Роза для Азора

Глава 1. Анна. Нечаянная встреча

Москва, май 2021 года

Поезд метро уже набрал скорость и грохотал на стыках что есть силы. Грохот, отражаясь от стен тоннеля, врывался в вагонное пространство, заполняя его полностью и не оставляя тишине ни малейшего закутка. Пассажирам не оставалось ничего другого, как покориться этому насилию, вдохнуть, выдохнуть, пропустить грохот через себя, наконец освободиться на мгновенье - и вот — передышка.

Не тишина, нет, но скрежет все же утих, и металлический голос с остатками признаков человеческой речи сообщил:

— Станция «Римская», следующая станция «Чкаловская», конечная.

— Как странно это все, — подумала Анна. – Давно уже тихие поезда в метро, а этот грохочет так, как шумели поезда времен ее детства. Тогда эти звуки подземки пугали ее, и она утыкалась лицом в плечо мамы Софико. Ласковые поглаживания Софико успокаивали малышку, она набиралась сил, поднимала личико и могла, наконец, рассмотреть, что же делается в вагоне.

Вот и сейчас Анна подняла глаза от мигающего экрана смартфона, огляделась и увидела его.

Он сидел посреди площадки между дверьми вагона в величавой позе патриция, не поводя ни единым волоском. Весь этот скрежет, сотрясающий до основания нервные системы всех сидящих, не производил на него никакого впечатления.

Он не дрогнул и не повернул головы, когда на станции открылись двери, и в вагон повалили люди. Удивительно, но он не вызвал у них раздражения, и, несмотря на спешку и тесноту, они старались обойти его, не задев, не оскорбив грубым толчком или непрошенным прикосновением.

Поезд тронулся, пассажиры рассредоточились по отвоеванным местам, кто-то устало прикрыл глаза, кто-то уткнулся в смартфон, но большинство неотрывно глядело на него. Огромная, с широким лбом голова, мощная и вместе с тем изящная стать и безмолвные слезы при полной в остальном внешней невозмутимости производили сильнейшее впечатление.

Поезд все грохотал, за окнами проносились редкие огни тоннеля, а пассажиры, словно в гипнозе, не могли оторвать от него глаз. Анна двинулась к дверям, изо всех сил стараясь не смотреть на него, — все, хватит, ты не можешь подбирать всех потерявшихся, нет на это ни сил, ни времени. Не смотреть, главное не смотреть.

Присев на корточки, она мягко коснулась его лба, заглянув в слезящиеся глаза, спросила: «Ты чей?», и под его печально-внимательным взглядом обреченно поняла, что участь её решена. Ни в какой Торжок она уже сегодня не попадет, и ее ждет круговерть прививок, лечений, иронически-сочувствующих расспросов друзей, знакомых и незнакомых умников всех видов и мастей. Нет! Нет, нет, нет и еще раз нет! Нет времени, нет возможностей, ничего нет, он красавец, такого кто-нибудь да подберет.

Уже при входе на эскалатор Анна оглянулась. Он сидел у края платформы, неотрывно глядя ей вслед. Рядом с белой колонной его чернота приобретала некий глянец, делавший всю эту картину слегка фантасмагорической, и стало невозможно ни отвернуться, ни уйти.

Она облизнула пересохшие губы и остановилась, пытаясь унять бешеный стук внезапно заколотившегося сердца. Превозмогла подступившую слабость и направилась к нему. Чем ближе она подходила, тем отчетливее чувствовала, как слабость отступает и сменяется ранее неведомой ей силой. Анна приблизилась к новому знакомцу, уже ничего больше не спрашивая ни у него, ни у себя, взяла его за ошейник, оглянулась по сторонам.

— Собачку кто разрешил провести, женщина? — раздалось у нее прямо над ухом. Дедуля в форме служащего метрополитена сладко улыбался, предвкушая минуты наслаждения — наслаждения властью над этой растерянной всклокоченной девицей.

— И на кой черт ей этот кобель? — Здоровый, жрет-то поди столько... И, уже сознательно распаляя себя, и уже ненавидя и эту дурную девку, и ее пса как самых что ни на есть лютых врагов, дернул Анну за рукав.

— В полицию, дамочка, в полицию поднимемся, там протокольчик составят, как ты его такого здорового провела, нарушение это, не положено. Штраф уплотишь, ишь, все хотят ездить, а не плотют, и порядку не держат, пойдем дамочка, пойдем, — старик снова вцепился в ее рукав.

— Я не проводила его, — Анна вновь ощутила непонятную сухость во рту. — Я нашла его в вагоне, — она не успела договорить.

Рука старика, тянувшая ее за рукав, вдруг ослабла, и Анна с ужасом увидела, что запястье блюстителя подземной законности перехвачено пастью ее нового знакомца, который с прежней невозмутимостью смотрел ей прямо в глаза, и, казалось, ждал дальнейших распоряжений.

Анне вдруг стало легко и спокойно, сухость во рту прошла, и несмотря на бежавшего к ним на истошные крики деда полицейского, пришла ясность, что этот этап ее неожиданного приключения закончится бескровно.

Полицейский, молодой белобрысый парень, поглядев на руку деда, где не было ни единой царапины, улыбнулся и взял под козырек. Анне показалось, что это форменное приветствие было выполнено со всей искренностью, и относилось оно, конечно, и к ней тоже, но больше к ...

— Как же его все-таки зовут, — Анна, смеясь, еще раз поглядела на пса, — Чуча, какой же ты Чуча, — подумала она, и получивший таким образом свое временное прозвище огромный красавец ньюф радостно завилял хвостом.

Солнечный свет ударил в глаза, как только они вышли из павильона метро. Май полностью вступил в свои права, в воздухе висел аромат цветущей черемухи, а солнце пекло так, словно это был не конец мая, а лето в самом зените. Зажмурившись, Анна почти наощупь нашарила в сумке солнцезащитные очки. Когда она наконец надела их и уже без мучительного прищура перевела взгляд на своего новоявленного любимца, тот, до сих пор флегматично сидевший и не проявлявший никакого интереса к ее манипуляциям, вдруг вскочил, вздыбил шерсть и утробно зарычал.

Инстинктивно сорвав с носа очки, Анна присела на корточки — морда пса уже излучала полнейшее благодушие — ни намека на только что случившуюся вспышку ярости. Это был не слишком приятный сюрприз — крупная собака с печальными поворотами судьбы и явными сбоями в поведении.

Но изменить что-либо уже не было никакой возможности, и она успокоила себя мыслью, что ньюф — не ротвейлер, собака мирная. Скорее всего, что-то страшное связано у него с человеком в темных очках, неизвестно ведь, как долго он гуляет сам по себе, и что за персонажи встречались на его пути.

Анна наскоро выдернула шнурок из ветровки и продела его в пряжку ошейника — импровизированный поводок был готов. Ошейником красавцу явно элитных статей служил видавший виды узкий мужской ремень, сшитый в отдельных местах суровой ниткой.

— Странно, — подумала она, — пес совершенно очевидно с отменной родословной, а ошейник из серии тех, что надевают сердобольные бабушки уличным бродяжкам в надежде, что он послужит для них хоть какой-то защитой. Наверное, что-то подобное и произошло.

Солнце пекло неимоверно, начинала болеть голова, мысли хаотично перескакивали с предмета на предмет, но надо всем доминировало главное опасение: как они войдут в квартиру. Ее собственный питомец, рыжий шестилетний котяра по имени Лев, был грозен, эгоистичен и патологически ревнив.

Глава 2. Денис. Побег

Москва, декабрь 2020 года

Денис быстро шел по Остоженке. От морозного воздуха сбивалось дыхание, вокруг искрилась рождественская иллюминация, освещенные витрины магазинов наперебой напоминали о необходимости купить подарки близким, потому что и Новый год и Рождество уже совсем скоро, они на пороге и вот, смотрите, какие чудесные подарки вы можете сделать своим любимым.

Денис не мог ничего. Разве что еще ускорить шаг, чтобы поскорее укрыться в метро от этого праздника, так любимого в детстве, и теперь так безнадежно чужого. Настолько чужого, что он стал враждебным, и Денис уже не мог справляться с подступившим отчаянием.

Утром, отвечая на звонок подруги, механически пообещал ей что-то, кажется, перебронировать отель. Они собирались лететь на Рождество в Прагу, и Злату чем-то не устроил тот, который был уже оплачен. Ему было абсолютно все равно — его не волновала потеря денег, не радовала предстоящая поездка в так любимую им Прагу, он разговаривал с подругой в режиме автопилота, и только когда она спросила, не болит ли у него зуб или горло, сообразил, что он в ходе разговора так и не вынул изо рта зубную щетку.

Он несколько раз возвращался мыслями к этой злополучной щетке и спрашивал себя, не сходит ли он с ума. Ответа не было. Была только одна мысль — поскорее нырнуть в метро, скрыться от этой нарядной в сумерках Остоженки, войти в вагон, забиться в уголок и прикрыв глаза, отдаться шуму и грохоту подземки. И не думать, не думать, не думать. Не думать ни о чем.

Не думать о Злате, к которой он, похоже, не чувствует ничего. Злата замечательная, возможно, даже слишком. Но ему безразличны ее достоинства.

Он с холодным профессионализмом художника отмечал красивый изгиб шеи, линию плеч, правильные черты ухоженного лица, изящество тонких гибких пальцев, каскад тяжелых волос, падающих на плечи, когда она вынимала заколки из затейливо уложенного пучка. И с той же холодной наблюдательностью человека, много и хорошо рисовавшем натурщиц, он отмечал продуманный характер ее жестов, выверенных и красивых.

Они должны были вызвать чувство восторга, восхищения, спровоцировать страсть. Должны. Но не срабатывали. Его чувства молчали. И даже замеченную фальшь в поведении Златы он фиксировал отстраненно и бесстрастно. Не было ни огорчения, ни возмущения. Ампутант, — подумал Денис — эмоциональный ампутант.

Внезапно он очнулся от своих мыслей и обнаружил, что ноги принесли его совсем не к метро, а сторону от Остоженки, к дому в старом укромном переулке, где он вырос. Он стоял и смотрел на окна, за которыми маленький мальчик превращался в подростка, затем в юношу. Пережил смерть любимого отца, после которой они с мамой уехали в далекое и неведомое ему тогда Тропарево.

Ему вдруг показалось, что за стеклом виднеется тот же огромный фикус, который в детстве представлялся ему джунглями, и где под каждым листом таился воображаемый хищник, зверь, готовый в любую минуту наброситься и разорвать чужака.

И в этот момент в ушах у него зазвучали громкие зуммеры. Их звук нарастал, пока не стал вконец невыносимым, и раздавшийся взрыв и грохот расколовшегося мира избавил его наконец от этой пытки. Он силился открыть глаза, но они не видели ничего, кроме заиндевевшего стекла с морозными узорами — точно такого, как на окне его детства.

Потом его вдруг подхватили мягкие, но сильные лапы и быстро-быстро понесли куда-то. Боль оставила Дениса, от мохнатых лап исходило тепло, и он с облегчением провалился в забытье — там было темно и тепло, пахло детством и хвоей — предвкушением счастья, волшебства, исполнения несбыточных желаний.

Лапы держали Дениса крепко, но бережно, они летели куда-то под прозрачными сводами и сквозь забытье Денис вдруг ощутил запах — такой родной и знакомый, запах, который всегда приводил его в состояние душевного равновесия, снимал стресс и давал силы существовать в этом холодном мире, в котором у него не осталось ни единой родной души.

Это был запах Азора — любимой собаки, друга, которого он обрел совершенно случайно, не приложив к тому никаких усилий. «Мое незаслуженное счастье», — говорил он полушутя-полусерьезно, почесывая приятеля за ушами, когда они вдвоем коротали долгие вечера перед огромным экраном его домашнего кинотеатра.

Азор — трехлетний огромный ньюфаундленд — был для Дениса хранителем очага. Огромная квартира, ставшая после смерти мамы и исчезновения Юльки такой чужой и холодной, с появлением Азора снова стала домом, где можно было отогреться и набраться сил, чтобы продуцировать нескончаемые банальные идеи для рекламных проектов.

Ему хорошо платили, но больше ничего хорошего об этой работе Денис сказать не мог. Скучные проекты, капризные заказчики, и владелец бюро, терпевший Дениса только потому, что его решения и умение убедить заказчика в их уникальности, приносили деньги.

Деньги скрашивали жизнь, но о радости от холста и красок, от создания миров, Денис, если и вспоминал, то лишь изредка, когда что-нибудь против воли наталкивало его на воспоминания о былой жизни. Он накрепко запретил себе воспоминания. И у него это почти получилось. Ни на какую другую работу, Денис, подававший такие большие надежды как художник, теперь не был способен.

Он попытался повернуться, поднять руку, чтобы обнять Азора и уткнуться носом в душистую шерсть, но все тело пронзила острая боль. Денис застонал, лапы обняли его крепче и ему стало трудно дышать. Воздуха не хватало, попытки вдохнуть глубже вызывали резкую боль. Обладатель мохнатых лап вдруг зарычал, и Денис понял, что запах обманул его, и это вовсе не Азор, а какое-то злобное чудище несет его к неизвестности, в которой, скорее всего, его не ждет ничего хорошего.

Окончательно проваливаясь в полное забытье, Денис успел подумать, что ему с помощью неизвестного зверя удалось убежать от своего тоскливого существования. И ему совсем не жаль расставаться с его пустой и никчемной жизнью, но Азор… Как же Азор будет без него? Злате он не нужен, они терпеть друг друга не могли. И если Азор этого не показывал из уважения к хозяину, то Злата демонстрировала раздражение при каждом удобном случае.

Азор… В лучшем случае Злата сдаст его в какой-нибудь приют, в худшем… У Дениса не осталось сил, чтобы представить худший вариант, и обступавший его морок был спасением. Последним чувством перед беспамятством было ощущение прохладной влаги на горящем лице, кто-то облизывал его мягким языком, был ли это Азор, был ли это незнакомый зверь, в объятьях которого он летел навстречу неизвестной судьбе, Денис так и не понял. Его сознание погасло, и вместе с ним его покинули все тревоги и страхи. Стало тепло, темно и пусто.

Глава 3 Денис. Выбор на распутье

Окутывавшее его тепло внезапно сменила струя холода, она била прямо в лицо, и Денис попытался повернуть голову, чтобы уклониться от этого потока ледяного воздуха, который не давал ни вздохнуть, ни открыть глаза. Но выскочить из потока не удалось. Денис понял, что он находится внутри ледяной струи, и подумал, что это конец.

— Не так уж и жаль, — снова сказал он себе и отдался во власть ледяного вихря.

Он почувствовал, как внутри все становится льдом, и прежде чем провалиться во мрак, успел подумать о двух вещах — о том, что он так и не нашел Юльку, и снова о том, что же ждет теперь Азора.

Мрак внезапно сменился холодным сероватым светом. Денису удалось открыть глаза. Оглядевшись, он понял, что плывет в вязкой голубоватой жидкости под прозрачным льдом. Ледяной покров был сверху, словно крыша, и Денис мог свободно плыть под ним.

Удивительное дело, он не тонул, жидкость, в которой он находился, не мешала ему ни дышать, ни смотреть. Но ледяная крыша казалась бесконечной, не было даже намека на то, что имеется прорубь или какой-то люк, через который он мог бы выбраться.

Выбраться… Но куда? Что там над этим льдом? Он вдруг понял, что не хочет искать выход. Здесь было непонятно, но не больно и даже комфортно. Он вздохнул и почувствовал, как прозрачное желе, окружающее его, заполняет легкие.

Но — странное дело — он не захлебнулся, не закашлялся. Напротив, почувствовал, что дышать становится легче и боль покидает его, уступая место ощущению физической силы.

Внезапно ледяной пейзаж исчез, погас подобно монитору ноута, и Дениса обступила тьма. А когда забрезжил слабый свет, Денис понял, что стоит на ногах, полный бодрости и сил. Никакой боли, она исчезла напрочь, совсем, осталась воспоминанием. Вокруг постепенно становилось светлее, и Денис увидел, что стоит в лесу.

Стволы деревьев были толстыми, настолько, что рук человека не хватило бы, чтобы обхватить их. Кряжистые мощные стволы и длинные гибкие, словно щупальца какого-то гигантского паука, ветви придавали деревьям облик затаившихся хищников. Но кроны деревьев начинались высоко, как это бывает у сосен, а сами длиннющие ветви, хоть и могли дотянуться до путника, но были целиком заняты тем, что сплетались с ветвями соседних деревьев.

Сквозь прорехи в крыше леса-шатра, которую образовали слившиеся кроны, проникал свет. Свет, подобный солнечному, но лучи его сияли так ярко, что, если бы не ажурная крона, человеческие глаза не вынесли бы этого сияния.

Потрясенный Денис во все глаза смотрел на представшую перед ним картину и пока не знал, что делать. Но вдруг из хаоса полного смятения возникло чувство, что он уже был в этом неправдоподобном лесу, уже видел эти стволы, эти кроны, эти огромные листья с продолговатыми отверстиями. Но где? Когда? Он мучительно искал подсказку в своей памяти, но ответа не было, память его молчала, и однако он точно знал, что уже видел все это.

Он сделал несколько шагов, и вдруг пейзаж изменился, словно кто-то невидимый сменил ракурс обзора. Это был тот же лес, то же место, но теперь перед ним открылись две тропы, которые расходились в разные стороны, одна — направо, вторая — налево.

— Надо же, – усмехнулся про себя Денис, — почти как в эпосе, только вот варианта «прямо» почему-то нет.

Капризная память вместо того, чтобы рассказать, почему ему так знаком этот лес, услужливо подбросила былинное предостережение: «Налево пойдешь — коня потеряешь, направо пойдешь — жизнь потеряешь, прямо пойдешь — жив будешь, да себя позабудешь».

Коня у него не было, а насчет жизни — было подозрение, что он ее уже потерял. Он без колебаний шагнул на тропку, отклонявшуюся вправо. При этом Денису было отчетливо ясно, так отчетливо, словно ему сказал это кто-то невидимый, но беспрекословно авторитетный, что переиграть этот выбор будет невозможно, и та, левая тропинка, уже никогда не станет для него доступной.

— Впрочем, что есть «никогда» в этом странном мире, — мелькнуло в голове у Дениса, и он решительно зашагал дальше, все убыстряя и убыстряя шаг.

По бокам тропинки оставался все тот же причудливый лес, а Денис все шагал и шагал в надежде понять, где он очутился и что его ждет. Внезапно он почувствовал сильную усталость, сильную настолько, что не мог сделать больше ни единого шага. Он сел под дерево, привалился к толстенному стволу, надеясь отдохнуть, но усталость не покидала его, напротив, превращалась в слабость, которая все усиливалась и усиливалась, пока в какой-то момент Денис не осознал, что его сил хватит только на то, чтобы встать.

Он поднялся, цепляясь за ствол, и в тот же миг услышал какой-то непонятный рокот. Он оглянулся и увидел, что позади него все окуталось непроглядной тьмой, и эта тьма быстро приближается к нему. Денис каким-то бессознательным наитием ощутил, что эта тьма несет опасность. Убежать? Но он не мог сделать ни шагу.

— Ну вот и конец, — успел подумать он, — а я так и не понял, где я и что со мной. И Азор, Азор, — при воспоминании о четвероногом друге к горлу подкатил ком, Денис силился сглотнуть его и не мог. Он поднял голову в надежде, что это поможет ему убрать мешающий дышать ком, и замер. Перед ним стоял конь.

Иссиня-черного цвета, с роскошной гривой, в черной кожаной сбруе, и с черного же цвета седлом. —Ты мой конь вороной, — промелькнуло в мозгу Дениса, и он тут же понял, что не сможет взобраться на коня из-за так и не прошедшей слабости. И в это же мгновенье конь лег и повернул голову к Денису, словно говоря: «Давай, приятель, я здесь, чтобы помочь».

Денис с трудом перебросил ногу через спину лежащего коня и опустился в седло. Конь осторожно поднялся и неспешно пошел вперед по тропе, не обращая внимания на рокочущую тьму, которая подступала все ближе. Денис наклонился, припал лицом к роскошной черной гриве, и конь ускорил шаг, перешел на рысь, а потом и на галоп.

Тьма оставалась позади, расстояние до нее увеличивалось, вороной уже несся стрелой, и тут Денис ощутил, что от слабости не осталось и следа.

Он выпрямился в седле и отдался наслаждению от скорости, от несущегося навстречу леса, от ветра в лицо, от чудных лесных ароматов, явно неизвестных ему, но каким-то странным образом знакомых. Страх покинул его, деревья из угрожающих вдруг превратились в ласкающих взгляд.

И тут Дениса осенило: это был лес точь-в-точь с его картины, той, в которую он вложил столько фантазии, нерва и чувства, и которая вызвала такой восторг на его последней выставке. После чего он наглухо ушел в затяжную депрессию и к живописи больше не вернулся.

Тот же лес, те же кроны, тот же брезжущий сквозь них сияющий свет… Он попал в свою картину. Самую любимую, самую затратную, подарившую ему столько счастья в процессе создания и ввергшую в полное опустошение потом. И вот она снова в его жизни, только теперь это не холст, а похоже — реальность. Как? Зачем? Почему?

Конь внезапно вскинул голову и заржал.

— Ты что-то знаешь, приятель? — Денис потрепал коня по холке, но тот в ответ лишь ускорил бег.

Глава 4. Анна. Власть памяти

Нелепое имечко Чуча так и осталось за найденышем. И Анна постоянно приговаривала фразочку, пришедшую к ней еще там, на площади около метро:

— Чуча, какой же ты Чуча, — бормотала она все то время, пока мыла его, когда потом отмывала ванную, и когда вычесывала огромные колтуны свалявшейся шерсти.

Пес действительно был красавцем и кроме того умницей. Было очевидно, что его хозяин всерьез занимался с ним. При своенравном характере он был управляем и ненавязчив. Он легко и, главное, нетравматично объяснил агрессору котяре, что такое хорошо, и что такое плохо. Уже на второй вечер они спали в обнимку. И грозный котяра Лев, кажется, ловил кайф, укладываясь спать в тепло шерстяного подбрюшья могучего приятеля.

Анна понимала, что надо дать объявления на всяких кинологических сайтах и форумах о находке. Она представляла, как могут переживать хозяева пса, но тянула с этим.

Тянула, потому что боялась разоблачения. Жизнь под чужим паспортом диктовала осторожность. Хотя, почему под чужим? Может быть, под чужим она жила как раз раньше, когда была не Анной, а Юлией? Хотя, какая, в сущности, разница.

Все эти раздумья о том, что же делать с находкой, снова отдали ее во власть воспоминаний, которые ей было удалось подавить. Она вспоминала раннее детство, потом жизнь с Софико, потом весь ужас, обрушившийся на нее после смерти Софико. Вспоминала на прогулках с Чучей, вспоминала перед сном. И не могла ни избавиться от навязчивых воспоминаний, ни принять решения, что же ей делать с Чучей.

Помимо прочего, она за эти несколько дней так привязалась к нему, словно они были вместе давным-давно. Пес отвечал ей полной взаимностью. Она убеждала себя, что никакой мистической любви между ними нет, просто она умеет обращаться с собаками, сказываются первые годы жизни в окружении стаи приотарных собак. А Чуча просто нормально реагирует на понимающего человека.

Но что-то во взгляде его темных глаз будоражило ее, тревожило. Ей казалось, что пес хочет что-то объяснить ей и не может. Она гнала от себя эти мысли, ставила себе диагнозы, взывала к здравомыслию, но странное чувство, что с этой находкой все не так просто, не проходило.

Она пыталась отвлечься от этого чувства, но взамен ее накрывали воспоминания о прежней жизни. И в какой-то момент, устав бороться, она решила дать им волю в надежде, что там, в тайниках памяти, отыщется решение. Решение, что же делать с Чучей и, может быть, не только это.

Москва, лето 2008 года

Юлька пересекла площадь у Киевского вокзала, ускорив шаг по старой детской привычке, сохранившейся с тех, недавних еще времен, когда грязная площадь кишела хаосом, бабули с сумками-колясками наперебой предлагали сигареты всех возможных марок, толстая тетка с синим носом и криками "Вкусное! Горячее!” отоваривала транзитных пассажиров и просто изголодавшихся прохожих с не слишком толстыми кошельками вековой давности хот-догами.

Юлька помнила ее, потому что тетка несколько раз предлагала ей этот ход-дог бесплатно.

— Поешь, малышка, ты такая худышка, — с этими словами она совала Юльке свой товар. И Юлька, стараясь быть вежливой, быстро проговаривал дежурное спасибо и почти бегом устремлялась в сторону Кутузовского, к дому.

Мимо, мимо, быстрее мимо. Не видеть, не прикасаться, не вдыхать. Этот смрадный жуликоватый привокзальный быт казался заразной болячкой, избежать которой можно только быстро минуя носителей, ничего и никого не коснувшись, и манипулируя дыханием как глубоководный ныряльщик.

Вот и сейчас Юлька быстро пересекла площадь, в последний момент увернувшись от маршрутки, которая так внезапно сорвалась с места, словно снималась в эпизодах криминальной погони. На площади не осталось и следа от той разрухи, но она ничего не могла поделать с устоявшейся привычкой как можно быстрее покидать это место. Скорее, скорее прочь, аллейкой на Кутузовский, две минуты – и вот уже другой мир, и даже, кажется, другое время.

И можно уже идти не спеша, словно прогуливаясь, по широкому тротуару мимо помпезных витрин, обещающих все радости сразу. Домой, в дом с обманчиво роскошным фасадом, в свою келью-квартирку с кухней без окна, с соседями по диагонали сверху, чья бурная интимная жизнь каждую ночь помимо воли прослушивалась ею во всех звуковых подробностях, квартирку с двумя окнами, белые пластиковые рамы которых делали их похожими на огромные мониторы, демонстрирующие роскошную панораму Кутузовского проспекта, с трассирующими сполохами автомобильных фар, заревами рекламных панно, отчего все это казалось фильмом, а не заоконным пейзажем.

Отсутствие уличного шума, не пропускавшегося стеклопакетами, дополняло это ощущение, но странным образом иллюзорность пейзажа благотворно сказывалась на Юлькином настроении — все это давало парадоксальное чувство защищенности, все там невсамделишно, и что бы ни происходило внизу под окнами — не более, чем кино.

И никакие козни судьбы не могут проникнуть за эти пластиковые окна-мониторы, в эту уютную двухкамерную келью, с ее белыми стенами, зеленоватым блеском стекол в дверцах кухонных шкафов, тихим шипением всевозможной электроники и двумя фантасмагорическими пейзажами на стенах. Так она каждый вечер укладывала в привычный маршрут смену реальности, в микромасштабах повторявшую историю ее жизни.

Но сегодня... Едва ступив на тротуар, она оказалась в плотном кольце цыганок, непонятно откуда взявшихся на этой респектабельной теперь площади. Они наперебой предлагали Юльке рассказать ее прошлое, будущее, вылечить от всех болячек — и нынешних, и только грозящих. Особенно усердствовала одна из них, по виду совсем девочка — с укутанным в цветастую шаль младенцем, с иконописными чертами, совершенство которых только подчеркивало вульгарность мимики.

Именно она догнала уже свернувшую на бульвар Юльку и буквально провизжала: «Красавица, постой, красавица, болеешь сильно, помочь могу, погоди, дашь денежку — помогу, нет — умрешь сразу, как луна большая станет».

Все тело Юльки вдруг обмякло, огромный ком воздуха сдавил грудь изнутри. Выдохнуть его быстрее, быстрее, но никак, никак не получается. Ком неумолимо рос, вот уже серебристые мушки замерцали перед глазами, внезапно их стало много, так много, что ничего другого уже не разглядеть.

Мерцание плавно превратилось в ...волны, да, волны, это колыхались цветы, серебристые цветы, так быстро выросшие из кома, они повсюду, не уклониться, не выбраться, серебристо-цветочная пелена застилала глаза, ничего кроме нее невозможно рассмотреть. Это луна, луна им помогла, поэтому они расцвели так быстро, и поэтому они так серебрятся — это было последнее, что пронеслось в затуманенном мозгу Юльки перед тем, как она потеряла сознание и мягко опустилась на расплавленный асфальт.

Чьи-то руки властно раздвинули цветы, обняли ее, воздушный ком расслоился и стал быстро невидимыми струйками утекать куда-то в небо, вместе с ним исчезали серебристые цветы, они распадались и испарялись, оставляя следы в виде бисеринок пота на Юлькином лбу. Но вот уже и их не стало — ослепительно белый платок в руках нежданного спасителя впитал последние следы серебристого кошмара.

У ее губ оказалось горлышко прозрачной пластиковой бутылки, она пила захлебываясь, жадно, быстро, вода проливалась на блузку, но Юлька не обращала на это внимания — она пила, пока не ощутила, что вымыла, выгнала все частички ядовитого кома, и только тогда увидела своего спасителя.

Щуплый старичок в старомодных очках встревоженно спрашивал: «Вам плохо, девушка? Девушка-а-а?» Голос его доносился откуда-то издалека, Юлька слышала слова, но не очень понимала смысл вопроса. Плохо ли ей... Лицо его показалось смутно знакомым, но кроме этого полуузнавания своего спасителя помутившееся сознание Юльки не подавало ей никаких знаков. Где она, что с ней, и откуда взялись эти ядовитые серебряные цветы...

И лишь поднявшись с помощью старика на ноги, Юлька еще раз взглянула ему в лицо и мгновенно узнала — киоскер с привокзальной площади, милый дедуля, у которого она старшеклассницей каждое утро покупала газеты для Софико. Они даже стали здороваться, словно старые знакомые. А потом покупка газет потеряла актуальность, и Юлька не вспоминала о нем до этого момента.

И вместе с этим воспоминанием тут же стало на свои места все остальное – родимая площадь, цыганка, дурацкое предсказание, и, самое главное — луна. Луна — вот чем цыганка напугала Юльку в буквальном смысле до потери пульса.

— А серебристые цветы, голубушка — результат элементарной гипоксии, — зло сказала самой себе Юлька, но оказалась, что произнесла она это вслух.

Старичок радостно улыбнулся:

— Ну, если дошло до медицинских терминов, думаю, с вами все в порядке. Но все же позвольте вас проводить.

Безвольные отнекивания Юльки не возымели результата, и вот они уже под руку подходили к ее дому, и ей уже было известно, что зовут ее спасителя Степан Аркадьич, что по профессии он врач-невропатолог, но давно на пенсии, что прессу продает с удовольствием, что зарплата у него сдельная, и что по заработку он опережает всех известных ему коллег, и что сумма эта кратно превышает его врачебную пенсию. И каким он был высокооплачиваемым специалистом, и что работал он кремлевской больнице, поэтому и квартиру получил в этом районе.

Он успел рассказать и о том, что его младшая дочка — Юлькина ровесница, и о ее пионерском детстве, и о том,как она любила их совместные походы в кинотеатр, вот в этот, «Пионер» , который располагается в Юлькином доме, а сам он живет в следующем.

И какие хорошие показывали приключенческие фильмы, они всегда ходили в воскресенье на дневной сеанс, и как они нравились его дочке, той самой, младшей, вашей, Юлечка, сверстнице, это были хорошие фильмы, где в увлекательных перипитиях борьбы добра со злом всегда в конце концов побеждало добро, а это так нужно взрослеющим душам, а сейчас вот таких фильмов нет, Голливуд, да, тоже вроде бы торжество правды, но все опошлено, никакой романтики, Юлечка, вы помните...

Юлька вежливо кивала, покорно дала свой телефон, записала номер Степана Аркадьича. Она не стала возражать насчет того, что ее записали в ровесницы дочери с пионерским детством, хотя эпоху пионерии Юлька не застала просто по возрасту.

Она не пригласила его войти, она ничего не сказала в ответ на его филиппики в адрес старых фильмов, она не сказала, что никогда не была пионеркой, никогда не ходила на дневной сеанс в кинотеатр «Пионер», никто не покупал ей пломбир за девятнадцать копеек, никто не боялся, что она заболеет ангиной. Она не была пионеркой, она не была кинозрительницей, она не была его соседкой, не знакомилась с его дочкой, и сама она, Юлька, ничьей дочкой не была.

Она не хотела говорить. Она не хотела помнить. Не хотела. Но цыганка с ее луной зацепила и вытащила на поверхность ее, Юлькиного, сознания то, что она так старательно, так тщательно утрамбовывала. И думала, что утрамбовала так, что не осталось ничего, что могло бы ожить. Ведь заталкивала в самые отдаленные, тупиковые ответвления лабиринта собственной памяти, чтобы ничего, никогда, ни при каких обстоятельствах ...

И вот оказалось, что достаточно нелепой, случайной встречи, случайных слов немытой цыганской девочки, чтобы все ее построения рассыпались, и она вновь оказалась лицом к лицу с беспощадным знанием: она — никто.

Глава 5. Анна. Кто я и откуда

Вернувшись с очередной прогулки с Чучей, Анна сказала себе, что лучший способ избавиться от власти тягостных воспоминаний — взять власть над ними. Вспомнить все. И попытаться выяснить все, что только возможно.

Ее охватил страх. Было страшно, потому что прежняя попытка, предпринятая после встречи с цыганкой, не привела ни к чему, кроме нервного срыва. Она села на диван, все еще колеблясь, стоит ли бередить старые раны, если гарантий, что она хоть что-то выяснит о своем прошлом, нет никаких. Но Чуча, такой большой и теплый, так ласково прижался к ней мохнатым боком, что страх вдруг уступил место сначала спокойствию, а потом и уверенности, что надо сделать этот шаг.

Анна подошла к столу, достала из нижнего ящика толстую потрепанную тетрадь, в которую она записывала все, что помнила. Записывала, чтобы потом, холодным рассудком проанализировать, зацепиться за что-то и, может быть, что-то понять. Она писала это, стараясь воспроизвести именно то, детское восприятие мира, близких ей тогда людей. Ей казалось, что это натолкнет ее на какие-то забытые детали. Но все окончилось записями, холодный рассудок бастовал, и прошлое так и оставалось чем-то вроде терра инкогнито.

И все же, все же. Анна открыла записи, датированные июлем 2008-го. Целая вечность прошла, – подумалось ей, а я все в том же тупике. На внутренней стороне обложки красовалась красным фломастером сделанная надпись: «А роза упала на лапу Азора».

Анна горько усмехнулась. Эту фразу ей, семилетней, показала Софико. И как же весело она тогда хохотала, когда поняла, в чем фокус. Читай хоть с начала, хоть с конца — все будет одинаково. И какая же тоска ей овладела, когда спустя годы, уже взрослой, она писала ее поверх своих дневниковых записей. Пиши, читай, хоть с конца, хоть с начала, ничего не изменится.

— Софико бы точно не одобрила этой записи, — подумала Анна, – чего она не выносила, так это уныния. И с этой мыслью она вдохнула и открыла свои старые записи.

Мне примерно лет пять, а, может быть, и четыре. Я сижу на корточках у воды. Вода - большая. Я — маленькая, Гюли маленькая, так меня все зовут. Все — это дядя Ашот, высокий, смуглый, худой, с бровями, похожими на черных мохнатых гусениц. Когда он злится, они или сползаются вместе, или изгибаются и кажутся готовыми к прыжку. Я тогда боюсь, что они прыгнут на меня. Я боюсь дяди Ашота, я боюсь его злых гусениц.

Еще есть Фатима, у нее круглое лицо, и длинные-предлинные волосы, которые она заплетает в косу, а потом укладывает ее большим бубликом на затылке. Волосы у нее очень черные пополам с серебряными, из-за этого она похожа на волшебницу из сказки, которую она мне рассказывала перед сном всю зиму напролет.

Зиму напролет, так Фатима говорит, когда разговаривает с нашим дорогим гостем, дядей Гиви. — Она кашляла всю зиму напролет, - говорит она, а Ашот не разрешил показать ее врачу, говорит — если выживет, — здоровее будет, а нет — такая судьба.

Фатима плачет, дядя Гиви гладит ее по голове и что-то говорит, что — мне не слышно. У него тоже гусеницы, тоже черные, но в них, как и на голове у Фатимы, есть серебряные волоски, они красивые, и изгибаются так, как будто хотят кого-то погладить, они добрые.

Дядя Гиви тоже добрый, но он бывает редко. Он живет где-то далеко, и появляется у нас только когда уже совсем тепло и на деревьях много листьев. Это потому, что он — дорогой гость. Так его называет дядя Ашот, при этом он улыбается, зубы у него длинные-длинные и желтые-желтые, а его гусеницы выгибаются — вот, сейчас они прыгнут на дядю Гиви... Но дядя Гиви почему-то не боится, наверное, он не понимает, что гусеницы Ашота очень злые. Но я не знаю, как сказать ему об этом.

Мне так нравятся серебряные волосы. Я сказала Фатиме по секрету, что хочу себе такие. Она долго смеялась, потом прижала меня к себе и шепнула, что это потому, что она старая. Дядя Гиви тоже старый, поэтому его гусеницы такие красивые. Я хочу быть старой. Хочу серебряные волосы. Фатима сказала, что старость обязательно придет. Я боюсь, что я ее не узнаю, я ведь ее никогда не видела. Вдруг она обидится и не даст мне серебряных волос.

Еще есть Гюли большая. У нее тоже длинные черные волосы и круглое лицо. Только лицо у нее гладкое и розовое, а в волосах нет серебряных нитей. Это потому, что старость к ней еще не пришла. Надо будет спросить, как ее узнать. Гюли должна знать об этом потому что она большая и знает все. Она учит меня читать.

Есть буквы русские, а есть арабские. Один день мы читаем русскими, один арабскими. Еще мы считаем. Считают цифрами. Русскими буквами написаны короткие и неинтересные сказки про всяких пешеходов, которые идут непонятно зачем навстречу друг другу, и надо посчитать то через какое время они встретятся, то какой путь пройдут для того, чтобы встретиться, и дальше ничего не говорится, ни зачем встречались, ни про что говорили, ни про то, остались ли они вместе или пошли каждый своей дорогой.

Я потом досочиняю их, когда сижу у пруда. Рассказываю собакам. Им нравится. Они слушают, а потом лижут мои щеки своими теплыми языками, и мы вместе идем к дому.

Считаем мы всю зиму напролет, напролет — это потому что снег летит, летит без конца и им покрыты уже не только кончики гор, которые видны где-то далеко, за большим забором, но и вся земля, все деревья, и крыша дома, и даже все крылечки. Снег приносит кашель. Кашель бывает ночью, все в середине меня дерет и царапается, и жжется, Фатима поит меня какой-то горькой водой, и кашель успокаивается.

Но я знаю, что он не уходит из меня, он просто там прячется, затаивается и ждет, когда опять напролет... Еще я знаю, что это все гусеницы Ашота, это они прыгали на меня, когда я спала, и посадили на меня этот кашель. Но я никому об этом не сказала, даже Фатиме, потому что если Ашот узнает, он всех убьет, и Фатиму, и меня, и тогда я так и не дождусь старости. Фатима всегда говорит, что с Ашотом нельзя спорить, нельзя его сердить, а то он убьет. Но я очень хочу дождаться старости, поэтому стараюсь не сердить его гусениц.

