Ровно в четыре утра
Глава 1. Свободу Анджеле Дэвис!
«Никогда не говори никогда»
Книга первая. «Ровно в четыре утра»
Война пришла домой.
Двадцать второго июня немецкие войска перешли советскую границу, самолёты поднялись с аэродромов, артилерия отправила в небо тьму снарядов, а несколько миллионов человек внезапно обнаружили, что все прежние планы можно выкинуть в мусорное ведро.
В это утро Лёха Хренов снова оказался в небе над страной, которую когда-то считал своей.
В британской форме, на британском самолёте и без единого патрона.
Война вообще обладала удивительным талантом устраивать встречи старых знакомых при максимально неподходящих обстоятельствах.
Если вы, уважаемый читатель, только подлетаете к этой истории, можно сначала заглянуть в предыдущие книги.
«Лётчик Лёха. Испанский вояж»
https://author.today/work/series/39227
«Лётчик Лёха. Иероглиф судьбы»
https://author.today/work/series/45319
«700 дней капитана Хренова» и «300 дней взаймы»
https://author.today/work/series/48901
Хронологию книг можно найти тут:
https://author.today/post/773054
Именно там становится понятно, как советский капитан стал английским лётчиком, почему половина Европы знает его под разными фамилиями и почему любое секретное задание с его участием довольно быстро перерастает в дурдом.
Можно читать по порядку. Можно сразу нырнуть в огонь без предупреждения.
На этот раз всё начинается ровно в четыре утра.
22 июня 1941 года. 04:02.
Разрыв зенитного снаряда возник настолько близко, что Лёха сначала даже не увидел его — только почувствовал, как «Спитфайр» с размаху швырнуло вбок.
Машина просела, приборная доска прыгнула перед глазами, где-то позади звонко лопнуло что-то металлическое, но уже через секунду самолёт снова выровнялся, «Мерлин» продолжал тянуть ровно, а оба крыла, насколько Лёха мог судить, всё ещё находились примерно там, где их расположили конструкторы.
Он несколько секунд прислушивался к машине, ожидая нового звука, вибрации или хотя бы убедительного повода испугаться, но ничего не произошло.
— Ну и чего орать было? — спросил он у немецкой зенитной артиллерии и снова посмотрел вниз.
Далеко под ним, в холодном свете раннего утра, лежал Кёнигсберг.
До этого места Лёха добирался почти четыре часа. Ещё затемно, вскоре после полуночи, его выпустили с передового аэродрома в Норфолке, куда накануне перегнали разведывательный «Спитфайр» и заправили так, что, казалось, ещё немного — и бензин начнёт капать у пилота из карманов.
После истории с дворцом и всего, что последовало за ней, Адмиралтейство решило, что среди пилотов фоторазведки необходимо иметь собственного морского лётчика.
Кокса всё равно надо было куда-то деть, желательно подальше от кораблей и дворцов, а утопить исправного офицера Адмиралтейству не позволяла британская бережливость.
Так Лёха оказался на аэродроме единственной в стране эскадрильи разведывательных «Спитфайров» в Бенсоне, неподалёку от Оксфорда.
Покрашенные в серо-голубой цвет машины были лишены всего, чем нормальный истребитель мог причинять людям неприятности, зато в них напихали камер и бензина столько, что они скорее напоминали летающие канистры. Впрочем, летали канистры быстро, высоко и очень далеко.
Дальше были Северное море, занятая немцами Европа и долгий уход на восток, значительно дальше тех мест, куда британскому фоторазведчику полагалось забираться даже из самого искреннего любопытства.
Но сегодня была совсем другая история. Ради точной информации Британия была готова рискнуть даже Коксом.
Около трёх часов ночи Лёха наконец вышел к советской границе у Кибартая, где железная дорога из Кёнигсберга уходила через границу на Каунас, и повернул к Балтике. Некоторое время он шёл почти точно вдоль границы, оставляя справа Советский Союз — территорию, на которую через считаные минуты должна была обрушиться вся эта громадная военная машина.
Неман блестел далеко внизу тонкой серебряной лентой, совершенно равнодушной к тому, что на его берегах уже давно не спали.
На восточном, советском берегу всё ещё казалось почти обычным июньским утром: дороги пустовали, над деревнями лежала предрассветная дымка, иногда светились огоньки, и лишь кое-где замечалось слабое движение.
