вернуться и навалять злодею. Монтаж из нескольких минут экранного времени, за которые герой осваивает технику предков, находит легендарный меч или просто отращивает длинные волосы в знак того, что повзрослел.

У меня не было временного скачка. У меня была только дорога обратно в Гнездо, уставший паук, брат Аарона, которого мы должны были найти — и, возможно, уже не найдём, потому что Лилия не сидит сложа руки, пока её враги собираются с мыслями.

Что ж, значит, моей тренировкой станет эта дорога. Каждый километр, каждый шорох в темноте, каждый раз, когда я буду просыпаться и снова осознавать, что его нет рядом.

А наказанием — каждая минута без Микки. Минута за минуту, час за часом, пока я не научусь превращать это наказание в топливо. В аниме такой подход называется «трагическая предыстория антигероя». Посмотрим, в каком жанре я проснусь завтра утром.

Глава 9

Сознание возвращалось ко мне медленно, будто Система сомневалась, стоит ли вообще тратить ресурсы на того, кто находится при смерти. Первым ощущением было движение — то самое ритмичное покачивание, от которого когда-то укачивало в машине на дальних поездках. Только сейчас это покачивание сопровождалось тупой, разлитой болью во всём теле и тем особенным чувством неправильности, которое возникает, когда понимаешь, что с твоим организмом что-то серьёзно не так.

Я попытался открыть глаза, и это оказалось невероятно сложной задачей. Веки были тяжёлыми, будто к ним привязали гири, а, когда мне наконец удалось разлепить их, в глаза ударил тусклый свет — то ли предрассветный, то ли уже вечерний, я потерял счёт времени. Перед глазами всё плыло, картинка двоилась. Сквозь эту пелену я видел, как где-то на периферии зрения одна за другой всплывают надписи Системы, холодные и беспристрастные, как приговор.

[Критическое состояние: кровопотеря превышает допустимые нормы

Функция регенерации: подавлена магическим воздействием антимагии

Шанс выживания без внешнего вмешательства: 3.7%

Рекомендовано: немедленное применение зелий исцеления высокого ранга]

– "Вот ведь спасибо за информацию”, – подумал я, чувствуя, как внутри разливается горькая ирония. Система сообщает мне о том, что я умираю, будто я сам этого не чувствую каждой клеткой своего израненного тела. Хотя, справедливости ради, без этих надписей я бы, наверное, не осознавал масштаб катастрофы — боль была настолько всеобъемлющей, что я уже перестал различать её отдельные источники.

Я попытался пошевелить рукой, чтобы дотянуться до пояса, где в специальных кармашках всегда лежали заветные склянки с зельями исцеления. Я помнил, что перед самым боем переложил их поближе, предусмотрительно подготовившись к худшему сценарию. Моя правая лапа дрогнула, мышцы напряглись, посылая сигнал — но в следующее мгновение рука безвольно упала обратно, ударившись о что-то твёрдое. Я даже не почувствовал этого удара, только услышал глухой стук где-то на периферии восприятия.

– "Я не могу пошевелиться.”

Эта мысль пришла не как паника, не как ужас, а скорее как констатация факта, от которого никуда не деться. Я попытался снова, вкладывая в усилие всю свою волю, и снова ничего не произошло. Мышцы отказывались подчиняться сигналам мозга, будто проводка между ними оборвалась где-то на полпути. Я потерял слишком много крови, организм банально не имел ресурсов даже на такие простые движения, как поднять лапу.

Где-то сверху раздался ровный и лишённый эмоций голос, но в нём не было той пугающей пустоты, которая звучала во время боя.

– Ты очнулся, – сказал Джотаро. – Хорошо. Я боялся, что ты не доживёшь до прибытия.

Я почувствовал, как его рука, держащая меня на плече, слегка перемещается, перехватывая моё тело поудобнее. Это движение, почти заботливое, почему-то напугало меня сильнее, чем все его атаки вместе взятые. В этом жесте читалась такая уверенность в том, что я никуда не денусь, что я — просто вещь, которую нужно доставить по назначению.

– Потерпи ещё немного, – добавил он. В этом «потерпи» мне послышалась какая-то странная, почти человеческая интонация. – Моя Повелительница уже ждёт тебя.

Я хотел ответить, хотел сказать что-то язвительное, дерзкое, то самое, чем всегда славился даже в безвыходных ситуациях. Но из горла вырвался только слабый, едва слышный выдох, который, кажется, сошёл за вздох согласия. Джотаро, видимо, понял это по-своему и просто продолжил свой путь, не удостоив меня больше ни словом.

А я лежал на его плече, чувствуя, как каждое его движение отдаётся тупой болью в моём израненном теле, и думал.

Странное дело — я совсем не боялся умирать. Это открытие пришло, как давно известный факт, который я просто забыл в суете последних событий. Я ведь уже проходил через это однажды – без смерти я бы не смог переродиться в этом мире. Тогда я умер от глупой и несуразной случайности, пролитый кофе на системник, и, о мой гениальный ум, кто бы мог подумать, что электроника в таком случае может заискрить и ударить током?

Ладно, сейчас немного не об этом.

В моей голове одна за другой всплывали картинки того, что произойдёт, если я не выкарабкаюсь. Сакура. Моя вампирша, которая всегда держалась с такой холодной отстранённостью, но внутри которой горел огонь, способный сжечь дотла целый мир. Я видел её лицо в тот момент, когда Джотаро уносил меня прочь — она стояла на коленях, окровавленная, обессиленная, и в её глазах горела такая ненависть, что мне становилось не по себе даже сейчас, когда я сам находился на грани смерти.

– "Она слетит с катушек.” – Я знал это с абсолютной уверенностью, как знал, что после зимы наступает весна. Сакура не из тех, кто умеет прощать и забывать. Она из тех, кто будет мстить, даже если для этого придётся сжечь собственную душу. Рядом не будет никого, кто смог бы её остановить, потому что единственный, кто имел на неё влияние, сейчас висел на плече у врага, истекая кровью.

Я вспомнил лицо Аарона. Он потерял родного человека, и эта потеря превратила его в ту самую машину мести, которой сейчас становилась Сакура. Он не будет останавливать её, а поведёт за собой, потому что их цели совпадают. Два человека, сломленных горем, объединённых одной ненавистью — что может быть опаснее этого сочетания?

Мой паук, мой ворчливый, вечно недовольный, но такой родной Спайк. Он, конечно, попытается. Он всегда пытался, когда дело касалось выживания нашей маленькой команды. Но он не пойдёт против Сакуры. Я слишком хорошо знал их отношения, знал, как много раз эта вампирша протаскивала его по данжам, помогая нагнать уровень, прикрывая своей спиной, вкладывая в него ресурсы и время. Для Спайка она была не просто союзницей — она была тем, кто вытаскивал его из передряг, когда я был занят чем-то другим. Он чувствовал себя обязанным ей, и это чувство долга пересилит любые попытки образумить её.

В моей голове выстроилась страшная картина: Сакура ведёт Аарона и остатки сил Гнезда на армию мёртвых. Она бросается на Джотаро снова, но теперь без меня, без моего хвоста, который прикрывал бы её спину, без Спайка, который ускорял бы её движения. Она погибает красиво, но бесполезно, забирая с собой лишь несколько десятков рядовых зомби. Аарон погибает следом, так и не найдя брата, так и не узнав, что с ним случилось. Спайк... я даже думать не хотел о том, что случится с моим пауком, когда он останется один.

Меня замутило от осознания собственного бессилия перед этой картиной. Я лежал на плече у врага, неспособный пошевелить даже пальцем, и единственное, что я мог — это думать, перебирать в голове варианты, которые всё равно вели к одному и тому же финалу.

Путь сквозь темноту измерялся мерным покачиванием на плече Джотаро и тем особенным гулом, который издавала армия мёртвых, марширующая где-то позади. Я то проваливался в забытьё, то выныривал обратно, и каждый раз перед глазами всплывали всё те же системные сообщения, напоминающие о том, что мой организм балансирует на грани между жизнью и тем состоянием, после которого даже Система перестаёт фиксировать пульс.

Когда я в очередной раз открыл глаза, вокруг было темно. Это была та абсолютная, непроглядная чернота подземелья, где свет не рождался никогда. Воздух стал тяжёлым, сырым, с примесью чего-то древнего, от чего веяло могильным холодом. Где-то вдали мерцали редкие огоньки — то ли светящиеся минералы, то ли магические источники, я не мог разобрать.

Джотаро остановился. Я почувствовал, как он слегка меняет положение, готовясь то ли опустить меня, то ли передать кому-то другому. Мои мышцы всё ещё не слушались, но сознание, подстёгнутое приближением неизбежного, работало с какой-то отчаянной ясностью.

– Мы пришли, – произнёс Джотаро, и в его голосе мне послышалось нечто похожее на облегчение. – Моя Повелительница, я доставил его, как вы приказывали.

Он опустился на одно колено, аккуратно снимая меня с плеча и укладывая на каменный пол перед собой. Я попытался приподнять голову, чтобы увидеть, что происходит, но шея отказалась повиноваться. Единственное, что мне оставалось — это смотреть прямо перед собой, в серый камень, испещрённый трещинами и тёмными разводами сырости.

Краем глаза я заметил движение. Кто-то спустился с возвышения, которое вполне можно было назвать троном — грубо высеченное кресло из чёрного камня, украшенное светящимися прожилками. Лёгкие шаги приближались ко мне, и в какой-то момент перед моим лицом появились две маленькие лапки, покрытые чёрно-белой шерстью.

– Оставь нас, Джотаро, — сказал знакомый голос, и от этого голоса у меня внутри всё перевернулось.

Лилия опустилась рядом со мной на колени, и я наконец смог разглядеть её лицо. Оно почти не изменилось с тех пор, как мы расстались — те же живые, умные глаза, тот же мягкий изгиб губ, готовый вот-вот расцвести в улыбку. Только теперь в глубине этих глаз я видел нечто такое, чего раньше не замечал, или, может быть, просто не хотел замечать — холодную, расчётливую уверенность существа, которое знает, что поступает правильно, даже если весь мир считает иначе.

– Здравствуй, Микки, – произнесла она. В её голосе звучала та самая тёплая интонация, которую я помнил по нашим совместным приключениям в Нексаре. – Ты даже не представляешь, как я рада тебя видеть.

Она улыбнулась. Это была та же улыбка, которой она одаривала меня, когда делилась легендарными зельями, когда подбадривала в трудную минуту, когда смотрела на меня с той особенной нежностью, которую я тогда не умел интерпретировать правильно. Только сейчас, глядя на эту улыбку в свете подземных огней, я вдруг осознал, насколько она неуместна в этом месте, среди этих стен, пропитанных смертью и тьмой.

– Сейчас я тебя вылечу, – сказала Лилия, и её руки потянулись к моим израненным ногам, вернее к тому, что от них осталось. – Потерпи, это займёт всего несколько мгновений.

Я смотрел, как её ладони опускаются на обрубки моих ног, и ждал знакомого тёплого света, того самого золотистого сияния, которое сопровождало её исцеления, когда она была Жрицей Света. Я помнил это чувство — лёгкое покалывание, приятное тепло, разливающееся по телу, и клетки, срастающиеся с невероятной скоростью. Тогда её сила исходила от Бога Солнца Алиона.

Но вместо золотистого света из её ладоней хлынула тьма.

Это была абсолютная, непроглядная чернота, которая не отражала и не поглощала свет, а просто существовала сама по себе, как отдельная субстанция. Она обволокла мои культи. Я почувствовал странный холод, не имеющий ничего общего с температурой — это был холод пустоты и небытия. Мои внутренности сжались в инстинктивном спазме, потому что каждая клетка моего тела вдруг осознала: эта сила не имеет ничего общего со светом. Более того, она была его прямой противоположностью, его антитезой, его злейшим врагом.

Я хотел отдёрнуться, но тело не слушалось. Оставалось только лежать и чувствовать, как тьма проникает в мои раны, как она сплетает заново мышцы и кости, как она восстанавливает то, что фиолетовый Джотаро стёр из реальности. Это длилось не больше пяти секунд, но эти секунды показались мне вечностью, потому что я всем своим существом ощущал присутствие чего-то чужеродного, чего-то, чему не место в живом мире.

Когда тьма рассеялась, я с удивлением уставился на свои ноги. Они восстановились полностью, будто Фиолетовый никогда не касался меня. Кожа, мышцы, кости, мех — всё было на месте, и, судя по отсутствию боли, функционировало идеально. Только сейчас, когда острая боль ушла, я осознал, что вообще-то всё моё тело кричит от истощения, потому что кровопотеря и магическое истощение никуда не делись.

Лилия легко, будто я ничего не весил, подхватила меня под мышки и пересадила на грубо сколоченный деревянный стул, стоящий рядом с троном. Мои ноги коснулись пола, и я с удивлением обнаружил, что могу сидеть самостоятельно — мышцы живота и спины хотя бы частично сохранили тонус, в отличие от полностью обесточенных ранее рук.

– Ну вот, – сказала Лилия, отступая на шаг и рассматривая меня с явным удовлетворением. – Так гораздо лучше. Прости за неудобства, но Джотаро иногда бывает излишне прямолинейным в выполнении приказов.

Она говорила об отрезанных ногах с той же лёгкостью, с какой обсуждают неудачную стрижку. От этого несоответствия у меня внутри закипала злость, но сил на её выражение просто не осталось. Я сидел, прислонившись спиной к спинке стула, и смотрел на неё, пытаясь собрать мысли в кучу.

Вопросов было слишком много. Они роились в голове, перебивая друг друга, мешая сосредоточиться на чём-то одном. Почему она это делает? Зачем ей армия мёртвых? Зачем уничтожать целые города? Зачем убивать Иларию, которая, насколько я знал, никогда не делала ей ничего плохого? И самое главное — зачем всё это, если в конечном счёте она хотела заполучить меня? Я был обычным игроком, пусть и с неплохими статами, но такими, как я, в этом мире пруд пруди.

Я набрал в грудь воздуха, чувствуя, как лёгкие наполняются с трудом, и задал тот самый вопрос, который крутился на языке с того момента, как я увидел её лицо.

– Зачем, Лилия?

Она склонила голову набок, и на её губах заиграла та самая мягкая улыбка, которую я так хорошо помнил. Только теперь в этой улыбке мне виделось что-то пугающее, какая-то глубинная неправильность, которую я раньше просто не замечал.

– Зачем я всё это затеяла? – переспросила она, будто уточняя формулировку. – В чём смысл моих действий?

Я кивнул, чувствуя, как даже это простое движение отдаётся слабостью во всём теле.

– Неужели всё это из-за твоего брата? – продолжил я, потому что других объяснений у меня просто не было. – Из-за смерти Каина?

Улыбка медленно сползла с её лица. Глаза Лилии стали серьёзными, глубокими, и в них зажглось то самое выражение, которое я никогда ранее не видел.

– Каин, – повторила она. В её голосе прозвучала такая горечь, что мне стало не по себе. – Ты думаешь, я способна уничтожить города и погубить тысячи жизней просто из мести за брата?

Она покачала головой, и в этом жесте не было осуждения, только усталое понимание того, что обычному человеку её замыслы могут показаться безумием.

– Смерть Каина стала лишь последней каплей, Микки. Тем спусковым крючком, который привёл в действие механизм, запущенный задолго до этого. Понимаешь, я была доброй жрицей. Я помогала всем, кто обращался ко мне — людям, эльфам, гномам, даже гоблинам. Я исцеляла их раны, утешала в горе, давала надежду тем, кто её потерял. И знаешь, что я заметила?

Она сделала паузу, и я понял, что вопрос риторический.

– Никто из них никогда не помог мне в ответ. Я не ждала благодарности, не требовала платы за свои услуги, но иногда мне самой нужна была поддержка. Иногда мне нужна была просто протянутая рука, тёплое слово, кто-то, кто скажет: “Я рядом, Лилия, ты не одна”. И знаешь, кто оказался этим человеком?

Она посмотрела на меня, и я увидел в её глазах отражение тех дней, когда мы только начинали свой путь.

– Ты, Микки. Обычная мышь, которая даже не понимала, куда попала. Ты помог мне, не требуя ничего взамен. Ты рисковал своей жизнью ради меня, потому что считал это правильным. И тогда я впервые задумалась: а правильно ли устроен этот мир, если единственным существом, проявившим ко мне искреннюю доброту, оказался тот, кто сам нуждался в помощи?

Она отвернулась, делая несколько шагов в сторону, и я видел, как напряжены её плечи, как она сжимает и разжимает кулаки, пытаясь облечь свои мысли в слова.

– Жители этого мира перестали ценить добро. Для них оно стало чем-то само собой разумеющимся, чем-то, что можно потреблять, не задумываясь о цене. Они привыкли брать и не отдавать, привыкли к тому, что всегда найдётся кто-то, кто решит их проблемы. А когда добро перестаёт быть ценностью, когда его воспринимают как должное, мир начинает разрушаться изнутри.

Она резко развернулась, и в её глазах горел тот самый огонь, который я боялся увидеть больше всего — огонь убеждённости, огонь фанатика, который знает, что прав.

– Смерть Каина стала лишь подтверждением моих мыслей. Я помогала тем гоблинам, я вытаскивала их из передряг, я давала им зелья и советы. А они убили моего брата, потому что им нужно было зелье снятия проклятий, а он не мог сопротивляться из-за своего проклятия. Они убили его просто так, без злобы, без ненависти — просто потому, что им было нужно, а он оказался под рукой.

Её голос дрогнул, но она справилась с эмоциями и продолжила:

– И тогда я поняла: чтобы люди вновь начали ценить добро, чтобы они научились состраданию и уважению к чужим жизням, им нужно дать понять, что такое настоящее зло. Не то абстрактное зло, о котором они читают в книгах или слышат в проповедях, а реальное, осязаемое, то, которое приходит в их дом и забирает всё, что им дорого.

Она подошла ко мне ближе и опустилась на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

– Я пройдусь с боем по всем локациям этого мира, Микки. Я пролью столько крови, что реки изменят своё русло. Я уничтожу города, которые считали себя неприступными. Я покажу им истинное лицо тьмы, той тьмы, которая не знает пощады и не принимает оправданий. И когда этот кошмар закончится, когда последний выживший будет рыдать над пеплом своего дома, они наконец поймут, что добро — это не пустой звук. Они научатся ценить каждую улыбку, каждое тёплое слово, каждую руку помощи, протянутую в трудную минуту.

Я слушал её и чувствовал, как внутри разрастается холод. Это был не страх перед её силой, не ужас от масштабов разрушений, которые она планировала. Это было осознание того, что передо мной стоит человек, который абсолютно, стопроцентно уверен в своей правоте. И эту уверенность невозможно поколебать аргументами, потому что она родилась из боли, из потери, из того самого одиночества, которое она испытывала долгие годы.

– Ты сошла с ума, – прошептал я.

Лилия улыбнулась той самой мягкой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось.

– Может быть, – согласилась она. – Может быть, я действительно сошла с ума. Но знаешь, что самое страшное? В этом мире нормальность — это и есть безумие. Нормально убивать слабых, потому что они слабые. Нормально предавать друзей, если это выгодно. Нормально закрывать глаза на чужую боль, потому что тебя это не касается. Я отказываюсь быть нормальной в таком мире. Я выбираю безумие, которое попытается его исправить.

Она протянула руку и осторожно коснулась моей щеки. Её прикосновение было тёплым, почти нежным, и от этого контраста с её словами у меня перехватило дыхание.

– Ты единственный, кто не дал мне окончательно потерять себя, Микки. Ты показал мне, что добро существует, что оно может быть настоящим и бескорыстным. Именно поэтому ты здесь. Именно поэтому я хочу, чтобы ты был рядом, когда всё закончится. Чтобы ты увидел своими глазами, как этот мир меняется, как люди становятся лучше, потому что познали истинное зло.

Я смотрел в её глаза и видел в них отражение того самого света, который когда-то делал её Жрицей Света... этот свет никуда не делся. Он просто трансформировался, переплавился в горниле боли в нечто иное, во что-то, что снаружи выглядит как тьма, но внутри всё ещё хранит искру той самой Лилии, которая когда-то делилась со мной последним зельем.

И от этого понимания мне становилось ещё страшнее, чем от вида её армии мёртвых.

Глава 10

Я не помнила, как именно мы добрались до Гнезда. В памяти остались лишь обрывки — серое небо над головой, сменившееся густыми кронами деревьев, мерное покачивание повозки, которое почему-то не успокаивало, а только сильнее растравляло пустоту внутри. Я сидела на полу «Бочки», привалившись спиной к холодной стене, и смотрела в одну точку перед собой, пытаясь убедить себя, что всё это происходит не со мной, что это просто очередной тяжёлый сон, из которого я вот-вот проснусь в нашей старой комнате в Нексаре, и что Микки будет ворчать, видите ли, я опять заняла всё одеяло.

Но сон не заканчивался.

Когда повозка наконец остановилась, я выбралась наружу на деревянных, негнущихся ногах и увидела знакомые очертания Гнезда. Дозорные на стенах узнали меня сразу — то ли по характерной фигуре, то ли по ауре вампирской силы, которую я даже не пыталась скрывать. Ворота открылись с тем особенным, тягучим скрипом, который всегда казался мне частью местного колорита, а сейчас прозвучал как погребальный звон.

Спайка я несла на руках – паучок совсем выдохся за дорогу, но это неудивительно. Как только он пришел в себя, то сразу же водрузил на себя бочку и полетел в Гнездо Древнего. И вот сейчас, когда мы добрались, Спайк принял свою уменьшенную форму, просто потеряв сознание. Он был лёгким, почти невесомым в своей компактной форме, и эта лёгкость казалась насмешкой над тем, сколько силы он вложил в наш последний, отчаянный рывок. Я чувствовала, как взгляды встречающих скользят по мне, по пауку, по пустоте за моей спиной, где должен был идти третий член нашей команды. В этих взглядах читался один и тот же вопрос, который никто не решался задать вслух.

Аарон ждал меня в здании администрации. Он сидел за тем же столом, за которым мы видели его в прошлый раз, но сейчас в его облике чувствовалось что-то новое — та особенная, застывшая неподвижность человека, который уже знал плохие новости и просто ожидал подтверждения своим худшим опасениям. Рядом с ним стоял Гракк — его худощавая фигура терялась на фоне Аарона, а на лице застыло выражение мрачной решимости, которое бывает у воинов, готовящихся к последней битве.

– Сакура, – Аарон поднялся мне навстречу. Его голос звучал ровно, без лишних эмоций, но я, научившаяся читать людей по едва уловимым движениям мышц, видела, как напряжена его челюсть. – Мы получили сообщение от Гракка. Он рассказал нам об армии. Но я вижу по твоему лицу, что случилось нечто ещё более страшное.

Я аккуратно опустила Спайка на лавку у стены, подложив под него одну из тех самых подушек, о которых он так трогательно заботился всего несколько дней назад. Паук даже не шелохнулся — его организм всё ещё восстанавливался после чудовищного перенапряжения. Я не знала, сколько времени ему понадобится, чтобы прийти в себя.

– Джотаро, – сказала я, и это имя повисло в воздухе тяжёлым, удушливым грузом. – Тот самый антимаг, которого мы убили в Нексаре. Его воскресили. Он стал сильнее, чем был при жизни. Пятьдесят седьмой уровень, полное сохранение сознания, уникальная регенерация, которая позволяет ему восстанавливаться быстрее, чем я могу его уничтожить.

Я говорила сухо, фактологично, будто докладывала о результатах разведки. Это был единственный способ не сорваться, не закричать, не начать крушить всё вокруг, потому что если бы я позволила эмоциям вырваться наружу хотя бы на мгновение, меня бы уже ничто не остановило.

– Он забрал Микки.

В комнате повисла тишина. Гракк медленно выдохнул сквозь зубы. Этот выдох прозвучал как шипение разъярённого зверя. Аарон же просто стоял и смотрел на меня своими спокойными, аналитическими глазами. Я видела, как за этим спокойствием работает его мозг, перебирая варианты, выстраивая цепочки, просчитывая вероятности.

– Живым? – уточнил он.

– Живым, – подтвердила я, и это слово обожгло горло. – Изувеченным, истекающим кровью, но живым. Та, кто стоит за всем этим, — Лилия, та самая жрица, которая помогла нам в Нексаре, — хочет получить его именно в таком состоянии. Джотаро сказал, что ей нужен Микки, а не его труп.

Я видела, как при упоминании Лилии лицо Аарона на мгновение дрогнуло. Он знал её, пусть и заочно, по моим рассказам и по тем ресурсам, которые она нам передавала. И сейчас ему приходилось перестраивать свою картину мира, вписывая в неё тот факт, что человек, которого мы считали союзником, оказался главным злом.

– Гракк рассказал нам о масштабах армии, – произнёс Аарон после долгой паузы. – О том, что она движется в сторону Перекрёстка. Но теперь, когда я слышу о Джотаро и о том, что он сделал с Микки, картина становится полнее. Эта армия не просто идёт запугивать — она идёт убивать. И если Джотаро действительно так силён, как ты говоришь, у Перекрёстка нет шансов продержаться достаточно долго, чтобы получить подкрепление.

Он отошёл к окну и замер, глядя куда-то вдаль. В его профиле читалась та особенная, глубокая сосредоточенность, которая бывает у шахматистов, просчитывающих игру на десятки ходов вперёд.

– Мой младший брат, Лев, – заговорил он, и в его голосе впервые прорезалась едва уловимая горечь. – Когда мы связывались в последний раз, он находился недалеко от Перекрёстка. Судя по его уровню и амбициям, он должен был уже добраться туда и влиться в местную тусовку игроков. Это в его стиле — искать место, где можно быстро прокачаться и найти сильных союзников.

Он замолчал на мгновение, и я поняла, что сейчас последует то, к чему он подводил всё это время.

– А Илья, – Аарон произнёс это имя с той особенной бережностью, с какой говорят о тех, кого уже нет. – Илья был в Нексаре. Он не выходил на связь с тех пор, как город пал. Я анализировал маршруты движения армии, скорость, с которой распространялась информация, и сопоставил это с тем, где он мог находиться в тот момент.

Он повернулся ко мне, и в его глазах промелькнула та самая пустота, которая всего несколько часов назад поселилась в моей собственной душе. Только у Аарона эта пустота была старше, выстраданнее, она успела обрасти защитной коркой спокойствия, за которой уже ничего не чувствуешь.

– Шансов, что он выжил, практически нет. Исходя из данных Гракка о скорости распространения нежити и того факта, что Нексар был стёрт с лица земли за считанные минуты, Илья либо погиб при обороне, либо был превращён в часть этой армии. Я склоняюсь к первому варианту — он всегда был слишком гордым, чтобы сдаться.

Он произнёс это так спокойно, будто обсуждал погоду на завтра. И в этом спокойствии было что-то такое, отчего у меня внутри всё сжалось ещё сильнее, потому что я узнавала в нём себя — ту себя, которая всего несколько часов назад смотрела вслед улетающему Джотаро и принимала решение отступить, чтобы однажды вернуться.

– Лев, – продолжил Аарон, – находится в опасности. Даже если он ещё не добрался до Перекрёстка, он движется в ту же сторону, что и армия. Учитывая его характер и желание доказать всем, что он чего-то стоит, он не побежит при виде угрозы. Он останется и будет сражаться. А против Джотаро у него нет ни единого шанса.

Я слушала его и чувствовала, как внутри поднимается знакомая волна — та самая холодная, расчётливая злость, которая помогала мне принимать правильные решения, когда эмоции пытались взять верх. Аарон просчитывал ситуацию с той же аналитической точностью, с какой я когда-то просчитывала свои атаки, и его выводы были неумолимы, как математическая формула.

– Мне нужно кое-что, – сказала я, прерывая затянувшуюся паузу. – Пустые свитки высокого ранга. Несколько штук.

Аарон перевёл на меня взгляд, и в этом взгляде мелькнуло что-то, похожее на понимание.

– Ты хочешь запечатать свои способности, – произнёс он с утверждением.

Я кивнула. В моей голове уже выстраивалась та самая стратегия, о которой я когда-то читала в десятках аниме и ранобэ, но которая тогда казалась мне просто красивым сюжетным ходом. Герои часто использовали свитки, чтобы сохранить свои сильнейшие техники на решающий момент, чтобы ударить врага тем, чего он не ожидает. Только теперь это был не сюжетный ход, а единственный реальный шанс когда-нибудь пробить защиту Джотаро.

– У меня есть Накопитель маны, – объяснила я, чувствуя, как слова даются с трудом, потому что каждое из них приближало меня к осознанию того, что я собираюсь сделать. – Но его объёма недостаточно, чтобы использовать Кровавую Дезинтеграцию дважды за короткий промежуток времени. А чтобы убить Джотаро окончательно, нужно нанести удар такой силы, который его регенерация просто не успеет отработать. Если я смогу запечатать несколько своих способностей в свитки, а потом активировать их одновременно с собственным резервом... возможно, этого хватит, чтобы превысить порог его восстановления.

Аарон слушал меня с тем же спокойным вниманием. В его глазах проносились расчёты. Он сопоставлял мои слова с тем, что знает о магии крови и о возможностях Джотаро.

– У тебя будет несколько часов, – сказал он наконец. – Ровно столько, сколько нужно, чтобы подготовить снаряжение и собрать отряд. Я распоряжусь, чтобы тебе выдали свитки и кристаллы маны высокого качества. Возьми столько, сколько сможешь унести, не жертвуя мобильностью.

Я нахмурилась, переваривая услышанное. В его словах прозвучала одна деталь, которая заставила меня напрячься сильнее, чем любое упоминание об армии мёртвых.

– Отряд? – переспросила я, вглядываясь в его лицо. – Ты собираешься отправить кого-то со мной? А как же ты сам?

Аарон медленно кивнул. В этом кивке читалась та самая обречённая решимость, которую я видела в своём собственном отражении всего несколько часов назад.

– Я пойду с тобой, Сакура.

На мгновение я потеряла дар речи. Этот человек — временный лидер Гнезда, тот, на ком держится вся оборона этого места, тот, кто координирует действия сотен людей и отвечает за их жизни — собирался бросить всё и отправиться в самое пекло, потому что там был его брат.

– Ты понимаешь, что говоришь? – мой голос прозвучал резче, чем я планировала, но я не могла сдержаться. – Без тебя всё, что вы здесь построили, может рухнуть в любой момент. Ты — лидер. Лидеры не бегут на передовую, когда враг вот-вот постучится в ворота. Они остаются и организуют оборону.