Анна захлопнула тетрадь, подошла к окну, сопротивляясь подступающему отчаянию. Снова по кругу и никакого просвета. За окном летел снег, такой же как в далеком детстве. — А роза упала на лапу Азора, — прошептала она, сдерживая слезы. И в этот момент Чуча вскочил с дивана, стал лапами ей на плечи и, радостно поскуливая, стал вылизывать ей лицо. Точь-в-точь, как собаки из ее непонятного прошлого.

Анна, уклонилась от собачьих облизываний, усадила Чучу и вытерла влагу с лица, как в детстве, всей ладонью. И тут ее пронзил ужас — она определенно сходит с ума. Снег... Какой снег мог лететь за окном это душной летней московской ночью? Она с усилием подняла глаза — последние снежинки прямо под ее взглядом превратились в ливневые струи. За окном шумел обыкновенный летний дождь, разве что более сильный, чем обычно.

— Надо спать, — сказала себе Анна, — пока ты, голубушка окончательно не свихнулась. Она свернулась калачиком, не раздеваясь, и уснула мгновенно под шум дождя и завывания ветра. Рулады, издаваемые порывами ветра, были так причудливы, словно силились рассказать ей что-то, на что у ветра так и не достало слов.

Глава 6. Денис. Кто-то, кто знает все

Конь внезапно встал как вкопанный, повел ушами.

— Вставай, приятель, мы у места. Вставай-вставай, у тебя уже достаточно сил.

Денис услышал эти слова так отчетливо, словно конь действительно произнес их. Однако конь молчал, и Денису подумалось, что он приписывает коню собственные фантазии. Однако он проворно соскочил на землю, потрепал коня по морде.

— Спасибо, друг. То, что ты друг, я понял, но откуда ты? И почему мне помогаешь?

Конь только фыркнул в ответ, но в голове у Дениса снова явственно прозвучало:

— Узнаешь. Всему свое время. Но будь внимателен и осторожен.

Конь исчез так же внезапно, как и появился. Денис огляделся по сторонам. Источник света поблек, но слабые лучи еще проникали сквозь все ту же единую крону. В переводе на земную терминологию, можно было бы сказать – смеркалось.

Денис почувствовал зверский голод. Едва он осознал, что хочет есть, как услышал тихий шелест, одновременно с которым сумерки прорезал тонкий синеватый луч. И в том месте, где он упал на …

— На что? Куда? На землю? На почву?

Денис понял, что не знает, как назвать то, на чем он стоит. И одновременно с его заминкой луч дрогнул и поднялся от поверхности примерно на полметра. Луч замер, Денис тоже.

— На поверхность под ногами, – уточнил для себя Денис, глядя на кончик луча.

Луч тут же достиг поверхности, скользнул по траве, и вдруг на месте соприкосновения луча с почвой возникла скатерть.

О боги! Это была скатерть из дома его детства. Белая скатерть с красными розами по краям, вышитая его бабушкой.

Сердце Дениса заколотилось так часто, что он реально испугался, как бы оно не выскочило из груди. Однако ритм почти сразу же пришел в норму, а на скатерти появилась тарелка, на которой были котлеты, картофельное пюре и сбоку горка квашеной капусты. Спустя мгновенье появился тонкий, с красным ободком стакан в серебряном подстаканнике.

То, что меню и посуда, как и скатерть, были точь-в-точь, как в доме его детства, его уже не удивило. Поэтому, когда возникли вилка и чайная ложка из семейного серебряного набора, он уже принял это как само собой разумеющееся.

Денис ел жадно, быстро, словно опасался, что еда исчезнет так же внезапно, как появилась. Но неизвестно кто или что позволил ему доесть все, что было на тарелке. Когда он взялся за ручку подстаканника и отпил крепкого чая, он почувствовал, что вопреки обыкновению, предпочел бы сладкий чай.

Тут же появилась сахарница, хрустальная, с мельхиоровой крышечкой, в которой по краю была выемка для ложечки. Ложечка, миниатюрная, знакомая до боли, была на месте, хотя в свое время он вынес ее из дому, чтобы обменять на дефицитную тогда жвачку. Ни бабушке, ни родителям он так и не признался в этом. Они долго искали пропажу, особенно горевала бабушка, сахарница была старинная – то ли из дома еще бабушкиных родителей, то ли из дедовой семьи, – этого Денис точно не помнил.

Денис с опаской, словно боялся, что она исчезнет, протянул руку к ложечке. И, о ужас, она и вправду исчезла. Совсем, словно ее и не было.

— Но она же была, была, я видел ее!

— Ты украл ее. Украл из собственного дома.

Голос возник в его голове, но кто это говорил? Ведь рядом никого, даже коня.

— Ты все узнаешь. А пока допивай чай. Сахар можешь насыпать обычной ложкой.

Голос был, скорее, мужской, но какого-то неопределенного тембра. Но он определенно принадлежал кому-то живому, не компьютеру. «Обычная ложка» упала на скатерть, едва не ударив Дениса по лицу, и оказалась десертной ложкой, снова точно такой же, какие были у него дома.

Денис в замешательстве сыпал и сыпал сахар в чай, ложку за ложкой, остановился, только когда понял, что сделал это с десяток раз. Чай получился почти как сироп, однако это не помешало Денису выпить его весь. Едва он поставил пустой стакан с подстаканником на скатерть, как все – и скатерть, и посуда – исчезло в том же синем луче, в котором и появились.

Однако чувство сытости было более чем реальным. Денис постоял и пошел, что называется, куда глаза глядят. Ведь нужно же было что-то делать.

— Итак, что мы имеем? Кто-то или что-то читает мои мысли, вернее, даже не так, просто считывает мои ощущения. И этот некто, возможно, знает про меня все. Или не все?

— Ложечка, которую я в свое время тайком утащил из дома. И она исчезает, доставив мне маленькое, но все же неудобство. Меня наказывают за грехи? Но ложечка такая мелочь… интересно у этого субъекта есть иерархия моих грехов? И какой из них, по его версии, самый тяжкий?

Знакомый уже звук, тот же синий луч. И вот уже перед ним прозрачный шар, похожий на огромный мыльный пузырь.

— Ты, кто ты есть? И что ты хочешь сказать мне этим пузырем?

Денис ударил кулаком по шару, поверхность чуть выгнулась внутрь и вернулась на свое место. Внутри шара возникло какое-то завихрение, словно прозрачный смерч, но вдруг все это опало и Денис увидел себя, класс в училище, где он преподавал рисунок. На стуле сидела обнаженная натурщица.

Внезапно все студенты, помост, мольберты, все помещение, все-все-все исчезло, осталась только она.

И вдруг изображение натурщицы тоже стало меняться, как в компьютерной программе. Сначала вдруг стали видны только ее волосы, темно-каштановые, с неожиданным медным отливом.

— Словно в них спряталось солнце, – подумал он тогда, но вспомнил об этом только сейчас. Вспомнил ли? Или ему это тоже сообщил таинственный кто-то? Кто? Похоже, это его судья.

Волосы отдалились и стала видна только грудь, голубоватая жилка вела к розовому ореолу соска, мелкие капельки пота искрились и переливались разными цветами в свете софитов.

— Как тебя зовут?

Он снова видел себя в шаре. И тот его двойник спрашивал имя натурщицы дрогнувшим голосом.

— Но это неправда! Ты же врешь, не знаю, кто ты есть, но ты врешь. Я никогда… мой голос… зачем ты делаешь из меня истерика?

Денис не успел закончить свой гневный монолог. Натурщица снова стала видна целиком, и вот она повернула лицо к нему, к нему этому, настоящему, а не тому, в шаре. Лицо приблизилось настолько, что он видел бьющуюся жилку на виске, такую же нежную, как на груди.

— Юлия, – сказала она.

Ни в голосе, ни во взгляде, ни в позе ее не было ни тени смущения или вызова. Она была бесстрастна, словно ее нагота была здесь, а сама она – где-то далеко, где ее невозможно ни увидеть, ни окликнуть.

Глава 7. Анна. Найти то, не знаю что

Анна все-таки решила искать хозяев Чучи. Как бы ни была она привязана к нему, мысль о том, что кто-то, кто его любил, растил, изнывает от неизвестности, не давала ей покоя. Она разместила объявление во всех найденных собачьих сообществах и стала ждать.

Ей писали, звонили, но все это были не хозяева Чучи, искали каких-то других потерянных ньюфов, как оказалось, этих бедолаг по Москве было много.

Однажды в духоту ночи ворвался характерный щелчок смартфона, и Анна в полусне нажала иконку вотсапа. На экране высветилось сообщение. Сон слетел мгновенно, у Анны перехватило дыхание.

— Собака отзывается на кличку Азор? — буквы запрыгали перед глазами Анны, и пока она дрожащими пальцами нажимала на стрелочку ответа, надпись сменилась. — Сообщение удалено, — сообщил ей мессенджер.

И тут же пропали все следы сообщения, ни номера написавшего, ни запроса на переписку, ничего. Это было странно. Анна подумала, что, может быть, ей это приснилось. Ведь не совсем же она сошла с ума, оно было, было. Или не было? А был просто сон, ей приснилось это, ведь пару дней назад она вспоминала ту, любимую в детстве фразу о розу и Азоре.

Она снова схватила телефон, открыла вкладку — ничего, никаких следов.

Она так и не уснула больше в ту ночь. Ранним утром она долго гуляла с Чучей.

— Азор, ко мне! — она решила проверить реакцию пса на это странное для собаки имя, кто мог его так назвать? Бурный восторг Чучи-Азора был ей ответом.

Ответом на что? Она даже не могла сформулировать вопросы. Его и правда звали Азором прежние хозяева? Или ему просто понравилось сочетание бодрящих звуков, показалось веселым приглашением к игре? И было ли то ночное сообщение? Или она медленно, но верно сходит с ума?

Анна периодически доставала из кармана телефон, открывала мессенджер в надежде, что она пропустила звук сигнала. Но там не было ничего нового и по-прежнему никаких следов ночного контакта.

После обеда на душную жаркую Москву неожиданно сорвался мощный ливень, порывы ветра были такими сильными, что по воздуху над головами редких прохожих летал всякий хлам — частью с редких, незастекленных еще балконов, частью — поднятый вихревыми потоками с земли.

Анну ливень застал в центре, она решила погулять по старым переулочкам, по которым ее в детстве водила Софико. Рассказывала о старых домах, об архитектуре, о людях, которые в них жили когда-то. Софико рассказывала так темпераментно, так образно, что перед глазами Анны, тогда Юльки, как в кино, представали картины старой Москвы, экипажи, привозившие на балы юных дворянских красавиц, услужливые швейцары, важные пожилые мужи с тросточками.

Ей хотелось туда, в тот мир, с каретами и джентльменами с тросточками, но Софико в ответ на эти Юлькины речи только улыбалась.

— У тебя все будет, – приговаривала она, гладя Юльку по непокорным пушистым волосам, отчего Юльке становилось тепло и спокойно.

Софико уже не было на свете, а старые дома стояли там же, многие из них отреставрировали, и они, обновленные, смотрели на этот новый мир, на Юльку-Анну, потерявшуюся в нем и отчаянно пытающуюся найти, себя ли, а может быть, кого-то?

Она стояла перед входом в художественное училище, в том месте, где она, как она думала, нашла свою судьбу.

После смерти Софико деньги на ее счетах были заморожены. Процесс вступления в наследство затягивался, и Юльке временами было попросту нечего есть. Она взяла академический отпуск в институте, чтобы устроиться на какую-нибудь работу, но ничего не складывалось. Она подрабатывала курьером — возила документы из одной организации в другую. Однажды ей поручили доставить довольно увесистый пакет, предупредив, что там оригиналы эскизов, что дубликатов нет, что она должна беречь этот груз как зеницу ока.

Эскизы были вручены адресату в целости и сохранности. Адресатом оказался седой красивый джентльмен, которому для полного соответствия персонажу, которого воображала Юлька, слушая рассказы Софико, не хватало разве что тросточки. Но отсутствие трости компенсировалось уверенными властными жестами и мягким, располагающим баритоном. Он расписался в получении и внимательно посмотрел на Юльку.

— Курьер ваша основная работа? — несколько удивленно проговорил седовласый, возвращая ей ведомость.

— Нет, то есть да, это временно — Юлька не понимала, почему она вдруг стала в подробностях объяснять совершенно незнакомому человеку обстоятельства своей жизни. Она, такая замкнутая, чью застенчивость многие принимали за высокомерие, тут вдруг разговорилась — рассказала про проблемы с наследством, и о том, что до сих пор не забрала урну с прахом Софико, и что боится это делать, и что не знает пока, будет ли продолжать учебу.

— Реставратором собираешься быть, значит, — ее собеседник еще раз внимательно взглянул на Юльку. — Любишь старую архитектуру?

Потом они ходили по окрестным улочкам, ходили теми же маршрутами, которыми она гуляла с Софико. И Юлька рассказывала, рассказывала — про балы, про Пушкина, — Вот эти окна, в которые он смотрел, представляете? — она говорила быстро, сбивчиво, так, словно утоляла давнюю жажду общения и боялась, что все это кончится до того, как она насытится.

Но ее собеседник был благодарным слушателем. Он улыбался и хмурился ровно в тех местах ее рассказа, где она этого ждала. Ловил ее настроение с полуслова, и Юлька чувствовала, что она летит, парит, над этими старыми особнячками, столетним дубом. Парит на крыльях, которые внезапно отросли от этого внимания к ней, от той чуткости, с которой собеседник воспринимал ее сбивчивые рассказы.

Поэтому, когда он предложил ей подработать натурщицей для студентов училища, она сразу же согласилась. Ее не смутила ни необходимость позировать обнаженной, ни то обстоятельство, что это была довольно утомительная работа за скромные деньги.

Софико так много водила ее по музеям Москвы и Питера, показывала картины и статуи в своих многочисленных альбомах, что у Юльки сложилось органичное восприятие красоты человеческого тела, поэтому никаких проблем с предложенной работой у нее не возникло.

— Звать меня Савелием, улыбнулся новый знакомец, — сохранил себе ее номер, и они расстались, вот тут, прям в точности на этом месте, где сейчас стояла вымокшая до нитки Анна.

Ливень кончился, тучи рассосались как по мановению волшебной палочки, в лужах уже отражалось солнце, а Анна все стояла и стояла на том месте, которое так изменило ее судьбу, словно ждала, что вот она постоит еще, и все вернется. Вернется та ее счастливая жизнь, которая кончилась, едва начавшись. Из которой она убежала, скрываясь от гнавшихся за нею демонов из тьмы ее прошлого.

Глава 8. Савелий. Время пришло

Никто об этом так и не узнал. Он был безбашенным двадцатилетним раздолбаем, когда все свершилось. И таким же безоглядным, как это часто бывает в юности, честолюбцем.

Нет, его не манили посты, чины, деньги. Его манила иная власть. Власть, которой обладали Леонардо, Микеланджело, Боттичелли — те, кого принято называть титанами, те, кто властвовал над умами и чувствами, те, кто мог повелеть человеку смотреть на мир их глазами.

Он принял дар и вместе с ним принял условия, которые обязали его оплатить дарованное. В свой срок.

Он ничего не спросил ни о сроках, ни о том, чем он должен будет расплатиться. У него было право на один-единственный вопрос. И он, не раздумывая ни мгновенья, выдохнул:

— А, что будет, если я не отдам долг?

Седой старец, удивительно похожий на Леонардо, посмотрел ему в глаза, вздохнул и произнес:

— Смерть твоя и твоих близких будет страшна. Нарушив обет, ты перейдешь под власть другой силы. И я не смогу тебе помочь.

— Это вроде как я перейду на другую орбиту? — двадцатилетний парень храбрился как мог и одновременно пытался уложить непостижимое в понятные человеческому разуму схемы.

— Вроде как, — старец улыбнулся, провел ладонью по его лбу и исчез во внезапно нагрянувшем вихре.

Савелий звал его, он ведь не все понял, но не дождался никакого отклика. Свет, слишком яркий, слепил глаза, появилась резь. Он прикрыл веки, чтобы защититься от этого непереносимого света и оказался в крепких объятьях.

Какая-то сила приказала ему не смотреть на пришельца, не открывать глаза.

— Ослепнешь и тогда ничего у тебя не получится, - явственно прозвучало у него в голове.

Он уткнулся лицом в мохнатую грудь обнимавшего его существа и доверился судьбе.

Пахло шерстью, было тепло и возникло чувство полной безопасности. Это было странным для той фантасмагории, которая происходила с ним, но главным для него было то, что он остался жив.

Он должен был погибнуть под той лавиной, которая накрыла их альпинистскую группу, как погибли все остальные. Но о гибели друзей он узнал потом. А тогда он очнулся в ледяном заточении. Верхний свод ледяной тюрьмы находился довольно высоко, дотянуться до него не было никакой возможности. Но в нем была трещина, слишком узкая, чтобы выбраться, но достаточная для того, чтобы в узилище поступал воздух.

Это давало надежду, что он выживет до прихода спасателей, если они появятся до того, как он замерзнет. И если вообще появятся.

Они не появлялись. Савелия неудержимо клонило в сон, и он понимал, что это конец. Последней мыслью перед тем, как он впал в забытье, было сожаление о том, что он так и не напишет задуманную картину.

Из забытья его пробудил луч, светивший ему прямо в глаза. Свет был синим, он слепил его, но уклониться от луча не получалось. Он следовал за глазами Савелия и проникал к ним даже тогда, когда он пытался закрыть их руками.

Когда он перестал сопротивляться, луч втянул его в себя, и он вместе с потоком слепящего света проскользнул сквозь узкую трещину свода. На поверхности его приняли в объятья эти же лапы, в которых он куда-то несся сейчас. Он быстро отогрелся и снова заснул, понимая, то на этот раз сон спасительный.

Потом был старец, которого он про себя окрестил Леонардо, гикающие чудища на ветвях, которые он назвал бы лианами, если б они не были такими толстыми. И успокаивающий голос, неизвестно откуда:

— Не бойся, пока я с тобой, они ничего не смогут тебе сделать.

Мохнатый пришелец оставил его у подножия той горы, вершину которой он с товарищами пытался покорить, и которая оборвала их путь, послав навстречу лавину.

Ему в голову безо всяких усилий пришло объяснение своего спасения, когда к нему подошел отряд спасителей. Оно было таким убедительным, словно кто-то хорошо продумал версию произошедшего и продиктовал ее Савелию.

Все сбылось. Его называли величайшим гением современности. Его картины выставлялись в галереях по всему миру и продавались на самых престижных аукционах.

Не было только семьи. Савелий избегал сколько-нибудь серьезных отношений. Он пользовался успехом у женщин и жил отнюдь не монашеской жизнью. Но никогда не доводил отношения до той точки, когда мог возникнуть вопрос о браке. Было ли тому виной предостережение, полученное от старца, или просто так сложилось, Савелий не знал. Он предпочитал не думать об этом.

Он считал, то главное в его жизни есть. Успех, слава и работа, много работы. Порой она приносила радость, порой была изнуряющей, вытягивающей из него жизненные силы. В этой круговерти он не то чтобы вовсе позабыл о своем чудесном спасении, но почти не вспоминал о нем, оно казалось ему далеким сном, по какой-то случайности оставшимся в памяти.

Не вспоминал до момента встречи с Юлей. Он увидел ее, хрупкую, беззащитную, а потом встретил ее взгляд. В нем было знание. Он не мог найти слов, чтобы описать его, но это было оно. Он не знал, как понял это, понимание просто пришло к нему, точнее, не пришло, а упало горячей волной.

Савелий совладал с собой. Он познакомился с Юлей поближе, расспрашивал о родственниках, о жизни, он надеялся узнать, откуда у нее это. Она была немногословна, хотя была рада его вниманию, что неудивительно. От нее веяло космическим одиночеством, уму непостижимо, как она справлялась с этим в столь юном возрасте, когда человек так уязвим и раним.

Она не особо прятала свою беззащитность, но никогда не жаловалась, просто радостно внимала его рассказам обо всем на свете. Ему было все равно, о чем говорить. Об архитектуре ли старого московского центра, о составе ли древних красок, о натурщице ли, позировавшей Гойе.

Он говорил и жадно впитывал ее внимание, отслеживал реакции — где улыбнется, в каком моменте проскользнет тень грусти. Он надеялся, что это поможет ему разгадать ее тайну, но нет. Дальше понимания, что тайна есть и что, с большой вероятностью, их тайны связаны, дело так и не двинулось.

Усилием воли он отвлекся, чему способствовали многочисленные поездки по миру, работа над картинами, преподавание и любимый ученик. Савелий радовался успехам Дениса, пусть скромным пока, но для него несомненным, едва ли не больше, чем в свое время собственным. Радость питалась еще и тем, что талант Дениса не пришел к нему из неизвестного и опасного потустороннего мира, а вырос на почве обычной жизни обычного мальчика.

— Значит, так бывает, — говорил себе Савелий, глядя на очередной этюд ученика, где изображенное оживало и дарило то счастье, которое человек испытывает при соприкосновении с вечностью.

Счастье резко закончилось, когда Денис, к тому времени живший вместе с Юлькой и бывший от этого на седьмом небе, позвал Савелия посмотреть на неоконченную картину, которую он считал едва ли не главной в его жизни.

Союзу Юли и Дениса Савелий был и рад, и в тоже время его не покидала тревога. Он любил их обоих, но Юля… Он старался не думать о ее причастности к той пугающей реальности, и это ему почти удавалось. Но все усилия рассыпались в прах, когда он увидел картину. Чудища и лес. Это были они, и это был тот лес.

Он выдал резкий негатив в оценке картины в слабой надежде, что расстроенный Денис, всегда трепетно присушивавшийся к его мнению, уничтожит написанное. Но Денис был спокоен, упрям и непреклонен. Он словно не слышал Савелия, и Савелий понял, что та сила, которая овладела Денисом и побудила его писать картину, была неизмеримо более мощной, чем его влияние.

Первой мыслью Савелия было, что Юля, скорее всего, тоже видела этот лес и этих чудовищ и рассказала о них Денису. Но из разговоров с ней он понял, что ошибся. Она не знала ни о чем подобном. Однако ее тревожили и эти образы, и состояние Дениса в процессе работы. Она рассказала ему про фикус, про детские фантазии Дениса, населившие фикус чудищами, про его детские страхи. Не объяснила только причины собственной тревоги. Но было очевидно, что она не могла объяснить их и самой себе.

Когда после выставки, прошедшей с ошеломительным успехом, Юля исчезла, а Денис впал в глубокую депрессию и забросил живопись, Савелий уже не удивился этому. Он видел в зеркале свое практически ежедневно меняющееся лицо, видел, что стремительно превращается в дряхлого старца. Его не волновало это. Его волновали две вещи — судьба Юли и как помочь Денису. Хотя, возможно, это были не две, а одна проблема.

Минуло три года, вслед за Юлей необъяснимо исчез Денис. Он неотступно думал о Дэньке, любимом ученике, мальчике, которого он вел с его четырнадцати лет, отцу которого он обещал… Он обещал…

И тут его осенило. Обещал. Отцу Дениса, да, все так. Но было еще и то, другое, обещание. Вот оно! Час настал. Он понял это с беспощадной ясностью, как понял и то, что подошел к роковой черте, той самой, когда вся жизнь поставлена на карту. И не только и не столько его, сколько жизни Дэньки и Юли. Что они оба живы, Савелий практически не сомневался.

С чего-то надо было начинать. Найти конец ниточки, чтобы размотать запутанный клубок. Рубить нельзя, распутывать. Савелий не сомневался в месте, в котором должна стоять запятая в этой фразе. Из памяти не выходил рассказ Юли о том, как они с Софико распутывали старые клубочки шерсти и потом вязали плед. И каждый квадратик пледа был одной историей от Софико. Савелий тогда охнул про себя от восторга перед мудростью незнакомой ему Софико, которая в каждый связанный фрагмент пледа вложила иносказательные заветы едва ли не все случаи жизни.

Плед исчез из квартиры вместе с Юлей. Денис не заметил этого, а для Савелия пропажа пледа была свидетельством того, что Юля не погибла, а ушла, спряталась. Он ничего не сказал об этом Дэньке. Зачем плодить призрачные надежды? Если он прав, и Юля жива, пусть это станет для Дениса неожиданным счастьем. Если же нет, то и нет.

Савелий подробно, в деталях вспоминал каждый свой визит в их дом. И однажды, перебирая воспоминания, как колоду карт, понял, что кроме пледа в квартире Дэньки было еще кое-что, на что стоило бы взглянуть. Это открытие сопровождалось другим: Савелий почувствовал, что слабость, бывшая его постоянным состоянием уже долгое время, ушла. Ушла безо всяких видимых усилий с его стороны. Он был бодр, здоров и готов действовать.

— Долг зовет, — мрачно усмехнулся он про себя и направился к Дэньке, точнее, в его квартиру.

— Хотя, нет, к Дэньке — так будет правильно.

С этой мыслью Савелий тронул машину с места, ясно сознавая, что начинает путешествие, из которого, возможно, нет возврата. Но ему было все равно.

Глава 9. Анна. Весть, принесенная ветром

Промокшие и озябшие ноги дали о себе знать судорожными подергиваниями мышц, и Анна наконец увидела, что так и стоит в луже, по щиколотку в воде. Рядом на дне лужи валялись обрывки мусора, принесенного ветром, и только один бумажный лист сохранился целиком. Повинуюсь необъяснимому порыву, Анна достала его из грязной воды. И обмерла: с напечатанного на листе фото на нее смотрел Денис. «Пропал человек» – гласил заголовок листовки.

Она несколько раз прочитала объявление, с начала и с конца, словно это могло ей дать какую-то дополнительную информацию. Воровато оглянулась, хотя не делала ничего предосудительного, и спрятала мокрый листок в сумку. Руки дрожали так, что она не могла застегнуть молнию, и ограничилась только застежкой-липучкой. Ей понадобилось несколько долгих минут, чтобы объяснить самой себе, что никто ее не узнает и не поймает только потому, что она подобрала сорванное ветром объявление о пропаже человека.

Дома, стоя под горячим душем, Анна как будто бы выплакала весь запас слез. И когда вошла в комнату, завернутая в бутылочного цвета махровый халат, подаренный еще Денисом, она была внешне спокойна и даже собрана. План действий родился сам собой без всяких усилий с ее стороны.

— Собираемся и едем, — ответила она на немой вопрос внимательно наблюдавшего за ней Чучи-Азора.

Таксисту Анна назвала адрес соседнего дома, чтобы не оставлять никаких зацепок, в случае если кто-то будет интересоваться происходящим поблизости от квартиры пропавшего Дениса.

Анной овладело удивительное спокойствие, хотя умом она понимала, что это немалый риск — посещение квартиры, в которой она прожила два счастливых года. И хотя после ее побега прошло уже больше трех лет, все-таки риск быть узнанной соседями оставался. А что, если в квартире кто-то живет? Но это были рациональные соображения, которые против обыкновения не будили в ней тревоги. Уверенность, что все обойдется, доминировала над всеми опасениями.

Такой же спокойной и предельно собранной Анна вошла в подъезд. Подойдя к лифту, поняла, что не помнит этаж. Шестой? Седьмой? Нажала кнопку седьмого, чтобы в случае ошибки спуститься, а не тратить силы на подъем. Усмехнулась над собой по поводу экономии ресурсов, и тут двери лифта распахнулись.

Чуча повел носом и решительно потащил Анну к лестнице прежде, чем она успела взглянуть на номера квартир. Спустившись на шестой этаж, Анна так же не успела свернуть к нужной двери, за нее это безошибочно сделал Чуча. Он уселся перед дверью и требовательно смотрел на Анну, всем своим видом выражая нетерпение.

Замок не сменили, ключ легко повернулся, дверь распахнулась, и они вошли в знакомую до боли квартиру. Знакомую Анне. Чуча на мгновенье замер у порога, потом уверенно пошел в спальню и улегся на матрасик у двери, явно предназначенный для собаки.

Анна оглядела спальню. Прежняя мебель стояла на своих местах и только кровать – кровать была новой. Незнакомое покрывало, ядовито лилового цвета, какие-то странные подушки-игрушки в виде сердечек и непонятных зверушек. Это было настолько не стиле Дениса, что Анне стало ясно, что на момент исчезновения он был не один.

Укол ревности был слабым. Дежурным. Просто потому что он должен же быть.

— Ты думала, что тебя будут ждать или разыскивать три года? — сказала она себе, и на этом чувство ревности угасло, едва зародившись.

Это было все такой мелочью по сравнению с главным и ужасным известием. Анна прошлась по квартире. Две зубные щетки в ванной, пухлые женские тапочки в виде лап неизвестного зверя с когтями, щетка для волос, явно не принадлежавшая Денису, и женский махровый халат. Все. Больше никаких вещей новой подруги Дениса в квартире не обнаружилось. То ли она была здесь приходящей гостьей, то ли собрала все, когда уходила после исчезновения Дениса.

На пороге самой большой комнаты, служившей Денису мастерской, Анна на мгновенье остановилась. Ее отвлек рык Чучи, доносившийся из спальни. Открывшаяся взгляду картина в другое время рассмешила бы ее, но сейчас… сейчас она задумалась о причинах такого странного поведения пса. Он остервенело разрывал когтистые тапки новой избранницы Дениса и рычал при этом так злобно, словно приканчивал злейшего врага.

Анна забрала у Чучи то, что осталось от кокетливых тапочек, привычно пошла на кухню, чтобы выбросить их в мусорный контейнер. Чуча опередил ее и уселся перед шкафчиком у окна, требовательно глядя на Анну. Анна выбросила тапки и собралась выйти из кухни, но Чуча остановил ее требовательным поскуливанием, одновременно с которым он скреб лапой по дверце облюбованного им шкафчика.

В шкафу на полке стоял пакет с собачьим кормом. Анна, уже ничему не удивляясь, покорно отсыпала Чуче порцию в принесенную им откуда-то миску. Поведение Чучи ли, Азора ли поколебали ее спокойствие.

— Откуда ты все знаешь здесь? — мысленно спросила она. И тут память услужливо напомнила ей примеры из книжки по дрессировке, что собаки физически чувствуют ближайшие намерения хозяев и работают на опережение.

— Он мог предвидеть, что я буду спускаться на шестой этаж, но как, когда я сама этого не знала? — мысли Анны путались, но она сказала себе, что корм-то он нашел точно по запаху, а с этажом и дверью… ну, наверное, она что-то упустила. А миска пахла собакой или кормом. Ничего сверхъестественного в поведении пса нет. Ей почти удалось убедить себя в этом, но все же моментами чувство нереальности происходящего возвращалось. Но почему-то не пугало, скорее наоборот.

Анна вернулась в мастерскую. Чуча неотрывно следовал за ней. На малом мольберте стоял рисунок. Щеголеватый красавец по-хозяйски опирался на крыло красной ламборджини. Анна недоуменно смотрела на рисунок, потом стала перебирать стопку бумаг на столе. Автомобили, роскошные особняки, какие-то то ли трактора, то ли газонокосилки. Зачем он это рисовал? Но она отбросила эти мысли, все потом, когда он найдется. И если найдется.

В нише у окна было несколько холстов в подрамниках, повернутых изображениями к стене. Анна развернула первый. На холсте была она, обнаженная, с закинутыми кверху руками, которыми она удерживала собранные волосы. В волосах переливлись солнечные блики, а глаза той, изображенной на портрете женщины, лучились такой радостью, что у этой, реальной, та, прежняя радость отозвалась острой пронзительной болью.

Анна сглотнула подступивший к горлу комок и стала разворачивать остальные холсты. На всех была она. Обнаженная, одетая, в помещении, у воды, на террасе дачи, под кустом сирени… Она, она, она.

Силы покинули ее, их не было даже на то, чтобы заплакать. Она села на диван, Чуча положил ей голову на колени. Так они и сидели, Анна периодически гладила пса по голове, потом замирала, потом снова гладила. Думала ли она о чем-то? Ей казалось, что и мысли, и чувства покинули ее, и она сама сейчас растворится в этом родном до невыносимой боли воздухе.

Она и вправду почти перестала чувствовать свое тело. — Так, наверное, умирают, и это совсем не страшно, — это была не мысль, скорее, физическое ощущение.

Из этого полузабытья ее вывел Чуча, внезапно понесшийся к входной двери. Анна с усилием последовала за ним. Пес сидел у двери, словно в ожидании чего-то или кого-то.

И тут щелкнул дверной замок — кто-то открывал дверь снаружи. Анна затаила дыхание, готовая к самому худшему.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Савелий.

Глава 10. Денис. Исполненное желание

Шар исчез в том же луче, в котором сначала появилась, а потом исчезла скатерть с едой. Денис уже понимал, что ему остается только ждать очередных известий от властителей этого мира, прообраз которого, возможно, создал он сам.

И когда из-за самого толстого ствола появился косматый бурый зверь, он уже не удивился. Этот зверюга был буквальным воплощением одного из тех чудовищ, которых он изобразил на своей картине. Сложением и движениями он напоминал медведя, но морда была вытянутая, длинные уши висели по сторонам, из постоянно приоткрытой пасти виднелись огромные клыки. Когти на лапах были тоже огромными, загнутыми. Зверюга подскочил к Денису, ткнул его мордой в грудь, отскочил и ловко, пользуясь когтями, взобрался по стволу к вершине дерева.

Та, роковая картина была фантазией на тему «красавица и чудовище». Сначала это был заказ, который Денис взял с неохотой, по потом так увлекся аллегориями, которые он вкладывал в образы, населявшие мир, который создавал на холсте, что он с усилием отрывался от работы для того, чтобы поспать и поесть.

Чудовищ он придумал легко, их облики сами пришли к нему. Пришли из детства, с ветвей фикуса в их старой квартире, в дебри которого их поселило детское воображение Дениса. Он боялся их и одновременно ждал, когда в комнате стемнеет, стихнут родительские голоса, и он останется наедине с со страшным и в то же время манящим миром, который таился под огромными листьями обычного домашнего фикуса.

И вот этот когда-то придуманный, а теперь вполне реальный зверь сидел на ветке дерева, слегка раскачивая ее и неотрывно глядя на Дениса светящимися в сумраке рощи глазами. Синий свет, исходящий из глаз чудища, был направлен на лицо Дениса. Все попытки уклониться от этого синего столпа были безуспешны. Свет безошибочно перемещался вслед за лицом Дениса и держал его в фокусе.

Денис замер и стал ждать развития событий. Ждать пришлось недолго. Зверюга раскачал ветку и прыгнул в ноги Денису. Легко встал на задние лапы, рыкнул Денису в лицо и несколько раз оббежал вокруг него, обмотав его при этом свои длинным хвостом. Рывок – и Денис свалился на землю, как подкошенный. Хвост затянулся потуже, так, что Денису стало трудно дышать. Чудище обхватило его лапами и скачками понеслось куда-то вместе с ним.

Очнулся Денис от холода, пронизывавшего все тело. Он попытался встать, но тут же ударился головой о какой-то низкий свод. Он ощупал его руками, корявая поверхность была похожа на деревянную. Он повернулся на бок и увидел, что что в эту нору есть вход, он был открыт, представлял собой круглую дыру с неровными краями. Выбравшись наружу, Денис увидел, что место, куда его уложило чудище, было дуплом в стволе дерева.

Он наклонился, чтобы размять затекшее тело, а поднявшись увидел их. Таких же чудищ, как то, которое принесло его сюда. Они расселись вокруг, издавая рыканье и свист, но не приближались к Денису. В конце концов, один из них, мелкий, раза в два меньше того, в лапах которого Денис проделал весь путь сюда, прыгнул на Дениса. Зверь уселся верхом и, впившись когтями ему в плечи, недвусмысленно дал понять, что Денис должен идти вперед.

Денис подчинился. Так он шел и шел, потеряв счет времени. Звериная стая бежала то позади них, то забегая вперед, требовательно порыкивая. Вот только чего они требовали, было непонятно. Когда от усталости он замедлил ход, когти снова впились ему в плечи. Застонав от боли, Денис побежал и упал ничком, лицом в траву. Когда силы вернулись к нему, и он смог подняться, никого из чудищ уже не было.

Что они хотели от него? Ведь их поведение означало что-то. Денис не знал. Он поймал себя на детском желании вернуться в мастерскую и замазать чудищ какой-нибудь краской, а еще лучше соскоблить их изображения с холста, не оставив следов. На картине их было семь. Но в той стае, которая только что была здесь, их было гораздо больше.

Он вспомнил, как трудно рисовал лес и это фантастическое небо, и как легко дались ему эти звери. Но самое сложное — это была Красавица. Денис пересмотрел десятка два натурщиц. Все девушки соответствовали заявленному им типажу — голубоглазые, белокурые, с правильными тонкими чертами. Но ни одна из них не вписывалась в создаваемый им мир. Все они были прекрасны, и все они были не те.

Когда Савелий, декан и его учитель, мыслитель и художник с мировым именем, мнением которого он очень дорожил и одновременно боялся его точных, часто резких оценок, спросил его, почему не продвигается работа над картиной, Денис не смог ответить. Пробормотал что-то про творческий застой, хотя и знал прекрасно как издевательски Савелий реагирует на подобного рода словеса про творчество, вдохновение, посещение музы. Знал, но почему-то все же произнес это, понимая, что подставляется.

Однако, против ожидания, Савелий не никак не отреагировал. Только пристально взглянул на него, молча повернулся и ушел, тихо прикрыв за собой дверь.

Утром следующего дня Денис проснулся от сигнала мессенджера. Сообщение было от Савелия.

— Я нашел ее. Приезжай. — Савелий, как всегда, понял все без слов.

Дениса всегда изумляла эта способность учителя. Но сейчас он и сам прекрасно понял из лаконичного сообщения, что Савелий нашел натурщицу для его картины.

Так же лаконично набрал в ответ:

— Фото? — Через минуту в мессенджер упала папка с заархивированными фотографиями.

Денис открыл их, и разочарованию его не было предела. С фото на него смотрела темноволосая, почти брюнетка, девушка с карими глазами. Симпатичная, но не более того. Ничего общего с типом Гретхен, в котором и только в котором он видел свою героиню.

— Нет, — коротко написал он в ответ.

— Слепой идиот, — реплика Савелия была вполне в его духе.

Наутро Денис поехал проводить занятия со студентами. Когда он вошел в класс, все уже были на своих местах. Натурщица сидела на помосте, сидела неподвижно и даже не повернулась в его сторону, когда он вошел. Единственным движением в этой статичной сцене были солнечные блики, игравшие в волосах девушки. И Денис застыл на месте, не в силах отвести взгляд от их игры.

Денис застонал от этого воспоминания, и впервые за эти три года поймал себя на чудовищной мысли — как хорошо, что Юлька погибла, она погибла же, хотя никто не видел ее тело, ее так и не нашли, и год спустя после исчезновения признали погибшей. Хорошо, потому что это было меньшим злом, чем если бы она попала в лапы этих чудовищ. Уж он-то знал на что они способны.

Слезы подступили к глазам, когда он явственно представил смеющуюся Юльку.

— Игрушечные твои волки, — язвила она, — я бы приручила их в момент. — И смеялась, смеялась, смеялась.

Он не удостаивал ее ответом. Что глупая девчонка может понять в его замысле? Что она знает о безднах ужаса, которые символизировали эти звери?