На западной стороне было иначе. С девяти тысяч метров подробности терялись, зато общая картина становилась почти неприлично ясной: по дорогам тянулись тёмные пунктирные нити колонн, у перекрёстков чернели скопления машин, возле лесов расползались большие стоянки. Что именно там сосредоточено, потом разберут умные люди с лупами. Для того же, чтобы понять, зачем всё это собрали у самой границы, особой квалификации уже не требовалось.
Камеры в фюзеляже исправно превращали всё это в аккуратные прямоугольники плёнки.
Лёха посмотрел на часы. Было три пятнадцать — по британскому времени.
В прежней жизни всё это давно спрессовалось в карты, даты, несколько страниц учебника. И тут совершенно некстати в голове зазвучал знакомый хриплый голос Гарика Сукачёва:
«Двадцать второго июня, ровно в четыре часа…»
Лёха невольно усмехнулся и впервые в жизни задумался, по какому часовому поясу её автор сверял часы. Автор песни, кем бы он ни оказался, с расписанием промахнулся совсем немного.
На другом берегу Немана, в Советском Союзе, было уже четверть пятого.
Лёха снова посмотрел вперёд и влево и заметил самолёты. Они шли с запада на восток несколькими группами, значительно ниже него, и с каждой минутой их становилось всё больше. Бомбардировщики, истребители, ещё какие-то машины, которые с такой высоты уже не разобрать, — вся эта воздушная река текла через Неман в одну сторону.
Лёха летел над ней.
Мгновенно возникло совершенно нормальное для истребителя желание — опустить нос, свалиться сверху на ближайшую группу и успеть сбить столько, сколько получится, прежде чем остальные поймут, что происходит.
Рука сама легла на привычное место на «бублике» ручки управления — туда, где у нормального истребителя находилась гашетка.
Пусто.
Лёха несколько секунд смотрел на собственную руку так, словно именно она была во всём виновата.
— Хрен вам, — пробормотал он. — Мы сегодня в первом ряду партера. Попкорна только не хватает.
Несколько групп уже пересекли реку и уходили дальше на восток.
Почти в ту же секунду западнее реки одна за другой вспыхнули артиллерийские позиции.
Сначала один короткий огонёк, затем сразу несколько, а через считаные секунды весь горизонт словно разом ожил. На советском берегу начали вставать столбы земли и дыма, вспухали новые разрывы, ещё дальше вспыхнуло что-то крупное.
С высоты всё происходило почти беззвучно, и от этого выглядело ещё страшнее.
— Не поддаваться на провокации, значит… — процедил Лёха. — А эти — «мы только выполняли приказ». Суки, поганые суки.
Кого именно он имел в виду, оставалось неясным.
Лёха ещё несколько минут держал прежний курс, пока побережье не приблизилось и ушло под самолёт. Камеры продолжали щёлкать, забирая на плёнку начало войны во всех доступных подробностях. Потом он посмотрел на указатель топлива и решил, что историческая наука получила достаточно материала на сегодня.
Он плавно положил «Спитфайр» на левое крыло и развернулся на юго-запад.
За спиной осталась граница, которую этим утром огромное количество людей собиралось пересечь в противоположном направлении.
Впереди из лёгкой утренней дымки начал проступать Кёнигсберг, а дальше, за городом, угадывалась светлая полоса Балтики. Всё главное у советской границы Лёха уже отснял. Теперь оставалось прихватить по дороге Кёнигсберг и уходить к морю, после чего можно было заняться проблемой возвращения домой, не уточняя пока, какое именно место следует считать домом.
Лёха проверил высоту, скорость и курс, затем перевёл взгляд на аппаратуру. Теперь предстояло самое противоестественное из всего, чему его успели научить в Бенсоне, — на несколько минут перестать быть истребителем.
Нормальный пилот при виде вражеской территории начинал чаще вертеть головой, менять курс и выискивать противника. Лёха же, напротив, должен был держать машину ровно и делать вид, будто под ним находится не главный город Восточной Пруссии в первое утро большой войны.
Камеры начали работу, и почти сразу впереди распух первый чёрный разрыв.
Лёха проводил его взглядом с некоторым уважением. Значит, заметили.
Следующие два легли левее и ниже, ещё один появился справа, а потом небо вокруг курса стало постепенно покрываться чёрными хлопьями. Немецкие зенитчики не отличались художественной фантазией, зато демонстрировали завидное трудолюбие и с каждым залпом понемногу приближались к нужной высоте.