Аарон смотрел на меня с тем же спокойным выражением лица, и я вдруг поняла, что он уже всё для себя решил, и никакие мои слова ничего не изменят.

– Я не бегу на передовую, – произнёс он ровно. – Я иду спасать брата. И если ты думаешь, что для меня это разные вещи, ты ошибаешься. Перекрёсток — это не просто город, это место, где собираются сильнейшие игроки Песочницы. Если он падёт, Гнездо станет следующей целью. И тогда моё присутствие здесь уже ничего не решит, потому что против армии, которая уничтожила Нексар и идёт дальше, у нас просто нет шансов выстоять в одиночку при нынешнем раскладе дел.

Он сделал паузу, давая мне время осознать его логику.

– Единственный способ защитить Гнездо – это остановить армию до того, как она до него доберётся. И единственный способ остановить армию — это уничтожить того, кто ей управляет, или, как минимум, лишить её ключевого боевого звена. Я говорю о Джотаро. Ты сама сказала: именно он представляет главную угрозу. Массу нежити можно сдерживать, жечь, отвлекать. Но антимага пятьдесят седьмого уровня, который умеет стирать реальность фиолетовым, сдерживать невозможно. Его можно только убить.

Я молчала, потому что возразить было нечего. Всё, что он говорил, было правдой — той самой холодной, расчётливой правдой, которая не оставляет места для эмоций.

Но где-то на задворках сознания, там, где ещё теплилась способность искать альтернативы, вдруг вспыхнуло воспоминание. Оно пришло не как картинка, а скорее как ощущение — той самой абсолютной, давящей тишины, которая воцарилась в Гнезде несколько недель назад, когда один-единственный человек вышел против Скульптора и превратил его в ничто.

– Аарон, – сказала я, и мой голос прозвучал неожиданно твёрдо. – У вас же есть Мария. Та самая аномальная алая Миккири, которая разобралась со Скульптором так легко, будто он был не угрозой, уничтожившей половину Гнезда, а просто назойливым насекомым.

Я увидела, как при этих словах Аарон слегка напрягся. Даже сквозь его каменное выражение лица проступило что-то, похожее на благоговейный ужас — те же чувства, которые испытывал любой, кто видел ту битву своими глазами.

– Разве не лучше будет отправить её на поле боя? – продолжила я, чувствуя, как внутри загорается слабая искра надежды. – Если она способна уничтожить такое существо, как Скульптор, с поразительной лёгкостью, то против армии нежити и даже против Джотаро у неё наверняка найдутся козыри. Она могла бы защитить Гнездо, пока мы будем в Перекрёстке. Или даже пойти с нами.

Аарон медленно покачал головой. В этом движении не было отрицания моей логики — скорее, сожаление о том, что реальность устроена сложнее, чем хотелось бы.

– Ты права, Сакура. Мария — это сила, способная в одиночку изменить расклад любого сражения. Но есть две причины, по которым мы не можем использовать её так, как тебе хочется.

Он отошёл от окна и приблизился к столу, опираясь на него ладонями. В этой позе читалась та особенная усталость лидера, который постоянно балансирует между интересами своих людей и требованиями тех, кто стоит выше.

– Первая причина — приказ Баронов. Они чётко обозначили: использовать силу Марии можно только в крайнем случае, когда под угрозой находится само существование Гнезда. Не города, не поселения, а именно Гнезда как целостной структуры, как убежища для тысяч игроков. Пока армия Лилии движется к Перекрёстку, формально Гнездо находится вне прямой опасности. Бароны не разрешат задействовать Марию для превентивного удара.

Я хотела возразить, сказать, что это безумие — ждать, пока враг подойдёт к воротам, но Аарон поднял руку, останавливая меня.

– Я знаю, что ты думаешь. И во многом я с тобой согласен. Но Бароны мыслят категориями долгосрочной стратегии. Если Марию увидят в деле, если её способности станут предметом обсуждения в каждом трактире Песочницы, это привлечёт внимание таких сил, с которыми мы не хотим сталкиваться. Есть вещи пострашнее армии мёртвых, Сакура. И некоторые из них спят и видят, как бы заполучить в свои руки аномалию уровня Марии.

Он сделал паузу, давая мне осознать сказанное.

– Вторая причина, – продолжил Аарон, и в его голосе появились те самые человеческие нотки, которые прорывались наружу только в самые важные моменты, – ещё более прозаична. Мария не слушается никого, кроме своего мужа. Абсолютно никого. Бароны, я, любой другой лидер — для неё мы просто часть пейзажа. Она вежлива, она не агрессивна, но если ей сказать: «Иди туда и убей тех», она просто посмотрит сквозь тебя и пойдёт заниматься своими делами.

Я нахмурилась, пытаясь понять, к чему он клонит.

– И какое это имеет отношение к твоему решению идти со мной?

Аарон позволил себе едва заметную усмешку — ту самую, которая появлялась на его лице в моменты, когда он видел решение там, где другие видели только проблему.

– Самое прямое. Я не могу оставить Гнездо без защиты, но я не могу и остаться здесь, когда мой брат в опасности. Однако если я назначу временным лидером человека, которого Мария слушается, то она встанет на защиту города при любом раскладе.

Он выдержал паузу, и в этой паузе я вдруг услышала, как в моей голове с характерным щелчком встаёт на место кусочек пазла, о существовании которого я даже не подозревала.

– Рене Нуара останется в Гнезде. Формально — как мой заместитель, но по факту — как единственный человек, способный контролировать Марию. Если армия подойдёт к нашим стенам, Рене прикажет ей вступить в бой, и она подчинится.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разворачивается тот самый холодный, аналитический процесс, который когда-то помогал мне выживать в самых безнадёжных схватках. Рене Нуар... Имя, которое я слышала мельком, в обрывках разговоров, в случайных упоминаниях, но никогда не придавала ему значения. До этого момента.

– Рене Нуар, – повторила я, смакуя каждую букву. – Тот самый, кто занял первое место в королевской битве Претендентов, и кто убил больше участников, чем любой другой на этом соревновании.

Аарон снова кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение.

– Мы с ним никогда не виделись, – продолжила я, будто размышляя вслух. – Но я помню цифры. Всего было пятнадцать Претендентов. Семь жизней, которые он забрал за время той битвы. И это только официально подтверждённые. Слухи говорят о гораздо большем количестве.

Я замолчала, переваривая эту информацию. Он положил около семи Претендентов. Это означало, что Рене Нуар столкнулся с семью существами, каждое из которых было уникальным, обладало своими способностями, козырями и волей к победе. И он убил их всех. Не потому, что был злым или жестоким, а потому, что в той битве мог выжить только сильнейший.

– Если такой человек остаётся в Гнезде, – медленно сказала я, – то городу действительно ничего не угрожает. По крайней мере, до тех пор, пока враг не принесёт с собой нечто такое, с чем даже Рене не сможет справиться.

Аарон позволил себе короткий выдох, который можно было принять за смешок, если не знать его характера.

– Я надеюсь, что до этого не дойдёт. Но если дойдёт, то у нас будут проблемы посерьёзнее, чем просто потеря Гнезда.

Я тяжело вздохнула, принимая этот план. В нём была своя логика, своя жестокая красота. Аарон жертвовал своим положением, своим комфортом, своей безопасностью ради брата, но при этом оставлял за спиной систему, способную выстоять без него. Рене Нуар становился щитом города, а Мария — тем самым абсолютным оружием, которое применят только тогда, когда другого выбора не останется.

– Хорошо, – сказала я, и в этом слове прозвучало не только согласие, но и уважение к тому, как этот человек умеет просчитывать ходы. – Твой план имеет смысл. Но учти: дорога до Перекрёстка будет опаснее, чем раньше. Мы не знаем, сколько времени у нас есть, и не знаем, с чем столкнёмся по пути.

– Я готов, – ответил Аарон просто. – К тому же в Гнезде останется немало НПС высокого уровня. По факту, на них построена вся система управления городом, так что беспокоиться не приходится. А мы с тобой сделаем то, что должны.

– Тогда не будем терять время, – сказала я, поднимаясь. – Свитки, кристаллы, снаряжение. И предупреди своего Рене, что теперь он здесь главный.

Аарон кивнул и уже направился к выходу, когда я окликнула его.

– Аарон.

Он обернулся.

– Спасибо, – сказала я, и это слово далось мне тяжелее, чем любой боевой крик. – За то, что идёшь. За то, что не бросаешь своих.

Он ничего не ответил, только кивнул ещё раз и вышел. А я осталась стоять посреди комнаты, глядя на спящего Спайка, и чувствуя, как внутри разгорается тот самый огонь, который когда-то привёл меня в этот мир, заставил выживать, сражаться и верить в лучшее.

В аниме всегда есть такой момент. Герой на дне отчаяния вдруг получает поддержку оттуда, откуда не ждал. Союзник, который мог бы остаться в стороне, делает шаг вперёд и встаёт рядом. Музыка нарастает, оператор берёт крупный план, и зритель понимает: теперь всё будет по-другому. Теперь герой не один.

Я не знала, будет ли в нашей истории хэппи-энд. Я не знала, успеем ли мы до Перекрёстка, сможем ли спасти Льва и других, хватит ли моих запечатанных способностей, чтобы пробить регенерацию Джотаро. Я не знала ничего, кроме одного: Микки жив, и пока он жив, у меня есть ради чего сражаться.

А значит, я буду сражаться. Даже если для этого придётся стать тем самым монстром, которого так боятся люди. Даже если моя дорога к мести будет вымощена костями врагов. Даже если в конце этой дороги меня ждёт только пустота.

Главное — чтобы он был жив.

Всё остальное — просто детали.

Глава 11

Я сидел на грубо сколоченном стуле, чувствуя, как дерево впивается в спину даже сквозь свалявшуюся от крови шерсть, и смотрел на Лилию. Она стояла в двух шагах от меня, и в свете подземных светильников её фигура казалась сотканной из противоречий — та же мягкая улыбка, тот же тёплый взгляд, которыми она одаривала меня в Нексаре, но за ними теперь угадывалась бездна, и от этого контраста у меня внутри всё сжималось в тугой узел.

– Лилия, — начал я, чувствуя, как слова ворочаются в горле колючими комьями, – ты ошибаешься. Мы... мы уже начали искать способ воскресить Каина. В Гнезде Древнего мы наткнулись на слухи о свитках воскрешения. Я уверен, что они существуют, Лилия. Эти свитки способны вернуть душу в тело, даже если оно не полностью разрушено. Мы планировали, как только прокачаемся до нужного уровня, отправиться на их поиски. Я не говорил тебе раньше, потому что хотел сделать сюрприз, когда у нас будет результат. Но сейчас... сейчас ты должна знать: его можно вернуть. Каин может вернуться.

Я говорил и говорил, чувствуя, как во мне разгорается отчаянная надежда, что эти слова пробьют ту стену безумия, которой она окружила себя. Я верил в это, потому что иначе просто не мог — та Лилия, что делилась со мной последними зельями, что улыбалась мне с такой искренней теплотой, не могла исчезнуть бесследно.

Да, где-то я врал, потому что у меня не было достоверной информации о том, существуют ли реально свитки воскрешения, однако в одном я не сомневался – воскресить Каина будет возможно в будущем, потому что я добрался лишь до 49-го уровня, а впереди еще... даже не знаю, сколько уровней, ведь Лариэль – Верховная жрица Алиона – обладала 205-ым уровнем. Это высочайший уровень, который я видел своими глазами, а ведь были еще и Бароны с Богами... Финальная точка моего пути еще так далеко...

Лилия слушала молча. Её лицо оставалось неподвижным, только в глубине глаз мелькнуло что-то, похожее на тень прежней боли. А когда я закончил, на её губах расцвела та самая печальная улыбка, от которой у меня внутри всё оборвалось, потому что в ней не было безумия — только бесконечная, всезнающая грусть существа, заглянувшего слишком далеко.

– Микки, – произнесла она тихо. Её голос прозвучал с той же нежностью, с которой она когда-то утешала меня после тяжёлых боёв, – ты даже не представляешь, как я рада, что вы с Сакурой думали об этом. Что вы собирались сделать для меня такое... это бесценно. Правда.

Она сделала шаг ближе и опустилась на корточки перед моим стулом, заглядывая мне в глаза снизу вверх, и в этом жесте было столько прежней Лилии, что у меня перехватило дыхание. А ведь и об этом я солгал... мы искали способы воскрешения для Вероники и Бурого...

– И знаешь, что самое страшное? – продолжила она. Голос дрогнул всего один раз, но этого хватило, чтобы я понял: сейчас она говорит абсолютную правду. – Ты прав. Воскрешение Каина возможно. Сяо Жань — тот, кого вы называете Скульптором, — рассказал мне много интересного. О башне испытаний, о её этажах, о наградах. Он говорил, что на высоких уровнях башни начинают выпадать первые свитки воскрешения легендарного и даже мифического рангов. Ты полностью прав – они существуют. Рано или поздно я бы добралась до них и вернула бы Каина.

Она замолчала, давая мне время осознать услышанное. Я чувствовал, как внутри разрастается ледяной ком. Если она знает, если верит, что воскрешение возможно, тогда зачем всё это? Зачем армия мёртвых, зачем разрушенные города, зачем смерть тысяч?

– Но это ничего не меняет, Микки, – произнесла она, и в её голосе прозвучала та самая пугающая убеждённость, которую я слышал в её монологе несколько минут назад. – Пойми главное: смерть Каина не была причиной. Она стала лишь последней каплей, спусковым крючком, который привёл в действие механизм, заведённый задолго до этого. Вся почва была подготовлена годами наблюдений за тем, как этот мир потребляет добро, не замечая его ценности. Годами разочарований в тех, кому я помогала, и кто даже не оборачивался, когда помощь требовалась мне. Каин просто... сделал эту правду невыносимо очевидной.

Она коснулась моей щеки своей тёплой ладонью, и я вздрогнул от этого прикосновения, такого знакомого и такого чужого одновременно.

– Если бы я вернула его завтра, если бы он снова стоял рядом со мной живой и невредимый, это не изменило бы моего решения. Потому что проблема не в том, что его нет. Проблема в том, что мир устроен неправильно. И его воскрешение не сделает этот мир правильным. Только боль, только страх, только осознание того, что добро — это не бесконечный ресурс, который можно потреблять не задумываясь, способны изменить людей. Я пройду этот путь до конца, Микки. Даже если Каин будет стоять рядом и умолять меня остановиться.

Я смотрел в её глаза и видел в них ту самую бездну, о которой думал раньше. В этой бездне не было зла в чистом виде — там была только абсолютная, непоколебимая уверенность в своей правоте, перед которой меркнут любые доводы.

Я открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, чтобы попытаться достучаться до неё, найти те слова, которые пробьют эту броню. Но в этот момент всё изменилось.

Сначала я подумал, что мне показалось, потому что давление, которое я ощущал всё это время — обычное, почти незаметное присутствие Лилии и её силы — вдруг стало другим. Оно не нарастало постепенно, оно просто появилось, заполнив собой всё пространство вокруг, и это было так же естественно и неотвратимо, как появление самого воздуха, которого за секунду до этого не существовало.

Я перестал дышать, потому что мои лёгкие просто отказались работать под этим чудовищным прессом. Каждая клетка моего тела вдруг осознала свою ничтожность перед тем, что стояло за моей спиной. Это было не просто присутствие сильного существа — это было ощущение, что сама реальность вокруг меня истончилась, стала прозрачной, и за этой тонкой плёнкой открылась бесконечная, абсолютная пустота, готовая поглотить всё.

Лилия поднялась с корточек и отступила в сторону. В её движении я прочитал не страх, а скорее уважение, смешанное с чем-то, похожим на покорность. Она знала, кто пришёл, и ждала этого.

Я попытался повернуть голову, но мышцы шеи свело судорогой от одного только усилия. Всё, что мне оставалось — это смотреть прямо перед собой и ждать, когда неизбежное случится.

Шагов я не услышал. Тот, кто стоял за моей спиной, просто переместился в пространстве, и в следующее мгновение я увидел Её.

Она обошла мой стул и встала передо мной, чуть левее Лилии, и одного взгляда на неё хватило, чтобы моё сердце, и так колотившееся в бешеном ритме, пропустило несколько ударов подряд.

Я не знал эту женщину. Никогда не видел её даже на картинках в описаниях божеств, которые иногда попадались мне в книгах. Но я знал, кто она. Это знание пришло из тех глубин сознания, где живёт самый древний, самый примитивный страх — страх существа перед тем, кто может стереть его из реальности одним лишь взглядом.

Она была прекрасна той особенной, пугающей красотой, которая не имеет ничего общего с человеческими представлениями о привлекательности. Её кожа отливала глубоким фиолетовым оттенком, на котором проступали едва заметные серебристые узоры, пульсирующие в такт дыханию, которого я не слышал. Волосы, чёрные как сама бездна, струились по плечам и спине, и в их глубине, казалось, мерцали далёкие звёзды — не отражённый свет, а настоящие, живые искры, застрявшие в прядях. Глаза... глаза были самыми страшными. В них не было зрачков, только бесконечная, абсолютная чернота, в которой тонуло всё, включая мою волю к сопротивлению.

Она улыбнулась, и эта улыбка была подобна восходу тёмной луны над миром, обречённым на вечную ночь.

– Наконец-то я вижу тебя воочию, – произнесла она. Этот её голос прозвучал одновременно и в моих ушах, и прямо в сознании, заполнив каждую его клетку вибрацией абсолютной власти. – Самый везучий мышонок в истории этого мира. Тот, о ком шепчутся даже в Бездне.

Я хотел ответить, хотел спросить, кто она и что ей нужно, но язык прилип к нёбу, а горло сжалось так, что даже вздох стал проблемой. Я мог только сидеть и смотреть на неё, чувствуя, как моё тело покрывается холодным потом, а мысли разбегаются в панике, как тараканы от света.

– Умбрис, – произнесла Лилия, и это имя упало в тишину подземелья, как камень в бездонный колодец. –Вы решили почтить нас своим присутствием.

Умбрис. Богиня Бездны. Одна из тех, чьё имя даже произносить вслух считалось дурной приметой среди игроков, знающих толк в лоре этого мира. Я слышал о ней лишь обрывками — в сплетнях, в редких системных подсказках, в предупреждениях, которые выводились на полях фолиантов по магии. Никто не знал о ней ничего конкретного, потому что те, кто сталкивался с ней достаточно близко, просто переставали существовать.

– О, я не могла пропустить такой момент, – ответила Умбрис, и её улыбка стала шире, обнажая идеально белые зубы, которые в этом контексте смотрелись особенно жутко. – Моя любимая Жрица Ночи наконец-то встретилась с тем, из-за кого она готова была перевернуть весь этот мир. Я должна была увидеть это своими глазами.

Она протянула руку в мою сторону — медленно, плавно, давая мне возможность насладиться каждым мгновением приближающегося ужаса. Её пальцы, украшенные теми же мерцающими узорами, что и кожа, тянулись к моему лицу. Я чувствовал, как от них исходит холод, не имеющий ничего общего с температурой — это был холод самой пустоты, холода небытия, перед которым меркнут любые представления о тепле и свете.

– Знаешь, мышонок, – проговорила она. Голос звучал почти ласково, — я была бы рада сделать тебя своим апостолом. Ты обладаешь тем, чего нет у многих сильнейших воинов этого мира — удачей, перерастающей в закономерность. Ты выживал там, где гибли сотни. Ты находил союзников там, где другие видели только врагов. Ты привлёк внимание стольких сил, что это уже само по себе чудо. С такой основой... ты мог бы стать величайшим из моих слуг.

Её рука приближалась, и я не мог пошевелиться. Давление, исходившее от неё, было абсолютным, парализующим не только тело, но и саму волю к сопротивлению. Я смотрел, как эти прекрасные и страшные пальцы тянутся к моему лбу, и понимал, что через мгновение произойдёт нечто необратимое, то, после чего я перестану быть собой, превратившись в марионетку Бездны.

В моей голове пронеслась отчаянная мысль о Сакуре, о Спайке, о том, что я так и не смог с ними попрощаться, не смог сказать им то, что должен был сказать. Я представил лицо Сакуры, искажённое горем и яростью, и это видение вдруг зажгло во мне крошечную искру сопротивления, но она погасла так же быстро, как и вспыхнула, потому что против воли Богини даже эта искра была ничем.

В тот самый момент, когда кончики пальцев Умбрис почти коснулись моей шерсти, произошло нечто, что заставило время остановиться.

Другая рука перехватила запястье Богини.

Я не видел, откуда она появилась. Она просто возникла из пустоты за моей спиной, сжав руку Умбрис с той же абсолютной уверенностью, с какой сама Богиня только что тянулась ко мне. И в этом жесте читалось не просто сопротивление, а нечто большее — равенство сил, способность бросить вызов самой Бездне.

Умбрис замерла. Её идеальное лицо на долю секунды исказилось гримасой, в которой смешались удивление и нечто, похожее на раздражение, но она тут же взяла себя под контроль, и на её губах снова заиграла та же пугающая улыбка.

– А вот это уже интересно, – произнесла она, и в её голосе прозвучали нотки, которых я не слышал раньше — нотки настоящего, живого любопытства.

Из-за моей спины медленно вышла та, кто осмелилась коснуться Богини.

Я моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд, потому что первое, что бросилось в глаза — это цвет кожи. Тёмная, с глубоким лиловым отливом, который я уже успел изучить за время своих скитаний по этому миру. Это была дроу. Я встречал их раньше, в Гнезде, в Перекрёстке, мельком, всегда на почтительном расстоянии, потому что даже обычные представители этой расы вызывали у окружающих смесь восхищения и опаски. Но эта женщина... она не была обычной.

Её кожа отливала каким-то внутренним светом, который струился под поверхностью, будто каждая клетка её тела светилась изнутри мягким серебристым сиянием. Волосы, белоснежные, как первый снег, спадали на плечи тяжёлыми волнами, и в них, как и у Умбрис, мерцали далёкие звёзды, только здесь они не пугали, а завораживали, обещая бесконечность, полную чудес. Глаза — ярко-алые, почти рубиновые, с вертикальными зрачками — смотрели на Умбрис с выражением спокойного превосходства, перед которым меркли любые попытки запугивания.

Но самое удивительное было в её ауре. После леденящего давления Умбрис, от которого у меня сводило внутренности, присутствие этой женщины ощущалось иначе. Оно не давило, не парализовало, оно просто... было. Как свет солнца, который не нужно замечать, чтобы чувствовать его тепло. Как удача, которая всегда с тобой, даже когда ты о ней не думаешь.

– Умбрис, – произнесла она. Голос прозвучал с той особенной интонацией, с которой строгая, но справедливая учительница отчитывает провинившуюся ученицу, – ты переходишь все границы.

Умбрис склонила голову набок, и на её губах заиграла улыбка, в которой читалось скорее развлечение, чем раскаяние.

– Лиссара, дорогая, – протянула она, и в голосе прозвучали медовые нотки, – вечно ты появляешься в самый неподходящий момент. Я всего лишь хотела познакомиться с тем, о ком столько говорят.

– Ты хотела сделать его своим апостолом, – отрезала Лиссара. Её алые глаза сверкнули, и на долю секунды я увидел в них отражение той самой бездонной силы, которой обладала Умбрис, только здесь она была другой — не пугающей, а защищающей. – Трогать чужих апостолов, Умбрис, дурной тон даже по меркам Бездны.

Умбрис театрально развела руками, и в этом жесте читалась такая искренняя, почти детская обида, что я на мгновение забыл, кто передо мной стоит.

– Я всего лишь хотела взглянуть на аномалию, – произнесла она с лёгким надутым выражением лица, которое на богине выглядело до абсурда нелепо. – На ту самую мышку, к которой наша любимейшая Лиссара Вейнтарис привязалась так сильно, что готова лично спускаться в подземелья и ловить меня за руку. Неужели это преступление?

Лиссара Вейнтарис – это имя ударило в мою память, как молния, потому что мое око репутации отмечала это имя. Я никогда ранее не видел её вживую, однако её имя ни раз мелькало в системных сообщениях, так и крича, что Богиня Удачи следит за тобой. По моей спине забегали табуны мурашек.

– Это преступление, Умбрис, – голос Лиссары стал жёстче, и я почувствовал, как воздух вокруг нас зазвенел от напряжения. – Потому что ты знаешь правила. Ты знаешь, что этот игрок находится под моей защитой. И если ты ещё раз посмеешь протянуть к нему руки, я буду вынуждена предпринять меры, о которых мы обе пожалеем.

Тишина, повисшая после этих слов, была такой плотной, что её можно было резать ножом. Я сидел на своём стуле, вжавшись в спинку, и смотрел, как две богини смотрят друг на друга, и в этом взгляде не было ни капли той театральности, которую они демонстрировали мгновение назад. Была только абсолютная, чистая сила, сошедшаяся в противостоянии, исход которого мог изменить само мироздание.

Умбрис молчала. Её фиолетовая кожа, казалось, потемнела на несколько тонов, а глаза без зрачков стали ещё более глубокими, ещё более пугающими. Но Лиссара не отводила взгляда. Она стояла перед Богиней Бездны, и в её алых глазах горел тот самый огонь, который способен осветить даже самую глубокую тьму.

Я не знаю, сколько это длилось. Может быть, секунду. Может быть, вечность. Время потеряло смысл, когда две божественные сущности мерялись силами в пространстве, которое едва выдерживало их присутствие.

А потом Умбрис моргнула.

Это было едва заметное движение, почти неуловимое, но я его увидел. И в этом движении читалось признание поражения — не полного, не окончательного, но достаточного, чтобы отступить.

– Как скажешь, Лиссара, – произнесла она, и в её голосе впервые за всё время прозвучали нотки настоящей, не наигранной усталости. – Как скажешь. Я всего лишь хотела посмотреть. Ты права — трогать не стоило.

Она перевела взгляд на меня, и в этом взгляде я прочитал нечто, отчего у меня по спине побежали мурашки, но на этот раз не от страха. Это было обещание. Обещание того, что наша встреча — не последняя.

– Береги себя, мышонок, – сказала Умбрис, и её фигура начала таять, растворяться в воздухе. – Мы ещё увидимся, когда твоя покровительница отвлечётся на что-то более важное.

Она исчезла. Просто исчезла, будто её никогда и не было, оставив после себя только лёгкий запах озона и той самой пустоты, от которой у меня до сих пор сводило внутренности.

Тишина, воцарившаяся после её ухода, была оглушительной. Я сидел на стуле, чувствуя, как дрожат колени, как сердце колотится где-то в горле, и пытался осознать то, что только что произошло. Лиссара Вейнтарис. Богиня Удачи. Стояла в двух шагах от меня и смотрела на меня своими алыми глазами, и в этом взгляде не было ни капли того ужаса, который источала Умбрис. Только тепло. Только забота. Только что-то такое, отчего у меня защипало в уголках глаз, хотя я понятия не имел, почему.

Она повернулась ко мне, и я впервые увидел её лицо полностью. Оно было прекрасно той особенной, неземной красотой, которая не принадлежит этому миру, но при этом в нём не было ни капли той отстранённости, которую я ожидал от божества. Лиссара улыбнулась — мягко, почти по-матерински, и от этой улыбки у меня внутри всё перевернулось.

А потом она сделала то, чего я никак не ожидал.

Её руки — тёплые, живые, с длинными изящными пальцами — протянулись к моему лицу и взяли меня за щёки. Она слегка сжала их, теребя мою шерсть, и я замер, не в силах пошевелиться, не в силах даже дышать, потому что это прикосновение было настолько неожиданным и настолько... человеческим, что у меня напрочь отключились все мыслительные процессы.

– Какой же ты милый, – произнесла Лиссара, и в её голосе звучала такая искренняя, такая тёплая нежность, что я почувствовал, как краска приливает к моим щекам под шерстью. – Я так долго ждала момента, чтобы увидеть тебя вживую, Микки.

Я открыл рот, чтобы сказать что-то, но из горла вырвалось только нечленораздельное мычание. Мои щёки продолжали находиться в плену её пальцев, и я чувствовал, как по всему телу разливается странное, успокаивающее тепло, не имеющее ничего общего с тем холодом, который исходил от Умбрис.

– Слушай меня внимательно, – сказала Лиссара, и её голос стал серьёзным, хотя улыбка не исчезла с её губ. – Ты идёшь правильным путём. Я знаю, сейчас тебе кажется, что всё потеряно, что ты в ловушке, что выхода нет. Но это не так. Ты должен продолжать идти. Не сходить со своего пути, что бы ни случилось. Понимаешь?

Я кивнул, насколько это было возможно с зажатыми щеками.

– Хорошо, – она слегка сжала мои щёки ещё раз, будто ставя печать на своём напутствии. – Если ты будешь верен себе, если не предашь того, кем являешься на самом деле, всё будет хорошо. Я обещаю тебе это. Удача всегда будет на твоей стороне, потому что ты заслуживаешь её.

Она отпустила моё лицо и выпрямилась. В этот момент я увидел, как изменился её взгляд, когда она посмотрела на Лилию. В нём не было ни гнева, ни осуждения, ни даже сожаления. Только холодная, отстранённая констатация факта, будто она смотрела на экспонат в музее, который уже не имел значения.

– Лилия, – произнесла она ровно, – ты сделала свой выбор. Я не буду тебя останавливать. Но знай: то, что ты ищешь, не находится там, куда ты идёшь.

Лилия молчала, и в этом молчании читалось столько всего, что я не мог разобрать и малой части.

Лиссара перевела взгляд обратно на меня, и на мгновение её глаза снова стали тёплыми.

– До встречи, Микки, – сказала она. – И помни: я всегда рядом. Даже когда тебе кажется, что ты совсем один.

Она исчезла так же внезапно, как и появилась. Просто растворилась в воздухе, оставив после себя только лёгкое дуновение тёплого ветра и запах цветущих садов, которого здесь, в подземелье, быть не могло.

Я сидел на стуле, чувствуя, как мои щёки до сих пор горят от её прикосновения, и пытался переварить всё, что только что произошло. Две богини. Две встречи за пять минут. Одна хотела сделать меня своим апостолом, другая — защитила и сказала, что я на правильном пути.

Глава 12

Я шла по коридорам Гнезда. Каждый шаг отдавался тяжёлой пульсацией в висках. Спайк сидел на моём плече, вцепившись лапками в ткань плаща — он настоял на том, чтобы сопровождать меня, хотя я видела, как ему тяжело даже сохранять эту крошечную форму. Паучок молчал, и в его молчании чувствовалась та же глухая, затаённая боль, что разъедала меня изнутри. Мы оба потеряли Микки, и это знание висело между нами невысказанным приговором.