Она никогда не обижалась на него. И это рождало в нем смутную тревогу. Что-то в его наивной девочке было такое, что его сознание отказывалось вмещать. Он не хотел этого знать.

И не узнал. Она ведь всегда исполняла его желания.

Глава 11. Анна. Ветер принес издалека

Анна сидела на диване, у нее не было сил ни подняться, ни что-либо сказать. Она сидела и смотрела, как Азор, став лапами Савелию на плечи, вылизывал ему лицо, поскуливая словно щенок, и кажется при этом был полностью счастлив.

Савелий бережно отстранил собаку, подошел к Анне. Какое-то время молча смотрел на нее. Ей было трудно выдерживать его взгляд, она опустила голову, но Савелий взял ее за подбородок, поднял ее лицо к себе и еще некоторое время всматривался ей в глаза. Отпустив, спокойно сказал:

— Я совсем не удивлен. Сейчас ты мне все расскажешь.

Азор улегся на диван, положил голову Анне на колени, и она почувствовала, что прикосновение собаки возвращает ей силы, покинувшие ее при виде Савелия. Анна молчала, собираясь с силами.

— Я знаю, что ты поступила так, потому что не могла иначе. Говори. Говори все, что знаешь, что помнишь. И о том, чего, может быть, не понимаешь, тоже говори. Разберемся.

Властный баритон Савелия подействовал на нее успокаивающе. Она кивнула, собираясь с мыслями, которые еще надо было суметь облечь в слова.

Но вместо рассказа о своем побеге она спросила, откуда Савелий знает Азора, ну, или Азор Савелия.

— Ты еще не поняла? Азор — собака Дениса. Через полгода после твоего исчезновения он нашел его в арке дома, маленьким мохнатым комочком. Кто-то подбросил его.

— Ясно. — голос Анны странно дребезжал, она сама не узнавала его. — Выбросили, потому что брак по окрасу. Это белое пятнышко на груди, его быть не должно. А так-то породный ньюф.

Она частила, потому что торопилась дать рациональное объяснение появлению Азора в своей жизни. И, может быть, в жизни Дениса тоже. Это было важно, потому что все другие варианты пугали неизвестностью и делали неотвратимой встречу с чем-то, что она не могла назвать, но точно знала, что это что-то состоит из ужаса и мрака.

— Ну вот и славно. К тебе вернулась способность рассуждать и даже говорить. — Савелий сел с ней рядом, приобнял за плечи и поцеловал в волосы. — Знаю, что ты у нас дока по части собаководства.

Савелий снова погладил ее по волосам, поцеловал в висок и вопросительно глянул на Азора.

— Кто же ты есть, дружок? — читалось в его взгляде. Пес тоже внимательно смотрел на Савелия, повиливая при этом хвостом, но оба молчали,

Анне стало так спокойно от близкого присутствия их обоих, Азора и Савелия, что она даже смогла улыбнуться. Хотя то, о чем она начала догадываться, грозило такой опасностью для всех них, что лучше было пока об этом не думать.

Азор внезапно сел и снова положил голову на Анну, теперь уже на плечо. Он жарко дышал ей в ухо, но Анна не испытывала от этого никакого дискомфорта, скорее наоборот. Они некоторое время сидели в тишине. Вдруг Анна почувствовала, что с дыханием Азора в ее сознании, словно кино, начала прокручиваться лента воспоминаний, которые не приходили к ней еще ни разу в жизни. И в то же время ей было абсолютно ясно, что эти видения – действительно из ее прошлого,что все верно, что именно так оно все и было.

Она скрутила волосы в жгут, перебросила их на другое плечо, в сторону от Азора, чье дыхание стало еще более жарким, и начала пересказывать Савелию то, что проносилось перед ее глазами подобно кинофильму.

Первое, что помнила Анна из своей жизни, это запах влажной шерсти и ощущение полета. Сколько ей тогда было, она не знала. А теперь уж и не восстановить. Она летела долго, кто-то сильный, мохнатый держал ее в лапах. Держал бережно и нежно.

Холодный ветер дул летящим навстречу, но девочка утыкалась личиком в теплую шерсть, а лапы, держащие ее, загораживали от пронизывающего холода ее маленькое тельце. Потом были горы, снег на вершинах, зеленый луг вокруг, и кто-то мохнатый облизывал ей заиндевевшее лицо теплым влажным языком.

Потом провал в памяти. И на месте этого кого-то мохнатого возникло человеческое лицо – злые глаза цепко осмотрели ее, потом усадили на траву и стали осматривать другую девочку, лежавшую рядом.

Потом был теплый дом с деревянными балками на потолке и добрая женщина с серебряными нитями в волосах.

— Ашот, их же две! О мамочки, они совсем одинаковые. – женщина, плача, снимала с них промокшие тряпки, в которые они были завернуты. Она растирала им ножки и ручки, плакала и все повторяла: — Их же две, две, ты говорил про одну только.

Девочка каким-то образом сразу понимала язык этих странных существ, хотя до того не слышала ничего подобного. Или не помнила.

— Фатима, заткнись, — ответило существо со злыми глазами, которого Фатима назвала Ашотом. — Их не две, это одна и та же маленькая сучонка. Просто там, откуда их принесло, так делают — запасное тело на случай, если с одним что-то пойдет не так.

— Ашот, — Фатима зашлась в рыданиях, — они оттуда, да? Зачем, зачем ты…— она плакала и не могла больше вымолвить ни слова.

— Да, она с Алвааля. Зачем-зачем… Затем. Так надо. Молчи и никому не слова. Кто спросит - просто подкидыш. Все! Ты хорошо меня поняла? Проговоришься – убью.

Фатима погрузила ее в теплую мыльную воду, терла шероховатой мочалкой, отчего по телу девочки разливалось блаженное тепло. Стало хорошо. И не пугал даже злой Ашот, усевшийся на ковре поодаль и державший теперь во рту что-то коричневое, длинное, что время от времени полыхало огоньком. Комната от этого наполнялась каким-то странным, но приятным запахом.

— Ты бы не курил при маленьких, вредно же. — Фатима не успела договорить, Ашот оборвал ее на полуслове. Подошел, встряхнул ее за плечи и проговорил, почти прорычал:

— Она одна, одна, дура ты, запомни накрепко – одна. Но у них общая башка, общие… в общем, это одна. Все, что ты делаешь с одной, ты на самом деле делаешь с двумя. Но их надо разделить, чтобы они друг друга не видели.

— А другая… что другая будет… что с ней будет в то время, когда я с одной занимаюсь?

— Ничего! Она не будет ничего чувствовать, она не будет хотеть жрать, если ты накормишь одну. Если одна ударится башкой, синяк будет у обеих. Дошло? Или мне по твоей башке стукнуть для того, чтоб поняла?

Фатима покивала головой, утерла слезы и разнесла малышек по разным каморкам.

— Ашот, скажи, а что потом с ними… с ней станется?

— Она тут до первых кровей, потом ее заберут обратно. Будет воинов рожать для Алвааля. Ну, или таких же сучонок. Тоже дело, она пригожая должна вырасти.

Фатима горестно поникла, замолчала.

— Ну что ты нюни распустила? Я обязался ее вырастить и отдать взамен всех нас. По мне, так небольшая плата. Или ты хочешь обратно в этот ад?

Фатима не отвечала, только раскачивалась из стороны в сторону, закрыв лицо руками.

— Все, я пошел. Приеду уже когда снег сойдет. Надеюсь, ты сделаешь все как надо. Да, еще: если с одним телом что-то случится – ну, свалится откуда-нибудь или змея там какая, то спасать надо другое тело. Оно меньше страдает, чем то, которое повредили. Ясно?

Фатима, отняла руки от лица, глаза ее были сухи, только восковая бледность выдавала волнение.

— Да, я все это помню, Ашот. Все нормально будет.

— Короче, кормить, учить. Она не должна быть дурой. У Амекры высокие запросы. Ну, ты знаешь, — Ашот сально усмехнулся, но Фатима, казалось, не заметила этого.

— А Гиви, когда приедет, что скажу? Он же поймет все сам, — Фатима вопросительно смотрела на Ашота.

Ашот помолчал, потом грязно выругался и добавил:

— С Гиви я сам поговорю, не твое дело.

Подошел к двери, оглянулся, потом вдруг вернулся к Фатиме, схватил ее за плечи и больно сжал:

— Ты все сделаешь как надо. Иначе нам всем кранты. Повтори.

— Все сделаю Ашот, все сделаю. — едва слышно прошептала женщина.

Ашот повернулся и вышел, уже не обращая внимания на рыдания Фатимы.

Савелий слушал Анну, не проронив ни слова. Внезапно Азор ушел на собачью подстилку, как выяснилось, его собственную, но лента кинокадров продолжилась, правда чуть медленнее. Но Анна замолчала.

— Устала? — Савелий погладил ее по голове, заглянул в глаза.

— Нет, это Азор устал.

Савелий вопросительно смотрел на Анну, что мучительно обдумывая.

— Ты чувствуешь, что это Азор тебе транслирует все?

Анна кивнула.

— Что ж, тогда дождемся, когда наш посланец восстановится.

Они оба были напряжены, стало понятно, что им всем грозит большая беда. Анну сильнее всего тревожило то, что непонятно откуда она исходит. И что там, в этом непонятном далеке, скорее всего, находится еще живой Денис. И о его участи можно только гадать, одно ясно — он в беде. Савелий же точно знал источник угрозы, но его знание отнюдь не способствовало спокойствию.

Внезапно они обнаружили стоящего перед ними Азора. Он вошел совершенно неслышно и сейчас стоял с миской в зубах, требовательно поглядывая на Анну.

— Война войной, а обед по расписанию, — засмеялся Савелий. — И это правильно. Похоже, он знает о том, что происходит, больше нас с тобой.

Глава 12. Денис. Крещендо

Денис не знал, как долго он останется в одиночестве. Как не знал и того, какое очередное чудовище нарушит его временное спокойствие.

— Кто эти звери? Они служители зла? Похоже на то. Но кто тогда напоминает мне об известных ему моих грехах? Ложечка. И что там было еще? — у Дениса заныло под солнечным сплетением. — Юлька. Но почему, почему этот невидимый кто-то причислил ее к грехам? Что я делал не так?

Денис боялся этих воспоминаний, потому что до сих пор любые мысли о Юльке напрочь лишали его даже тех остатков жизненной энергии, которые теплились в нем после исчезновения любимой.

Но сейчас он с наслаждением вызвал в памяти ее образ.

Блики в волосах Юльки продолжали свой танец, а он все смотрел и смотрел. Он боялся увидеть ее лицо, вдруг оно окажется таким, что волшебство, сотворенное игрой бликов, исчезнет, растает, как сон.

Магический шар не врал. Он действительно тогда отвел глаза от сияющих волос, чтобы вернуть себе способность думать, но взгляд остановился на тонкой голубой жилке на груди. И когда она по его просьбе обернулась к нему, первое, что он увидел, была такая же тоненькая беззащитная жилка на виске. Только в отличие от той, первой, эта нервно подрагивала в такт биению ее сердца, без сомнения учащенному.

Ее волнение выдавало только это. Если бы он не видел этой пульсирующей жилки, то поразился бы ее спокойному достоинству, с которым она, нагая, сидела перед ним и целым классом, словно в этом обстоятельстве не было ничего, что могло бы смутить ее.

Она подняла на него глаза. Те же, что и в волосах, блики сверкающего золота и поглощающая их тяжелая, цвета старого темного меда радужка. Он не мог определить для себя их цвет. Карие? Наверное, но этот танец оттенков, это сияние, утопающее в вязком медовом плену, что это?

— Вам не холодно? — он услышал себя словно со стороны.

— Нет, спасибо, все нормально, — звонкие ноты в ее голосе переплетались с вкраплениями низкого грудного тембра. Тот же танец, та же игра, только теперь это было звучание, сливающееся в мелодию, которая втягивала его в себя, не отпускала и он был рад отдаться ее власти. Усилием воли он стряхнул наваждение.

— Сорок минут сеанс, выдержите? — он услышал свой голос, звучавший бесстрастно и даже холодно. Он выстраивал барьер перед неожиданно возникшей силой, увлекавшей его куда-то. Куда, он толком не понимал. Это не было обычным физическим влечением. Это были врата, врата в другую реальность. Это манило и пугало одновременно.

Внутреннюю борьбу с самим собой прервал ее голос, с такой же, как у него, бесстрастной интонацией:

— Да, не беспокойтесь.

И только грудная нотка в конце ее короткой реплики диссонировала с отстраненным тоном. Денис отметил это, еще не зная, значит ли это что-то или это просто особенности ее голоса.

Юлия — такое же медовое звучание, как ее грудные нотки. И никаких бликов. И никакой звонкости. Ей надо бы дать двойное имя, — промелькнула нелепая мысль, — как это бывает у европейцев, Анна-Мария, там или как-то еще. Чтобы одно было — мед, другое сияло и звенело. Он не смог подобрать звенящее имя в пару к Юлии и усмехнулся нелепости собственной мысли, но запомнил ее, и она тихо улеглась где-то в тайниках его сознания.

Денис прохаживался по классу, поправлял эскизы студентов. Юлия позировала безупречно, у него практически не было поводов обратиться к ней, чтобы она скорректировала позу. Такое было впервые, обычно просьбы держать спину или поднять подбородок неоднократно звучали во время сеансов. Но вместо признательности натурщице он испытывал сожаление. Оттого, что искал и не мог найти повод, чтобы обратиться к ней и вновь услышать ее голос.

Он смотрел на то, что возникает в набросках учеников, и не понимал, как они не видят этой почти нереальной гармонии в облике натурщицы. Линии ее тела так же играли, как солнце в волосах, как изменчивый цвет глаз, и предъявляли взгляду хрупкость и силу вместе.

На эскизах все было правильно, но не было главного – этой мелодии, танца, того, от чего перехватывало дыхание и пульсировала кровь.

Сорок минут пролетели, как в дурмане. Денис набросил Юлии накидку, стараясь не прикоснуться к ней, попросил подождать, пока он отпустит студентов.

Девушка ушла одеваться, он что-то отвечал на вопросы учеников, еще раз просматривал их эскизы, давал советы, хвалил, делал замечания, все как обычно. Необычным было только ощущение, что это делает за него кто-то другой, кто-то другой правит линии на эскизе, а он в это время лишь смотрит, как Юлия уходит с помоста, завернувшись в покрывало.

— Она не идет. Она ступает. Как греческая богиня. Хотя, нет, не греческая, — но какому миру принадлежит богиня Юлия Денис так и вспомнил.

Она стояла перед ним — волосы убраны в пучок, черное худи с каким-то нелепым принтом, на котором аляповатые пятна, обозначающие, видимо, снежинки, расположились на фоне остроугольных пик, конечно же, это снежные вершины, как же иначе. Конечно же, дешевенькие джинсы и белые кеды. Девушка как девушка.

Денис облегченно выдохнул, уже спокойно спросил, сможет ли она придерживаться расписания занятий.

— Да, — прозвучало в ответ. И Денис окончательно успокоился. Ни тебе музыки, ни тебе бликов. Обычная шатенка с карими глазами.

— А ты, старик, идиот. На свежем воздухе больше бывать надо. А то надышался парами красок, вот и результат, — его иронический внутренний монолог прервал звук открывшейся входной двери.

— Извините, я забыла тут кое-что. Я возьму? — Она смотрела на Дениса, он что-то ответил, что-то утвердительное, вероятно, он не слышал ни слов, ни своего голоса, он тонул в медовом омуте ее глаз, он погружался в него и всплывал обратно в ритме, заданном обертонами ее голоса.

— Она застегивает рюкзачок, изгиб тонких запястий и он уже на плече. Сейчас она уйдет. Уйдет и я целую неделю не буду… что не буду? Видеть ее? Слышать? — мысли Дениса путались, и на фоне их хаотичной пляски он услышал собственный голос. Обезличенный голос с интонациями метронома предлагал Юлии подвезти ее до дома.

Он не помнил, как, какими словами она выразила согласие. Помнил только тонкое запястье, напрягшуюся кисть, щелчок замка ремня безопасности. Профиль, чуть неправильный — слишком высокий лоб, нос с горбинкой. И та же обезоруживающая игра линий, создающая мелодию, которую пока не различить, но она есть, вот же, он слышит ее, слышит.

Мелодию прервал звук тормозов — Денис резко вырулил вправо, очередной сумасшедший мотоциклист вернул его к реальности.

Юлия качнулась к нему, тут же отстранилась, выпрямилась. Но он успел почувствовать запах ее волос. В нем была горечь, похожая на полынную, но все же не полынь, нет. Он помнил этот запах, какая-то трава на лугу в альпинистском лагере пахла похоже.

— Здесь, пожалуйста, да-да, прямо напротив мусорки. Это мой подъезд.

Они вышли из машины. Накрапывал мелкий, но какой-то секущий, видимо, из-за ветра, дождь. Ветер шевелил пакетами в мусорных баках. И вдруг в этом шелесте они различили не то писк, не то плач. Звук шел из мусорного контейнера. Сверху никого не было. Но писк стал еще отчаяннее.

Они разгребали содержимое мусорки, бросая рядом с ней бесчисленные грязные пакеты.

Вдруг Денис выругался:

— Черт побери. Собачье дерьмо! — он смотрел на свои руки, на извозюканные в ароматной добыче брюки, и едва успел подумать, как же он теперь сядет в машину.

Но эта плодотворная мысль не успела сформироваться. Ее прервал радостный возглас Юлии:

— Вот он! — она держала в руках рыжего, грязного, пахнущего тем же дерьмом котенка, совсем маленького, отчаянно пищавшего в надежде, что спасение, наконец пришло.

Котенка выкупали в раковине, он отчаянно сопротивлялся, но потом смирился и совсем затих, когда его укутали в мягкое полотенце и обложили подушками. Молоко из блюдца было вылакано полностью, непонятно, как поместилось столько в такую кроху, но против факта не поспоришь.

Одежда Дениса болталась в стиралке, он сидел у стола, задрапированный в какое-то шелковистое покрывало.

— Котенок настоящий лев. А вы как в тоге римского патриция, — она улыбалась, мягко, спокойно, снимая неловкость ситуации и не оставляя места двусмысленности.

— Нет, нет и нет! Как вы поедете в мокрой одежде? Вот вторая комната, здесь, правда, довольно узкая кушетка, но как-нибудь поместитесь. — Спокойный взгляд Юлии, и все стало на свои места. Он переночует и рано утром уйдет. Потом надо прислать цветы. Но она совсем не волнуется. Немного странно для молодой девушки.

— Не затрудняйтесь с формулировкой. — она метнула в него насмешливый взгляд. — Я знаю, что мне не грозит … э… нарушение личных границ.

Они расхохотались. Он смеялся, но ее способность предугадывать его мысли поразила. Он не понял, хорошо это или плохо. Да и какая разница. Денис смотрел на Юлию с рыжим котенком в руках:

— Назови его Львом. И правда, вылитый же лев.

Котенок уже обсох и из осклизлого задохлика превратился в пушистый рыжий комочек, сладостно мурлычащий от поглаживаний спасительницы.

Кушетка и в самом деле была узкая, но вполне удобная. В комнате стоял еле уловимый запах каких-то трав, с уже знакомым оттенком горечи.

Он неожиданно быстро и легко уснул, чего с ним не было уже давно. Ему ничего не снилось, так тоже не было уже давно.

Он не понял, отчего проснулся. В комнате стояла полная тишина. В окно светила луна. Она светила и тогда, когда он засыпал. Но теперь она взошла выше, и ее луч отражался в старой вазе напротив, блики проецировались на потолок, образуя затейливый монохромный орнамент.

Денис перевел взгляд с потолка, чтобы взглянуть на часы на стене напротив. Но часов он не увидел.

Перед ним стояла Юлия. Ее нагота в лунном свете уже была не просто мелодией. Это было крещендо. Она зазвучала симфонией, властной, вбирающей в себя без остатка, и не оставляющей выбора.

Глава 13. Анна. В лунном сиянье

Анна с Азором вернулись домой затемно. Соскучившийся Лев бросился им под ноги и раздраженно зарычал. Звуки, издаваемые котом, были именно рычанием, а не мяуканьем.

Анна покормила кота, звери улеглись на старом огромном кресле. Анна же бесцельно слонялась по квартире, не в силах ничем заняться. Мысли тоже бегали по кругу и никакого намека на выход из этого безнадежного блуждания не было.

В окно заглядывала полная луна. Нет, только не это. Шторы блэк аут заслонили Анну от этого взгляда, но было поздно.

Шквал воспоминаний, таких ненужных сейчас, обрушился на нее. Денис. Анна вдруг увидела его так явственно, словно перенеслась во времени. Перенеслась не в период их совместного счастья, а в ту ночь. В ночь, в которую полная луна освещала пространство комнаты, где она постелила ему постель.

В ночь, в которую она пришла к нему. Пришла, потому что знала, хотя нет, это было не знание, это было нечто большее. Она всем своим существом ощущала, что это встреча, та самая, встреча навсегда. Это ее мужчина, а она его женщина.

И это чувство не могли обмануть ни его нарочитая холодность во время сеанса, ни подчеркнуто нейтральный, дружеский тон, который он взял, сидя у нее на кухне, завернутый в старое покрывало, оставшееся от Софико. Покрывало, которое на нем смотрелось императорской тогой.

Она ничего не планировала, не обдумывала, просто лежала, глядя в окно, и когда лунный луч скользнул по портьере и остановился на ее лице, она встала и пошла к нему, потому по- иному не могла. Это не было решением. Кто-то где-то давно решил это за них обоих.

Он открыл глаза и, казалось, ничуть не был удивлен. Встал, посмотрел ей в глаза, нежно провел пальцами по линии ее ключиц, замер, а затем приподнял ее подбородок. Но вместо ожидаемого поцелуя, он чуть повернул ее лицо в сторону окна и стал короткими поцелуями покрывать ее висок, на котором – она чувствовала это – билась тоненькая вена.

Затем чуть отстранился, собрал ее волосы, поднял вверх и долго смотрел в ее лицо. Что он тогда про нее понял? Точно больше, чем она могла предположить.

Она не отвела взгляд, и так они стояли, вбирая друг друга в черноту ли зрачков, в то ли, что принято называть душой, кто знает.

Кисть руки Юльки, поднявшейся было к его лицу, была алебастрово белой в лунном свете, и увидев это, она вдруг увидела все, что последовало дальше, увидела мгновеньем раньше, чем это произошло в реальности, и поняла, что нет, не сегодня, не сейчас.

Он перехватил ее руку, прижался горячими губами к тыльной стороне запястья и замер, словно вбирая в себя биение ее пульса.

— Не сейчас, — его голос звучал не холодно, как днем, в нем было тепло, участие, но скорее братское, дружеское. Ни намека на желание или страсть.

Ей не было неловко. Не было больно или обидно. Она не понимала умом, но чувствовала, что все правильно. Не сейчас. Не в этом мертвенном свете луны.

Уже стоя у дверей, в так и не успевшей просохнуть одежде, он еще раз прикоснулся губами к ее запястью, на этот раз коротко, поцеловал в лоб и вышел.

Она закрыла дверь и погладила запястье. Место поцелуя стало ощущаться как ожог, она даже поднесла руку к окну, чтобы разглядеть его получше, но луна освещала все ту же бледную кожу с синеватыми прожилками вен, в которых текла и билась ее жизнь, смысл которой теперь был определен для нее навсегда.

Она спокойно уснула и проспала почти до обеда, а когда выходила из подъезда, ее окликнула консьержка:

— Юлечка, тебе курьер принес. — Антонина Павловна, бессменная хранительница подъезда, любившая долгие чаепития с Софико, показала на огромный букет красных роз, который она заботливо поставила в ведро с водой.

Ни записки, ни чего-либо другого, указывающего на отправителя, в букете не было. Но этого было и не нужно. Он знал, что она поймет, и она поняла.

Розы не увядали почти две недели, а потом Юлька засушила их, и сухой букет, удавшийся на славу, остался стоять у нее в изголовье. Сухие букеты и композиции из трав ее научила делать Софико, которой не было равных в этом искусстве.

За две недели, пока розы стояли в своем первозданном виде, Юлька несколько раз съездила на сеансы в училище, но Дениса не увидела. Савелий сказал ей, что Денис уехал в командировку минимум на месяц или больше. При этом он внимательно вглядывался в Юльку, и во взгляде его читалась тревога.

Год спустя сухие розы переехали вместе с нею и возмужавшим котольвом в квартиру Дениса. Они и сейчас оставались там, только стояли не в спальне, как раньше, а в в нише эркера, в мастерской, где Юлька часто позировала Денису.

Звери спали, прижавшись друг к другу, Анна надеялась, что ей удастся последовать их примеру, но ее надежды оборвал резкий звонок, раздавшийся в полной тишине ее нынешней квартиры. В первый момент Анна даже не поняла, где источник звука. Звонил стационарный телефон, которым Анна не пользовалась, кажется, ни разу, и даже позабыла о его существовании.

— Ты всерьез думаешь, что спряталась от нас? — голос был как у робота, с металлическим призвуком. Когда голос умолк, в трубке раздался басовитый хохот, который постепенно перешел в визг. Короткие гудки раздались в момент, когда визг стал невыносим для человеческого уха.

— Они нашли меня. Нашли. Впрочем, я знала, что это дело времени. — Анна стояла посреди комнаты и не могла сдвинуться с места, словно окаменела. — Все было напрасным. Побег от Дениса не спас его. Моя жертва была напрасной.

Она опомнилась, когда почувствовала на плечах лапы Азора и его горячее дыхание у своего лица. Ужас не ушел совсем, но отступил, и она даже смогла уснуть. Уже засыпая, почувствовала, что Азор и Лев улеглись у нее в ногах.

— Стражи, — успела подумать Анна прежде, чем сон сморил ее и дал передышку от утомительных попыток понять, может ли она защититься от подступившей беды.

Глава 14. Денис. Бессмертные на время

Денис шел вперед по единственной тропе. Лес по сторонам был настолько густым, что свернуть куда-то не было никакой возможности.

— Как перехватить инициативу? — думал он.

До сих пор он мог только как-то реагировать на все, что предлагали ему невидимые властители этого мира. Такая пассивность обрекала его на поражение.

— Но как бороться с тем, о чем или о ком ты не имеешь представления? Ни о его целях, ни о том, что ему известно о тебе и твоих близких?

Одно было ясно, и эта ясность приводила Дениса в отчаяние. Им или ему было известно о Юльке.

И тут Денис остановился, пораженный собственной тупостью:

— Исчезновение Юльки могло быть их рук, хвостов или чем там они действуют, делом. Не факт, но очень вероятно. Но зачем? Зачем им юная девушка, которая никому не успела перейти дорогу?

Хотя… Денис задержал дыхание, как делал он раньше, когда надо было обуздать эмоции и проанализировать ситуацию. После той триумфальной выставки он, казалось, потерял эту, такую нужную способность. Но сейчас, сейчас получилось. Сердце билось ровно, мысли перестали скакать, сбивая друг дружку. Он спокойно вызвал в памяти образ любимой.

Год свиданий, совместных поездок во все края света. Не совсем во все. Она не любила горы. Причем не любила настолько сильно, что ее поведение в горных местах наводило на мысль о панических атаках.

Поездку в Куршавель он готовил несколько месяцев. Покупка лыж, обмундирования, поездки на базу, чтобы Юлька освоила необходимый минимум навыков. В этом она оказалась потрясающе, просто неправдоподобно способной. То, что у него, спортивного, молодого парня потребовало в свое время несколько месяцев, она освоила за пару занятий.

— Ты в прошлой жизни была королевой трасс? — шутливо спрашивал он ее, но она отмаливалась, смягчая игнорирование шутки ласковой улыбкой.

Что-то не нравилось ей в подобных шутках, но тогда он не придал этому значения, решив, что Юлька просто стесняется своей неумелости. Но сейчас он вспомнил эти сцены так ясно, словно смотрел видеозапись с ними. Что-то царапало ее в его шутках насчет навыков из прошлых жизней, но что? Ерунда, скорее всего, но он зафиксировал эту малозначительную деталь и отложил ее в копилку, из которой он потом вынет все крупные и мелкие детали и, может быть, сложит паззл. Должен сложить. Иначе … Тут он понял, что думает о Юльке, как о живой.

Он предвкушал радости Куршавеля, представлял себе Юлькин восторг — от гор, от их уютного шале, домика, который он выбирал, ориентируясь на Юлькины романтические фантазии, такие, какими они представлялись ему.

Долго и придирчиво выбирал кольцо. То, что именно там, на фоне горного пейзажа, он сделает ей предложение, он решил уже давно. На поездку ушли все деньги, оставшиеся от родителей, но его это не заботило нисколько. Сияние Юлькиных глаз при виде альпийских красот стало бы призом, по сравнению с которым его траты — ничто, труха.

Но приза не случилось. Юлька шла с ним по тропинке, ведущей к их шале, сгорбившись, не глядя по сторонам, и так отчаянно вцепившись в его руку, словно опасалась, что кто-то или что-то оторвет ее от него.

В гостиной она чуть расслабилась, но попросила опустить шторы на окне, из которого открывался вид на горы. Денис привлек ее к себе, заглянул в глаза. Они были пустыми и не выражали ничего — ни радости, ни страха, ни любопытства. Бисерные капельки пота на лбу выдавали крайнюю степень то ли паники, то ли тревоги. Он видел это все и одновременно откуда-то понимал, что лучше ни о чем не спрашивать. Не сейчас.

Не сейчас. Сколько раз за тот первый год их отношений он говорил себе это по разным поводам! И иногда это оправдывало себя. Его словно окатило теплой волной — он вспомнил их первую близость. Он, конечно же, ее планировал. Еще бы, умудренный опытом мужчина, лидер по своей природе, рационалист и скептик, он все спланировал, как надо. Но все случилось не тогда, не так и не там.

Случилось вопреки его правилу — смешному, глупому, может быть, но правилу, которому он неотступно следовал и в своих серьезных, как ему казалось, романах, и в случайных контактах. Территория. Никогда на территории женщины. Или у него дома или где-то там, где все было организовано и оплачено им. Только так. Что стояло за этими установками, он предпочитал не анализировать. Просто следовал им. Неуклонно, с ранней юности и до того дня, когда эта странная девчонка с солнцем в волосах смахнула их одним жестом легкой руки, словно карточный домик.

Он заехал к ней, чтобы повесить какой-то дурацкий карниз. Соскользнувшая дрель задела палец, он спустился со стремянки, зажимая палец другой рукой, чтобы капающая кровь не пролилась на пол. Юлька метнулась к нему с флаконом перекиси, но, когда он протянул ей руку, внезапно отбросила флакон в сторону, опустилась на колени и стала зализывать рану, как это делают животные.

Он не мог пошевелиться, не мог выговорить ни слова. Кровь перестала идти на удивление быстро. Или ему так показалось? Она подняла лицо. В глазах ее остался только темный, вязкий мед, а солнечные блики скрылись в его толще. Он это точно знал, и так же точно знал, как он вернет сияние этим глазам, заменившим в тот момент ему весь мир.

Он поднял ее на руки, опустил на диван. Они срывали друг с друга одежду так торопливо, словно боялись куда-то не успеть. Он провел языком по ее пересохшим губам и словно провалился куда-то глубоко-глубоко, откуда всплыть можно было только вместе с ней.

Прервал поцелуй, она приоткрыла глаза, притянула его к себе, шепнула в ухо:

—Иди же, иди, жизнь моя.

Он вошел в нее сразу, забыв все свои соображения по поводу бережности по отношению к девочке. Она лишь слегка вздрогнула в начале. Выговорить свое – все хорошо? – он не успел. Сладостный стон был ему ответом на так и не заданный вопрос.

Бережности не получилось, он брал ее жадно, словно возвращал что-то свое, что давно искал и наконец нашел и теперь ни за что не отпустит.

Она ответила на его финальный стон радостным содроганием. Он смотрел в ее лицо, оно было спокойным, умиротворенным, но она так и не открывала глаз. Он покрывал поцелуями веки, отстранялся, снова целовал их, и когда наконец ее ресницы дрогнули, она неожиданно быстро взглянула на него и при этом засмеялась, он увидел, что в темном медовом омуте засверкали такие знакомые ему солнечные блики.

— Солнечная моя девочка, — прошептал он, зарывшись в ее волосы, и блаженно вдыхая их запах. Солнце определенно было в ней, иначе откуда было взяться этим бликам? За окном шумел ливень, где-то вдалеке слышались раскаты грома, а у него было солнце. Свое. Отныне и навеки.

Если б он знал тогда, что никакого навеки не будет, и все закончится так буднично и так страшно. Но тогда им обоим казалось, что они бессмертны.

В Куршавеле все вроде бы постепенно наладилось, так ему показалось. Но она по-прежнему была чем-то подавлена. Она приняла его предложение, но расплакалась, когда он надел ей кольцо. Тогда он решил, что эти слезы от избытка эмоций. Он обманывал себя, ведь видел, что с ней что-то не так. Видел, но не хотел знать, ему так важно было, чтобы срежиссированная им сказка была сыграна до непременного хэппи энда.

В близости она была нежна, она отвечала ему, но скорее покорно, чем страстно. И это возбуждало его еще сильнее, она была для него хороша по-разному, всем хороша, и такая тоже. И он, идиот, тогда эгоистично существовал в своей сказке вместо того, чтобы попытаться понять истоки ее … грусти? Страха?

Он предпочел не впускать в себя все это. Но если сейчас он все так ясно помнит, значит не только видел, но и что-то осознавал?

— Осел, — выдохнул Денис, — осел и врун.

Память услужливо принесла ему еще порцию доказательств тому, что его самохарактеристика вполне соответствует реалности:

— Юлик, а твои родители …

— Я их не помню, они погибли, когда мне был год.

— Софико была твоей бабушкой?

— Родственницей. Сейчас никого нет. Все умерли.

Она отвечала на подобные вопросы обесцвеченным голосом, с интонациями робота. И после пары попыток что-то узнать о ее прошлом, он оставил их. Так всем, точнее, обоим было удобнее.

Похоже, что именно здесь таилась его роковая ошибка. Он предпочел не знать. Реальные жизненные проблемы Юльки, свою возможную помощь он принес в жертву такой желанной сказке.

Все же так хорошо, так восхитительно, а в прошлом изменить уже ничего нельзя, так зачем же бередить старые раны.

А вот она бередила. Но так, что омыла их своими слезами и залечила поцелуями. Она все знала — про отца, про маму, про их уход. Знала и про сентиментальные, но такие важные для него мелочи про бабушкину скатерть, про фикус, про чудовищ.

Он даже не помнил толком, когда он все это рассказывал, но она знала все в подробностях. Знала не только факты, но и его чувства, эмоциональные связи со всеми теми вещами, местами и событиями, как реальными, так и воображаемыми.

А он, получается, ничего знать не хотел. Так ведь легче — солнечная девочка, почти инопланетянка, никакого груза прошлого. Она пришла в его сказку и полностью ей соответствовала. Подарок судьбы, он его принял, да, он был благодарен высшим силам, только забыл о малом. О ней самой. О конкретной девочке, у которой «все умерли». И нет проблем.

Он сел, привалившись к стволу, закрыл лицо руками, и расхохотался, чтобы не зарыдать. Он никак не мог прекратить хохот, уже ставший судорожным, пока он не стал похож на конское ржание. Тогда Денис затих, но ржание продолжалось. Потом оно тоже стихло, и что-то теплое и мягкое нежно коснулось его лба. Он с усилием открыл глаза и увидел вплотную к своему лицу морду старого знакомца. Красавец вороной стоял над ним и неотрывно смотрел на него. В его темных глазах играли блики. Блики солнца, которого здесь не было.

Глава 15. Денис. Мужество и честь

— Кто ты, красавец? Тебя прислали мне на спасение или на погибель? — Денис потрепал коня по гриве в ожидании ответа.

Он уже понял, что проговаривать что-либо вслух здесь излишне. Таинственный кто-то и его посланники считывают его мысли мгновенно и легко.

— Чего хочет твой повелитель? Имя у него есть? Где мы? Это другая планета? Или мы все же на Земле? Но тогда что это за диковинное место, где, похоже, не ступала нога человека? И кто принес меня сюда? Друг, враг?

Кому он адресовал эти вопросы, Денис и сам не знал. Они роились у него в уме неотступно, лишь иногда уходя на периферию сознания. Но как только появлялся кто-то живой, они возникали с новой силой. Наверное, подсознательно он надеялся получить ответ от тех, кто, по крайней мере, выглядели живыми.

Конь тихонько заржал, и Денис понял, что это приглашение. Он легко вскочил в седло, и они неспешно двинулись навстречу неизвестности. Впрочем, неизвестностью предстоящая дорога была для Дениса, а вот насчет красавца вороного … Что он знал и куда нес Дениса — это была тайна за семью печатями.

Конь перешел с шага на рысь, и спустя некоторое время Денис отчетливо различил, что копыта коня выбивают какой-то сложный ритм. Звуки слились в мелодию, мелодия плавно перешла в человеческую речь. Да, это была речь человека, мужчины, ошибиться было невозможно.

— Глупости. Земля-не Земля. Ты же был художником. А задаешь такие бессмысленные вопросы. Это все неважно.

— Что же важно? Я хочу знать всего лишь где я! — мысленно воскликнул Денис.

— В другом измерении. Так бы сказали ваши ученые мужи, и это ближе всего к истине.

— Но почему? Что от меня хотят? И кто?

— Наши правители хотят улучшить ваш мир. Они похищают тех, кто изменил себе. Их судьба здесь зависит от того, поймут ли они, что нарушили один из главных законов мироздания. Но это касается только мужчин.

— А, понятно, вы те, кто знает, как надо, да? — Пожалуй, самое большое зло. В нашем мире точно.

— Если ты про меня, то зря. Я лишь проводник воли одного из правителей. Мне дали этот облик, когда ты сделал выбор.

Голос продолжил в ответ на немой и даже не сформулированный вопрос Дениса:

— Выбор. Когда ты предпочел тропе, на которой ты бы потерял коня, тропу, на которой ты ставишь на кон собственную жизнь. Это достойный выбор. И Фелициус смог дать тебе шанс. И он сделал это. Я — твоя подмога. Фелициус придал мне облик коня, потому что ты отказался погубить его.

— Но это же просто… это были просто ассоциации. Из детского чтения. Не было же никакого коня в реальности.

— Реальность? Что ты знаешь о ней? Вот теперь Фелициус представил тебе возможность увидеть Настоящее. Не упусти свой шанс, будь внимателен. Будь тверд. Иначе я не смогу тебе помочь, и ты окажешься в лапах слуг Амекры.

— Фелициус, Амекра, кто они? Чего они хотят?

— Наши правители. Оба хотят переустроить ваш мир. Только Фелициус хочет сделать это добром, а Амекра сеет зло, уничтожает то, что ему не по нраву. А не по нраву ему почти что все.

— То есть ваши правители враждуют между собой? Веселенькое дельце. Хуже не придумать.

— Можно сказать и так. Это борьба на уничтожение. Она длится… я бы сказал давно, но здесь нет времени. Поэтому скажу — много, очень много этой войны. Пока с переменным успехом. Если победа будет за Амекрой, ваш мир обречен.