Инстинкт требовал отвернуть, инструкция — держать курс. Лёха выбрал инструкцию и, покосившись на очередной разрыв, пробормотал в кислородную маску:
— Надеюсь, история это оценит. Особенно если плёнку доставят отдельно от фотографа.
Следующий разрыв возник почти перед самым носом.
«Спитфайр» резко бросило в сторону, Лёху мотнуло на ремнях, а где-то позади коротко и нехорошо звякнул металл.
Хотя «Мерлин» продолжал работать, ничего не тряслось и не дымило, Лёха тревожно глянул на приборы.
Стрелка давления масла медленно поползла вниз.
Лёха посмотрел на блестевшее справа море, затем на закреплённую на колене британскую карту.
Англия внезапно оказалась почти так же далеко, как Луна.
Швеция находилась на другом берегу Балтики. Нейтральная, спокойная и совершенно не заинтересованная в том, чтобы британский военный лётчик после вынужденной посадки снова отправился воевать. Интернируют — и привет. В лучшем случае начнут потом долго договариваться об обмене.
Он снова глянул на карту и попытался вспомнить, куда за первый день прорвались немцы в Прибалтике. Паланга, Либава, Виндау? Что за хрень — какая ещё Windau? Там же Вентспилс. До Паланги было километров сто сорок.
И за ней — Советский Союз.
Ещё вчера этот вариант выглядел бы значительно хуже Швеции. Сегодня утром обстоятельства кардинально изменились.
Лёха усмехнулся и впервые за долгое время перешёл на русский язык.
— Ну что, товарищ капитан. Домой так домой.
Лёха глянул на датчик давления масла ещё раз, убрал газ, снизил обороты и заложил плавный разворот на север. «Мерлин» сразу стал тише, и «Спитфайр» начал плавно терять высоту, превращая девять с половиной километров в запас расстояния, который теперь был куда полезнее лишней скорости.
— Ну вот, — сказал сам себе Лёха. — А паники-то было.
Что именно будут делать советские воины с внезапно свалившимся им на голову британским «Спитфайром», Лёха представлял довольно смутно.
Скорее всего, сначала его постараются пристрелить зенитчики. Вполне возможно успеть получить от них столько свинца, сколько они немцам за всё утро не выдали.
А если он всё-таки сядет — в лучшем случае набьют морду и возьмут в плен. Насчёт состояния бойцов Красной Армии сегодня Лёха не питал никаких иллюзий и невольно поморщился.
Орать им по-английски? Где же в рабоче-крестьянской столько полиглотов найти, чтобы английский от немецкого отличить. Точно пристрелят. Придётся переходить на родной язык.
«Как-нибудь потом выкручусь. Если доживу», — решил Лёха.
Лёха держался побережья — по его смутным воспоминаниям, базы флота сражались достаточно долго.
С другой стороны, если сразу не пристрелят, скоро в Лондоне разберутся, на чьей они стороне. Враг теперь общий, а там дипломаты как-нибудь вытащат его обратно.
Если, конечно, он сначала долетит.
Лёха продолжал снижаться, оставляя двигателю ровно столько работы, сколько требовалось для полёта.
Кёнигсберг остался далеко позади, а под крылом тянулась узкая полоса побережья. Стрелка высотомера ползла вниз медленно, но неуклонно: восемь тысяч, семь с половиной, семь.
Впереди, за концом длинной косы, проступал большой город с портом.
Мемель, решил Лёха. Карта, во всяком случае, уверенно сообщала, что город немецкий, хотя в его памяти на этом месте почему-то упорно сидела Клайпеда.
Лёха чуть довернул влево, уходя над морем, чтобы обойти город стороной. Зенитчики Кёнигсберга уже достаточно подробно объяснили ему, что думают о британской фоторазведке.
Давление масла медленно, но всё-таки двигалось к красной черте.
И именно в этот момент справа от курса что-то коротко блеснуло на солнце.
Лёха прищурился и через несколько секунд различил два знакомых силуэта. Правее и ниже навстречу шла большая группа самолётов, а от неё уже отделилась пара «Мессершмиттов». Немцы разворачивались к нему и лезли вверх, быстро сокращая расстояние.
— Здрасьте, девочки, приехали, — пробормотал Лёха. — А то утро как-то без вас началось.