За спиной висел рюкзак, доверху набитый свитками и кристаллами маны, которые мне выдал интендант Гнезда. Четыре свитка высшего ранга, способных вместить мои самые сильные техники, и дюжина кристаллов, каждый из которых стоил больше, чем большинство игроков зарабатывали за месяц рейдов. Аарон не поскупился на снаряжение, и эта щедрость говорила о том, насколько серьёзно он оценивал предстоящую миссию.

Я остановилась перед массивной дубовой дверью, за которой располагался кабинет лидера Гнезда. Из-за двери не доносилось ни звука, и это показалось мне странным — обычно здесь всегда толпись посыльные, советники, гонцы с донесениями. Но сейчас коридор был пуст, и эта пустота настораживала больше любого шума.

Я постучала — три коротких удара костяшками пальцев по тёплому дереву.

– Войдите, – раздался из-за двери голос. Я замерла на мгновение, потому что голос принадлежал не Аарону. Чуть ниже тоном, с едва уловимой хрипотцой и особенной, тягучей плавностью, которая свойственна существам, привыкшим, что мир подстраивается под их темп.

Я толкнула дверь и перешагнула порог.

За столом, где всего несколько часов назад сидел Аарон, теперь располагался дроу. Темнокожий эльф с белоснежными волосами, собранными в низкий хвост, и глазами такого насыщенного алого цвета, что они, казалось, светились в полумраке кабинета собственным внутренним огнём. Он сидел неподвижно, положив длинные пальцы на столешницу, и смотрел на меня с выражением спокойного, почти созерцательного интереса.

Я моргнула, и перед глазами всплыла системная табличка, которую я мысленно вызвала в ту же секунду.

[Рене Нуар, Дроу, Уровень: 49]

У меня перехватило дыхание. Сорок девятый уровень — у него такой же уровень, как и у меня, если считать с учётом всех накопленных очков опыта, которые я пока не распределила.

Передо мной был тот самый Рене Нуар, о котором шептались в тёмных углах таверн. Тот, чьё имя вызывало уважение даже у видавших виды ветеранов. Тот, кому Аарон собирался передать управление Гнездом.

– Простите, – мой голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри всё сжалось от осознания того, кто сейчас сидит передо мной. – Я искала Аарона.

Рене склонил голову набок, и в этом движении читалась такая спокойная, уверенная грация, что я невольно залюбовалась ею, хотя обычно меня сложно было впечатлить одной только внешностью. На его губах появилась печальная улыбка — та особенная улыбка, которая бывает у людей, знающих о жизни больше, чем хотелось бы знать.

– Он скоро вернётся, – произнёс дроу, и его голос обволакивал, как тёплый шёлк. — Вы Сакура, верно? Та самая вампирша, которая сражалась с Джотаро?

Я кивнула, не в силах отвести взгляд от его алых глаз. В них не было ни вызова, ни оценки, ни той снисходительности, с которой сильные игроки часто смотрят на тех, кто ниже уровнем. Там была только спокойная, принимающая пустота, и эта пустота пугала сильнее любой агрессии.

– Я много слышал о вашем бое, – продолжил Рене. – О том, как вы пробили защиту антимага. Это впечатляет.

Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь за моей спиной распахнулась, и в кабинет вошёл Аарон. За его плечами висел объёмный рюкзак, туго набитый так, что ткань грозила лопнуть по швам. На поясе покачивались два футляра со свитками — не чета моим четырём, судя по качеству отделки, они точно были не ниже легендарного ранга.

Он даже не взглянул в мою сторону. Всё его внимание было приковано к дроу, сидящему за столом.

– Рене, – Аарон подошёл ближе и остановился напротив, положив ладони на столешницу. В его голосе звучала та особая напряжённость, которая бывает у людей, задающих вопрос, от ответа на который зависит слишком многое. – Ты успел связаться с Королём Скальнолесья?

Рене медленно кивнул. В этом кивке не было торопливости — только та самая спокойная уверенность, которую я уже успела заметить.

– Никаких проблем, – произнёс он, и в его голосе прозвучали нотки, которые я не сразу смогла интерпретировать. Это было не высокомерие, не хвастовство, а простая констатация факта, будто он говорил о чём-то само собой разумеющемся. – Король прекрасно понимает, что с этой проблемой ему не справиться в одиночку. Слишком много нежити, слишком сильный командир у врага. Он готов принять любую помощь, даже от тех, кого раньше считал конкурентами за влияние.

Аарон выдохнул — коротко, почти незаметно, но я уловила это движение грудной клетки. Напряжение, которое держало его плечи каменными плитами, чуть отпустило.

– Хорошо, – сказал он, и в этом слове прозвучало столько всего, что я не могла разобрать и малой части. — Значит, мы можем использовать экспериментальную установку.

Он наконец повернулся ко мне, и в его глазах я увидела ту же холодную, сосредоточенную решимость, которая горела в моих собственных.

– Сакура, – произнёс он коротко. – Идём. Время не ждёт.

Я не стала задавать вопросов. Не стала уточнять, что за разговор только что состоялся, и какое отношение Король Скальнолесья имеет к нашему плану. Всё это будет позже, в дороге, когда мы окажемся за стенами Гнезда и перед нами раскинется бесконечная череда километров, отделяющих нас от Перекрёстка.

Я просто развернулась и пошла за ним, чувствуя спиной взгляд алых глаз, провожающий нас до самого порога.

Спайк на моём плече шевельнулся, устраиваясь поудобнее, и я услышала его тихий, едва различимый шёпот:

– Он страшный, – сказал паук, имея в виду, без сомнения, Рене Нуара. – Такой спокойный... и от этого особенно жуткий.

– Знаю, – ответила я так же тихо. – Но он на нашей стороне. По крайней мере, пока.

– Пока, – эхом отозвался Спайк, и в этом эхе прозвучало слишком много понимания для существа, которое только недавно пришло в себя после полного истощения.

Мы вышли в коридор, и дверь за нами закрылась с мягким, почти неслышным щелчком. Впереди шагал Аарон, и его широкая спина, обтянутая дорожным плащом, казалась сейчас единственным ориентиром в мире, который вдруг перестал быть понятным и предсказуемым.

Мы шли по коридору, и тишина между нами становилась всё тяжелее с каждым шагом. Я перебирала в голове обрывки только что услышанного разговора, пытаясь сложить их в целостную картину. Король Скальнолесья, экспериментальная установка, какое-то согласие, которое Рене получил без малейших проблем. Слишком много неизвестных, слишком много деталей, которые выпадали из моего понимания ситуации.

– Аарон, – окликнула я, когда мы свернули в очередной коридор, уходящий куда-то вглубь каменных недр Гнезда. – Что за установку ты имел в виду? И при чём тут Король Скальнолесья?

Аарон замедлил шаг, но не остановился. Я видела, как напряглись его плечи под лямками рюкзака — этот вопрос явно задел что-то, что он предпочёл бы не объяснять прямо сейчас.

– Это сложно, Сакура, – ответил он, и в его голосе прозвучала та особенная усталость, которая бывает у людей, вынужденных говорить о вещах, в которых они сами разбираются не до конца. – Очень сложно. Я могу попытаться объяснить, но боюсь, что потрачу час на то, что другой человек расскажет за пять минут.

Он остановился перед неприметной дверью в торце коридора и обернулся ко мне. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на извинение.

– В Гнезде есть личность, которая способна объяснить всё кратко и ёмко. Она же — создатель той установки, о которой я говорил. Я думаю, тебе будет проще услышать всё от неё.

Я нахмурилась, но кивнула. Спайк на моём плече завозился, явно заинтересованный таким поворотом.

– Веди, – коротко сказала я.

Аарон толкнул дверь, и мы оказались на узкой винтовой лестнице, уходящей куда-то вниз, в самую глубину скалы, на которой стояло Гнездо. Ступени были выбиты прямо в камне. Свет магических светильников на стенах отбрасывал причудливые тени, пляшущие в такт нашему спуску.

Мы шли минуту, две, пять. Я сбилась со счёта, когда лестница наконец закончилась, выведя нас в просторный зал, освещённый неровным, пульсирующим светом, источник которого я не могла разглядеть с порога.

А потом я увидела ЕЁ.

Установка занимала едва ли не половину всего помещения — огромная конструкция из тёмного металла и светящихся кристаллов, опутанная толстыми кабелями, которые уходили куда-то в стены и потолок. Она напоминала помесь гигантской линзы с паутиной, сотканной из чистой энергии. Вокруг неё в воздухе плясали голубоватые искры, разряды статического электричества пробегали по металлическим дугам. Каждый такой разряд сопровождался тихим, но отчётливым потрескиванием, от которого у меня начинали зудеть кончики пальцев.

Воздух в зале был тяжёлым, насыщенным озоном и ещё чем-то, что я не могла идентифицировать. Это что-то давило на барабанные перепонки, заставляя мир вокруг звучать чуть приглушённо, будто мы оказались под толщей воды.

Аарон вышел в центр зала, остановился прямо перед установкой и, запрокинув голову, крикнул в темноту под самым потолком:

– АРКАДА!

Голос эхом заметался между каменных стен, отражаясь от конструкций установки и возвращаясь к нам искажёнными обрывками звуков. На мгновение стало тихо — только искры потрескивали в такт дыханию механизма.

А потом сверху, откуда-то из переплетения металлических балок и кабелей, донёсся высокий, чуть хрипловатый голос с той особенной, вибрирующей интонацией, которая бывает у существ, привыкших говорить быстро и много, потому что мыслей в голове всегда больше, чем времени на их озвучивание.

– Сейчас-сейчас-сейчас, минуточку, заканчиваю калибровку четвёртого контура, если сбить настройки, потом неделю буду ловить резонанс, а мне ещё отчёт для Баронов писать, они терпеть не могут, когда цифры пляшут, хотя я им сто раз объяснял, что в моей работе цифры просто обязаны плясать, иначе никакого прогресса не будет, вы только подождите немного, я уже спускаюсь!

Слова лились сплошным потоком, нанизываясь одно на другое, и я поймала себя на том, что с трудом улавливаю смысл, хотя каждое произнесённое слово было вполне понятно.

Я подняла голову, пытаясь разглядеть говорившего, и в следующее мгновение увидела, как по вертикальной металлической балке, уходящей под самый потолок, ловко спускается фигура.

Это было существо, которое я уже видела раньше. То был гуманоид с четырьмя руками — две верхние были чуть длиннее и массивнее, две нижние — тоньше, с длинными, подвижными пальцами, которые, казалось, жили своей собственной жизнью. Ног было две, как у человека, но ступни оканчивались цепкими когтями, позволяющими удерживаться на вертикальных поверхностях с лёгкостью, которой позавидовала бы любая ящерица.

Всё его тело покрывала короткая, густая шерсть, отливающая тёмно-серым с едва заметным металлическим блеском. На спине, там, где у пауков располагалось брюхо, угадывался массивный горб — но я не была уверена, часть ли это тела или какой-то сложный механизм, вплетённый в плоть.

Но самое главное — его лицо. Вернее, то, что скрывало его лицо. Глаза существа были спрятаны за массивными тёмными очками с несколькими парами линз, расположенными одна над другой. В свете искр эти линзы вспыхивали разными цветами, и я вдруг отчётливо осознала: там, под ними, скрывается восемь глаз. Восемь — как у паука. Как у Спайка в его боевой форме.

Существо спрыгнуло с балки на пол, приземлившись абсолютно бесшумно, будто весило не больше пушинки. Оно отряхнуло свои четыре руки друг о друга — жест, от которого у меня дёрнулся глаз от непривычности — и в два шага оказалось рядом с нами.

– Аарон! – воскликнуло оно. В голосе прозвучала неподдельная, почти детская радость. – Ты пришёл! Я уж думал, ты передумаешь, а установка почти готова, осталось только финальную синхронизацию провести, но это я и без вас сделаю, вы главное не трогайте ничего, когда пойдёте, там поле чувствительное, может дёрнуть, а дёргает оно знатно, я на себе проверял, до сих пор иногда искрит, если дождь наверху...

Одна из его рук — верхняя правая — метнулась в мою сторону и схватила мою ладонь прежде, чем я успела среагировать. Рукопожатие оказалось неожиданно крепким, хотя пальцы существа были тонкими и, на вид, хрупкими.

– О, а это кто? – глаза за стёклами очков, насколько я могла судить, с любопытством уставились на меня. – Тот самый вампир, про которого все говорят? Сакура, да? Я слышал, слышал, вы с Джотаро знатно поцапались, пробили его защиту, это же надо, антимага пятого десятка, да ещё и с регенерацией, которая лучше любого известного мне показателя, я бы очень хотел изучить вашу кровь, если позволите, конечно, чисто в научных целях, никакого вреда, просто несколько капель, я быстро, у меня и пробирки стерильные есть...

Он говорил и говорил, и одновременно с этим его нижние руки — те, что с длинными пальцами — уже тянулись куда-то к моему локтю, явно намереваясь взять образец крови прямо сейчас, без моего согласия.

– Эй! – я отдёрнула руку и сделала шаг назад, чувствуя, как внутри закипает раздражение. – Руки убрал. Я тебе не подопытный кролик.

Существо замерло, а потом совершенно искренне рассмеялось — заливисто, беззаботно, будто я сказала что-то невероятно смешное.

– О, извините-извините, увлёкся, – оно развело всеми четырьмя руками в примирительном жесте. – Профессиональное, знаете ли. Столько лет изучать всякие магические аномалии, а тут живой экземпляр с уникальными характеристиками, как тут удержаться? Но вы не бойтесь, я без спроса ничего не делаю, только если очень хочется и если объект не возражает. А вы, кажется, возражаете?

Он склонил голову набок, и в этом жесте мелькнуло что-то неуловимо паучье, отчего Спайк у меня на плече вдруг напрягся и вцепился в плащ сильнее.

Я уже собиралась ответить что-то резкое, но в этот момент мой взгляд упал на системную табличку, которая висела над головой существа. Я вызвала её машинально, даже не задумываясь, просто чтобы понять, с кем имею дело, и замерла.

[Аркада, Арахнид-Изобретатель, Уровень: 156]

Сто пятьдесят шестой уровень? Я моргнула, думая, что мне показалось. Цифра не изменилась. Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри разворачивается холодное, липкое осознание того, что передо мной стоит существо, чей уровень выше, чем у любого игрока, которого я встречала в этой локации. Исключением, разве что, является Лариэль, но она вообще Верховная Жрица, а тут... Его уровень выше, чем у Джотаро. Выше, чем у Лилии, если судить по тем обрывкам информации, которые у меня были. Выше, чем у большинства боссов в данжах, о которых ходили легенды.

Сейчас, глядя на Аркаду, который стоял передо мной и с любопытством склонял голову набок, я начинала понимать.

Это был не просто сильный игрок. Это был кто-то, кто находился на совершенно ином уровне бытия. Для него Джотаро, возможно, был не более чем досадным препятствием. Для него армия Лилии — просто большая группа мобов, которую можно разогнать одной способностью.

И этот кто-то жил в Гнезде, строил странные установки и носил дурацкие очки с кучей линз.

– Аркада, – голос Аарона вывел меня из ступора. – Мы пришли по делу. Сакуре нужно объяснить, как работает установка. Кратко и ёмко, если сможешь.

Аркада расплылся в улыбке, которую я скорее угадала по движению губ под очками, чем увидела.

– Кратко и ёмко? – переспросил он. В его голосе прозвучало такое искреннее веселье, что я невольно напряглась. – Аарон, друг мой, ты же знаешь, что для меня кратко и ёмко — это пятнадцать минут чистой теории без отступлений. Но для такой красивой вампирши я постараюсь уложиться в пять.

Он повернулся ко мне всем корпусом — и это выглядело странно, потому что четыре руки при таком движении описывали в воздухе сложные траектории, будто жили собственной жизнью.

– Итак, Сакура, слушай и запоминай. То, что ты видишь перед собой — это прототип пространственно-временного резонатора, работающего на принципе квантовой запутанности магических полей. Если по-простому, то я научился ловить резонанс между двумя точками пространства и пробивать между ними канал, по которому можно переместить материальный объект, не разрушая его структуру и не обращая в пыль по пути следования.

Он говорил быстро, но каждое слово звучало чётко, будто отскакивало от стен и возвращалось ко мне эхом.

– В основе лежит теория о том, что любая локация в этом мире имеет свой уникальный магический отпечаток, что-то вроде сигнатуры, по которой её можно идентифицировать. Я потратил шесть лет на то, чтобы составить карту этих сигнатур для ключевых точек Песочницы. Ещё три года на то, чтобы научиться синхронизировать две сигнатуры так, чтобы они вошли в резонанс. И два года на то, чтобы построить установку, способную выдержать нагрузку при пробитии канала.

Одна из его рук взметнулась вверх, указывая на огромную конструкцию за спиной.

– Сейчас установка настроена на сигнатуру Перекрёстка. Точнее, на сигнатуру одного конкретного здания в центре города, где, по моим расчётам, магический фон наиболее стабилен. Когда мы активируем резонатор, он создаст временной канал, по которому вы с Аароном сможете переместиться прямо в точку назначения. Это произойдет мгновенно. Вам не потребуются долгие переходы через леса и равнины, и вы не будете подвержены риску напороться на разведчиков Лилии, да времени, которого у вас и так почти нет, вы не потеряете.

Я слушала и чувствовала, как в голове медленно, но верно выстраивается картина. Все эти сложные термины, вся эта наука, которая для Аркады была родной стихией, для меня складывались в одно простое, почти примитивное понимание.

– Это устройство телепортации, – сказала я вслух. В моём голосе прозвучало то самое сомнение, которое я испытывала каждый раз, когда сталкивалась с чем-то, что в аниме обычно работало только на благо героев и никогда — наоборот. – Ты хочешь сказать, что мы можем просто... прыгнуть в Перекрёсток? Оказаться там за секунду?

Аркада захлопал в ладоши — всеми четырьмя, и этот звук получился странным, нестройным, но почему-то очень довольным.

– Именно! – воскликнул он. – Девушка не только красивая, но и соображает быстро. Мне это нравится. Да, телепортация, если пользоваться примитивной терминологией. Мгновенное перемещение из точки А в точку Б без промежуточных остановок и с минимальным риском для здоровья. Ну, почти минимальным.

Последние слова он произнёс с такой невинной интонацией, что я мгновенно насторожилась.

– Что значит «почти»? – спросила я, впиваясь взглядом в его очки.

Аарон, стоящий рядом, тяжело вздохнул.

– Это значит, что установка всё ещё экспериментальная, – ответил он за Аркаду. – Мы провели три успешных теста с неодушевлёнными предметами. Камни, оружие, магические кристаллы — всё долетало до цели целым и невредимым. Но с живыми существами тестов не было. Слишком большой риск, слишком много неизвестных.

Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела тот же холодный расчёт, который руководил моими собственными решениями.

– У нас нет времени на долгий путь, Сакура. Перекрёсток может пасть через несколько дней, а может и через несколько часов. Мы не знаем, как быстро движется армия, не знаем, когда Лилия решит нанести удар. Единственный способ оказаться там вовремя — это рискнуть.

Я молчала, переваривая информацию. Спайк на моём плече завозился, и я почувствовала, как его лапки сжимаются сильнее — он тоже понимал, на что мы идём.

– А если что-то пойдёт не так? – спросила я, глядя прямо в линзы очков Аркады. – Если канал схлопнется посередине? Если нас размажет по пространству между точками?

Аркада развёл всеми четырьмя руками — жест, который у любого другого существа выглядел бы комично, но в его исполнении казался просто ещё одним способом выразить мысль.

– Теоретически, вероятность такого исхода не превышает пятнадцати процентов, – ответил он. В его голосе не было ни капли той беззаботности, которая звучала минуту назад. – Практически... практических данных у меня нет. Вы будете первыми. Но если вы не пойдёте, Перекрёсток падёт, и тогда армия Лилии двинется сюда. А я очень не хочу, чтобы мою лабораторию разнесли всякие ходячие мертвецы.

Он улыбнулся — на этот раз я отчётливо увидела эту улыбку, потому что его губы растянулись в широкой, почти детской ухмылке.

– Так что выбор за вами, ребята. Рискнуть и оказаться в центре событий через пять минут или идти пешком и успеть только к шапочному разбору.

Я посмотрела на Аарона. Он смотрел на меня в ответ, и в этом взгляде была только спокойная, твёрдая готовность принять любое моё решение.

Я вспомнила Микки. Его окровавленное тело на плече у Джотаро. Его глаза, которые смотрели на меня в последний момент перед тем, как он потерял сознание. Вспомнила, как он падал, как его ноги исчезали в фиолетовой пустоте, как он всё равно пытался закрыть меня собой.

– Мы идём, – сказала я, и мой голос прозвучал так, будто решала не я, а кто-то другой, более сильный и уверенный. – Прямо сейчас.

Аркада просиял.

– Отлично! – воскликнул он и тут же засуетился, забегал вокруг установки, что-то подкручивая, настраивая, проверяя. – Тогда вставайте в центр круга, вот сюда, да-да, прямо под главную линзу, и ничего не бойтесь, я буду контролировать процесс на всём протяжении, если что-то пойдёт не так, успею дёрнуть рубильник, ну, или не успею, но это маловероятно, честное слово!

Я шагнула вперёд, чувствуя, как Спайк вцепился в меня с такой силой, что коготки, кажется, проткнули ткань плаща.

– Ты как? – спросила я у него тихо.

– Страшно, – честно ответил паук. – Но если надо — пойду.

Я улыбнулась — впервые за последние несколько часов.

– Значит, идём.

Аарон встал рядом со мной, и я почувствовала, как от его фигуры веет той же холодной решимостью, что кипела во мне.

Аркада замер на мгновение, подняв все четыре руки вверх, и в следующую секунду установка взревела.

Глава 13

Тишина, воцарившаяся после ухода богинь, была настолько плотной, что я физически ощущал её давление на барабанные перепонки, хотя вокруг не раздавалось ни звука. Лиссара исчезла первой, растворившись в воздухе с той же лёгкостью, с какой утренний туман тает под первыми лучами солнца, и после её ухода в подземелье словно стало чуть холоднее, будто она унесла с собой часть того тепла, которым одарила меня за несколько мгновений своего присутствия. Умбрис задержалась на долю секунды дольше, и в её глазах, лишённых зрачков, я успел прочитать нечто такое, отчего у меня по позвоночнику пробежали ледяные мурашки — это было скорее обещание, данное самой себе, обещание вернуться и закончить то, что она не успела начать.

А потом она тоже исчезла, и я остался наедине с Лилией и с тем оглушительным осознанием того, что только что произошло.

Я сидел на стуле, чувствуя, как дрожат колени, и пытался заставить своё сердце биться ровнее, но оно отказывалось подчиняться, продолжая выстукивать бешеную дробь где-то в горле. Мои щёки до сих пор горели от прикосновения Лиссары. Это тепло казалось единственным реальным доказательством того, что встреча с богинями не была галлюцинацией, порождённой моим истощённым сознанием.

Лилия стояла неподвижно, глядя туда, где только что находилась Умбрис. На её лице застыло выражение, которое я не мог интерпретировать однозначно. В этом взгляде читалось слишком много всего — облегчение от того, что конфликт разрешился без последствий, уважение к силе, продемонстрированной Лиссарой, и какая-то глубинная, почти забытая печаль, которая делала её черты мягче, человечнее, чем за весь предыдущий разговор.

А потом она повернулась ко мне, и я увидел, как её губы медленно растягиваются в улыбке, не имеющей ничего общего с той тёплой, искренней улыбкой, которую я помнил по Нексару. Это была улыбка хищницы, только что наблюдавшей за схваткой тигров и осознавшей, что добыча осталась при ней. Она облизнулась — этот жест длился не больше секунды, но я успел заметить, как кончик её языка скользнул по губам, и от этого зрелища у меня внутри всё сжалось, потому что в нём не было ничего человеческого, только животное удовлетворение от того, что всё сложилось удачно.

– Прости, Микки, – произнесла Лилия. В её голосе действительно прозвучали извиняющиеся нотки, хотя контраст между ними и её недавним жестом заставил меня усомниться в искренности этих извинений. – Мне нужно ненадолго отлучиться. Войска требуют подготовки перед штурмом Перекрёстка, а Джотаро, при всей его эффективности, не самый лучший стратег, когда дело касается организации массовых передвижений. Он хорош в уничтожении, но планирование — не его конёк.

Она говорила об этом с той же будничной интонацией, с какой обсуждают списки покупок или планы на вечер, и от этого несоответствия у меня внутри закипала глухая, беспомощная злость, которой не находилось выхода.

– Но ты не будешь скучать, – добавила Лилия, и её улыбка стала мягче, почти ласковой. – Я обещала тебе компанию, и я сдержу обещание. Джотаро составит тебе общество на то время, пока меня не будет. Думаю, вам есть что обсудить.

Она сделала шаг ко мне, и я инстинктивно вжался в спинку стула, хотя понимал, что это бесполезно — если она захочет причинить мне вред, никакое расстояние не спасёт. Но Лилия не собиралась причинять мне вред. По крайней мере, не в том смысле, который я вкладывал в это слово.

Её рука потянулась к моей левой лапе, и я почувствовал, как тонкие пальцы сомкнулись на моём запястье. Прикосновение было тёплым, почти нежным, и от этого контраста с тем, что происходило вокруг, у меня перехватило дыхание. В следующее мгновение на моей руке сомкнулся металлический ободок, появившийся буквально из ниоткуда — я не видел, откуда Лилия его достала, не заметил момента, когда он оказался у неё в ладони. Он просто возник на моём запястье, плотно облегая шерсть и кожу. Я почувствовал, как по телу пробежала едва уловимая вибрация, будто невидимая волна прошла сквозь каждую клетку, что-то меняя, что-то перестраивая в самой моей сути.

– Это для того, чтобы ты даже не думал о побеге, – сказала Лилия, и в её голосе прозвучали те самые материнские нотки, которые я слышал, когда она утешала меня в прошлом. – Не хочу, чтобы ты наделал глупостей, пока меня нет. Джотаро, конечно, приглядит за тобой, но лучше подстраховаться.

Она коснулась пальцем браслета, и я почувствовал, как вибрация усилилась на долю секунды, а затем исчезла, оставив после себя только ощущение тяжести на запястье.

– Отдыхай, Микки, – произнесла Лилия, разворачиваясь и направляясь к выходу из зала. – У нас впереди много времени, чтобы поговорить обо всём. А пока — просто посиди и подумай о том, что я тебе рассказала. Возможно, когда я вернусь, ты начнёшь понимать, почему всё это необходимо.

Она ушла, не оглядываясь. Её фигура скрылась в темноте коридора, и только удаляющийся звук шагов ещё некоторое время напоминал о том, что несколько секунд назад она стояла здесь, рядом со мной. А потом стихло и это, и я остался один в огромном, слабо освещённом зале, с браслетом на запястье и с тысячей вопросов, роящихся в голове.

Первое, что я почувствовал после её ухода — это озноб. Он пришёл не как дрожь, не как спазм мышц, а как глубокое, внутреннее ощущение холода, пронизывающее каждую клетку моего тела. Я понял, что дрожу, хотя температура в подземелье была вполне комфортной, и понял, что причина этой дрожи — не физическая.

Я только что видел богинь. Я только что разговаривал с ними. Вернее, не разговаривал — я был объектом их внимания, точкой приложения их сил, игрушкой в их противостоянии. И это осознание обрушилось на меня сейчас, когда адреналин схлынул и осталась только голая, неприкрытая реальность.

Я знал о существовании богов раньше, конечно знал. В Нексаре, ещё до того, как Лилия стала той, кем она стала, стоял величественный Храм Алиона, и я даже проживал там какое-то время. Я видел изнанку этого места, однако внутри храма не было сильных существ. Там были святые отцы, монашки и простые путники, которых приютила Лилия из-за своего доброго сердца. Однако способности Лилии не оставляли сомнений – за этим храмом стоит кто-то сильный. Если это и не Бог, то кто-то с большим влиянием, невероятным уровнем и выдающимися способностями. Я принимал это как факт, как часть устройства мира, не требующую доказательств и не вызывающую эмоций.

Система и вовсе десятки раз сообщала мне о Лиссаре Вейнтарис, о том, что Богиня Удачи следит за мной, о том, что её благосклонность то возрастает, то убывает в зависимости от моих поступков. Эти сообщения мелькали перед глазами так часто, что я перестал обращать на них внимание, воспринимая их как часть интерфейса, как ещё одну механику, которую нужно учитывать при планировании своих действий.

Но слова — это всего лишь слова. Сообщения Системы — это просто строчки текста, всплывающие перед глазами и исчезающие через пару секунд. А видеть богиню своими глазами, чувствовать исходящую от неё силу, осознавать, что она может стереть тебя из реальности одним движением пальца — это совсем другое.

Когда Лиссара взяла меня за щёки, я на мгновение забыл, кто она. Я видел только тёплые глаза, только мягкую улыбку, только заботливый жест. Но сейчас, прокручивая в голове каждую секунду той встречи, я начинал понимать, что на самом деле скрывалось за этой кажущейся простотой. Она смотрела на меня, и за её взглядом стояла бесконечность. Она касалась меня, и в этом касании чувствовалась сила, способная перекраивать реальность по своему усмотрению. Она была рядом, и само её присутствие меняло что-то в фундаментальных законах этого места, делая воздух плотнее, а время — более тягучим.

А Умбрис... При одной только мысли о Богине Бездны у меня начинали стучать зубы. Её глаза без зрачков, её кожа, отливающая фиолетовым, её голос, звучащий одновременно в ушах и в сознании — всё это въелось в мою память, как раскалённое тавро, и я знал, что не забуду этого никогда, даже если проживу ещё тысячу лет. Она хотела сделать меня своим апостолом, и в этом желании не было ни капли той теплоты, которую излучала Лиссара — только холодный, расчётливый интерес коллекционера, увидевшего редкий экземпляр.

Я тряхнул головой, пытаясь выбросить из неё эти мысли, и перевёл взгляд на свою руку. Браслет на запястье тускло поблёскивал в свете подземных светильников, и чем дольше я смотрел на него, тем отчётливее понимал, что это не просто украшение и не просто мера предосторожности.