— Так… Эти мохнатые, с когтями, это его?

— Да. Но они бессильны, пока ты поступаешь верно.

— Что значит верно?

— Я не могу тебе ответить. Понять это — твоя задача. От тебя зависит, удастся ли Фелициусу повергнуть Амекру в мрак, откуда он уже никогда не возродится или же мрак поглотит все. И всех.

— Нет времени… Борьба двух сил… А что с женщинами? Вы похищаете только мужчин?

— Ты снова мыслишь неверно. Я лишь проводник воли Фелициуса. Никаких «вы». Не накапливай ошибок.

Твоя измена самому себе была незначительна, обычно таких Амекра не забирает. Мелочь это для него. Дело в женщине.

— Что это значит? — Денис неожиданно для самого себя произнес это вслух и поразился. Его голос звучал хрипло, как бывает с человеком в состоянии предельного ужаса.

— Амекра отвоевал себе женщин. Это его вотчина. Фелицио тут бессилен. Амекра похищает красивых женщин. Когда очередная пленница попадает к нему, он перевоплощается в человеческий облик и … Думаю, ты понимаешь, что происходит дальше.

Денис молчал. В голове его не было ни одной мысли, видимо, это была защитная реакция. Только вот от чего?

— Страшно? — Конь остановился. — Посмотри.

Денис огляделся по сторонам, но ничего, кроме деревьев, точно таких, как на его картине, не увидел.

— Глаза прикрой. — конь топнул копытом, и закрытые по его приказу глаза Дениса резко раскрылись.

Уже знакомый луч скользнул откуда-то сверху, упал на черную гриву, и в той точке, где он остановился, из вздыбленных конских волос появился шар, такой же, как в первый раз, только небольшой, размером с футбольный мяч.

Внутри шара на траве лежала маленькая девочка, ей был примерно годик от роду. Место напоминало горную долину — по краям горизонта высились снежные вершины гор. Солнце светило ярко, как это обычно бывает в горах, и кудряшки малышки переливались золотистыми искорками.

— Не узнаешь?

— Нет, у меня нет знакомых младенцев, а своих еще не завел, — Денис уже привык к разговору, почувствовал себя увереннее и даже начал раздражаться.

Вместо ответов на вопросы, которые могли бы внести хоть какую-то ясность, ему подсовывают каких-то младенцев, уводя внимание от самого главного.

— Она и есть самое главное, — голос собеседника звучал ровно, он совсем не реагировал на раздражение Дениса. — Амекра использовал всех женщин, которые попали сюда. Его задачей было произвести как можно больше детей, чтобы они помогли ему обрести власть над вашим миром. Фелициус не смог лишить его мужской силы, но смог лишить способности чадородия. Только один раз его магия дала сбой, и родилась девочка. Та, которую ты видел только что.

— При чем здесь я? И где эта девочка? И как с помощью таких гибридов этот ваш …

— Амекра. Его имя Амекра. Запомни, тебе это пригодится. Эти дети по воле Амекры должны были разными способами переделать вас. Силой и лаской. Мудростью и хитростью. Имитацией любви и коварством.

— Но их не получилось. Что сможет одна девочка? И где она? — Денис кричал это вслух, чувствуя полное отчаяние, причины которого он понять не мог.

— Эта девочка сейчас в фокусе противоборства Амекры и Фелициуса. С ней получилось все не так, как планировал Амекра. Магия Фелициуса оказалась сильнее, чем мог ожидать Амекра после того, как он отвоевал у Фелициуса возможность распоряжаться женщинами. И он смог повлиять на земную судьбу малышки. Но …

Голос стал тише.

— Я не слышу, что «но»?

Но подобие ветра уносило слова, ветви деревьев над ними угрожающе колыхались, и в сплошном реве надвигающейся бури Денис расслышал только последние слова, обрывок ответа на его заданные и незаданные вопросы:

— … не должна была полюбить мужчину-человека, это не сразу, но разрушило бы чары Амекры. — Конь взметнулся на дыбы, Денис едва успел соскочить с него. Вороной скосил на Дениса глаз, удостоверился, что с его наезднком все в порядке, тряхнул головой и исчез так же внезапно, как появился.

Последнее, что расслышал Денис сквозь рев бури и конское ржание:

—Мужество и честь. Они тебе понадобятся.

Глава 16. Денис. Ветер, ветер! Ты могуч

— Эй, куда же ты? Вернись! — Он звал коня, но голос тонул в завываниях ветра.

И тут Денис осознал, что ветер ни при чем. И его голос здесь попросту не слышен. В этом нет нужды, они считывают его мысли, его чувства едва ли не раньше, чем он сам их осознает.

— Но как? Как это возможно?

Впрочем, вопросы не имели смысла. Что он может понять в способе их контактирования с людьми, если он ему недоступен? Единственное, что к этому моменту стало ясным, что здесь могут быть еще люди. И если их найти, это может быть шагом к спасению. Объединившись, они может быть смогут противостоять этой непонятной и невидимой пока силе.

Ветер усиливался, его порывы образовали несколько завихрений, подобных смерчам. Они закружились вокруг Дениса в злобном хороводе, но их порывы, хоть и метались совсем близко, Дениса не затрагивали. Он стоял словно в каком-то заколдованном кругу, где все было спокойно, хотя в шаге от круга смерчи продолжали свою дьявольскую пляску. Наконец, они сомкнулись над головой у Дениса, после чего утихли и вместо них перед Денисом очутился зверь.

Медведь – не медведь, собака – не собака, густая черная шерсть, толстые лапы с длиннющими когтями. Денису почудилось что-то знакомое в облике нового посланца, он силился понять, что и не мог. Не мог, пока зверь не потерся об него головой, после чего встал передними лапами ему на плечи и вылизал поочередно оба уха.

Запах! Он вспомнил!

— Это ты принес меня сюда! Ты! Зачем?

Морда старого знакомца была, скорее, дружелюбна. Во всяком случае, не враждебна точно.

— Хотя не исключено, что я выдаю желаемое за действительное.

Денис решил проверить впечатление и почесал зверюгу за ухом. Тот в ответ снова потерся о его руку и уселся, неотрывно глядя ему в лицо.

Денис, словно повинуясь неслышному приказу, сел на траву, зверь положил голову ему на плечо, и в полной тишине Денис вдруг ощутил, что шерсть его нового, нет, старого, знакомца пахнет так же, как шерсть Азора.

— Ты – он? — Денис еще не успел осознать абсурдность своего вопроса, когда услышал тот самый голос, которым нечто общалось с ним в присутствии коня.

Голос звучал ровно. Монолог был длинным, но все формулировки были безупречны и ясны.

Нечто мягко пожурило Дениса за непонятливость и сообщило, что и создание, голова которого сейчас лежит у него плече, и конь — это разные облики одного и того же посланца Фелициуса. Вихревые потоки и подступающая тьма — это признаки того, что Фелициус и Амекра сошлись в очередной сватке.

Кто из них победит, тот и окажется в этот момент рядом с Денисом. Никто из них не может его ни уничтожить, ни вернуть в родное измерение, как бы им этого не хотелось. Не может именно потому, что другая сила не даст свершиться никакому необратимому действию.

— Но ты пахнешь Азором. Он… Он тоже от Фелициуса?

— Рано. Еще не время. Все узнаешь в свое время, — в голосе собеседника послышалось что-то теплое, и Денис сам потерся о мохнатую голову, то ли в благодарность, то ли в поиске защиты.

— Но вот что ты должен знать сейчас. — Тепло сменилось строгими нотками, и Денис понял, что сейчас наконец услышит что-то важное, что подскажет ему, как он должен действовать.

Интуиция на этот раз не обманула его. Зверь придвинул голову вплотную к голове Дениса, и голос зазвучал отчетливо и строго:

— У нас нет времени. Не существует времени. Но ты должен действовать настолько оперативно, насколько сможешь. Потому что то, что тебе здесь покажется днем, в вашем измерении за это время пройдет месяц, а иногда и год. Осмысли это.

— То есть я могу вернуться в свой мир дряхлым стариком, хотя будет казаться, что я провел здесь полгода? — Денис отодвинулся, чтобы взглянуть в темные глаза зверя.

— Именно. Поэтому слушай внимательно и действуй быстро, если мыслить вашей терминологией.

Денис пытался осмыслить, какие еще последствия для него могут быть от отсутствия времени, но получалось плохо.

—Это целая философия, — усмехнулся он про себя. — На то, чтоб это понять нужно время, которого нет, потому что нет времени как такового, — он расхохотался и снова потерся лбом о теплую мохнатую шкуру… друга. Друга?

— Ну, можешь называть и так, — прозвучал голос в его голове. — Но мы не мыслим такими категориями именно потому, что у нас не существует времени. Здесь нет того, что у вас зовется любовью, дружбой. Только вражда, но и она без чувств, просто борьба за переустройство мира.

— Но как же, — Денис запнулся в поисках нужных слов.

Но собеседнику они не понадобились.

— Добрые конь и я? Злые чудища Амекры? Мы просто проводники свои повелителей. Мы принимаем формы, в которых люди способны воспринять нас. Испугаться или, наоборот, почувствовать поддержку.

— Если нет времени, значит ли это, что вы бессмертны?

— И да, и нет. Мы не умираем естественной смертью, потому что у нас нет старости. Но наши повелители могут уничтожить посланцев друг друга. Это происходит редко, но бывает, и тогда сила повелителя, потерявшего своего посланца, убывает. И чтобы восстановить ее, им нужна поддержка из вашего мира.

— Но как? Как это возможно?

— Повелители перемещают сюда людей, выбранных ими по тем или иным причинам. Если человек ведет себя как должно, это укрепляет силу Фелициуса. Злодеи, трусы, предатели — они питают Амекру.

— Почему выбрали меня? Я правильно понимаю, что меня выбрал Фелициус? — сердце Дениса билось ровно, он вдруг почувствовал силу, и понял, что готов к любому поединку, только чтобы уничтожить ту тьму, которая грозила человечеству.

Но ответ насторожил его:

— Нет, неправильно. Тебя выбрал Амекра. Ты был у него под колпаком с того самого момента, когда… — голос стих. И после паузы Денис услышал уже знакомое:

— Пока не время. Позже.

— Но почему? Почему я?

— Сам по себе ты не представляешь никакой ценности для Амекры, уж прости. Но так звезды сошлись, что ты стал угрозой всем его планам, и самому его существованию. Не спрашивай почему, пока не время.

Денис пытался мыслить быстро, он помнил, что должен спешить. Спешить в том мире, где нет времени. Абсурд. Почему-то вспомнилось Юлькино увлечение фразами-перевертышами. Особенно часто она вспоминала про розу и лапу Азора. Он и назвал щенка именно так, и именно потому, что это имя напоминало о Юльке.

— Но, — Денис снова ощутил тот самый запах, в точности, как у Азора, и тут же вспомнил:

— Но ведь сюда меня перенес ты? То есть это была воля Фелициуса же?

— Да, — ответил голос. Мой повелитель сумел перехватить тебя у Амекры. Твое перемещение сюда было предрешено. Но Фелициус сумел обойти Амекру. Но это все было нелегко. И не было никаких гарантий. Не все зависело от повелителя.

— А от кого? — Денис чувствовал, что еще немного — и паззл сложится, но так уже было, и казалось, что вот – еще одна деталька и картина будет полной. Но деталька ускользала, и полная картина так и не складывалась.

— От многих и от многого. — Денис уже ничего не уточнял, он усвоил, что голос скажет только то, что сочтет нужным. И смиренно слушал.

— В вашем мире посланцы не бессмертны, они уязвимы, порой даже больше, чем люди. Когда наш посланец все-таки попал в ваше измерение, он был совсем беспомощен. Он должен был не погибнуть до встречи с тобой. И чтобы он не погиб после, ты должен был выдержать экзамен. Ваша с ним встреча была экзаменом для тебя. Ты его выдержал, и только поэтому мы смогли перехватить тебя. И ты не попал в когти Амекры.

— Посланец… встреча… Кто? Когда? И что я сделал? Что?

Но ответом ему было лишь краткое:

— Ты устал, надо добрать сил.

Мохнатое чудо заключило его в мощные объятья, они взлетели вверх и быстро-быстро понеслись куда-то над кронами гигантских деревьев, которые остались далеко внизу, и теперь не зеленели, а чернели. Ветер свистел в ушах Дениса, голос смолк, и Денис тоже затих, расслабился и в блаженной полудреме вдохнул запах Азора. Этот запах связывал его с той, прежней, жизнью и это придавал сил. То, что их понадобится много, было ясно. И, пожалуй, пока это была единственная ясность.

Глава 17. Анна. Неоконченная сказка

Она слукавила, когда сказала Савелию, что больше ничего не может вспомнить. Азор запустил веер воспоминаний, причем новых. Перед ее глазами проносились события, о которых она прежде ни разу не вспоминала.

Что ее остановило, что вынудило оборвать рассказ, Анна не осознавала до конца. Савелию она доверяла. Он был одним из немногих людей, с которыми ей было тепло и спокойно.

Софико, Денис, Савелий и, пожалуй, из московских приобретений – все.

Там, за чертой, впервые разделившей ее жизнь на такие разные этапы, в тех горах, была еще Фатима, была Гюли и был Гиви, добрый дядюшка Гиви, которому она обязана жизнью. Что с ним стало? Жив ли он? И если да, то где он сейчас?

Сначала исчезла Гюли большая. Ее первая учительница. Фатима тогда полностью поседела в несколько дней. Она не плакала, просто в то время, когда ее руки не были заняты готовкой, огородом, уходом за скотом, она сидела, уставив неподвижный взгляд в одну точку.

На вопросительный взгляд Юльки только молча гладила ее по голове, изредка повторяя одно и то же:

— Она вернется. Вернется обязательно.

— Когда, Фатима? Она не дорассказала мне сказку, — Юлька тосковала по Гюли, но уже тогда, детским своим шестилетним умишком, понимала, что ее отчанье усиливает горе Фатимы. И чтобы Фатима не смотрела так в никуда, надо придумать причину возвращения Гюли.

А причина, вот же она — дело не закончили, в сказке же должен быть конец. Хотя сказка ей не нравилась. Она была про маленькую девочку, которая родилась в тридесятом царстве, где правили злодеи. Девочку оттуда спасли и принесли к добрым людям в горное селение, но мама ее осталась там, у злодеев. И Гюли не успела рассказать, что же дальше сталось с мамой девочки. А Юлька очень переживала из-за той мамы из сказки. Хотя тогда еще не задумывалась, почему она никогда не видела свою.

Только сейчас Анна поняла, что героиней сказки была она сама. Но ее даже не особенно взволновало это.

Она пыталась осмыслить другое. Гюли исчезла при ней. Они уходили гулять далеко к озеру. Собаки пасли овец, а они с Гюли сидели на теплом камне, и Юлька, маленькая Гюли, слушала сказки Гюли большой. Она помнила смерч, возникший ниоткуда, среди ясного солнечного дня, тонкий синий луч, вскрик Гюли и на этом все. Смерч исчез, будто его и не было, исчез и синий луч, и вместе с ними исчезла Гюли большая.

Юлька слышала, как выли собаки, видела, как сбились в кучку дрожащие овцы. Она искала глазами Гюли, но ее не было нигде. Она не помнила, сколько она просидела на том самом камне, на котором они, казалось, вот только что были вместе с Гюли. Пришла Фатима, ничего не спросила, только села на камень и завыла, почти так же, как выли собаки.

Юлька хотела рассказать ей про смерч и про луч, но как только она набирала воздуха, чтобы начать рассказ, она не могла вымолвить ни слова. Словно какая-то невидимая рука зажимала ей рот.

Ей не удалось это сделать и потом, уже дома, ни вечером того же дня, ни на следующий день.

На следующий день приехал Ашот. Юльку вытолкали на улицу, но она слышала, как он страшно кричал на Фатиму, как она плакала, о чем-то умоляла его, но в ответ неслись только ругательства.

В тот вечер Юльку положили спать не с Фатимой, как обычно, а в маленькой комнате, где спала та, другая девочка, с которой они были похожи как две капли воды.

— Это просто твое зеркало, — говорила ей Фатима в ответ на ее вопросы о том, почему эта девочка не разговаривает с ней и никогда не гуляет.

В голосе Фатимы при этом слышалось что-то такое, что Юлька чувствовала, что об этой девочке спрашивать нельзя. И больше не спрашивала.

Теперь же она смотрела на нее, но девочка, лежавшая с открытыми глазами, смотрела куда-то сквозь Юльку. Казалось, она даже не заметила ее появления.

Наутро Ашот грубо схватил ее за руку и повел к тому самому камню на берегу озера. Ашот сел на камень, молча раскурил трубку.

— Ну, сучонка, рассказывай. Рассказывай, давай, что тебе наболтала эта тварь!

Он больно дернул молчавшую Юльку за руку, притянул к себе:

— Говори, сопля, а то отправишься следом за ней.

Юлька отвела взгляд от приблизившихся бровей Ашота, которые всегда приводили ее в ужас, и обомлела — в утреннем небе прямо над ними висела огромная полная луна.

— Так же не бывает, — успела подумать девочка в последнее мгновенье перед тем, как ее глаза заволокло пеленой из серебристых мушек, из которых выросли серебристые цветы. Они колыхались близко-близко, их лепестки больно хлестали Юльку по лицу, она хотела отвести их руками, но руки не двигались, их сковал ледяной холод, шедший от цветов. Она хотела крикнуть, но голоса не было, и она поплыла куда-то под этими ледяными цветами, чувствуя, что сама превращается такой же цветок.

Она очнулась от вкуса горечи, но горечь была приятной, потому что напиток был теплый. Юлька пила и вместе с отваром появлялись силы. Когда она смогла открыть глаза, первое, что она увидела, было лицо Фатимы. Она держала глиняную кружку и всматривалась в Юлькины глаза, словно не верила, что они открылись.

— Ну вот, — сказала она кому-то, — она вернулась. Я же говорила тебе, я же говорила, отвар поможет.

Юлька смогла, наконец, повернуть голову. И о чудо: она увидела дядю Гиви, обнявшего плачущую Фатиму.

— Девочка моя, — Гиви поцеловал Юльку в лоб, в глазах его тоже стояли слезы.

— Ну что вы все плачете? Я есть хочу, — силы вернулись к ней так же внезапно, как покинули.

Тогда она не вспомнила ни о серебристых цветах, ни о луне на утреннем небе, вспомнила лишь об угрозах Ашота.

— А Ашот не придет? — выдохнула она и почувствовала ласковую руку Гиви, вытиравшего испарину, проступившую у нее лбу при воспоминании об Ашоте.

— Не думай о нем, он больше никогда не придет, — голос Гиви звучал ласково, и страх покидал Юльку, уходил куда-то вверх, далеко-далеко, откуда, казалось, ему нет возврата.

Фатима собирала Юлькину одежду и плакала.

— Ты уезжаешь, дитя. И мы с тобой больше никогда не увидимся. Ты будешь помнить меня, радость моя? — слезы текли по ее лицу, она плакала беззвучно, и только легкая дрожь в голосе выдавала ее отчаяние.

— А та, другая, девочка? —Юлька ринулась было в комнату, где всегда сидела та, которая была… кем она была?

Фатима преградила ей путь:

— Нет никакой девочки. Это твое зеркало. А все остальное тебе приснилось, — она прижала девочку к себе, потом отстранилась и глядя в глаза повторила:

—Зеркало. Ты поняла?

—Зеркало, — едва слышно повторила Юлька и уткнулась лицом в Фатиму.

Так они стояли молча, потом Фатима развернула ее к двери.

— Иди девочка, иди, моя радость. Пусть боги, которых ты выберешь, хранят тебя.

И Юлька пошла.

Они шли с Гиви по дорожке, ведущей от дома, она в последний раз оглянулась на седую, как лунь, Фатиму, стоявшую на крылечке и глядевшую им вслед. Юлька помахала ей рукой и зашагала с Гиви навстречу другой жизни.

— Погоди, — Гиви сделал Юльке знак, чтоб она оставалась на месте и шагнул с тропинки в сторону, где в низинке, поросшей густым бурьяном, появился небольшой холмик, заваленный камнями.

— Чертополох, — вспомнила Юлька слова Гюли, глядя на куст рядом с холмиком, — эта трава называется чертополох.

Гиви постоял рядом с кустом, что пробормотал и плюнул на каменистый холмик.

Они шли по дороге, рука Гиви была сильной и теплой, и Юльке стало хорошо и спокойно.

— А зачем ты плевался? — она смотрела на Гиви, смотрела строго и требовательно, потому что знала, что плеваться нехорошо.

— Я плюнул на могилу врага, так положено, — он взглянул на девочку, встретил ее строгий взгляд и рассмеялся:

— Вот что, душа-девица, идти нам еще долго, садись-ка ты ко мне на плечи.

Так, на плечах Гиви, она вошла в новый, счастливый период ее жизни.

Ах, если бы Гиви был сейчас здесь. Как много ей надо было у него спросить. У него, у Софико. Но она не спросила. Не спросила, потому что ощущала, что за их знанием о том, что произошло с ней, стоит какая-то страшная бездна, и, может быть, лучше в нее не заглядывать.

Но она заглянула к ней сама. Впервые тогда, три года назад, когда она вынуждена была бежать от Дениса, и стать Анной. Это она, бездна, похитила Дениса, теперь Анна была почти уверена в этом. И это посланцы той тьмы вновь отыскали ее и дали знать об этом ночным звонком.

Гиви и Софико знали. Но их нет рядом с ней. Софико уже нет на свете, а Гиви, если и жив, то неизвестно где. Но у нее есть Савелий, который, как это ни странно, понимает все то, что большиству людей показалось бы странными фантазиями. Анне стало ясно, что ей придется рассказать ему все.

— Одна голова хорошо, а две лучше, — она вдруг услышала голос Софико, повторявшей эту мудрость, когда она хотела побудить Юльку поделиться с ней страшными подростковыми секретами. Анна улыбнулась и тут что-то толкнуло ее в бок, так сильно, что она едва устояла на ногах. Это Азор боднул ее огромной головой и требовательно заглянул в глаза, ожидая причитающуюся ему порцию ласки.

За окном поднялся ветер, резко стемнело, ветер все усиливался, вдруг оконное стекло треснуло, и синий луч упал из окна и остановился в метре от нее с Азором. Луч сделал полукруг, обошел Азора, и попытался подобраться к Анне с другой стороны, но в этот момент ей на плечи прыгнул кот и утробно зарычал. Луч отпрянул, стал тонким, потом истончился до нитки, стал совсем призрачным и исчез.

Анна посмотрела на окно. Трещина в стекле исчезла. Буря утихла. Бездна на сегодня отступила.

Глава 18. Савелий. Враждебные вихри

На ветровое стекло упали капли дождя, и уже через пару минут они сплелись в быстрые струйки. Дворники работали исправно, и Савелий отлично видел и бегущую навстречу серую ленту дороги, и чернеющие тучи на горизонте, время от времени рассекаемые стрелами молний.

Он подумал, что обещанный Мишей шашлык придется есть под крышей, никакого пикника на природе не состоится. Но, может, оно и к лучшему. Разговор предстоял непростой, и лучше вести его в стенах дома.

Взглянул на зазвонивший мобильник и улыбнулся.

— Прямо чувствуешь на расстоянии, только успел подумать, что погода не способствует … — он не договорил и не услышал ответа Мишки.

Функция громкой связи дала сбой, и тут же раздался треск и потом звук удара, сильного, казалось, что на дорогу сбросили бетонную плиту. Что произошло на самом деле, он в первый момент не понял. Вспышка яркого света на миг ослепила его, он инстинктивно затормозил. Потом взглянул на дорогу и обмер: в метре от него, перегородив все полосы, лежал ясень, старое, мощное, в три обхвата дерево. Молния, — понял Савелий.

В обоих направлениях собирались вереницы авто, ситуация не внушала оптимизма. Объехать возникшую преграду не было никакой возможности. Вдобавок села сеть.

— Сеть перегружена, — сообщал телефон в ответ на попытки дозвониться до Михаила.

Дождь превратился в ливень, порывы ветра стали такими сильными, что Савелий опасался, как бы не упало еще какое-нибудь дерево. Практически он попал в капкан: впереди лежащее дерево, сзади нескончаемая вереница машин. Возможности маневра нулевые. Выйти из машины под этот ураганный ливень? Так себе перспектива.

Савелий взглянул вперед. Взглянул и затаил дыхание, как будто так он мог остановить смерч, опускавшийся из грозового облака и стремительно расширявшийся.

Он ничего не видел в обступившей его тьме, только слышал вой ветра, звуки ударов, треск. Потом его субару завертелась вокруг своей оси и поднялась в воздух. Сколько она летела, Савелий не знал. Ему показалось — вечность, на самом деле, скорее всего, то были доли секунды. Полет окончился неправдоподобно мягким приземлением.

Тьма постепенно рассеивалась, и в мертвенном сером свете Савелий увидел впереди пустую дорогу. По сторонам шоссе вместо вековых деревьев был сплошной бурелом. Он посмотрел в заднее стекло – позади него дорога была завалена стволами упавших деревьев, обломками машин, еще чем-то, происхождение чего он сходу определить не смог.

Машина не заводилась. Телефон не работал. Небо очистилось, тучи ушли. Ничего, кроме как ждать спасателей, не оставалось. Савелий откинулся на спинку сиденья и прикрыл веки. У него было время подумать, что он скажет Мише, а о чем лучше умолчать.

Последний разговор с Юлей, теперь Анной, все-таки принес ему немало неожиданностей вопреки его уверенности в том, что ничего принципиально нового она ему сказать не может.

Итак, ее ребенком, практически младенцем, принесли оттуда. Там ли она родилась? Было ли такое возможно? Или ее похитили отсюда, а потом решили вернуть? Почему?

Судя по тому, что ее заботливо растили, это могли сделать светлые силы, которые для него вечность назад персонифицировались в облике Леонардо. Или ее растили для чего-то по приказу тех, других?

А эти все люди, в горном селении — Ашот, женщины, Гиви, кто они были? Что они знали?

Кто и почему убил Ашота? И кто такая Софико? Софико была единственным персонажем в этом квесте, о которой было известно хотя бы полное имя и прочие формальные данные.

Но его напрочь сразило известие о том, что девочек было две. Они были близнецы? Тогда куда делась вторая?

Юлька рассказала ему, что когда ее в первый раз посетил знакомый и ему синий луч, ее отбил кот. Он мешал лучу сфокусироваться на ней, луч мог только очерчивать круг. Почему-то он не мог противостоять коту, который мгновенно перемещался и опережал движения луча.

Единственное, что смог сделать некто, кто послал этот луч — передать ей приказ.

— Уходи, исчезни и никогда больше не встречайся с ним, иначе и от него, и от тебя не останется ни единого волоса. — Юлька – Савелий так и не привык пока называть ее Анной – уверяла, что запомнила это сообщение дословно. Только не могла вспомнить, был ли это голос, или это послание просто возникло у нее в сознании, как если бы его передал какой-то телепат.

Она взяла с него клятву не выдавать ее никаким структурам и рассказала, как она смогла стать Анной. Когда ей исполнилось четырнадцать, Софико усадила ее перед собой и сообщила, что в ее жизни могут возникнуть разные обстоятельства. Это связано с прошлым, о котором сама Софико ничего не знает, и Юльке не надо пытаться узнать.

— У тебя есть два свидетельства о рождении. В одном – ты Юлия, во втором – ты Анна. Фамилии, отчества и родители указаны разные. Ты должна получить два паспорта на оба имени, — Софико внимательно наблюдала за реакцией Юльки.

Юлька видела это и постаралась не выдать потрясения. Владеть собой она научилась рано. Научилась благодаря Гиви.

— Задержи дыхание и представь себе, что ты смотришь кино. И Ашот, он, — Гиви тогда сделал паузу и продолжил, — как мачеха в Морозко, помнишь? Она страшная, но тебе ничего сделать не может. Ашот ничего тебе сделать не может, я всегда охраняю тебя, даже когда не рядом.

— Ты умница, — Софико облегченно вздохнула и продолжила. Про еще одну квартиру в ее собственности, про то, что надо сказать в паспортном столе, про имя опекуна той ее ипостаси, которая зовется Анной, все эти технические подробности Юлька запомнила мгновенно. У нее была фантастическая память, как зрительная, так и слуховая.

Юлька получила оба паспорта и на долгое время забыла о втором. Софико сделала сейф, который был умело замаскирован, и паспорт Анны отправился туда. Юлька каждый вечер перед сном повторяла Софико шифр от сейфа и злилась, она считала, что это излишне, она же не какая-то глупая. Но Софико была непреклонна.

Ей было девятнадцать, когда, вернувшись с занятий, она обнаружила Софико на диване, укрытую их пледом, тем самым пледом из квадратиков, где каждый квадрат был то ли сказкой, то ли былью, но, скорее историей. Историей, сюжеты которых скрывали советы, как вести себя умным девочкам, когда им грозит опасность.

Юлька была умной девочкой, и сразу поняла, что Софико мертва. Ее лицо было спокойно, в квартире все было на своих местах и только оконное стекло пересекала длинная тонкая трещина.

Юлька не стала вдаваться в подробности о том, как она пережила смерть Софико, единственного родного ей человека. Не стала она и рассказывать о своих переживаниях после визита синего луча. Просто сказала, что ей стало ясно, что никакого выбора у нее нет. Лишь голосом, лишенным интонаций, добавила, что она всегда знала, что им с Денисом вместе не быть.

Савелий при этих ее словах ясно вспомнил, как был поражен ее безучастным видом на их с Денисом свадебном торжестве, предельно камерном. Были несколько ее сокурсниц, пара друзей Дениса с женами и Савелий. Он тогда подумал, не больна ли она. Или, может быть, беременна?

Но в глубине души он чувствовал, что ее отсутствующий взгляд, бледность — и все это вместо счастья, что все это как-то связано с тем ее знанием, присутствие которого он ощутил при знакомстве с ней. Именно ощутил, потому никакое рацио не могло объяснить то, что тогда стало ясным для него.

Савелий ехал к другу детства. Их родители дружили семьями, потом они вместе учились в Суриковском, потом Мишка понял, что художником ему не стать и неожиданно для всех выбрал стезю, предельно далекую от всех изящных искусств. Сейчас он занимал высокий пост в одном из всемогущих ведомств, и Савелий надеялся, что он поможет ему получить информацию о Софико, и, если повезет, об остальных причастных к истории жизни Юльки.

Экран смартфона засветился, раздался звонок.

— Невероятно, невероятно, — услышал он голос Мишки. — Ты жив! Ты жив! Там же мясорубка! Где ты? Я приеду за тобой, — всегда сдержанный Мишка кричал, и Савелий непроизвольно отвел руку с телефоном от уха.

Машина завелась без проблем, и уже трогаясь с места, он проговорил:

— Со мной все в порядке, я еду. Разогревай шашлык, он остыл же?

Глава 19. Савелий. Непокоренные вершины

— Слишком много для одного дня. — Михаил закрыл бутылку коньяка, отставил в сторону. — И знаешь, мне кажется, что смерч связан с ними. Во всяком случае, твое чудесное спасение навевает именно эту мысль.

— Так для тебя это не новость? Ты что-то знаешь о них? — Савелий подался вперед, в его взгляде были одновременно страх и надежда.

— Кое-что. — Михаил хмурился, видно было, что для него этот разговор тоже непростой. — Это не моя тема, подробностей не знаю. Но у нас этим занимается целый отдел. Узнаю. А про Софико и твою Юльку-Анну завтра тебе доложусь. С остальным так срочно вряд ли выйдет.

— Спасибо. Но надо быстро. Дэнька может погибнуть. — Савелий кашлянул. — И это… Не закладывай ее. Юльку. Так возможно?

— Да понял я, не кашляй. Но и ты пойми, непросто это все. Насчет девицы… да кому она нужна? Не беспокойся. Если сочтут нужным порасспросят, что она помнит еще. И все. А формальности с паспортами… Уладим как-нибудь. Если, конечно, она та, за кого себя выдает.

Савелий метнул на друга быстрый взгляд и явно проглотил готовую слететь с языка фразу. Сказал только:

— Спасибо тебе. Мне пора уже.

— Куда? — Михаил усмехнулся. — разве что вызвать тебе вертолет. Дорогу, дай бог, чтоб завтра к вечеру расчистили.

Михаил протянул Савелию свой айфон:

— Взгляни.

В новостях везде первым номером стояли вести с развороченного смерчем участка шоссе. С каждым часом росло число жертв. Снимки с места происшествия были похожи на иллюстрации к фэнтезийному боевику: развороченные авто, расщепленные стволы вековых деревьев. Особенно поражала красная шкода, угнездившаяся на двух ветках устоявшей сосны на высоте пятиэтажного дома.

Некоторое время они оба сидели молча. Савелий чувствовал, что Михаил хочет что-то рассказать ему, возможно, связанное с тем миром, и то ли колеблется, то ли обдумывает.

Пауза затягивалась.

— Или говори, или давай спать, — Савелия начала раздражать осторожность старого друга. Понятно, что это издержки профессии, но ему-то, Савве, которого Михаил знал с трехлетнего возраста, он мог доверять?

Михаил придвинул к себе коньяк и долго рассматривал этикетку, как будто хотел высмотреть там то, что он никак не решался сказать старинному другу.

Савелий взял из рук приятеля бутылку, посмотрел на этикетку. Ну, горные вершины. Верен старым пристрастиям, нет бы Хеннесси там или еще какой.

— Что ты надеешься найти в этих горах? — Савелий попытался пошутить, но получилось натужно.

Михаил также с усилием изобразил язвительную улыбку в ответ:

— Что, до сих пор свербит? Вершина, которую ты так и не покорил?

И улыбнулся набычившемуся Савелию уже дружески, смягчая нечаянную издевку:

— Сказал же тебе, я мало что знаю об этом. А то, о чем сейчас вспомнил, мало чем тебе поможет.

— И все же? — Савелий выпрямился в кресле и весь обратился в слух.

— Понимаешь, это очень странно, что они утащили тебя и теперь твоего Дэньку. Хотя с тобой – это еще хоть как-то объяснимо.

— Почему? Почему странно?

— Они утаскивают к себе в основном жителей юга, причем не просто южных краев, а тех, которые живут в горах, ну или в предгорьях. Это стало известно давно, примерно во время твоего путешествия туда.

Савелий жадно внимал рассказу друга, стараясь не пропустить ни единой, даже самой мелкой и, на первый взгляд, незначительной детали. Так он узнал, что бравые ребята, которых он увидел там, увидел в отдалении и успел обрадоваться, что вот же, они, люди, были похищенной боевой группой, которая выполняла в горах спецзадание.

Они вернулись в полном составе, целыми и невредимыми, и рассказали, что их спасли темные очки. Да, обыкновенные темные очки. Их утащили по ошибке. В этом странном континууме было пространство, но не было времени. Был слепящий свет, которого не выдерживали глаза людей, живущих на относительно северных широтах. Но не было теней. Огромные ветвистые деревья не отбрасывали теней.

Аборигены, так их назвали вернувшиеся бойцы, сначала решили, что им достался бракованный материал. Все они должны ослепнуть и стать бесполезными. Но их спасли банальные темные очки. Очки отобрали. А брак отправили обратно за ненадобностью.

Вскоре после этого в одном из южных городов сгорела фабрика, выпускавшая дешевые темные очки в пластмассовых оправах. Пожарище выглядело очень странно. Деформированные огнем стены и сгоревшие двери. И напрочь исчезнувшие ящики с пластиком для стекол и оправ. Никаких следов. Этому не придали значения ни местная полиция, ни пожарные, и только отдел «Й» ведомства, в котором служил Михаил, тщательно исследовали пепелище. Но ничего особо информативного так и не нашли.

— А тебя же утащили в горах, просто не доглядели, что ты не местный. Да и внешне-то ты вполне мог тогда сойти за горного жителя.

Савелий помнил чувство дискомфорта и рези в глазах, но это все быстро прошло. И уж тем более он не ослеп. Безо всяких темных очков, которые спасли зрение бойцам.

Хотя он был там в то же время, что и они. В то же время… Но там нет времени. Михаил сказал об этом, но объяснить не смог.

— Если я еще над этим буду голову ломать, точно Альцгеймер догонит, – отмахнулся он от друга, попытавшегося было вслух порассуждать о времени в другом пространственном измерении.

Он возвращался по шоссе, завалы разобрали, но на обочинах еще высились груды того, что теперь стало мусором, а еще недавно было частью жизни людей, вещами, верой и правдой им служившими.

— Ни вещей, ни людей, и все это сделали нелюди. — Савелий прибавил скорости.

Быстрая езда успокаивала его. Так было всегда. Чтобы привести мысли или разболтанные чувства в порядок, надо сесть за руль и выжать из железного друга максимум.

Но сейчас не помогло. Мысль неотступно блуждала над той, ставшей роковой, картиной Дэньки. Савелий тогда узнал и деревья, и монстров, но что-то было не так, что именно – Савелий силился вспомнить и не мог.

Он вспомнил это, когда въехал в тоннель на кольце. Бинго! Деревья были с мощными кряжистыми ветвями, но их кроны были наособицу, как и полагается. На картине же Дэньки они образовали единую крону, практически крышу.

— Вот! Чтобы через нее не проникал этот слепящий свет. — Савелий не успел подшутить на собственной гениальностью. Экран смартфона замигал, и на нем высветилось имя Анна.

Савелий так и не мог к нему привыкнуть, но номер у Анны был другой, не тот, который принадлежал Юльке, так что, да, Анна. Он тщетно водил пальцем по стеклу телефона и так и не смог ответить, почему -то не срабатывали какие-то датчики, или его пальцы стали как у инопланетянина.

Он не смог ответить ни на второй, ни на третий звонок Анны. А когда он нажал иконку с ее именем, легко разблокировав телефон теми же самыми пальцами, которые не дали ему возможности ответить Анне, ответом ему были долгие длинные гудки.

Следующая попытка увенчалась сообщением, что абонент находится вне зоны действия сети.

Глава 20. Анна. Розы в пламени

Ей надо было кое-что проверить. Пальцы привычно пробежались по нужным кнопочкам домофона, их память сработала безотказно, хотя сидя в такси Анна пыталась вспомнить код, и попытки так и не увенчались успехом.

Она открыла дверь и без колебаний шагнула внутрь. И тут же услышала чьи-то шаги. Испугаться Анна не успела. Перед ней, сложив руки на груди, стояла блондинка. Казалось, она только что сошла с обложки глянцевого журнала – такими совершенными были ее черты лица, фигура, роскошные волосы, уложенные с продуманной небрежностью.

Анна сканировала все это моментально, она не оценивала, просто зафиксировала совершенство красок и форм.

— Где я могла видеть ее? Глянец? Нет. Это было не фото. Но в жизни мы не встречались, это точно. — Блондинка повернулась в профиль, и Анна мгновенно поняла, где она видела, не совсем ее, нет, но точно тот же типаж.

Это были эскизы к картине, сделанные Денисом до знакомства с ней. Пробраз Красавицы. Вот оно что. У Анны заныло в солнечном сплетении. Возможно, это совсем не мимолетное увлечение Дениса. а, напротив, он нашел ту, которую искал. Мысли промчались мгновенно и тут же умерли. Все это было неважным. Важным было только одно: найти его и спасти.