Он ещё раз посмотрел на приближающиеся самолёты и убедился, что интересуются они именно им. В Балтийском море, видимо, закончились остальные британские «Спитфайры».
Несколькими минутами раньше одинокую машину первым заметил лейтенант Макс-Хельмут Остерманн. Его «Мессершмитт» возвращался вместе с группой после первого утреннего вылета, и до этой минуты война шла подозрительно удачно.
Встречный самолёт показался впереди и значительно выше. Он шёл навстречу, но держался мористее, оставляя побережье справа, явно направляясь к русской границе.
Уже это выглядело странно. Этим утром Остерманн видел достаточно самолётов, летевших на восток, но все они были немецкими и обычно путешествовали куда более многочисленными компаниями.
Почти сразу в наушниках прозвучал голос командира группы.
— Остерманн, одиночный справа вверху. С ведомым отделиться и проверить.
— Понял.
Остерманн качнул крылом ведомому, вывел свою пару из строя и начал набирать высоту, понемногу доворачивая к незнакомцу. Остальная группа продолжила путь к аэродрому, а два их «Мессершмитта» полезли вверх.
Расстояние таяло быстро. Незнакомец проходил справа от них, почти на полторы тысячи метров выше, и то ли ещё не заметил немцев, то ли не считал их появление достаточной причиной менять курс.
Через несколько секунд Остерманн уже мог рассмотреть его снизу.
Сначала он увидел крылья.
Широкие, плавно закруглённые, совершенно невозможные здесь эллипсы.
— Второй, ты тоже это видишь? — спросил он по радио, потому что иногда здравый смысл полезно было проверять на втором человеке.
Ответ ведомого последовал не сразу, и в обычно спокойном голосе слышалось удивление.
— Это «Спитфайр».
На этот раз никакой ошибки быть не могло. Эти крылья они слишком хорошо изучили над Англией. Одиночный «Спитфайр» нагло летел над их Балтикой в сторону Советского Союза утром двадцать второго июня.
Остерманн завороженно проводил его взглядом и только потом начал разворот.
Видимо, сегодняшний день всё-таки собирался преподнести что-нибудь более интересное, чем горящие русские самолёты на аэродромах.
Пара «Мессершмиттов» продолжала набирать высоту чуть в стороне от курса «Спитфайра», который сильнее отвернул в море. Минуты через три немцы почти догнали его и теперь держались сбоку, с небольшим превышением.
Теперь, когда расстояние сократилось, в незнакомом «Спитфайре» обнаружилась ещё одна странность.
Он был синим.
Не светлым снизу и камуфлированным сверху, как те машины, с которыми Остерманн встречался над Англией. Синим целиком — тусклым, серовато-голубым, словно его специально красили под это утреннее небо.
— Второй, ты такой цвет видел?
— Первый раз, — отозвался ведомый.
Остерманн ещё несколько секунд смотрел на британца. Странный самолёт шёл подозрительно медленно — по его прикидке, не больше трёхсот километров в час. Немцы продолжили набор и через минуту оказались метров на четыреста выше, устраиваясь сзади и чуть слева.
Лёха всё это время шёл небольшой змейкой, крутил головой, следя то за одним, то за другим, и постепенно начинал понимать, что в этих машинах его что-то беспокоит. Выглядели они как-то не так.
И тут его осенило.
Это были не «Эмили».
У прежнего законцовки крыла были почти обрубленными, нос выглядел тяжелее и угловатее. Здесь законцовки были округлыми, капот плавнее, а большой кок винта словно продолжал линию фюзеляжа. Машина выглядела стройно и зловеще.
Лёха крутил головой, боясь прозевать момент атаки.
— «Эмиль» — это E. Дальше что у них там?.. Как его...
На ум почему-то настойчиво лезла русская буква «Ж», а вместе с ней всего одно подходящее слово, которое медленно и во всём своём великолепии разворачивалось за фонарём кабины.
Лёха отследил зависших выше немцев взглядом и машинально потянулся к ручке газа.
Самым простым было бы открыть его до упора и попробовать удрать. Разведывательный «Спитфайр» умел летать быстро, немцы возвращались с боевого вылета и наверняка были уже не с полными баками. Если протянуть минут десять, скорее всего, им придётся задуматься о горючем.