Металл, из которого он был сделан, имел глубокий, тёмно-серый оттенок с едва заметными красноватыми прожилками, пульсирующими в такт моему сердцебиению. На внутренней поверхности, где браслет соприкасался с шерстью, проступали едва различимые руны, слишком мелкие, чтобы разобрать их невооружённым глазом, но достаточно отчётливые, чтобы я понял их назначение без всякой расшифровки.

Браслет подавления. В просторечии — браслет раба.

Я слышал о таких раньше, в разговорах бывалых игроков, в историях о тёмных уголках этого мира, где работорговля всё ещё процветает, несмотря на все запреты Системы. И даже, если не ошибаюсь, такую штуку использовал Джотаро, чтобы сдержать Сакуру. Эти браслеты блокировали часть характеристик носителя, делая его слабее, медленнее, уязвимее, лишая возможности сопротивляться хозяину. Хорошие браслеты, легендарного ранга, могли подавлять до девяноста процентов силы. Те, что подешевле — процентов пятьдесят-шестьдесят. Но этот...

Я глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в лапах, и мысленно вызвал системное окно со своими характеристиками. Оно всплыло перед глазами с той же привычной лёгкостью, с какой делало это всегда, и я уставился на цифры, чувствуя, как внутри разливается горькая, холодная пустота.

Мои характеристики были срезаны на девяносто пять процентов.

Я смотрел на них и не верил своим глазам. Сила, которая когда-то позволяла мне таскать тяжести, неподъёмные для обычного мыша, превратилась в жалкие крохи, достаточные разве что для того, чтобы поднять кружку с водой. Ловкость, делавшая меня одним из самых быстрых существ нам моем уровне уж так точно, упала до уровня новорождённого котёнка, едва научившегося переворачиваться на спину. Выносливость, благодаря которой я мог сражаться часами без передышки, теперь едва позволяла сидеть прямо на этом стуле, не падая от усталости.

И самое страшное — интеллект. Моя главная гордость, то, на что я делал ставку с момента получения класса в этом мире, – то, что позволяло мне варить невероятные зелья и использовать свои классовые умения на все 100%. Сейчас этот параметр был снижен настолько, что я с трудом мог сосредоточиться на одной мысли, не теряя нить рассуждений через пару секунд.

Я усмехнулся, и этот звук получился таким горьким, таким безнадёжным, что мне самому стало не по себе. Вот оно, значит, как. Лилия не просто хотела удержать меня здесь — она хотела сделать меня безопасным. Безопасным для себя, безопасным для своих планов, безопасным настолько, чтобы я даже в мыслях не мог представить побег, потому что для этого просто не осталось ресурсов.

Девяносто пять процентов. Это даже не капля в море — это пылинка на поверхности океана, исчезающе малая величина, не имеющая никакого значения. С такими характеристиками я не то что сбежать — я не смогу дать сдачи ребёнку, если тот решит меня обидеть.

В какой-то момент я поднял взгляд и увидел, что в проёме коридора, откуда совсем недавно вышла Лилия, теперь стоит другая фигура. Она не производила шума при движении, не создавала того едва уловимого колебания воздуха, которое выдают идущие люди. Она просто появилась там, будто материализовалась из самой темноты, и теперь стояла неподвижно, наблюдая за мной с тем же холодным, изучающим выражением, с каким рассматривала меня во время нашей последней схватки.

Это был Джотаро.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Этот человек отрезал мне ноги. Этот человек унёс меня от Сакуры, от Спайка, от всего, что было мне дорого. Этот человек служил Лилии с той же бездушной преданностью, с какой хороший инструмент служит своему хозяину. И сейчас он стоял в двух шагах от меня, и я не мог даже пошевелиться, чтобы защитить себя, если бы он вдруг решил, что я ему больше не нужен.

Но Джотаро не двигался. Он просто стоял и смотрел. В этом взгляде не было ни враждебности, ни угрозы, ни даже того холодного презрения, которое я читал в нём во время боя. Там было только спокойное, почти созерцательное ожидание, будто он давал мне время осознать своё положение и только потом собирался заговорить.

Я молчал, потому что не знал, что сказать. Всё, что приходило в голову, казалось жалким и бесполезным перед лицом этой неподвижной, безмолвной фигуры, воплощавшей собой абсолютную, не знающую сомнений преданность чужой воле.

Джотаро шагнул вперёд, и я услышал наконец звук его шагов — тихий, почти неслышный, но отчётливый в этой гробовой тишине. Он подошёл ближе, остановившись в нескольких метрах от моего стула, и медленно опустился на каменный пол, скрестив ноги и положив руки на колени. В этой позе читалась та же спокойная, размеренная уверенность, которую я замечал в нём всегда, но сейчас она казалась почти человеческой, почти доступной для понимания.

– Лилия просила присмотреть за тобой, – произнёс он. Его голос прозвучал ровно, без тех пугающих, мёртвых ноток, которые я слышал во время боя. – Я буду здесь, пока она не вернётся.

Он замолчал, и я понял, что он не собирается продолжать. Он просто выполнит приказ — будет сидеть здесь и следить за мной, не вступая в разговоры, не проявляя эмоций, не давая мне ни единой зацепки, за которую можно было бы ухватиться.

И вдруг во мне что-то перемкнуло.

Может быть, это был тот самый отчаянный всплеск адреналина, который организм выдаёт, когда понимает, что терять уже нечего. Может быть, это сработали остатки моего интеллекта, уцелевшие после девяносто пятипроцентного сокращения. А может быть, я просто не мог больше молчать, не мог сидеть и ждать, когда решится моя судьба, не попытавшись хоть что-то изменить.

– Джотаро, – мой голос прозвучал хрипло, срываясь на шепот, но я заставил себя говорить дальше. – Помнишь, кем ты был?

Он не ответил, даже не пошевелился, но я заметил, как его взгляд на долю секунды сместился, сфокусировавшись на мне с чуть большим вниманием.

– Ты был великим Антимагом, – продолжал я, чувствуя, как слова ворочаются в горле колючими комьями. – Претендентом. Ты участвовал в королевской битве, сражался с сильнейшими существами Нейтральных земель. У тебя были перспективы, Джотаро. Невероятные перспективы. С твоими способностями, с твоим уровнем, с твоим опытом ты мог бы превзойти Скульптора за считанные месяцы. А там, кто знает, может быть, до Баронов оставалось бы всего несколько шагов. Ты мог бы стать одним из тех, кто определяет правила этого мира. А вместо этого...

Я замолчал, потому что горло перехватило спазмом, и потому что я увидел, как на лице Джотаро мелькнуло что-то, похожее на тень улыбки. Только тень. Только намёк.

– Вместо этого я сижу в подземелье и стерегу мышь, – закончил он за меня. В его голосе прозвучала та самая ровная, лишённая эмоций интонация. – Ты это хотел сказать?

Я кивнул, хотя кивок получился каким-то дерганым, неуверенным.

Джотаро медленно покачал головой, и в этом движении не было отрицания моих слов, скорее сожаление о том, что я так ничего и не понял.

– Ты прав, Микки. У меня действительно были перспективы. Сила, уровень, способности, которых нет больше ни у кого в Песочнице. Я мог бы стать одним из сильнейших. Я мог бы подняться так высоко, как только позволяет эта система. И знаешь что? Это ничего бы не изменило.

Он говорил спокойно, размеренно, будто объяснял прописные истины несмышлёному ребёнку, и от этой спокойной уверенности у меня внутри всё холодело.

– Всю свою жизнь, сколько я себя помню в этом мире, я стремился к одному — к контролю, к уничтожению хаоса. Я смотрел на то, что происходит вокруг, на эту бесконечную суету, на эти бессмысленные войны, на эти смерти, которые ничего не значат, потому что завтра придут новые игроки и всё начнётся заново. И я думал: если бы у меня было достаточно силы, если бы я мог подмять под себя всё это безумие, я бы навёл порядок. Я бы создал систему, в которой каждый знает своё место. Я бы уничтожил хаос раз и навсегда.

Он замолчал на мгновение, и в его глазах, таких мёртвых и пустых, мелькнуло что-то, похожее на отблеск давно угасшего огня.

– До встречи с Лилией я был уверен, что никто в этом мире не способен разделить мои взгляды. Что я один, и мне суждено всю жизнь сражаться в одиночку, пытаясь удержать контроль над тем малым, что мне подвластно. Я думал, что если я стану достаточно сильным, если я поднимусь на самый верх, то смогу изменить всё одним лишь своим присутствием. Я верил, что смогу в одиночку повлиять на течение этой реки, всколыхнуть это море, сдвинуть эту скалу.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде я прочитал то, что заставило меня содрогнуться — это была абсолютная, кристальная ясность понимания, лишённая всяких иллюзий.

– Это были бредни наивного идеалиста, Микки. Человек не способен на это в одиночку. Как бы ни был силён один воин, как бы ни были велики его личные способности, он никогда не изменит мир, действуя сам по себе. Потому что мир — это не враг, которого можно победить в честном бою. Мир — это океан, а мы всего лишь капли. И даже самая сильная капля не заставит океан течь в другую сторону.

– В Нексаре за тобой шли люди, Джотаро. У тебя была армия, были союзники, были те, кто считал тебя лидером. Почему ты идёшь за кем-то сейчас, если сам можешь быть лидером? Если у тебя уже был опыт ведения людей за собой?

Джотаро позволил себе ту самую кривую усмешку, которая на его мёртвом лице смотрелась особенно жутко. Он покачал головой, и в этом жесте читалось такое глубокое, всеобъемлющее знание, что у меня перехватило дыхание.

– Ты прав, Микки. В Нексаре у меня были люди. Они шли за мной, выполняли мои приказы, сражались под моим знаменем. И знаешь, почему они это делали?

Он не ждал ответа, и я не стал его давать.

– Они шли за мной из-за денег. Из-за власти, которую я мог им дать. Из-за моей силы, которая защищала их от более сильных врагов. Они шли за мной не потому, что верили в мои идеи, а потому, что это было выгодно. Потому что я был самым сильным хищником в их окрестностях, и прибиться к стае такого хищника — лучший способ выжить для тех, кто не способен выжить самостоятельно.

Он говорил это спокойно, без горечи, без сожаления, просто констатируя факты.

– С такими людьми невозможно построить ничего по-настоящему великого. Они разбегутся при первой же серьёзной угрозе, если увидят, что сила больше не на моей стороне. Они предадут при первой же возможности, если кто-то предложит больше. Они — песок, Микки. Песок, из которого можно слепить только временные, рассыпающиеся конструкции, но не фундамент нового мира.

Он выдержал паузу.

– Лилия — совсем иная, – продолжил Джотаро. В его голосе впервые за всё время прозвучало нечто, похожее на уважение. – Она не заражает людей идеями, как какой-нибудь пророк. Она не убеждает, не уговаривает, не ищет последователей. Она творит. Своей волей, своей силой, своим видением она создаёт то, что способно изменить этот мир. Армия мёртвых не предаст, Микки. Мёртвые не просят денег, не ищут выгоды, не бегут при виде опасности. Они просто идут туда, куда им прикажут, и делают то, что должны. С такой армией можно сдвинуть любую скалу. С такой армией можно заставить океан течь вспять.

Он замолчал, и в наступившей тишине я слышал только стук собственного сердца, которое колотилось где-то в горле, и тихое потрескивание светильников на стенах.

Я смотрел на Джотаро и понимал, что передо мной не просто бездушный инструмент, не просто марионетка в руках Лилии. Передо мной был человек, который нашёл то, что искал всю свою жизнь — способ воплотить свою мечту в реальность. И то, что этот способ включал в себя смерть тысяч, разрушение городов и превращение живых в мёртвых, для него было просто деталью, просто ценой, которую нужно заплатить за право изменить мир.

И самое страшное — я не находил слов, чтобы возразить. Потому что в его логике была своя жестокая, пугающая стройность. Потому что я видел в его глазах ту самую абсолютную убеждённость, которая делала Лилию такой страшной в своей правоте. Потому что я понимал: этого человека уже не переубедить.

Глава 14

Телепортация Аркады оказалась именно тем, чего я и ожидала от существа со сто пятьдесят шестым уровнем и четырьмя руками, которые постоянно находятся в движении. Мгновение назад я стояла в центре его безумной установки, чувствуя, как волосы встают дыбом от статического электричества, а в следующую секунду реальность схлопнулась и развернулась заново, будто кто-то выдернул меня из одного кадра киноленты и вклеил в другой без всякого перехода.

Земля под ногами оказалась мягче, чем каменные плиты лаборатории, и я инстинктивно сделала шаг назад, восстанавливая равновесие. Спайк на моём плече издал какой-то придушенный звук, вцепившись в плащ с такой силой, что я почувствовала давление даже сквозь плотную ткань. Аарон приземлился рядом, и я краем глаза заметила, как его рука метнулась к оружию, реагируя на неизвестность быстрее, чем сознание успело обработать информацию о новом месте.

Вокруг нас расстилался вечерний пейзаж, какой бывает только на стыке поздней осени и ранней зимы, когда солнце уже село, но небо ещё хранит последние отблески света, разгоняющие тьму ровно настолько, чтобы различать силуэты. Мы стояли на пригорке, поросшем пожухлой травой, а внизу, в лощине, расположилось несколько десятков домов, сложенных из тёсаного камня и тёмного дерева. Между ними вилась узкая дорога, уходящая куда-то в сторону Перекрёстка. Над некоторыми крышами поднимался дымок, свидетельствующий о том, что жизнь здесь ещё теплится, несмотря на близость армии мёртвых.

Я смотрела на эту деревушку и чувствовала, как внутри разворачивается странное, давно забытое чувство, которое невозможно было спутать ни с чем другим. Это была самая настоящая, щемящая, горько-сладкая ностальгия по временам, которые я считала худшими в своей жизни, но которые сейчас, в свете произошедшего, казались почти беззаботными.

– Это же... – голос Спайка прозвучал тихо, почти благоговейно. Он тоже узнал это место.

– Да, – ответила я, и мой голос прозвучал хрипло, будто я не пользовалась им несколько дней. – Та самая деревня. Та, где мы встретились с Микки в первый раз.

Аарон бросил на меня короткий взгляд, в котором читался вопрос, но он не стал его задавать. Вместо этого он сместился чуть вперёд, занимая позицию, с которой мог контролировать подходы к нашему маленькому отряду. Умный ход. Лидерство въелось в него настолько глубоко, что даже сейчас, когда мы стояли в пустом поле, он думал о безопасности группы, а не о сантиментах.

А я смотрела на деревню и не могла отвести взгляд. Сколько же времени прошло с того дня, когда я случайно наткнулась на портал в Туманных Топях, ведущий в эту локацию? Месяцы? Годы по местному измерению? Я уже сбилась со счёта, потому что в мире, где каждый день может стать последним, время течёт иначе. Но память хранила тот момент с фотографической точностью.

Я была другим человеком тогда. Вернее, я была той Сакурой, которую слепили из меня Туманные Топи. Это место не зря считалось одним из самых опасных в Песочнице. Оно не просто убивало — оно ломало. Медленно, методично, день за днём, оно выбивало из тебя всё, что составляло человеческую сущность, оставляя только голый инстинкт выживания. В Туманных Топях не работали обычные правила, там не действовали законы чести и морали, потому что мораль — это роскошь, которую могут позволить себе только сытые и защищённые. А в Топях ты был вечно голоден, вечно на грани смерти, вечно один, даже если вокруг бродили сотни других игроков.

Я помнила, как это было. Как я перестала доверять всем без исключения, потому что каждое доверие оборачивалось ударом в спину. Как я научилась убивать быстро и без раздумий, потому что любое промедление означало смерть. Как я привыкла видеть в других игроках не союзников, а ресурс, который можно использовать и выбросить. Туманные Топи превратили меня в машину для выживания, и когда я наконец нашла тот случайный портал, когда шагнула в него, не зная, что ждёт по ту сторону, я уже не была той девушкой, которая когда-то с упоением смотрела аниме и мечтала о приключениях. Я была монстром, закованным в человеческую оболочку.

Первое, что я сделала, оказавшись в этой деревне — попыталась напиться крови местных жителей. Я помнила этот момент отчётливо, хотя сейчас, стоя на этом пригорке, мне хотелось провалиться сквозь землю от стыда. Эльфы, населявшие эти места, казались мне идеальной добычей — они не были закалены в Топях, они не знали той животной борьбы за существование, через которую прошла я, и от этого выглядели такими беззащитными, такими аппетитными. В Туманных Топях иногда появлялись их отдельные сородичи, забредающие из Скальнолесья, и каждый такой визит заканчивался для них плачевно, потому что местные хищники чуяли их наивность за версту.

Я уже поймала жертву и была готова вкусить её кровь, когда в мою жизнь ворвался он. Маленькая мышь с огромными ушами и глазами, в которых горело что-то такое, чего я не видела ни у кого за всё время своего пребывания в этом мире. Он смотрел на меня как на человека. Как на того, кому можно помочь. Как на того, кто заслуживает второго шанса.

Я помнила свою первую реакцию — презрение и ненависть. Кто он такой, этот глупый мышонок, чтобы указывать мне, что делать? Как он смеет смотреть на меня с этой своей дурацкой добротой, будто не понимает, как устроен этот мир? Я хотела убить его тогда. В те первые дни я хотела убить его много раз, потому что его существование было живым укором всему, во что я превратилась.

Но он не сдавался. Он тащил меня за собой, делился последним, прикрывал спину, хотя я не сделала ничего, чтобы заслужить его доверие. Он смотрел на мои выходки с терпением, которое граничило с безумием, и каждый раз, когда я ожидала удара в спину, он протягивал мне руку помощи. И постепенно, капля за каплей, сквозь броню, которую выковали Туманные Топи, начала просачиваться правда.

Я вспомнила, кем была раньше. Я вспомнила те долгие вечера перед экраном, когда я с упоением следила за приключениями героев, когда верила в дружбу, в силу воли, в то, что добро всегда побеждает. Я вспомнила, как смеялась над шутками персонажей и плакала над их потерями, как впитывала каждую историю, каждую идею, каждый посыл. Мир аниме был для меня убежищем, местом, куда я сбегала от реальности. И вот теперь этот мышонок, сам того не понимая, вернул мне частичку того мира. Он показал мне, что даже здесь, в этой жестокой Песочнице, можно оставаться человеком. Можно верить. Можно любить. Можно жертвовать собой ради других не потому, что это выгодно, а потому, что это правильно.

Спайк на моём плече шевельнулся, и я почувствовала, как одна из его лапок осторожно коснулась моей щеки, стирая влагу, о существовании которой я даже не подозревала.

– Ты плачешь, – сказал он тихо. Он произнес эти слова с той особенной нежностью, на которую способны только самые близкие.

– Нет, – ответила я, хотя мы оба знали, что это ложь. – Тут просто ветрено и пыль летит в глаза.

Аарон, стоящий впереди, не оборачивался, но я видела, как слегка расслабились его плечи. Он давал мне эту минуту, это мгновение слабости, потому что понимал: за ним последуют часы и дни, когда слабость станет непозволительной роскошью. За это я была ему благодарна больше, чем за любое оружие или свитки.

Я смотрела на деревню и видела не просто дома и дороги. Я видела ту девушку, какой была когда-то — затравленную, озлобленную, потерявшую веру во всё, кроме собственной силы. Я видела мышь, которая подошёл к ней, не боясь получить удар в сердце. Я видела первый шаг на пути, который привёл меня сюда, на этот пригорок, где я стояла, готовая сражаться за него до последней капли крови.

В аниме, которые я так любила когда-то, был один повторяющийся сюжет. Герой и героиня встречаются при странных обстоятельствах, проходят через множество испытаний, и в какой-то момент героиня понимает, что этот неуклюжий, странный, иногда раздражающий человек стал для неё важнее всего на свете. Обычно это осознание приходит в момент опасности, когда герой заслоняет её собой, или когда она видит его непоколебимую веру в лучшее, или когда она остаётся одна и понимает, что без него мир теряет краски.

Я пережила всё это. Я видела, как он жертвовал собой ради меня столько раз, что сбилась со счёта. Я видела его веру, которая не угасала даже в самые тёмные моменты. Я чувствовала пустоту, когда его не было рядом, и тепло, когда он возвращался. И где-то по пути, сама не заметив как, я перестала воспринимать его как досадную обузу или полезного союзника. Он стал тем, за кого я готова умереть. Тем, ради кого я готова убивать. Тем, без кого моя жизнь в этом мире потеряет всякий смысл.

– Мы идём? – голос Аарона вырвал меня из воспоминаний. Он наконец обернулся, и в его глазах читалось понимание того, что время сантиментов вышло.

Я кивнула, чувствуя, как внутри разгорается холодное пламя решимости. Слова, только что сказанные вслух, придали сил, словно я наконец перестала прятаться от собственных чувств и приняла их как часть себя, как оружие, которое теперь всегда будет со мной.

– Тогда идём, – повторил Аарон и первым шагнул вниз по склону, туда, где среди вечерних сумерек угадывались очертания домов.

Спайк на моём плече по-прежнему молчал, но я чувствовала, как его лапки чуть расслабились – он услышал то, что ему нужно было услышать. Мы оба потеряли Микки, и теперь, когда я назвала вещи своими именами, паучок словно обрёл новую точку опоры.

Дорога к деревне заняла не больше пяти минут, но каждый шаг отдавался в груди тяжёлым эхом воспоминаний.

Деревня встретила нас спокойной, умиротворённой тишиной места, где жизнь течёт размеренно и неторопливо. Где-то лаяла собака, пахло дымом из труб и свежеиспечённым хлебом. Несколько прохожих проводили нас любопытными взглядами, но никто не окликнул и не остановил – видимо, здесь всё ещё помнили нас.

Мы подходили к центральной площади, когда я вдруг замерла, узнав знакомый силуэт.

Он сидел на скамейке у старого дуба, под которым они с Микки когда-то коротали долгие вечера. Та же неизменная трубка в руке, те же прищуренные глаза, тот же потёртый плащ, который, кажется, не менялся с момента нашей последней встречи. Только сейчас в его позе чувствовалось что-то новое – напряжённое ожидание, готовность к действию, которая плохо вязалась с образом мудрого старосты, проводящего вечера за созерцанием закатов.

Гришка поднял голову, и его взгляд упал на нас. Сначала он скользнул по Аарону – равнодушно, как по очередному незнакомцу, которых здесь хватало. Потом переместился на меня, и в глазах мелькнуло узнавание. А когда он увидел Спайка на моём плече, его лицо вдруг преобразилось.

Он вскочил со скамейки с такой скоростью, что я невольно сделала шаг назад, готовясь к чему угодно. Но Гришка не собирался нападать. Он просто подошёл к нам, и в его улыбке, такой знакомой и тёплой, читалось столько искренней радости, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

– Сакура! – воскликнул он. Голос, чуть хрипловатый от постоянного курения, прозвучал как музыка. – Спайк! Духи лесные, сколько лет, сколько зим!

Он протянул руку и осторожно, будто боясь спугнуть, коснулся лапки Спайка. Паук, обычно недоверчивый к чужакам, вдруг замер, а потом я почувствовала, как он расслабился и даже чуть наклонился вперёд, подставляясь под прикосновение.

– Гришка, – выдохнула я, и в этом слове вместилось всё – и радость встречи, и горечь утрат, и надежда, которую я не смела впускать в сердце. – Ты... ты всё такой же.

– А куда ж я денусь? – он усмехнулся, но в этой усмешке пряталось что-то большее, чем просто шутка. – Корни пустил, так сказать. Деревня, она как дерево – если посадил, то растишь до конца. А где же... – он вдруг замер, и его взгляд метнулся за мою спину, к Аарону, а потом снова ко мне, и в глазах появилась тревога. – Сакура, а где мышонок? Где мой любимый алхимик-самоубийца? Он же с вами всегда хвостиком ходил, как привязанный.

Я открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Как сказать этому доброму, искреннему человеку, что Микки в плену? Что его отрезали от мира и держат где-то в подземелье как трофей? Что армия мёртвых идёт уничтожать всё, что ему дорого?

В этот момент вперёд шагнул Аарон. Он сделал это так естественно, так уверенно, что я даже не успела среагировать. Его широкая спина заслонила меня от Гришки, и я услышала его спокойный, твёрдый голос.

– Вы Григорий? – спросил он. – Тот самый друид, который помог Кренну с пространственной аномалией три месяца назад?

Гришка перевёл взгляд на Аарона, и в его глазах мелькнуло удивление, смешанное с настороженностью.

– А ты, я вижу, не просто так пришёл, – медленно произнёс он. – Да, это я. А ты, стало быть, от Кренна?

– Не совсем. Я от Аркады, – Аарон кивнул. Я увидела, как на его лице появилось выражение глубокой, искренней признательности. – Я Аарон, временный глава Гнезда Древнего. Аркада просил передать вам огромную благодарность. Если бы не ваше вмешательство, аномалия могла бы разрастись до таких масштабов, что Гнездо оказалось бы под прямой угрозой. Вы спасли множество жизней.

Гришка махнул рукой – тем самым привычным жестом, который я столько раз видела, когда он отмахивался от благодарностей за очередное зелье или совет.

– Да ладно, – сказал он. В его голосе прозвучала та самая неподдельная скромность, которая всегда удивляла меня в нём. – Работа у меня такая. Тут сижу, за порядком слежу, аномалии всякие замечаю. Этот Разлом, конечно, знатный переполох устроил, но я, как говорится, при делах. Аркаде и Кренну привет передавайте, пусть свои железки дальше строгают.

Он снова перевёл взгляд на меня, и тревога в его глазах стала глубже.

– Так что с мышонком-то? – повторил он. – Я же вижу, Сакура, ты сама не своя. Спайк молчит, как партизан. А этого господина, – он кивнул на Аарона, – я вообще в первый раз вижу. Что стряслось?

Аарон не дал мне ответить. Он сделал ещё полшага вперёд, оказываясь прямо напротив Гришки, и заговорил тихо, но так, что каждое слово врезалось в тишину вечера, как гвоздь в доску.

– Григорий, я знаю о вашем долге. – начал он, и я почувствовала, как Спайк на моём плече вздрогнул. Я сама замерла, пытаясь осмыслить услышанное. Долг? Какой долг? Гришка – НПС, он не может иметь долгов перед Системой, это просто часть декораций, скриптованный персонаж, который...

– Аркада рассказал мне всё, – продолжил Аарон, не замечая моего замешательства. – О вашей службе, о причине, по которой вы здесь, о том, что на самом деле вы – игрок пятьдесят девятого уровня, а не НПС.

У меня перехватило дыхание. Я смотрела на Гришку, на его поношенный плащ, на его трубку, на его добрые, усталые глаза, и не могла поверить. Пятьдесят девятый уровень? Игрок? Все эти месяцы, что мы знали его, он был для нас просто дружелюбным НПС, частью локации, одним из тех, кто даёт квесты и торгует зельями. А он... он был таким же, как мы? Он скрывал это? Или... или Система действительно заставила его играть роль?

Гришка вздохнул тяжело, по-стариковски, хотя сейчас, при свете уходящего дня, я вдруг увидела, что он вовсе не старик. Просто жизнь оставила на его лице слишком много следов.

– Ах ты ж, Аркада, – пробормотал он беззлобно. – Язык-то без костей. Ну, ладно. Раз уж ты знаешь, Аарон, то и правду говорить легче. Да, всё так. Я сижу тут, отрабатываю. Долг, знаете ли, платежом красен, а мой оказался чересчур красным.

Аарон кивнул, принимая это как данность, и продолжил:

– Ситуация сейчас критическая. Армия мёртвых движется к Перекрёстку. Командует ей Лилия – та самая жрица, что была в Нексаре. У неё есть антимаг пятидесятого уровня, способный стирать реальность. – он говорил быстро, чётко, будто докладывал обстановку на военном совете. – Мы идём туда, чтобы остановить их. Чтобы спасти моего брата. Чтобы спасти Микки – нашего друга, которого вы знаете.

Гришка слушал молча, и я видела, как меняется его лицо. Тревога сменялась пониманием, понимание – решимостью.

– Микки в плену у этой Лилии? – спросил он, и в его голосе зазвенели стальные нотки, которых я никогда раньше не слышала. – У той самой, что храмом заправляла?

– Да, – ответила я, обретая наконец голос. – Я не знаю, зачем он нужен ей, однако Антимаг специально доставил его живым в её логово.

Гришка выругался – длинно, витиевато, с использованием таких выражений, которые заставили бы покраснеть даже бывалых игроков. Я поймала себя на мысли, что никогда не слышала, чтобы он так ругался. Видимо, мы просто не знали его настоящего.

– Король Скальнолесья в курсе вашей ситуации. Более того, он готов вмешаться. Если вы поможете нам сейчас – пойдёте с нами на Перекрёсток, примете участие в сражении с армией Лилии, – остаток вашего долга будет списан полностью, вы станете свободны и сможете продолжить свой путь как игрок, а не как привязанный к этой деревне страж.

Я смотрела на Аарона и не верила своим ушам. Он говорил о долге Гришки так, будто это было что-то реальное, осязаемое. И самое главное – Гришка слушал его не как сумасшедшего, а как человека, который предлагает реальный выход.

– Погодите, – выдохнула я, чувствуя, как внутри закипает тысяча вопросов. – Какой долг? Гришка, ты... ты игрок? Ты не НПС?

Гришка перевёл на меня взгляд, и в его глазах появилось то самое выражение – смесь вины и усталой мудрости, которое я столько раз видела, но никогда не могла правильно интерпретировать.

– Прости, Сакура, – сказал он тихо. – Я не мог рассказать об этом раньше. Система заставила играть роль, и если бы я раскрылся, последствия были бы... неприятными. Да и не думал я, что вы задержитесь здесь надолго. Обычно путники приходят и уходят, а я остаюсь.

Он тяжело вздохнул и посмотрел на Аарона:

– Король, значит, предлагает сделку? Интересно. И давно он за мной наблюдает?

– Достаточно давно, – ответил Аарон. – Аркада тоже приложил руку. Они оба считают, что игрок вашего уровня не должен гнить в деревне, охраняя караваны от диких зверей. Слишком большой потенциал пропадает зря.

– Пятьдесят девять уровней, – прошептал Спайк у меня на плече. – Он же... он же сильнее Джотаро.

Я вдруг осознала, что паук прав. Гришка, наш старый знакомый Гришка, который поил нас зельями и давал дурацкие квесты на сбор трав, был сильнее того монстра, который отрезал Микки ноги. И Король Скальнолесья предлагал ему свободу в обмен на помощь нам.