Блондинка окинула Анну оценивающим взглядом, усмехнулась.

— Здравствуйте. Я … — окончить фразу Анне не удалось.

— Я знаю, кто ты. Юля. Якобы пропавшая. — Красотка по-прежнему стояла перед Анной и непохоже было, чтобы собиралась пригласить ее войти. — Надо сказать, что шедевры нашего Дэнечки тебе сильно льстят.

Анна молчала, потом выдавила из себя:

— Извините. Я пойду, пожалуй.

— Да ладно, я не кусаюсь. Да и потом ты ж вроде как домой пришла. Проходи, чего уж теперь. Пообщаемся. — Она протянула руку. — Злата я.

— Мне надо посмотреть кое-что в мастерской. Я не стану задерживаться. — Анна не стала поддерживать ернический тон Златы.

— Ты же у себя дома, смотри все, что нужно. Мое разрешение тебе не требуется. А я все-таки пока чай сооружу. Хочу пообщаться. — Злата вопросительно взглянула на Анну, но та лишь коротко поблагодарила ее и прошла в мастерскую.

Она перебирала эскизы к той, роковой, картине. Деревья, похожие на чудовищ с ветвями-щупальцами, которые, казалось, только и ждали момента, чтобы схватить нежданного гостя, звери, притаившиеся в их кронах и, наконец, в самом низу стопки ­– наброски с Красавицей.

Куча эскизов с воображаемой девицей – золотые локоны, голубые глаза, тонкие черты. Лица были разными, но у все был один и тот же типаж – золотоволосой хрупкой блондинки. Невинность, хрупкость и совершенно сказочная красота.

И только последнее полотно… Вот оно. С ней, с Юлькой. Рыжеватые волосы, дерзко развевающиеся по ветру, пытливый настороженный взгляд чуть исподлобья. Эскиз был единственным, именно в таком виде Красавица и была изображена на картине.

В таком, да не совсем. В эскизе не было изображения розы, той, самой красивой, из сухого букета, который по-прежнему стоял здесь же, в целости и сохранности. На картине же Красавица держала эту розу на слегка вытянутых руках, словно предлагая ее одному из фантастических животных. Он был крупнее остальных, но главное его отличие – он смотрел на Красавицу не хищно, не враждебно, а с дружелюбным интересом.

Денис так ничего ей и не рассказал ни о том, почему он решил добавить розу, ни о том, что означает появление цветка на картине. Анне не нравилась картина, она будила в ней тревогу, более того, она почти физически ощущала опасность, исходящую откуда-то изнутри полотна.

Еще больше ее пугала одержимость Дениса этим замыслом. Куда-то исчезла их человеческая близость. Он был физически рядом, но было полное впечатление, что он не здесь, а там, в этом лесу. Она иногда ощущала, что какая-то неведомая сила тащит туда не только Дениса, но и ее.

Все ее силы уходили на то, чтобы уговорить себя, что это просто нервы. Просто нервы, только и всего. Она уходила на лоджию и там, глядя с высоты на открывавшуюся перед ней панораму городских улиц и парка, немного успокаивалась. Денис же ничего не замечал.

Поэтому причина появления розы на полотне так и осталась для нее тайной. Было ли это как-то связано с его семейной реликвией – вышитой бабушкой скатертью, по краям белоснежного полотна которой алели розы, или это увязывалось с букетом, который он прислал ей, и который теперь, засушенный, стоял в мастерской, она не знала. Было только смутное чувство, что все это каким-то образом связано.

— Я подумаю об этом завтра, – усмехнулась Анна и вздрогнула от пристального взгляда стоявшей в дверях мастерской Златы.

— Чай готов. Ты закончила свои заклинания? — Злата жестом пригласила Анну следовать за ней.

В такой родной ей кухне все осталось по-прежнему. Некоторое время они обе молча смотрели друг на друга.

Злата нарушила молчание первой:

— Красивая. Но немного варварская красота. Простецкая. — Усмехаясь, спросила: — Без обид?

Анна поставила чашку на стол, взглянула на Злату.

— Какие уж тут обиды? По сравнению с вашей изысканностью любая красота покажется варварской. А уж моя… — она попыталась улыбнуться, но улыбки не получилось.

— Злата, я не понимаю вашего тона. Денис исчез. Возможно, его нет в живых. Мы должны объединить усилия в поисках. И сейчас совсем неважно, кто аристократ, кто варвар, и с кем он будет. Будет, если вернется.

Злата некоторое время молчала. Потом заговорила, уже не глядя на Анну:

— Мы должны были ехать в Прагу, билеты, отель, все уже было на мази. А он просто исчез. Я сначала думала, что это такой способ со мной расстаться.

Она уставилась на стол, где была небольшая лужица из пролитого Анной чая. Злата стала водить по ней пальцем, дорисовывая расходящиеся в разные стороны линии.

— Похоже на солнце, – вымучила улыбку Анна.

— Да? – Брови собеседницы изогнулись, она издала короткий смешок— А я успела подумать, что похоже на какую-то членистоногую тварь. На паучка. Хотя надо было нарисовать песика. Но эт неподъемная для меня задачка. Не художник я ни разу. — Слезы хлынули у нее из глаз, она небрежно смахнула их ладонью. Но не рассчитала силы и накладные ресницы с одного глаза упали в лужицу.

Злата истерически расхохоталась, сорвала вторые ресницы и продолжила:

— У тебя солнышко, у меня паук. Неудивительно, что у меня с Дэнечкой так ничего и не вышло. Паук солнышку не конкурент.

Встала, рывком открыла шкаф, достала из контейнера останки тапок.

— Это вот как? Это сделала эта мохнатая тварь, которого я выпустила. Не выгнала, просто выпустила погулять. Но он не вернулся. К счастью. Сдох бы здесь от голода. — Злата потрясала изувеченными тапками и уже практически кричала:

— Я из-за этой скотины поняла, что Дэнечка сдох где-нибудь, скорее всего. Не сразу сообразила. Уж кого-кого, а Азорчика он бы не бросил помирать. — Злата стояла, прижав тапки к груди, словно это было вещественное доказательство преступления. Она не могла остановиться и продолжала выкрикивать, уже даже не Анне, а, скорее, в пространство:

— Но как? Как эта тварь смогла попасть в квартиру? Ключи были у Савелия и у тебя. Савелий ничего не знает, так он сказал.

— Я тоже, – не моргнув глазом солгала Анна. — О какой … твари ты говоришь?

— Собака! Собака! Тварь! Он меня ненавидел. Азор! Ах-ха, Азорушка. Они только что не трахались. Если б хоть крошка той нежности, которую Дэнечка испытывал к нему, перепала мне, я б, наверное… не знаю, борщи б научилась варить, ага. — Злата села, закрыла лицо руками, вдруг вскочила, набросилась на Анну и ударила ее по лицу.

— Ты, исчезнувшая! Ни минуты не сомневалась, что ты жива-здорова. Он разговаривал с тобой. Да-да. Сидел ночами вот тут, в кухне и разговаривал с тобой, пока я мастурбировала. Да, представляешь? он там с тобой беседовал, а я самоудовлетворялась. В спальне. На нашей кровати, выходит, что она так и осталась вашей.

Злата нависала над Анной и не умолкала. У Анны возникло впечатление, что все это говорит не Злата, а кукловод, а она просто марионетка. Но не было ни ширмы, ни кукловода, была истерика разъяренной девицы. Анна тряхнула головой, чтобы отогнать наваждение. Какой, в самом деле, кукловод?

— Ты такая же тварь. Ты глянь на себя. Плебс. Простушка! Приворожила его? Признавайся! — несся нескончаемый поток оскорблений. Это надо было как-то прекратить.

— Успокойся! — Анна отошла к окну.

Злата умолкла и вдруг схватила айфон Анны, лежавший на столе. Анна попыталась отобрать его, но Злата была сильнее. С силой оттолкнув Анну, упавшую на пол, она била пальцем в одну и ту же точку на экране, набирала чей-то номер, видимо, из последних вызовов.

Анна сидела на полу, привалившись к плите. Спину пронзила острая боль, и она поняла, что не может встать.

— Савелий, ах, Савелий, длинные гудки. Может, он тоже пропадет, а? Он этого достоин. — Смех Златы больше напоминал рыки раненой зверюги.

— Успокойся. — Голос Анны звучал ровно, но она не смогла сдержать стон, спина болела так, словно она попала под копыта коня. — Помоги мне встать.

— Утютешеньки! Наша чаровница ударилась? Жопка болит? Щас помогу. — С этими словами Злата схватила Анну за плечи и волоком потащила из кухни.

— Что ты делаешь? — только и смогла прошептать Анна. — Зачем? Успокойся! Ты же потом сама будешь жалеть.

Злата не отвечала. Она затолкала Анну в туалет и закрыла дверь. Затем заблокировала дверь рукояткой от швабры, стоявшей рядом.

— Все, ведьма. Дверь тебе не открыть. У Дэнечки вот туточки баллон с бензинчиком и сухие розочки, которыми он так дорожил. Ферштейн, да? — Хохот Златы перешел в рыдания, потом снова в хохот.— Против бензина и сухого бурьяна твои заклинания пшик. Не помогут!

Голос Златы стих. Хлопнула входная дверь. Анна попыталась встать, но не смогла. Где-то в глубине квартиры надрывался ее айфон.

— Надо открыть дверь, обязательно надо открыть. — Она почувствовала запах дыма. — Конец? Вот так глупо? Ну нет! нет же, нет! — Анна напрягла все силы и смогла подняться. Но на большее ее сил уже не осталось.

Глава 21. Савелий. Неопалимый цветок

— Где-то в Тропарево. Точнее смогу сказать позже. — Михаил был явно расстроен тем, что их айтишники не смогли определить точный адрес, откуда звонила Анна.

Но Савелию этих сведений было более, чем достаточно. Он швырнул телефон на пассажирское сиденье и погнал машину к дому Дениса, не слушая навигатор и выбирая маршрут по своему усмотрению. Он был уверен, что так будет быстрее.

Уже на повороте к улице, где стоял дом Дэньки, Савелий почувствовал запах гари. Он ничуть не удивился, когда увидел черные полосы копоти на стенах дома, тянувшиеся из окон квартиры Дениса до самых верхних этажей дома.

На скамейке у подъезда сидела Юлька, Анна, все равно как, главное – живая. Она была живая! Савелий выскочил из машины, подбежал к ней. Анна повисла у него на шее, уткнулась лицом в грудь. Она ничего не говорила, не плакала, только сопротивлялась его рукам – он пытался отстранить ее, чтобы взглянуть в ее лицо, но она лишь сильнее вжималась в него, словно так надеялась спрятаться от всего мира.

Сидевший с ней рядом врач спросил Савелия родственник ли он Анне. Савелий коротко кивнул, говорить ему было трудно. Он гладил ее по голове, шептал что-то, что именно, он и сам не понимал. Что-то подобное матери шепчут маленьким детям, заговаривая боль от ссадины на коленке.

— Она не хочет ехать в больницу. Вроде с ней все нормально, но надо бы понаблюдать. Если вы будете с ней, то можно и домой, если уж она так ни в какую. — Савелий слушал врача, отвечал что-то утвердительное и, отчаявшись увидеть лицо Анны, взял ее за руку.

Боль от укола пронзила ему палец, Савелий бережно поднял руку Анны и остолбенел. Она крепко сжимала стебель сухой розы. Глядя на собственную кровь на шипе сухого цветка, Савелий мучительно пытался осмыслить произошедшее. Судя по выбитым стеклам и копоти на стенах, квартира выгорела дотла.

Анна жива. Каким-то образом уцелела роза из сухого букета. Савелий отлично помнил его, видимо, с ним у пары были связаны какие-то романтические воспоминания. Но ему букет запомнился именно поразившей его красотой композиции. Он все хотел спросить, кто из них составлял букет, но так и не спросил.

— Это чудо, что она жива, — доносились до него слова врача.

— Это, скорее, чертовщина, — произнес мужской голос. Савелий оглянулся – подошедший пожарный протянул ему небольшой холст. — Вот, тоже нашли. Только роза и картинка остались. От всего остального только угли.

Анна резко отстранилась от Савелия, схватила холст. Савелий увидел эскиз к той самой картине. Красавица в облике Анны протягивала ту самую розу мохнатому чудищу. Савелия в который раз поразил контраст между обликом зверя и нежностью, с которой он смотрел на Красавицу. И в который раз подумал о том, что он бы так не смог, и что дар Дениса превосходит его собственный.

— Да, да мы поедем домой, если что, конечно, вызовем… — он заверял врача, что все будет нормально.

Пожарный все стоял и смотрел на Анну. Смотрел с удивлением, смешанным с ужасом. Савелий понял, что надо уходить. Уходить как можно быстрее, пока недоумение чудесным спасением Анны и двух фрагментов обстановки не переросло в подозрения, что что-то тут не так.

Анна передвигалась нормально, почти ушла заторможенность, они спокойно дошли до машины. И как только они свернули за угол дома, раздался звук сирены. Савелий резко увеличил скорость. Он знал, что это за сирена и счел за лучшее увезти Юльку-Анну от их расспросов. И увезти полотно с эскизом и розу во избежание конфискации как вещественных улик. Увезти розу, которую Анна так и не выпустила из рук.

Они ехали в молчании. Так же молча вошли в ее квартиру. В квартире было тихо. Анна повернулась к Савелию и прошептала тоже тихо, настолько, что он, скорее догадался, чем услышал:

— Они меня всегда встречают у дверей…

— Стой здесь, — он отдал Анне эскиз и открыл дверь в ближнюю комнату. Оба питомца лежали на ковре, кот Лев прижался к брюху Азора. Живы – понял Савелий, увидев их вздымающиеся от тяжелого дыхания бока.

— Юля – все нормально, – он не договорил, Юлька, вбежала в комнату и опустилась на колени рядом с любимцами. Азор попытался поднять голову, но она бессильно упала на ковер.

Юлька наконец заплакала. Она рыдала, обняв обоих своих друзей. Савелий стоял рядом и понимал только одно: хорошо, что она плачет. Это лучше, чем ступор.

Раздался звонок телефона, еще не взглянув на экран, Савелий знал, кто звонит.

— Как она? — Михаил говорил спокойно, но Савелий слишком хорошо знал своего давнего приятеля и безошибочно различил в его голосе скрываемое волнение.

Он уговорил друга не приезжать немедленно, дать Анне время отойти от пережитого.

— Успели удрать от наших? Молодцыыы – теперь в голосе уже Мишки слышалась добродушная усмешка. — Я попробую донести до них, что девушке надо поспать, но ничего не гарантирую. Сам понимаешь.

Савелий что-то отвечал другу, но все внимание его переключилось на Азора. Он так и не смог поднять головы, но стал жадно втягивать ноздрями воздух. Анна испуганно дотронулась до черной мочки его носа, и Азор лизнул ей руку, раз, потом еще и еще.

Анна наклонилась к собаке и замерла. Савелию показалось, что она слушает дыхание Азора, и он попытался отвлечь ее, приподнять, но она отвела его руку:

— Розу, дай мне розу, - еле слышным голосом произнесла она. Савелий нашел взглядом сухой цветок, который Юлька в пешке бросила на кресло у двери, и протянул его ей.

— Снова трансляция? — Но его вопрос остался без ответа. Анна будто не слышала его.

Она поднесла розу к лицу, вдохнула, словно чувствовала аромат этого сухого цветка, и положила ее прямо к дрожащим ноздрям Азора. Ноздри пса зашевелились еще сильнее, так он форсированно дышал еще пару минут. Затем легко поднял голову и ясными глазами посмотрел сначала на Юльку, потом на Савелия. Затем завилял его хвост, и он легко, без видимого усилия, встал. Встал на все свои четыре лапы.

Постоял, сделал шаг к лежащему безвольной тряпкой коту, взял его зубами за загривок и положил рядом с розой.

Потом они сидели на кухне и смотрели, как ожившие четвероногие жадно лакают воду из одной миски. Вдруг Савелий понял, что они с Юлькой за все время сказали друг другу, хорошо, если десяток слов.

Они одновременно повернулись друг к другу, но Юлька успела первой:

— Я Анна. Ты все время забываешь. А это важно. Ан-на. Запомнил?

Глава 22. Анна. Маска из старой сказки

Разговор длился уже третий час. Анна рассказала все, что помнила. Все, за исключением того, что касалось Азора и кота и, самое главное, она утаила преображение эскиза, на котором появилась роза. Это был то самое полотно, которое она отыскала в стопке эскизов. В этом Анна была уверена – надорванный край полотна был точно той же конфигурации. Похоже, что его пытались пожевать чьи-то мощные челюсти, и Анна даже догадывалась, чьи.

Представители отдела «Й», занимающегося контактами с неизученными сферами – видимо, так называлось все непонятное – были предельно корректны. Особенно доброжелателен был один из них, самый старший, назвавшийся Эдуардом. Он общался с Анной так ласково, что казалось, он больше всего на свете боится ее расстроить или чем-то обидеть.

Савелия попросили удалиться, и он сидел на кухне в компании кота и Азора. Это было очень кстати, поскольку Азор выказал невиданную до сих пор агрессию в адрес незваных гостей. Причем из всех троих объектом агрессии был один, и это был ласковый Эдуард.

Савелию с трудом удалось увести Азора на кухню, и до Анны с собеседниками периодически доносились его порыкивания. Пес был однозначно не согласен с происходящим. Чем ему оказался так не мил Эдуард, никто не понял.

Анна получила заверения, что неприятностей по поводу двух паспортов у нее не будет, описала внешность Златы. Но было очевидно, что ни Злата, ни мотивы поджога ею квартиры гостей особо не интересуют в отличие от воспоминаний Анны о детстве в горах.

Они сообщили ей также, что Гиви, который был единокровным братом Софико, пятнадцать лет назад пропал без вести, когда в составе спасательного отряда разыскивал попавших под лавину альпинистов.

Савелий выслушал ее пересказ беседы с агентами молча. И так же молча сидел, когда Анна закончила рассказывать.

— Тебе не кажется, что без вести пропавших слишком много? — спросил он после длительной паузы.

—Я знала, что с Гиви что-то случилось, иначе бы он дал о себе знать. — Анна встала вышла из кухни.

Тотчас же вернулась с самовязанным пледом в руках. Села напротив Савелия, развернула сложенный плед, отыскала на нем фиолетовый квадратик.

— Это мы вязали с Софико после того, как Гиви в последний раз был у нас. Мне было десять тогда. — Анна погладила фиолетовый фрагмент огромного шерстяного пледа. — Софико тогда придумала сказку про доброго разбойника. — Я поняла, что она думала про Гиви.

— Почему разбойника? — Савелий пытливо смотрел на Анну, стараясь не только слушать, но и следить за малейшими нюансами выражения ее лица.

— Ну, сказка была о том, что иногда добро выглядит злом, а зло носит маску добра. Мы обе думали, что Ашота убил Гиви, хотя никогда не произносили это вслух. Может быть, поэтому.

— Они дадут тебе охрану, ты в безопасности. Я должен уехать на несколько дней, возможно, там не будет связи. Волноваться по этому поводу не нужно. Если что, звони этому, который теперь за тебя отвечает…как его имя…выскочило из головы?

— Эдуард. — Анна помрачнела.

Это не укрылось от внимания Савелия. Но на его просьбу сказать, что ее смущает в ситуации, она смогла лишь промолвить, что сама не понимает.

Оставшись одна, Анна долго сидела, бесцельно разглядывая так хорошо знакомые ей разноцветные квадратики. Вот и Гиви нет. Ей было это ясно давным-давно, но теперь это было точно известно.

Нет и работ Дениса, тех, которые хранились в мастерской. Все его бессонные ночи, сомнения, счастье найденных решений, огромный кусок жизни — все сгорело в огне.

И неясно, есть ли Денис.

Слишком много неизвестных. Нерешаемая система уравнений. Ладонь Анны легла на фиолетовый квадратик. Зло, маскирующееся под добро. Спавший Азор, встал, потянулся и вопросительно взглянул на Анну.

— Гулять пойдем, наконец? — читалось в его взгляде.

Но Анна не сразу откликнулась на собачью просьбу. Она вспомнила его ярость при виде Эдуарда, такого благожелательного, такого учтивого, до приторности. Вот оно. Оболочка добра, а что внутри неизвестно. Азор безошибочно определил своим звериным чутьем то, что Анне показалась фальшью, а в реальности, возможно, было злом. Возможно? Или она в плену дурной мистики?

Собаке просто чем-то не понравился Эдуард. Это не повод считать его врагом. Анна говорила себе, что скатываться до восприятия человека собакой не следует, это просто глупость, в конце концов. Потому что Азор — всего лишь собака, удивительная, умная, но собака. Но в глубине души она знала, что лжет себе. И давно уже понимала, что Азор не просто собака. И он знает что-то, чего не может понять она. И лжет ее разум, а интуиция права.

Она застегнула на шее Азора ошейник, и они вышли на улицу. Азор против обыкновения не обращал внимания ни на кошек, высадившихся в кустах у подъезда, ни на встречных собак. Он тихо и безучастно шел рядом, глядя прямо перед собой. Если б его можно было спросить. Если бы.

Они свернули на безлюдную аллею, ту, где Азор так любил гулять, потому что там она отпускала его с поводка. В этом отдаленном уголке сквера почти не было прохожих, не гуляли дети, и крупная собака никого не могла напугать. Анна отстегнула карабин, и Азор стал нарезать круги между деревьями. На какое-то время она потеряла его из виду. Это не встревожило ее, потому что у них была игра. Игру предложил Азор, а она приняла. Он исчезал, а потом появлялся совсем с другой стороны с оглушительным лаем. Анна изображала испуг, после чего насладившийся ее деланным страхом Азор ставил ей лапы на плечи и терся об ее лицо мохнатой щекой.

Вот и сейчас она огляделась, ожидая появления Азора, но увидела черный джип, медленно ползущий по аллее.

— Как бы Азор на скорости не выскочил прямо под машину, — успела подумать Анна.

Джип притормозил прямо подле нее. Высокий мужчина, выскочивший из машины, был в черной балаклаве, полностью скрывшей лицо. Он заломил назад руки Анны и без труда затолкал ее на заднее сиденье. Она почти не сопротивлялась. Слишком неравными были силы.

Джип тронулся с места. В заднее стекло Анна увидела бегущего за машиной Азора. Но автомобиль набрал скорость и Азор сначала отстал, а потом и вовсе исчез из виду.

Анна повернулась вперед. Водитель обернулся к ней и снял балаклаву.

— Ну, здравствуй, красавица. — Никакой доброты на лице Эдуарда больше не просматривалось. Его глаза излучали такой холод, что Анна закрыла свои, чтобы этого не видеть.

Глава 23. Денис. Делай что должно, и будь что будет

Зверь приземлился около того самого дерева, в дупле которого Денис уже побывал раньше.

Денис перехватил пристальный взгляд зверя, и в голове явственно прозвучал приказ немедленно залезть в дупло. Денис успел подумать, что зверь в дупло не поместится, значит четвероногий друг оставляет его здесь одного. Взгляд зверя однозначно говорил, что приказ не подлежит обсуждению.

Денис, скорчившись, сидел в дупле. Однако зверь не уходил. Он явно сидел в ожидании чего-то. Поднял голову вверх, ноздри затрепетали, он замер, и в то же мгновенье уже привычный Денису синий луч, упавший сверху, очертил вокруг зверя замкнутую линию. Зверь уменьшился в размерах и одним движением, подобно змее, проскользнул в дупло.

Они летели то ли вниз, то ли вверх, понять это было невозможно. Очень скоро они оказались в прозрачном тоннеле. Это была ледяная труба. Когда она стала заполняться прозрачным гелем, Денис уже не испугался. Это был точно такой же гель, в котором он плыл, когда попал в это измерение. Зверь жарко дышал ему в ухо.

— Не задерживай дыхание, — услышал Денис безмолвный приказ.

Он уже не задавался вопросом, от кого исходило распоряжение, а просто отдался на волю неизвестного повелителя. Так же как и в первый раз, путешествие в желеобразном потоке закончилось отключкой.

Когда Денис открыл глаза, они со зверем стояли на опушке леса, точно такого же, как уже хорошо известные ему чащи со сплетенными между собой кронами.

Небольшой смерч возник ниоткуда и закружил прямо перед ними. Опавшие листья поднялись, образовав воронку. Когда она опала, на ее месте появился уже знакомый Денису «мыльный пузырь», только на этот раз он был гигантских размеров. Внутри пузыря было пусто.

Денис посмотрел на зверя, тот сидел совершенно спокойно. Значит опасности нет, понял Денис. И тут синий луч очертил свою рамку вокруг обоих путников, и они оказались внутри пузыря. Стенки пузыря завибрировали, вибрация усиливалась, и когда она стала походить на землетрясение, Денис инстинктивно закрыл глаза. Тут же все стихло.

Денис почувствовал твердое основание под ногами и отважился посмотреть, где они очутились на этот раз. То, что зверь остался рядом, было очевидным – запах шерсти Азора был единственным постоянным компонентом в этом путешествии неизвестно откуда и неизвестно куда.

Он стоял в небольшом зале, без окон и без дверей. Пространство зала, тем не менее, заливал яркий теплый свет. Он позволял Денису рассмотреть внутреннее убранство помещения. Он взглянул вверх в попытке понять, что дает столь мягкий комфортный свет, и замер.

Центральное панно между сводами колонн было точной копией его картины. Копия была, пожалуй, совершеннее оригинала. Юлька, как живая, протягивала алую розу зверю, который был точной копией сидящего рядом с ним.

Это свет, – понял Денис.

Волшебный свет оживил картину. Казалось, что окликни он Юльку, она повернется к нему и улыбнется той ласковой улыбкой, которую он так любил, и которая мгновенно снимала все его тревоги.

Он хотел позвать ее, понимая все безумие этой затеи, но свет вдруг замигал, а когда мигание прекратилось? изображение Юльки сначала потускнело, а потом из цветного стало черно-серым. Денис неотрывно смотрел на то, что творилось на панно. Из оцепенения его вывел мужской голос:

— Она в беде. И спасти ее можешь только ты.

Перед ним стоял старец. Окладистая длинная борода, длинные седые волосы, обрамляющие высокий, переходящий в лысину, лоб. Денис смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. Он узнал его. Но как, как это может быть? Перед ним стоял человек, как две капли воды похожий на Леонардо. Такого, каким он изобразил себя на последнем из автопортретов.

— Узнал. — Старец усмехнулся. — На то и рассчитано. Я не он, точнее, не вполне он. Но сейчас не об этом.

Откуда ни возьмись, появился диван. И вслед за ним стул. Леонардо сел на диван и жестом указал Денису, чтобы он последовал его примеру. Денис опустился на стул. Это было очень вовремя, поскольку ноги почти не держали его. Мохнатый спутник Дениса тем временем вскочил на диван и улегся рядом с Леонардо, положив голову к нему на колени.

— Мои посланцы уже объясняли тебе некоторые детали. Я намеревался при встрече объяснить тебе устройство этого мира в главных его принципах. Но … — Леонардо оперся на посох и после недолгой паузы продолжил. — Амекра сумел вмешаться. И сейчас не до тонкостей мироустройства.

Леонардо был краток. Но из его лаконичного изложения Денису стало ясно если не все, то главное. Юлька жива. Она скрылась от него по требованию посланцев Амекры. Ей предложили выбор: уйти или остаться. В первом случае она и Денис оставались живы-здоровы, но никогда больше не должны были быть вместе, во втором – Дениса ждала неминуемая гибель.

— Амекра нарушил слово. Он не должен был тащить тебя сюда. Но это для него не впервой. — Леонардо снова замолчал и долгим испытующим взглядом смотрел на Дениса. — Похищение его посланцами Юлии после этого было делом времени.

Денис был странно спокоен. Это спокойствие обеспечивало ему мгновенное и точное понимание того, что излагал старец.

Его, Дениса, вины во всем, что случилось с Юлькой и с ним самим нет. Дело не в картине. Картина, по словам, старца, всего лишь плод внушения эманациями духа Амекры. Изображение этого мира на картине лишь облегчило перемещение посланцев Амекры между нашими мирами. Раньше это было возможным только в горных местностях. Картина открыла шлюзы между Алваалем и равнинной частью.

— Но почему Юлька? Что я должен сделать, чтобы… — Денис не договорил. Старец предупреждающе поднял ладонь. — Дослушай. Ты должен кое-что знать, прежде чем сделать свой выбор.

Денис, затаив дыхание, внимал старцу. Его уже ничто не поражало. Он не удивился, услышав, что Юлька родилась здесь, в этом проклятом измерении под названием Алвааль. Что Амекра считает ее своей дочерью. Его посланцы похитили ее мать, как они похищали молодых и красивых женщин, похищали десятками. Амекра совокуплялся со всеми ними, желая заселить земной мир своими отпрысками. Они должны были обладать сверхъестественными способностями и быть полностью послушными его воле. Но женщины не рожали. Родилась только одна Юлька.

— То есть она гибрид? — волна боли окатила тело Дениса, но увидев улыбку старца, он выдохнул, и сжигавшая его тело волна отступила.

— Нет, она человек. Амекра промахнулся. Она уже зачала ребенка к тому моменту, как ее похитили.

— Это Софико? — голос Дениса звучал хрипло, ему с трудом давались слова.

— Нет. Ее мать живет здесь. В логове Амекры. Она отвергла возможность вернуться в ваш мир. — Старец усмехнулся и продолжил в ответ на немой вопрос Дениса. — Вечная молодость. В нашем измерении никто не стареет, потому что…

— Мне рассказали уже, — перебил Денис старца, — у вас нет времени.

— Ну вот и хорошо, что ты уже в курсе. Мать Юлии променяла дочь и некогда любимого мужа на вечную молодость. У тебя будет возможность на нее взглянуть. Но не сейчас.

— Юлька. Что с ней? — выдохнул Денис.

— Она пока на земле. Ее держит взаперти посланец Амекры. Ты и только ты можешь спасти ее. Если останешься жив, я расскажу тебе все остальное. Но предупреждаю, риски велики. Пятьдесят на пятьдесят – это в лучшем случае.

— Я готов. — Денис ощутил полное спокойствие и решимость. Решимость, сходную с той, которая приходила к нему в процессе написания картин, когда он после долгих поисков находил окончательное творческое решение.

— Ну что ж. Я почти не сомневался в тебе. Почти. Потому что сомнения были. Но об этом тоже потом. — Леонардо встал, одновременно соскочил с дивана и встал рядом со старцем зверь. Он смотрел на Дениса так же по-доброму, как тот, изображенный на картине, смотрел на Юльку.

— Всю информацию о том, с кем тебе придется вести поединок, тебе предоставит отец Юлии. Настоящий. Кровный.

— Он тоже здесь? — спокойствие снова покинуло Дениса, и его сердце бешено заколотилось.

Леонардо молча указал на зверя. Денис молчал. Он был не в силах что-либо спросить, потому что не мог осмыслить сказанное. Или показанное.

Старец продолжил, будто не замечая ступора Дениса:

— Он поможет тебе в этой борьбе. Но только поможет. Все главное и самое опасное должен сделать ты, иначе ничего не сработает.

Старец обвел посохом несколько кругов вокруг зверя. Круги внезапно стали видимыми, поднялись вверх и превратились в синий луч, упавший на голову спокойно стоявшего четвероногого знакомца.

Раздался слабый треск и на месте зверя возник пожилой мужчина. Седеющая шевелюра, такая же, как у Леонардо, длинная борода, серебряные нитки седых волос в густых бровях. Он взглянул на Дениса, и устало улыбнувшись, протянул ему руку:

— Гиви.

Глава 24. Анна. Капризное время

Время словно остановилось. И дело даже не том, что плотные жалюзи с внешней стороны единственного окна не пропускали света, и непонятно было темень там, за окном, или уже утро. И не в том, что она ни разу не воспользовалась водой из десятилитрового баллона с помпой, потому что ей не хотелось пить. Она не испытывала ни голода, ни жажды, ни потребности воспользоваться биотуалетом, стыдливо упрятанным неизвестными хозяевами за пластиковую ширму. Ее физиологические процессы кем-то были поставлены на паузу.

И это было, скорее, хорошо. Потому что вместе с физиологией отключилась эмоциональная сфера, и Анна могла отстраненно перебирать события последних дней в поисках причин и следствий, могла ограничиться равнодушной констатацией двух видеокамер, расположенных под потолком, без переживаний по поводу отсутствия всякой приватности. Скудный свет единственной лампочки, в принципе, не помешал бы уснуть. Не помешал бы, если б у нее было такое желание. Но потребность во сне тоже исчезла.

Она лежала на надувном матрасе, закинув руки за голову, и, кажется, за все время не переменила позы. Но руки не затекли, она не испытывала ни малейшего физического дискомфорта.

Мысль плавно скользила по поверхности недавних событий, ее ход не нарушался вмешательством эмоций. Она думала о розе. Что Денис хотел сказать этой розой, которую он вложил ей в руки на картине?

Она так негодовала по поводу этой его работы, что даже не хотела смотреть на холсты и впервые увидела картину лишь на выставке. Да и то только потому, что избежать этого было невозможно. Никто не понял бы ее отсутствия, Денис бы расстроился, а она не могла и не хотела омрачать день его триумфа. А уж о вопросах по поводу деталей замысла речи не шло совсем. Что послужило причиной ее негатива к любимому детищу Дениса? Она не знала. И решила, что об этом можно подумать не сейчас, потом.

Теперь же вертела эту злополучную розу в сознании, которое будто посылало ей сигнал: ключ здесь. Возможно, не единственный, но точно – важный. Эти рассказы Дениса о скатерти, о том, как его бабушка вышивала эти розы, а он сидел рядом и слушал ее рассказы о детстве, о том, как няня учила ее вышивать, о том как ее наказывали лишением десерта, если она не выполняла норму. Нужно было заполнить канву каким-то числом лепестков – тут память Анны дала сбой – она помнила только, что Денис называл точное количество лепестков, которые должна была ежедневно вышивать девочка, которая выросла и стала ему бабушкой.

Эти Дэнькины рассказы так хорошо ложились на ее собственные воспоминания о рождении пледа в умелых руках Софико, что она многое понимала раньше, чем он успевал проговорить. Денис поражался этому. Ах ты, ведьмочка моя, – приговаривал он, уткнувшись в ее волосы и жадно вдыхая их запах. Она смеялась над этой его привычкой, говоря, что он вынюхивает ее тайные мысли.

Но и эти рассказы, и эти шутки, и их беззаботная веселость – все это было потом, а сначала был букет. Букет алых роз, присланный Денисом с курьером. Казалось, что может быть банальнее в романтической истории, чем розы? Но они оба знали, что этот засушенный ею и привезенный уже на квартиру Дениса букет – это бесценная семейная реликвия, оберег. Они никогда не говорили об этом, они старательно избегали любой пафосности, но оба знали, что другой думает и чувствует так же.

Уцелевшая в огне роза. Этого не могло быть, но это есть. Значит и вправду оберег. И кто-то, невидимый, хранит ее. Ее, Юльку-Анну, роза лишь знак.

Имя, данное Денисом найденному в подворотне щенку. С какой стороны не читай, все одно. Роза упала. Азор. Это был единственный момент, когда Анна почувствовала, что эмоции могут вернуться.

Это было бы не ко времени. Холодная голова была сейчас ее единственным оружием. Он выпутается. Ведь он нашел ее, эта встреча тогда, в метро. Сложнее с котольвом. Один в квартире. Насколько хватит ему еды, оставленной в миске? Но она понимала, что и кот тоже выпутается. Кто они, ее любимцы? Кем посланы ей и зачем? Кто устраивает все это? Кто-то явно хранит их всех. И кто-то другой(?) хочет их уничтожить. Кто он? Или, скорее, они? Те же, кто принес ее в горную долину? Или те, которые забрали у нее Гюли?

Савелий явно понимает больше, чем говорит. Почему, откуда? Куда и зачем он уехал? Оставить ее одну сразу после того, как она едва не погибла – это было настолько не в его духе, что Анна не сомневалась, что его отъезд связан со всей этой цепью непонятных событий. Он колебался, но выбрал то, что считал верным. Зря она не спросила, куда он собрался. Хотя и не спросила-то потому, что знала – не ответит. Время ответа еще не пришло.

И, наконец, Злата. Она ведь сначала была настроена, если и не дружелюбно, то вполне мирно. Ей явно хотелось поговорить «за жисть». И вдруг ничем не спровоцированный аффект, несоизмеримый с обстоятельствами. Психически больна? Вряд ли Денис бы связался с ней, если б это было так. Ее внешность… холодная, совершенная красота. И сходство, почти буквальное с той, первой красавицей, облик которой он набросал на своих эскизах до того, как встретил ее, Юльку. Возможно, они были знакомы раньше? Маловероятно. Так или иначе, это промелькнуло бы в его рассказах ей.

Вопросы, вопросы. Вопросы, на которые пока нет ответов. Анна прикрыла веки в надежде хоть на мгновенье спрятаться от этой пугающей неизвестности и увидела Софико. Увидела так ясно, словно перенеслась туда, в прошлое, где в руках Софико мелькали спицы, она вывязывала синий квадрат и, заканчивая очередную сказку, подытожила нехитрую историю: чтобы получить верные ответы, нужно задавать правильные вопросы.

Ладно, сказала себе Анна, по крайней мере, я их сформулировала. Видение исчезло, Анна открыла глаза и наконец почувствовала голод.

Хорошо знакомый синий луч очертил кусок пространства на полу. Его появление уже не пугало Анну. Она ждала развития событий, готовая к любому их повороту. Луч очертил кусок пространства рядом с нею и исчез. На очерченной территории возникла сначала одноразовая скатерть, затем выросли два бургера, завернутые в бумагу, как это обычно бывает в заведениях типа Макдака.

— Скучные какие-то демиурги, могли бы позабористее меню изобразить — мелькнула мысль у Анны. Мелькнула и тут же умерла. Блюдо с пирожками выросло ниоткуда. Блюдо со снегирями, любимыми красногрудыми снегирями ее детства. И пирожки с фирменным фигурным швом Софико, их невозможно было спутать ни с какими другими.

Анна протянула руку к самому большому, но в то же самое мгновенье он исчез. За ним исчезли все остальные. А потом исчезло и блюдо. Остались только бургеры, завернутые в пергамент и пластиковый стакан с кофе.

Что это было? Снова вопрос без ответа. Но Анну уже расстраивало это. Она развернула гамбургер. Хорошо бы и дальше было все так же скучно, – сказала она себе, запивая безвкусный бутерброд таким же, без вкуса и без запаха, кофе.

Что-то, она не могла понять, что именно, помешало ей сделать глоток, она поперхнулась, закашлялась и тут же загремела и распахнулась металлическая дверь.

Взгляд Эдуарда был таким же давящим и холодным, как машине, когда он снял балаклаву. Только в отличие от гладковыбритой синевы, его щеки теперь покрывала как минимум трехдневная щетина. Значит, –поняла Анна, – я здесь уже несколько дней.

Время снова пошло. Хорошо это или плохо, ей только предстояло понять.