Но стрелка давления масла стояла у самого минимума, и Лёха почти физически чувствовал, как двигатель с осуждением смотрит на его руку, лежащую на секторе газа.
«Суки» — это слово сегодня прочно вошло в лексикон нашего героя.
Ведущий резко перевалился через правое крыло и начал пикировать, превращая несколько сотен метров высоты в скорость. Ведомый пошёл следом с небольшой задержкой, держась чуть правее и позади.
Лёха машинально двинул сектор газа вперёд и тут же покосился на давление масла.
— Прости, родной. Сейчас не до здоровья.
«Мерлин» прибавил голосу, и «Спитфайр» начал разгоняться.
«Мессершмитт» быстро рос в зеркале. Заход был до неприятного знакомым — Лёха насмотрелся таких над Англией — сверху, чуть слева, с избытком скорости и спокойной уверенностью, что осталось только нажать гашетку.
Лёха дождался, пока расстояние сократится, и только когда нос вражеской машины начал медленно ползти ему наперерез, резко положил «Спитфайр» на крыло и довернул прямо на атакующего.
В тот же миг перед фонарём протянулись трассеры.
Одна очередь прошла впереди, вторая мелькнула ниже, а сам «Мессершмитт» с рёвом пронёсся справа и ушёл вниз, слишком быстрый, чтобы успеть что-нибудь исправить.
Второй немец уже валился сверху. Манёвр против ведущего вывел «Спитфайр» ему почти точно в прицел.
Лёха резко убрал газ и ещё сильнее затянул вираж. Скорость поползла вниз, самолёт задрожал, предупреждая, что дальше начинается область, где аэродинамика перестаёт уважать человеческие планы.
Немец же пикировал слишком быстро.
Лёха выждал лишнюю секунду, чуть отпустил ручку и резко переложил машину на другое крыло.
Ведомый успел дать короткую очередь, но «Спитфайр» уже вываливался из прицела в противоположную сторону, а разогнанный «Мессершмитт» проскочил вперёд.
Лёха вернул машину на прежний курс. Немцы полезли в набор высоты.
Проскочив ниже и вперёд, Остерманн потянул ручку на себя и машинально сжался в ремнях, ожидая очереди вслед.
Над Англией он видел это десятки раз. «Мессершмитт» проскакивал после неудачного захода, начинал вытягивать вверх, и именно в этот момент оказавшийся сзади «Спитфайр» старался всадить в него всё, что успевал, прежде чем немец снова оторвётся.
Остерманн ждал.
Ничего не произошло.
Используя набранную в пикировании скорость, они пологой горкой вернули себе высоту и снова собрались в пару.
— Он не стрелял, — сообщил ведомый. — Может, новичок и не успел довернуть?
Остерманн ещё раз посмотрел назад.
— Не успел дважды? Скорее всё расстрелял с утра и пустой пытается уйти к русским. Доложить остаток топлива.
Откуда над Балтикой взялся британский самолет Остерманн не смог себе ответить.
Синий «Спитфайр» тем временем опять убрал газ и продолжал ползти своим прежним курсом, словно два «Мессершмитта» были всего лишь неприятным погодным явлением, которое следовало терпеливо переждать.
— Меньше четверти, — сказал ведомый.
Макс бросил взгляд на свой топливомер. У него было ещё меньше — стрелка лежала вблизи нуля.
— Заходим ему в хвост. Держись со мной.
На этот раз немцы не стали падать сверху почти отвесно. Они зашли сзади и немного выше, постепенно сокращая расстояние, не набирая лишней скорости и заходя Лёхе в хвост. Пролетать мимо загадочного англичанина они больше не намеревались.
Лёха посмотрел в зеркало и мрачно оценил новое построение.
Ведущий заходил с одной стороны, ведомый держался с другой и немного выше, аккуратно зажимая Лёху.
Когда ведущий подошёл на дистанцию огня, Лёха мысленно перекрестился, резко дал полный газ и бросил «Спитфайр» в крутой левый вираж.
«Мерлин» отозвался сразу, хотя стрелка давления масла дёрнулась так, словно собиралась написать на приборной доске заявление об увольнении.
Остерманн попытался довернуть следом, сделав почти полкруга, но слишком резкий вираж и неприятная манёвренность англичанина не оставили ему шансов. Тот быстро ушёл внутрь виража, и ведущий, не желая бессмысленно терять энергию, вывел машину и снова полез вверх.
