Рожден, чтобы бежать

Предупреждение

Все, здесь написанное, является авторским вымыслом, от первой до последней буквы. Упомянутые в тексте исторические личности никогда ничем подобным не занимались и заниматься не могли, повторяю: всё — фантазия автора. Все названия населенных пунктов, учреждений, адреса и даже фазы Луны — суть совпадения и выдумки, упомянуты исключительно в рамках художественного вымысла. Никаких вторых смыслов в произведение заложено не было. Никаких связей с реальной историей описанные в книге события не имеют.

Автор с глубоким уважением относится к представителям любых рас, религий и приверженцам любых политических и философских воззрений до тех самых пор, пока они, эти представители, не начинают мешать автору жить и не пытаются заставить его работать.

Пролог

25 апреля 1980 года

Природа не уставала радовать. Впервые выдав солнечный теплый день во вторник, как раз на юбилей*, весенняя погода держалась и сегодня, в пятницу, и отступать вроде не собиралась.

«Было бы еще время радоваться этой погоде, — подумал Михаил Сергеевич, усаживаясь на заднее сиденье „Волги“, — ни сна, ни отдыха».

. Конечно, «Волга», хоть и с МОСовским** номером, была не по чину, кандидат в члены Политбюро не на таком должен ездить, но светиться не хотелось, вот и послал водителя взять в гараже для поездки что-то поскромнее «Чайки».

— Давай, Николай, в Загорск***. Там, не доезжая, должно быть озеро, сейчас, у меня записано как проехать...

***

Хоть до озерца доехали быстро, но Михаил Сергеевич успел немного подремать на заднем сиденье. С тех пор как переехали в Москву два года назад, времени на отдых почти не было, так и отдыхал, урывками, на ходу. Родное Ставрополье, в котором, как ему до переезда казалось, он крутился как белка в колесе, сейчас вспоминалось со снисходительной улыбкой. Но время для встречи «на бережке» с Эдиком, прилетевшим в столицу сразу после юбилейных торжеств — нашлось. Очень о многом хотелось переговорить с глазу на глаз, без соглядатаев.

Шеварднадзе уже ждал. Увидев подъезжающую «Волгу», он вышел из такой же машины, стоявшей у самого обрыва. Встретились, пожали руки.

— Отправь водителя к моим, шашлык пусть поест, вон, там спуститься можно, — предложил Эдуард Амвросиевич.

— Николай! — окликнул водителя Горбачев. — Поставь машину на солнышко и иди на берег, там ребята шашлык готовят, пообедай с ними.

— Свежо тут, — поежившись, заметил Шеварднадзе, — ветер продувает. Пойдем, в машину сядем.

Они сели впереди. Из-за близости обрыва казалось, что капот «Волги» висит в воздухе. Прямо перед ними открывался идиллический вид на озеро и лесок на другом берегу, освещаемые солнцем, шедшим на закат справа.

— Хорошо, — сказал Михаил Сергеевич. Больше он добавить ничего не успел: сзади машину что-то ударило, перед глазами мелькнула сначала вода, потом резко приближающиеся мелкие камни на берегу, глухо стукнул капот, что-то затрещало и наступила темнота.

Глава 1

17 марта 2021 года

Семён

— Фамилия, имя, отчество? — спросил кадровик, поджарый мужчина лет пятидесяти с прической насколько аккуратной, что она казалась нарисованной. Сеньке прямо-таки хотелось прицепить погоны на его рубашку и, наверное, несмотря на кажущуюся нелепость такого предположения, смотрелось бы такое на вот этом конкретном мужике вполне органично. Странно, конечно, что анкету не дали заполнить собственноручно, но кто знает, что тут за порядки.

— Шумов Семён Андреевич.

— Число, месяц...

— Девять десять девяносто три, — не дослушав, сказал Сенька.

Дальше последовали вопросы про место жительства, образование, службу и прочая лабуда, интересующая отделы кадров и рекрутеров, где бы они ни находились. Отвечал он на них даже не задумываясь, опыт был немалый. Однако, последний вопрос оказался довольно странным:

— Родители?

— Что родители? — недоумевающе спросил Семён. — Я совершеннолетний вообще-то.

— Родители, — тем же тоном повторил кадровик.

— Мать, Шумова Галина Максимовна, пятого марта семьдесят второго, погибла в июне двенадцатого. Отец в эмиграции, сведений нет.

— Эмигрировал? В какую страну? — так же без эмоций спросил мужчина.

— В Козляндию, наверное. Бросил он нас. Ничего о нем не знаю. — Сенька почему-то разозлился на кадровика, хотя понимал, что никакого отношения к человеку, от которого у него осталось только отчество, тот не имеет.

— Хорошо. На сегодня закончили, — кадровик впервые за всю беседу изобразил на лице подобие улыбки. — Проверка сведений займет какое-то время, не больше недели. В любом случае мы свяжемся с Вами, Семён Андреевич. До свидания.

Выходя из кабинета, где проходило собеседование, он мельком обратил внимание на встающую со стула и натягивающую маску повыше симпатичную темноволосую девушку, но забыл о ней через секунду.

***

Сенька любил бегать. Ему нравился сам процесс, особенно то мгновение, когда отталкиваешься ногой от земли и какое-то мгновение находишься в полете. И так раз за разом. Достижения Сеньку не интересовали, он никак не мог понять смысла примчаться первым и прекратить после этого бег. С его точки зрения первый на финише победителем быть не мог никак. Зато бежать Сенька мог долго. Практически бесконечно. Пока не надоест. Или пока не станет так темно, что не видно будет.

Разные физруки и всякие прочие тренеры, впервые увидев наматывающего круги по стадиону в свое удовольствие мальчишку, приходили в неописуемый восторг, но так же быстро и разочаровывались в уникальном бегуне: он ни в какую не соглашался делать это на время и когда скажут. Весь этот спорт был не для него.

Однажды на спор он даже участвовал в марафоне. В Казани, куда ездил в гости к армейскому дружку, Гришке. Тот и подговорил Сеньку, расслабившегося после пивка, побежать знаменитые сорок два километра с хвостиком. Дружок позвонил куда-то в оргкомитет, с кем-то договорился, и наутро Сенька, получив номерок на футболку и, благоухая выхлопом после вчерашнего, стартовал вместе с толпой. Прибежал он во второй сотне, по обычаю, приспособившись устроиться так, чтобы никто не мешал. Ради смеха остановился и попил водички от организаторов (в которой вовсе не испытывал нужды) и побежал дальше. Марафон Сеньке не понравился — слишком много народу, никакого удовольствия. На суточный бег он не соблазнился, не видя в нем ничего хорошего. Вот так обстояло дело со спортом.

Жил он один. Однокомнатная квартира на окраине Подольска, прямо возле железной дороги — вот и всё его богатство, оставшееся от мамы. Ее не стало, когда он возвращался из армейки. Попала под машину, идя в магазин. Задумалась, наверное. Она все время о чем-то мечтала. Водитель «Камаза» ее даже не заметил, остановился, когда ему начали сигналить. Отца Сенька не помнил — тот испарился через пять лет после рождения сына и оставил после себя только отчество.

Похоронив маму и посидев дома недели две, Сенька устроился на работу. Грузчиком. А кем еще можно устроиться, если тебе чуть за девятнадцать и ни образования, ни стажа работы нет. Хотя грузчиком он пробыл недолго: мало того что работа тяжелая, так еще и платят гроши. Впрочем, и это можно бы стерпеть, но в бригаде бухали все поголовно, а он этого не любил, считая напрасным переводом денег и времени.

Второй работой, куда набирали всех желающих, была доставка. Вот тут Сеньке понравилось: бегать приходилось помногу постоянно. Он даже как-то выбился в работники месяца, но потом понял, что смысла в этом нет — никакой премии ему не заплатили, видимо, посчитав, что фотографии на стенде ему хватит.

Одна служба доставки сменила другую, потом еще и еще. Хотелось, конечно, работу получше и поденежнее, но искать было лень, да и представить, что ему предложат что-то хорошее с опытом работы в службе доставки, Семён не мог.

Предложение Гришки, недавно перебравшегося в Москву и устроившегося на какую-то айтишную должность сначала в одну контору, потом в другую, застало его врасплох. Всего-то и надо было сдать анализ ДНК и пройти собеседование. Зарплата, если подойдешь, в разы превышала теперешнюю. Можно было, наверное, даже сделать ремонт в квартире. И купить хорошие кроссовки на сдачу.

Надежда

Дела у Нади в последнее время не ладились совсем. Неудача следовала за неудачей. Как пошутил кто-то в интернете, последняя темная полоса в жизни уперлась прямо в жопу зебры.

Сначала лопнула труба с горячей водой в квартире над ними и, когда Надя пришла с работы, больше всего желая лечь и поспать, Светка, с которой они на пару снимали студию в Люберцах, только начала спасательные работы. Спасти удалось немногое, большинство вещей годилось только на выброс. Вместе со стареньким ноутом, который восстановлению не подлежал. Хозяин квартиры, до этого напоминавший о необходимости очередной оплаты с регулярностью швейцарских часов, сначала куда-то пропал, не отвечая на звонки, а потом отказался возвращать задаток, объясняя это недостатком денег на срочный ремонт. Естественно, студию снимали безо всяких ненужных бумажек, так что надежды вернуть деньги не было. На съем жилья ушли все скудные денежные запасы, к тому же за двадцатку, как они снимали до этого, не нашлось, теперь до зарплаты придется питаться только дешевым безымянным заменителем дошика, купленным по акции.

Впрочем, через два дня призрак зарплаты рассеялся вместе с работой. Накануне восьмого марта, Вазген, ее начальник, пригласил Надю вместе с остальными девчонками на вечеринку. Программа мероприятия звучала как «Побухаем, потом потрахаемся». Может, начальник пошутил и всё закончилось бы шлепком по заднице, который сопровождал приглашение, но настроения проверять намерения Вазгена не было и Надя просто его послала. И тут же оказалась на улице. Не бог весть какая работа, администратор фитнес-клуба, зарплата — слёзы, жалеть не о чем, надо было уходить давно. Платить расчет ей никто не собирался.

На собеседование ее отправила Людка, подруга по детскому дому. Людке не повезло, она собеседование не прошла, что-то не то с ДНК оказалось. Но насчет посмотреть еще одного человека просто сказали: «Пусть приходит, посмотрим». Что за работа, подруга толком не объяснила, так как не знала, но что-то там было связано с испытаниями техники. А главное — обещали хорошую зарплату. Услышав цифру, Надя подумала, что Людка, как всегда, заливает: такие зарплаты, как ей казалось, получают только министры, да и то не все.

На собеседование она пришла даже немного загодя. Спешить было некуда и Надя спокойно дождалась, когда из кабинета выйдет высокий русоволосый парень, на ходу стягивающий с носа маску и, постучавшись, зашла.

22 марта 2021 года

Семён

Позвонили даже раньше, чем через неделю. Приняли. Звонили почему-то утром, в восьмом часу. Судя по голосу, тот же кадровик. Поинтересовался, может ли Семён Андреевич с утра заехать и оформиться на работу? Так что Сенька позвонил в свою доставку, сообщил, что увольняется и начал собираться на новую работу: побрился, погладил свежую рубаху, проверил, на месте ли паспорт и военный билет с водительским удостоверением, и поехал в контору подписывать бумаги.

Через пару часов он уже числился стажером-испытателем ООО «Прыжок». Сеньке выдали пропуск, зарплатную карту, на которой, как ему сказал знакомый по собеседованию кадровик, уже лежало целых семьдесят пять тысяч каких-то подъемных, телефон в коробке и симку в конверте, наказав к пятнадцати часам явиться на место работы в Борисоглебском переулке. Пришлось, конечно, подписать кучу бумаг, в том числе бумагу о неразглашении. Прощаясь, кадровик пожал Сеньке руку и добавил, глядя в глаза: «Мы, Семён Андреевич, нашим сотрудникам много даем. Но много и спрашиваем. Поздравляю».

Надежда

Дядечка, проводивший собеседование, позвонил в понедельник утром. Ужасно рано, еще восьми не было. Соседка Светка уже ушла на работу, а Надя сидела и смотрела с соседкиного ноута какую-то ерунду на ютьюбе. Схватив телефон, она увидела мигающий красным индикатор и два процента заряда. Мысленно умоляя телефон потерпеть и не выключаться до конца разговора, она ответила. Алексей Игоревич, тот самый симпатичный военный, сказал, что всё сошлось как надо и, если Надежда Викторовна не против, то он ждет ее в том же кабинете хоть прямо сию минуту.

Так быстро она давно не собиралась. Всего через час с небольшим Надя уже выходила из метро на станции Новогиреево. Ее будто наполнила какая-то чудесная сила. Почему-то казалось, что эта работа — не подстава какая-то с сетевым маркетингом или разводом бабушек по телефону, а хорошая, настоящая, о которой можно только мечтать. А спросила она об этом на собеседовании, и Алексей Игоревич, так похожий на образ отца, каким она его себе представляла в детстве, сказал, что всё честно и пусть совесть Нади спит спокойно.

Ей сразу дали на подпись какие-то контракты (Надя запуталась на первой же странице из десятка и решила, что прочитает всё дома), соглашения, инструкции и еще что-то, всего не упомнишь. Зато потом, после этих утомительных бумажек ей дали пропуск с фотографией, на которой она вышла очень серьезной и буквы, складывающиеся в «Новикова Надежда Викторовна» выглядели сурово и торжественно. И новенький телефон в коробке. И симку для служебной надобности. И банковскую карту, на которой лежало целое богатство, целых семьдесят пять тысяч! И это был не аванс даже, а какие-то подъемные! У жлоба Вазгена за такие деньги пришлось бы почти два месяца бегать с языком на плече!

Надя сразу представила, куда можно потратить такое богатство и ей стало намного лучше. А еще можно сейчас пойти и просто вкусно поесть, потому что от заменителя дошика уже тошнило. Тем более, что до трех часов, когда ей надо будет явиться на обучение в Борисоглебский переулок, еще оставалась куча времени.

Семён и Надежда

Надя заблудилась на ровном месте. Долго стояла у памятника какой-то женщине, не понимая куда идти дальше, пока не заметила парня, который был перед ней на собеседовании. Она подбежала к нему как к спасителю:

— Ой, здравствуйте, извините, — затараторила она, — Вы, может, не помните, мы на собеседовании вместе были, в «Прыжке»... Ну, не вместе, Вы передо мной как раз выходили... И я не знаю куда идти..., - неожиданно для себя Надя почувствовала, как щеки зиливает румянец. - Ой, какая же я рассеянная! Я — Надя, — протянула она руку.

— Семён, — пожал ей руку парень и улыбнулся. — Пойдемте, конечно, покажу. Здесь рядом, я звонил, спрашивал.

Надя сразу же мысленно отвесила себе плюху за тупость: в служебном телефоне номер работы уже был забит, а она, как дурочка последняя, стояла под памятником и не догадалась позвонить. Перехватив поудобнее пакет с ноутбуком (не удержалась, купила), она пошла за Семёном.

Работа и вправду оказалась совсем рядом («От метро только далеко идти», — прикинула она, — «минут пятнадцать, не меньше»), во дворе, в здании, внешне похожем на гараж, с двумя парами ворот, на которых кто-то весьма криво кистью вывел номера от единицы до четверки. Семён уверенно пошел к тройке и позвонил в неприметный звоночек. Голос из маленького динамика под звонком заставил их повернуть голову направо, посмотреть в зрачок камеры и показать удостоверения. После короткой заминки (еще одна мысленная плюха себе за тупость, которая заставила Надю спрятать пропуск в дальний карман и забыть, в какой) калитка зажужжала, открылась, и Надя с Семёном вошли в небольшой предбанник, где их встретил улыбчивый парень, сидящий за стойкой. Он заставил их снять куртки, оставить пакеты и сумки, еще раз посмотрел на пропуска и впустил в следующее помещение, где их встретила совсем не улыбчивая девушка, доставившая их в девятнадцатый кабинет.

А в кабинете этом оказался парень, который явно знал Семёна, потому что встретил его как родного: обнимал, долго жал руку, хлопал по плечу, приговаривая: «Вот, Сенька, наконец-то». Короче, вёл себя как последний дебил. На Надю он обратил внимание часа через три, наверное, стушевался немного и показал на кресло, дескать, присаживайтесь.

Правда, после этого парень («Просто Григорий» — точно, дебил) посерьезнел, взял с них еще одну подписку о неразглашении, пообещав всякие кары при несоблюдении и наконец-то рассказал, чем они будут заниматься.

Всё это было слишком похоже на фантастику, как в голливудском фильме. Будто бы ученые изобрели прибор с помощью которого можно переноситься в прошлое. Вот только не все это могут, потому что... (объяснения Надя пропустила, потому что понятными в нем были только некоторые слова, большей частью союзы и предлоги). И их с Семёном ДНК как раз подошла какой-то волной какого-то участка для путешествий в одна тысяча девятьсот восьмидесятый год.