Глава 25. Савелий. Встреча с Гюли

Все было нехорошо. Совсем нехорошо. Нервно. Савелий всегда неуютно чувствовал себя в качестве пассажира, он контролировал дорогу, будучи не за рулем, даже на комфортных подмосковных трассах. Здесь же юный водитель гнал по горному серпантину древнюю Ладу на скорости, явно превышающей безопасную.

— Мы торопимся на тот свет? — Савелий придал интонации максимум дружелюбия, но это не помогло.

— Дедуля, учить будешь своих внуков, а я с десяти лет здесь ездию. — Водитель, которому хорошо если было положенные восемнадцать, победно взглянул на Савелия, но скорость, против ожидания, снизил.

— Спасибо. А то у меня уже сердечный приступ был на подходе.

На этот раз попытка расположить к себе юного шумахера сработала. Мальчишка гордо усмехнулся:

— Это с непривычки. Все неместные боятся, а мы тут каждую трещину знаем, каждый поворот – когда тормознуть, когда газануть. Все путем будет, не переживай.

Савелий с трудом подавил желание сказать ему, чтобы не отвлекался на разговоры и смотрел за дорогой, но мальчишка неожиданно замолчал сам. Веселость как-то разом слетела с него, он судорожно вцепился в руль и напряженно посматривал в сторону. Не в сторону пропасти, а в сторону отвесной гряды, которая высилась всего в паре метров от дороги.

Что, интересно, он надеялся там увидеть? Голый камень, стена. Савелий предпочел не спрашивать об этом. И только когда они выехали с серпантина на равнинное подобие шоссе, осторожно поинтересовался у парня, что он высматривал в голой каменной гряде.

Мальчишка насупился, искоса взглянул на Савелия:

— Вы не в курсе? Тут же у нас треугольник… этот, как его… слово забыл. Ну, где корабли и самолеты тю-тю.

— Бермудский. И что у вас тут тю-тю? — Савелий постарался не выдать охватившего его волнения.

— Дак люди, кораблей тут нету ж. — Мальчик довольно усмехнулся собственной шутке и продолжил:

— Вот на этих последних пяти километрах, где камни бурые. Поехал и не доехал. Машинка стоит на дороге целехонькая, а человека нету.

— И, что, много пропало?

— Да уже не считает никто. У нас тут и паспорта-то не у всех есть. Был человек, куда-то делся. Семья, если есть, поплачет. А остальные привыкли. Каждый год пропадают, иногда один, а в позапрошлом году так двенадцать аж.

— И никого не нашли? — внезапно охрипшим голосом проговорил Савелий.

— Не-а, на моей памяти никого. Давно, говорят, вернулись четверо. Оттуда-не оттуда. Хрен знает. Щас токо одна баба осталась, Гюли. Токо она ничего не говорит. Шла, упала, очнулась, токо без гипса. Ага, очнулась через сколько-то лет.

— А остальные трое, где? Кто они были?

— Кто-хто, дед пихто. Была еще одна тетка. Я ее знал. Померла прошлой весной. Фатима. Она старая уже была. А еще два мужика были. Но они в долине наездами были, к Фатиме с Гюли и наезжали. Одного убил кто-то. А второй вроде как погиб под лавиной, он спасатель был. Токо в это никто не верит. Поговаривают, что забрали его снова синие.

Савелий замер на мгновенье, прежде чем уточнить:

— Синие?

— Ну, да, так их зовут. Старики рассказывали, что видели издалека синие молнии, как раз там, где гряда бурая. А потом там находили пустые машины, ну или просто вещи какие-нить. Не все ж на машинах-то.

Савелий помолчал, потом мягко, чтобы не спугнуть разговорившегося паренька, спросил:

— А где эта Гюли живет, знаешь? Подбросишь меня до нее?

Паренек засмеялся:

— Так сразу бы и сказал, что к ней едешь. Подбросить не вопрос. Токо она… как бы это сказать… не в себе малость. Я-то ее другой и не помню, а говорят она умная была, образованная очень. А щас дурковатая совсем. На всю голову.

Савелий молча ждал продолжения, и оно последовало:

— Ее ж еще раз забирали туда. Говорят, пять лет ее не было. А когда вернулась, вот такая была уже, как щас. Овец пасет, с собаками чего-то мычит, но они ее понимают, слушаются, а с людьми не, вообще никак.

— Что, совсем не контактна? — Савелий надеялся услышать хоть что-то обнадеживающее, думать, что его приезд на этот край света был напрасным, ему не хотелось.

— Ага. Совсем. Неконтактна. Слова у тебя какие интересные. Зачастили чего-то к ней гости с севера. Позавчера какие-то важные прилетали, прям на вертолете, шуму было – ого-го. Овцы разбежались. А толку никакого, она токо качается взад-вперед, взад-вперед и мычит что-то. Так и улетели, как прилетели.

— Вертолет, говоришь? — Савелий понял, что коллеги Мишки его опередили. И, судя по всему, мало что узнали.

Машина свернула к деревянной изгороди и остановилась у покосившихся ворот.

— Вот тут она и живет. Токо дом обойти надо, двери с задней стороны у нее, эти, передние, забиты.

Парнишка получил пятитысячную купюру, легко считал жест Савелия, означавший, что сдачи не надо, и расплылся в довольной улыбке:

— Вот спасибо-то. Меня Рувимом зовут.

Савелий назвался, пожал Рувиму руку и двинулся к дому. Узкая дорожка между загонами то ли для овец, то ли для гусей, была выложена бурым камнем.

Дверь открыла седая женщина, без сомнения старая. Хотя ее возраст определить было трудно. Она пристально смотрела на Савелия, и едва он открыл рот, чтобы поздороваться, подняла вверх ладони, словно защищаясь, и замотала головой из стороны в сторону.

Он понял, что это просьба замолчать. Он молчал и стоял неподвижно, пока женщина сначала всматривалась в него, потом несколько раз обошла кругом, останавливаясь и втягивая носом воздух, как это делают животные.

Наконец, она снова встала лицом к нему, и Савелий встретил совершенно осмысленный, внимательный и цепкий взгляд.

— Проходи, путник. Я Гюли буду. — Женщина жестом пригласила изумленного Савелия следовать за ней.

Глава 26. Савелий. Оберег от Гюли

— Ты был там. — Это был не вопрос, констатация очевидного для Гюли факта. — Давно?

— Давно. Мне было двадцать, — произнес Савелий, не сводя глаз с собеседницы.

— Тогда чего хочешь от меня? Если сам все знаешь? — Гюли опустила голову, утомившись от пристального взгляда Савелия.

Савелий понял это, отвел взгляд. Некоторое время молча смотрел в окно, за которым буйно цвели каштаны. Наконец с видимым усилием нарушил молчание:

— Гюли. Гюли маленькая. Юлей у нас ее звали.

Гюли вскинула голову. Смесь радости, надежды и страха – все это одновременно читалось в ее взгляде, но она не могла выдавить из себя ни слова, и только смотрела на Савелия с немой мольбой. Он поспешил ответить на немые вопросы Гюли:

— Жива. Жива она. Красавица и умница.

Гюли кивала головой, улыбалась, одновременно утирая слезы.

— У нее все хорошо? — вымолвила она. Ее голос звучал так тихо, что Савелий скорее догадался, чем услышал.

— Она в опасности. Мы … я и еще есть люди, мы… мы спасем ее. Но нам нужна помощь. Ты можешь помочь. Мы должны понять, кто эти существа, что им надо, зачем им Юля. И почему они похитили ее мужа, а теперь, похоже, охотятся за ней. Ты сказала, я знаю все. Я мало что знаю на самом деле. Чем лучше мы будем знать, с кем или с чем имеем дело …

Гюли жестом остановила его речь.

— Софико? — она вопросительно взглянула на него и поняла раньше, чем он ответил. — Давно ушла?

— Юльке было девятнадцать. Это было до нашего знакомства. Я о Софико знаю только по Юлькиным рассказам.

— Как она умерла? — Гюли уже овладела собой, голос звучал спокойно.

И так же спокойно она констатировала, выслушав ответ Савелия:

— Синие убрали ее. Сначала забрали Гиви, а потом убрали ее.

Они просидели долго. К моменту, когда они рассказали друг другу и то, что знали, и то, о чем могли только догадываться, уже занялся рассвет.

Савелий поцеловал Гюли руку на прощанье. Он шел по проселочной дороге к шоссе, где была надежда поймать попутку. Мобильная связь здесь не работала. Когда он обернулся в последний раз, Гюли с отарой овец и стаей крупных собак уходила в сторону гор. Некоторое время ее хрупкая, вся в черном, фигура выделялась на фоне стада. А потом и Гюли, и овцы с собаками слились с горизонтом и исчезли из виду.

Савелий шагал по дороге, сжимая в руке каменный рожок с серебряными крышкой и цепочкой.

— Это оберег. Надень и не снимай. — Гюли проговорила это с несвойственными ей непререкаемыми интонациями.

Савелий подчинился, но как только вышел на дорогу, снял с шеи цепочку с рожком. Он хотел посмотреть, что там, под этой серебряной крышкой.

Незамысловатый замочек открылся легко. Внутри была прядка черной шерсти. То ли овечьей, то ли собачьей, — точно он определить не мог. Он постоял еще, затем поднял взгляд. На горизонте сияли снежные вершины. Савелий нахмурился и, чуть помедлив, надел рожок на шею, спрятав его под толстовку.

— Послушный мальчик. — усмехнулся он сам над собой и продолжил путь в сторону шоссе.

Дорога до шоссе заняла два часа. И первой же машиной, появившейся на дороге, была колымага Рувима.

Рувим по-детски обрадовался Савелию.

— А я ехал к Гюли. Боялся, что тебя не найду. Рассказать хотел. Мать поспрашивал, она кое-что знает о тех, старых, делах, когда меня еще не было.

Рувим гнал машину к горному участку дороги и сбивчиво пересказывал разговор с матерью.

— Ашот и Гиви, и старуха, которая померла, и малахольная Гюли – их забирали, а потом вернули. Мать говорит, что Гиви хороший был, а Ашот — падла. Одни люди говорили, что они что-то не поделили там, у синих. Другие – что у них разные хозяева. Как бы у Гиви кто-то светлый, а у Ашота – темный. Но это все слухи. Понятное дело, что никто никого не видел, а они вроде как неразговорчивые были оба.

Машина подпрыгнула на выбоине, мальчишка выругался и продолжил:

— Да они и бывали здесь наездами. Тетки здесь жили. Ашота они боялись. А этого Гиви все любили. Он лечить мог, не только людей, овец спасал и собак, и вообще вроде хороший дядька был. Мать говорит, старики рассказывали, что он ученый какой-то, а когда тут туристом был, у него жену синие утянули. И потом он сам к ним как-то попросился, чтобы, значит, спасти ее. Но вернули его без нее. Что уж там случилось, никому неведомо.

Савелий слушал, не перебивая, пытаясь соотнести услышанное с тем, что он узнал от Гюли. Впрочем, три с половиной часа в самолете будет достаточно для того, чтобы осмыслить и рассказ Гюли, и отрывочные сведения от Рувима, потому что в Москве времени на размышления уже не будет. Савелий точно знал, что как только шасси коснется посадочной полосы в московском аэропорту, наступит время действий.

Рувим посмотрел на Савелия, помедлил, будто сомневался в чем-то, но в конце концов осмелел и выпалил:

— А ты, ты на какой стороне?

Савелий повернулся, нахмурился:

— Ты о чем?

— Да ладно, я, может и не шибко грамотный. Но не дурак же. Зачем вы все к Гюли приехали? Издалека. Вы их, синих этих, хотите изничтожить же?

Они уже подъезжали к зданию аэропорта. Рувим припарковал машину. Они стояли рядом, и Рувим смотрел на Савелия с таким нетерпеливым ожиданием чего-то хорошего, что Савелий не мог разрушить надежды парнишки. Он дружески сжал плечо Рувима:

— Мы на светлой стороне. Хотим спасти людей, попавших туда. Но сначала надо понять, кто они. Невозможно сражаться, если не знаешь, кто твой враг, а кто друг.

Рувим улыбнулся, сверкнул глазищами:

— Я точно друг. Если надо будет, зовите. Я борьбой занимался, — он смутился, но не отвел взгляд.

Савелий обнял Рувима, пообещал связаться с ним, попросил помогать Гюли, а на прощанье у него вдруг вырвалось неожиданное для него самого:

— Береги себя. Пожалуйста.

Самолет набирал высоту, внизу серой змейкой вилось узкое шоссе, по которому мчалась одна единственная машина – красная Лада Рувима.

Лайнер тряхнуло, раз, потом еще раз. Савелий посмотрел в иллюминатор, чтобы убедиться, что они набирают, а не теряют высоту. Красное авто Рувима еще виднелось, но казалось уже совсем маленьким, размером со спичечный коробок.

Самолет тряхнуло снова, и Савелий увидел синюю молнию, ударившую точно в автомобиль. Его рука непроизвольно проникла под толстовку и нащупала там оберег. Он изо всех сил сжимал его в пальцах и силился рассмотреть машину Рувима, но самолет уже набрал высоту, и внизу были видны только бесконечные облака.

Глава 27. Денис. Готовность №… № неизвестен

Денис сидел в дупле, таком же, как те, в которых он уже побывал раньше. Гиви оставил его одного и ушел, как он сказал, на разведку, предварительно приняв облик животного.

На вопрос Дениса, почему он это делает, ответил коротко, что так он лучше ориентируется. Слышит самые тихие звуки, малейшие шорохи вдалеке, в этом варианте у него неизмеримо больше сил и ловкости. И только в таком обличье он обладает главным здесь оружием – пастью с мощными челюстями и четырьмя десятками зубов.

— Здесь не работает ни огнестрел, ни колющие-режущие, только палки, ну — он усмехнулся — бейсбольная бита разве что. А так – зубы, когти, лапы.

Он вручил Денису деревянную палку с округлым утолщением на конце.

— Главное, бить между глаз, там уязвимое место для удара.

Денис сидел в ожидании. Он надеялся, что Гиви вернется раньше, чем появятся те, кого они должны уничтожить.

За время пути сюда, точнее, перемещения, которое Денис про себя назвал нуль-траспортировкой[1], Гиви рассказал ему достаточно, чтобы Денис понял: это будет последний и решительный бой. Внутренне усмехнулся: мог ли он представить себе, что в роковые минуты в его памяти рафинированного московского интеллигента всплывут не вечные истины, зарифмованные классиками, а известные всем строки пролетарского гимна.

— Это тебе за снобизм, голубчик, — насмешливо сказал Денис самому себе.

— Разговариваешь сам с собой? Симптом, однако, — с той же насмешливой интонацией произнес бесшумно возникший Гиви в зверином облике. — Пока отбой, Амекра еще не проснулся. Поэтому сидим и ждем, — произнес Гиви.

Голос Гиви был совершенно спокоен, и Денис подумал, что у него есть время для того, чтобы услышать от Гиви подробности, что же означает вся эта чертовщина. Как уничтожение тварных слуг Амекры поможет освобождению Юльки. Как, в конце концов, это все устроено?! Он повернулся к Гиви и понял, что разговаривать с животным ему некомфортно. И тут же получил телепатический ответ:

— Привыкай. Сейчас вернуться в человеческий облик – значит подвергнуть нас риску. То, что посланцы Амекры появятся скоро, маловероятно. Я тебе это уже сказал. Но исключить этого нельзя. И тогда мы окажемся беззащитны перед ними. Два голых двуногих против зубов и когтей тварей Амекры – мы просто станем легкой добычей.

— Почему я не могу превратиться в такое же? — Денис изумился собственному вопросу, но Гиви нисколько не был удивлен.

— Можешь. Но нужно время, чтобы привыкнуть к новому телу и научиться владеть им. В противном случае новопревращенный еще более легкая добыча для них, чем в человеческом варианте, — пояснил Гиви.

Денис в задумчивости потер переносицу, поймал себя на этом жесте и представил, как бы он почесывал ее когтями задней лапы. Точно задней, не передней? И тут же понял, откуда взялось это знание – Азорка, конечно же, чухающий шею задней лапой.

— Мне сложно называть вас Гиви, когда вы такой…в этом облике, — нарушил Денис затянувшееся молчание.

— Ну, не называй, — Гиви рассмеялся.

Денис слышал голос, слышал смех, хотя отчетливо понимал, что этот Гиви не издавал никаких звуков, он сидел с чуть приоткрытой пастью и смотрел на Дениса. В его косо поставленных темных глазах мелькала усмешка.

— Привыкнешь. Зато я быстрее все могу до тебя донести. Я ведь тоже слышу твои вопросы раньше, чем ты их озвучишь, — добавил Гиви.

Денис вспомнил о розе. Что это какой-то знак, он уже понял. Но почему роза? Он вспомнил, как неожиданно пришла ему мысль добавить розу на картину. Причину такого художественного хода он и сам себе объяснить не мог.

Беззвучный монолог Гиви он воспринимал, затаив дыхание.

Гиви изучал кибернетику и биологию. Занимался исследованиями биомеханики движений разных видов животных для их возможного копирования в механизмах, создаваемых для исследования жизни на других планетах.

В тот год, год встречи с Фелициусом, Гиви работал в заповеднике, наблюдал жизнь волков. Однажды, исследуя волчьи тропы, он набрел на скрытую от человеческих глаз пещеру, расположенную под корневищем старого дуба. Гиви не верил своим глазам. Это было неправдоподобно - пещера под деревом, но это был непреложный факт.

В дальней части пещеры Гиви обнаружил признаки человеческого жилья: топчан, сооруженный из веток, котелок над кострищем. И главное – поразивший его фонарь. Прибор, фонарем назвать его было сложно, включался от легкого прикосновения пальцев к подобию миниатюрного дисплея. Освещение могло имитировать как дневной свет, так и давать приглушенное локальное освещение. Но главное, что поразило Гиви, когда он нажал очередную точку на дисплее – это тонкий синий луч. Когда он направил его на стену землянки, ему стало видно, что происходило снаружи. Казалось, что он попал в какой-то фантастический фильм.

Он продолжил исследование возможностей синего луча, и при очередном нажатии на маленький дисплей этого невероятного прибора рядом с ним, откуда не возьмись, возник человек.

Это был мужчина средних лет, красивый как бог, одетый очень странно, Гиви никогда не видел таких материалов, из которых была соткана одежда неизвестного.

Он говорил странные вещи. Что у него нет имени. И что ему нужен цветок, который называется фелиция. Срочно нужен. Вопрос жизни и смерти.

— Я сначала решил, что передо мной сумасшедший. Но оказалось, нет. Оказалось, что вместе с поисками цветка началась новая эра в моей жизни, которая перевернула ее всю и навсегда. — Гиви внезапно «замолчал» и встал в стойку, готовый к прыжку.

Затем он лапой задвинул Дениса вглубь дупла и залег в охотничью выжидательную позицию. Денис различил еле слышный звук, напоминающий писк комара, и тут же увидел, как сверху падает синий луч. Луч замер всего лишь на мгновенье и принялся описывать круги по лужайке перед деревом, в дупле которого укрывался Денис.

[1] Нуль-транспортировка - способ перемещения в пространстве без потери времени, состоящий в исчезновении тела в месте отбытия и его одновременном появлении в месте прибытия.

Глава 28. Денис. Цветочек аленький

Луч заплясал на одном месте и остановился. Точка его соприкосновения с поверхностью стала расти и превратилась в круг, вся площадь которого мигала синим светом.

— Я сейчас, — транслировал Гиви Денису и стремительно прыгнул в центр круга.

Денис смотрел, как Гиви лег на переливающуюся синевой поверхность внутри круга, положил голову на лапы и замер. Сколько это продолжалось, он сказать не мог. Он помнил про отсутствие времени, но не мог отказаться от попыток фиксировать временные интервалы происходящего. Как только Гиви оказался рядом, Денис безо всяких его слов понял, что схватка откладывается.

— На сколько? — спросил он мысленно, прекрасно понимая абсурдность вопроса.

Гиви усмехнулся. Денис не знал, как он прочел усмешку на морде четвероногого воплощения Гиви, но нисколько не сомневался в том, что Гиви дружески посмеивается над его неспособностью освоиться в мире без времени.

— Не переживай, я до сих пор не приспособился полностью. Да в этом и нет необходимости. Они регулируют последовательность событий иначе, мы же используем привычную для нас временную шкалу. Это срабатывает, как ни удивительно.

— Ты общался с Фелициусом в этом круге, да? — Денис поймал себя на мысли, что он теперь тоже иногда способен считывать информацию без слов.

— О, да ты делаешь успехи. — Гиви устроился поудобнее, при этом он умудрился принять такие формы, что нисколько не потеснил Дениса.

— Да. Амекра в спячке по-прежнему. Его пробуждение сопровождается сигналами, внятными Фелициусу. Он нас известит. Чувствую твое нетерпение.

Денис вопросительно поднял брови.

— А, рано похвалил, не ловишь, — услышал Денис насмешливую реплику Гиви и тут же ощутил, что он действительно весь в предвкушении продолжения рассказа о этом не самом прекрасном мире, в котором он оказался непонятно по чьей воле.

Мохнатое воплощение Гиви уместило свою громадную голову у Дениса на коленях. Денис прикрыл веки, и у него возникло полное впечатление, что он смотрит фильм. Он только охнул от восхищения способом передачи информации, но уже через мгновенье жадно внимал происходящему перед его внутренним взором.

Старец говорил по-русски. Говорил очень чисто, но выговор его был по-хорошему архаичен, так разговаривал дед Гиви по матери и, уже лишь отчасти, его мать. Это был старый московский выговор. Потом эта манера уступила место деревенскому просторечию, и в речи самого Гиви, если и присутствовала, то совсем в незначительной степени.

Кадры замелькали в ускоренном режиме. Вот старец просит найти ему цветок, дескать – вопрос жизни. Скепсис Гиви, подозревающего, что у старика не в порядке с головой. Непонятный, поскольку рациональных доводов необходимости заполучить цветок под названием Фелиция, причем непременно красный, старец так и не привел, паралич воли у Гиви, и вот уже он покорно отправляется на поиски цветка.

Он искал его в дендрариях и оранжереях, спрашивал у знакомых ботаников, но фелиции не нашел. В утешение странному деду он взял в оранжерее подаренный ему друзьями куст алых роз, заботливо выкопанный с корнями и увлажненным комом земли. К удивлению Гиви, куст благополучно выдержал два дня велопути до пристанища чудаковатого старца.

Гиви оставил велосипед с кустом на багажнике у входа в пещеру и спустился вниз с намерением объяснить старику, что никакой фелиции он не нашел, но взамен привез ему красоту, от которой невозможно отказаться. Но старика в пещере не оказалось. Гиви поднялся наверх и увидел старца. Он стоял на коленях перед кустом, уже снятым с багажника велосипеда и вынутым из ржавого ведра, и совершал что-то похожее на молитву.

Увидев Гиви, он со слезами на глазах обнял его и долго-долго благодарил.

Рассказ старика Гиви воспринял как байки тронувшегося умом человека. По рассказу Фелициуса – старец после короткого раздумья в ответ на вопрос Гиви об имени предложил называть его так – он перенесся сюда, на два столетия назад, с целью посмотреть на то, как живут их предки. Да, их технологии позволяют путешествия во времени. Это сопряжено с определенными рисками. И вот один из них реализовался.

Их наука вобрала в себя магические практики. Магия была своего рода страховкой на случай ошибки в расчетах. Фелиция – магический атрибут. Но его фелиция сгорела дотла во время перемещения. Фелицией через два века назвали не редкий в двадцатом столетии цветок, который безуспешно разыскивал Гиви, а именно розу. Цветок был наделен магическими свойствами и должен был помочь Фелициусу вернуться в свое время.

Но зачем? — воскликнул юноша Гиви. — Зачем надо было так рисковать, переноситься в прошлое, рискуя никогда не увидеть родных, близких, любимых? Зачем? А имя твое? Настоящее? Ведь ты придумал Фелициуса, из-за цветка, да?

Старец улыбнулся:

— Придумал. Но оно и есть самое настоящее. У нас теперь нет имен в вашем понимании. Но это сложно объяснить и не имеет никакого значения. Пока. Что до главного твоего вопроса: у нас некоторые процессы идут не наилучшим образом. И на Верховном Синклите вынесли решение поправить кое-что в прошлом, чтобы усовершенствовать настоящее.

Гиви не верил ни единому слову. И вместе с тем испытывал симпатию к странному человеку. Забавный, милый, смешной старик. С такими неординарными фантазиями. И с таким добрым и всепонимающим взглядом. Как бы помочь ему?

— Да, ты можешь мне помочь. — Невероятно, он читал мысли Гиви.

Гиви смотрел на старца, холодок пробежал по коже, дыхание участилось, и он ущипнул себя, чтобы убедиться, что это не сон.

— Нет, тебе не снится наше знакомство. — Реакция Фелициуса была мгновенной.

Он протянул Гиви ворсинки медвежьей шерсти, собранной с веток малины, заросли которой вокруг были в изобилии. Шерсти было немного, она легко умещалась в горсти Фелициуса.

Два дня они вдвоем корпели над созданием оптимальной биомеханики движений животного, которого Фелициус намеревался воссоздать из клочков медвежьей шерсти. Гиви в поисках нужных решений превзошел самого себя, и удостоился похвалы Фелициуса. Старик сказал, что его познания очень высокого уровня даже для науки двадцать третьего века.

— Но зачем? Зачем создавать новый вид животных? — Гиви силился понять, чем же они занимаются, но потрясение всем услышанным было так велико, что он не мог сфокусировать мысль, не мог выделить главное.

Фелициус искоса взглянул на недоумевающего юношу и, чуть помедлив с ответом, произнес:

— Это не новый вид. Они не могут размножаться. Но могут за нас делать то, что физически слабому человеку не под силу. И управляются нашей мыслью.

— Магия? — ошеломленный Гиви не верил своим ушам.

— Да. Если все удастся. Если древняя роза сработает. — в голосе Фелициуса звучала озабоченность.

— Древняя? — не понял Гиви.

— Для наших практик, конечно. Два столетия — это много.

Денис слушал диалог молодого тогда Гиви с гостем из будущего и понимал, что осмыслить все это если и возможно, то только позже, в спокойной обстановке, если она наступит. Он тоже, как и юный тогда Гиви, скорее не поверил бы этому, если б не все, что происходило вокруг. Здесь и сейчас. Впрочем, что такое сейчас в этом мире?

Кадры замедлились, и Денис понял, что эта часть «фильма» подходит к концу.

Гиви по просьбе старика дал ему возможность остаться наедине с розовым кустом и горсткой медвежьей шерсти, которая из маленького клочка под пассами старца превратилась в увесистый ком размером с подросшего медвежонка.

Старец на прощанье поцеловал Гиви в лоб.

— Увидимся в вечности теперь. Ты хорошо поработал для будущего. — Он долгим взглядом смотрел на Гиви, словно хотел навсегда запечатлеть его облик внутри себя.

Гиви уже подъезжал на велосипеде к ближайшему поселку, когда услышал какой-то треск. Он оглянулся и увидел молнию. Синяя молния посреди яркого солнечного дня, ударившая в место, поблизости от которого находилась пещера деда.

— Похоже, безумие заразно, — ужаснулся Гиви. — Синяя молния! Бред! Бред!

Он стал крутить педали быстрее, будто пытаясь убежать от призрака собственного безумия, но проехав несколько метров, остановился и повернул назад.

Дуб стоял на месте. Но ни пещеры, ни каких-либо ее следов не было. Не было и Фелициуса. О том, что все произошедшее Гиви не пригрезилось, свидетельствовало только валявшееся поодаль старое цинковое ведро, в котором он привез розовый куст.

Он не рассказывал об этом никому и никогда. По прошествии времени он и сам потерял уверенность, что встреча с Фелициусом была реальностью.

Однако каждый год, ровно в день их расставания с таинственным старцем, он приезжал к старому дубу. Гиви не мог объяснить себе, зачем он это делает. Хотел ли он развеять морок воспоминания о событии, которое то ли было, то ли нет, или же надеялся получить весточку от Фелициуса – он так и не понял этого.

Гиви не успел передать Денису, что он не понимал этого и в тот, ставший роковым, приезд к старому дубу вместе с юной красавицей-женой, носившей под сердцем его ребенка. Пляска синего луча возвестила им, что Амекра проснулся.

Глава 29. Анна. Противоборство

Эдуард уселся напротив Анны. Он смотрел на нее молча. Взгляд его был холоден и скорее властен, чем зол. Анна замерла в ожидании. Но что-то щелкнуло внутри нее, и она поняла, что надо перехватывать инициативу.

— Вы не тот, за кого себя выдаете? Кто вы? — нарушила она молчание, хотя уже понимала, что перед ней один из тех. Тех, которые похитили Гюли, с которыми был связан Ашот, которых так боялась Фатима.

— Ты же знаешь, красотка. — расхохотался Эдуард и сделал руками замысловатые пассы. Исполнив последний, он замер на мгновенье, и Анна услышала уже знакомый ей тихий треск. Синий луч заплясал вокруг нее, описывая круги. С каждым кругом луч приближался к ней, Анна инстинктивно пыталась отодвинуться, но луч тут же оказывался в той стороне, куда она отклонялась в поисках спасения.

Глаза ее заволокло мутной пеленой, которая постепенно превращалась в прозрачные волны, из которых росли серебристые цветы. Где она видела их? Где?

Анна точно помнила, что цветы ей знакомы, но откуда? Тут ее память отказывала. Цветов становилось все больше, они росли и смыкались над ее головой сплошным покровом. Ей стало страшно, словно этот покров окончательно отрезал ей выход в привычный родной мир, который вроде и был тут рядом – только руку протянуть, но, нет, цветы уводили ее прочь, уводили неизвестно куда.

— Ах, если бы кто-то смог раздвинуть их, пока они не срослись в сплошную кровлю, — эта мысль прорвалась сквозь уже затуманенное сознание, и вдруг Анна вспомнила. Лицо. Лицо Степана Аркадьича, киоскера с привокзальной площади. Он, это он тогда раздвинул такие же цветы, и морок исчез. Исчез, чтобы вернуться через несколько лет?

Она сделала над собой усилие и, сама не понимая зачем, стала очень настойчиво воссоздавать в памяти облик старичка. Вот он раздвигает цветы, вот он зовет ее по имени, вот она наконец различает его лицо, пьет воду из пластиковой бутылки…

Она так осязаемо представила ту ситуацию, что почувствовала на груди мокрую блузку, как тогда, когда Степан Аркадьич поил ее и, поторопившись, пролил воду. Она дотронулась рукой до груди и ощутила, что футболка в этом месте и впрямь стала влажной. В тот же момент морок рассеялся, цветы исчезли, вместе с ними ушла дурнота. Она вновь сидела в той же комнате.

Лишь Эдуард, сидевший напротив, похоже, был без сознания. Его тело медленно сползало со стула, и в конце концов шмякнулось на пол с глухим звуком.

Анна вскочила, подбежала к двери, но дверь, конечно же, была заперта. Кнопка электронного замка на выход не срабатывала.

— У него должна быть карта, — сообразила Анна.

Но обыскать бесчувственное тело Эдуарда она не решалась. Слишком велика вероятность, что он проснется, и тогда ее шанс выбраться отсюда, и так мизерный, исчезнет, не оставив никакой надежды.

Она мысленно прокрутила все возможности: сломать дверь – не под силу, разбить окно невозможно, противоударное стекло, продублированное металлической решеткой. Остается только одно: несмотря на риск, обыскать это бесчувственное пока тело.

Эдуард лежал на боку, было непонятно жив ли он. Анна нащупала пальцем сонную артерию. Исправное биение пульса говорило о том, что надо торопиться, потому как он может очнуться в любой момент.

Она проверила все карманы, до которых смогла добраться. Карточки не было. Остался карман на джинсах, обыскать который она могла, только перевернув тело на другой бок. Она понимала, что при этом Эдуард точно проснется. Уже видно было, как розовеют его побледневшие в обмороке губы, как уходит бледность лица.

Долго колебаться Анна не стала.

— Лучше ужасный конец, чем ужас без конца, — сказала она себе, после чего вытащила из заднего кармана своих джинсов оставшуюся там полуудавочку – ошейник Азора, который позволял менять объем в зависимости от ситуации. Он мог свободно болтаться на шее собаки, а мог быть затянут до тесного соприкосновения с шеей.

Анна на секунду задумалась, затем сняла ограничитель с ошейника. Теперь его можно было легко затянуть до полного смыкания противоположных концов.

Затаив дыхание, она бережно приподняла голову Эдуарда и надела на него ошейник. Красная тесьма ошейника на беззащитной шее Эдуарда выглядела зловеще, и Анна на секунду усомнилась в своих действиях. Но только на секунду.

Она перевернула тяжелое тело на другой бок, и карточка вывалилась из кармана на пол.

Это была свобода! Замок тихо пискнул, Анна нажала на рукоятку двери, дверь поддалась, и тут сильная рука обхватила ей горло. Анна видела перед собой согнутый локоть и даже не пыталась сопротивляться. То, что силы несоизмеримы, было понятно так же, как то, что дважды два четыре.

Эдуард расслабился и ослабил захват, ослабил на самую чуточку, на миллиметр. Анна исхитрилась проскользнуть чуть вниз, и впилась зубами во внутреннюю поверхность локтевого сгиба.

Эдуард зарычал. Рычит как зверь, – промелькнула мысль у Анны.

Они кружились по комнате, словно скованные. Эдуард пытался высвободить свою руку, но Анна держала ее намертво. Она вдруг почувствовала, что ее челюсти налились необычной силой, и поняла, что Эдуард не сможет их разжать. Свободной рукой он изо всех сдавливал скулы Анны, но ее хватка не ослабевала.

—Сука! Ты реально стала сукой! — прорычал Эдуард. Во рту у Анны появился привкус крови, сначала легкий, но когда она стала быстро заполнять ей рот, Анна поняла, что прокусила Эдуарду вену. Избавиться от мерзкого вкуса? Но как? Сплюнуть нельзя, она выпустить тогда руку этого мерзавца. Зажмурив глаза от отвращения, Анна проглотила кровь. Но кровь прибывала снова и снова.

Случилось худшее. Приступ тошноты все-таки вынудил ее разжать челюсти. Озверевший Эдуард рывком развернул ее к себе, замахнулся для удара и замер.

Анна видела ужас в его глазах, вернувшуюся бледность и не могла понять, что в ней вдруг так испугало мощного мужика. Но размышлять было некогда. Она ухватила удавку за кольцо и стала затягивать ее, хотя понимала, что Эдуард сильнее, и ей вряд ли удастся завершить начатое.

Но он не сопротивлялся. Он только смотрел на нее со все возрастающим ужасом. Ужас остался в его остекленевших глазах и когда он перестал дышать, грохнувшись перед этим на пол бесформенной тушей.

Есть! Все-таки свобода. Анна краем сознания удивилась тому, что она убила человека и не испытывает по этому поводу абсолютно никаких эмоций. Или я, или меня, — тут же сказала она себе и вдруг почувствовала резкий прилив сил, словно кровь ускорила свой ток по ее жилам. Она двинулась к двери, почему-то на четвереньках, удивилась этому, но продолжила путь к двери на четырех точках опоры.

— Наверное, так удобнее поднять лежавшую на полу карточку. — сказала она себе, понимая, что объяснение не выдерживает критики, и что она ничего не понимает, кроме того, что ей надо торопиться – у Эдуарда наверняка есть сообщники и они, возможно, здесь.

Она наконец протянула руку к карточке, попыталась взять ее и вынуждена была задержать дыхание: карточку накрывала лапа, когтистая лапа, покрытая бурой, как у медведя, шерстью. Все еще надеясь на что-то, Анна решила отодвинуть руку, но карточку освободила та самая бурая лапа. Она поднесла руку к глазам. Сомнений больше не было. Перед ее глазами была лапа, еще несколько минут назад бывшая ее рукой.

Глава 30. Денис. Жаркое дыхание бездны

Они ждали. Каждый контролировал обстановку в меру своих способностей. Ноздри Гиви подрагивали, и Денис понял, что Гиви в его звериной ипостаси узнает о приближении опасности быстрее, ему подскажет это запах врага.

Денис почувствовать запах не мог, он просто высунулся из дупла и озирал окрестности. Он не представлял, чего ждать. Стайки зверьков? Огромного чудища? Посланцев Амекры в человеческом обличье?

Все произошло в тот момент, когда он на мгновенье отвлекся на свои мысли. Зверь, похожий на Гиви, но раза в два превышавший его в размерах, очутился прямо перед их дуплом. Не было ни луча, ни каких-либо звуков. Зверюга возникла словно бы ниоткуда.

Он протянул лапы к Денису и обхватил его за плечи. В то же мгновенье Денис оказался на поляне. Он очутился под чудовищем, которое держало его так крепко, что Денис не мог даже вздохнуть, не то что сопротивляться. Горячее дыхание чудища обжигало лицо. Отвернуться Денис не мог – его голова была зажата передними лапами зверя.

— Огнедышащий дракон, – промелькнуло в его гаснущем сознании. И в этот момент голова чудовища повернулась в сторону, и Денис смог вдохнуть холодный воздух. Туловище зверя содрогалось, какая-то сила мотала его из стороны в сторону. Денис попробовал поджать ноги к животу, чтобы затем ими попытаться отбросить зверя, но их вес был несоизмерим.

Внезапно Денис увидел вторую голову, решив поначалу, что она отросла у чудища, подобно драконьей. Но тут же увидел знакомый взгляд, это Гиви пришел ему на помощь. Чудище было сильнее и тяжелее, и все, что Гиви мог, это слегка сотрясать эту тушу, мешая ей окончательно завладеть Денисом. Денис видел, что надолго сил Гиви не хватит, и силился помочь ему, но все его попытки нанести хоть какой-то урон слуге Амекры, разбивались, не успев родиться.

Вдруг Гиви издал утробный рык и вцепился пастью в ухо зверя. Ухо целиком скрылось в пасти друга, рычание чудища, было такой силы, что сотрясало не только Дениса, но даже растительность вокруг. Мягкие иглы падали с ветвей потревоженных деревьев на лицо Дениса. Он пытался сдуть их, но очень скоро их стало так много, что они полностью накрыли его лицо и продолжали падать.

Гиви не отпускал ухо врага, но чудище, рычавшее от боли, не отпускало Дениса. Силы Дениса были на исходе. Обессилел и Гиви. Он не выпускал уха из пасти, но Денис видел прозрачную пленку, постепенно заволакивающую глаза друга. Он понимал, что это значит. Конец?

Одна из иголок упала ему прямо на глазное яблоко. Она затрудняла обзор, но особого дискомфорта не наносила. Легла мягким перышком, - усмехнулся он про себя и стал водить глазами вправо-влево, надеясь, что зеленая гостья как-нибудь соскользнет, и он восстановит нормальный обзор.

Дыхание Гиви стало тем временем более тяжелым, ноздри раздувались в попытке захватить больше воздуха. Но пленка, заволакивающая его глаза, отвоевывала все больше места. Денис сознавал, что Гиви погибает, от отчаяния на его глазах выступили слезы. И вдруг слезная капля, задержавшуюся иголке, сработала как линза. Луч местного светила расщепился и заиграл разноцветными красками.

— Интерференция, – вспомнил Денис. – Значит кой-какие законы физики здесь все-таки действуют.