Гришка молчал долгую минуту. Я видела, как в его глазах происходит внутренняя борьба – между осторожностью, въевшейся в кровь за долгие годы службы, и надеждой наконец вырваться из клетки.

– Король Скальнолесья, значит, – повторил он наконец. – Слышал о нём. Говорят, мужик суровый, но справедливый. Если он дал слово – сдержит. – Он посмотрел на меня, потом на Аарона, потом снова на меня. – А вы идёте против армии мёртвых, против антимага пятого десятка, против жрицы, которая, судя по всему, дорвалась до силы, о которой мы и не слышали. И хотите, чтобы старик пошёл с вами?

– Да, – ответил просто Аарон.

Гришка усмехнулся – той самой кривой усмешкой, которая означала, что он уже принял решение, просто тянет время для драматизма.

– А знаете, – сказал он, постукивая пальцами по своей трубке, – я ведь должен этому мышонку. И не раз. Он мне жизнь спас, сам того не зная. Когда я тут сидел, думал, что всё, конец, сгнию в этой дыре, он приходил со своими дурацкими вопросами, со своими экспериментами, с этой своей вампиршей, – он кивнул на меня, – и с пауком. И знаете что? Впервые за долгие годы мне стало... интересно жить, наблюдая за этим маленьким ушастым безумцем, который лез туда, куда нормальные люди боятся нос сунуть, и каждый раз вылезал.

Он развернулся к Аарону и протянул руку – не для рукопожатия, а для удара по ней, как делают старые товарищи, когда договариваются о деле.

– Значит так, командир. Я с вами. Передайте вашему Королю, что Гришка принимает сделку. Но идём мы не за этим. – Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела ту самую тёплую, человеческую искру, которая всегда делала его особенным. – Идём за мышака. А свобода... свобода будет просто приятным бонусом. Идёт?

У меня защипало в уголках глаз. Спайк на моём плече издал звук, похожий на всхлип. Я не стала его утешать, потому что чувствовала то же самое.

– Идёт, – ответил Аарон. В его голосе впервые за всё время прозвучали настоящие, живые эмоции.

Гришка хлопнул себя по бёдрам, отряхивая пыль с потёртого плаща.

– Ну что, долго стоять будем? Время, как говорится, не ждёт. А мои духи уже нашептали, что в Перекрёстке вскоре начнется настоящее веселье.

Он подхватил свой посох, прислонённый к скамейке, и я вдруг заметила, что посох этот совсем не такой, каким был раньше. Тёмное дерево, увитое светящимися рунами, навершие в виде распускающегося цветка, внутри которого пульсировал мягкий зелёный свет. Это был настоящий, боевой посох.

Мы двинулись в сторону Перекрёстка, и каждый шаг отдавался в груди новой надеждой. Впереди шёл Аарон, за ним – Гришка, что-то насвистывающий себе под нос. Я замыкала шествие, чувствуя на плече тепло Спайка и думая о том, как причудливо переплетаются судьбы.

Глава 15

Мы шли по дороге, ведущей к Перекрёстку. Тишина, повисшая между нами, была совсем не такой, как в Гнезде или во время спуска в лабораторию Аркады. Та тишина давила, требовала действий, кричала о том, что времени нет. Эта же была спокойной, даже умиротворяющей, если не считать того груза, который каждый из нас нёс в своём сердце. Гришка шёл впереди, чуть правее Аарона. Его посох ритмично постукивал о землю, отбивая тот самый размеренный темп, который бывает у людей, привыкших к долгим переходам. Спайк на моём плече постепенно расслаблялся. Я чувствовала, как напряжение, сковавшее его маленькое тело, начинает отпускать. Но моя голова, освободившись наконец от острой, режущей боли потерь, заполнилась вопросами, которые требовали ответов.

Я смотрела на спину Аарона, на его собранную, подтянутую фигуру, и в моём сознании ворочалась мысль, которая казалась одновременно и очевидной, и какой-то крамольной. Аркада имеет сто пятьдесят шестой уровень. По факту, это существо, способное создавать технологии, которые телепортируют живых людей через половину континента, существо, чья сила настолько превосходит всё, с чем я сталкивалась в этой локации, что даже думать о ней было странно. И этот Аркада оставался в Гнезде, в то время как мы шли навстречу армии мёртвых с Джотаро во главе.

– Аарон, – окликнула я, ускоряя шаг, чтобы поравняться с ним. – У меня есть вопрос, который не даёт покоя.

Он бросил на меня короткий взгляд, и в его глазах мелькнуло понимание – видимо, он догадывался, о чём пойдёт речь.

– Спрашивай.

– Аркада, – я произнесла это имя, и Гришка, идущий чуть впереди, чуть замедлил шаг, прислушиваясь. – Он сильнее любого из нас, сильнее Джотаро, сильнее, вероятно, даже Лилии, если судить по тем обрывкам информации, которые у нас есть. Он создаёт вещи, которые большинство игроков даже не могут представить. Почему он не идёт с нами? Почему мы не используем его как главную силу против армии Лилии?

Аарон не ускорил и не замедлил шаг, но я заметила, как его челюсть напряглась – вопрос попал в точку, в ту самую болевую точку, о которой он, вероятно, думал сам, но не решался говорить вслух.

– Аркада – изобретатель, – ответил он после долгой паузы. В его голосе прозвучала та особая интонация, с которой люди объясняют вещи, которые для них самих стали привычными, но для собеседника являются открытием. – Его класс – не боевой. Да, уровень огромный, да, он мог бы раздавить Джотаро одной левой, если бы дело дошло до прямого столкновения. Но проблема в том, что до этого столкновения нужно дожить.

Я нахмурилась, пытаясь уловить логику.

– Поясни.

Аарон вздохнул – тяжело, по-человечески, и в этом вздохе проступила усталость лидера, который постоянно балансирует между тем, что правильно, и тем, что возможно.

– Ты же знаешь, как работает Система. Каждый, кто выходит из Песочницы, получает класс. Это правило, и от него нельзя отказаться. Боевые классы – воины, маги, лучники, убийцы – дают преимущества в выживании с самого начала. Они позволяют новичку не умереть в первой же схватке с мобом, дают базовые навыки защиты и атаки. Изобретатели, учёные, алхимики-теоретики – их классы не дают ничего подобного.

Он говорил спокойно, размеренно, и каждое его слово ложилось в моём сознании кирпичиком, из которых складывалась картина, о существовании которой я раньше даже не задумывалась.

– Представь, что ты выходишь в мир с классом, который позволяет тебе чертить сложные магические схемы или конструировать прототипы артефактов, но не даёт ни одного активного навыка защиты. Твоя первая же встреча с голодным волком становится последней, потому что у тебя нет ни щита, ни заклинания, ни даже простого усиления тела. Чтобы такой игрок выжил, его нужно буквально водить за руку, кормить, поить, защищать, качать, вкладывать в него ресурсы, которые уходят на прокачку его класса, – и всё это ради того, чтобы через несколько месяцев или даже лет он создал нечто, что действительно будет стоить затраченных усилий.

Я слушала и чувствовала, как внутри разворачивается холодное, липкое понимание. В аниме, которые я смотрела в прошлой жизни, гениальные изобретатели и учёные были обычным делом – они сидели в своих лабораториях, создавали чудеса техники или магии, а потом герои использовали их разработки для спасения мира. Но в аниме никогда не показывали, как эти изобретатели выживали на первых уровнях, как они пробивались сквозь бесконечные схватки, не имея боевых навыков, как они находили союзников, готовых вкладываться в них без гарантии отдачи.

– Поэтому изобретателей в Песочнице практически нет, – продолжил Аарон, и в его голосе прозвучала горькая нотка, констатирующая неприятный, но неоспоримый факт. – Те, кто получают такие классы, обычно погибают на первых уровнях, не успев раскрыть свой потенциал. Те, кому всё-таки удаётся выжить, становятся ценнейшим ресурсом, за который бьются крупные игроки и гильдии. Аркада – уникальный случай. Он не только выжил, но и смог прокачать свой класс до уровня, который позволил ему создавать технологии, потрясшие половину континента. Но даже сейчас, со всем его уровнем и опытом, он остаётся изобретателем. Его сила – в лаборатории, в подготовленных установках, в том, что он может создать, если ему дать время и ресурсы.

Я кивнула, начиная понимать. Всё, что мы видели в его лаборатории – телепорт, его личные разработки – всё это требовало подготовки. Аркада не мог просто выйти в чистое поле и начать плеваться заклинаниями, как это сделал бы маг его уровня. Его сила была статичной, привязанной к месту, к оборудованию, к тем условиям, которые он создавал годами.

– Но тогда возникает другой вопрос, – сказала я, перебирая в голове полученную информацию и находя в ней новую нестыковку. – Если Аркада настолько ценен, если его технологии так важны, почему его держат здесь, в Нейтральных землях, где защита, мягко говоря, не самая надёжная? Почему его не перевезли ближе к Баронам, к тем, кто сможет обеспечить ему абсолютную безопасность?

Аарон позволил себе короткую усмешку – невесёлую, даже мрачную, и я поняла, что сейчас услышу ту самую правду, которую большинство игроков предпочитает не замечать.

– Потому что чем выше ты поднимаешься, Сакура, тем более серьёзные стычки тебя ждут. Бароны живут на своих этажах, и каждый их день – это война с теми, кто стоит выше или ниже. Их замки – это крепости, которые штурмуют сущности, по сравнению с которыми Джотаро – мелкая неприятность. Если бы Аркада оказался в зоне влияния Баронов, он бы стал целью для тех, кто хочет заполучить его технологии, и для тех, кто просто хочет уничтожить ценный ресурс противника.

Он замолчал на мгновение, собираясь с мыслями. Я видела, как его взгляд уходит куда-то вдаль, за горизонт, где, вероятно, разворачиваются события, о которых мы, простые игроки, можем только догадываться.

– Нейтральные земли долгое время считались достаточно безопасными для таких, как Аркада. Здесь не было сил, способных пробить защиту Гнезда, не было врагов, которые могли бы угрожать ему напрямую. Это был идеальный компромисс – достаточно далеко от больших игр, чтобы не привлекать внимание, и достаточно близко к ресурсам, чтобы Аркада мог работать.

Он повернулся ко мне, и в его глазах я прочитала то, что заставило меня внутренне сжаться.

– А потом появился Скульптор.

Гришка, идущий впереди, остановился на мгновение, и я заметила, как его пальцы крепче сжали посох. Имя Скульптора, даже сейчас, даже после его поимки, заставляло людей вздрагивать.

– Скульптор, – продолжил Аарон. Каждое его слово падало в тишину вечера, как камень в колодец, – напал на Гнездо. Он пробил защиту, которая считалась неприступной, и показал всем, что Нейтральные земли больше не являются безопасным убежищем. Ты видела, что он сделал. Ты знаешь, сколько игроков погибло в тот день. И самое страшное было не в том, что он был силён, а в том, что он был непредсказуем.

Я молчала, потому что говорить было нечего. Я помнила тот день. Помнила, как воздух вокруг Скульптора становился тяжёлым, как реальность истончалась там, куда он ступал, как его способности превращали живых в фарш.

– После атаки Скульптора, – Аарон выдержал паузу, давая мне время осознать сказанное, – стало понятно, что даже игроки двухсотого уровня могут быть повержены в Нейтральных землях. Лариэль, Верховная жрица Алиона, обладала двести пятым уровнем, и это не спасло её от того, что случилось в Гнезде Древнего.

Он перевёл взгляд на меня, и в его глазах я увидела самый холодный, расчётливый огонь, который всегда появлялся, когда речь заходила о выживании.

– Именно поэтому сюда направили тяжёлую артиллерию. Одинокий Вихрь.

Я нахмурилась, прокручивая в голове это название. Одинокий Вихрь. Я слышала его раньше, мельком, в обрывках разговоров, в слухах, которые ходили среди игроков, но никогда не придавала значения, потому что такие прозвища обычно принадлежали существам, с которыми мне никогда не предстояло столкнуться.

– Я не понимаю, – сказала я честно. – Одинокий Вихрь – это... кто? Ещё один изобретатель? Какой-то наёмник?

Аарон покачал головой, и на его губах появилась кривая усмешка, которую я уже видела, когда он говорил о вещах, казавшихся ему одновременно абсурдными и пугающе реальными.

– Ты её знаешь, Сакура. Ты видела её в деле. Одинокий Вихрь – это Мария.

Я замерла, переваривая услышанное. В моей голове, словно кусочки мозаики, начали складываться в единую картину разрозненные факты, которые раньше казались просто деталями, не имеющими значения. Мария, алая Миккири, женщина с волосами цвета запёкшейся крови, которая вышла против Скульптора, когда никто другой не мог даже приблизиться к нему, и поставила его на колени с такой лёгкостью, будто он был не чудовищем, уничтожившим половину Гнезда, а просто назойливым насекомым, которое надоело ей своим жужжанием.

– Мария – это Одинокий Вихрь, – повторила я вслух, давая себе время осознать это. – Та самая… – я оборвала себя на полуслове, потому что в моём сознании уже сформировалась новая мысль, более важная и тревожная, чем любые прозвища и титулы. Я посмотрела на Аарона, и в моём голосе прозвучало недоумение, которое возникает, когда сталкиваешься с чем-то, что ломает все привычные представления о том, как устроен этот мир. – Но у неё первый уровень. Я видела это своими глазами, когда мы встретились в Гнезде. Первый уровень, Аарон. Как существо с первым уровнем может обладать силой, способной одолеть сотый? Я видела многое за время своих скитаний по Песочнице, но такого… такого я даже представить не могла.

Аарон тяжело вздохнул. В этом вздохе прозвучала усталость человека, который объясняет одну и ту же сложную истину раз за разом, зная, что каждый новый слушатель будет реагировать одинаково – недоверием, смешанным с благоговейным ужасом.

– Ты знаешь о расовой способности Миккири? – спросил он. В его голосе появилась интонация учителя, который проверяет, усвоил ли ученик базовые знания, прежде чем переходить к сложным темам.

Я задумалась, перебирая в памяти обрывки разговоров с Микки, когда он рассказывал о своей расе серьёзно, вдумчиво, понимая, что эти знания могут когда-нибудь спасти нам жизнь. Миккири – гуманоидные мыши с цепкими пальцами, большими ушами и шерстью, которая у разных представителей расы могла быть самых неожиданных оттенков. Но главное, что делало их особенными, заключалось не во внешности.

– Адаптивная нейропластичность, – сказала я, и это название всплыло в памяти с той отчётливостью, которая бывает только у вещей, которые ты однажды услышал и почему-то запомнил навсегда. – Микки рассказывал. Эта способность позволяет Миккири получать очки характеристик на первых уровнях за определённые действия. Если ты бегаешь – растёт ловкость, если поднимаешь тяжести – растёт сила, если много думаешь и анализируешь – растёт интеллект. Но чем выше уровень, тем ниже шанс получить прибавку. Где-то к двадцатому уровню вероятность падает практически до нуля.

Аарон кивнул, и в его глазах мелькнуло одобрение – похоже, моя память меня не подвела.

– Ты правильно описала суть особенности Миккири. Адаптивная нейропластичность – это то, что делает их расу уникальной, но одновременно и ограничивает их потенциал. Большинство Миккири, даже самые талантливые и целеустремлённые, к двадцатому-тридцатому уровням перестают получать прибавки к характеристикам, и дальше их развитие идёт так же, как у всех остальных игроков – через уровни, навыки, экипировку. Но есть одно исключение, которое превращает эту расовую особенность из любопытной, но быстро исчерпывающей себя механики в нечто по-настоящему чудовищное.

Он замолчал, и в этой паузе я вдруг почувствовала, как внутри меня начинает формироваться картинка, которая должна была сложиться из всех этих разрозненных деталей. Мария имеет первый уровень. Первый уровень означает, что она никогда не переставала получать характеристики за свои действия, потому что механика Адаптивной нейропластичности работает именно на начальных этапах, пока уровень не поднялся до определённой отметки. Если она остаётся на первом уровне, шанс получить прибавку к характеристикам за любое действие – будь то бег, прыжок, удар или даже просто размышление – остаётся максимальным. И если она живёт в этом мире уже долгое время, если она постоянно сражается, тренируется, совершенствуется, но при этом никогда не повышает уровень…

– Она копит характеристики, – выдохнула я, чувствуя, как от осознания этого у меня по спине пробегают мурашки. – Она остаётся на первом уровне, чтобы Адаптивная нейропластичность работала постоянно. Каждое её движение, каждая схватка, каждый день, прожитый в этом мире, делает её сильнее, быстрее, выносливее, умнее. Она не получает уровни, но её характеристики растут без ограничений.

Аарон кивнул, и в его глазах я увидела отблеск холодного, расчётливого огня, который всегда появлялся, когда речь заходила о вещах, лежащих за гранью обычного понимания.

– Ты почти угадала. Но есть одна деталь, которая делает эту картину ещё более пугающей. Мария не просто остаётся на первом уровне – она физически не может его повысить. У неё есть особый артефакт, который накапливает весь опыт, полученный ею, не позволяя Системе повысить её уровень. Каждый убитый монстр, каждый выполненный квест, каждый преодолённый вызов – всё это оседает в артефакте, ожидая своего часа.

Я слушала его, и картинка в моей голове становилась всё более чёткой, обретая те самые детали, которых мне не хватало для полного понимания. Артефакт-накопитель, который собирает опыт, но не отдаёт его носителю. Первый уровень, который никогда не повышается, позволяя расовой способности работать на максимальной эффективности годами, десятилетиями, может быть, даже веками. И Мария, которая выходит против Скульптора – существа сотого уровня, способного на невероятные вещи – и ставит его на колени с лёгкостью, которая кажется невозможной.

– Если сейчас, без этих накопленных уровней, Мария обладает такой силой, что может одолеть сотого уровня, – произнесла я медленно, чувствуя, как каждое слово даётся мне с трудом, потому что осознание, которое приходит вместе с ними, пугает меня сильнее, чем любая армия мёртвых, – то что случится, когда она наконец примет весь этот опыт? Когда артефакт высвободит накопленное, и её уровень взлетит на десятки, а может быть, и на сотни ступеней за один миг?

Аарон посмотрел на меня, и в его взгляде я увидела ответ, который уже знала, ещё до того, как он открыл рот. Он не стал тянуть, не стал подбирать слова, потому что для человека его положения такие вещи были не тайной, а обычной рабочей информацией, которую нужно передать чётко и без искажений.

– После принятия этих уровней она официально войдёт в число Баронов, как Алый Барон.

Слова повисли в воздухе, и я вдруг осознала, что стою на дороге, ведущей к Перекрёстку, смотрю на горизонт, где клубится тьма, и думаю совсем не о той битве, которая ждёт нас впереди. Я думала о том, как устроен этот мир на самом деле, какие силы скрываются за его видимой простотой, какие механизмы приводят в движение судьбы игроков, которые считают себя если не вершителями, то хотя бы участниками великой игры.

Кто бы мог подумать, что я встречусь с будущим Алым Бароном....

– Значит, когда мы говорили о том, что Бароны не разрешают использовать Марию без крайней необходимости, – сказала я, и в моём голосе прозвучало понимание, которое пришло чуть позже, чем должно было, – на самом деле речь шла не о том, чтобы сохранить её силу в секрете. Речь шла о том, чтобы не спустить курок раньше времени. Чтобы дать ей накопить ещё больше, стать ещё сильнее, прежде чем она сделает тот самый шаг, который навсегда изменит расстановку сил в этом мире.

Аарон не ответил, но его молчание было красноречивее любых слов.

Гришка, который всё это время шёл впереди и, казалось, не слушал наш разговор, вдруг негромко усмехнулся. В этой усмешке прозвучало нечто, похожее на уважение.

– А ты умная, Сакура, – сказал он, не оборачиваясь. – Соображаешь на лету. Таких, как эта Мария, в Песочнице нет, и, когда она наконец сделает свой ход, многие из тех, кто сейчас считает себя вершителями судеб, поймут, что они всего лишь пешки на чужой доске.

Глава 16

Мы вышли из леса на пригорок, и Перекрёсток открылся перед нами как на ладони — весь, от центральной площади с потухшим фонтаном до внешних укреплений, где суетились фигурки защитников, похожие издалека на встревоженных муравьёв. Город готовился к осаде: над стенами поднимались столбы дыма от смоляных котлов, на крышах самых высоких зданий я различала силуэты лучников, а воздух был пропитан запахом металла и страха, который здесь, в Песочнице, имел свой особенный, приторно-сладкий привкус.

Но не это приковало моё внимание в ту секунду, когда мы остановились на вершине холма.

Над городом, перекрывая своей тенью едва ли не четверть Перекрёстка, парило нечто, что я уже видела однажды в другом месте. Это была гигантская летучая мышь, но такая, какой её мог бы нарисовать сумасшедший бог на стенах ада — кожаные перепонки крыльев цвета старой крови и ночного неба мерцали тусклым лиловым отсветом, тело, покрытое короткой щетиной, больше напоминало броню, а глаза — алые, бездушные, пылающие над разверстой пастью, усеянной рядами игловидных зубов — смотрели на город с терпеливым голодом хищника, который знает, что добыча никуда не денется.

Спайк на моём плече вцепился в плащ с такой силой, что я почувствовала, как коготки проткнули ткань и коснулись кожи. Он тоже узнал эту тварь. Мы оба узнали её, хотя тогда, недалеко от Гнезда Древнего, у нас не было времени разглядывать её как следует — слишком многое происходило вокруг, слишком быстро разворачивалась катастрофа, поглотившая Лораксу и едва не поглотившая нас самих.

Я помнила тот день так отчётливо, будто он случился вчера. Мы с Микки только-только начали осваиваться в Гнезде, только начали верить, что нашли место, где можно дышать спокойно, не оглядываясь на каждом шагу. Единственное, что нам было нужно – место для проведения опытов с алхимией для Микки. Лоракса, являющаяся тогда лидером Гнезда Древнего, предложила нам сделку – мы должны были помочь в зачистке эпического данжа, после чего мы получим свою лабораторию. Я помню тот день достаточно отчетливо – Микки нервничал, ибо его интуиция выла благим матом, а я пыталась его успокоить. А потом, когда мы прибыли на место и Микки подошел ко входу, портал данжа начал пульсировать, и из него вырвалось то, что не должно было вырваться никогда.

Я закрыла глаза на секунду, и передо мной снова развернулась та картина: летучая мышь, вылетающая первой, расправляющая крылья, под которыми поместился бы целый квартал Гнезда, и следом за ней — армия, выходящая из данжа бесконечным потоком. Рыцарь смерти на костяном коне, чья аура заставила меня впервые в жизни почувствовать, что такое настоящий, животный ужас перед существом, которое просто сильнее тебя настолько, что разница в уровнях становится физически осязаемой пропастью. Лоракса, бросившаяся на рыцаря, потому что кто-то должен был его остановить, и её последний крик, который я слышу до сих пор, когда ночью не могу заснуть. А потом — Лариэль, спустившаяся с небес в столпе света, и её голос, произнёсший что-то на языке, которого я не понимала, но который заставил саму реальность вокруг нас содрогнуться и переплестись заново.

Мы с Микки тогда выжили чудом, и в той суматохе никто не обратил внимания на летучую мышь — она была лишь частью кошмара, одной из многих деталей, которые мозг отказывался фиксировать, потому что иначе можно было сойти с ума. Но сейчас, стоя на этом холме и глядя, как та же самая тварь нависает над Перекрёстком, я понимала, что она не была просто рядовым монстром, случайно вырвавшимся из данжа. Она была предвестником, а может быть, и главной силой того наступления, просто тогда её затмила фигура рыцаря смерти, а потом — прибытие Лариэль.

Системная табличка, которую я вызвала автоматически, повисла перед глазами, и цифры в ней заставили моё сердце пропустить удар.

[Повелитель Эхо-Бездны, Химера, Уровень: 110]

Передо мной было существо, которое даже в одиночку способно стереть Перекрёсток с лица земли, не говоря уже об армии, которая, без сомнения, ждёт где-то за горизонтом своего часа. Я смотрела на эти цифры и чувствовала, как внутри меня медленно, но неумолимо разворачивается холодное, липкое понимание того, что наш план, все наши надежды, вся подготовка — всё это может разбиться о простую математику, в которой наша сторона просто не обладает достаточным количеством нулей после единицы.

Но потом мой взгляд переместился выше, туда, где на массивной голове чудовища, между его ушами-локаторами, стояла фигура, которую я не могла не узнать, даже если бы очень захотела. Её шерсть, когда-то белая как первый снег над Нексаром, теперь была расчерчена тёмными, почти чёрными полосами, словно сама тьма пропитала её насквозь, оставляя свой отпечаток на каждой шерстинке. Я смотрела на то, как она держала голову, на этот знакомый, почти материнский жест, с которым она смотрела на город внизу — всё это было тем же, что и тогда, в храме, когда она улыбалась нам и разливала теплый напиток по кружкам, не зная ещё, что мир, который она пыталась сделать лучше, однажды заставит её выбирать между добротой и справедливостью.

Лилия выбрала справедливость, и теперь эта справедливость смотрела на Перекрёсток глазами монстра сто десятого уровня, готовая обрушиться на город в любой момент.

Гришка, стоявший чуть впереди, издал звук, похожий на свист,. Звук был какой-то сдавленный, почтительный, какой издают охотники, когда понимают, что загнали не ту дичь, на которую рассчитывали.

– Ну и компанию вы собрали, ребята, – произнёс он, и в его голосе впервые за всё время нашего знакомства прозвучало нечто, очень похожее на уважение к противнику. – Сто десятый уровень. Химера. Я таких вживую никогда не видел.

Аарон молчал, но я чувствовала его напряжение, хотя он стоял абсолютно неподвижно, вжавшись в землю так, что, казалось, пустил корни. Он оценивал дистанцию, направление ветра, возможные траектории атаки — всё то, чему его научили годы командования, заставляя работать на автомате даже тогда, когда сознание отказывалось принимать цифры на системной табличке.

А я стояла и смотрела на эту летучую мышь, и в голове моей вдруг заработал механизм, который я считала давно заржавевшим от неиспользования. Когда-то, в прошлой жизни, я могла часами сидеть перед экраном, разбирая тактики сражений в аниме, запоминая, как герои побеждали врагов, чей уровень превосходил их собственный в десятки раз. Тогда это казалось просто развлечением, способом убить время между скучными уроками и ещё более скучными домашними делами. Но сейчас, глядя на тварь, чья сила была настолько выше моей, что сравнивать нас было бы смешно, я вдруг поняла, что те часы перед экраном были не просто пустой тратой времени. Они учили меня тому, чему не могла научить ни одна школа — они учили меня видеть слабые места там, где другие видят только непреодолимую стену.

Химеры. В аниме и играх, которые я так любила, химеры почти всегда имели одну уязвимость, которая следовала из самого принципа их создания. Они были составными существами, собранными из частей разных монстров, и эта сборка, дававшая им чудовищную силу и разнообразие способностей, одновременно создавала точки напряжения — места, где разные биологические структуры соединялись друг с другом. Шея, где голова летучей мыши переходила в тело, не принадлежащее ни одному нормальному существу. Основания крыльев, где кожаная перепонка крепилась к бронированному корпусу. Соединения конечностей, где суставы работали под неестественными углами.

Я прокручивала в голове тот бой на территории Гнезда, пытаясь вспомнить, как проходил тот бой, однако в голове никак не желали всплывать воспоминания об этой твари. Более того, эта тварь после начала боя, будто бы, испарилась.

– Сакура, – голос Аарона вырвал меня из размышлений. – Нам нужно в город.

Я кивнула, чувствуя, как внутри разгорается холодная, расчётливая ясность. В голове начал проклевываться план, хотя это громкое слово — только набросок, только направление, в котором нужно двигаться. Но этого было достаточно, чтобы перестать чувствовать себя беспомощной перед лицом монстра сто десятого уровня.

Мы двинулись вниз по склону. Каждый шаг приближал нас к стенам, где суетились защитники, где наверняка уже знали, что над ними нависла смерть, но пока не понимали, какого масштаба. Гришка шёл легко, почти невесомо. Я заметила, как его пальцы скользнули по посоху, проверяя, на месте ли он. Спайк молчал, вцепившись в моё плечо, и его молчание было красноречивее любых слов.

Мы выскочили к подножию стены в тот момент, когда с её верха донёсся голос, усиленный магией или просто отчаянием — я не могла разобрать. Это был мужской голос, визгливый, с нотками паники, которую говоривший тщетно пытался скрыть за напускной важностью. Я узнала его, хотя видела этого человека всего несколько раз, и каждый раз он вызывал у меня смешанное чувство брезгливости и невольного уважения к его умению выживать там, где другие ломались.

Граф Элрик фон Шпегель, Чиновник Торгового Свода, восседал на стене, как на троне, хотя его трон был обычным камнем, а вокруг не было ни слуг, ни охраны, способной защитить его от того, что нависало над городом. Я подлетела к стене, вцепилась в выступы, и через несколько секунд уже стояла наверху, чувствуя под ногами нагретый за день камень.

Он был именно таким, каким я запомнила его с первой встречи — толстый, с мягкими, холёными руками, на каждом пальце которых поблёскивал перстень, с лицом, которое, казалось, создано для того, чтобы выражать недовольство и превосходство одновременно. Дорогой костюм, явно сшитый на заказ, сидел на нём мешком, потому что никакая ткань не могла скрыть той формы, которую он приобрёл за долгие годы безбедного существования. Сейчас этот человек стоял на краю стены, воздев руки к небу, и обращался к Лилии с речью, которая, судя по всему, должна была убедить её не разрушать город.

– ...и я гарантирую вам, что Торговый Свод готов удовлетворить любые ваши разумные требования! – голос Шпегеля срывался, но он продолжал, как заведённый. – Нет нужды в кровопролитии, мы цивилизованные люди, мы можем договориться!

Лилия даже не смотрела на него. Её взгляд был прикован к нашей группе, только что появившейся у стены. Она видела нас — видела меня, видела Аарона, видела Гришку, и на её губах заиграла та самая печальная, всезнающая улыбка, которую я ненавидела всей душой.

Я не стала ждать, пока Шпегель закончит свою бесполезную тираду. Я шагнула вперёд, к самому краю стены. Мой голос, пропитанный всей той яростью, которую я копила с того момента, как Микки упал в фиолетовую пустоту, разнёсся над площадью.

– Лилия! Где Микки?!