Что так получилось, не удивительно. Случилась такая история: одного мужика на улице случайно зацепило, вот прямо возле памятника Цветаевой («Вот как памятник зовут, надо хоть погуглить, кто это», — сделала себе заметку Надя) и отправило в дальние времена.

Кстати, вытащить мужика назад помешал один военный пенсионер (тут Григорий картинно закатил глаза, давая понять, что от этих военных пенсионеров хорошего не жди), который закупорил ту реальность и теперь творит там непонятно что. Но с тех пор и прибор усовершенствовали, и меры безопасности повысили, так что случайности исключены даже теоретически.

— Но про это я вам завтра подробнее расскажу, а сейчас пойдемте, покажу вам место работы, — шутливо сказал инструктор и открыл дверь, за которой не было вообще ничего интересного: деревянный помост и столик с ноутбуком.

Наде эти шуточки и усмешечки совершенно не нравились. Судя по всему, работа предстояла серьезная, тут бы разобраться толком, чтобы не накосячить, а он сказки про пенсионеров рассказывает.

— И где же мы будем работать? — спросила Надя, проходя в комнату и становясь на помост.

— Лучше спросить не «где», а «когда», — профессорским тоном сказал Григорий. — Как я и сказал, вы подходите для восьмидесятого. Там и будет ваше место работы. Изучите немножко историю, особенности и отправитесь на разведку. Найдете место для базы, чтобы там можно было жить, спрятать аппаратуру, короче, привет, Олимпиада. А как освоитесь, получите задание. Как-то так. Отправлять вас будем вот с этого помоста. Становись, Сеня, рядом с Надеждой, почувствуй, как оно.

— Что-то мне не по себе немного, — с опаской сказал Семён, становясь рядом с Надей. — Нас туда сейчас не закинет? Кстати, откуда котенок?

— А, это мой, Марик, мне его сегодня на прививку отнести надо, вот и взял с собой. И как он залез сюда, не знаю. А вас никуда не забросит, потому что сначала надо тут всё настроить, а потом только отправлять, — успокоил их Григорий, открывая крышку ноутбука. — О, странно, я вроде выключал тут..., — пробормотал он, глядя в экран и шаря рукой в поисках мышки. — Марик, куда?! — в отчаянии закричал он, когда котенок вскочил на стол и пробежался по клавиатуре. Подняв глаза, Гриша с ужасом увидел, что помост пуст. Посмотрев вниз, он успел увидеть, как котенок, испугавшись, прыгает со стола, задевает лапкой кружку с водой, которая как в замедленной съемке заливает клавиатуру ноутбука.

________________

* 22 апреля 1980 года всё прогрессивное человечество отмечало сто десятую годовщину со дня рождения Владимира Ильича Ленина.

** Госномера с серией МОС указывали на принадлежность машины (или даже автобуса) к гаражу Центрального комитета КПСС.

*** С 1991 года — Сергиев Посад.

Глава 2

22 марта 1980 года

Надежда

Ужасно тошнило. Надя подумала, что хорошо еще, что завтрак успел всосаться, а то сейчас бы она получила шанс еще раз на него посмотреть. И еще кружилась голова. И холод. Очень неприятно. Что-то этот дебил Гриша натворил, специалист драный.

Впрочем, мысли о мести Грише очень скоро выдуло ветром. Странно, откуда ветер хоть? Наконец-то удалось открыть глаза.

Единственное слово, возникшее в голове, было простым и ёмким. Жопа. Случилась жопа. Надя стояла на улице, на той самой площадке, где она встретила Семёна. Он ведь только что стоял рядом с ней, буквально в полушаге. Она с трудом подняла голову и оглянулась. Ну точно, та же площадка, только без памятника. Дом вон тот отремонтированный был, а сейчас весьма потрепанный. Похоже, их всё же незапланированно и без подготовки перебросили.

Надя начала лихорадочно вспоминать, что об этом рассказывал Гриша. Оказывается, она много чего запомнила. Перенос возможен в несколько географических точек, но для них выбрана Москва. Пока они здесь, никто сюда не перенесется. Уйти одному можно только в случае, если один из первопроходцев погиб. Следующий возможный перенос через две недели, в это же время. Чем ближе к точке переноса, тем лучше. Две недели!

Мимо прошла женщина, одетая в кошмарное с виду драповое пальто в красную и синюю клетку с опушкой на воротнике, напоминавшей драную кошку. Покосившись на Надю из-под надвинутой почти на глаза красной вязаной беретки, она буркнула «Алкашня» и пошла дальше.

Постояв еще немного и поняв, что сейчас никто ее никуда отсюда вытаскивать не собирается, Надя успела много раз позавидовать той женщине в нелепом пальто — в нем было намного теплее. Да и Семёна не видно, наверное, его выбросило куда-то еще. Или там остался. «Надо куда-то отсюда уходить, — подумала она, — а то я скоро встану здесь вместо того памятника, что тут будет. Магазин. Надо пойти, согреться и подумать, что делать дальше». До Нового Арбата было совсем ничего, пара десятков шагов, там этих магазинов вагон. Всё ещё втайне надеясь, что это ей только кажется, она выбежала за угол. Ничего не казалось. Новый Арбат был совсем не таким, как час назад. Никакой рекламы, совсем другие магазины и намного меньше машин.

Справа у ступенек «Кофехауза» небольшими группами стояли молодые люди. Надя надвинула поглубже капюшон худи и почти побежала в магазин. Кто-то крикнул ей в спину: «Эй, подруга, не жарко тебе?», но она не обратила никакого внимания на шутника. Никакого «Кофехауза» и, тем более, «Пекинской утки» в здании не было. Над магазином огромными буквами было написано «Мелодия». Впрочем, это Надю не волновало. Лишь бы согреться.

В магазине продавались виниловые пластинки. Советские винилы. Надя рассматривала их, пока грелась и бродила по торговому залу. Совершенно незнакомые имена и лица, дешевенькие конверты из мягкой бумаги. И везде Олимпиада. В магазине играли песни про героев спорта, вот и сейчас какой-то давящийся баритон с жестоким прибалтийским акцентом бодро запевал про олимпийский огонь.

Надо было что-то придумать. Во-первых, найти место, где ночевать. Во-вторых, где-то взять теплую одежду. Всё равно какую, лишь бы теплую. В-третьих, неплохо бы что-нибудь съесть. На всё нужны были деньги. И, наверное, документы. А в кармане джинсов лежал только ключ от квартиры. Остальное осталось в сумке, которую она повесила на спинку стула перед тем, как встать на этот проклятый помост.

Вдруг Надя увидела на полу у прилавка серебристую монетку. Затоптанную и грязную. Аккуратно отодвинув в сторону пялящегося на пластинки мужчину, она нагнулась и подняла первые в своей жизни советские деньги. Пятнадцать копеек. Что на них можно купить, Надя не могла себе даже представить. Наверное, не очень много, судя по ценам на пластинки. Большие стоили два рубля пятнадцать копеек, синглы — по рублю.

«Ладно, может, хоть на метро удастся проехаться, там до поздней ночи можно кататься», — подумала Надя, собрала в кулак всю силу воли и, выйдя из магазина на пронизывающий до костей ветер, побежала в сторону метро «Смоленская».

Семён

То, что Гришка накосячил, стало понятно сразу. Дико болела и кружилась голова, слюней набрался полный рот и дул пронизывающий ветер. Стало так плохо, что Сенька, не открывая глаз, присел и опустил голову. Стало немного легче, но не настолько, чтобы открыть глаза и осмотреться.

— Глянь, Саша, откуда вин взявся? Только шо смотрев сюда, нэ було никово. Як будто с неба впав*.

Высокий мужской голос, говорящий на каком-то странном языке, одновременно напоминающий и русский, и украинский, раздался совсем близко. Кого-то он напоминал, но Сенька никак не мог сосредоточиться и вспомнить. Подошли, вроде двое. С трудом открыв глаза, он увидел прямо перед собой пару черных казенных ботинок, а над ними серые ментовские брюки. И тут Семён вспомнил, с кем ассоциировался голос: с Веркой Сердючкой, любимицей всех пенсионеров, а особенно теток с железными зубами. Трансвестит в платье с блестками и звездой на голове. Какая же фигня в голову лезет! Она точно так же разговаривала, как этот мужик, смешно коверкая язык. Только Сеньке было совсем не смешно.

— Ты што тут делаешь, раздетый? — снова спросил высокий баритон. — Напывся, што ли? Из ресторана пришол? Вставай!

Сеньку вполне корректно, почти дружески, подхватили под руку и подняли на ноги. Только сейчас он смог хоть немного осмотреться. Вокруг была точно не Москва. Небольшая площадь. Автобус какой-то древний едет. Слева, наверное, кинотеатр: на стене аляповатые афиши. Справа — памятник Ленину, вытянувшему руку с зажатой кепкой куда-то вдаль и ввысь. А прямо перед ним двое милиционеров: один здоровенный, мордатый, румяный, русоволосый, смотрел на Сеньку равнодушно, без эмоций, немного щурясь от заходящего солнца, свет которого падал ему прямо в глаза, а второй среднего роста, худощавый, брюнет, с жиденькими усиками, смотрел на Сеньку, улыбаясь, но глаза при этом были злые-презлые. Оба лет тридцати, оба сержанты.

— Где я? — почему-то голос сорвался, и вопрос прозвучал хрипло.

— Я же говорю, напывся, — сказал тот, что поддерживал Сеньку. — А запаха нету вроди, — он наклонился поближе и втянул воздух. — Точно нету, нэ пахнэ.

— Ты кто? — наконец, подал голос второй милиционер. У этого голос был пониже, и пахло от него смесью табака и семечек, от чего тошнота подкатила колючим комком к горлу снова.

— Я? — растерялся Семён.

— Ну не я же, — хохотнул русоволосый. — Кто я, мне известно. Ты. Фамилия, имя, отчество.

— Шумов... Шумов Семён... Андреевич, — ответил он, запинаясь: из головы почему-то вылетело даже собственное имя.

— Документики есть, Семён Андреевич? — продолжал мордатый.

— Нет документов, — похлопал по карманам Сенька. Паспорт остался в куртке, в кармане лежал только его новенький пропуск, на котором была фотография и его фамилия, имя и отчество. — Послушайте, а какой сейчас год?

— Саня, так вин таво, — усатый покрутил пальцем у виска. — С Октябырьского втик.

— Ничего я не «таво», — вдруг обиделся Сенька. — Мне в Москву срочно надо. Где у вас вокзал? И скажите мне, наконец, где мы находимся?

— Сейчас узнаешь, — сказал мордатый. — Точно с Октябрьского сбежал. Сейчас мы тебя туда и прокатим.

Надежда

Пятнадцатикопеечной монетки хватило бы на три поездки в метро. Это Надя узнала на «Смоленской». Там же она и разменяла свою монетку на три пятачка, прошла через древний турникет и оказалась в метро.

Второй час она уже ездила по кольцевой, пытаясь найти выход из положения. Не на вокзале же ночевать: там холодно и, в конце концов, обязательно начнут проверять документы. Хотелось в туалет, а туалетов в московском метро и в две тысячи двадцать первом году не было. А в тысяча девятьсот восьмидесятом и подавно.

Сидевший рядом с ней мужчина заметил, как она смотрит в газету, которую он читал, и, выходя, оставил её Наде. «Правда», сегодняшняя, двадцать второго марта восьмидесятого. Её перебросило ровно на сорок один год назад. За семнадцать лет до рождения. Газета, конечно, фигня полнейшая: трудовые коллективы, партийные организации, социалистические обязательства, доярки, токари какие-то. Как такое можно читать? Она просмотрела ее дважды и собиралась уже свернуть в трубочку, но вдруг посмотрела еще раз на последнюю страницу. Внизу были напечатаны два некролога. Надя разгладила газету и улыбнулась. Она знала, куда ей надо ехать.

Семён

Отделение милиции оказалось совсем недалеко, в паре кварталов. Сеньку даже не запихнули в обезьянник, посадили на стуле в коридоре возле дежурного и велели ждать. Дежурный на Сенькины вопросы не отвечал, отмахнулся только и продолжил что-то писать. Впрочем, скучать долго не пришлось: не успел он толком отогреться, как пришел усатый сержант и, схватив Сеньку за локоть, повел на выход.

— Вот, садись, — открыл милиционер заднюю дверь «уазика». — Прокатимся сейчас. Вернешься домой.

За руль сел здоровенный Саня, долго прицеливался, прежде чем вставить ключ зажигания, но, наконец, машина завелась и они поехали. Покружились немного по частному сектору, потом выехали на дорогу, вроде как за городом, но, проехав мимо заболоченного пруда, густо заросшего сухим сейчас камышом, опять заехали в частный сектор и, еще пару раз повернув, остановились у какого-то крыльца.

Распахнув дверь, брюнетистый сержант легонько подтолкнул его внутрь, и Семён оказался в приемном отделении старой больницы, выглядевшей, будто декорация из сериала про советскую жизнь. Врач, полноватый мужчина лет пятидесяти в криво сидящей немного мятой шапочке, из-под которой торчали довольно длинные каштановые волосы, и халате, завязывающемся сзади, писал что-то, сидя у стола. Женщина в таком же халате, наверное, медсестра, вставляла в баночку, покрытую сверху марлей, термометры. Она первой и заметила вошедших.

— О, Сидоренко. Кого опять привезли? Без вас ни одно дежурство не проходит, — ворчливо сказала она, поставив баночку с термометрами в шкаф. — Где же вы их находите?

— Так ваш клиент, наверное, Тимофеевна, — улыбаясь, сказал усатый. — На площади Ленина раздетый на асфальте сидел, спрашивает, где находимся и какой год. Не пьяный, без запаха, — добавил он уже доктору, поднявшему голову от своих бумаг.

— Нет, этого не помню, — сказал доктор, пристально посмотрев на Семёна. — Таких у нас не было. Ты, парень, у нас в больнице лежал раньше? — спросил он.

— Ни в каких больницах я не лежал, — Сенька сам не понимал, почему его всё так бесит. — Послушайте, я сам не знаю, как я оказался на этой площади. Я должен был в Москве быть, а не у вас. Что это за город? И какой сейчас год?

— Вон как, — сказал доктор. — А зовут тебя как, помнишь?

— Помню, Шумов Семён.

— А сколько лет тебе, Семён? — доктор задавал свои вопросы участливо, будто сочувствовал Сеньке, оказавшемуся в такой непростой ситуации.

— Двадцать семь, — не задумываясь, ответил Сенька.

— Это хорошо, что двадцать семь, — почему-то улыбнулся врач. — Это в каком году ты родился, получается?

— В тысяча девятьсот... — начал Семён и вдруг запнулся. А вдруг переброс получился, как говорил Гришка, то в каком году он должен был родиться? — Не помню.

— ... пятьдесят... — подсказал доктор, но запутавшийся в цифрах Сенька не смог продолжить.

— Ну, а кто же руководитель нашего государства? — снова участливо спросил доктор.

— Пу... — уверенно начал Семён, но снова запнулся. Фамилия руководителя государства сейчас точно начинается не так. Но вспомнить, кто же был у руля в восьмидесятом, он не мог и ляпнул наугад:

— Андропов?

Надежда

Алексеевну, уборщицу из продуктового магазина, в котором Надя работала несколько месяцев сразу после детдома, она вспомнила, глядя на некролог: там как раз писали о какой-то Марии Алексеевне. Тогда она и вспомнила, что Алексеевна рассказывала, подкармливая ее в подсобке после работы, что проработала в этом магазине с конца семидесятых, без перерыва. «И при социализме, и при капитализме, и при всех хозяевах, — говорила уборщица, — без меня тут уже никак ». А жила она все эти годы в коммуналке, на двенадцати метрах, одна-одинешенька. Потому что кому нужна горбатая и полутораглазая баба? «А полутораглазая, девонька, — смеялась она, — потому что глаз у меня вроде и есть, да только он ни хрена не видит». Она была очень позитивная: эта страшная с виду старуха, во всем находила хорошее, даже в собственном уродстве.

Надя молилась своему безымянному богу, чтобы Алексеевна оказалась на месте и ее рассказ не приняла за сказку. В гастроном номер какой-то она забежала, стуча от холода зубами и толкнув дверь негнущимися пальцами. Алексеевна была на месте, подталкивала шваброй к выходу какого-то забулдыгу. «Вовсе не старуха, — подумала Надя, — ей лет тридцать всего, наверное», прислонилась к стене и заплакала.

— Ты что, девонька? Что ж ты раздетая из дому вышла? Губы вон синие все, задубела, небось. Не май-лето на дворе, думать надо! — Алексеевна, увидев Надю, забыла о пьянчужке и стояла перед ней, не выпуская швабру из рук. — А ревешь что? Ай обидел кто?