И тут он вспомнил. Вспомнил игру света в волосах Анны, когда она по его просьбе собирала и поднимала их кверху, обнажая доверчивую, нежную линию шеи. На этом сеанс позирования обычно заканчивался, и Анна, радостно отзываясь на его ласки, шептала ему, что он сексуальный маньяк, а не художник. Он возмущенно брал ее в окончательный плен, и они улетали вместе с искрами, так и не покидавшими ее волос.

Нет! Нет! Не конец! Он еще может ее спасти. Нет, не так. Должен.

Денис увидел, как глаза Гиви окончательно заволокла молочная пленка. Его пасть разжалась, и чудовище получило полную свободу действий. Оно прижало Дениса всем своим весом. Он успел увидеть Гиви, неподвижно лежащего рядом. Глаза друга были открыты, но полностью затянуты белесой пеленой. Похоже, что он не дышал.

Зверь издал звуки, походившие на хохот, и сжал лапами шею Дениса. Когда Денис зашелся в кашле, чуть отпустил, дал передышку и стал душить снова. Это развлечение чудища продолжалось и продолжалось. И Денис, кажется, впервые понял, что такое отсутствие времени. Что это ад. Пытка могла продолжаться вечно. При этом жертва не погибала, она просто мучилась столько, сколько надо было чудищу.

Денис понимал, что гибель неминуема. Он закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти образ Анны. Но это не получалось. Вместо Анны перед его внутренним взором возникала какая-то крупная кошка, похожая на рысь. И на кончиках ее остевой шерсти играли те же волшебные блики, которые сводили его с ума в волосах Анны.

Рысь вдруг выгнулась дугой, зашипела и исчезла. И в тот же миг Денис ощутил, что туша зверя обмякла и всей тяжестью наваливается на него. Чудо, но ему, удалось, удалось выбраться из-под этой махины, зверь почему-то не сопротивлялся. Глянув на чудище, Денис понял почему. Зверюга валялся бесформенным кулем, плотная белая пленка застилала его глаза. Денис ткнул его под ребра валявшейся поблизости палкой. Зверь не отреагировал никак.

Зато отреагировал Гиви. Он стоял на всех четырех лапах, живой и невредимый. Денис кинулся к нему, обнял за шею, и так они стояли, пока оба не почувствовали прилив сил.

— Почему он издох? — беззвучно спросил Денис.

Гиви молчал. Потом тяжело взглянул на Дениса.

— Он издох, а я ожил. Кто-то нам помог на Земле. Кто-то убил его земное воплощение.

Денис почему-то вспомнил рысь, но решил не рассказывать Гиви о своих бредовых видениях. Но Гиви уже все поймал. Его глаза опечалились еще больше.

— Какая она была, эта кошка? – спросил он.

— Кошка как кошка, просто большая. Кисточки на ушах. И…, – Денис замолчал, думая о том, как бы поаккуратнее сказать о сходстве бликов в шерсти пригрезившейся ему кошки и в волосах Анны.

Но поиски формулировки оказались излишними. Гиви уже все знал.

— Это она, – дал знать он Денису, и тот, уже понимая, что это правда, все не хотел ее принимать и все спрашивал и спрашивал Гиви, вернется ли его любимая в человеческий облик.

— Это теперь зависит от тебя, — сухо сказал Гиви и знаком предложил ему приготовиться к полету.

Они снова летели куда-то, снова от Гиви пахло Азором, и Денис уже не задавал никаких вопросов. Он давно понял, что ответы получит только тогда, когда кто-то из них, обитателей этого мира, решит выдать ему очередную маленькую толику знаний о причинах всего этого безумия, из водоворота которого он пытался выбраться.

Глава 31. Анна. Запахи и звуки

После получаса безрезультатных попыток она таки смогла зажать карту между подушечками обеих лап. Оставалось немного: встать на задние и приложить карту к замку.

Но это тоже оказалось трудновыполнимо. И если встать на задние лапы без толчка передними ей в конце концов удалось, то приложить карту плашмя не получалось никак.

После третьей попытки она не удержала карту, и заветный пластиковый прямоугольник снова оказался на полу. Анна чувствовала неодолимую потребность выплеснуть гнев и досаду, которые попросту разрывали ее изнутри. Но как? Слов в ее арсенале теперь не было. Новое тело сработало само, без подсказки: ее пушистый хвост яростно заметался из стороны в сторону, выметая отчаяние и чувство бессилия. К Анне вернулось спокойствие, несмотря на то что карта, задетая хвостом, отлетела от двери метра на три.

Она спокойно сидела около карты. К ней пришло ощущение уверенности в том, что проблему она решит. Как? Она пока не знала.

Тело расслабилось и подсказало хозяйке, что надо лечь. Она лежала, положив голову на передние лапы. Перед ее внутренним взором проносились кадры ее похищения. Она так ясно увидела лицо Эдуарда в момент, когда он снял маску, что спокойствие на миг покинуло ее, и Анна оглянулась, чтобы убедиться, что он по-прежнему мертв.

Тревога была ложной: тело Эдуарда лежало в той же позе, рядом растекалась лужа мочи. Красная удавка ослабила натяжение и больше не стягивала горло поверженного врага.

Сердце ее сжалось от боли: перед глазами возник Азор, из последних сил пытающийся догнать машину. Что с ним? Квартира закрыта. И путь к ней лежит через две оживленных автомагистрали. Анна снова закрыла глаза. Морда Азора была такой реальной, что она от неожиданности разомкнула веки. Конечно же, никакого Азора рядом не было. Но как только она вновь смежила их, морда была на месте. Азор смотрел ей прямо в глаза, и было полное впечатление, что он ободряюще улыбается.

Сквозь выступившие слезы она увидела смену диспозиции: ранней весной, почти на том же месте, где ее похитили, она стояла с поводком в руке и смущенно приносила извинения случайному прохожему. Что было причиной? Странно, но воспоминание ускользало, она ли что-то сделала не так, или Азор нечаянно напугал человека … Анна потрясла головой и снова увидела смеющуюся морду друга.

Морда отдалилась, и вот перед глазами Анны возник Азор, стоявший тогда в нескольких метрах от нее, стал интенсивно отбрасывать задними лапами комья грязного весеннего снега. Один комок попал прохожему в рукав. Мужчина отреагировал с юмором, но Анна долго расшаркивалась за неосмотрительность четвероногого приятеля.

Вот оно! Эврика! – решение пришло.

— Спасибо, дорогой, — прошептала Анна в полной уверенности, что адресат ее услышит.

Она гребла задними по скользкому полу, стараясь попасть по карте. С какого-то надцатого раза это получилось. Карта шлепнулась об стену рядом с дверью, потом еще и еще. С какого раза карта все-таки ударила по сигнальной лампочке звонка, Анна не знала.

На уже без раздумий, как сделать правильный жест, находясь в этом непривычном теле, нажала передней лапой на ручку двери. Дверь выходила в длинный коридор. Выхода не было видно. Анна галопом промчалась из конца в конец, пока не увидела стрелку-указатель. Стрелка вела на лестницу, потом вниз. Она слетела по лестничным пролетам, легко нажала лапой на кнопку выхода и наконец очутилась на улице.

Стоял солнечный день, солнце было в самом зените. Незнакомым ей прежде наитием Анна ощутила, что ей надо куда-то спрятаться до темноты. Это была не мысль, это был инстинкт самосохранения.

— Я совсем зверюга теперь, – констатировала она про себя. И тут же поняла, что способность мыслить рационально ей оставили. Она зафиксировала мысль, что странное, не принадлежащее ни одному известному виду животное, каким она теперь была, с большой вероятностью могло навлечь на себя любые неприятности, вплоть до фатальных.

— Значит не совсем зверюга, — улыбнулась Анна. Только вместо улыбки слегка вильнула хвостом.

Она учуяла запах тины и пошла на него. Запах шел из подвального окошка старого двухэтажного домика, окна которого были заколочены, а весь фасад занавешен полупрозрачной шторкой с изображением строительного забора. Она протиснулась за шторку, прилегла, втянула ноздрями воздух. Болотистый запах говорил о том, что где-то есть дыра, через которую можно попасть в подвал.

Дырой оказалась форточка. Она была прикрытой, но едва заметной щели оказалось достаточной, чтобы шедший оттуда запах подсказал Анне путь.

В подвале было сыро, Анна добралась до сухого места, брезгливо отряхнула намокшие лапы и вспрыгнула на толстую трубу. Функции трубы были неясны, но, по крайней мере, она была сухой.

Анна распласталась вдоль трубы. Она могла позволить себе отдых. Она спала. При этом фиксировала каждый звук и каждый новый запах. Но это совсем не сказывалось на качестве сна.

Когда за окном сгустились сумерки, она почувствовала себя отдохнувшей и готовой отправиться в путь. Что путь лежит к собственному дому, она не сомневалась. Как и что там будет, она оценит на месте, но сейчас ей надо туда.

Откуда она знала дорогу? Этого она объяснить себе не могла. Но уверенно шла в нужном направлении, стараясь не выходить на открытые пространства, чтобы не быть замеченной людьми. Спустя два часа, она лежала в скверике у своего подъезда и ждала времени, когда ночь вступит в свои права и жизнь в доме затихнет.

Окна постепенно гасли, и когда остались освещенными только окна лестничных пролетов, она подбежала к двери, ловко набрала когтем код и вошла в подъезд.

Запахи подсказали ей, что котище дома и с ним все в порядке. И таким же путем она получила грустную весть: Азора дома нет и со времени ее похищения он здесь не появлялся.

Анна, не раздумывая, подпрыгнула и протиснулась в приоткрытую дверь потолочного люка. Мансарда была нежилой, пахло прелью, в окно заглядывала полная луна.

Луна. Впервые за свою сознательную жизнь Анна не пришла в состояние паники при ее виде. Почему?

— Об этом я подумаю позже, — так бы сказала она себе, если бы у нее была потребность оформлять мысли в слова. Сейчас ее не было.

Была задача дождаться возможности попасть домой. Что она предоставиться, ей было так же ясно, как то, что вслед за ночью наступит утро.

Пришел рассвет, за ним полдень. В доме слышались голоса, раздавался детский смех, но ничего обнадеживающего для Анны ни звуки, ни запахи не приносили.

Она затаилась в ожидании. Но ни чувства отчаяния, ни тревоги, которые точно бы охватили ее в человеческой обличье, не было. Она просто терпеливо ждала.

Чуткий сон бы прерван слабым запахом. Источник его еще был далеко, но она знала, что запах ей знаком. Еще через пару минут она опознала его обладателя. Савелий! Он вернулся и был уже совсем близко.

Она дождалась звука открывающейся двери, отогнула крышку люка и спрыгнула вниз.

Глава 32. Савелий. Возвращение и встреча

Самолет приземлился, и едва Савелий успел включить телефон, раздался звонок. Звонил Михаил.

— Ты где? – голос Михаила не предвещал ничего хорошего. Что-то случилось, – понял Савелий.

Машина Михаила поджидала Савелия на МКАД. Савелий отпустил такси и бегом направился к авто Михаила.

Михаил выглядел уставшим. На вопросительный взгляд Савелия он протянул ему красный шнурок-удавку.

— Это же ошейник Азора. – Савелий с ужасом смотрел на хорошо знакомый ему красный шнурок и не мог спросить о том, что волновало его больше всего. Он боялся услышать ответ.

Но Михаил понял его без слов.

— Эдуарда задушили этим шнурочком. Задушили в нашем спецпомещении. Мы нашли его труп со шнурком на шее. В его машине и в помещении криминалисты обнаружили следы Анны. Ее самой нигде нет. Ищем уже третий день. Собака тоже пропала. В квартире только кот, – сообщил Михаил и, усмехнувшись, добавил:

— Я покормил его. Но, похоже, он не был слишком голодным.

— То есть Эдуард… – Савелий не договорил. Он смотрел на Михаила, не в силах осмыслить произошедшее.

— Да, Эдуард оказался их агентом. Непонятно только, человек ли он, или просто личина у него человекообразная. В любом случае – он убит. Следовательно, они смертны. По крайней мере тогда, когда находятся в человеческом обличье.

Некоторое время оба сидели молча, глядя перед собой. Наконец Михаил тронул машину с места и произнес, отвечая на незаданный вопрос Савелия:

— Анну не нашли. Ни живую, ни мертвую.

Савелий молчал, и друг повернулся к нему. На лице Савелия застыло непроницаемое выражение. Наконец он прервал молчание. Прервал вопросом, повергшим Михаила в изумление:

— А кот? Как он себя ведет? Он спокоен?

Михаил вместо ответа припарковал машину у обочины. И снова оба замерли в молчании. Прервал его Михаил:

— Ты где был? Никак в горах?

Савелий молча кивнул.

— Узнал что-нибудь?

Савелий пожал плечами и снова не вымолвил ни слова. Михаил взглянул на друга и больше не спрашивал ни о чем.

— Меня на Юлину квартиру отвези, – попросил Савелий и снова погрузился в свои раздумья. – На Анину – поправился он и снова погрузился в тяжелое молчание.

Он попросил друга остановить машину в двух кварталах от дома Анны.

— Я позвоню, – коротко бросил он Михаилу, захлопывая дверцу машины.

В сквере около дома Анны он остановился. Огляделся вокруг. Потом пару раз присвистнул. Он помнил, что Азор отзывался на свист. Дэнька смеялся, что это единственная безоговорочно выполняемая команда. Савелий надеялся, что Азор где-то поблизости, что с ним не случилось ничего дурного, что сейчас он впустит его в квартиру, покормит и, может быть, узнает от него что-то об Анне. Транслировал же пес Анне те воспоминания, о которых она рассказала Савелию в их первую встречу после ее исчезновения.

Но Азор не появлялся. Что могло случиться с одинокой крупной собакой в городе, Савелий предпочитал не думать. Он изо всех сил гнал от себя отчаяние. К Азору он был очень привязан, а сейчас еще этот странный пес был связующей ниточкой с Дэнькой.

Он так и не мог понять до конца, собака ли это на самом деле. Если он – творение того, похожего на Леонардо, старца, то он должен быть всемогущим? Но тогда почему он не смог предупредить Юльку об опасности, о грядущем пожаре? И не смог помочь ей. Он оставался дома. Но если он наделен сверхъестественными способностями … Мысли Савелия путались. Одно было ясно: ждать Азора бессмысленно. Савелий старался гнать от себя видения бездыханного тела собаки, но они упорно возвращались.

— Надо посмотреть, как там кот, — сказал себе Савелий, пытаясь ввести мысли в минимальный порядок. И тут же вспомнил полуобморочное состояние Азора и котольва, когда они с Юлькой вернулись в квартиру после пожара.

Савелий остановился, пораженный мгновенной ясностью относительного чудесного спасения Юльки, тогда, в пожаре. К этому был причастен Азор и, похоже, кот.

И роза? Роза. Уцелевшая в огне и вернувшая к жизни четвероногих приятелей. Почему? Кто наделил розу чудодейственной силой? Чудодейственной, но ограниченной. Ведь предотвратить пожар она не смогла. Паззл никак не хотел складываться, но фрагментов картины становилось все больше и больше.

Занятый этими мыслями, Савелий не заметил, как он вошел в подъезд и поднялся по лестнице на четвертый, последний этаж. Выше была только заброшенная мансарда, лестница на которую была давно разрушена. Ее остатки демонтировали, и о существовании мансарды напоминал только вечно приоткрытый люк на потолке.

Савелию почудились звуки мягких шагов. Они доносились из люка. Было впечатление, что ходит какое-то животное.

— Совсем сбрендил, соберись! – сказал он себе и достал из кармана ключи.

Кот Лев сидел у двери, и как только Савелий вошел в квартиру, стал тереться о его ноги с утробным мурлыканием. Кот в полном порядке, - отметил про себя Савелий и повернулся к входной двери, чтобы наконец закрыть ее.

И тут раздался скрип дверцы люка, ведущего в мансарду. Кто-то явно силился приоткрыть его пошире. Савелий решил не искушать судьбу и просто позвонить в полицию. Он попытался закрыть дверь, но ему помешал кот. Он кубарем бросился в приоткрытый проем двери и повис на шее у огромной, похожей на рысь кошки.

Это она была наверху, – понял Савелий. И это было все, что он был в состоянии осознать. Пока животины облизывали друг друга, Савелий пребывал в полном ступоре. Но когда «рысь» мягко отстранила кота и стала лапами Савелию на плечи, ему все стало ясно. В глазах хищницы мелькали солнечные озорные искорки, точно такие же, как в глазах Юльки. Ах, нет, Анны. Конечно же, Анны.

Глава 33. Денис. Паралич безвременья

Они вновь сидели на лужайке, той самой, где в прошлый раз возник шар, в котором Денис увидел свою картину и в котором познакомился с Фелициусом. Все вокруг было неподвижно: листва, ветви деревьев. Не было даже слабого подобия ветра. Сплетенные кроны укрывали от взора то, что на Земле называют небом. Какое оно здесь? Есть ли там облака? Есть ли вообще здесь какое-то движение кроме периодически возникающей волнообразной тьмы и синих лучей? Этого Денис до сих пор так и не понял.

Его охватила тоска, беспредельная и безнадежная. Вдруг стало безразличным все, что еще час назад казалось важнее всего на свете. Всего на свете? Но чего?

Зачем все? Зачем жить, зачем спасать Анну?

Зачем, если пройдет всего две сотни лет и их мир – сложный, порой отвратительный, но порой прекрасный, превратится вот в это вот? Вот это вот и есть итог всех мучительных поисков, открытий, кровавых противостояний, озарений и просчетов человечества за много тысяч лет?

Погруженный в свои мысли, Денис не заметил, как куда-то исчез Гиви, вернее, его четвероногое воплощение.

Внезапно раздался знакомый щелчок и на поляне появился луч, а вслед за ним и знакомый шар, такой же огромный, как в прошлый раз. Денис не успел даже подняться на ноги, как синий луч простерся от него до оболочки шара.

– Это дорожка, – понял Денис, – меня приглашают войти.

В оболочке шара образовалась расщелина и Денис вслед за синим лучом шагнул внутрь. Сфера сомкнулась. Стало темно. И когда снова появился свет, Денис стоял в знакомом уже дворце. В креслах сидели Фелициус и Гиви. Третье кресло было свободно, и Фелициус жестом предложил Денису сесть.

– Я знаю причины твоего расстройства, – голос Леонардо-Фелициуса звучал тихо, но отчетливо и спокойно.

Денис вдруг тоже успокоился, хотя не было никаких причин для перемены настроения.

–Ты растешь, – улыбнулся Леонардо.

– В смысле? – недоуменно уточнил Денис.

– Во-первых, перестань величать меня Леонардо. Да-да, я это слышу, хотя ты и не проговариваешь это вслух, – с улыбкой проговорил старец. – И ты тоже начинаешь слышат нас, пока только улавливаешь только тональность – хорошие или плохие вести мы собираемся тебе сообщить. Но это уже шаг к тому, чтобы научиться обходиться без слов.

Фелициус стал серьезным, и Денис понял, что сейчас услышит что-то важное.

– В таком способе обмена вестями есть свои минусы, – старец оперся руками на посох и пристально взглянул на Дениса.

– Какие же? Разве кроме того, что ничего невозможно утаить, – теперь уже улыбался Денис.

– Сейчас поймешь, - Фелициус переглянулся с Гиви.

Гиви вздохнул. Повисла пауза.

– Я тебя нечаянно дезинформировал, – нарушил молчание Гиви. – Когда тебе транслировались мои воспоминания о нашем знакомстве с Фелициусом, они транслировались именно так, как это было тогда, до мельчайшей детали. И здесь-то и кроется невольный обман. – Гиви замолчал и взглянул на Фелициуса.

– Что в этом мире нет времени, ты уже знаешь. Но так было не всегда. – Фелициус отложил посох, голос его зазвучал громче.

– Когда я по ошибке оказался в вашем мире, я решил, что это наше прошлое. И только когда с помощью Гиви я вернулся сюда, я узнал страшную правду. Наше прошлое – тот мир, из которого произрос этот, где мы сейчас находимся, исчез.

– Как? – выдохнул Денис с ужасом и одновременно с облегчением.

– Это Амекра. Мы были так же смертны. И жители нашего прошлого мира мало чем отличались от вас, от людей. Но Амекра возжелал бессмертия. И уничтожил время. В этом ему помог какой-то ученый из того нашего прошлого, он занимался тем, что у вас называют физикой. Пространство-время, вот это все – это его была тема. Как он это сделал, я не знаю. И вряд ли узнаю, Амекра уничтожил его сразу же, как получил результат.

– Но как же… – Денис запнулся, не в силах сформулировать вопрос.

– Почему исчез тот мир? – Фелициус устало вздохнул. – Если просто, то нет времени, значит нет и прошлого. Подробностей не знаю.

– Но как он исчез? Это была планета? Это были люди? Как это все было? Что с ними произошло? – Денис смолк, не в силах осознать услышанное.

– За бессмертие Амекры, а заодно и все нас, заплатила исчезновением целая цивилизация. Как это произошло, неизвестно. Может быть, Амекра и знает. – Фелициус горько усмехнулся. – Но он в лучшем случае знает о фактах, а механизм всех процессов ему недоступен. Он, знаешь ли, не блещет интеллектом.

Все трое снова молчали.

Гиви встал, подошел к Денису и приобнял его за плечи. – Но для тебя это хорошие новости. А вот для твоего мира не очень. Но сейчас родилась надежда.

Денис вопросительно взглянул на обоих.

– Я, сам того не желая, проторил дорожку посланцам Амекры к нам, когда помог Фелициусу вернуться. Теперь Амекра жаждет усовершенствовать наш мир. Это плохая новость. А хорошая – в том, что отсутствие времени здесь ограничивает его возможности. Он уже не может уничтожить наш мир целиком. Пакостит по мелочам. Если, конечно, можно считать мелочами жизни людей. И у нас есть Фелициус, – Гиви взглянул на старца, перевел взгляд на Дениса:

– Амекра охотился за тобой и твоя картина – плод эманаций, он вовлек тебя в этот мир, ты должен был стать его агентом, но что-то пошло не так.

– Почему я? – выдавил из себя Денис внезапно охрипшим голосом.

– Из-за Юли. – Гиви нахмурился и с усилием продолжил. – Он считает ее своей дочерью. Он похитил мою жену, когда она уже носила Юлю под сердцем. И она родилась здесь. Когда ей исполнился год, Амекра вернул ее в наш мир, она должна была расти среди людей и потом стать проводником воли Амекры по переустройству нашего мира.

Гиви снова умолк, было видно, как тяжело давалось ему каждое слово.

– Она не должна была полюбить мужчину. Человека.– продолжил Фелициус. – Но здесь Амекра перехитрил сам себя. Он давно следил за тобой, как только тебя заметили выделил среди остальных своих учеников твой главный учитель.

– Савелий? Он… тоже…?

– Он был здесь, да. Я наделил его даром. А он угадал дар в тебе. Но Амекра никого из побывавших здесь не выпускает из поля зрения. И дорогие им люди тоже попадают в эту орбиту. Вот и ты. И твоя картина, все ее образы – все это было внушено Амекрой. Но ваши с Юлией орбиты пересеклись, и я получил возможность вмешаться. Теперь есть надежда – Фелициус смотрел Денису в глаза, словно хотел донести до него еще что-то, невыразимое в словах. – Савелий поможет нам. Он должен. А он человек долга.

Денис слушал, и верил и не верил одновременно. Гиви рассказал про возвращение годовалой Юльки в горное селение, где ее поручили растить женщинам, которые тоже побывали в лапах Амекры, и были возвращеныв наш мир, чтобы растить здесь его детей. Но Амекра был бесплоден. Он не признавал этого, во всем винил женщин, тиранил их как мог, и только мать Юльки жила на особых условиях. Амекра надеялся, что она родит ему еще детей, но детей больше не было.

– А мать Юли? Как же она столько времени…– Денис запнулся.

– Да, мой мальчик, времени здесь нет. И эта женщина выбрала вечную молодость. Когда Гиви достучался до меня, используя то, что узнал при нашем знакомстве, и я помог ему проникнуть в наш мир, чтобы вернуть жену, она не пожелала его видеть. – Фелициус искоса взглянул на Гиви, но тот сидел с непроницаемым лицом.

– Все давно отболело. Она стала другим человеком, точнее, существом. Она как кукла на руке кукловода в театре. У нее нет ни своих чувств, ни своих мыслей, все вытеснено волей Амекры. Только красота осталась, но и та стала словно безжизненной. – Гиви обернулся к Фелициусу, тот кивнул.

– Хочешь взглянуть на нее? – старец, не дожидаясь ответа, повертел в руках свой посох, тут же возник тонкий синий луч и появился шар, маленький, подобный тому, в котором Денису показали Юльку – на подиуме в его классе.

Денис неотрывно смотрел на шар, но там плавали только какие-то бесформенные бульбы. Вдруг они сложились в одну и постепенно в этой мягкой капсуле стал просматриваться силуэт женщины. Он быстро становился все более и более отчетливым, и вот уже видно было ее всю, золотоволосую блондинку, стоявшую спиной к той стороне сферы, с которой находился Денис. Она медленно повернулась, отвела с лица закрывавшие его волосы. И взглянула – не на Дениса, нет, взгляд ее был направлен куда-то сквозь него и не выражал абсолютно ничего.

– Злата, - прохрипел Денис. Он бил кулаками по оболочке шара, пинал его ногами, но шар мгновенно восстанавливал форму, и все внутри оставалось неизменным. Никакие его усилия ничего не меняли, совсем, абсолютно ничего.

Глава 34. Савелий. В ожидании Азора

Савелий поглаживал две мохнатые головы. Трансляции рассказа о случившемся, подобно тому, что он наблюдал у Азора с Анной, на этот раз не случилось. Почему — непонятно. То ли эта способность распределялась между побывавшими в Альваале каким-то хитрым, непонятным непосвященным способом, то ли Анна в своем новом, и Савелий очень надеялся, что временном, обличье, еще не освоила эту премудрость.

Они сидели в полном молчании и всем троим было ясно, что остается только ждать. Вопрос — чего? Савелия одолевали противоречивые предчувствия. Он ощущал то безнадежность, то уверенность, граничащую с предвидением, что все образуется. Будучи человеком действия, Савелий, тем не менее, понимал, что во взаимодействии с пришельцами из мира, о котором ему неизвестно почти ничего, ожидание, отсутствие резких шагов, является самой безопасной стратегией.

Риски тоже велики. Та сторона не бездействует, но ее намерения непонятны, действия непредсказуемы, следовательно, надо затаиться и выждать. Затаиться, — Савелий усмехнулся, — как можно затаиться от существ, у которых практически всевидящее око. Одна надежда — их внутренние распри. То, что они есть, Савелию было абсолютно ясно.

Дремавшая кошка — рысь – так на иногда про себя называл ее Савелий, он хоть и признал ее как Анну, и испытывал к этой новой личине Анны щемящую нежность, но в какие моменты не мог принять, что это по-звериному красивое существо и есть Анна — вдруг встрепенулась, подняла голову, встала на задние лапы и стояла так некоторое время, не шелохнувшись. Потом резко села, потрясла головой, издала какой-то странный звук, более напоминавший волчий вой, чем кошачье мурлыканье, и оказалась рядом с Савелием.

Тяжелые лапы на плечах и жаркое дыхание зверя — да Анна ли это в самом деле? — успел подумать Савелий и рефлекторно прикрыл глаза от возникшего в голове шума в самом ли деле это беспорядочного, то сильного, то слабого. Шум напоминал звуки, доносившиеся в прошлые времена из лампового приемника, когда Савелий крутил рукоятку в попытке найти нужную радиостанцию.

Внезапно хаотичные шумы стихли и Савелию стало ясно, что он должен взять рысь, и срочно ехать куда-то. Как была донесена до него эта информация, Савелий так и не понял. Это был не голос, это было не видение, просто пришла непреложная ясность, что он должен делать, причем делать как можно быстрее.

Он не задавал себе вопросов, не сходит ли он с ума, их попросту не возникало. Ни секунды не колеблясь, он снял с полки шлейку Азора, надел ее на с готовностью подчинившуюся ему рысь, погладил кота и через пару минут был уже у своего авто. Рысь улеглась на полу у заднего сиденья. Савелий тронул машину с места, не имея представления, куда они едут.

У первого светофора рысь вдруг аккуратно потрогала Савелия лапой по плечу. Савелий оглянулся — раскосые глаза животного требовательно смотрели на Савелия. Когда он с усилием отвел взгляд, ему стало ясно – они зачем-то должны вернуться домой к Анне.

Затормозив машину у подъезда, он оглянулся. Взгляд животного снова был обращен на него с тем же требовательным выражением. Спустя несколько секунд Савелий понял, зачем они вернулись. Он поднялся в квартиру. Роза лежала на подоконнике. И, о чудо! Она светилась, красное свечение окутывало сухой цветок и периодически мигало. Савелий осторожно взял розу. Сначала прекратилось мигание, затем свечение стало тускнеть и наконец угасло.

Он положил розу на переднее сиденье и тронул машину с места. Рысь привстала и перегнувшись через спинку сиденья осторожно взяла розу зубами за стебель и положила рядом с собой.

Он оглянулся на кошку, рысь, Анну, боже, он не знал, как называть это существо, у него не укладывалось в голове, что это создание — Анна. Рысь — так он звал ее про себя, иначе не получалось. Рысь была спокойна. Голова на лапах, глаза полуприкрыты. Вся реакция на обернувшегося к ней Савелия — еле заметный взмах хвостом.

— Все в порядке, езжай в самом ли деле это так понял Савелий это движение. Он выехал на автостраду. Ум его не знал, куда ехать. Но он вел машину, абсолютно не задумываясь, куда едет. Он перестраивался и поворачивал так, словно ехал каждодневным привычным маршрутом.

Раздалась соловьиная трель в самом ли деле это это был сигнал телефона. Звонил Михаил.

— Не отвечай, — вдруг сказал Савелий сам себе, уже не удивляясь, и не задаваясь вопросом, откуда к нему пришло это решение. Телефон умолк на удивление быстро. Позади осталась развилка МКАД, машина мчалась по загородному шоссе, рысь мирно дремала, Савелий был удивительно спокоен. Он был готов принять все, что должно произойти в ближайшее время. Интуиция молчала, рациональных предположений тоже не было.

Он свернул с шоссе на неприметную бетонку, ведущую вглубь леса, сбавил скорость. Машина вздрагивала на стыках бетонных плит, и вдруг мотор заглох, и одновременно вырубилась вся электроника. Стало ясно, что причины поломки не найти. Он откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.

И в этот момент салон осветился красным светом, настолько ярким, что даже сквозь прикрытые веки он видел это алеющее пространство.

— Не открывай глаза, — сам он это сказал себе или указание было получено из неизвестного источника, он в очередной раз не понял. Но подчинился. Он слышал, как зашевелилась рысь, понял, что она исхитрилась открыть бардачок.

Что он должен оттуда взять? Савелий шарил рукой, ему аккомпанировало недовольное урчание рыси. Когда рука легла на солнцезащитные очки, рысь ласково и ободряюще мяукнула.

Савелий надел очки и медленно размежил веки. На капоте, прямо напротив руля сидела летучая мышь

Глава 35. Несложившийся паззл

Нетопырь сидел неподвижно. Это длилось так долго, что в какой-то момент Савелий решил, что это попросту чучело, которое кто-то подбросил им на капот.

Яркий солнечный свет почему-то не пугал это ночное животное, оно сидело не шелохнувшись, и только в полуприкрытых глазах мелькали синие блики.

Что-то в происходящем было не так, помимо неподвижности зверька. Мысли Савелия крутились вокруг этого ощущения, и он вдруг осознал, что это важно — понять, что же смущает его в этом зрелище.

Вдруг рысь привстала, выгнула спину, потянулась и положила голову Савелию на плечо. Ясность пришла в то же мгновенье: летучий зверек не отбрасывал тень. Нет времени— нет теней, — вспомнил Савелий последний разговор со старцем. Как, почему это возникло здесь и что из этого следует, еще предстояло понять. И только чувство опасности, близкой и неотвратимой, было очевидным.

Азор отбрасывал тень, Рысь тоже. Теней не было ТАМ, ни у кого. Если они исчезли здесь, что это значит? Это зона? Их зона здесь, в нашем мире?

Рысь потерлась головой о его ухо.

— Пошли, — услышал Савелий безмолвный приказ. Он вышел из машины, выпустил рысь, предварительно сняв с нее шлейку.

Солнце палило так нещадно, казалось, что одежда сейчас воспламенится.

— Как в Сахаре, — подумал Савелий, – оглядываясь вокруг. Вдруг налетел порыв ветра, неожиданный на фоне безоблачного неба и палящего солнца. Порыв усиливался, мощные деревья угрожающе скрипели, листья кружились, образуя воронки, которые опадали на землю, устилая ее еще зеленой листвой.

Савелий замер, силясь осмыслить происходящее. Взглянул на рысь. Она стояла спокойно, только слегка подрагивали кисточки на кончиках ушей.

— Идем, — услышал он беззвучное указание и двинулся вперед, не зная куда и не зная, что их ждет на этом пути.

Они шли по узенькой тропинке, еле заметной, рысь впереди, Савелий следом. Вдруг она ускорила шаг, и Савелию стало трудно поспевать за ней.

Преодолеваю одышку, он устремился вслед, опасаясь потерять рысь из виду. Дорожка к этому времен практически оборвалась, и они шли по лесной целине. Савелий не задавался вопросом, куда они идут, он полностью доверился рысьему чутью, да и что еще оставалась? Однако Рысь больше не подавала никаких сигналов, даже не оглядывалась на Савелия. Он в какой-то момент усомнился, что это Анна, но тут же понял, что она ощущает его присутствие без того, чтобы его видеть — по запаху ли или по каким другим признакам – неважно.

Время словно замерло. Он не мог понять, как долго они шли. Казалось, что долго, однако он не чувствовал никакой усталости, напротив, непонятно откуда взявшийся прилив энергии позволил ему без труда успевать за Рысью.

Снова налетел порыв ветра, что-то прошелестело на уровне его головы, мягко задев по макушке. Ветка сорвалась, — успел подумать Савелий и в то же мгновенье понял, что ошибся. Летучая мышь прямо перед ним камнем свалилась вниз и снова замерла в неподвижности, так же как на капоте машины.

Рысь пристально посмотрела на зверька и вдруг села и тоже замерла. Мышь взлетела на ветку рядом стоящей сосны и смотрела на них сверху вниз, словно ожидая чего-то. Но чего?

Размышления Савелия прервала Рысь. Неторопливым взмахом хвоста она сбила с него очки. — Смотри, — услышал Савелий безмолвный приказ, – смотри же, ну!

Он не понимал, что он должен увидеть. Бурелом, деревья, эта летучая тварь. И что? Они должны что-то сделать? Или, напротив, чего-то не делать, чтобы не подвергать себя опасности? Вопросы роились в уме Савелия бесформенным клубком, но распутать его он не мог. Мозг отказывался давать ответы. Рысь по-прежнему сидела замерев, только время от времени поднимала голову и втягивала воздух ноздрями. Но похоже, что никакие запахи не приходили, во всяком случае те, которые могли бы ей что-то подсказать.

— Жди меня здесь, никуда не уходи, чтобы не случилось, — как только очередное безмолвное распоряжение было им воспринято, Рысь в молниеносном прыжке исчезла из виду. Только ветви сосен, там в вышине, вздрагивали и говорили о том, что они стали для Рыси дорогой. Куда? Савелий отчаялся это понять, он сел на землю, привалился к стволу и стал ждать. Как и было сказано.

Ужасающая жара неожиданно сменилась прохладой, такой, какая бывает в тени густых деревьев даже в летнюю жару. Откуда у сосен такая густая тень, ее же не было, — успел подумать Савелий, и в ту же секунду сверху спрыгнула Рысь. В зубах она держала Розу. Медленно, очень бережно, она положила ее к ногам Савелия. Роза тут же наполнилась уже знакомым ему мерцающим сиянием. Мышь внезапно взмыла ввысь.

Савелий проводил ее взглядом, он не оставлял надежды составить паззл из непонятных отдельных эпизодов происходящего, но паззл сложился мгновенно и почти без участия Савелия Нетопырь сидел на ветке в глубине кроны, только это было крона не сосны, сосен больше не было. Нигде. Вокруг были совсем другие деревья, деревья с картины Дениса. И летучая мышь сидела точно там, где изобразил ее Денис.

— Так вот откуда возникла эта тенистая прохлада, – подумал Савелий и тут же усмехнулся над собой. – Какое важное понимание, это все, на что твой скудный мозг способен? Впрочем, что важное, а что нет, было тоже неподвластно его разуму.

Но он не знал ни того, что все происходящее означает, ни, тем более, того, что их ждет. Похоже, Рысь понимала ненамного больше него. Она вернулась к авто за Розой. Почему? Ей было что-то известно, и она поняла, что нужна Роза? Или это была просто надежда, что Роза снова выручит из беды? Он этого не знал. И Рысь больше ничего не транслировала ему. Надо ли просто ждать или же нужно что-то предпринимать? Мысли Савелия лихорадочно перебивали одна другую, путаясь и обрываясь, как только ему казалось, что вот еще чуть- чуть, и придет решение.

Решение не приходило. Роза лежала на мшистом клочке поверхности. Мерцающего сияния больше не было. Рядом с ними лежал только сухой, чуть запыленный цветок.

Глава 36. Денис и Гиви. Угрозы и надежды

Осознание того, что Злата была подослана Амекрой для слежки за ним, конечно, потрясло Дениса. Однако вместе с тем он испытал большое облегчение, почти радость. Чувство вины, которое угнетало временами довольно сильно, ушло, растворилось. Вопрос мог ли он быть виновен в том, что не испытывал к Злате никаких чувств, был для него вопросом открытым. Но вот то, что он даже не пытался хоть как-то изобразить их… Он редко думал об отношениях со Златой, но когда это случалось, он мысленно называл себя свиньей. Что она чувствовала, получая в ответ на попытки сближения ледяное безразличие, граничившее с беспардонным хамством, Денис не знал и не хотел знать. Наверное, что-то чувствовала, — думал он, — все же она была человеком. Но ему было все равно. И когда он это осознавал, он задавал себе только один вопрос: он уже достиг дна или есть куда падать дальше. Теперь он освободился от этой ноши, хотя ее тяжесть и так стала исчезающе мала в сравнении со всем, что происходило в его жизни с момента исчезновения Юльки.

Его абсолютно, вопреки опасениям Гиви и Фелицио, не волновало то, что его возлюбленная физически была дочерью Златы. Человек, живущий вне времени, уже не совсем и человек. Его отношения со Златой – наведенный морок, не более. На рассказ Гиви о том, что имя Злата эта женщина придумала себе сама, в то время как родители при рождении назвали ее Зоей, Денис только пожал плечами.

Сейчас он неотступно думал только об одном — удастся ли вернуть любимой человеческий облик. То, что она выйдет живой из всех передряг, он теперь почему-то не сомневался.

Из бесплодной задумчивости его вывел голос Гиви. Он появился в человеческом обличье, но так неслышно, что при звуке его голоса Денис вздрогнул.

— Есть новости, — проговорил Гиви, усаживаясь рядом с Денисом.