Граф Шпегель вздрогнул и обернулся, впервые заметив моё присутствие. Его лицо, и без того бледное, стало пепельно-серым, и он что-то залепетал о нарушении протокола, о том, что женщинам не место на переговорах, но я уже не слышала его.

Лилия наконец перевела на меня взгляд. Она развела руки в стороны — широко, театрально, так, что полы её чёрного плаща взметнулись, будто крылья — и на её лице расцвела такая искренняя, такая тёплая улыбка, что у меня свело зубы от бешенства.

– Сакура, дорогая, – произнесла она. Её голос, усиленный магией или просто той силой, которой она теперь обладала, разнёсся над всей стеной. – Как я рада тебя видеть. Микки решил погостить у меня, пока не уляжется весь этот конфликт. Не волнуйся, с ним всё в порядке.

Я стиснула зубы так сильно, что услышала скрежет. С ним всё в порядке? С мышонком, которому Джотаро отрезал ноги? Это с ним то всё в порядке?! Я смотрела на её улыбку, на этот спектакль, который она разыгрывала перед всеми, и чувствовала, как внутри закипает что-то, чему я давно не позволяла выходить наружу.

– Не смей врать мне, – мой голос прозвучал низко, почти рычанием. – Что ты сделала с ним?

Лилия покачала головой, и в этом жесте было столько материнской снисходительности, что меня едва не затошнило.

– Я ничего не могу сделать с Микки, – сказала она, и её голос дрогнул на имени мышонка, будто она действительно испытывала к нему нежные чувства. – Он же дорогой моей душе мышонок. Я просто... пригласила его в гости и всё.

Клинок скользнул в мою руку раньше, чем я успела подумать. Лезвие, отточенное до такой остроты, что разрезало воздух с едва слышным свистом, легло в ладонь как продолжение моей воли. Я сделала шаг вперёд, готовясь к прыжку, к тому, чтобы сорваться со стены и, может быть, даже не долететь до неё, но хотя бы попытаться — попытаться заставить её прекратить эту комедию.

Рука Аарона легла на моё плечо. Этот жест был тяжелым, весомым. В него он вложил уверенность, которая не допускала возражений. Я дёрнулась, пытаясь сбросить её, но пальцы сжались крепче, и я услышала его голос — тихий, но стальной.

– Сейчас не время, Сакура. Дай мне минуту.

Я замерла, чувствуя, как дрожат пальцы на рукояти клинка. Спайк на моём плече издал тихий, едва слышный звук — не то предупреждение, не то поддержку, я не могла разобрать. Аарон шагнул вперёд, вставая рядом со мной, и его фигура, заслонившая меня от Лилии, была единственной причиной, по которой я не сорвалась с места.

– Лилия, – голос Аарона прозвучал ровно, без той ярости, которая кипела во мне. Он говорил как человек, который привык вести переговоры там, где другие готовы рубить сплеча. – Я хочу понять. У тебя есть сила уничтожить этот город. Ты могла сделать это ещё до нашего прихода. Твоя тварь одна способна стереть Перекрёсток в пыль, не говоря уже об армии, которая, я уверен, ждёт за горизонтом. Но ты не атакуешь, а ведёшь переговоры с этим, – он кивнул в сторону Шпегеля, который всё ещё стоял с открытым ртом, – с этим господином. Почему? Что тебе нужно?

Лилия склонила голову набок, и на мгновение в её глазах мелькнуло что-то, похожее на искреннее уважение.

– Ты задаёшь правильные вопросы, – сказала она. – Это редкость в наши дни. Большинство предпочитает рубить, не думая.

Она помолчала, и в этой паузе я услышала, как ветер шевелит полы её плаща, как где-то внизу, в городе, кто-то роняет что-то железное, и звон разносится над площадью.

– Моё желание мести не распространяется на весь Перекрёсток, – продолжила Лилия. – Я не хочу уничтожать этот город. Здесь живут те, кто ни в чём передо мной не виноват. Но в этом городе есть твари, которые заслуживают смерти. Твари, чьё существование — оскорбление самой жизни.

Она выпрямилась на голове химеры, и её голос стал жёстче, острее, будто лезвие, только что вынутое из ножен.

– Выдайте мне всех гоблинов, которые нашли приют в Перекрёстке. Всех до единого. Выведите их за стены, и я казню их здесь, на глазах у всех. После этого я уйду, и город останется в живых. Это моё первое и последнее предложение. Другого не будет.

Тишина, повисшая после её речи, была такой плотной, что я слышала, как бьётся моё сердце где-то в горле. Шпегель открыл рот, закрыл его, потом открыл снова, явно пытаясь найти слова, которые могли бы устроить всех. Защитники на стенах переглядывались, и в их глазах я видела страх — другой, более подлый, более человеческий страх перед тем, что они могли бы согласиться.

А я смотрела на Лилию, на её полосатую шерсть, на её улыбку, и понимала, что она только что сделала то, что всегда делают те, кто уверен в своей правоте — она предложила лёгкий выход. Лёгкий для неё, лёгкий для тех, кто стоит на стенах и держит в руках оружие, которое не сможет защитить их от монстра сто десятого уровня. Она предложила им предать тех, кто слабее, чтобы спасти себя. И в этом предложении было всё, что я ненавидела в этом мире — жестокость, поданная под соусом справедливости, и равнодушие, прикрытое заботой о невинных.

Я посмотрела на Аарона. Он стоял неподвижно, и только пальцы, сжатые в кулаки, выдавали, что происходит у него внутри. Я посмотрела на Гришку, который вдруг стал старше на десяток лет, и на его лицо, на котором не осталось и следа той добродушной улыбки, которой он встречал нас в деревне. Я посмотрела на Спайка, который замер на моём плече, и в его восьми глазах, скрытых за паучьей маской, я прочитала то же, что чувствовала сама — гнев, смешанный с отчаянием.

А потом я перевела взгляд на Лилию, и в голове, где всё ещё пульсировала ярость, вдруг проступила чёткая, как лезвие, мысль. Она не просто требует выдать гоблинов. Она проверяет. Она смотрит, кто на этих стенах готов пойти на сделку со своей совестью ради спасения собственной шкуры. Она отбирает тех, кого можно будет использовать потом, кого можно будет прижать, когда настанет время следующих требований. И если Перекрёсток уступит сейчас — он будет уступать всегда, пока от него вообще что-то останется.

Я стиснула рукоять клинка и сделала шаг вперёд, рядом с Аароном, готовая сказать то, что должна была сказать, даже если эти слова ничего не изменят.

Глава 17

Лаборатория Аркады всегда жила по своим собственным законам, в которых привычное течение времени уступало место бесконечной череде экспериментов, калибровок и тех самых мгновений озарения, ради которых арахнид-изобретатель когда-то променял безопасное существование в тени Баронов на рискованную независимость Нейтральных земель. Сейчас, когда основные силы Гнезда были брошены на защиту Перекрёстка, а сам он остался здесь, в глубине скалы, окружённый мерцанием кристаллов и мягким гулом работающих механизмов, Аркада чувствовал ту редкую, почти забытую сосредоточенность, которая позволяла ему работать часами, не отвлекаясь ни на что вокруг.

Его четыре руки двигались в идеальном, отточенном годами ритме: верхняя правая удерживала увеличительную линзу над разводкой тончайших магических контуров, верхняя левая подправляла параметры резонатора, а нижние одновременно сверяли показания с тремя разными экранами и подносили к месту пайки очередной кристалл стабилизации. Устройство, над которым он работал последние три месяца, постепенно обретало законченные черты, и даже сквозь обычную усталость Аркада чувствовал удовлетворение, которое всегда испытывал, когда сложная теоретическая конструкция начинала наконец воплощаться в металле и магии. Чертежи, разложенные на отдельном столе, пестрели пометками и уточнениями, но главное — расчёты сходились, а это в его работе случалось не так часто, чтобы не радоваться каждой такой победе.

Всё изменилось в тот момент, когда один из экранов, расположенный на верхней панели контрольной консоли и отвечающий за мониторинг пространственных аномалий в радиусе десяти километров, вместо привычного спокойного зеленого свечения начал пульсировать тревожными алыми вспышками.

Аркада замер, и его руки, только что двигавшиеся с механической слаженностью, остановились одновременно, будто кто-то отключил питание сложного механизма. Он повернулся к консоли, и его глаза за стёклами многослойных очков сузились, когда он увидел, что аномалия продолжала нарастать, разворачиваясь с той пугающей стремительностью, которую он раньше наблюдал только в момент открытия разрывов между различными точками Песочницы. Он подскочил к экрану. Пальцы забегали по сенсорным панелям, вызывая расширенные данные, но каждое новое показание заставляло его внутренности сжиматься в тугой, болезненный узел.

То, что он увидел, не укладывалось ни в одну из известных ему теорий пространственных перемещений.

Сигнатура формирующегося портала была одновременно чужеродной и пугающе знакомой — он встречал нечто подобное только в записях, которые были засекречены Баронами из-за присутствия в них Скульптора. В тех записях такие показатели сопровождали появление существ, которых никто из выживших не смог бы описать дважды, потому что первый раз едва не стал последним. Аркада почувствовал, как по его спине, прямо под густой шерстью, пробежала холодная волна. Его четыре руки, задвигались с той лихорадочной быстротой, которая бывает у человека, пытающегося опередить катастрофу.

Он нажал на браслет, встроенный в левую верхнюю руку, и почувствовал, как по всему телу разливается знакомая вибрация активации защитного контура. Система безопасности лаборатории, создававшаяся годами и вобравшая в себя лучшие разработки Аркады, отреагировала мгновенно. В следующий миг его тело уже оторвалось от пола в мощном прыжке назад, в то время как перед ним начал формироваться золотистый барьер — та самая технология, которую он тестировал на себе в минувшие месяцы и которая, как он надеялся, сможет выдержать даже прямое попадание магии Легендарного и Эпического Ранга.

Импульс, ударивший из точки, где только что формировалась пространственная аномалия, оказался сильнее, чем он предполагал — воздух в лаборатории сжался и разжался с такой силой, что металлические конструкции на потолке жалобно скрежетнули, а несколько кристаллов на рабочих столах разлетелись осколками, не выдержав перепада давления. Золотистый барьер, окутавший Аркаду коконом, принял удар на себя. Но даже так арахнида отбросило к дальней стене. Сквозь защиту он ощутил, насколько мощной была волна, и это заставило его сердце биться быстрее.

Он ударился спиной о каменную кладку, но барьер погасил инерцию, благодаря чему Аркада сумел удержаться на ногах, хотя всё тело отозвалось глухой, разливающейся болью. Он тряхнул головой, поправляя съехавшие очки. Его взгляд метнулся к центру зала, где пространство больше не было однородным — там, в нескольких метрах над полом, медленно разворачивался портал, края которого пульсировали фиолетовым светом.

Из портала одна за другой начали выходить фигуры. Аркада насчитал четыре силуэта, прежде чем его сознание успело обработать увиденное. Первые три, едва коснувшись ногами каменного пола, растворились в тенях с той неестественной плавностью, которая выдавала в них существ, привыкших к перемещениям между измерениями или обладающих навыками скрытности, далеко выходящими за пределы возможностей обычных игроков. Он не успел разглядеть их черты, только смутные очертания — высокие фигуры, скрытые плащами, движения, в которых чувствовалась смертоносная выверенность.

Четвёртый не спешил следовать за ними.

Он вышел из портала последним и остановился напротив Аркады. В том, как он стоял — абсолютно неподвижно, сцепив руки за спиной, с лёгким наклоном головы, который мог означать как любопытство, так и холодную оценку противника — чувствовалась такая уверенность, которая не нуждается в демонстрации силы. Аркада рассмотрел его в деталях: высокая фигура, облачённая в тёмный дорожный плащ, под которым угадывалась лёгкая, но явно не предназначенная для защиты броня, короткие белоснежные волосы, бледное лицо с резкими, почти хищными чертами и глаза такого насыщенного голубого оттенка, что они казались выточенными из холодного металла. В нём не было ничего лишнего — ни жестов, ни суеты, ни той показной угрозы, которой обычно прикрывают неуверенность слабые бойцы. Он просто стоял и смотрел. Вот только в этом взгляде читалось терпение человека, который знает, что время работает на него.

Аркада, всё ещё чувствуя, как гудит спина после удара о стену, медленно выпрямился и сделал шаг вперёд, чтобы его голос звучал увереннее, чем он себя чувствовал на самом деле. Его четыре руки, привыкшие к тонкой работе с кристаллами и чертежами, сейчас были готовы к активации любого из защитных контуров, разбросанных по лаборатории, но он не спешил действовать. Раз эти люди смогли пробиться сквозь систему безопасности Гнезда так, что он заметил их только в последний момент, то обычные ловушки вряд ли станут для них серьёзным препятствием.

– Как вам удалось открыть портал? – спросил Аркада. В его голосе прозвучало искреннее, почти профессиональное любопытство, смешанное с той напряжённостью, которая возникает, когда учёный сталкивается с явлением, опровергающим его многолетние расчёты. – Моя установка оставляет уникальную сигнатуру, и даже если вы её зафиксировали, чтобы повторить перемещение без согласования с принимающей стороной, нужна мощность, которой нет ни у одной гильдии в Нейтральных землях.

Светловолосый мужчина, стоящий напротив, позволил себе лёгкое движение головы, которое можно было интерпретировать как одобрение вопроса. Его губы тронула тонкая, почти незаметная усмешка. В его лице не было ничего, что выдавало бы враждебность или даже простую настороженность — только спокойная, выверенная уверенность существа, которое привыкло получать ответы на любые вопросы, просто потому что задаёт их в нужное время и в нужном месте.

– Мы зафиксировали координаты в момент, когда ваш портал открывался в последний раз, – ответил он таким голосом, которого можно было ожидать от человека с такой внешностью — ровным, без лишних эмоций, но с той особенной интонационной вязкостью, которая заставляла каждое слово звучать весомее, чем оно того заслуживало. – А для перемещения использовали один из артефактов Скульптора. Вы, кажется, знакомы с его работами, так что не станете отрицать, что его технологии способны на многое, особенно когда их применяют те, кто знает, как обойти ограничения, которые сам Скульптор считал непреодолимыми.

Аркада почувствовал, как его нижние руки непроизвольно сжались в кулаки. Он заставил их расслабиться усилием воли. Скульптор... Даже сейчас, после того как его заточили там, где он не сможет навредить никому из живых, его наследие продолжало прорастать сквозь реальность, как ядовитые сорняки, которые невозможно выжечь до конца. Аркада помнил тот день, когда разбирал оставшиеся после атаки артефакты, помнил те структуры, которые даже его, привыкшему к самым невероятным конструкциям, заставляли содрогаться от того, насколько чуждыми и одновременно элегантными были решения, найденные безумным творцом.

– Допустим, – произнёс Аркада, осторожно переступая с ноги на ногу и оценивая расстояние до ближайшей панели управления защитой. – Но даже с артефактами Скульптора, даже с координатами, которые вы сумели зафиксировать, у вас нет ресурсов, чтобы уничтожить Гнездо Древнего. Здесь достаточно защитных контуров, чтобы выдержать осаду армии, и даже если вы приведёте сюда все силы, которые есть у Лилии, вы не сможете удержать эту территорию достаточно долго, чтобы это имело смысл.

Он сделал паузу, давая своим словам осесть в пространстве лаборатории, и продолжил, стараясь, чтобы его голос звучал твёрже, чем он себя чувствовал в присутствии этого человека.

– Четыре игрока, пусть даже трое из них скрылись так быстро, что я не успел их идентифицировать, — это не армия. Это разведка. И если вы пришли сюда за чем-то, что можно унести в руках, то лучше сразу сказать об этом, потому что время, которое вы тратите на эффектные появления, могло бы быть использовано с большей пользой.

Светловолосый мужчина, который, как догадался Аркада, был тем самым Джотаро, о котором говорили в Гнезде после того, как он едва не уничтожил Сакуру и унёс Микки в логово Лилии, медленно кивнул. В этом простом жесте не было ни капли той обиды, которую обычно проявляют люди, когда им указывают на слабость их позиции. Вместо этого он выглядел так, будто услышал именно то, что ожидал услышать, и это совпадение его устраивало.

– Вы правы, – сказал Джотаро таким же спокойным голосом. – Но нам не нужно уничтожать Гнездо. У нас нет такой задачи, и если бы она стояла, мы привели бы с собой силы, которых было бы достаточно для этого, а не ограничивались малым отрядом.

Он сделал шаг вперёд, и Аркада заметил, как его пальцы, лежащие на поясе, чуть заметно шевельнулись — жест, который мог означать что угодно, от простого нетерпения до готовности активировать какое-то заклинание или артефакт. Арахнид усилил питание золотистого барьера, и по его телу пробежала едва уловимая вибрация, свидетельствующая о том, что защита вышла на максимальную мощность.

– Мне нужна информация, Аркада, – продолжил Джотаро со стальной ноткой в голосе. Это превратило обычный разговор в допрос, от которого невозможно уклониться. – Один артефакт, который, по нашим данным, хранится в Гнезде Древнего со времён, когда это место было крепостью первого этажа... – Он сделал паузу перед тем, как закончить. – Броня Повелительницы ночи.

Аркада почувствовал, как по его спине, от основания черепа до самого кончика хвоста, пробежали мурашки — холодные, липкие, заставляющие шерсть встать дыбом под одеждой.

***

Тишина, установившаяся в кабинете Рене Нуара, была той редкой разновидностью покоя, которая выпадает управленцам лишь в те краткие промежутки между уходом последнего посетителя и приходом первого, когда можно наконец разобрать бумаги, накопившиеся за день, не отвлекаясь на бесконечные доклады, просьбы и требования, которые сыпались со всех сторон. Новый глава Гнезда Древнего сидел за массивным дубовым столом, доставшимся ему в наследство от Аарона. Его длинные пальцы с фиолетовыми ногтями перелистывали страницы отчёта о состоянии защитных контуров восточного крыла, которые после атаки Скульптора так и не удалось восстановить до прежних параметров. Белоснежные волосы, собранные в низкий хвост, спокойно лежали на спине, а алые глаза скользили по строкам с той ленивой сосредоточенностью, которая позволяла ему впитывать информацию, не напрягаясь, будто он пил дорогое вино, наслаждаясь каждым глотком.

Дверь в кабинет приоткрылась без стука, и Рене, не поднимая головы от документа, позволил себе едва заметную усмешку, которую никто не мог увидеть, кроме него самого. За те несколько часов, что он провёл в этом кресле, он успел привыкнуть к тому, что местная бюрократия имеет свои, особенные традиции, и то, что в любом другом месте сочли бы неуважением, здесь было обычным делом — посыльные в Гнезде никогда не стучались, предпочитая входить сразу, экономя драгоценные секунды, которые в их работе часто значили больше, чем вежливость.

– Входите, – произнёс Рене с той особенной, тягучей интонацией, которая была свойственна ему всегда — спокойной, чуть насмешливой, будто он заранее знал всё, что ему собирались сказать, и просто ждал, когда собеседник сам до этого дойдёт.

Ответа не последовало. В кабинете по-прежнему стояла тишина, и только отблески магических светильников плясали на полированной поверхности стола, создавая причудливую игру теней, которая на мгновение отвлекла его внимание. Рене поднял взгляд от бумаг и увидел, что дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в проём мог протиснуться человек, но за ней не было видно ни силуэта, ни движения, ни даже того едва уловимого колебания воздуха, которое обычно сопровождает чьё-то присутствие.

Он не услышал ни одного звука, который выдал бы приближение живого существа — ни скрипа половиц, ни шороха одежды, ни дыхания. Вокруг царила такая плотная тишина, что она начинала давить на уши.

Рене отложил бумаги и откинулся на спинку кресла. В этом движении не было ни капли той напряжённости, которая обычно предшествует опасности. Он смотрел на дверь с тем спокойным, почти созерцательным интересом, с которым опытный шахматист рассматривает доску, понимая, что противник только что сделал ход, но ещё не осознал, к каким последствиям он приведёт. За свою долгую жизнь в Песочнице он привык к тому, что опасность редко приходит с парадного входа, но, если кто-то решил проникнуть в кабинет лидера Гнезда без приглашения, значит, у этого кто-то либо есть веская причина, либо отсутствует инстинкт самосохранения — и в том, и в другом случае зрелище обещало быть занимательным.

Атака пришла сзади, оттуда, где за спиной Рене находилось высокое окно, выходящее во внутренний двор Гнезда, и где, по идее, не могло быть никого, кроме охраны, которую он сам же и расставил час назад. Но в том и заключалась разница между обычной безопасностью и тем уровнем восприятия, который вырабатывается у существ, десятилетиями живущих в мире, где смерть может прийти в любой момент из любого направления — Рене не удивился, не вздрогнул, не сделал лишнего движения. Его тело среагировало раньше, чем сознание успело обработать сигнал об опасности. Это был тот самый рефлекс, который отличает выживших от погибших в Песочнице.

Из-за его спины, с тихим шелестом металлических перьев, расправилось крыло — то самое, которое делало его существом уникальным даже среди Претендентов. Тёмно-серая перепонка, натянутая между тонкими, но невероятно прочными костями, была усеяна пластинами металла. Это крыло выдерживало удары, от которых каменные стены превращались в пыль, и Рене привык доверять ему так, как доверяют только самому себе.

Секира, опустившаяся сверху с той стремительностью, которая бывает у оружия, управляемого расчётливой, холодной яростью, встретилась с металлическими перьями в тот самый миг, когда крыло заняло защитное положение. Рене ожидал привычного лязга, ожидал, что лезвие отскочит от брони, оставив на ней лишь царапину, которую можно будет отполировать за несколько минут, ожидал, что нападавший на мгновение замешкается, не ожидая такой защиты, и этого мгновения будет достаточно, чтобы перехватить инициативу.

Вместо этого он услышал звук, который не слышал уже очень давно — тот особенный, визгливый треск металла, который не выдерживает давления. Перья, каждое из которых обладало невероятной прочностью, прогнулись сначала едва заметно, а потом, когда секира продолжила своё движение с той же неумолимой силой, начали ломаться одно за другим, разлетаясь по кабинету осколками, которые вонзались в стены и мебель с противным, режущим слух свистом.

Рене не стал дожидаться, когда защита будет пробита полностью. Он выпрыгнул из-за стола с плавной, почти невесомой грацией. Кресло, в котором он только что сидел, разлетелось щепками под ударом секиры, а бумаги, разложенные на столе, взметнулись в воздух белым облаком, которое на мгновение скрыло от него фигуру нападавшего. Но Рене не нуждался в зрении, чтобы определить, где находится противник — годы сражений научили его чувствовать опасность даже тогда, когда глаза не видят цели. Он приземлился в трёх метрах от стола, готовый к продолжению боя, но не спешащий атаковать, предпочитая сначала оценить того, с кем имеет дело.

Он оказался прав в своей осторожности — тот, кто только что едва не разрубил его пополам, не бросился следом, не попытался добить, а остался на месте, и это говорило о том, что у нападавшего либо есть время, либо он достаточно уверен в своих силах, чтобы позволить себе не торопиться. Рене поправил сбившийся ворот рубашки, отряхнул пыль с рукава и только после этого поднял глаза, чтобы рассмотреть того, кто посмел войти в его кабинет без приглашения и с оружием в руках.

Перед ним стоял гоблин, но такой гоблин, каких Рене не видел за всё время своих скитаний по Песочнице. Его кожа имела тот неестественный серо-зелёный оттенок, который бывает у тканей, долгое время пролежавших в болоте, и была покрыта сетью тёмных вен, пульсирующих в такт чему-то, что вряд ли можно было назвать сердцебиением. Глаза, лишённые зрачков, светились тусклым жёлтым светом, а из приоткрытого рта, усеянного неровными, заострёнными зубами, вырывался медленный, тягучий пар, который поднимался вверх и рассеивался, не долетая до потолка. В его руках, непропорционально длинных и мускулистых, сжималась секира, лезвие которой было покрыто той же пульсирующей сетью вен, что и его тело. От этого оружие казалось продолжением его собственной плоти.

Рене мысленно вызвал системную табличку, и она послушно развернулась перед его глазами, высвечивая данные, которые он уже почти угадал ещё до того, как прочитал.

[Армен, Архигоблин (поднятый мертвец), Уровень: 43]

Сорок третий уровень — достаточно высоко, чтобы быть опасным, но недостаточно, чтобы всерьёз угрожать тому, кто провёл последние десятилетия, сражаясь с существом, способным дать отпор даже Барону. Рене снова перевёл взгляд на секиру, на то, как легко она рассекла его защиту. Его губы тронула та самая усмешка, которую он обычно прятал за маской спокойного безразличия — усмешка философа, который только что получил новое подтверждение старой истины о том, что в этом мире уровни не всегда равны силе, а сила не всегда равна угрозе.

– Неплохо, – произнёс Рене с самой тягучей ленцой, которая заставляла собеседников сомневаться, говорит он серьёзно или просто развлекается. Он провёл рукой над повреждённым крылом, и металлические перья, только что разлетевшиеся по кабинету осколками, начали возвращаться на свои места, сплетаясь вновь в ту идеальную защитную структуру, которая делала его одним из самых неуязвимых существ в Нейтральных землях. – Давно мне не приходилось чиниться после первого же удара.

Армен не ответил. Он стоял неподвижно, и только его пальцы, сжимающие рукоять секиры, чуть заметно подрагивали, выдавая то ли напряжение, то ли ожидание команды, которую он должен был выполнить. На его лице, лишённом той мимики, которая свойственна живым существам, нельзя было прочитать ни эмоций, ни намерений — только тупую, механическую решимость инструмента, который знает свою цель и не отвлекается на разговоры.

Рене сделал шаг в сторону, обходя стол, превратившийся в груду щепок. Его движение было таким же плавным, как и всё, что он делал — ни резкости, ни торопливости, только уверенность существа, которое давно уже научилось не тратить энергию на лишние жесты. Он смотрел на архигоблина с тем спокойным, почти отстранённым интересом, с которым рассматривают необычный экспонат, пытаясь понять, что именно делает его непохожим на других представителей своего вида.

– Знаешь, – начал он, останавливаясь в трёх шагах от нападавшего, и складывая руки на груди, – мне всегда казалось забавным, как Лилия использует своих мертвецов. В них нет той изобретательности, которую можно было бы ожидать от жрицы, дорвавшейся до силы богов. Она могла бы создавать пешек, которые думают, анализируют, находят нестандартные решения. Вместо этого она предпочитает... как бы это сказать помягче... прямолинейных исполнителей.

Он сделал паузу, давая своим словам повиснуть в воздухе. Его алые глаза, в которых плясали отблески магических светильников, смотрели на гоблина с тем выражением, которое сложно было назвать иначе, чем лёгкое, почти дружелюбное удивление.

– Но тебя она, видимо, считает особым случаем, если отправила прямиком в кабинет нового главы Гнезда. Секира, которая режет мои перья, — это, безусловно, впечатляет. Однако, Армен, я вынужден задать тебе вопрос, который, возможно, покажется тебе неуместным в сложившихся обстоятельствах, но, поверь, он продиктован исключительно моим искренним любопытством.

Он наклонил голову, и в таком привычном для него жесте чувствовалась та самая грация, которая делала его опасным даже тогда, когда он, казалось бы, совершенно беззащитен.

– Кто, по-твоему, должен был испугаться больше — я, когда ты ворвался в мой кабинет с секирой наперевес, или ты, когда понял, что первый удар, рассчитанный на мгновенную смерть, не достиг цели, и теперь тебе придётся иметь дело с существом, которое на шесть уровней выше тебя?

Армен не ответил, но его пальцы на рукояти секиры сжались чуть сильнее. Рене заметил, как по его предплечьям пробежала едва заметная судорога — признак того, что команда на атаку уже поступила, и тело исполнителя начало готовиться к новому броску. Дроу вздохнул — тяжело, по-человечески, с той долей театральности, которая была свойственна ему, когда он разговаривал с собеседниками, не способными оценить тонкости его иронии.

– Впрочем, о чём это я, – продолжил он. В его голосе зазвучали нотки философской отрешённости, которая заставляла его друзей иногда сомневаться, не перешёл ли он ту грань, за которой начинается равнодушие к собственной жизни. – Ты мёртв в самом прямом, самом банальном смысле этого слова. Твоё сердце не бьётся, лёгкие не дышат, а мозг, если у тебя вообще сохранилось что-то, что можно назвать этим словом, обрабатывает только самые простые команды: напасть, убить, уничтожить. Тебе не страшно. Тебе вообще ничего не страшно, и в этом, если задуматься, есть своя, довольно мрачная ирония.

Он сделал ещё шаг вперёд, сокращая расстояние. Его крыло, полностью восстановленное, расправилось за спиной, закрывая проход к окну и к двери одновременно. Металлические перья, каждое из которых было острым настолько, что могло разрезать камень, тихо шелестели, перебираясь в боевую позицию, и этот шелест был единственным звуком, нарушающим тишину кабинета.

– Но раз уж ты не можешь ответить на мои вопросы, я задам их твоей хозяйке, когда придет время, – заявил Рене уже более твердым голосом. – А пока... позволь мне составить тебе компанию. Мне, знаешь ли, тоже не помешало бы размяться. Сидение над бумагами — это, конечно, благородное занятие, но для существа моего склада оно быстро становится утомительным.

Армен сорвался с места с той неестественной стремительностью, которая бывает у механизмов, выпущенных из-под контроля, и его секира описала в воздухе дугу, которая должна была рассечь Рене пополам, от плеча до пояса. Но дроу уже не было на том месте, где он стоял секунду назад — он сместился в сторону, и его крыло, расправленное во всю ширь, взметнулось вверх, закрываясь от удара, который должен был последовать сразу за первым.

Бой только начинался, и Рене Нуар, философ-скептик, вынужденный на время забыть о своих размышлениях, чтобы вспомнить то, что он умел лучше всего — выживать там, где другие погибали, и побеждать там, где другие отступали, входил в свою стихию с той лёгкой, почти меланхоличной улыбкой человека, который наконец-то может отложить скучные бумаги и заняться тем, ради чего он, собственно, и пришёл в этот мир.

Глава 18

Я смотрела на Лилию, стоящую на голове чудовища, и чувствовала, как пальцы, сжимающие рукоять клинка, начинают неметь от напряжения, потому что держать себя в руках, когда та, кто украла у тебя самое дорогое, стоит в двух шагах и улыбается этой своей всезнающей, материнской улыбкой, оказалось сложнее, чем я предполагала. Адреналин, кипевший в крови ещё минуту назад, превратился в раскалённую проволоку, натянутую где-то в солнечном сплетении. Каждое новое слово Лилии, каждое движение её губ заставляло эту проволоку вибрировать с такой силой, что я боялась — ещё секунда, и она лопнет, выпуская наружу ту ярость, которую я сдерживала с того самого момента, как фиолетовая пустота поглотила Микки.