— Как же я тебя люблю, Алексеевна, — всхлипывая, сказала Надя, наклонилась, обняла уборщицу и зарыдала во весь голос.

Семён

Доктор спрашивал Сеньку о разных вещах, интересовался всякими пустяками, между делом заставил раздеться, ощупал голову, выслушал сердце и легкие, измерил давление антикварным ртутным тонометром, постучал по коленям молоточком, заставлял следить за ручкой, а Сенька терпеливо сносил эти обследования, полагая, что уж такой умный человек (в отличие от ментов) разберется и отпустит его.

Наконец, доктор закончил расспросы, разрешил одеться и спокойно сказал:

— Товарищи милиционеры, вы свободны. Виктория Тимофеевна, оформляйте молодого человека во второе отделение.

— Диагноз какой писать, Виктор Павлович? — спросила медсестра, открывая пухлый гроссбух.

— Напишите «Органическое расстройство личности с когнитивными нарушениями». Для начала хватит, а там видно будет.

— То есть как это «оформляйте»? — встрепенулся Сенька. — Меня нельзя, мне в Москву надо! — и, вскочив со стула, попытался обойти негодяя, обманом втершегося ему в доверие.

Доктор тяжело вздохнул и сказал:

— Кубик тизерцина в мышцу, Виктория Тимофеевна. Товарищи милиционеры, поможете? — спросил он усатого, не успевшего еще открыть дверь.

Через несколько минут почти спящего Сеньку выгрузили из милицейского «уазика» у крыльца отделения, двое больных под руководством старенькой санитарки затащили его внутрь, раздели и бросили на кровать. Вещи санитарка побросала в старую наволочку, прицепила бирку и бросила в ванной комнате в угол.

Надежда

Одна из продавщиц начала качать права, мол, зачем Алексеевна тащит чужачку в служебное помещение. Прикрикнув на продавщиц, та отвела Надю в подсобку, вытерла ей лицо и напоила чаем с печеньем.

— Успокоилась? — спросила уборщица, убирая в сторону чашку. — Ну, рассказывай, откуда ты меня знаешь? Потому что я тебя, хоть убей, не помню.

Надя даже не думала о неразглашении — расписки остались там, в двадцать первом году, и рассказала всё. Поохав, Алексеевна сказала:

— Ничего, бывает. Живи у меня пока. Ишь, даже метры мои знает! Спать найдем где, с голоду не сдохнешь. А одежку какую-нибудь сейчас подберем Ты здесь посиди, я закончу — и пойдем.

Надя даже задремала, лежа на мешках с сахаром. Алексеевна принесла ей старый ватник и дырявый пуховый платок.

— Готова, путешественница? Тогда пойдем.

____________________________________ * Подавляющее большинство населения в этой местности разговаривает на суржике — смеси русского и украинского языков, при этом строгие словарные нормы отсутствуют, один и тот же человек совершенно спокойно употребляет как украинизированную русскую форму слова, так и русифицированную украинскую. Выучить суржик по этой причине невозможно, с этим надо родиться. Для удобства читателей все диалоги будут автоматически переведены на русский.

Глава 3

23 марта 1980

Надежда

Надя проснулась почти в полдень. Когда вчера увидела эту раскладушку, которую Алексеевна притащила от соседей, думала, не заснет. Однако, едва легла, как провалилась. На новом месте, вопреки поверьям, не приснилось совсем ничего.

Оказалось, что накануне Наде просто повезло: сегодня у Алексеевны был выходной и она как раз собиралась поехать к родне в Петушки. Но не поехала, осталась дома.

— Ну их, сволочей, — беззлобно ругнулась она, — переживут, только и вспоминают, когда колбаса кончается. Груня, приезжай, Грунечка, колбаски не захватишь? — передразнила она кого-то. — Только и человек там, дядя Коля, так он колбасы и не ест, а четверочку и у себя в магазине купит, она у них такая же. А остальных... и видеть не хочется... Видно же, что брезгуют, на уродку смотреть не хотят. А что, не своя, зачем терпеть такую? Не помрут без колбаски-то, не война. — Алексеевна вытерла рот уголком платка и отставила чашку в сторону. — Может, еще чаю, Надюш?

— Не, Алексеевна, не хочу уже, третья чашка, куда еще? — Надя довольно прищурилась. Тесновато, конечно, у уборщицы, только и нашлось места, чтобы разложить на ночь скрипучую раскладушку, позаимствованную у соседей, зато тепло и сытно. Вчера, только пришли, Алексеевна быстро нажарила целую сковородку картошки, разогрела котлеты, и Надя заедала приключившееся с ней как не в себя. Остановилась только когда добрая фея Агриппина предложила ей третью тарелку добавки. Потом та же фея отвела ее, осоловевшую, за руку, как ребенка, в туалет и в ванную, не слушая протестующее ворчание соседей по коммуналке, которых Алексеевна отодвинула в очереди.

Когда Надя вернулась, то раскладушка была уже застелена и она, пробормотав извинение за то, что не помогла убраться, натянула смешную ночнушку в синий горох, которая Алексеевне, может, была и впору, а Наде только чуть прикрыла задницу, и уснула без задних ног.

Наверное, Алексеевна давно уже ни с кем не разговаривала по душам и сейчас не спеша продолжала свою семейную сагу, подталкиваемая Надиными вопросами.

— Так если ты им не своя, то где твои?

— Так отца у меня и не было, никто не знает, кто там у мамы отметился. Мама у меня красивая была, рыжая, волосы длинные, волнистые, коса до пояса. Во время войны она сестру свою из Москвы в Петушки переманила, тетка как раз с мужем своим, с дядь Колей, сильно поругалась, уехала. Дядя Коля тогда водителем в газете какой-то служил, всё на фронт мотался, корреспондентов возил, что-то случилось с ним, половину желудка отрезали, комиссовали потом, конечно, он тоже в Петушки переехал. Я уже после войны, в сорок седьмом родилась. Не повезло со мной мамке, вишь, что получилось, — грустно улыбнулась Алексеевна, махнув рукой куда-то за спину, на горб. — Возилась со мной, калекой, на руках всё таскала. А потом мама умерла, простыла на работе, вечером легла, а утром уже не стало ее. — Алексеевна замерла, будто снова переживала своё горе. — Тетка Клава сразу меня в приют сдать хотела, гадюка, всю жизнь шипит на меня. А дядь Коля не дал, оставил. А ты своих что, и не знала?

— Не, я себя сколько помнила, всё в детском доме, — легко ответила Надя. Вопросы про родителей, которых она никогда не видела, давно воспринимались как разговор о погоде: поговорили и забыли. — Пока маленькая была, надеялась, что заберут. Ну, знаешь, в тюрьме сидели или бухали, а потом одумались. Такие сказки по телевизору всё время показывают. — Надя горько улыбнулась, эта бравада, десятки, а, может, и сотни раз рассказанная, давалась нелегко. — Только мои не из таких оказались, принципиальные, бросили под забором — и навсегда. Так что ждать кого-то я перестала лет в двенадцать, наверное. И удочерять меня дурачков не нашлось. Кто ж его знает, что там во мне намешано. Так что после детского дома я оказалась свободна как ветер. Учиться не хотелось, жилье от государства обещали, да только никто не спешит его давать. Такие, Груня, дела.

С Алексеевной они сошлись быстро. Разница в десять лет не чувствовалась, а внешность Надю и не волновала. О будущем Груня порасспрашивала, но особой заинтересованности не проявила:

— Что мне те сказки? Доживу — увижу и так. Но ты квартируй у меня сколько надо, потеснюсь. Две недели? Да хоть и два года. И живой человек рядом, а это, Надька, первое дело. Иной раз ночью проснешься..., — она махнула рукой, будто отсекая грустные мысли. — Может, по маленькой? Я так не особо, но за встречу можно.

Семён

Утром Сеньку кто-то растолкал и посадил за длинный стол завтракать. Перед ним поставили тарелку с какой-то едой и положили рядом кусок хлеба. Но поесть не получилось, он заснул и чуть было не упал с лавки. Чьи-то заботливые руки подхватили его, и такой же неизвестный доброжелатель помог ему сходить в туалет, а потом вернуться в кровать.

В следующий раз Семёна разбудили к обеду. Наконец, он смог проснуться. Голова шумела, мыслей особо не наблюдалось, язык слушался плохо, но в целом всё было лучше. Обед, довольно обильный, он съел без остатка, хотя от добавки, предложенной стоящей тут же столовщицей, отказался. В целом всё напоминало армейку, только вместо военных были какие-то странноватые мужики. Впрочем, некоторые выглядели вполне обычно и, встретив такого, Сенька вряд ли сказал бы, что это клиент психбольницы.

— Поел? Освобождай место, ты не один, — подтолкнул его сосед справа, вставая из-за стола. Им оказался мужчина лет сорока, с натурально сизым носом на пропитом лице.

Сенька встал и растерянно посмотрел по сторонам: куда идти, он не помнил.

— Что, потерялся? — улыбаясь, спросил тот мужик, что сидел рядом с Сенькой. — Пойдем, покажу, что тут и как. Койки наши рядом стоят, запоминай. Жора, — протянул он руку.

Запоминать и вправду было что: в палате размерами с небольшой спортзал стояли десятка два кроватей. Сенькина оказалась самой первой.

— Новеньких всегда с краю ложут, — сказал сосед, поражая Сеньку очередным языковым изыском. — Наблюдают. Не тушуйся, здесь не в падлу лежать, посмотрят, что спокойный, поближе к окну переедешь.

Про психбольницу ему сказал Жора. Его сюда запихнул участковый, и сейчас он ожидал оформления в ЛТП. Что это такое, Семён спросить сначала постеснялся, но словоохотливый Жора рассказал, что это лечебно-трудовой профилакторий, тюрьма для алкашей. Он же и рассказал о порядках в больничке:

— Тут, Сёма, главное — не нарываться. Персонал не трогай, не груби, ни в чем не отказывай. Можешь прикинуться, что спать лег или в сортире застрял, но не отказывай. А то обидятся, и пайку дадут хреновую, и доктору нажалуются, а он укольчики хреновые назначит. Вчера в приёмнике что кололи?

— Не помню, — недоуменно сказал Сенька. Он и вправду не мог вспомнить подробностей вчерашнего, будто это случилось очень давно. — На «Т» что-то. Наверное. Или на «Ц».

— Тизерцин, — уверенно определил Жора. — Если первый раз, с него сильно рубит. Доктор какой был?

— Полный такой, с длинными волосами, за сорок, — начал вспоминать Семён.

— Это Аркадий Петрович, хороший мужик, — на секунду задумавшись, сказал Жора.

— Ничего себе хороший, какой укол впорол, ментов еще позвал, чтобы скрутили меня, — возмутился Сенька. — На хрен таких хороших.

— Так ты, корешок, сам виноват, — объяснил Жора. — Он же не с порога тебе укол закатил? Сам говоришь, спокойно беседовал, не кричал. А ты начал выёживаться, ложиться в больничку не захотел, вот и получил. Так что сиди спокойно и не сопротивляйся. Завтра придут, начнут разбираться. Может, и выпустят. Права только не качай.

— А почему завтра? — спросил Семён. — Что, обход не каждый день?

— Да, сильно тебя приложило, — засмеялся Жора. — Сегодня же воскресенье, выходной.

Надежда

С первой Груниной соседкой по коммуналке Надя близко столкнулась после обеда, когда, вопреки протестам Алексеевны, пошла мыть чашки. Та сидела посередине кухни на табурете и курила папиросу. Надя буркнула «Здрасьте» и пошла мыть чашки.

— А ты, девка, что ж, Грунькина родня, что ли? — голос, низкий и хрипучий, как у певца Тома Уэйтса, заставил Надю вздрогнуть.

— Да, — пробормотала она, решив, что надо бы ускорить операцию по чистке чашек содой.

— Что-то я не видала тебя раньше, — проскрипела дама, затягиваясь папиросой, так что Надя услышала, как трещит табак, — вроде вся свора уже тут по сто раз перебывала, а тебя раньше не видела. Ты откуда такая будешь?

— Из Петушков. — тихо ответила она. Тетка с папиросой ее реально напугала, казалось, еще немного, и она бросится драться.

— Это что ж за богачи у Груньки в Петушках завелись? То голь перекатная сюда в штопаных чулках ездила, а тут глянь какая: джинсы, кофта импортная, прическа не за рупь двадцать. А, девка? Ты кто такая? — женщина подошла к Наде и, загасив окурок под краном, выбросила его в мусорное ведро. — Зовут как? Что молчишь? — гаркнула она прямо в ухо. Надин опыт детдомовских баталий куда-то испарился, тетка с квадратным лицом и зачесанными назад короткими седыми и довольно-таки жидкими волосами, несмотря на средний рост, умудрялась будто нависать над Надей.

— А ты, Валентина Архиповна, не ори. Тебе какая забота? Племянница это моя, Надя, — послышался от входа на кухню голос Алексеевны. — Иди, за своими следи, пока не загремели туда, где ты служила.

Соседка сразу будто сдулась и на глазах превратилась в обычную старую, некрасивую и усталую женщину. Буркнув себе что-то под нос, она ушла, оставив после себя тяжелый запах немытого тела и дешевого табака.

— Помыла чашки-то? — спросила Груня. — Пойдем уже, помощница. Только отвернулась, уже и крысе этой на зуб попалась.

Семён

Вечером Сеньку переложили поближе к окну: поступил какой-то мужик лет тридцати пяти, который громко пел удивительно низким и красивым голосом одну единственную фразу из песни: «На пыльных тропинках далёких планет останутся наши следы». Мужика сразу же привязали к кровати за руки и за ноги, а потом, когда он начал ворочаться, вязки пропустили подмышками и зафиксировали еще и грудь. Ни первый, ни второй укол не помогли и мужик продолжал петь, иногда прерываясь на громкое бормотание.

— Ну всё, орать еще дня два будет, — вздохнул Жора, — это Серега, опять закружился, у него всегда так. Он с космосом напрямую связывается, а песня навроде пароля. Хрен мы сегодня поспим. Везет тебе, Сеня, ты не куришь. А тут «Примы» полпачки осталось, до утра не хватит. — сокрушенно покачал головой он

24 марта 1980 года

Надежда

Соседей у Алексеевны оказалось шесть человек. Трое — Валентина Архиповна с сыном-алкашом и его сожительницей, тоже алкашкой. Сын с подругой постоянно бухали и время от времени по мелочи подворовывали, потому что пенсии матери, бывшей надзирательницы из «Матросской тишины», на жизнь и пропой не хватало. Четвертый — Лёнчик Трофимов, работавший фрезеровщиком на каком-то заводе, который заехал в квартиру после развода. Лёнчик дома появлялся редко, где-то гульбасил, уже почти полгода празднуя свободу. Пятый и шестая — Вася Покровский с женой Ленкой. Эти, как сказала Алексеевна, непонятно чем занимались в каком-то институте, но тоже выпить не дураки.

Так что опасаться стоило только старую ментовку с родней — сопрут всё, что на глаза попадется, норовят одолжить денег навсегда без отдачи, а будучи под мухой, дают волю рукам. Так что лучше сидеть тихо, никого не пускать и без нужды не выходить. А с нуждой — тоже подумать.

Раздав ценные указания, Алексеевна бодро захромала на работу, а Надя осталась куковать в ее комнате. Черно-белый телевизор, мало того что показывающий всякую пургу про тех же доярок и сталеваров с рабочими коллективами, про которых она уже читала в газете, так еще и работал отвратно, с каким-то подозрительным потрескиванием и она без сожаления его выключила. В приемнике на стене была всего одна программа, где передачи были под стать телевизионным, но Надя оставила — пускай хоть что-то говорит. Вид из окна был совсем убогий: угол двора и какой-то забор, даже люди не ходили. От скуки она начала читать книгу без обложки, на которой стоял одинокий цветочный горшок с потрепанным алоэ. Наверное, Алексеевна отщипывала от растения по кусочку для лечебных нужд.

В книге рассказывалось про какого-то мужика, Минка, которого посадили в тюрьму за убийство, а он всё ждал, когда его вызволит богатый родственник. Богач ожидаемо оказался сволочью, Минк сидел и сидел, мечтая убить гада после отсидки.

Читать Надя не очень любила, разве что какой роман про любовь на работе полистать, чтобы время убить. Но тут от скуки и безделия она зачиталась, краем уха слушая, как старая вертухайка вяло лается на кухне со своей невесткой. Чем там кончилось дело у этого Минка с его родней, Надя не узнала, потому что с работы пришла Груня, которая принесла ей новую зубную щетку, ситцевый уныло-зеленый халатик с блеклыми ромашками и две пары страшных советских трусов. Конечно же, Надя виду не подала и Алексеевну искренне поблагодарила. Да и какая разница, что носить, если другого нет, а видеть тебя всё равно некому.