— Судя по вашей затяжной паузе, ничего хорошего? — Денис не смотрел на Гиви, боясь прочесть в выражении его лица что-то совсем-совсем ужасное.

— Хорошее — это то, что теперь окончательно ясно, что Юлька ушла живой из застенков опричников Амекры. Еще хорошее — это гибель одного из самых могучих и мерзких громил Амекры. Сильный, умный, жестокий — он не знал границ допустимого по отношению к своим жертвам. Кто его убил, пока неизвестно. Плохое — где Юля неизвестно, исчез Савелий, никаких следов Азора. Нигде. Это все, что удалось узнать нашим посланцам. — Гиви умолк. Было видно, что он крайне утомлен.

Денис терпеливо ждал. Он видел, что у Гиви мало сил. Это было ясно хотя бы потому, что он не транслировал то, что хотел донести до собеседника, как делал это обычно, а все проговаривал голосом.

— Наши посланцы обладают способностью чуять тех, кто был здесь, в Алваале. И то, что они не обнаружили никаких флюидов ни Юли, ни Савелия, ни Азора — это тревожный сигнал. — Гиви опустил лицо в ладони и помолчав продолжил. — Только кот. Кот на месте. Азор не ощущался давно, а вот эманации Юли и Савелия присутствовали однозначно. Но теперь их нет.

— Какие наши действия? — Голос Дениса звучал безо всякого выражения, подобно речи, сгенерированную нейросетью. И вдруг он неожиданно резко выпрямился. — Кот. Лев, — тембр его голоса внезапно окрасился человеческим теплом. — Если он жив и спокоен — они все живы тоже. Пока живы. — уточнил Денис, стараясь не показывать Гиви глубину своего отчаяния, хотя и понимал, что эти попытки тщетны.

— Будем искать.­— Гиви положил руку на плечо Дениса. — Есть предположение, что в Москве образовался анклав Алвааля. Если они нечаянно или умышленно попали в него, это очень опасно. Одна надежда, что у них есть чудодейственные амулеты Фелицио. Но беда в том, что вряд ли они постоянно возят их с собой. Это как минимум неудобно.

— Что за амулеты?

— Роза. Сухая роза из букета, когда-то подаренного тобой Юле.

— Почему роза, что она может? Почему, почему роза? Ерунда какая-то. — Денис почти кричал.

Гиви вместо ответа жестом приказал Денису умолкнуть, после чего сел на траву, соединил ступни вместе, потом плавным жестом соединил ладони. И так неподвижно сидел, как показалось Денису, целую вечность.

Наконец он встряхнулся и тут же внутреннему зрению Дениса стало показываться кино. Он подзаряжался, понял Денис, и мгновенно переключился на видеорассказ. Про пожар, про чудесное спасение Юльки, про сохранившуюся розу и эскиз, про возвращенных к жизни Азора и кота, и о много чем еще.

— Почему Роза? Почему сухая роза? Какой-то безумный выбор! Можно же было взять любой предмет – прочный, компактный. Конечно, никто из них не будет таскать с собой сухую розу. — Денис не сразу понял, что ничего этого он не произносил вслух. Теперь он тоже мог транслировать информацию.

­— Не глупи. Роза важный символ для Фелицио, и вдобавок она была на твоей картине едва ли не самым нагруженным символом. И все остальное — вспоминай сам. Не любой предмет можно наделить чудодейственными свойствами. — В интонациях Гиви проскользнуло раздражение, что было для него совсем нехарактерно.

— Как это стало известно?

— Гиви улыбнулся в ответ. — Фелицио и его люди могут сканировать как непосредственных живых свидетелей, так и вещи, запахи, много чего еще, что может хранить память о происходившем в их присутствии.

— Тогда почему не выяснили, кто убил этого слугу Амекры?

— В Москве и не только есть участки, строения, которые блокируют любые эманации вовне. То есть, чтобы получить информацию о происходившем в такой зоне, нужен кто-то или хотя бы что-то, что было там внутри. Как ты понимаешь, так бывает не всегда. — Гиви взглянул на Дениса, желая убедиться, что тот пришел в чувство и продолжил. — Предупреждаю твой следующий вопрос о наших действиях. Фелицио отправил в Москву посланца, который был знаком с Савелием. Личный контакт в прошлом может помочь найти человека, в этом случае эманации ловятся легче. Поэтому пока ждем. Терпение, мой друг, терпение.

Так они сидели рядом, два человека — молодой и старый, оба ждали известий, которые могли прийти в любой момент. И оба понимали, что долгожданные вести могут принести как беспредельную радость, так и неизбывное горе.

Глава 37. Савелий. Роза и перстень

Савелий посмотрел на мышь, она тут же поймала его взгляд и кубарем скатилась к нему на плечо. Мгновенье спустя мышь расправила крылья и начала мягко хлестать Савелия по лицу. Он инстинктивно пятился, пока не прижался спиной к толстому стволу сосны. Рысь молча стояла рядом, ее спина была напряжена, похоже, что она готовилась к отражению угрозы. Мышь, замерев, сидела на плече Савелия. Он уже не пытался ее согнать, просто ждал, что же будет дальше. Все страхи покинули его, и вместе с ними ушли все остальные чувства.

Савелий, словно компьютер, сканировал информацию в ожидании момента, когда ее будет достаточно для выводов и принятия решений. Мышь резко слетела на землю и снова застыла.

— Как будто не живой зверек, а чучело, — только и успел подумать Савелий, как мышь вдруг снова расправила крылья, затрепетала ими, на мгновенье замерла. Савелий в который раз внимательно посмотрел на зверька и с удивлением увидел, что на лапе что-то блеснуло. Мышь опустила крылья, и лапа скрылась от взгляда Савелия. — Почудилось, — подумал он. — Это птиц окольцовывают, а этих-то зверушек вряд ли.

Он перевел взгляд на рысь, она сидела в той же, готовой к прыжку, позе, но взгляд ее, так же устремленный на мышь, был спокоен. Вдруг ноздри замерли, трепет прекратился так же внезапно, как начался. Мышь снова расправила крылья, взглянула на рысь.

Их переглядывания ни о чем не говорили Савелию, но он, тем не менее, внимательно следил за ними. У него было чувство, что в какой-то момент из поведения летучей мыши и рыси паззл для него сложится, и он сможет решить, какой его шаг должен стать следующим.

И тут он «услышал» Рысь, она снова транслировала ему. — Зверек хочет, чтобы ты посмотрел на то, что надето на его левую лапку. – Савелий посмотрел на рысь, она не сводила с него глаз, и ее внимательный взгляд словно говорил ему: — Да, ты все правильно понял. Скорее же.

Тут зверек вновь взлетел и уселся Савелию на плечо. Савелий осторожно поднял крыло и увидел на лапе зверька перстень. Савелий осторожно, пальцем приподнял лапку, чтобы рассмотреть перстень получше. Да. Сомнений не было. Тот самый. Его перстень. Тот самый, который он отдал парнишке Рувиму, когда прощался с ним в аэропорту.

Все это время он почти не вспоминал о нем и надеялся, что тот синий луч, попавший в машину парнишки, ему почудился. Но в глубине души он знал: нет, не показалось. Луч ударил в красный жигуль Рувима. О том, что это могло означать для юноши, Савелий предпочитал не думать. Помочь сейчас Рувиму он не мог никак, даже узнать о его судьбе в текущих обстоятельствах не представлялось возможным. И Савелий отодвинул воспоминание о мальчике в отдаленный уголок своей памяти, надеясь, что момент, когда он увидит, как помочь мальчишке, настанет. — Если он жив, — Савелий каждый раз заканчивал мысли о Рувиме именно этой фиксацией. Фиксацией неопределенности его судьбы. Еще одна неопределенность еще одной судьбы.

Теперь Савелий смотрел на перстень, пытаясь понять, что означает его появление. Почему на этом зверьке? Он осторожно дотронулся до перстня и еще за мгновенье до того, как прикоснуться к кольцу, понял, что сейчас произойдет.

Синий луч появился словно бы ниоткуда. Отплясал несколько кругов вокруг Мыши, так и сидевшей на плече Савелия, затем прицельно ударил в перстень.

Мышь взмыла ввысь, однако тут же камнем упала на землю. Савелий не мог сдвинуться с места, хотя ясно понимал, что надо выяснить, что с Мышью. Понимал, но при этом не мог пошевелить ни одним пальцем. Но глаза его пока слушались. Что его заставило перевести взгляд на Розу, он не мог объяснить себе ни тогда, в момент происходившего, ни потом. Роза вновь мерцала.

Рысь, до того лежавшая неподвижно, словно все происходящее ее никак не касалось, осторожно взяла стебель розы в пасть и положила ее к лицу Савелия. Он смотрел на мерцающий пурпур цветка и чувствовал, как пульсирует его артерия, как горячее тепло разливается по рукам и ногам. Он наконец— то смог взять Розу, а потом и встать. Куда двигаться, вопроса не было. Мышь лежала неподвижно, кверху брюшком, крылья опали и распластались на земле.

— Умерла, — понял Савелий, приблизившись к Мыше вплотную, но решил все же попробовать. Положил Розу на зверька. Рысь молча стояла рядом. Он не читал больше никаких ее трансляции, но откуда — то знал, что она одобряет его действия.

Мышь лежала неподвижно. — Вот и все, — отчаяние подступило к нему и придавило его так, словно обладало реальной, физической, тяжестью. Снова стало трудно дышать, и даже синий луч, метавшийся совсем рядом с ними, не вызвал у Савелия никаких чувств. Он мягко проваливался в какую-то топь и над его головой сплетались удивительные цветы. Последним, что он заметил краем глаза на фоне покидавшего его сознания, было Солнце. Сплетенные кроны исчезли, и над ним снова возвышались обычные подмосковные сосны. И где-то там между верхушками сосен белел лунный диск.

— Странно, — Савелий попытался вспомнить астрономический календарь. — Не должно быть дневной Луны в эти дни. — Но ничего не вспомнил. — Главная мысль была о другом. — Что, как… кто-то уничтожил эту зону, их зону, обустроенную в Москве, — но мыслить Савелий уже не мог. Удивительные цветы склонились над ним, и Савелий уже не хотел сопротивляться их манящему аромату, уводившему его куда-то. Куда, он не знал. Но ему это было уже не важно.

Но чьи-то руки зачем-то мешали ему следовать за запахом цветов, он сопротивлялся изо всех сил, но тщетно — две пары рук все-таки раздвинули цветы, и он уже не мог скрыться от этих непрошенных потоков воды, лившихся ему на лицо, на грудь, всюду. Чьи-то сильные руки приподняли его, он ощутил губами горлышко бутылки. Он глотал воду не потому что хотел, а потому что ему не оставили выбора. Савелию казалось, что он пил бесконечно долго. И вдруг глаза его самопроизвольно открылись. На него тоже смотрели глаза. Две пары. Темно-карие под густыми бровями и те, так хорошо ему знакомые, цвета темного меда с мерцающими искорками.

_— Ну ты, отец, и напугал нас, — с этими словами Рувим помог Савелию подняться. Юлька, живая, настоящая Юлька сидела на корточках рядом с Розой. Лепестки цветка были обуглены по краям. Юлька бережно смыкала лепестки друг с другом. — Она нам еще понадобится. Для Азора. – Юлька поднесла Розу к лицу, чтобы скрыть подступившие слезы. Но они брызнули на лепестки, брызнули прежде, чем Юлька стерла их с лица ладонью. Роза в ее руках стала мерцать, сначала слабо, потом сильнее, а потом обуглившиеся края лепестков налились алым цветом, угольная чернота отступила и исчезла. Свечение возобновилось с новой силой, несколько мгновений пульсировало, потом погасло. — Ушла в спячку, ей надо отдохнуть — улыбнулась Юлька. Это все, что она смогла выдавить из себя.

Они шли к машине в полном молчании. Все случившееся еще переполняло их, и не было слов, которые вместили бы в себя пережитое. Рувим бережно нес Розу, которую он забрал у Юльки с полного ее согласия. Савелий искоса поглядывал на нее, словно боялся поверить своим глазам. — Я это, я, — услышал Савелий, и голос, человеческий голос Юлькиокончательно вернул его к реальности. Точнее, голос Анны. Конечно же, Анны.

Глава 38. Денис. Все перепуталось — сон и явь, надежда и отчаянье

Денису снилась кошка. Большая, чем-то напоминающая лесную рысь. Их разделял покров, похожий на лёд, точно такой, под которым плыл Денис на финальном отрезке своего пути сюда.

Он, как и тогда, был подо «льдом», кошка бегала сверху. Он отлично видел ее, а вот ей, похоже, трудно было разглядеть происходящее по ту сторону этой полупрозрачной корки. Кошка явно пыталась разглядеть, есть ли кто— то внизу. Припадала на передние лапы, приближала морду к поверхности и смотрела — смотрела долго, пристально, иногда скребла лапой, словно надеялась так улучшить оптику.

Но он, Денис, в этом странном сне откуда-то точно знал, что ничего улучшить невозможно, что это зависит все… от кого? От Амекры? От Фелицио?

После безуспешных попыток что-то разглядеть в глубине под этим «льдом», кошка села, подняла голову и завыла, вой ее был похож на волчий, как и поза, хотя последнюю Денис знал только по картинкам. Вой продолжался, ах, да, ведь нет же здесь никакой длительности, но все равно — он продолжался пока не стал невыносимым для Дениса. Он закрыл уши ладонями, но вой только усиливался, и когда Денис почувствовал, что его голова сейчас взорвется, стало тихо. Покров над головой стал полностью прозрачным, и Денис увидел, как кошка, вильнув хвостом, в шерсти которого играли золотые искорки, стала таять, пока наконец от нее остался лишь силуэт, вскоре и он исчез бесследно.

Денис открыл глаза. И тут тишину нарушило громкое ржание. Даже не взглянув, откуда оно доносилось, Денис знал, кого увидит. Старый знакомец, Вороной, кивнул головой, приглашая Дениса в седло.

Неспешная рысь коня немного успокаивала Дениса и одновременно не мешала ему обдумывать ситуацию, включая сон. Был ли этот сон посланием? Или он сходит с ума? Истаявшая кошка – это ее гибель или… Денис боялся довериться своей интуиции, тихо, но настойчиво шептавшей ему, что это перевоплощение, точнее обратное превращение. В человека? Он стреножил свою надежду, чтобы она не стала камнем, который утянет на дно его и всех, если окажется ложной.

Он ничего не спрашивал у коня — урок был давно и прочно выучен, но и конь, против обыкновения, ничего ему не транслировал. Но Денису было так тепло и удобно в этом путешествии, что казалось, будто вороной вместо трансляции сообщений на этот раз непостижимым образом решил приголубить своего всадника. Мысль была бредовой, но ощущение ласки было таким настоящим, что Денис просто отдался этому теплу, оставив попытки объяснить свои ощущения.

Когда конь сделал тысячу шагов, таким счетом Денис тщетно пытался создать для себя подобие времени, что-то побудило Дениса приподняться в стременах и посмотреть по сторонам. Его взгляду открылись валяющиеся повсюду трупы. Множество трупов чудовищ, тех, которые гнали его по этому лесу с гиканьем и пританцовываниями, валявшихся на «земле» или повисших на деревьях. Трупы на вид были целые, никаких повреждений, говорящих о насильственном умерщвлении, не было видно. Единственное — они казались сдувшимися, подобно проколотому шарику.

Денис снова ни о чем не спросил коня, когда трупы чудовищ вдруг исчезли. Наконец конь остановился, качнул гривой. Слезай, — понял Денис и исполнил приказание.

Конь еще раз покачал гривой, обозначив «до свиданья», и ускакал прочь. Знакомый уже синий луч очертил очередной круг, и Денис очутился в том же дворце, в котором он познакомился с … Леонардо? С Фелицио? Как все-таки это сложно — без времени, без имен, — мысленные сетования Дениса прервало проявление фрески на потолке дворцового зала. Это была та же фреска с его картиной. И картина была той же, вот только Роза – она словно усохла, и края лепестков были обуглены. Красавица так же протягивала розу зверю. Все было так же, кроме Розы, и что это означало, Денис не понимал.

Он равнодушно смотрел на появившийся стол с емкостями для воды и чем— то подобным пиалам, на появившиеся кресла, он ждал. Наконец они вошли, Леонардо-Фелицио и Гиви.

Пока они рассаживались, и Денис разливал воду по пиалам, все основное, что Фелицио и Гиви хотели ему рассказать, Денис «услышал». Юлька жива. И снова человек. Появились флюиды Савелия и молодого парнишки, которого Фелицио послал на разведку. Никаких флюидов Азора нет. Даже намека, даже сомнительных данных за то, что где есть, не обнаружено.

Но точно установлено, что уничтожен анклав Алвааля на окраине Москвы в одной из промышленных зон. Там действовали реалии Алвааля — отсутствие времени, теней, и много живой силы в разных обликах – людей, зверей, птиц. Все они исчезли вместе зоной. Просто перестали быть. И обугленная Роза как-то связана с этим, но как — ни Фелицио, ни Гиви не знали. Трупы, которые он видел — это их настоящие воплощения, первичные в родимом Алваале.

К этому моменту он внутренне уже знал, что Юлька жива. Мерцающие искорки в шерсти хвоста — это было одновременное здравствуй и прощай. Здравствуй – это «я жива», прощай — расставание с кошачьим обликом. Он ясно понял это в дремотной неге, когда полубодрствовал-полуспал в седле Вороного. Или это все-таки Вороной ему, непонятливому, протранслировал? Денис не знал. — Позже станет ясно, если это будет нужно, — подумал он. А сейчас просто облегченно выдохнул. А вот то, что Азор, скорее всего, «перестал существовать» принесло невыносимую боль.

— Но есть же хоть какая-то надежда, — Денис поочередно смотрел то на Фелицио, то на Гиви. Но и тот, и другой молча отвели взгляд.

— Его поищет мой посланец, Рувим, — Фелицио помолчал, после чего начал бессловесную трансляцию Денису информации о том, кто такой Рувим.

«Услышанное» его немного приободрило, особенно то обстоятельство, что Рувим знаком с Савелием. Чем это было важно, Денис и сам не мог бы сказать, но надежда на то, что Азор найдется и найдется живым, воскресла, и Денис ничего не мог и не хотел с этим поделать.

— А почему нетопырь? Не самое мощное воплощение, мягко говоря, — только и спросил он.

— Мифы помнишь? — Гиви включился в разговор, обеспокоенный излишним воодушевлением Дениса. — Птицы воевали со зверьми, а рукокрылые могли примкнуть и к тем, и к другим. Рувима утащил сюда Амекра, но парнишка оказался хитрым, там притворился своим, нам рассказал про Савелия и Гюли. Флюиды у него чистые. Мы не сомневались в его искренности. Но …

— Но все же сомневались в чем-то. В чем? — Денис снова смотрел на обоих, но теперь во взгляде была тревога.

— Нет, — жестом успокоил его Гиви, — просто молоденький совсем, горячий. Потому и дали ему такое воплощение … двоякое. Чтобы было больше путей отхода.

Денис молчал. Потом, пересиливая себя, спросил: «А Азор, он мог быть в этом … анклаве?».

Ничего не ответили ему старшие, но он все прочитал, расстроенные, они забыли притормозить трансляцию.

Азор мог быть там. Куда ему еще так бесследно пропасть, что никаких эманаций для этих всеведущих. Скорее всего — там и «перестал существовать». Но еще более тяжелый вариант, что он выжил, потому что приоритетно уничтожали живую силу Амекры, и сейчас медленно умирает запертым в уже просто обычном заброшенном бетонном склепе, без еды и воды.

Денис шел по тропинке, не задумываясь, куда она ведет. Он вообще не думал ни о чем. Только зачем-то считал шаги. Счет прервало шевеление травы, здесь она шевелилась с характерным звуком. Он обернулся на звук.

В двух шагах от него стояла Злата.

Глава 39. Денис. Нежданная встреча

Оба молчали. Взгляд Златы не выражал ничего – ни радости, ни злобы, ни страха, ни ярости, абсолютно ничего. В прошлый раз, увидев ее внутри шара, он подумал:

— Это же ожившая Снежная королева.

Но сейчас, когда он видел перед собой ослепительно прекрасную Злату, от красоты которой так и веяло мертвенным холодом, а сверкающие голубые глаза, казалось, были сделаны изо льда, Дениса вдруг осенило, что сравнения со Снежной королевой Злата не выдерживает. У королевы снега и льда не было чувств, но был холодный отточенный рациональный ум. Перед ним же стояла кукла — в глазах ее не было видно ни души, ни ума, ни собственной воли. Кукла, надетая на чью-то невидимую руку. И теперь он хорошо знал, что это была за рука.

— Что, дорогой, соскучился? — Злата улыбнулась. Улыбка ей не шла. Она нарушала статичную гармонию лица и не добавляла ни капли чувства. Но ее голос всколыхнул в Денисе то, прошлое, хоть и ущербное, но все же человеческое отношение к ней. Он хотел спросить про Азора, про Гиви, про ее отношение к нему, но вовремя спохватился. Спрашивать, возмущаться взывать к чувствам можно человека, а он на мгновенье забыл, что перед ним только человеческая оболочка.

И даже вспомнив, все же не выдержал:

— А Юлька? Зачем? Она же твоя дочь! — прохрипел Денис, уже зная, что вопрошает пустоту.

Ответом ему был хохот.

— Дочь? Что это? Ты про то, что она взросла и вышла в этот мир из моего чрева? — отсмеявшись, спросила Злата. — Это должно что-то значить? Нет, дорогой. Только одно здесь важно, только одно: на этой твоей картине, которая стала порталом между Алваалем и вашим этим бренным миром, — брезгливая гримаса исказила ее лицо, и Злата на мгновенье умолкла. Согнать гримасу ей стоило усилий, и справившись с этим, она подошла вплотную к Денису. — Так вот, на этой твоей картине должна была быть я. Я! Понимаешь, это меня ты видел в своих грезах, не ее, эту простушку с ее вульгарным шармом, которая состарится, станет страшной, а потом сдохнет в мучениях. И ты, и ваш Савелий, который подложил эту рыжую тварь под тебя, вы все состаритесь и сдохнете, все! А Азорчик-то твой еще живой! Да-да, — она снова коротко хохотнула, увидев на лице Дениса выражение ужаса и радости одновременно — Но жизнь его висит на тонком волосочке, и скоро он тоже сдохнет. Токо перед тем помучается. — Злата умолкла на мгновенье, затем приблизилась к Денису совсем вплотную и обняла его за плечи. Он почувствовал, что ее длинные ногти впились ему в спину.

Денис хотел высвободиться и не смог. В руках хрупкой на вид Златы внезапно обнаружилась такая сила, с которой он, молодой, тренированный мужчина справиться не мог. Он понял, что пока стоять и слушать будет лучшим решением.

— Ты изменил мне до того, как увидел вживую. Это я была твоей мечтой. Это я должна была подносить волшебную розу. И не этому уроду, которого ты изобразил, и который притащил тебя сюда, а одному из самых прекрасных воплощений Амекры. — На лице Златы вдруг отразились чувства, пусть ненависти, но чувства. — Потому что это он, он дал мне вечную жизнь и вечную красоту. — Злата по-прежнему держала Дениса мертвой хваткой. Всмотрелась в его глаза и криво улыбнувшись, продолжила. — Ты знаешь, кто из вас не слепнет в нашем мире? Только те, кто живет в горах и еще те, кто, как ты, малюют красками. Амекра вас, таких, помиловал, когда решил, что ваша мазня может стать порталами между вашей вонючей Землей и Алваалем.

— А ты, ты почему не ослепла? – Денис ощутил, что он слабеет, даже говорить стало трудно, словно впившиеся ногти Златы вытягивали из него силы.

— На все воля Амекры. Так у нас, да. — ее улыбка стала похожа на гримасу. — Тут как-то приволокли штук сто северян, военных спасателей. Их потом отправили обратно. Зрячими. От греха подальше. Амекра не мог понять потому что, почему они не слепнут. А потом выяснил, что помогли темные очки, они у них были при себе. Горные спасатели ж. Очки Амекра отобрал. Он потом их надевал, когда казнил захваченных слуг вашего этого с цветком. — Злата помолчала, пытаясь понять, дошло ли до Дениса, о ком речь.

— Фелицио. — Денис смотрел на Злату и все-таки до конца не мог поверить, что вот это вот создание и женщина, с которой у него были хоть и убогие, но все же отношения мужчины с женщиной — это одно и то же существо.

— Да как хотите зовите, пофиг. А, да, твоему Азорчику тогда тоже досталось от Амекры, порубил он его знатно. Но слуги этого вашего цветовода отбили его и заодно уволокли все очки. Куда они их дели, непонятно. Исчезли и все. Амекру сильно поранили, когда отбирали очки, которые на нем были. — Злата прищурилась и вдруг не своим голосом прохрипела:

— Ненавижу! Ненавижу! Как же мне хотелось убить твоего Азорчика, из-за которого пострадал Амекра! В земном воплощении это было на раз-два. Но я не успела. И вот теперь… — Злата оскалилась, ее зубы были прямо перед глазами Дениса. — Теперь он подыхает, а ты, ты, скоро ослепнешь, мы лишим тебя дара, и ты станешь слепым, моя несостоявшаяся, как вы там это называете? Ах, да, любовь. И тогда мы вернем тебя на Землю.

Злата сильнее вонзилась ногтями в спину Дениса, боль усилилась, он попытался отвести вцепившиеся в него руки, но боль вдруг стала непереносимой и, уже теряя сознание, он ощутил, что держит не руки Златы, а мохнатые лапы зверя. Он хотел рассмотреть его морду, но над ним склонились серебристые цветы. Их было так много, что, кроме них, не стало видно ничего. Последняя его мысль перед тем, как он погрузился во тьму, была про запахи. Запах зверя Златы был совсем не такой, как у того, который принес его сюда, и совсем не напоминал запах Азора.

– Азор, – простонал Денис, и подступившая тьма милосердно избавила его от мыслей о судьбе друга.

Глава 40. Савелий. Весть от Гюли

— К тебе? —– Савелий посмотрел на Юльку в надежде снова услышать ее голос, ее настоящий человеческий голос. Но она только кивнула в ответ. И Савелий понял, что у нее после всего произошедшего сил еще меньше, чем у него. И расспрашивать ее о чем-либо сейчас не стоит.

Он оглянулся на Рувима. Мальчишка был бледен до синевы, на лбу выступили капли пота

— Машина…авто… не могу… после того… кажется, сейчас снова… — отрывочно выдавил из себя Рувим в ответ на встревоженный взгляд Савелия. Но Савелий сразу понял. Паническая атака. Реакция на тот эпизод на горном серпантине, который Савелий увидел уже сверху, с борта самолета — синий луч ударяет в красный жигуленок. А потом были облака, мгновенно закрывшие обзор и подарившие Савелию надежду. На что? На то, что, может быть, показалось. Или машина была не та. Или луч просто погулял около и все. Но в глубине души Савелий знал. И вот — последствия. Не самые, мягко говоря, страшные, но неприятные.

— Сейчас-сейчас, остановимся, выйдем, это пройдет. Ничего страшного, это нервы. — проговорил Савелий и тут же сообразил, что они ползут в пробке по многоуровневой развязке и остановиться в ближайшие полчаса, это в лучшем случае…это вряд ли удастся.

Выручила Юлька. Повернула зеркальце так, чтобы видеть лицо Рувима, и не поворачиваясь, спросила:

— Рувим, а роза где? – спокойно, словно не видела ни капель пота на лбу юноши, ни безумных глаз, не выражавших ничего, кроме ужаса.

Савелий повернул зеркало к себе, так чтобы видеть мальчишку, и удивлению его не было предела. — Безумный взгляд быстро стал осмысленным, Рувим провел рукой по лбу, стирая пот, наклонился и поднял Розу с пола. Видимо, она выпала, когда Рувима настигла паника, а он уже не мог заметить это. Роза же совсем не пострадала. Это должно было казаться странным для сухого цветка, но никто из них троих уже не удивился.

Анна с Савелием не удивились и тогда, когда услышали радостный вопль Рувима.

— О, мои силы, мои силы вернулись, и я больше не боюсь! Совсем! В зеркале машины было видно, что Роза в руках Рувима тихо мерцает мягким светом.

— Вам перстенек отдать? — Рувим покрутил на пальце подарок Савелия, на котором играли отсветы мерцания Розы. — Красивый. Дорогой же, наверное, — с этими словами он попытался снять кольцо. Но перстень не поддался, он никак не мог преодолеть препятствие в виде сустава, хотя пальцы у юноши были прямые и, можно даже сказать, тонкие.

Савелий улыбнулся. — Он твой. Во-первых потому, что подарки не возвращают, если только не хотят выразить дарителю крайнюю степень презрения. – Он жестом пресек попытки Рувима возмутиться сказанным. — Во- вторых, он тебе помог, и этим окончательно стал твоим. Видишь, он не хочет с тобой расставаться?

Рувим улыбнулся совсем детской улыбкой, погладил перстень. — Хорошо вы сказали. Мне было бы трудно с ним расстаться. Но я думал, что это очень ценная вещь. А такие подарки можно принимать только от родных и то не ото всех.

— Она не ценная, — улыбнулся Савелий. — Она бесценная.

Рувим не сразу понял смысл сказанного. А когда понял — радостно засмеялся. Ни Анне-Юльке, ни Савелию его смех не показался неуместным. Они понимали, что это непосредственная детская радость от того, что сообразил, догадался, о чем речь.

Отвлекшись на перстень, они пропустили момент, когда мерцание розы стало учащаться, а потом и вовсе волны света с затуханием стали чередоваться с пугающей быстротой. Салон авто заполнился нестерпимо ярким мигающим красным светом. Роза расправила лепестки и, казалось, увеличилась в размере.

Они даже не заметили, как начался сильный ливень. И только мощные разряды молний совсем близко от эстакады, на которой они застряли, смогли переключить их внимание на то, что происходило за окном.

Словно само мироздание хочет нам показать, что выхода нет. С развязки не съехать, из машины не выйти, внутри слепящий красный, а снаружи… — Савелий попытался разогнать мрачные мысли и взглянул в окно. Совсем близко от эстакады бесновались стрелы молний, они становились все более широкими и объемными и — о ужас! — в одно мгновение стали голубыми.

— Нееет, не надо бояться, — голос Рувима срывался от волнения, но все же он перекричал звуки разбушевавшейся стихии. — Это от Фелицио, не от Амекры.

Юлька-Анна вздрогнула. Савелий молча смотрел на Рувима.

— Там, там лучи эти синие …они как бы переносили все. Только после какой-то битвы, лучи у Амекры стали тонкими, а у Фелицио вот такими…— Рувим не договорил, закрыл глаза и запрокинул голову. Жестами рук, которые больше напоминали какие-то медиативные пассы, дал знать, чтобы его сейчас не трогали. Савелий все же попытался что— то уточнить, но Анна схватила его за руки и поднесла палец к губам. — Тс-с-с, — прошептала она, но закончить не успела. Рувим открыл глаза, вскинулся, схватил Савелия за руку и еле слышно проговорил:

— Я видел Гюли и тебя, вас обоих, она что-то говорила про оберег, но я не расслышал. — Мальчишка почти плакал.

Савелий мягко высвободил руку. – Все хорошо, все хорошо, все хорошо, –безостановочно повторял он, снимая через голову какой-то кулон, и никак не мог это сделать. Цепочка была слишком коротка, а замок наощупь расстегнуть было трудно.

— Я не договорил, — Рувим силился перекричать громовые раскаты, — про лучи. Фелицио никогда не посылал их на землю…

Савелий жестом остановил мальчика. — Сейчас это неважно, потом, все потом. — Он наконец справился с цепочкой, и сейчас держал в руках маленький каменный рожок.

— О-о-й, у нас там такого добра в каждом доме, — Рувим не успел договорить, потому что Юлька вдруг крикнула, чтобы он замолчал. Опешивший и успевший обидеться Рувим все ж замолчал. Юлька неотрывно смотрела, как Савелий возится с замочком теперь уже на крышке рожка. И когда он наконец-то открыл его, она молниеносным и каким-то кошачьим движением выхватила из рожка пучок черной шерсти. Прижала его к лицу, глубоко вдохнула. Отстранилась и прошептала так тихо, что никто ничего не услышал. И только Савелий, неотрывно смотревший на нее, понял по губам: Живы. Оба живы.

Глава 41. Ручеек к ручейку — река, волосок к волоску — мосток

Дверь в квартиру была незаперта. Михаил полулежал в глубоком кресле, глаза закрыты, руки безвольно свисали с подлокотников. Савелий успел было подумать худшее, но откуда-то с верхотуры спрыгнул кот и бросился на шею Анне.

— Дрыхнешь? — пробормотал Савелий еле слышно, сил на большее не было. Но Михаил тут же вскинулся:

— Живой! Аня! А это кто еще?

— Я Рувим, — парнишке явно не понравился тон вопроса. Михаил понял это и шагнул к Рувиму, протянул руку:

— Будем знакомы. Михаил Аркадьич. — Михаил одновременно окидывал взглядом комнату, словно искал что-то или кого-то. Кого именно — Савелию, наблюдавшему за другом, стало ясно сразу же. Потому что пока Михаил с Рувимом исполняли ритуал знакомства, Анна незаметно исчезла из комнаты.

Сейчас позову.— Савелий дал знак всем оставаться на месте. — Юля, — окликнул он, выйдя в прихожую. Ответа не последовало.

Юлька сидела на кухне. На коленях она держала тот самый, вместе с Софико связанный плед и этот клок черной шерсти из рожка Гюли.

Она разбирала шерсть на отдельные пасмочки и бормотала, впрочем, нет, это больше напоминало декламацию какой-то мантры.

— Ручеек к ручейку ­— река, волосок к волоску — мосток…— она жестом дала понять Савелию, чтоб не мешал и дальнейших слов Савелий не расслышал, потому что Юлька перешла на шепот.

Что Михаил хотел сказать вернувшемуся в комнату Савелию, так и осталось тайной. Излить все свое возмущение ему помешала рация для служебной связи, которая взорвалась сигналом гиперсрочного сообщения. Савелий тоже стал весь внимание, но понять что-либо по ответным репликам Михаила, практически сводящимся к междометиям, было невозможно. Михаил дал сигнал отбоя. Внимательно посмотрел на Савелия:

— Неизвестными взорван заброшенный цех бывшего завода. Он был полностью забетонирован, но наши знали, что внутри какая-то живность есть — приборы показывали. Но ни одного входа-выхода не нашли и никаких тоннелей со входами около. Что еще интересно — забетонирован. Это мы по привычке так говорили. Бетон там сверху для маскировки. А реально все огромное здание закапсулировано каким-то неизвестным нам составом.

— А отколупать кусочек, пробу взять, исследовать, — недоуменно протянул Савелий.

— Ах, ты голубчик, а мы-то, двоечники, не додумались. Это монолит, мы даже взорвать пытались, там отросточек такой узкий есть. Фиг. Ничего не вышло. А сейчас сообщили, что две минуты назад все огроменное подземное здание взлетело на воздух. Причем рассыпалось в песок, в пыль. Ни бетона, ни таинственного сверхпрочного вещества, ни кусков арматуры — ничегошеньки. Пыль. Точнее, пепел. При том, что…— новый сигнал рации прервал эмоциональный спич Михаила. Он посмотрел что-то в аппарате, и протянул Савелию.

— Прямо иллюстрация к тому, что мне помешали сказать. Смотри, видишь сосны? Целехонькие, даже не обгорели. А там десять шагов до этих катакомб. Гриб от взрыва – на полнеба, глянь — Михаил снова и снова протягивал Савелию рацию, выглядевшую как обычный смартфон, а сосны — на них даже пепел не осел.

— Савелий молчал. Он узнал и сосну, к раздвоенному стволу которой он прижимался, уворачиваясь от машущего крыльями нетопыря, и мощеную булыжником дорогу. Про отдельно снятые крупным планом солнцезащитные очки, валявшиеся на обочине, даже говорить излишне.

Он лихорадочно соображал, рассказывать ли что-то Михаилу и если да, то что. Михаил глянул на друга, хотел что-то сказать, но в последний момент остановился. Обошел Савелия, словно какой-то столб, стоящий на пути, и двинулся на кухню.

– Савва, сюда! – Савелий бросился на голос друга, не предвещавший ничего хорошего. На полу, без сознания лежала Юлька. На столе вместо клока слежавшейся шерсти лежала тонкая плетеная полоска, явно созданная из того самого клочка.

Юлька не реагировала ни на что — ни на похлопывания по щекам, ни на воду, которой брызгали на нее. При этом ее пульс исправно бился, особой бледности не наблюдалось.

Савелий и Михаил переглянулись. Каждый из них увидел беспомощность во взгляде друга.

— Нужна скорая, — в голосе Савелия слышалась обреченность. Он предвидел реакцию друга. И не ошибся.

— Ты спятил? Какую скорую? Сейчас вызову наших медиков — Михаил оборвал свою тираду. Ему на голову приземлился кот Он снова спрыгнул откуда-то сверху, переместился на грудь Савелию, при этом издавал звуки, больше напоминавшие рык крупного хищника.

— Может он бешеный?

— Сам ты…— Савелий замолчал, прижался лбом ко лбу кота. Так прошла пара минут. Савелий опустил кота на пол, повернулся к молчаливо стоящему все это время Рувиму:

— Роза! Где?

— В машине. Я щас. Мигом. — Рувим скрылся за дверью. Михаил, державший голову Анны на коленях, и безуспешно пытавшийся ее напоить, посмотрел на Савелия. Молча. Только желваки на скулах выдавали как много ему хотелось сказать старому другу.

Роза снова стала чахлая, казалось, что ее сшили из ткани, побитой молью. Цветок лежал рядом с лицом Анны-Юльки. И ничего не происходило. Юлька по-прежнему была без сознания, от розы осталась тень.

Растерянное молчание друзей нарушил Рувим:

— Я тут остальное от оберега захватил, — он протянул каменный рожок Савелию. Но в момент, когда их руки соприкоснулись, парнишка вздрогнул, прижал рожок к груди. Спустя минуту отдал его Савелию. Взял розу и положил ее на черный шерстяной поясок.

— Снова Гюли? — Едва Савелий вымолвил свой вопрос, обращенный к Рувиму, роза буквально вспыхнула, ее сияние заполнило всю кухню. Юлька села, отерла испарину со лба:

— Все нормально. Немножко не рассчитала. — и, отвечая на немой вопрос Савелия, добавила: —это уроки Софико. Сама не знаю, почему вспомнила. — она говорила и гладила, и гладила кота, прижимала его к груди, терлась об него подбородком. Почему-то трое взрослых мужчин не решались им помешать и ждали со своими неотложными вопросами, пока Юлька и кот наслаждались обществом друг друга после долгой разлуки.

Внезапно рыжий резко спрыгнул с Юлькиных рук и помчался к входной двери. Остановился и замер, и только вздымающиеся бока выдавали крайнюю степень возбуждения. Мужчины тревожно переглянулись, а Юлька последовала за котом, одновременно улыбаясь и смахивая слезы. Никто никого ни о чем не спрашивал. Стояла полная тишина. И в этой тишине все отлично расслышали, как кто-то тихо-тихо поскребся в дверь.