Я ждала, что скажет Аарон, но не потому, что не могла принять решение сама — в конце концов, я принимала решения и в более сложных ситуациях, когда от них зависела жизнь, — а потому, что сейчас, на этой стене, под взглядами защитников Перекрёстка, у которых не было ни уровней Джотаро, ни силы Марии, ни той безумной уверенности, которую даёт многолетний опыт выживания в самых гиблых местах Песочницы, каждое слово имело вес, каждое действие становилось примером, а каждая ошибка оборачивалась смертью тех, кто посмотрел на тебя и поверил. Аарон взял на себя эту ответственность, когда вышел вперёд и заговорил с Лилией как равный. Я не имела права обрушить его позицию своим порывом, даже если этот порыв казался мне единственно правильным.

Он стоял рядом. Его челюсть напряжена. Пальцы, сжатые в кулаки, побелели на костяшках, а его дыхание стало глубже и размереннее, чем обычно, — все те признаки, которые я научилась распознавать за то недолгое время, что мы провели вместе. Аарон принимал решение, и в том, как медленно, почти болезненно он это делал, чувствовалась тяжесть груза, который ложится на того, кто понимает: за каждым его словом последуют жизни.

– Мы не отдадим гоблинов, – наконец произнёс он. Голос прозвучал ровно, без срыва, который я ожидала услышать, будто он говорил о чём-то само собой разумеющемся, а не о выборе между предательством и гибелью целого города. – Защитники для того и стоят на этих стенах, чтобы защищать. Если мы сейчас выдадим тех, кто доверился нам, Перекрёсток перестанет существовать как место, где можно жить, ещё до того, как ты уничтожишь его физически.

Лилия не ответила сразу. Она смотрела на Аарона с тем выражением, которое сложно было назвать гневом или разочарованием — скорее, тяжёлой усталостью человека, который только что получил подтверждение тому, во что не хотел верить до последнего. Её пальцы, лежащие на загривке химеры, медленно сжались. Под шерстью, расчерченной тёмными полосами, напряглись мышцы, готовые отдать команду той силе, которую она привела к воротам Перекрёстка.

– Тогда я уничтожу весь город, – сказала Лилия спокойным, почти будничным голосом, будто она говорила не о смерти тысяч, а о необходимости переставить мебель в комнате. – Вместе со всеми, кто на стенах. Вместе с гоблинами, которых вы решили защищать. Вместе с теми, кто, возможно, заслуживал спасения. Вы сделали свой выбор, а я сделаю свой.

Химера под её ногами шевельнулась. Это движение, казавшееся ленивым, почти сонным, на самом деле было тем самым мгновением, когда хищник, долгое время терпеливо наблюдавший за добычей, наконец решает, что время ожидания вышло. Грудная клетка монстра расширилась, а по телу пробежала волна сокращающихся мышц, после чего воздух перед её раскрывающейся пастью начал сгущаться, становясь почти осязаемым. В этом преддверии атаки было что-то такое, от чего любой, кто хоть раз сталкивался с настоящей, неприкрытой угрозой, начинал двигаться раньше, чем сознание успевало обработать сигнал.

Гришка начал двигаться первым. Я даже не видела момента, когда его посох, ещё секунду назад стоявший вертикально, коснулся камня стены — я просто услышала тот особенный, глубокий звук, который издают магические жезлы, когда их сила входит в резонанс с материей, и почувствовала, как воздух перед нами стал плотным, тяжёлым, почти осязаемым. Барьер, сотканный из того самого зелёного света, который я видела в навершии его посоха, развернулся перед нашей группой полупрозрачной стеной, и в ту же секунду химера раскрыла пасть и выпустила ультразвуковую волну, которая ударила в барьер с силой, заставившей камни под нашими ногами задрожать.

Я не слышала звука — точнее, я слышала его всем телом, потому что ультразвук, лишённый той звуковой окраски, к которой привыкло человеческое ухо, воспринимался не слухом, а внутренним, древним чувством опасности, заставляющим сердце биться быстрее, а мышцы сокращаться раньше, чем мозг успеет дать команду. Барьер, который поставил Гришка, держался, но по его поверхности побежали рябь и мелкие трещины. Зелёный свет стал меркнуть, а сам друид, стоящий вполоборота к нам, сжимал посох так, что костяшки его пальцев побелели, а на лбу выступили капли пота.

– Я не продержусь долго! – крикнул Гришка с напряжением, которое бывает у натянутой до предела струны. – Эта тварь... её атака модулируется, она подстраивается под частоту барьера! Через минуту я не смогу её удерживать!

Спайк на моём плече издал тот самый звук, который означал, что он готов броситься в бой, даже если знает, что шансов нет. Я на мгновение положила ладонь на его тело, чувствуя, как под моими пальцами дрожит его маленькое, но такое упрямое существо.

– Сакура, – голос Аарона прозвучал рядом, и я повернулась, чтобы посмотреть на него. Он стоял, чуть ссутулившись. В его глазах, таких серьёзных и сосредоточенных обычно, сейчас горело что-то, что я не могла описать иначе, как холодное, расчётливое пламя человека, который только что сделал ставку и теперь ждал, не ошибся ли он в своих расчётах. – Я сделал ставку на твою новую способность. Ту, что ты еще ни разу не использовала.

Слова Аарона повисли в воздухе. В первый момент мне показалось, что он говорит о чём-то, чего просто не существует, потому что та способность, которую я однажды описала ему в общих чертах, никогда не покидала пределов теоретических выкладок и отчаянных надежд, которые я лелеяла в те редкие ночи, когда удавалось забыть о том, что Джотаро всё ещё где-то там, а Микки, лишённый ног, находится в лапах женщины, считающей себя вершительницей справедливости. Я действительно говорила ему, что, если запечатать несколько Кровавых Дезинтеграций в свитки, а потом использовать их одновременно, управляя их энергией при помощи Синего, который я получила после той битвы, когда Антимаг впервые пал от моей руки, то можно создать нечто, способное пробить любую защиту, даже ту, что выставляют существа, превосходящие меня по уровню в десятки раз. Но всё это оставалось лишь словами, набросками на полях, мечтой, в которую я сама не до конца верила, потому что для такого колдовства требовалось количество маны, которого у меня просто не было — ни тогда, когда Джотаро стоял передо мной с клинком, готовым отсечь мышонку ноги, ни сейчас, когда над Перекрёстком нависла тварь, чей уровень заставлял мою кровь стынуть в жилах.

Я хотела сказать Аарону, что он ошибается, что я не готова, что эта способность никогда не использовалась, а её расчёты держатся на тонкой нити предположений, которая может оборваться в любую секунду, превратив меня саму в пепел, но слова застряли в горле: Гришка стоял на коленях, вцепившись в посох так, что его пальцы начали мелко дрожать, а лицо приобрело тот сероватый оттенок, который бывает у людей, когда их силы иссякают, но воля продолжает держать барьер, который вот-вот рухнет. Защитники Перекрёстка сжимали оружие и смотрели на нас, от кого зависело, будет ли у них ещё один шанс увидеть рассвет. В этой секунде не осталось места для сомнений, даже если эти сомнения обоснованы, даже если цена ошибки — моя жизнь.

Я кивнула Аарону, не тратя сил на слова. Рюкзак за моей спиной начал вибрировать, откликаясь на прикосновение моей воли, на тот самый импульс, который я так долго сдерживала, боясь выпустить его наружу раньше времени. Свитки, которые я подготовила заранее, вылетели из рюкзака с плавной, почти невесомой грацией, которая казалась невозможной для предметов, созданных из пергамента и чернил.

Свитки раскрылись одновременно, и окружающий воздух стал плотным, вязким, будто сама реальность начала сопротивляться тому, что должно было произойти, потому что даже законы этого мира не любят, когда их пытаются переписать в угоду чьей-то воле. Печать, которую они сформировали, засветилась алым. Свет был настолько ярким, настолько насыщенным, что он начал прогибать пространство вокруг меня с той же пугающей лёгкостью, с какой лезвие разрезает ткань, не встречая сопротивления. Волосы встали дыбом от статического электричества, Спайк на плече вцепился в меня с такой силой, что его коготки проткнули плащ и коснулись кожи, но остановиться было невозможно — энергия, которую я выпустила, уже жила своей собственной жизнью, и она требовала выхода.

Я взмыла в воздух. Прыжок, который раньше требовал напряжения всех мышц и расчёта траектории, сейчас дался так легко, будто я была птицей, которой никогда и не нужно было знать, что такое опора под ногами. Свитки кружились вокруг, выстраиваясь в сложную геометрическую фигуру. В каждой линии, в каждом узле этой фигуры проступали те самые расчёты, которые когда-то были сделаны на бумаге, те самые формулы, проверенные десятки раз, прежде чем я решилась запечатать в свитки часть своей силы.

Лилия, стоящая на голове химеры, издала звук, который трудно было назвать человеческим. Это был сдавленный выдох, в котором смешались узнавание и тот самый холодный ужас, который испытывает хищник, понимая, что добыча, которую он считал беззащитной, оскалила клыки, способные пробить его шкуру. Её глаза, ещё секунду назад смотревшие на Перекрёсток с той всезнающей усталостью вершительницы судеб, расширились. В этом расширении зрачков, в этом внезапном напряжении мышц читалось то, что заставило моё сердце биться ровнее — она узнала эту способность. Она помнила, как Кровавая Дезинтеграция, которую я использовала против Джотаро, прошила защиту Антимага, созданную для того, чтобы отрицать любую магию, и практически уничтожила его тело, оставив от существа, превосходившего меня по уровню и имевшего класс, который в теории должен был гарантировать ему победу, только искореженные останки.

Её рука, всё ещё лежащая на загривке химеры, дёрнулась. В следующее мгновение поток такой плотной тьмы, что он казался жидким, сорвался с её пальцев и ударил в барьер Гришки с силой, которая заставила камни под ногами пойти мелкими трещинами, разбегающимися во все стороны, как паутина. Гришка, который до этого момента держался на ногах, упал на колени. Его лицо, ещё минуту назад просто уставшее, приобрело тот самый серый оттенок, который бывает у людей, стоящих на грани между сознанием и беспамятством.

– Быстрее! – крикнул он, и в этом крике было столько отчаяния, что Спайк вздрогнул на моём плече. – Я не выдержу следующего удара!

Но я уже не нуждалась в его словах. Печать, которую я создавала все эти секунды, тянувшиеся как часы, наконец замкнулась. Над головой сформировался шар — сгусток алой энергии настолько плотной, что она казалась материальной, текучей, живой. Внутри этого шара, пульсирующего в такт моему сердцебиению, было запечатлено шесть Кровавых Дезинтеграций — три полных запаса моей маны, три раза я опустошала себя до дна, чтобы наполнить свитки той силой, которая могла понадобиться в день, когда у меня не будет времени на восстановление.

Синий, который я получила после убийства Джотаро, когда он ещё не был воскрешён Лилией и не стал тем, кем стал сейчас, пульсировал в ладони. Синяя энергия, которая практически была неразличима из-за яркости алого, обволакивала шар, удерживая его форму, тем самым не давая энергии разорвать меня изнутри раньше, чем я успею сделать то, ради чего всё это затевалось. Я не знала, как долго смогу контролировать эту конструкцию, не знала, хватит ли сил направить её туда, куда нужно, и не знала, что произойдёт, если расчёты окажутся ошибочными, но в этот момент, когда Гришка стоял на коленях, а Лилия готовилась нанести новый удар, права на ошибку не существовало.

Я ослабила одну из частей сферы, ту самую, где напряжение Синего смыкалось с алой энергией Кровавых Дезинтеграций, и плотный луч, такой яркий, что на мгновение мир за пределами этого света перестал существовать, сорвался с моих рук и обрушился на химеру.

Где-то на границе сознания, в том месте, где реальность встречается с бездной, которую я только что разверзла, прозвучал мой собственный голос, назвавший то, что я создала, именем, придуманным в ту самую ночь, когда стало понятно: простой мести недостаточно, нужно нечто большее, чем просто убить тех, кто отнял у меня самое дорогое.

– Алый цветок Возмездия.

Мои слова прогремели со страшной силой. В тот же миг луч, который до этого казался просто сгустком разрушительной энергии, начал раскрываться, будто лепестки цветка, распускающегося на глазах. В этом раскрытии было что-то пугающе прекрасное, потому что даже разрушение, когда оно достигает своего апогея, обретает ту самую форму, которую можно назвать искусством. Алый свет охватывал химеру. Её кожаные крылья, только что расправленные для атаки, начинали плавиться, будто воск, оставляя за собой шлейф чёрного дыма. Грудная клетка, в которой ещё секунду назад накапливалась энергия для нового удара, прогибалась под давлением силы, обрушившейся на неё, а Лилия, всего мгновение назад казавшаяся непоколебимой, отступала, прикрываясь рукой от света, который мог бы ослепить даже ту, кто привыкла смотреть во тьму.

Алый цветок раскрывался, и в его сиянии Перекрёсток, стены, защитники, сама земля под ногами — всё стало второстепенным, отступив на задний план перед той силой, которую я выпустила на свободу. Химера, ещё секунду назад казавшаяся несокрушимой крепостью из плоти и тьмы, теперь просто переставала существовать — она таяла, будто её никогда и не было, будто кто-то стёр неудавшийся набросок с чистого листа. Сначала исчезли крылья, оставляя после себя только горький дым, который тут же рассеивался под напором алого света, потом тело, которое скручивалось, сжималось, превращалось в ничто, и только голова, которая успела раскрыть пасть в последнем беззвучном крике, продержалась на мгновение дольше, прежде чем её настигла та же участь.

Но Алый цветок не собирался останавливаться на достигнутом. Луч, который я направила в химеру, продолжал свой путь. Там, где он касался земли, начиналось то, что я не могла описать иначе, как преображение — камень плавился, оседал, проваливался вниз, образуя воронку, края которой всё расширялись, захватывая пустошь за стенами Перекрёстка, ту самую пустошь, по которой армия Лилии должна была пойти на штурм. Впадина росла, углублялась, тянулась к горизонту. Я смотрела на это с высоты своего полёта, чувствуя, как внутри меня, там, где только что кипела ярость, разливается странная, почти пугающая пустота, потому что я не знала, что создала, не знала, какую силу разбудила в себе, и не знала, смогу ли когда-нибудь повторить это снова.

Земля содрогнулась в последний раз, когда Алый цветок достиг своей предельной точки где-то далеко за горизонтом. Там, где ещё минуту назад расстилалась ровная равнина, теперь зиял глубокий, выжженный шрам, который, казалось, будет напоминать об этой битве ещё сотни лет. Свет начал меркнуть, лепестки один за другим сворачивались, возвращаясь в тот самый шар, который пульсировал над моей головой, а затем и шар начал сжиматься, становясь всё меньше, пока не превратился в алую искру, которая вспыхнула в последний раз и погасла, оставляя после себя только запах озона и той странной, ни с чем не сравнимой свежести, которая бывает после грозы, когда воздух становится чистым, будто его только что создали заново.

Сила ушла. Я почувствовала это всем телом — как обрыв, как момент, когда натянутая до предела струна лопается, оставляя после себя только тишину и ощущение полной, абсолютной пустоты. Колени подогнулись, и я рухнула на камни стены, даже не попытавшись смягчить падение, потому что мышцы отказывались подчиняться, будто их выжгли изнутри вместе с той маной, которую я вложила в Алый цветок.

Дрожь началась с пальцев — мелкая, нервная, какая бывает от холода, которого на самом деле нет, а потом распространилась выше, на кисти, на предплечья, на плечи. Я поняла, что не могу её остановить, потому что это не тело дрожит — это магические каналы, опустевшие до дна, пытаются прийти в себя после того, через что им пришлось пройти. Крупная дрожь накрыла меня, когда я попыталась опереться на руку, чтобы не лежать плашмя. Зубы застучали с такой силой, что я испугалась, что могу их сломать, но это был просто страх, просто откат, просто та цена, которую платишь, когда касаешься силы, не предназначенной для смертных.

Спайк сполз с плеча и устроился на груди. Его маленькое, тёплое тело было единственным, что напоминало мне о том, что я ещё жива, что всё это не было сном, из которого можно проснуться в любой момент. Я слышала, как где-то рядом тяжело дышит Аарон, как стонет Гришка, пытаясь подняться с колен, как защитники на стенах, оправившись от шока, начинают переговариваться приглушёнными, полными благоговения голосами, но все эти звуки доносились до меня будто сквозь толщу воды — приглушённые, искажённые, не имеющие ко мне никакого отношения.

Гришка поднялся первым. Он шатался, опираясь на посох, который теперь светился тускло, почти неразличимо. Его лицо начинало понемногу возвращаться к своему нормальному оттенку. Он сделал несколько шагов в нашу сторону. В его глазах, когда он посмотрел на меня, было то самое выражение, которое я видела у старых мастеров, когда они встречают ученика, превзошедшего их ожидания, — смесь восхищения, уважения и той лёгкой, почти отеческой гордости, которая не нуждается в словах.

– Сакура, – произнёс он хриплым голосом. – То, что ты сделала... эта сила выходит далеко за пределы сотого уровня. Я видел многое за годы своих скитаний, но такое... – он покачал головой. В этом жесте было столько искреннего, неподдельного удивления, что я на мгновение забыла о дрожи, сотрясающей моё тело. – Такого я не видел никогда.

Я хотела ответить, сказать что-то вроде того, что это была не только моя заслуга, что без его барьера, без Аарона, который поверил в меня, без Спайка, который держался на плече, несмотря на всё, у меня бы ничего не вышло, но слова не шли, потому что в этот момент перед глазами, прямо посреди того серого, расплывчатого мира, в который превратилась реальность, вспыхнуло системное уведомление. Я не могла его проигнорировать, даже если бы очень захотела.

[Поздравляем! Вами создана новая уникальная способность!

Алый Цветок Возмездия (Космический ранг)

Требование к мане: 30 000]

Я смотрела на эти цифры и чувствовала, как внутри, где-то глубоко, под слоем истощения и опустошённости, прорастает горькая, ироничная усмешка. Тридцать тысяч единиц манны – невообразимое число энергии, которое составляет около пяти моих полных резервов маны вместе с накопителем манны. Система просто констатировала факт, назвала цену, которую я уже заплатила, и даже не спросила, хочу ли я платить снова.

Но сейчас это не имело значения. Я перевела взгляд с уведомления на то место, где ещё минуту назад парила химера, и стояла Лилия, грозясь уничтожить весь Перекрёсток, и увидела только пустоту и дым, медленно поднимающийся из выжженной впадины, которая тянулась до самого горизонта. Мы победили. Не знаю, как, не знаю, ценой каких сил, не знаю, что будет дальше, но сейчас, в эту секунду, когда ветер разгонял остатки тьмы, а солнце, настоящее, живое солнце, начинало пробиваться сквозь облака, я знала только одно — Перекрёсток устоял. Город, который мы пришли защищать, стоял. Люди на его стенах сжимали оружие уже не от страха, а от осознания того, что они выиграли ещё один день, ещё один шанс увидеть рассвет.

Аарон подошёл ко мне, и его рука легла на плечо, помогая подняться, потому что мои ноги отказывались держать меня самостоятельно. Я опёрлась на него, чувствуя, как дрожь понемногу утихает, а дыхание выравнивается. Мир переставал расплываться и снова обретал чёткость. В этот момент, когда я уже почти поверила, что самое страшное позади, Гришка, который подходил к нам, чтобы сказать что-то ещё, чтобы, наверное, похвалить или подбодрить, или просто разделить с нами это мгновение, когда победа казалась такой полной и окончательной, вдруг замер.

Он стоял в трёх шагах от нас. Его лицо, которое ещё секунду назад было живым, подвижным, полным эмоций, вдруг стало каменным, будто кто-то нажал невидимую кнопку, остановив время только для него одного. Я не поняла, что произошло, не поняла, почему он перестал двигаться, почему его глаза, которые только что смотрели на меня с восхищением, стали пустыми, невидящими, почему его губы, готовые произнести очередные слова, замерли в полуулыбке, которая теперь казалась страшнее любого крика.

А потом его голова медленно, почти плавно, будто её толкнула невидимая рука, начала соскальзывать в сторону.

Глава 19

Голова Гришки отделилась от плеч с пугающей плавностью. Такое бывает, разве что, в кошмарах, когда время растягивается и каждое движение становится неестественно медленным. Она покатилась по камням стены, оставляя за собой тёмный, быстро впитывающийся в пористый камень след. Не было ни звука удара, ни того особенного хруста, с которым разрушается плоть, когда в неё вонзается клинок или магический заряд. Было лишь простое движение, будто кто-то невидимой рукой снял одну деталь с хорошо отлаженного механизма, не потрудившись остановить его работу.

Тело Гришки ещё стояло — руки продолжали сжимать посох, ноги удерживали равновесие. Казалось, смерть, отделившая голову от плеч, не стала для остального тела достаточной причиной прекратить существование. Только когда голова, описав последний полукруг, замерла у края стены, глядя ничего не выражающими глазами в пустоту, тело начало заваливаться вперёд. Глухой стук посоха о камень, а следом — тяжелое падение того, что ещё минуту назад было живым, говорящим, улыбающимся человеком.

Спайк на груди издал звук, которого я не слышала от него никогда прежде — тонкий, дрожащий, похожий на плач новорождённого зверька, потерявшего мать. Коготки впились в кожу сквозь разорванный плащ, но боли я не чувствовала — всё тело онемело от ледяного ужаса, разливавшегося от грудины, и заполнявшего каждую клетку и участок сознания, ещё продолжавший функционировать.

Время потеряло линейность, превратившись в вязкую субстанцию, в которой тонули все мысли, кроме одной: это сделала Лилия. Но как — оставалось загадкой. Я не заметила ни движения её магии, ни предупреждающего сигнала, который обычно возникает, когда смерть подбирается настолько близко.

Ответ пришёл раньше, чем вопрос успел сформироваться. Звук, вырвавший меня из ступора, был настолько резким, настолько чуждым странной, ватной тишине, установившейся на стене после гибели Гришки, что тело дёрнулось рефлекторно, заставляя Спайка вцепиться ещё сильнее. Звон металла о металл — это был высокий, вибрирующий звук, который издаёт лезвие, когда на него обрушивается удар, рассчитанный развалить пополам не только клинок, но и того, кто за ним стоит.

Аарон стоял в трёх шагах от тела Гришки. Его клинок был скрещён с двумя тонкими, почти невесомыми мечами, которые держала Лилия. Когда она спустилась с головы химеры, когда оказалась на стене, когда преодолела разделявшее их расстояние — эти вопросы остались без ответа, растворившись в том белом шуме, который заполнил сознание после гибели друида.

Белая шерсть с тёмными полосами, развевающийся плащ, два клинка, прижатые к предплечьям обратным хватом, и глаза, в которых не осталось и следа той материнской теплоты, что я помнила по храму. Вся эта картина казалась вырезанной из другого, более жестокого мира и наспех вклеенной в реальность, только что обретшую хрупкую надежду на спасение.

Аарон держался, но напряжение в его плечах, побелевшие костяшки пальцев, сжимающих рукоять, мелкая дрожь в ногах, расставленных в широкой стойке, говорили о том, что каждое движение Лилии, каждый выпад её клинков заставлял его пятиться назад, блокируя или уклоняясь. У него не было ни секунды для контратаки. Семьдесят девятый уровень против её шестидесят первого — в теории эта разница должна была означать если не лёгкую победу, то хотя бы ощутимое преимущество.

Теория редко совпадала с практикой, когда на кону стояли просто цифры в системной табличке. В реальной же битве значение имели опыт, раса и способности, которые невозможно измерить одними только уровнями.

Левый клинок Лилии скользнул по лезвию меча Аарона, высекая сноп искр, на мгновение осветивший её лицо — спокойная, почти скучающая уверенность хищника, знающего, что жертва уже сделала все возможные ошибки. Она отклонилась назад, уходя от ответного удара. Её движения были настолько плавными, настолько естественными, что казалось, будто её тело не подчиняется тем же законам физики.

– У тебя неплохой клинок. Минимум Легендарный Ранг. Такие редко попадают в руки тех, кто не умеет ими пользоваться.

Аарон не ответил — у него не было лишнего воздуха для слов. Каждое дыхание, каждый выдох уходили на то, чтобы удерживать защиту, с каждым новым ударом Лилии становившуюся всё менее устойчивой. Его техника, выверенная и отточенная годами, начинала давать сбои там, где никогда не должна была давать сбоев. И причина крылась не в ошибках Аарона.

Я смотрела на её движения, на то, как её тело, согнутое в стремительном пируэте, уходит от очередной атаки, и в сознании, всё ещё затуманенном истощением и шоком, складывались в единую картину обрывки знаний, вынесенные из просмотров аниме. Уровень даёт очки характеристик, при помощи которых уже можно увеличить резервы маны и здоровья, выносливость, скорость или силу. Но он не меняет ту базовую платформу, на которой эти характеристики строятся. Кентавр шестидесятого уровня будет сильнее человека семидесятого не потому, что у него выше показатель ловкости, а потому что его тело, мышцы, нервная система изначально имеют более сильную основу, которую человек может повторить, только вложив в него в несколько раз больше усилий.

Лилия была Миккири. Её раса давала ей не только адаптивную нейропластичность, но и ту природную ловкость, которая делала движения представителей этого народа стремительными и почти неуловимыми для тех, кто не привык к такому темпу боя. А уровень, пусть и уступавший аароновскому, поднимал базовые характеристики до значений, позволяющих использовать эту расовую особенность на полную мощность.

Ещё один шаг вперёд, и её клинки, двигавшиеся в противофазе, обрушились на Аарона с такой скоростью, что глаз едва успевал отслеживать их траекторию. Аналитик, ещё минуту назад державший оборону с уверенностью опытного бойца, начал отступать. В его движениях проступили нотки отчаяния — то понимание, что противник просто быстрее, просто пластичнее, просто более приспособлен к этому типу боя.

– Всё это не имеет значения. – Голос Лилии прозвучал так близко, что Спайк вздрогнул на моей груди. – Уровни, клинки, эти жалкие попытки защитить то, что уже обречено. Вы проиграли не сегодня и не вчера. Вы проиграли в тот момент, когда решили, что можете спрятать гоблинов за своими стенами и делать вид, что справедливость — это просто слово, которое можно переиначить под свои нужды.

Натиск, обрушившийся на Аарона после этих слов, был таким, что ладони, лежащие на холодных камнях стены, сами собой сжались в кулаки. Её клинки больше не просто атаковали — они сплетались в паутину стали, которая сжималась вокруг него с каждым его шагом назад, с каждой попыткой выиграть мгновение, чтобы перевести дыхание и найти брешь, позволяющую перехватить инициативу.

Он нашёл её, когда спина почти коснулась парапета. Там, где другой боец попытался бы уйти в сторону или сделать выпад, надеясь, что отчаяние придаст сил, Аарон, верный своей природе аналитика, выбрал момент, когда клинки Лилии, разойдясь в разные стороны, оставили на мгновение открытой её корпусную стойку. Его меч, до этого работавший исключительно на защиту, рванулся вперёд с невероятной скоростью.

Но Лилия, будто предвидела этот удар ещё до того, как он начался. Она сделала движение, которое я видела только в самых динамичных сценах аниме — уход от атаки прогибом под углом, при котором человеческое тело просто сломалось бы. Её корпус пропустил лезвие в нескольких миллиметрах от груди, а в следующую секунду она уже атаковала. Клинки, описав сложную дугу, обрушились с двух сторон одновременно.

Первый блок прошёл, но второй скользнул по предплечью, оставляя глубокий разрез. Алая полоса расползлась по руке от локтя до кисти, заливая камни под ногами тяжёлыми, быстро темнеющими каплями. Аарон зашипел сквозь зубы, но не отступил.

Я предприняла попытку подняться, но тело, опустошённое до последней капли энергии, отказывалось подчиняться. Пальцы скользили по шершавому камню, не находя опоры. Ноги, которые должны выпрямиться и поднять на ноги, дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Перед глазами, стоило сделать хотя бы одно лишнее движение, начинала плыть темнота, готовая в любой момент сомкнуться и утянуть в спасительную пустоту беспамятства.

Спайк пискнул — тонко, испуганно, в этом звуке слышится не только страх за меня, но и тот отчаянный призыв, который он всегда издаёт, когда видит, что я готова сделать что-то, что может стоить жизни.

Но я не успевала ответить. Пространство между Аароном и Лилией разорвал новый звук — глухой, увесистый удар, от которого Лилия отлетела назад, прочерчивая ногами по камням две параллельные полосы и останавливаясь только у самого края стены.

Граф Элрик фон Шпегель, чьё лицо ещё минуту назад было пепельно-серым от страха, а голос срывался на визг, когда он пытался вести переговоры, стоял между Лилией и Аароном, опираясь на трость, которая только что, судя по всему, и нанесла тот самый удар. В его позе, в том, как он держит трость, в глазах, в которых не было и следа той трусости, чувствовалась решимость, перехватывающая дыхание.

Он решительно стоял напротив Лилии. Толстенький, неуклюжий, в дорогом костюме, который здесь, на стене, где пахло кровью и смертью, выглядел неуместно. Трость, которая должна быть символом статуса, а не оружием, смотрелась почти комично в его руках, если бы не та сила, с которой он только что отбросил Лилию на несколько метров. Но главное — его лицо. У него было выражение, которое бывает только у тех, кто уже принял решение умереть и нашёл в этом решении странную, почти пугающую свободу, которая появляется, когда страх теряет власть.

– Забирай вампиршу. – Он вытащил из кармана жилета маленькую бусинку, мерцающую тусклым янтарным светом, и бросил её Аарону. – Это телепортационный артефакт одноразового использования. Я купил его на тот случай, если придётся спасать свою шкуру, но, как видишь, моя шкура оказалась не так важна, как я думал.

Аарон, прижимая раненую руку к груди, посмотрел на бусинку, а потом перевел взгляд на Шпегеля. В его глазах, всегда таких собранных и холодных, промелькнула растерянность человека. Он не привык, чтобы кто-то жертвовал собой ради него.

– Что вы делаете?