— Я у тебя книжку взяла почитать, — сказала Надя, засовывая импровизированную подставку обратно под цветочный горшок. — Не знаешь как называется?

— Это мне от старых жильцов досталось, Новиковых, которые до Лёнчика жили. А как называется — не знаю, она уже тогда без обложки была.

Семён

В понедельник всё закрутилось с самого утра. Всех подняли, выгнали в прокуренный насквозь туалет, заставили умыться. Кто-то сразу же лег обратно в постель, другие начали кружить возле обеденного стола в ожидании завтрака. Ну и, конечно же, курить. Дымили почти все больные, в туалете от дыма щипало глаза и не было видно противоположную стену, но курильщиков это не останавливало.

Только Сенька встал из-за стола, его тут же дернули на беседу к врачу. Отвела его пожилая санитарка, открыв дверь из отделения ключом, похожим на тот, которым пользуются проводники. У двери, на которой висела стеклянная табличка с надписью «Заведующий отделением» на секунду замерла и осторожно постучала. Дождавшись ответа «Заходите», робко приоткрыла дверь и, засунув голову внутрь, доложила: «Шумова привела». Изнутри что-то буркнули недовольно и санитарка подтолкнула Сеньку к двери.

Доктор принял его в кабинете, сидя за довольно древним канцелярским столом, на котором бумажными стопками разной высоты в картонных папках лежали, наверное, истории болезней. Утреннее солнце подсвечивало из окна взлохмаченные седые волосы, из-за чего лицо заведующего оказалось немного скрыто в тени.

— Присаживайтесь, — показал он на стул, не отрывая взгляда от бумаг перед собой, — я сейчас освобожусь. — Он еще недолго почитал что-то в потрепанном картонном скоросшивателе, потом захлопнул его, положил сверху лист бумаги, который вытащил из ящика стола, взял правой рукой дешевенькую с виду шариковую ручку и посмотрел наконец на Сеньку. — Здравствуйте. Меня зовут Александр Николаевич, я заведую этим отделением. А Вы?

— Шумов Семён Андреевич, девятого октября пятьдесят второго, Подольск Московской области, Паровозная, семнадцать шестьдесят девять, — бодро оттарабанил Сенька. — Я, доктор, от поезда отстал, мы с ребятами выпили, я на станции сошел свежим воздухом подышать и заблудился. Мне домой надо, в Москву, на работу, там же прогул выйдет. Недоразумение вышло, Вы меня выпишете, а я поеду, никаких претензий. — Он вывалил безупречную вроде легенду на слушающего его с интересом доктора.

— И на каком же поезде Вы ехали? — спросил будто между прочим Александр Николаевич.

— Москва — Днепропетровск, — не моргнув глазом, заявил Семён. О поездках в Днепропетровск на поезде он слышал от Жоры. — Вы мне только на билет одолжите, а я как домой вернусь, сразу же вышлю. Можно так сделать?

— Отчего же нельзя, запросто, — ответил доктор с немного печальной улыбкой. — Только Вы, Семён Андреевич, всё врёте. Не знаю пока, зачем. Правды в Вашем рассказе нет ни одного слова. Начнем с того, что поезд «Москва — Днепропетровск» через станцию Александрия не идет. К нам вообще прямых поездов из Москвы нет. Документов у Вас тоже никаких нет. В приёмном покое говорили всякое, вот, — открыл он скоросшиватель, который недавно закрыл, — где же тут..., — бормотал он, — очень любопытно было... ага, вот же... даже руководителя государства не вспомнили. Будем, уважаемый Семён Андреевич, — иронично сказал он, — устанавливать Вашу личность. Для начала. Ну и лечить, конечно же. Аллергии на медикаменты, надеюсь, у Вас нет?

Глава 4

25 марта — 5 апреля 1980 года

Семён

Сеньку всё водили по каким-то кабинетам, его обследовали невропатологи, терапевты, окулисты, стоматологи и еще какие-то специалисты, он сдал кровь из вены и из пальца, и мочу, и кал. Казалось, его готовят как минимум к полету в космос. После рентгена легких и черепа он начал думать, что неисследованных частей тела у него не осталось.

К счастью или к сожалению, Серега-космонавт ночью освободился из вязок, так как захотел в туалет, обул выданные Сеньке больничные тапочки, а потом, наверное, по сигналу из космоса, один утопил в канализации, а второй разорвал на части. Утром пришлось ходить босиком. Сестра-хозяйка, женщина средних лет, похожая на слегка располневшую певицу Ротару, ведавшая в отделении одеждой, бельем и прочим богатством, услышав о гибели казенной обуви, встала на проходе возле обеденного стола, подбоченившись, и закричала, глядя на Сеньку:

— Где я тебе тапочки возьму? Они у меня что, на огороде растут? С ночной смены спрашивай, почему они спали, а не смотрели за больными, — кричала она всё громче и громче. — Знают же, что Серега отвязывается, так нет, спать пошли! Как ночные получать, так вот они, прибежали, красавицы, а за больными смотреть некому!

Хозяйка покричала еще пару минут, вспомнив все грехи ночной смены за всё время их работы в больнице. Внезапно замолчав, она перевела дух и совершенно спокойно, будто кто-то переключил у нее внутри программу, сказала:

— Ты же в обуви приехал? Ну и ладно, походишь пока в своих, а я как найду что-нибудь, выдам тебе.

То, что кроссовки выдали, Сенька оценил в тот же день: после завтрака его повезли в тот же отдел милиции, из которого его привезли в больницу. Если в больнице на обследовании Семён чувствовал себя космонавтом, то тут, кроме как преступником, осознавать себя он не мог.

Пожилой сержант, с казацкими закрученными усами на усталом лице сфотографировал Сеньку в профиль и анфас, откатал пальчики и ладони целиком, отправив после процедуры мыть руки хозяйственным мылом. Вода из крана текла настолько ледяная, что отмывание краски превратилось в настоящую пытку.

Пока Сенька мыл руки, сержант времени не терял: записал на бланке Сенькины фамилию, имя и отчество, а потом спросил адрес и дату рождения. Аккуратно вписав все данные, он отложил бланк в сторону и буркнул равнодушно:

— Давай, на выход. Свободен.

— Извините, а долго проверять будут? А то из больницы не выписывают. — спросил Семён, пытаясь сделать это также равнодушно.

— Когда надо, тогда и проверят, — недовольно буркнул милиционер, но потом, вздохнув о чем-то, сказал: — Сегодня фотографии проявим, завтра отправим. Дня три письмо идти будет, там неделя-полторы, пока проверят, ответ подготовят. И назад три дня. Вот и считай. Если выпишут тебя, дадим справку вместо утерянного паспорта, дома восстановишь. Так что недели на две-три рассчитывай, не меньше, — объяснил сержант. — Как раз потеплеет.

Сенька вышел из кабинета. Санитарка, которая его сопровождала, разговаривала чуть в стороне с каким-то мужиком и только махнула ему рукой в сторону стульев, чтобы дождался конца разговора. Он сел и, наверное, впервые с момента попадания, задумался, что будет дальше. Две недели. Ни денег, ни документов, ни даже теплой одежды. Его разоблачат, а что дальше?

***

— Шумов! — вырвал Сеньку из послеобеденной полудремы оклик медсестры Надежды Степановны, противной и въедливой тетки лет сорока пяти. — Давай на процедуру, хватит спать.

— Да не сплю я, задумался просто, — почему-то начал оправдываться он.

Наверное, постоянная легкая сонливость была одним из последствий местных таблеток, которые Сенька принимал, как и все остальные, под пристальным взором медсестры. Он еще не научился мастерски приклеивать таблетки к нёбу или мгновенно запихивать их за щеку, чтобы потом выплюнуть, так что иногда обнаруживал себя задремавшим, стоило только сесть и к чему-нибудь прислониться. К тому же, когда раздающая таблетки медсестра уличила его в попытке уклониться от приема медикаментов, то беззлобно пригрозила перевести его на инъекции, а этого не хотелось.

Сенька встал, покачнувшись, потер глаза в попытке разогнать дрему, сунул ноги в кроссовки (шнурки, по совету Жоры, он вытащил и спрятал) и пошел за Надеждой Семеновной. Неожиданно для него, медсестра прошла мимо процедурного кабинета и повела Семёна дальше, к выходу из отделения, а потом — в какое-то помещение со столом, на котором стоял какой-то древний магнитофон гигантских размеров, и кушеткой, накрытой простынкой.

— Давай, Шумов, кеды снимай и на кушеточку ложись, — скомандовала она и крикнула, высунув голову в коридор: — Александр Николаевич, привела!

Почти сразу в кабинет зашел заведующий, посмотрел по сторонам и ворчливо заметил:

— Ну и что, привела, а дальше? Сидеть мне на чем? Где тонометр? Микрофон куда дели? Почему я должен напоминать обо всем?

— Сейчас, одну секунду, всё исправлю, — услужливо пробормотала Надежда Семеновна и, выбежав, секунд через десять вернулась, неся в каждой руке по стулу и снова куда-то ушла.

— Про себя не забыла, — уже не так недовольно пробормотал врач, пододвигая стул к столу и щелкая какими-то клавишами на магнитофоне. Аппарат загудел, включившись. Пришла медсестра и принесла антикварный с виду ртутный тонометр и маленький пластмассовый микрофон с длинным кабелем в обтрепанной матерчатой оплетке.

— Всё готово, Александр Николаевич, — доложила Надежда Семеновна. — Я за препаратами, сейчас принесу.

— Давление сначала измерьте, — снова недовольно буркнул заведующий, после чего, подключив к магнитофону микрофон, щелкнул переключателем и сказал: — Проверка записи, проверка.

Пока он этим занимался, медсестра привычным движением намотала Сеньке на руку манжетку, накачала ее с помощью резиновой груши, спустила потихонечку воздух, даже не прикладывая к руке фонендоскоп и доложила:

— Сто пятнадцать на семьдесят.

— Кофеин в мышцу давай, два куба, — не отрывая голову от записей, которые он начал вести, сказал Александр Николаевич.

— Вставай, штаны спускай, — скомандовала Сеньке Надежда Семеновна,

Последовал укол в ягодицу, впрочем, не особо болезненный. Больше Сеньку беспокоили многоразовые стеклянные шприцы и вероятность получить через них какую-нибудь гадость. Он прилег на кушетку, прижимая ватку к месту укола.

Минуты через три заведующий сказал:

— Пора, наверное. Давайте, Надежда Семеновна, барбамил в вену шесть миллилитров.

— Готово, — ответила медсестра, сделав инъекцию и согнув Сеньке правую руку с зажатой в локте ваткой.

Щелкнула клавиша магнитофона и Александр Николаевич сказал:

— Третье апреля тысяча девятьсот восьмидесятого года. Десять часов утра. Кофеин-барбамиловая проба*, проводят врач Редькин и медицинская сестра Коваленко, пациент Шумов Семён Андреевич...

***

К заведующему Сеньку вызвали уже на следующий день. Санитарка осталась ждать под дверью, а он зашел в кабинет, где увидел перед Александром Николаевичем вчерашний магнитофон.

— Присаживайтесь, Семён Андреевич, — довольно доброжелательно пригласил заведующий. — Процедура вот какая. Сначала мы медикаментозно растормаживаем пациента с целью получить от него скрываемые им переживания, а потом беседуем после демонстрации записи.

— Это как... сыворотка правды? — оторопело спросил Сенька.

— Нет, вряд ли, — терпеливо объяснил доктор. — Если пациент упорствует, то правды не добьешься. Да и неважно это. Давайте послушаем.

Он включил магнитофон и Семён услышал собственный голос, радостно рассказывающий об истинных дате рождения и проживания, о маме, работах, фирме «Прыжок» и переносе. Изредка его словоизлияния перебивались уточняющими вопросами Александра Николаевича.

Вся беседа длилась недолго, минут пять от силы, и закончилась сладким посапыванием Сеньки.

— Не помню ничего такого, — пробормотал он смущенно.

— Бывает, процедура часто имеет амнестический эффект, — кивнув, сказал заведующий. Что-то ему будто мешало, будто болели зубы, и он немного морщился при разговоре. — Для этого мы и прокручиваем запись разговора, чтобы напомнить пациенту, что он говорил. Некоторые дополняют сказанное новыми деталями.

Сенька не знал, что и сказать. Выдал он себя с потрохами. В его воображении уже начали прокручиваться сцены с участием чекистов с непременным светом настольной лампы, направленной в лицо, как доктор заговорил снова.

— Семён Андреевич, позовите, пожалуйста, санитарку, — попросил он. Сенька, думая, что разговор закончен, поплелся к двери и открыл ее.

— Вас, заведующий зовет, — пробормотал он.

— Ольга Филипповна, пожалуйста, сходите к хозяйке, возьмите у нее вещи Шумова, он постирать хочет, говорит, грязные, — совершенно буднично сказал заведующий.

— Я..., — открыл было рот Сенька, но заявить, что ничего стирать он не собирался, не успел.

— Сейчас принесут Ваши вещи, не беспокойтесь, — весьма бесцеремонно прервал его Александр Николаевич. — Садитесь, продолжим беседу.

Ничего не понимающий Семён поплелся назад к стулу, на котором до этого сидел. Доктор молча смотал пленку на магнитофоне назад, переложил зачем-то бумаги с одного угла стола на другой, поискал что-то в ящике стола. Вроде тянул время, но непонятно, зачем.

Санитарка довольно быстро принесла наволочку с вещами и оставила ее у порога. Когда дверь за ней закрылась, заведующий попросил:

— Будьте добры, принесите сюда, — и, когда Сенька принес импровизированный мешок, взял его и спросил: — Вы позволите?

Семён кивнул и доктор выложил прямо на стол джинсы, футболку, худи, а затем, достав из дальнего угла наволочки, телефон, ключи от дома и пропуск на работу.

— Знаете, сначала я принял Ваш рассказ за шизофренический бред: Вы выстроили собственный мир, логически правильный, детализированный, и живете в нем. Впрочем, это я и собираюсь записать в историю болезни. Диагноз, соответственно, изменим. Но меня очень заинтересовали вот эти вот строки в описи вещей, — он замолчал, вспоминая, потом продолжил: — «Зеркальце черное и карточка с фото». У нас такое в опись не попадает, а тут, думаю, зачем-то записали. Ну, карточка с фотографией, понятно, вот она, — он взял в руки пропуск, повертел его, рассматривая и положил на место, — а вот что же это за черное зеркальце?

— Телефон, — буркнул Сенька. Слова про шизофренический бред показались ему очень обидными и вести беседу с доктором не хотелось.

— То есть как «телефон»? — недоумевал доктор, рассматривая со всех сторон корпус «черного зеркальца». — А провода где? Их куда-то вставляют? — посмотрел он на Семёна.

— Да не нужны там никакие провода, — раздраженно ответил Сенька. — Как радио. Кнопка вон, сбоку, давайте, включу. — он взял в руки телефон, выданный ему на работе, какая-то древняя модель «Самсунга» и нажал на кнопку включения, но ничего не произошло. — Разрядился. Аккумулятор сел. Зарядки у меня нет.

— Так и запишем, — сказал доктор, действительно что-то записывая, — черное зеркальце нашел в поезде и носит его с собой, чтобы бриться легче было. Вы знаете, Семён Андреевич, — сказал он, вставая из-за стола, — бывает, что наши больные вот так возьмут вещи постирать, а потом оденутся и бегут. Откроют дверь с помощью подручных материалов — и ищи-свищи. Да еще и у персонала умудряются деньги потянуть, — с этими словами он вытащил из кармана брюк старорежимный кошелек, вытащил оттуда бумажные деньги, аккуратно положил их на край стола, спрятал кошелек назад в карман и отвернулся к окну.

Сенька, удивленный разницей между тем, что доктор говорил и что делал, тем не менее, смахнул деньги вместе с вещами в наволочку и снова сел на стул.

— Я пойду, Александр Николаевич? — спросил он, так и не дождавшись, когда заведующий прекратит изучать пейзаж за окном.

— Конечно, идите. А с понедельника начнем менять Ваше лечение, обследования продолжим. Много работы нам предстоит, Семён Андреевич, — ровно, даже равнодушно, сказал доктор и добавил чуть громче: — Ольга Филипповна, забирайте пациента!

Схватив наволочку обеими руками и прижав ее к груди, Сенька, сдерживая себя от радости, вышел из кабинета.

***

Жору Сенька нашел в туалете, где тот делил на троих с ребятами из интерната для психохроников одну примину. Торопливо затянувшись чинариком, который держал сломанной спичкой, такой он был короткий, он бережно передал остатки пиршества соседу и вышел за Сенькой в коридор. Оглянувшись по сторонам и убедившись, что рядом никого, кто мог бы подслушивать, нет, Сенька тихо спросил:

— Жора, ты можешь мне подсказать, где можно спрятаться, если побежишь отсюда? Мне в Москву надо, домой, а заведующий, похоже, надолго меня здесь собрался оставить. Говорит, лечить меня надо.

— В Москву, говоришь? — тихо переспросил Жора, тоже озираясь по сторонам. — В больничной одежке далеко не побежишь, — он с презрением дернул клетчатую фланелевую пижаму.

— Я свои вещи взял постирать, мне выдали, — сказал Сенька. — Обувь тоже моя.

— А ты, корешок, хитрый, — засмеялся Жора. — А деньги? Без денег далеко не побежишь, а у меня сам видишь, третий день без курева сижу, у интернатских стреляю, скоро и эти давать перестанут.

— У меня семнадцать рублей есть, в джинсах прятал, — ответил Сенька, решив не посвящать соседа в правдивую историю появления денег.

— Тогда живём! — Жора хлопнул Сеньку по плечу. — Схожу к хозяйке, возьму штаны свои.

***

Побег из больнички оказался донельзя банальным и пустячным. Наверное, если бы желающие были, то бегали каждый день. Но дураков сбежать от четырехразового питания и теплой палаты в нетопленый дом, где, к тому же, и есть было нечего, не находилось. Это тоже объяснил Жора, когда они не спеша шли к автобусной остановке.

Ночная смена пришла к восьми вечера. Суматоха пересменки быстро сменилась размеренными звуками обычного вечера: больных начали звать на вечерние уколы и раздачу таблеток. Сенька с радостью заметил, что снотворное ему отменили и на ночь осталось только здоровенное желтое драже поливитаминов.

После таблеток медсестры пошли пить чай, оставив на посту одну санитарку, к которой сразу же подошел парень из интернатских и начал с ней неторопливую и бесконечную беседу. Он делал так каждый вечер, независимо от того, кто приходил на смену. Санитарки его не отгоняли, потому что после разговоров парень мыл полы везде, где ему покажут.

Жора позвал Сеньку и одного из интернатских, здоровенного, почти двухметрового умственно отсталого Славика, в туалет. Там он попросил парня подсадить его и вытащил из высоко прикрепленного смывного бачка что-то, оказавшееся куском трубки, сплющенной с торца в квадрат.

— Моя работа, — обтирая трубку о больничную пижаму, похвалился Жора. — В прошлый раз на заводе сделал, когда работать посылали. — он еще раз осмотрел железку и дунул в отверстие. — Как знал, что пригодится.

Заговоренная больным санитарка начала подремывать и никак не среагировала на то, что Жора аккуратно открыл в трех шагах от нее кладовку со сменной одеждой и вытащил оттуда старый ватник и не менее старую болоньевую куртку.

— Ну что, Сеня, давай, на выход, — подтолкнул он оторопевшего от наглости творимого своим приятелем Семена и они втроем со Славиком, который ходил за ними как привязанный, пошли к выходу из отделения.

Тихонечко, без щелчка, открыв замок, Жора отдал ключ Славику:

— Бросишь назад, — сказал он довольному оказанным доверием парню. — Только смотри, чтобы не видел никто.

— Куда теперь? — спросил Сенька, когда они оказались на улице и спокойно вышли из ворот больницы.

— Пойдем на автобус, до центра доедем, там до Користовки и ночью сядем на поезд до Одессы.

— Мне же в Москву надо, это совсем в другую сторону, — сказал Сенька.

— Вот ты, Сеня, умный парень, а дурак, — как маленькому, начал объяснять Жора. — В Москве что у нас? Олимпиада. Просто так туда не проехать. А в Одесской области есть люди, которые помогут. Тебе-то что, не пешком же идти. Побежали, автобус едет.

_________________________

* Барбамил-кофеиновое растормаживание раньше широко при­менялось у больных в состоянии ступора даже для того, чтобы их накормить, а также для выявления бредовых и галлюцинаторных переживаний, которые больной не раскрывал. Потом барбамил признали чуть ли не наркотиком, потом наступили новые времена и метод канул в Лету, хотя старые психиатры отзываются о нем как об очень эффективном и довольно безопасном.

Глава 5

25 марта — 5 апреля 1980 года

Надежда

Утром Надя позавтракала вместе с Груней — и хозяйке радость, что не одна, и на кухню лишний раз ходить не надо, пока там с утра все собираются на работу. Пили индийский чай из желтой пачки с почему-то синим слоном, на котором сидел смешной дядечка.

— Дефицит, вчера завезли, — с гордостью похвалилась Алексеевна. — Хоть что-то с этой Олимпиады. И сервелат финский, и масло новозеландское, и чай вот. Разбирают, конечно, но уже без драки. Ты кофе будешь? Я-то не пью, горчит он мне очень, а привезли — взяла. Бразильский, «Сасио», что ли. Шесть рублей. Дорогой, зараза. — она полезла в сумку и вытащила коричневую жестянку с белыми буквами «CACIQUE».

— Да ты что, Груня, дорого же, — отвела руку с кофе в сторону Надя. — Ты и так на меня потратилась: и продукты, и одежду.

— Ты, Надя, как дурочка прямо, — Груня поставила жестянку на стол со стуком, так, что в чашке жалобно звякнула чайная ложечка. — Мои деньги считать не надо. Не тебе, так этим нахлебникам в Петушки оттарабанила бы. Их моя зарплата не волнует, не спрашивают, за сколько куплено.

— Спасибо, Грунечка, — Надя наклонилась и поцеловала ее в щеку. — За всё, не только за кофе.

***

Алексеевна похромала на свою работу, а Надя решила убраться в комнате. Сверху на шкафе, на постеленных кем-то газетах, куда хозяйка залезть не могла, скопился солидный слой пыли. Хорошо хоть газеты лежали в несколько слоев и она просто собрала те, что с пылищей, скомкав в один большой комок. Выглянув в коридор и убедившись, что противнючей Веры Архиповны на горизонте не видно, она сбегала в ванную и набрала в ведро воды. Большие хозяйственные перчатки нашлись в том же ведре, стоявшем под кроватью.

Через два часа и три похода за чистой водой Надя удовлетворенно посмотрела на результат. Вроде бы всё, что можно было помыть, помыто, а что надо было протереть — протерто. Даже шкаф, который, как оказалось, накрыли газетами уже тогда, когда пыли собралось более чем достаточно. Надя еще подумала, что неплохо бы и окна помыть, но на улице было слишком холодно.

Она приоткрыла дверь. В коридоре никого не наблюдалось. В квартире было так тихо, что Надя услышала, как булькнула вода в батарее*, а на кухне кто-то встряхнул спичечный коробок и зажег спичку. Проходя мимо кухни, она увидела какого-то мужчину, курившего у окна, одетого в синие трикотажные треники и голубую обвисшую майку. На шаги в коридоре он никак не отреагировал и продолжил изучать пейзаж за окном.

Надя прополоскала тряпку, помыла ведро и пошла назад. Она открыла дверь и уже начала заходить в комнату, когда услышала сзади чьи-то быстрые шаги. Закрыть дверь за собой она не успела — от сильного толчка в спину она полетела к Груниной кровати и упала на нее. Загремело и покатилось по полу ведро. Мысли из головы куда-то улетели.

Кто-то тут же схватил Надю за волосы и навалился сзади. Повернуть голову никак не получалось: волосы неизвестный не отпускал. Из глаз обильно потекли слезы. Было страшно и обидно, что какой-то урод ее сейчас попользует, и только губы беззвучно шептали: убью, сука, убью. Надя лихорадочно думала, что же можно сделать, но боль и обида оказались плохими помощниками в выборе нужного варианта. К тому же гад, наклонившись, дышал ей почти в нос ужасающей смесью перегара, дешевого табака и нечищеных зубов, с тонкой ноткой рыбных консервов. Свободной правой рукой насильник начал задирать ей халат и попытался стащить трусы.

— Поймалась, сучка, — наконец-то подал голос неизвестный, с наслаждением выкрикивая каждое слово, — докрутилась жопой.

Голос у насильника был слегка визгливый и захлебывающийся от возбуждения и осознания собственной силы.

— Слышь, давай нормально, я ж не против, — прохрипела Надя, пытаясь отвлечь насильника. Лишь бы отпустил, хоть на секунду.

— Молчи, скотина, — взизгнул мужчина и стукнул ее по уху. Из-за запрокинутой головы и натянутых волос удар получился весьма болезненным. Тут же последовал еще один удар, для разнообразия, по щеке.

Наконец, он задрал Наде халат и принялся спускать свои штаны, после чего начал освобождать себе дорогу в её организме, весьма болезненно орудуя пальцами, от чего затошнило еще больше. Что-то у него (к счастью) не получалось и он только тыкался, не в состоянии пристроиться. Надя вдруг почувствовала, как пальцы его стопы прикоснулись к ее пятке. Это новое прикосновение (вроде предыдущих было мало) заставило ее вздрогнуть от омерзения. И тут же она поняла, что это шанс, возможно, единственный. Долго не думая, Надя подняла ногу и, надеясь, что не промахнется, изо всей силы опустила ее вниз. Вроде попала пяткой на что-то, более мягкое, чем пол. Волосы наконец-то оказались на свободе, а сзади послышался тонкий вопль: «А-а-а-а-а!!! Ты что делаешь, тварь?!».

Шансом освободиться Надя воспользовалась на все сто. Вырвавшись из не очень желанных тесных объятий, она увидела скачущим на одной ноге того самого мужика, который курил на кухне.

Наверное, от неожиданности мужик растерялся и какое-то время так и стоял с обнаженным хозяйством, быстро теряющим боевую готовность. Надя долго не думала и, подняв ногу, насколько хватило сил, усиленных яростью, припечатала мужскую гордость. Восторг организма, возжелавшего соседского тела, от такого пристального внимания был настолько велик, что мужик упал на бок, так и не надев штаны, и тихонько завыл. Рядом с ним тут же шлепнулась Надя, не удержавшаяся на ногах после пробития штрафного. Впрочем, она, в отличие от подвывающего урода, встала быстро.

— Ты кто, клоун? — спросила Надя, окончательно придя в себя. Обув найденный на пороге комнаты слетевший с ноги тапочек, она пнула лежащего неудачливого насильника в бок. — Лёнчик? Вася? Или вертухайки сынишка? — ответа она не дождалась и, добавив еще удар в сомкнутые на пострадавшей части организма кисти, проорала: — Кто ты, гнида? Зовут тебя как? — не дождавшись ответа, Надя выпрямилась и ударила лежащего по лодыжке: — Еще раз спрашиваю, ты кто?

— Ва-а-а-а-дик, — простонал лежащий герой-любовник.

— Вертухайки, значит, сыночек, — брезгливо процедила Надя. — Ползи уже отсюда, вонючка, я тут убирала, кстати.

Вытолкав пинками неудачливого героя-любовника, Надя чуть не бегом помчалась в ванную, где простояла под душем неизвестно сколько, пытаясь соскрести с себя трудносмываемые следы липких, как ей казалось, рук Вадика. В дверь кто-то стучал, но, рассудив, что это может быть только Вадик или его мама, она просто коротко и не двузначно указала стучавшим, где именно им стоит прямо сейчас находиться.

К приходу Груни, впрочем, удалось успокоиться. После детского дома, где пришлось испытать всякое, в том числе и не очень приятное, удивить Надю сволочизмом вряд ли получилось бы, но терпеть всяких уродов она не собиралась. Так что, заварив кружку того самого чая с синим слоном, она вытащила из-под горшка с алоэ безымянную книгу и принялась читать, как беднягу Минка жестоко подставили с побегом из тюрьмы.

Пришедшая с работы Груня поохала напрасным, как она считала, хлопотам с уборкой и вытащила из сумки невиданное угощение: пиво в жестяной банке.

— Шестьдесят копеек, — гордо объявила Алексеевна, выставляя на стол довольно невзрачную, с точки зрения Нади, банку, на которой было написано «Золотое кольцо». — За что дерут, сволочи? Поллитровка в стекле тридцать семь копеек, а бутылку потом за двенадцать копеек еще сдать можно, а эти — три банки на литр, чуть не втрое дороже выходит. Ладно, открывай, попробуем дефицита.

По обоюдному мнению, пиво оказалось так себе, и Груня заявила, что такое дерьмо покупать — только деньги выбрасывать, в бутылках и вкуснее, и дешевле.

— Вадьку-алкаша кто-то хорошо приложил, — между делом сообщила новость Алексеевна, когда они уже легли спать. — Видела сейчас, ходит враскоряку, за стенку держится. Грех, конечно, так говорить, но говно-человек, если сдохнет, пойду в церковь, свечку поставлю. Ладно, Надюша, давай спать, завтра опять на работу.

Заснуть, впрочем, долго не получалось. Груня давно уже заснула и смешно посапывала, а Надя всё вертелась, не находя себе места и вспоминая визгливый голос. Один раз вроде удалось уснуть, но мужик в трениках сразу же пришел в ее сон, гнусно улыбаясь и она снова проснулась.

***

Пятого апреля на улице была такая же холодрыга, как и две недели назад, разве что лужи не были подернуты ледком. Точно так же дул строго в лицо, за какой угол ни поверни, пронизывающий ветер.

Надя впервые за всё время пребывания здесь вышла на улицу. До этого не особо и хотелось, если честно. Да и опасение, что ее могут задержать и проверить документы, почему-то не отпускало. Надя пыталась успокоить себя, что и милиции на улицах не так уж и много, да и кому она нужна, но получалось плохо. «А идти всё равно надо, — подумала она, — тут до метро минут пятнадцать, там десять до места. Получится, так и ничего, а не получится — вернусь к Груне».

Для маскировки она, кроме старенького ватника, надела на голову тот же дырявый пуховый платок, что дала ей Алексеевна в первый день. Груня хотела отпроситься с работы и проводить ее, но Надя почему-то заупрямилась и попрощалась с ней дома.

Так она и вышла на улицу, как и пришла, в той же одежде, разве что в кармане вместо двух пятачков лежало четыре медных монетки. От других денег Надя отказалась, объяснив, что они ей по-любому не нужны: удастся вернуться, так там деньги другие, а не получится, так она к Груне назад на метро приедет.

Под землей на нее никто не обращал внимания: едет кто-то неопределенного возраста, из-под платка только глаза и нос торчат. Надя даже подумала про то, что это слишком похоже на хиджаб в зимнем варианте, но столь привычного в ее времени атрибута женской одежды здесь не наблюдалось совсем, хотя женщины подходящей внешности в вагоне ехали, и немало.

На месте она была задолго до времени переноса. Еще двадцать второго марта, входя в метро, она заметила время: шестнадцать сорок пять. Посчитав, что на обогрев в магазине и дорогу до метро она потратила минут сорок, Надя решила пойти на пятачок, на который она перенеслась, к половине четвертого.

Конечно же, теплилась слабая надежда, что на месте ее будет ждать Семён — но не было никого. Проходили какие-то люди, перед обычным двухэтажным домом долго стояли иностранцы и что-то щебетали, вроде на французском, показывали на окна пальцами и щелкали фотоаппаратами. Потом они погрузились в микроавтобус и уехали, а Надя осталась стоять одна. Начали мерзнуть ноги и она принялась ходить по пятачку, пытаясь согреться. Зато идея надеть пуховый платок оказалось замечательной — как раз голове было теплее всего.

5 апреля 2021 года

Григорий

— Владимир Федорович, есть объект! — радостно закричал Гриша. — По самому краю идет!

Удержался на работе он не то что чудом, а чем-то, что стоило расценивать на пару десятков градусов выше. После того, что случилось, пощады ждать не стоило. Гриша запорол целую реальность. Целый мир оказался закрытым из-за котенка. Помурыжив бесконечными объяснительными, ему разрешили забрать личные вещи и, припечатав на прощание каким-то совсем уж зубодробительным соглашением о неразглашении, которым предусматривались неимоверные кары даже за мысль о своей прошлой работе, очень сухо попрощались.

Оказалось, ненадолго. Через два дня за Гришей прислали машину (нет, не Ролс-Ройс, «Рено логан» из яндекс-такси) и очень скоро он, стараясь выдыхать не очень сильно и воздавая хвалы необходимости носить маску, скрывающую хоть немного следы вчерашних излишеств, оказался на своем старом рабочем месте, о котором, как говорилось в соглашении, ему запрещалось даже думать, не говоря уже о просмотре снов с участием этой локации.

— Давай, Гриша, паши, — голосом, способным запросто заморозить парочку кубометров воды, вместо приветствия сказал Владимир Федорович, главбосс точки переноса. — Ты, сынок, не надейся, я ничего не забыл. И не забуду. Если что, я тебя сам в джунгли к динозаврам отправлю и оставлю. Понял? Сменщиков у тебя нет. Жить будешь здесь, спать в комнате отдыха. Или ты работать у нас не хочешь?