Шпегель не обернулся. Его взгляд был прикован к Лилии, которая уже выпрямилась, отряхивая полы плаща, и теперь изучала его с тем же холодным любопытством, с каким кошка изучает мышь, внезапно решившую показать зубы.

– То, что должен был сделать много лет назад. – В его голосе не было пафоса. Его слова были наполнены спокойными, почти будничными нотками, будто он говорил о необходимости переложить бумаги на столе или подписать очередной торговый договор. – Переговоры, которые я вёл, вся эта комедия с требованиями и ультиматумами… Я не собирался отдавать гоблинов, а просто тянул время.

Я смотрела на его широкую спину, обтянутую дорогой тканью, на жировые складки, проступающие под пиджаком, на трость, которую он держал обеими руками, и не узнавала этого человека. Того, кто полчаса назад заискивал перед Лилией, заикался, пытался торговаться за свою жизнь, разыгрывал из себя важную птицу, прикрываясь титулами и связями. Это был спектакль. Весь его испуг, вся его никчёмность, вся его комичная важность – всё это оказалось маской, которую он надел, чтобы выиграть время.

– В подвалах здания Торгового Свода есть старый туннель, – продолжал Шпегель. Его голос становился всё твёрже, всё увереннее. – Его проложили ещё во времена, когда Перекрёсток только начинали отстраивать, на случай осады. Он ведёт в Нейтральные земли через пространственную арку, которую настроил Аркада. Пока я разыгрывал здесь переговорщика, весь город – женщины, дети, старики, все, кто не мог держать оружие – уходили этим туннелем. Гоблины ушли первыми. Это произошло ещё до того, как я поднялся на эту стену.

Слова падали в тишину, и с каждым новым предложением перед глазами складывалась картина, в которую я отказывалась верить ещё секунду назад. Граф, которого я мысленно записала в трусы и приспособленцы, которых в Песочнице больше, чем честных бойцов, разыграл Лилию. Он развёл её, как последнюю дуру, заставив поверить, что город будет торговаться, что здесь есть слабые места, на которые можно давить, что их можно напугать ультиматумами и демонстрацией силы. А в это время люди, которых она требовала выдать, уже были далеко за пределами её досягаемости.

Лилия, стоящая на краю стены, на мгновение замерла. Её узкие вертикальные зрачки сузились ещё сильнее, и в них, впервые с начала этой битвы, мелькнуло нечто, похожее на гнев. Не ту холодную, расчётливую ярость, которой она встретила отказ Аарона, а что-то живое, почти человеческое. Это было раздражение человека, который только что понял, что его провели.

– Ты… – её голос, лишённый теперь материнских ноток, прозвучал низко, почти рычанием.

– Я – трус, – перебил её Шпегель, и в этом признании не было ни капли стыда. Только та же спокойная, выстраданная правда, которую он, кажется, нёс в себе долгие годы. – Всю жизнь я прятался за своим положением, за своим титулом, за тем, что Торговый Свод давал мне власть, которой я не заслуживал. Я видел, как в мой город приходили те, кому некуда было идти. Как они строили дома, торговали, растили детей. Я брал с них налоги, подписывал бумаги, разрешал открывать лавки. Но когда дело доходило до того, чтобы их защитить, я находил тысячу причин не вмешиваться. Это было невыгодно. Это могло испортить отношения. Это было рискованно.

Он перевёл дух. Его пальцы, сжимающие трость, чуть заметно дрожали, но голос оставался ровным.

– Твой мышонок, – он бросил слова через плечо, и я поняла, что они обращены ко мне, – когда он пришёл открывать свою таверну, я взял с него в три раза больше, чем стоили все разрешения, просто потому что мог. Он был чужаком, и ему нужна была крыша над головой, а я привык выжимать из каждого, кто попадал ко мне в руки, всё, что можно. Он отдал деньги, даже не торгуясь, улыбнулся и сказал, что таверна будет лучшей в Перекрёстке. И знаешь что? Он сделал её лучшей, потому что он знал, как сделать место, куда людям хочется возвращаться.

Я слушала, и где-то глубоко, под слоем истощения и шока, ворочалось нечто, похожее на понимание. Микки никогда не рассказывал мне, сколько стоило открыть таверну. Он говорил, что это было "недёшево", и я не придавала этому значения, потому что в мире, где каждый день мог стать последним, деньги были всего лишь инструментом. Теперь же, когда Шпегель стоял перед Лилией, сжимая в руках трость, которая оказалась оружием, я наконец увидела в нём то, что, возможно, Микки видел с самого начала. Человека, который научился прятать свою совесть за слоем жира и дорогих тканей, потому что в мире Песочницы совесть – это роскошь, которую могут позволить себе только сильные. Или те, кто перестал бояться.

– Сегодня, – Шпегель снова смотрел на Лилию, и в его голосе зазвучала та самая сталь, которой я никогда не ожидала от этого человека, – я понял, что если не сделаю хоть что-то, если не встану и не скажу этому чудовищу, что она не получит ни одного гоблина, ни одного жителя этого города, ни одного человека, который доверился мне, пусть я этого и не заслуживаю, то умру трусом. А умирать трусом, знаешь ли, не так приятно, как кажется со стороны.

Аарон, всё ещё сжимавший в руке янтарную бусину, сделал шаг вперёд. В его движениях, несмотря на раненую руку, проступила собранность, которая отличала его в Гнезде, когда он принимал решения, от которых зависели жизни.

– Вы сделали больше, чем могли, – сказал он сдержанным голосом, после чего практически искренне добавил. – Благодарю вас за службу, граф. Перекрёсток не забудет того, что вы сделали.

Шпегель усмехнулся – криво, по-стариковски, и в этой усмешке не было ни горечи, ни сожаления. В ней ощущалось усталое облегчение человека, который наконец-то сделал то, что должен был сделать много лет назад.

– Служба, говоришь? – Он покачал головой. Его трость, описав короткую дугу, встала в боевую стойку. – Это не служба, парень. Это просто мой долг, который я так долго носил в себе, что уже забыл, каково это – отдавать. – он замолчал на пару мгновений, после чего закончил – Ступайте. Теперь от вас будет зависеть судьба не только Песочницы, но и Нейтральных Земель.

Аарон не стал спорить. Он развернулся и сорвался с места. Его движения, несмотря на потерю крови, были резкими и выверенными. Он подскочил к телу Гришки, и, не колеблясь ни секунды, перекинул безжизненное тело через плечо. Друид, который всего несколько минут назад стоял между нами и химерой, удерживая барьер ценой собственных сил, теперь был просто грузом – тяжёлым, бесформенным, но таким, который нельзя было оставить здесь, на этой стене, чтобы он стал ещё одним трофеем для женщины, считающей себя вершительницей справедливости.

Аарон подбежал ко мне, и его рука, истекающая кровью, обхватила мою талию. Пальцы, скользкие от крови, сжались на поясе, не оставляя мне выбора. Спайк, поняв, что происходит, вцепился в ткань плаща на моей груди с такой силой, что её, наверное, хватило бы, чтобы удержать его даже без моих рук.

– Не смейте! – Голос Лилии, в котором не осталось и следа прежнего спокойствия, ударил по ушам. Я почувствовала, как воздух вокруг сгущается, готовясь принять её новый бросок.

Но Шпегель оказался быстрее.

Трость в его руках, которая до этого казалась просто дорогой, но бесполезной палкой, щёлкнула, разжимаясь в механизме, который я даже не успела рассмотреть. Металлическая рапира, тонкая, гибкая, с эфесом, украшенным гербом Торгового Свода, скользнула из ножен, скрытых в деревянном корпусе, и в следующее мгновение клинок, двигаясь с той же неожиданной, неестественной для человека его комплекции скоростью, встретил оба лезвия Лилии.

Звон стали разнёсся над стеной. Я увидела, как граф, этот толстый, неуклюжий чиновник, которого я мысленно похоронила ещё минуту назад, стоял в стойке, которую не мог бы занять человек, ни разу в жизни не державший оружия. Его ноги были расставлены, центр тяжести смещён, рапира, вытянутая вперёд, держала дистанцию, с которой короткие клинки Лилии не могли достать его, не подойдя ближе. Это была не стойка дилетанта, размахивающего оружием от страха. Это была стойка человека, который учился фехтованию, возможно, много лет назад, возможно, в другой жизни, и теперь его тело, забывшее было эти движения, вспоминало их с той отчаянной, почти пугающей точностью.

– Уходите! – крикнул он без всякого страха в голосе.

Аарон не ждал повторения. Янтарная бусина в его руке вспыхнула ярким, почти ослепительным светом, и я почувствовала, как пространство вокруг начинает сжиматься, становясь плотным, вязким, готовым вытолкнуть нас из этого места и момента, который уже вошёл в историю Перекрёстка.

Последнее, что я увидела перед тем, как янтарная пелена сомкнулась вокруг нас – рапира Шпегеля, описавшая сложную дугу, отбивающую очередной удар Лилии, и её лицо, искажённое той самой яростью, которую она, кажется, так долго сдерживала. Рапира двигалась, и в её движениях не было ни той изящной легкости, с которой Лилия обращалась со своими клинками, ни той выверенной точности, которой отличался Аарон. В них была тяжесть, была сила, было то самое отчаяние человека, который знает, что каждый следующий удар может стать для него последним, и который делает эти удары с такой тщательностью, будто от них зависит не его жизнь, а что-то гораздо более важное.

Возможно, так и было.

Свет сомкнулся, и знакомая реальность, наполненная запахом крови, дыма и страха, исчезла, уступая место той пустоте, которая бывает только в переходе между двумя точками пространства, когда ты ещё не там, но уже не здесь. В этой пустоте, пока Спайк вжимался в мою грудь, а рука Аарона, сжимающая мою талию, не ослабевала ни на мгновение, я думала о графе, который всё это время носил в своей трости рапиру и ждал момента, когда сможет ею воспользоваться. И о Микки, который, наверное, знал. Который, возможно, увидел в этом толстом, неуклюжем чиновнике не того, кем тот казался, а того, кем он хотел быть. Потому что Микки всегда умел видеть в людях то, что они прятали даже от самих себя.

Янтарный свет начал меркнуть, и новая реальность начала проступать сквозь его остатки. Мы падали – в другое место и время, в другой этап этой войны, которая только начиналась. А там, за спиной, на стене Перекрёстка, остался толстый граф с рапирой в руке, который купил себе право умереть стоя, заплатив за это единственной монетой, которая у него ещё оставалась – собственной жизнью.

Глава 20

Джотаро стоял перед нишей, скрытой в дальней стене лаборатории. В его руках, вытянутых вперёд, мерцал артефакт, который он извлёк из складок плаща в тот самый миг, когда двое его спутников растворились в тенях, оставив его наедине с изобретателем. Это был небольшой диск из тёмного металла, покрытый письменами, которые Аркада узнал бы даже с закрытыми глазами — почерк Скульптора, его особенная, ломаная вязь, в которой каждая линия несла в себе разрушительный потенциал, направленный на поиск и извлечение того, что было скрыто от обычных методов обнаружения.

Диск пульсировал ровным фиолетовым светом. Его свечение становилось ярче по мере того, как Джотаро медленно водил рукой вдоль стены, пока наконец не остановился напротив участка каменной кладки, который ничем не отличался от окружающей поверхности. Аркада, всё ещё стоящий за своим золотистым барьером, наблюдал за происходящим с выражением, в котором профессиональное любопытство боролось с мрачной обречённостью человека, понимающего, что его лучшие системы защиты оказались бессильны перед комбинацией наследия Скульптора и решимости тех, кто пришёл за тем, что хранилось в Гнезде дольше, чем большинство нынешних его обитателей вообще находились в этом мире.

Каменная кладка начала оплывать, будто воск, поднесённый к огню. Из образовавшейся ниши на Джотаро пахнуло холодом, который не имел ничего общего с температурой воздуха. Аркада почувствовал этот холод даже сквозь свой барьер. Его четыре руки непроизвольно сжались, потому что он знал, что сейчас будет извлечено на свет, и знал, что у него нет ни сил, ни средств, чтобы этому помешать.

Броня, которую Джотаро извлёк из ниши, казалась сотканной из застывшей тени. Её тонкие, но излучавшие ощущение невероятной прочности пластины были покрыты узором, который менялся в зависимости от угла обзора, перетекая из одного состояния в другое, как поверхность глубокого озера в ветреную погоду. Шлем, увенчанный двумя короткими, чуть загнутыми назад рожками, смотрел на мир пустыми глазницами, в которых, если всмотреться достаточно долго, начинала угадываться та самая бездна, в которую лучше не смотреть, если не хочешь потерять себя.

– Вы не понимаете, что делаете, – произнёс Аркада с очень напряженными нотками в голосе. Он сделал шаг вперёд, почти коснувшись собственного барьера. Его лицо за стёклами очков исказилось гримасой, которая бывает у учёных, когда они видят, как невежды обращаются с вещами, опасность которых даже не способны осознать. – Эта броня является реликвием, которую оставил после себя тот, кто задолго до того, как получить свой титул, уже был живым кошмаром для половины этого мира. Барон Теней носил её в те времена, когда его имя ещё не заставляло игроков двухсотого уровня проверять замки на дверях, но это не делает её менее опасной.

Джотаро, который до этого момента рассматривал броню с холодным удовлетворением коллекционера, нашедшего редкий экземпляр, перевёл взгляд на Аркаду. В его глазах мелькнуло нечто, похожее на насмешку.

– Тем лучше, – ответил он. Его ровный и спокойный голос разнёсся по лаборатории, отражаясь от стен и возвращаясь многократным эхом, которое придавало его словам зловещую весомость. – Моя Госпожа заслуживает защиты, которая заставит колебаться даже тех, кто привык считать себя вершителями судеб. С этой бронёй ни один игрок двухсотого уровня не сможет убить её, не заплатив за это цену, которая покажется им слишком высокой. Каждая попытка станет для них напоминанием о том, что в этом мире есть силы, которые нельзя измерить одними лишь цифрами в системной табличке.

Он провёл пальцами по поверхности нагрудной пластины. Там, где его рука касалась металла, тень, из которой была соткана броня, на мгновение сгущалась, будто приветствуя нового хозяина, а может быть, просто пробуя его на прочность, оценивая, достоин ли тот носить то, что когда-то принадлежало существу, стоявшему на самой вершине пищевой цепочки этого мира.

Аркада хотел сказать что-то ещё, может быть, попытаться объяснить, что броня Барона Теней изменяет того, кто её надевает, подстраивая под себя, и делая частью того самого узора, который покрывал её поверхность. Никто, даже Лилия, не сможет остаться прежней после того, как вдохнёт в эти пластины свою силу. Но слова застряли у него в горле, потому что выражение лица Джотаро изменилось так резко, будто кто-то невидимой рукой стёр с него всё, что составляло его суть — холодную уверенность, снисходительную насмешку, и особенную, пугающую безмятежность существа, которое знает, что время работает на него.

Его лицо стало маской, лишённой всяких эмоций, но эта маска была страшнее любого крика, потому что под ней читалось то самое узнавание, которое бывает у хищника, когда он понимает, что из преследователя превратился в добычу, и что бежать уже поздно, а сражаться — бесполезно. Его расширенные глаза смотрели куда-то в пустоту. Для обычного наблюдателя там не было ничего, кроме стен лаборатории и мерцания магических светильников, но для него, обладающего чувствительностью, вышедшей далеко за рамки среднестатистических магов, там приближалось нечто, что заставило его кровь замереть в жилах.

Аркада, заметивший эту перемену, позволил себе то, на что не решался всё это время — он отключил золотистый барьер, потому что понял: угроза, которая только что заставила Джотаро забыть о своей добыче, не имеет к нему никакого отношения. Существо, что движется сюда, идет не за ним, а за тем, кто посмел войти в Гнездо без приглашения и с артефактом в руках, который осквернил пространство.

– Кажется, – начал Аркада с удовлетворением, – на ваше несчастье, в этом Гнезде нашлось то, что даже вашей Госпоже не удастся так просто обойти стороной. Здесь есть кое-кто, чья сила не уступает силе Баронов, и этот кто-то, кажется, не в восторге от того, что вы решили устроить в его доме.

Джотаро не успел ответить. Двери лаборатории, которые могли выдержать прямое попадание магии эпического ранга, и которые Аркада проектировал лично, вкладывая в каждый замок, каждый шарнир, каждую линию защитного контура всё своё мастерство, разлетелись в щепки со страшным звуком. Реальность буквально ломалась под напором силы, не желающей считаться с её законами.

Алая вспышка, заполнившая собой весь проём, двигалась с такой скоростью, что глаз не успевал отследить её траекторию. Она была подобна молнии, только молния хотя бы оставляет после себя ощущение движения, а здесь было только то, что она была здесь, а в следующее мгновение — уже там, у самой груди Джотаро, и между этими двумя точками не существовало промежутка, который можно было бы измерить человеческими мерками.

Джотаро выставил блок. Его Бесконечность — та самая способность, которая позволяла ему изменять законы гравитации в определенном радиусе, — заработала на полную мощность, создавая вокруг его тела поле, в котором не действовали привычные законы физики. В это поле любое движение замедлялось, любой удар терял свою силу, любая угроза становилась просто мыслью, не успевшей обрести плоть. Он использовал её так, как не использовал даже в схватке с Микки.

Но алая вспышка, в которой уже можно было различить очертания женской фигуры с развевающимися волосами цвета запёкшейся крови, не стала медленнее. Бесконечность, отрицавшая реальность, столкнулась с силой, которая была настолько плотной, настолько насыщенной и не желавшей считаться с тем, что кто-то может ей приказывать, что поле вокруг Джотаро начало схлопываться, будто бумажный фонарик, в который бросили горящий уголь.

Удар, который обрушился на его выставленные руки, был подобен столкновению с горой, только гора хотя бы даёт время понять, что ты в неё врезаешься. Здесь времени не было. Джотаро почувствовал, как его предплечья ломаются в трёх местах одновременно, как кости, которые выдерживали удары существ, превосходящих его по уровню в пару раз, превращаются в осколки, разлетающиеся в стороны, как мышцы, связки, сухожилия — всё то, что делало его руки инструментом воли — перестаёт существовать как единое целое.

Его тело, получившее импульс такой силы, что никакая стойка, техника и никакое умение распределять нагрузку не могли его погасить, оторвалось от пола и полетело назад, пробивая одну стену за другой. Каждый новый пролом, каждое новое препятствие, превращавшееся в облако каменной крошки и пыли, лишь подтверждало, что сила, обрушившаяся на него, не иссякла и не собиралась иссякать.

Потолок лаборатории, за которым располагались жилые помещения Гнезда, разошёлся в стороны, пропуская его тело, как масло пропускает клинок. Джотаро, кувыркаясь в воздухе, и чувствуя, как в его груди зияет дыра, сквозь которую можно было разглядеть обломки позвонков и лёгкие, превратившиеся в кровавое месиво, продолжал лететь вверх. Он прорезался сквозь этажи и комнаты, в которых кто-то спал, кто-то ел, кто-то просто жил своей жизнью, не подозревая, что сегодня им предстоит стать свидетелями того, как существо, считавшее себя вершителем чужих судеб, превращается в снаряд, выпущенный из орудия.

Он вылетел на поверхность, когда его тело, потерявшее за время полёта две руки и большую часть грудной клетки, наконец исчерпало инерцию удара и начало подчиняться законам гравитации, падая вниз, туда, где в лунном свете темнели скальные выходы, в которых Гнездо Древнего прятало свои тайны от чужих глаз.

Джотаро, чьё сознание, затемнённое болью и шоком, всё ещё работало с той пугающей чёткостью, которая отличала его от обычных существ, успел сгруппироваться в воздухе, используя остатки своей силы, чтобы остановить падение и зависнуть в нескольких метрах над землёй. Он смотрел вниз, откуда прилетел удар. Его лицо, покрытое пылью и кровью, на глазах восстанавливалось, возвращая себе ту самую холодную маску, которая была его визитной карточкой, но в глазах, в глубине этих голубых, почти прозрачных глаз, застыло выражение, которое Аркада, если бы мог его сейчас видеть, назвал бы уважением, смешанным с тем самым древним, животным страхом, который возникает, когда встречаешь силу, не оставляющую места для иллюзий о собственном превосходстве.

Оторванные руки, оставшиеся где-то там, в глубине лаборатории, начинали отрастать заново — сначала кости, тянущиеся из культей с пугающей быстротой, с какой растут побеги бамбука после дождя, потом мышцы, опутывающие их своей сетью, а затем кожа, натягивающаяся на новообразованную плоть. В процессе восстановления было нечто отталкивающее и восхитительное одновременно, потому что он напоминал о том, что существо, которое только что вылетело из Гнезда, пробив несколько этажей, никогда не было простым человеком.

Дыра в его груди затягивалась медленнее. Джотаро, не сводя взгляда с того места, где в скале зиял пролом, оставленный его полётом, чувствовал, как новые рёбра сплетаются вокруг лёгких, которые ещё секунду назад были просто кровавым паром. Этот процесс, обычно занимавший у него считанные мгновения, сейчас казался бесконечным, потому что каждый новый удар сердца напоминал ему о том, нанесенный удар существа лишь немного уступал Кровавой Дезинтеграции Сакуры... А ведь это был простой удар, в котором сущность не использовала ничего, кроме своей устрашающей физической силы.

Он не успел додумать эту мысль до конца. Пространство вновь схлопнулось, и из проделанной его тушкой дыры вылетела фигура.

Она двигалась с той же пугающей стремительностью, с какой алая вспышка преодолела расстояние от дверей лаборатории до его груди. Теперь же она не атаковала, а просто появилась напротив него. В этом появлении не было ни вызова, ни угрозы, ни театрального величия, которое обычно сопровождает выход сильных мира сего.

Напротив него, в нескольких метрах, парила Миккири с шерстью цвета запёкшейся крови. Этот цвет, подсвеченный луной, казался ещё более насыщенным и глубоким, превращая её силуэт в пятно тьмы, которая была отрицанием света, его полной противоположностью.

Её тело, лишённое одежды, не выглядело нагим. Густая алая шерсть, покрывавшая каждый участок кожи, скрывала всё, что должно было быть скрыто. В этой наготе, парадоксальным образом не вызывавшей ни смущения, ни неловкости, чувствовалась та же природная, первозданная сила, которая отличала древних существ от тех, кто пытался подражать им, используя артефакты и заклинания.

Её стойка не выражала агрессии. В правой ладони она сжимала древко косы, и в этом жесте чувствовалась удивительная лёгкость, с какой обычный человек держит трость, которой опирается во время неторопливой прогулки.

Коса была произведением искусства, созданным для того, чтобы сеять смерть. Это сочетание красоты и разрушительной мощи делало её ещё более пугающей. Лезвие, изогнутое под идеальным углом, позволяло рассекать плоть и кости с минимальным приложением силы. Оно было покрыто узором, переливавшимся в лунном свете всеми оттенками серебра — от почти белого до глубокого воронёного. Каждый новый блик, скользивший по его поверхности, казался частью древнего, забытого языка, на котором говорила сама смерть.

Древко, обмотанное чёрной кожей, было удобно охвачено её пальцами. В том, как она держала оружие, не было ни напряжения, ни показной готовности, которая выдаёт неуверенность. В ней ощущалась спокойная, выверенная уверенность существа, которое носило эту косу так долго, что она стала продолжением его собственного тела, таким же естественным, как руки или ноги.

На её шее покоился крестик. Этот маленький предмет выглядел почти игрушечным на фоне чудовищной косы и пугающей физической мощи, которую она только что продемонстрировала. Он казался неуместным, почти комичным, если бы не та серьёзность, с которой она его носила. Джотаро заметил, как металл крестика отразил лунный свет ровно один раз, когда она чуть наклонила голову. Это отражение почему-то запомнилось ему ярче, чем её удар, разметавший его тело по этажам Гнезда.

Она подняла свободную руку и погрозила ему пальцем. Этот жест, обычно используемый для выговора провинившимся детям или нерадивым подчинённым, в её исполнении приобрёл совершенно иной смысл. Он превратился в спокойное, почти ласковое предупреждение, которое не оставляло сомнений в том, что последует за ним, если предупреждённый не образумится.

– Мой муж предвидел ваш приход, – произнесла Мария.

Её голос, лишённый театральности, звучал ровно и буднично, будто она обсуждала погоду или планы на вечер. Она говорила так, словно не она только что отправила его в полёт сквозь несколько этажей, а он не стоял перед ней с восстановленными заново руками и дырой в груди, которая только начала затягиваться.

– Рене говорил, что вы появитесь именно тогда, когда основные силы Гнезда будут ослаблены. Он сказал, что вашей целью станет Скульптор, и мой дорогой даже назвал примерную дату, но, как видите, ошибся всего на несколько дней и цель вашего визита оказалась слегка иной, но это не отменяет того факта, что ваш визит, вопреки вашим ожиданиям, не стал для нас неожиданностью.

Джотаро не удивился этим словам. Он встречался с Рене Нуаром однажды, и той единственной встречи ему хватило, чтобы понять главное. Этот дроу с его ленивой улыбкой и вечно сонными глазами принадлежал к редкой породе существ, чей интеллект сам по себе является оружием. Оружием, не менее опасным, чем любое заклинание или артефакт.

Он вспомнил свои мысли о турнире Претендентов, который должен был определить тех, кто станет наследником Баронов. Тогда, за несколько месяцев до того, как всё пошло не по плану, Джотаро перечислял имена тех, кого считал достойными внимания. Когда очередь дошла до Рене Нуара, его мысли, обычно лишённые каких-либо эмоций, дрогнули.

Он был уверен, что с остальными участниками можно справиться, используя силу и хитрость. Но с этим дроу лучше не сталкиваться ни при каких обстоятельствах, потому что он видит игру на несколько ходов вперёд. И если он решит, что ты ему мешаешь, то ты проиграешь задолго до того, как поймёшь, что игра вообще началась.

Теперь, стоя в воздухе напротив существа, чья сила только что уничтожила его лучшую защиту, Джотаро понимал, что Рене Нуар, предвидевший их приход и подготовивший встречу, был именно тем противником, которого он боялся больше всего. Антимаг оказался в ловушке, которая была спланирована задолго до того, как его нога ступила на территорию Гнезда.

Он отбросил эти мысли. Сейчас, когда каждая секунда могла стать последней, рефлексия была роскошью, которую он не мог себе позволить.

Его единственная задача, которая имела значение в этот момент, заключалась в том, чтобы выиграть время. Каждая секунда, которую он продержится, каждый миг, который он отнимет у Марии, приближал его спутников к той цели, ради которой они пришли. Это давало им шанс унести броню, даже если ему самому не суждено будет покинуть это место.

Его защита, основанная на изменении гравитации и замедлении движения, оказалась бесполезна. Физическая мощь Марии настолько превосходила его собственную, что любые попытки противостоять ей напрямую были обречены на провал. Его Бесконечность сейчас казалась ему детской игрушкой. Она была рассчитана на противников, которые хотя бы подчинялись тем же законам физики, что и он сам.

Но у него оставалось то, что он приберёг для самого крайнего случая. Для момента, когда никакие другие средства не смогут обеспечить ему выживание.

Красный и Синий – две противоположные силы, которые он свободно использовал в любом бою, потому что затраты манны на это были минимальные – сейчас были явно бесполезны сами по себе. Гравитация не действовала на Марию, поэтому оставалось прибегнуть к Фиолетовому...

Он вытянул вперёд обе руки, разведя их в стороны. Из его ладоней начали вырываться два потока энергии. Правую руку окутал Красный — пульсирующий, агрессивный, обладающй страшной силой отталкивания. Левую руку обвил Синий — холодный, текучий, притягивающий любые предметы на своём пути. Они выходили из него с той же лёгкостью, с какой дыхание покидает лёгкие, но в этой лёгкости чувствовалось колоссальное напряжение, будто он выпускал на волю зверей, которых едва мог удержать на привязи.

Красный и Синий закружились вокруг него, образуя две спирали, которые вращались навстречу друг другу. В том месте, где их траектории пересекались, воздух начинал искриться, становясь плотным и вязким, будто сама реальность сопротивлялась тому, что должно было произойти. Джотаро чувствовал, как его резервы маны тают с пугающей скоростью, и понимал, что у него есть лишь одно мгновение, чтобы сделать то, ради чего всё это затевалось.

Мария, наблюдавшая за ним с тем же спокойным, почти скучающим выражением, чуть наклонила голову. В её глазах мелькнуло любопытство — то самое любопытство, с которым сильный зверь наблюдает за жертвой, внезапно решившей показать зубы.

Джотаро не стал ждать. Он резко свел руки перед собой, и Красный с Синим, повинуясь его воле, столкнулись в едином потоке.

Рождение Фиолетового было подобно удару грома в безоблачном небе. Две противоположные силы, схлестнувшись и сплелись в нечто новое — энергию такого уровня плотности, что пространство вокруг Джотаро начало трещать, покрываясь паутиной мелких разломов, которые тянулись от его фигуры во все стороны, как корни древнего дерева, проросшие сквозь реальность.

Фиолетовый свет, пульсировавший между его ладонями, был обманчиво спокойным. В нём не было той агрессивной ярости, которой обладал Красный, ни той ледяной отрешённости, которая отличала Синий. В нём чувствовалась иная природа — абсолютная, не знающая компромиссов. Это была сила, созданная для того, чтобы стирать различия между живым и мёртвым, между существующим и тем, чего больше нет.

Джотаро знал это, потому что именно Фиолетовым он когда-то едва не уничтожил Микки и Сакуру. Именно Фиолетовый, даже в том несовершенном, неподготовленном виде, пробил защиту, которую считали неуязвимой. А теперь, после воскрешения Лилией, после прокачки интеллекта и новых уровней, эта сила стала сильнее, стабильнее и намного опаснее.

Теперь с её помощью он мог ранить и убить практически кого угодно.

Он сжал Фиолетовый в своих ладонях, чувствуя, как энергия пульсирует в такт его сердцебиению, и перевёл взгляд на Марию. В его глазах застыло выражение, которое можно было назвать спокойствием отчаяния. Он знал, что даже Фиолетовый может не остановить её, знал, что у него есть лишь один шанс, и знал, что если этот шанс не сработает, то следующим ударом она сотрёт его в пыль, не потратив на это больше усилий, чем на предыдущий.

Но он не отступил. Он пришёл сюда за бронёй для своей Госпожи, и он сделает всё, чтобы его спутники смогли унести её из этого проклятого Гнезда, даже если ему самому суждено остаться здесь навсегда.