— Хочу, Владимир Федорович, — с максимальной искренностью заверил начальника Гриша. Хотеть было чего — зарплата у Гриши в «Прыжке» была не такой, как если бы он работал в Гугле, а немного выше. — Готов приступить и трудом доказать...

— Молчи, трудяга, — оборвал его босс. — Все заболели, один ты остался. Вперед, через три часа двадцать пятый проект обслуживать.

— Владимир Федорыч, — поняв, что прощен, Гриша осмелился обратиться с просьбой, — там дома...

— Никаких котов, Гриша, — начальник сказал как отрезал. — Вон, Николаю ключ от квартиры отдай, — кивнул он на охранника, — он позже съездит, котика твоего в приют свезёт. За твой счет, естественно.

Угроза начальника насчет джунглей с доисторическими тварями была не голословной: при обследовании оказалось, что как раз только туда Гриша и может отправиться и остаться живым после переноса. Именно этого, а не увольнения, боялся он больше всего. И Владимир Федорович об этом знал.

***

Объект передвигался неспешно, по самому краю площадки, с которой был возможен перенос. То заходил, то выходил, никак не давая настроиться. Первый перенос всегда капризный, обычно стараются объект забросить и тут же вытащить назад, а потом уже готовить полноценный переход. Только не в этот раз.

— Да остановись же ты, дебил, — прошептал Гриша. Почему-то он был уверен, что там ходит Сеня. — Дай хоть коробку сбросить.

— Смотри в оба, мантры потом шептать будешь, — сказал Владимир Федорович, стоящий за его спиной. Смотреть было не обязательно, как только объект задержится на две минуты, посылка отправится автоматически, они оба это знали. Наверное, над начальником был другой начальник, который в случае неудачи тоже спросит как следует, поэтому босс тоже переживал.

— Задержался, стоит, пошел отсчет, — с надеждой сказал Гриша, — держу кулаки. Давай-давай, — прошептал он.

Чуда не случилось. За четыре и шесть десятых секунды до отправки пакета с двумя советскими паспортами и десятью тысячами рублей искусственно состаренными купюрами объект покинул площадку переноса и назад не вернулся. Посылка так и осталась лежать на пустом постаменте и чуть позже Гриша поднял ее и небрежно бросил в шкаф, на полку, подписанную «проект-32».

5 апреля 1980 года

Надежда

Семён не пришел. Но Надя решила достоять до темноты: мало ли что может случиться, можно и потерпеть, раз она пришла первой. Она уже давно бродила безо всяких мыслей по одному и тому же маршруту — от одного дерева до другого, семьдесят восемь шагов. И примерно на сороковом шаге стотысячного прохода ее остановил окрик: «Гражданочка!».

Надя повернулась и увидела стоящего перед ней милиционерчика, молоденького, в новенькой, еще топорщащейся шинели, с двумя полосками на каждом погоне.

— Здравствуйте, младший сержант Ткаченко, — взмахнул он правой кистью у виска. — Документики предъявим? — несмотря на молодость и густой украинский акцент, смотрел милиционер цепко и с подозрением.

— Документы? — удивленно переспросила Надя. — Сейчас, — она полезла за отворот ватника, делая вид, что ищет там искомое. Не найдя там ничего, она расстегнула ватник, пошарила в карманах худи, потом в джинсах.

— Дома забыла? — с насмешкой спросил младший сержант. — Бывает. Сейчас в отделение пойдем, там и выясним всё.

— Да Вы что, товарищ милиционер, — затараторила Надя, — мне нельзя идти никуда, я тут тетю свою жду, Григорьеву Аллу Александровну, она же заблудится, дорогой мой товарищ старший сержант, а нам же домой, в колхоз имени десятого съезда ехать.

— Ага, в колхоз, — уже не с насмешкой, а с издевкой сказал милиционер, наверное, внезапное повышение в звании его никак не обрадовало, — с такими ногтями и в джинсах. Давай, красавица, пойдем в отделение.

— Так вон она идет, тетя моя, — показала Надя за спину младшему сержанту и, едва он оглянулся, бросилась в сторону. Но никуда убежать не удалось. Оказалось, что бравый сержант был не один, а с молчаливым товарищем, который просто торчал у нее за спиной, а сейчас крепко держал за локоть.

— Пойдем, — без тени обиды сказал Ткаченко. — Не пришла твоя тётя. Здесь недалеко, даже соскучиться не успеешь.

____________________

* Аллюзия на стихотворение Осипа Мандельштама «Квартира»

Квартира тиха, как бумага —

Пустая, без всяких затей, —

И слышно, как булькает влага

По трубам внутри батарей.

Глава 6

5 апреля — 6 апреля 1980 года

Семён

Как ни странно, автобус подошел почти сразу. Пожилая кондукторша, ворча что-то под нос, оторвала от ленты, прицепленной к ее сумке, два билетика, а потом долго отсчитывала сдачу с рубля пятаками: целых девяносто копеек. Ехали недолго, минут пятнадцать, автобус громыхал по разбитой дороге частного сектора, скупо освещенной редкими фонарями. Сколько Сенька ни всматривался в окно, увидеть что-то в темноте не получалось. Но абориген Жора хоть и не видел, но знал, где надо выходить. В нужный момент он дернул Семёна за рукав ватника, увлекая за собой на выход.

— Давай, Сеня, тут пройтись немного до остановки. — он вдруг встал, похлопал себя зачем-то по карманам и виновато спросил: — Слушай, купи мне пачку «Примы», будь другом, курить хочется, уши пухнут.

— А где покупать? Что-то я тут магазинов не вижу, — ответил Сенька. — А купить — не жалко. Сколько стоит хоть твоя «Прима»?

— Так четырнадцать копеек, — удивленно сказал Жора. — Всю жизнь четырнадцать копеек стоила. Забыл, что ли? Гастроном за углом, нам по пути.

Семён купил две пачки «Примы» и получил два коробка спичек на сдачу с тридцати копеек — продавщица объявила, что кассу только что сдала и мелочи нет. Не слушая пытающегося добиться справедливости Жору, он молча сгреб покупки с прилавка. Уже не спрашивая, Сенька купил две бутылки лимонада по двадцать две копейки и буханку черствоватого серого хлеба за шестнадцать. Пакетов для покупок почему-то никто не предлагал, а когда он спросил, то продавщица посмотрела на него так, будто он захотел купить ковер-самолет. Нехотя она оторвала коричневатой оберточной бумаги, в которую Жора завернул хлеб и сунул буханку в карман.

— А что, в Москве в магазине пакеты продаются? — спросил он Сеньку, когда они вышли на улицу. — Это ж надо — пакеты в магазине продают! Одно слово: столица. К Олимпиаде, наверное, начали так?

Сенька, поняв, что попал впросак, только растерянно кивнул. Хорошо, что Жора сам придумал версию, что Семён перенес какую-то травму и теперь временами забывает элементарные вещи и чудит. Откуда ему было знать, что полиэтиленовые пакеты здесь — отдельный товар, к тому же, дефицитный, и просто так втюхивать их покупателям на кассе никто не будет.

— Опять задумался, — дернул его за рукав Жора. — Пришли, говорю. Вот она, остановка.

Если бы не попутчик, Сенька ни за что бы не угадал в незначительном расширении проезжей части автобусную остановку. Больше ничего на это не указывало. Зато через дорогу кипела ночная жизнь: ресторан гостиницы «Шахтер» принимал отдыхающих. Через окна были видны танцующие под песню про Яся, не желавшего связать судьбу с широкозадой Станиславой, а на крыльце курили, что-то обсуждая, несколько мужчин.

Сенька заметил, как Жора, глядя на этот праздник жизни, шумно сглотнул.

— Ты что, Жора, есть захотел? — спросил он. — Вроде ужинали недавно. На, хлеба пожуй, — начал вытаскивать из кармана буханку Семён.

— Не, не надо, — отмахнулся Жора. — Ты вот что, корешок... Короче, следи за мной, чтобы я не сорвался. Выпить хочется, аж трясет. Мне, Сеня, сейчас пробку понюхать — и прощай. Ну его на хрен, тут стоять, всю душу вынут. — он махнул рукой и плюнул в сторону ресторана. — Пойдем отсюда, до следующей дойдем, там хоть спокойнее. Тут рядом, через речку-вонючку перейдем и на месте.

Мостик через речушку, ничем, кстати, не вонявшую, был метрах в пятидесяти от остановки. Жора пошел вперед, не оглядываясь, будто старался поскорее оставить ненужный соблазн позади, а Сенька, остановившись примерно на середине, вытащил из кармана и уронил в глухо шумящую воду рабочий телефон - черное зеркальце. Толку от девайса из будущего здесь всё равно не было никакого, а проблем он мог доставить немало. Пускай лежит здесь, спокойнее будет.

***

Жора сорвался после станции Помощная, уже под утро, вскоре после того, как Сенька в очередной раз задремал, сидя в общем вагоне — других билетов на одесский поезд не было. Как раз на Помощной в вагон ввалилась шумная компания человек из пяти, которые весело переругиваясь, принялись отвоевывать себе места. Семён сквозь сон послушал перебранку и снова заснул. На то, что сидящий рядом Жора встал и куда-то пошел, он не обратил внимания. Примерно за час до Одессы кто-то разбудил Сеньку, тяжело дыша в лицо самогонным выхлопом.

— Сеня, корешок, — заплетающимся языком сказал Жора. — Дай пять рублей, мы с ребятами самогона купим. У тебя же есть, я знаю.

— Не дам, Жора, отстань, — Семён еще не совсем проснулся, но вчерашнюю просьбу не давать деньги ни в коем случае помнил.

Время, оставшееся до конца поездки, превратилось в кошмар. Жора нудил и нудил без перерыва, выпрашивая деньги на попойку. Не помогали ни отказы, ни ругань, и даже попытка скрыться в туалете закончилась тем, что жаждущий выпить попутчик скребся в дверь, продолжая просить пять рублей.

На перроне железнодорожного вокзала в Одессе пытка продолжилась.

— Ну дай рубль, похмелюсь хотя бы, — завел новую песню Жора. — А то не поеду с тобой.

— Ты сам мне сказал, чтобы я не давал тебе выпить, — стоял на своем Сенька. — Не хочешь ехать, не надо. Говори, куда, я и сам поеду.

Жора вызывал только раздражение и досаду. Семён понимал, что сейчас попутчик будет только помехой в его затее. Поэтому минут через двадцать он за злосчастный рубль получил информацию, куда ехать и кого спрашивать, а Жора с неимоверной скоростью устремился к ближайшему гастроному за вожделенной бутылкой пива.

— Жора, а как же ты назад поедешь? — крикнул он вслед быстро удаляющемуся соратнику по побегу.

Жора чуть замедлился, повернул голову и сказал:

— Не переживай, я устроюсь. Всё, Сеня, прощай, трубы горят! — крикнул он с явным нетерпением в голосе и через несколько секунд скрылся за углом.

До автовокзала Семён доехал на автобусе за пять копеек. Автобусную остановку и нужный маршрут подсказали прохожие. Оказалось, всё рядом: по узенькой Пушкинской мимо стареньких двухэтажных домов, будто он никуда не уезжал из маленькой Александрии. Каких-то пятнадцать минут, и на месте. Автовокзал, застекленный куб с гигантским профилем неизменного Ленина на фасаде и прилепившейся сбоку от вождя мирового пролетариата вездесущей символикой Олимпиады. На улице было тепло, но не настолько, чтобы снять ватник, так что Семён просто расстегнул пуговицы.

Нужный автобус отправлялся всего через полтора часа. Сенька нашел кассу, отстоял небольшую, человек пять, очередь, получил за семьдесят копеек криво оторванный билетик и пошел на перрон. Он сел на деревянную лавочку, вытащил из кармана весьма измятую половину буханки хлеба, открыл об угол лавки бутылку лимонада и принялся завтракать. Судя по расписанию, до места было ехать почти два часа, а когда получится поесть в следующий раз — неизвестно.

— Ты бы, парень, сходил в столовку, поел бы нормально, — отвлек его от завтрака хрипловатый баритон.

Сенька глотнул кусок хлеба, который сейчас жевал и посмотрел на добровольного гида. Лет тридцати, худощавый брюнет, с широкой улыбкой, одетый в коричневую кожанку и синие брюки. Скорее всего, таксист: буквально в нескольких метрах стояла светло-желтая двадцать четвертая «Волга» с открытой водительской дверцей.

— А далеко здесь? — спросил Семён. Поесть сейчас чего-нибудь горячего было бы неплохо

— Через дорогу, — кивнул таксист, показывая направление. — Хоть и возле вокзала, кормят нормально. Я еще ни разу не отравился, — улыбнулся он.

***

«ПАЗик» остановился в чистом поле. "«К корейцам», как рассказала словоохотливая старушка, донимавшая Сеньку расспросами последние полчаса, идти было недалеко: сначала одно поле, потом второе, а там за посадкой повернуть — и всё видно. От села, до которого он собирался ехать, следуя инструкциям Жоры, идти пришлось бы гораздо дольше. Километров на пять точно.

Старушка не обманула — за поворотом действительно стоял большой белый дом, покрытый черепицей, во дворе которого торчали два трактора: один побольше, красный, с прицепом, второй поменьше, синий, а в дальнем углу стоял синий строительный вагончик. Двор, выметенный до идеального состояния, наводил скорее на мысли о немецких фермерах, а не о корейских арендаторах.

— Извините, а где мне Пака найти? — спросил Сенька у невысокого мужчины, копающегося в двигателе того трактора, который поменьше, причём, и детали, и инструменты были разложены в идеальном порядке.

— Какого еще Пака? — спросил тот, не поднимая голову.

— Николая Петровича, — уточнил Семён.

— А, Колю! — поднял голову тракторист. — Вон там, в вагончике, — махнул он рукой.

Сеня подошел, постучал в дверь и, дождавшись ответа «Войдите», ступил внутрь.

Сидевший за столом мужчина лет сорока, одетый в клетчатую поношенную рубашку и синий рабочий комбинезон, на корейца был похож не очень, но на всякий случай Семён решил проявить вежливость:

— Аньон хасейо, — поздоровался он, вывалив на собеседника весь доступный словарный запас корейского.

— Аньон, — посмотрев на Сеньку, ответил тот немного удивленно. — Еще что-то по-корейски знаешь?

— Нет, наверное, дальше можно по-русски, — смутившись, сказал Семён.

— Ну присаживайся, — показал на стоящую у стены деревянную лавку кореец. — Как зовут? Что хотел? Один приехал? — вопросы посыпались без остановки, наверное, чтобы не затягивать беседу, а получить сразу все ответы.

— Я Семён. С товарищем к вам ехал, он у вас тут работал прошлым летом, может, помните? Жора Коваленко. — ответил Сенька.

— Жора? — переспросил Пак. — Подожди, Лёню Коваленко помню, а Жору... а, вспомнил, высокий, кудрявый? И что же случилось? Почему он не доехал?

— Заболел Жора, — смущенно ответил Семён.

— И что ты от меня хочешь? Работу? Тогда ты вовремя — завтра начинаем посадку лука. Хотя ты, наверное, на земле не работал? — посмотрев на Сенькины руки, сказал Пак.

— Не работал, — вздохнув, признался Семён. — На земле вашей я, наверное, умру, если не в первый день, то во второй. У вас же тут, наверное, пашут, пока видно?

— И еще немного после, — подтвердил кореец. — За то у нас люди получают хорошую зарплату.

— Мне деньги не нужны, — сказал Сенька. — Мне надо в Москву. Жора сказал, что Вы сможете помочь.

— Ты ничего не перепутал? — с нарочитым удивлением спросил Пак. — Это тебе на вокзал надо, на поезд, или самолет. А у нас вон, только трактора есть, да и то один поломанный стоит.

— Понимаете, Николай, — тяжело вздохнув, сказал Сенька, — всё не так просто. У меня нет документов. И восстановить их я не могу. И позвонить родителям, или там двоюродной тете, чтобы она мне помогла, тоже не могу. — он еще немного подумал, гладя на бесстрастное лицо корейца, в свою очередь, пристально глядящего на Семёна, и продолжил: — Но мне надо в Москву. В течение ближайших двух недель. Как в кино говорят: вопрос жизни и смерти. Можете мне помочь? Если нет, я пойду тогда, постараюсь успеть засветло в Одессу вернуться.

— Сиди пока, — остановил его Пак. — Я тебе «нет» еще не сказал. Воды налить? — спросил он вдруг, кивнув на стоящий на углу стола старорежимный графин с граненым стаканом по соседству.

— Нет, спасибо, — сказал Сенька.

— Тогда так посиди, — сказал кореец и вышел из вагончика.

Вернулся он очень быстро, буквально через минуту, и поставил на стол какую-то потрепанную картонную коробку, оклеенную по углам синей изолентой. На боковой стенке Семён прочитал, что когда-то в ней хранилось двадцать килограмм сливочного масла первого сорта производства Тираспольского маслозавода.

Николай открыл коробку, порылся в ней, а потом просто перевернул ее и высыпал на стол кучку разномастных документов — от маленьких зеленых книжечек до больших синих и тёмно-красных.

— У нас тут разные люди работают, — объяснил он удивленному Сеньке. — Бывает, уходят, оставляют вещи и документы. Я ничего не выбрасываю, храню. Вдруг вернутся. Так, трудовые книжки тебе не нужны, — пробормотал он, отправив в коробку синие книжечки, — паспортов подходящих нет... это не то, и это... ага, вот, смотри, похож? — он бросил через стол красную книжечку военного билета.

Семён открыл и посмотрел. Фотографии в военном билете всегда похожи на кого угодно: на фото парень лет шестнадцати, а после армейки и пары лет жизни на гражданке лицо порой меняется довольно сильно. На фотографии в военнике был обычный глуповатый и немного испуганный подросток, не негр и не азиат. Толбухин Аркадий Игоревич, пятьдесят пятого года рождения, уроженец Вологды, служил с семьдесят третьего по семьдесят пятый, поставлен на учет Ярославским областным военным комиссариатом.

— Что могу, — сказал Пак, сгребая остальное в коробку. — Ярославль — не Москва, но мимо столицы не проедешь. Билет продадут, в поезд посадят. А дальше сам.

— Спасибо, — сказал Сенька, закрывая военник. — Я что-то должен? У меня с собой не очень много, я мог бы...

— Ничего не надо, — сказал Николай. — Ты ко мне с уважением, даже поздоровался по-нашему. Мне эти бумажки ничего не стоили, так что бери так. Я сам лет тридцать назад по всему Казахстану мотался вот так, без единой бумажки, за еду работал. Пусть хоть кому-то легче будет. Если что — я тебя не знаю, — и он полез что-то искать в ящике стола, дав понять, что разговор закончен.

— Камсахамнида, — вспомнил Сенька кратковременные занятия по тейквондо.

— Аниейо, — буркнул Пак. — Иди уже, мне работать надо.

***

На железнодорожный вокзал в Одессе Семён приехал еще засветло. Поезд отправлялся в одиннадцать вечера. Как ни странно, кассир никаких документов не проверял, только спросил, есть ли они у него. Подивившись такой беспечности, Сенька успокоил кассира, показав, не открывая, военный билет.

— Одесса — Москва, один общий, сегодня, отправление двадцать три пятнадцать, — весьма удачно изобразила робота круглолицая дама с пышной химической завивкой, усиленной пергидролевым эффектом. Правда, роботы не поправляют бретельки бюстгальтера, но голос тётка уже отработала в совершенстве.

Сенька полез в карман, но там ничего не было, хотя он точно помнил, как проверял наличие двух пятерок на входе. Ревизия второго кармана, а за ним всех остальных ожидаемо дала тот же результат. Скорее всего, столкновение со старушкой возле кассы и налетевший на него в ту же секунду парень случайностью не были. Деньги у него вытащили, как у зазевавшегося туриста где-нибудь в Неаполе.

— Я сейчас, — буркнул он кассирше и побрел от кассы. От обиды немного хотелось плакать и сильно ругаться, но вряд ли это помогло бы, так что Сенька решил это дело отложить. Всех наличных средств у него осталось один рубль двадцать две копейки. И всё время мира в придачу. Вариантов жизни дальше вырисовывалось несколько, но все они были неприятными. Все без исключения.

Во-первых, можно попытаться сесть в поезд зайцем. Теоретически это возможно, но где гарантия, что бдительные проводники, обиженные тем, что им не достались Сенькины деньги, не сдадут его в милицию? К тому же опыта поездок зайцем на поездах у Сеньки не было. Он и на поезде, если не считать электричек, ездил считанные разы в своей жизни.

Во-вторых, можно попробовать ехать на электричках. Как бегать от контролеров, Сенька хорошо помнил. Два-три маршрута до Киева или до Харькова, три-четыре — до Москвы. Дня за четыре можно добраться. На рубль можно купить семь буханок хлеба — сколько ему и не надо. Парочки хватит. Остальные деньги оставить как неприкосновенный запас. Он даже засмеялся про себя: планировать траты с рубля и оставлять запас. У себя, в двадцать первом году, Семён сильно подумал бы, поднимать ли лежащий на земле рубль.

Ближайшая электричка на север отправлялась через семь с лишним часов, ранним утром. Идти было некуда, спать пока не хотелось. Тем более, что в зале ожидания среди весьма жестких скамеек ходили два милиционера. Скорее всего для порядка, ни к кому они не подходили, документы или билеты не спрашивали, но Сенька решил не рисковать, вышел на привокзальную площадь и пошел, прогуливаясь, куда глаза глядят.

Недалеко от входа стояли несколько машин такси, водители которых кучкой стояли у одной из них и что-то обсуждали. Сенька мельком глянул на них и пошел дальше, тут же в кого-то врезавшись. Пробормотав извинения, он попытался обойти неожиданное препятствие, но человек, с которым они столкнулись, хлопнул его по плечу.

— О, старый знакомый, куда намылился? Уезжаешь? — Семён поднял голову и увидел утреннего таксиста, который показывал ему столовую возле автовокзала.

— Уже нет, — буркнул Сенька. Признаваться в том, что его обокрали, не хотелось.

— Деньги, что ли, потерял? — догадался таксист и без объяснений.

— Ага, — кивнул Семён. — Потеряли.

— Далеко ехать-то? — продолжал допытываться таксист.

— В Москву.

— Далековато. На электричках, что ли, добираться будешь?

— А как еще? — задал Сенька вроде и риторический вопрос, но таксист на него ответил.

— На машине. — дружелюбно улыбаясь, объяснил он. — Ты, парень, смотри, в чем дело: денег я тебе дать не могу — в долгах весь, видишь, вторую смену подряд хреначу. Сам кого хочешь за десятку прибью. А вот в машину посажу. Не до Москвы, но в ту сторону. Почти. По-любому быстрее, чем на электричках. Поможешь в дороге, если надо, это такое.

— А Вы зачем мне это предлагаете? Это не развод какой-то? — спросил Сенька.

— Развод? — на секунду задумался таксист и улыбнулся. — Не, дружище, развод у меня с женой будет, если я продолжу домой приходить, только чтобы поспать и трусы с рубашкой сменить. Дружок мой едет, а сам спину сорвал. Вот я и думаю, что ты ему, если что, в дороге поможешь. А он тебя до Липецка, или куда он там едет, доставит в лучшем виде. Ну, согласен?

— Согласен, — ответил Сенька. — Куда деваться? Только я не понимаю, зачем Вы мне помогать взялись?

— Слишком ты мне брата моего напоминаешь. Он только лет на десять моложе тебя. Тебя как зовут хоть?

— Семён.

— Вот, а его — Андрюха. Но одно лицо, поверишь? Вот как вырастет, наверное, от тебя не отличить будет.

— А фамилия его как? — неожиданно даже для себя спросил Сенька.

— Шумов. Я вот Беликов, а он — Шумов. Отцы у нас разные, — объяснил таксист. — А ты что спрашиваешь? — спросил он.

— Подумал просто — вдруг родственник, — пытаясь скрыть волнение, сказал Семён. Вот кого угодно, а собственного дядю он здесь встретить не думал.

— Да ты не переживай, Юрка — парень хороший, не соскучишься, — совсем по другому расценил его замешательство таксист и снова хлопнул его по плечу. — Схожу, позвоню ему из автомата, что попутчика забрать надо, — он порылся в кармане, выудил пригоршню мелочи и выудил из нее монетку. — Вот, двушка есть. А ты, если хочешь, садись в машину сзади, отдохни.

Глава 7

7 — 13 апреля 1980 года

Семён

Таксист вернулся минут через двадцать, насвистывая что-то. Сенька, вглядывающийся в уличную темноту в том направлении, куда тот ушёл, не сразу его заметил: он появился совсем с другой стороны.

— Представляешь, трубки со всех автоматов потырили, — сказал таксист, почти оправдываясь. — Один нашёл, так там тётя Хая какая-то застряла, новости подруге рассказывала чуть ли не с сорок девятого года. Ну ничего, брат Сеня, как пелось в старой песне, значит, вам туда дорога. — он картинно откинул свисшую на глаза прядь волос. — В три ночи вон на том перекрёстке жди, подъедет «запор» красный, номер тридцать один ноль восемь, за рулём Юра. Пароль «Я от Гены», отзыв — «Залезай, поехали». Запомнишь?

— Запомню, тридцать первое августа, красный «запор», — ответил Семён. — А Гена, значит, ты?

— А Гена — я, — засмеялся таксист. — Вот и познакомились. Какое ещё тридцать первое августа?

— Так номер такой, запомнить легче. Тридцать первое число восьмого месяца, — объяснил Семён. — Но что такое «запор»?

— «Запорожец»! Ты что, из тайги вышел? Самую народную машину по имени не знать! — удивился Гена. — Послушай, ты есть хочешь? Говори, не стесняйся. А то мне Галька, жена, суп налила, а я пшенный не ем. Я уже ей тыщу раз говорил, чтобы не наливала. Я этой куриной жратвы в армии на три жизни набрался. Нравится тебе, приготовь и хлебай на здоровье, а мне-то на хрена давать на работу? Ты как, будешь пшенный суп? Тёплый еще, порубай.

— Я, Гена, после армейки и сам ни пшено, ни перловку особо не ем, но суп буду, — улыбнувшись, сказал Сенька, — если ничего другого не предложите.

— Пирожки ещё, с творогом, — засмеялся Гена. — Один дам, больше не надейся, мне просто до утра работать ещё, а у меня среди ночи дикий жор нападает. Эх, придумали бы какие-нибудь кафе круглосуточные или магазины, чтобы жратву купить можно было, — мечтательно произнёс он. — Вот тогда и работать можно.

Сенька хотел было сказать, что наличие круглосуточные забегаловок работу легче не сделает, разве что немного удобнее, но решил промолчать, и так уже палился со своими знаниями из будущего сколько раз. Не всегда же это будут списывать на чудаковатость странного москвича. Вместо рассказа о плюсах и минусах ночного фастфуда, он молча съел тёплый ещё суп из поллитровой банки, показавшийся удивительно вкусным и заел его здоровенным пирожком, тоже ещё теплым.

— Спасибо, Гена, за угощение, — отдуваясь, сказал он. — Еле осилил. Очень вкусно. Повезло тебе с женой, с голоду не умрёшь.

— С голоду я с ней не умру, — сказал таксист, — а от выгрызания головного мозга — запросто. Это у неё получается даже лучше, чем жрать готовить. О, Сеня, поезд приехал, работать пора. Давай из машины, сейчас пассажир пойдёт. Пока, счастливо, береги карманы!

***

Красный «Запорожец» шумно затормозил на условленном перекрестке в пять минут четвёртого. Сенька уже минут двадцать бегал по тротуару, чтобы не задубеть: стоя на месте, он замерзал почти сразу, не помогал даже ватник.

— Ты, что ли, Семён? — спросил водитель, приоткрыв дверь. Казалось, он занимает собой всё нутро малолитражки, такой он был огромный.

— Я, — ответил Сенька, — от Гены.

— Ну залезай, если от Гены, — засмеялся водитель. — А я — Юра. — Как только дверь захлопнулась, «Запорожец», фыркнув, тронулся с места, рыча как трактор.

В тепле кабины Сеня быстро согрелся и расстегнул ватник.

— Сейчас до автоколонны доедем, пересядем в «КаМАЗ», там согреешься, — крикнул водитель сквозь рык мотора. — Тут недалеко.

Ехали и вправду недолго, проплутав немного по лабиринта узеньких улиц, машина остановилась перед решетчатыми воротами и водитель коротко просигналил..

— Что шумишь, Жук, слышу, — откуда-то сбоку вынырнул сторож и начал двигать в сторону ворота. — Помоги, Юрец, что сидишь? Видишь, двигатель опять сгорел, руками эту дуру таскать приходится.

— Я помогу, — остановил Сенька водителя, начавшего открывать дверцу.

— Ага, давай, — кивнул водитель, — и жди меня здесь, я скоро, только этого зверя поставлю в гараж и «КаМАЗ» выгоню. Минут десять, не больше.

Сторож, открыв проезд, сразу потерял интерес к происходящему и скрылся в будочке, стоявшей рядом. Прошло, наверное, чуть больше обещанных десяти минут, когда тихо урча, подъехал синий «КаМАЗ» с длинным фургоном и остановился за воротами.

—Залезай, он сам закроет, не рассыпется, — крикнул Юра, открыв дверцу, и продолжил, когда Семён забрался в кабину: — Сейчас натопим здесь, жарко будет. Бросай вещи на полку, там нет ничего такого. Хочешь, ложись, подремай. Я-то днем выспался, в дорогу все же, отдохнул, а ты ложись.

— Как же ты один, без напарника, да ещё со спиной? — спросил Сенька.

— Со спиной как раз напарник мой, лежит дома, ухи просит. А я так ничего вроде, — объяснил Юра.

— А Гена сказал, что ты со спиной, — удивился Семён.

— Гена как всегда, все напутал, — засмеялся Юра. — Постоянно так. Как его с работы ещё не выгнали, сам не знаю. То не на ту улицу привезет, то багаж выгрузить забудет, так и уедет с чужими чемоданами. Как домой каждый раз попадает, удивляюсь.

Юра разговаривал с настолько глубоким белорусским акцентом, что это могло показаться издевательством. Где только можно было, он дзэкал, хэкал и, будто этого не хватало, щедро цикал в конце слов.

— А ты из Белоруссии? — решил уточнить Сенька. — Очень уж акцент для здешних мест непривычный.

— Лет десять как переехали, маме климат тут подходит, а разговариваю, будто только из Минска, — засмеялся Юра. — Но мне не мешает, а на работе привыкли, уже не смеются. Только не из Белоруссии, а из Беларуси, — поправил он.

— А какая разница? — спросил Семён, который, как и девяносто девять процентов населения, языковые войны по поводу названия Юриной родины и все эти в\на Украину, не понимал.

— Разница огромная, — сказал Юра, выворачивая на прямую дорогу, о чем сообщал дорожный указатель «Харьков 675 км». — Это все равно, если бы ты сейчас жил под немцами и называл свою страну Русланд, а не Россия. Понимаешь?

— Ну ты загнул, Юра, — возмутился Семён. — Где Россия, а где немцы?

— Так я просто о том, что и те, и другие — завоеватели. Просто Россия Беларусь давно завоевала, все забыли уже. А у нас было огромное государство, Литва, великое герцогство, не хрен собачий. Мы Россию побеждали в войне!

— Это когда последний раз было? — спросил Сенька. — Лет пятьсот назад? Ты ещё про монгол вспомни. — на прошлой работе ему приходилось по несколько раз в день побегать мимо посольства Беларуси, так что волей неволей он стал сильно подкованным в дискуссиях на эту тему

— Да хоть и пятьсот. Ты не подумай чего, Сеня, — сказал примирительно водитель, — я ни против России в целом, ни против тебя лично, ничего не имею. Просто считаю, что моя родина должна быть самостоятельной, а не поддакивать старшему брату.

— А ты не боишься, что за такие разговоры тебя КГБ заметет? — спросил Сенька. Рассказы о всесильной организации, державшей в кулаке весь Советский Союз, он слышал неоднократно Что в них правда, а что вымысел, Семён не знал.

— Так я же не всем рассказываю, — объяснил Юра. — И люди мне попадаются хорошие.

К счастью, Юра больше разговоров о счастье белорусов не заводил. Сенька ещё успел подумать, что для настоящего националиста Юра слишком слаб и даже не стал заводить традиционный трёп о родине от Португалии до Сахалина. Скорее всего, помогло то, что Семёна просто срубило и он начал посапывать, упираясь головой в боковое стекло.

По совету водителя Сенька залез на спальное место, где и проспал почти до полудня. Шум двигателя почти не мешал, так что расслабившийся Семён успел даже увидеть сон, в котором Надя ругала его за то, что он куда-то пропал. Она стояла на постаменте, вместо памятника Цветаевой, и жаловалась, что ей холодно и голодно. А Семён, как это обычно водится во сне, стоял у нее за спиной и не мог ничего сказать.

Проснувшись, он просто лежал в полудреме, размышляя о том, что делать дальше. Окно переноса — один раз в две недели. Последнее случилось позавчера, с четырёх до пяти вечера. Плюс минус пять минут. Часы, здоровенное табло, с полметра высотой, светились на стене в той самой комнате. Трудно было не заметить. Без Нади назад не попасть. Сюда никто не перейдёт, пока они с Надей здесь. Но зато можно получить посылку, до трех с копейками килограммов, если точнее, семь фунтов. Почему машина считала только буржуинские меры веса, а не пролетарские, оставалось загадкой. И в посылке только неорганика, дохли даже вирусы с бактериями. И электронику получалось нести только на себе. Так себе канал связи, потому что оператор на той стороне видит только тех, кто переносится, а будь с ними хоть ещё сто человек местных — их не видно. Ладно, главное — добраться до места. А там будет видно. Там будем разбираться.

Мысли о счастливом (или не очень) будущем пресек Юра:

— Хорош дрыхнуть! — толкнул он Сеньку. — Надо бы остановиться и поесть. Уже три сотни отмахали, пора и отдохнуть немного.

— А где это мы? — спросил Семён, слезая на сиденье.

— Александрия, Кировоградской области, — объявил Юра. — Ничем не примечательный городок. Дороги такие же плохие, как и везде. Но зато здесь есть отличная столовка, прямо на обочине. Когда долго ездишь, такие вещи начинаешь ценить. Следующая, в которой гарантированно не отравишься, только под Харьковом, как раз успеем проголодаться.

Головой Сенька понимал, что он вряд ли кому-то нужен, и сомнительно, что его ищут изо всех сил, но руки предательски начали дрожать, когда он выбрался из машины. Успокоиться получилось не сразу, это заметил и Юра.

— Тебя что, укачало? Что-то ты, брат, бледный какой-то, — подхватил он Сеньку под руку.

— Нет, с этим всё нормально, — сказал Семён, глядя на обеспокоенного чужим здоровьем попутчика Просто... понимаешь... я тут из больницы сбежал... вот и переживаю...

— Да что ты мнешься, что за больница? — никак не мог понять Юра. — Ладно, не ссы, прорвёмся. Не из тюрьмы же сбежал, а с остальным разберёмся.

Глядя на Юру, здоровенного блондина за два метра ростом и с кулаками размером с Сенькину голову, он вдруг успокоился. С таким и вправду прорвешься сквозь любые преграды.

— Не парься, Юра, всё нормально, — попытался он хлопнуть водителя по плечу. — Потом расскажу всё.

Обед из рассольника по-ленинградски, двух шницелей с макаронами и двух стаканов компота (Юра взял то же самое, только в два раза больше) обошёлся в пятьдесят две копейки. На двоих — рубль пятьдесят шесть.

***

— Ну рассказывай, что там у тебя за история приключилась, — нарушил молчание Юра, когда Александрия осталась далеко позади и мимо уже замелькала какая-то мелочевка имени Владимира Ульянова и какого-то там съезда КПСС.

— Понимаешь, Юра, я из психушки сбежал..., — начал рассказывать Сенька. — Да ты не переживай, я туда случайно попал, — поторопился он успокоить водителя, заметив быстрый взгляд в свою сторону. — У меня документов не было. Вот меня милиция и забрала. А так как я немного странно себя вёл, вот они меня в психбольницу и определили. А там начали личность устанавливать... вот я и понял, что эта история надолго затянется. Короче, пришлось мне оттуда быстренько убегать.

— А как же ты попал в эту Александрию? — спросил Юра. Это же от Москвы совсем не близко.

— Юра, ты прости, но я не могу тебе это рассказать, — задумавшись ненадолго, сказал Сенька. — Просто... про такое лучше не знать. Ты не спрашивай, и я тебе не буду врать.

— Да фигня, браток, не переживай, — улыбнулся водитель. — Нельзя, так нельзя. Давай лучше музыку послушаем. Там, на лежанке, в сумке, магнитофон достань.

Магнитофон назывался просто и незателиво: «Весна». Рядом с названием стояли и цифры — двести два.

— Зверь, а не машина, — с гордостью сказал Юра. — Две сотни отдал, но ни грамма не жалею. В поездке самое оно. Гремит, конечно, так в машине всё время что-то гремит, не до тонкостей. Вон ту, черную кассету поставь, мне ребята сборничек записали, песни все одна в одну.

Сенька потыкался с кассетой, сначала попытавшись вставить её неправильно, но потом разобрался и нажал кнопку с треугольником. После разговоров Юры об исключительной миссии белорусского народа, Сенька ожидал услышать каких-нибудь «Песняров», но из динамика понесся вполне бодрый рок на английском.

— Я думал, ты белорусскую эстраду слушать будешь, про Яся, — честно признался он Юре. — А оказалось, ошибался.

— Я этих шаромыжников на дух не перевариваю, — объяснил водитель. — Они такие же белорусы, как я — балерина. Лучше хорошие песни послушать. Во, слушай сейчас вещь сильная будет. Только не знаю, кто поёт.

— А я знаю эту песню, — сказал Сенька, едва зазвучали первые аккорды. — Это же Брюс Спрингстин, «Born to run». Только она старая уже, семьдесят лохматого года. Я её и помню только потому, что она про меня вроде.

— Ну ты загнул, — протянул Юра. — Какая ж она древняя, сейчас восьмидесятый всего. А почему про тебя?

— Так я бегать люблю, — объяснил Сенька, — а песня называется «Рождён, чтобы бежать».

— Спортом занимаешься, что ли? — спросил Юра. — На длинные дистанции бегаешь?

— Да ну его, этот спорт, — ответил Семён. — Скучно там. Я люблю просто бегать, не на время и не кто первый. Сам по себе.

— И много пробежать можешь? — спросил водитель. — Марафон пробежишь?

— Дался вам этот марафон, — возмутился Сенька. — Бегал я его, ничего интересного.

— Интересно, ты что, — удивлённо протянул Юра. — Никогда не видел людей, которые марафон бегали. А это что за песня, не знаешь?

— Эту не знаю, — ответил Сенька. — Никогда не слышал.

***

Заночевали они уже в Белгородской области, сразу за поворотом на Старый Оскол. Юра просто съехал на обочину и объявил, что трамвай дальше не едет.

— А стоянку искать не надо? — спросил Сенька. — С машиной ничего не случится?

— А что с ней случится? — удивился Юра. — Это же дорога Советского Союза. Да если бы я в открытом кузове золото перевозил, ни хрена не случилось бы. Ночуем, где хочется. А стоянки я не люблю: шум, гам, плечевые пристают. А тут глянь, красота какая: небо, звезды, и тишина. Всё, спать, а утром как солнце встанет, тронемся. Один перегон останется.

***

До Липецка оставалось совсем немного, меньше сотни километров. Сейчас «КаМАЗ» пылил по какой-то бетонке, обьезжая ремонт на дороге. Юра уверенно выбрал этот посёлок, едва увидев знак.

— Ты, наверное, часто ездишь сюда? — спросил Сенька.

— Первый раз еду вообще-то. Никогда здесь не был, — ответил Юра.

— А откуда же ты дорогу так хорошо знаешь? — удивился Семён. — Ни карты у тебя нет, ничего, а едешь, даже не задумываешься, куда повернуть.

— Карта есть, в бардачке лежит, да толку с неё. А дорогу мне ребята рассказали: где заправка, где объезд. Вот и еду.

— И этот человек удивляется тому, что я бегал какой-то марафон!

— А что тут такого? У нас почти все так ездят, — удивился Юра. — Некоторые, правда, в блокнотик записывают, как прапорщик в анекдоте. А у меня голова ещё работает, мне записывать... Да что ж ты творишь! — вдруг закричал он. — Куда ты едешь, баран?

Зелёный «Москвич», едущий впереди, внезапно затормозил, чуть не попав под колеса «КаМАЗа», потом резко ускорился и завилял по бетонке. Ещё через несколько мгновений машина рванула на обочину и, клюнув капотом, покатилась в овраг.

Юра начал резко тормозить и Сенька как в замедленной сьемке смотрел на сползающий в овраг «Москвич», который в самом конце своего незапланированного спуска перевернулся на бок. Одновременно с этим он будто со стороны наблюдал, как их «КаМАЗ», со скрипом останавливаясь, меняет направление движения и Сенька уже смотрит на дорогу через боковое стекло.

Наконец, «КаМАЗ» остановился и Юра первым выскочил на дорогу, схватив аптечку.

— Чуть не сложились, — плюнул он под колесо. — Ладно, выеду потом. Давай, надо этих, из «Москвича» вытаскивать, там, наверное, водиле плохо стало. Быстрее, Сеня, не тормози! — и он побежал к лежащей на боку машине.

Когда Семён добежал до места аварии, Юра уже залез на машину сверху и пытался открыть дверцу.

— Трое, — бросил он Сеньку. — Двое впереди, одна сзади. Во, пошла! — он дёрнул ещё раз заднюю дверцу и она со скрипом открылась. — Женщина, руку подать можете? — он встал на колени, упираясь левой рукой о крышу «Москвича», наклонился и легко, как пушинку, выдернул взвывшую от боли женщину лет сорока, чья левая рука, свободно висевшая вдоль туловища, оказалась неестественно изогнутой чуть выше локтя.

— Рука-а-а-а! — закричала женщина. — Боли-и-и-и-ит!

— Сеня, лови, — не обращая внимания на стоны и вопли, сказал Юра и начал опускать её вниз.

Женщина оказалась неожиданно лёгкой и Сенька без особых усилий отнёс её метров на десять в сторону, где аккуратно уложил на землю. Она ещё раз вскрикнула и, прижимая поврежденную руку, прошептала:

— Лену вытащите, прошу, Леночку...

Юра, который до сих пор возился с передней дверцей, крикнул:

— Сбегай к машине, у меня под сиденьем монтировка лежит. Заела дверь, никак не открою.

Сенька принёс монтировку, споткнувшись по дороге о какую-то невидимую кочку, и Юра, кряхтя и матерясь сквозь зубы, открыл, наконец-то, переднюю дверцу.

— Без сознания девка, — сказал он. — Готовься, сейчас я её..., — он залез в кабину чуть не целиком, провозился там, как показалось Сеньке, бесконечно долго, продолжая бессвязно ругаться, и крикнул: — Сеня, давай сюда, я тебе подам её!

Вскарабкаться наверх оказалось делом непростым, к тому же правая нога почему-то норовила соскользнуть, но в конце концов Сенька смог устойчиво утвердиться и сказал:

— Готов.

Из кабины сначала показалась голова, залитая кровью слева так, что волосы на этой стороне слиплись в один багровый комок, а лицо было покрыто ею полностью. Семён схватил женщину под мышки и потащил наверх, как-то сразу прекратив попытки не испачкаться кровью. Теперь в его голове укоренилась мысль, как бы не уронить эту безвестную женщину назад. Тут Юра снизу подбросил дров в костер:

— Давай, тащи, хорошо идёт. Только ты аккуратнее, она беременная.

И без того крепкие объятия стали ещё сильнее и Сенька, наконец, вытащил женщину и усадил на кузов. Из кабины запыхтел Юра и вылез через заднюю дверцу.

— Всё, Сеня, прыгай вниз, принимай, — тяжело дыша, сказал он.

— А водитель? — спросил Сенька.

— Кончился водила, — буркнул Юра. — Его уже не я доставать буду. — Всё, хорош трындеть, лови девчонку.

Дальше всё было просто: Семён поймал беременную, постоял с ней несколько секунд в обнимку,, но тут её подхватил с другой стороны спрыгнувший вниз Юра и они оттащили девушку туда, где баюкала свою руку первая спасенная.

— Ну что, брат Сеня, — отдышавшись, сказал Юра, — тут тебе банковать. Ты же любитель бега, так что смотри и выбирай. Прямо километров десять посёлок какой-то, назад, наверное, чуть больше. Беги куда хочешь, вызывай скорую и милицию. Быстрее получится, чем мне «КаМАЗ» на дорогу в одиночку выволакивать, видишь, как встал, чуть не поперёк дороги. А я здесь постараюсь им помочь. Рожу только протри немного, страшноват ты сейчас.

Сенька вытер лицо подолом худи, оставив отпечаток лица, как в каком-то фильме, названия которого он не помнил, выбрался на дорогу и побежал.

Старенькая бетонка, вся в выбоинах и ямках, для бега оказалась не совсем удобной и он выбрал обочину. Земля кое-где не просохла до конца и Сенька несколько раз поскользнулся, однажды даже попытавшись, как говорила мама, поднять рубль.

До посёлка, на название которого он даже не обратил внимание, Семён добежал минут за сорок. Встреченный на окраине мужик испуганно показал в сторону, где стояло здание почты, метров пятьсот, не больше.

Когда Сенька вломился в здание почты, там копошилась у стеллаж какая-то женщина, которая, не оборачиваясь, сказала:

— Закрываюсь, завтра приходите. Целый день где-то хо...

— Телефон, — выдохнул Сенька. — Там авария... километров десять.

***

Из Липецка Сенька отправился на север только через два дня. Всё время Юра таскал его за собой — и на разгрузку, и на погрузку, и в столовку поесть, и даже в кино, где они смотрели странный фильм «Сталкер», совсем не похожий на игру, а наоборот — нудный и невыносимый. Сенька даже хотел уйти, но тут главный герой, мужик с сумасшедшими глазами и грязной тряпкой на шее, прочитал стихотворение про конец лета. От стихов Сенька почему-то вспомнил маму, на глаза навернулись слезы и он досидел до конца. Юра, впрочем, охарактеризовал фильм простым выражением «банда дебилов».

Вещи им отстирала какая-то женщина, с которой договорился, естественно, тоже Юра. Остались небольшие пятна на худи, но выглядели они вполне пристойно, если особо не всматривался, то и не видно.

Утром двенадцатого, Сенька проснулся в доме колхозника, в котором они ночевали с тех пор, как приехали. Больше всего заведение напоминало ему дешёвый хостел для таджиков: комната на восемь человек, продавленные кровати, холодная вода в умывальнике в конце коридора и сортир во дворе. Юры не было и он решил ещё немного поваляться в постели, пока желание посетить деревянную будку ещё не стало сильнее отвращения от необходимости туда идти. Он уже начал подремывать, когда услышал в коридоре голос Юры, который кем-то здоровался.

— Солнце встало из-за ели, срать пора, а мы не ели, — поприветствовал он Сеньку образцом старинной армейской мудрости. — Хватит массу давить, глянь, какую я тебе куртку у ребят отвоевал. Почти новая. Мне уезжать сегодня, так что, считай, прощальный подарок.

Семён встал, натянул джинсы и взял в руки куртку. Коричневая, болоньевая, в таких тут половина населения ходит. Глядя, как Сенька ищет на куртке молнию и с удивлением рассматривает карманы, Юра вдруг спросил:

— Сеня, ты кто вообще? То, что ты не советский человек, это и ежу понятно. Ты точно вырос не здесь, а говоришь по нашему вроде. Может, ты инопланетянин какой-то, как в фильме про отель «Альпинист»?

Семён растерялся. Он и раньше подозревал, что не совсем похож на местных, но чтобы это так бросалось в глаза?

— Нет, Юра, ни фига я не инопланетчик. Но рассказать правду не могу. Просто поверь, я ни тебе, ни кому-то ещё не враг. Просто... я попал в такую ситуацию. Что довёз — спасибо. Осталось только понять, как там до девятнадцатого продержаться.

— Говно вопрос, — сказал Юра. — Вот тебе двадцать рублей, — он вытащил из кармана красную десятку и две синие пятерки, скорее всего, заранее туда положенных и положил на кровать. — И вот ещё что. Держи адрес, — он вытащил из того же кармана половинку тетрадного листа, сложенную пополам и положил её рядом с деньгами, — там спросишь Саню Григорьева. Скажешь, что от Юры Жука. Он тебе организует что-нибудь. Теперь всё. Давай, Сеня, я прощаться не люблю. Рад, что познакомился с тобой. Может, и увидимся когда.

Они пожали руки, Юра стукнул его слегка по плечу, после чего Сенька немного покачнулся, повернулся уходить и, уже стоя в дверном проёме, спросил:

— А как того певца звали? А то я записать забыл.

— Брюс Спрингстин, — ответил Сенька.

— А, вот ещё, — вспомнил Юра, — я ж сегодня в больницу заходил. Девчата привет передают. Говорят, дней через десять выпишут. Адресочек вот передали. Просили заходить запросто.

Сенька взял бумажку с адресом и посмотрел вслед уходящем Юре. Тот даже не обернулся. Развернул листик и присвистнул: спасенные жили в Хлебном переулке, в самом центре.

***

До Москвы он доехал почти без приключений. Один раз только, перед Ступино, перебежал из вагона электрички назад, когда увидел вдалеке контролёра в сопровождении милиционера.

В десять утра с небольшой копейкой тринадцатого апреля одна тысяча девятьсот восьмидесятого года Семён Андреевич Шумов ступил на перрон Казанского вокзала. Его абсолютно никто не встречал. Даже оркестр, и тот не играл.