Зато ведомый решил, что вот теперь-то англичанин попался.
Он срезал угол и потянулся за «Спитфайром», заходя ему в хвост. Синий хвост почти влез в прицел. Ещё чуть-чуть.
Лёха заметил в зеркале сидящий на хвосте «мессер» и нервно усмехнулся. Хорошо хоть за четыре часа крыльевые баки успели опустеть. С полным бензовозом такие номера пришлось бы показывать значительно осторожнее.
— Ну давай, попробуем покрутиться, урод.
Он чуть отпустил ручку и резко переложил машину вправо, уходя в глубокий вираж.
Немец последовал за ним.
Остерманн вывел свой самолёт из набора высоты и увидел, как внизу два истребителя крутятся на жёстких виражах. После пары виражей стало видно, что его ведомый увлёкся. Синий «Спитфайр» то уходил внутрь поворота, то снова показывал бок, а немец упрямо тянулся следом, каждый раз надеясь, что ещё несколько секунд — и цель наконец ляжет в прицел.
Лёха взмок, заставляя «Спитфайр» вытворять непотребства в воздухе. Стрелка давления масла уже легла на ограничитель, а «Мерлин» начал неприятно подвывать.
Вместо очередного левого виража он неожиданно дал ручку вправо, почти убрал газ и тут же резко переложил машину с креном и скольжением. «Спитфайр» словно споткнулся в воздухе, потерял скорость и съехал в сторону с прежней траектории.
— Выходи! Выходи вверх! — рявкнул Остерманн ведомому, но совет запаздал примерно на пару секунд.
Ведомый такого безобразия не ожидал. «Мессершмитт», приготовившийся продолжать поворот, на своей скорости промахнулся мимо англичанина, выскочил вперёд и завис прямо перед ним.
Мокрый, злой и загнанный до предела, Лёха вцепился глазами в немецкий хвост, вдруг оказавшийся прямо перед ним.
И в этот момент что-то внутри просто оборвалось. Он оскалился, вдавил газ до упора и дико заорал неизвестно кому:
— Свободу Анджеле Дэвис! Долбоёбы!
Верный «Мерлин» взвыл вместе с ним. «Спитфайр» рванулся вперёд, и Лёха уже не думал ни о двигателе, ни о возвращении, ни о том, что будет через секунду.
Он просто держал немецкий хвост перед глазами и с отчаянной, злой решимостью врубился в него винтом.
Глава 2. Советски рабочий пехота
22 июня 1941 года. Балтийское море в районе Либавы.
Капитану маленькой старой «Gramzda» — пятнадцать метров от носа до кормы, одна мачта, старый мотор под рубкой и меньше сорока тонн водоизмещения — Фрицису Звирбулису было сорок шесть, но осторожность к этому возрасту так и не стала его главным достоинством.
Рыбаками Звирбулисы были настоящими и ловили треску, но относились к морскому промыслу творчески и с широким кругозором, то есть брались перевозить всё, за что соглашались платить.
Однажды «Грамзда» даже приняла на борт несколько тонн динамита для дорожных работ на побережье. Мороз ударил не вовремя, гавань прихватило льдом, и маленький бот трое суток простоял почти в центре Лиепаи со всем этим добром в трюме.
На четвёртый день портовые власти попросили Фрициса Звирбулиса куда-нибудь уйти.
На просьбу прислать ледокол они выставили такой ценник, что ещё долго смеялись над его возмущением. Смех закончился после того, как недалеко от носа «Грамзда» грохнул взрыв и тонкий лёд разошёлся широкой чёрной полыньёй. Через несколько десятков минут ледокол уже на всех парах выводил «Грамзду» из бухты.
Ещё год назад «Грамзда» принадлежала самому Фрицису Звирбулису.
Потом страна над его головой поменялась, и Фрицис оказался эксплуататором — родного брата и двух собственных сыновей.
Человек он был ловкий и, не дожидаясь окончательного разоблачения, организовал рыболовецкую артель имени XVIII съезда ВКП(б) «Красный рыбак», куда вовремя передал «Грамзду», снасти и всё остальное хозяйство.
Новая власть установила ему нормы и цены сдачи трески, ограничила промысел двенадцатью милями от берега и объяснила, сколько именно он теперь должен зарабатывать. После чего не забыла поднять цены в магазинах и сообщить, что жить они стали значительно лучше.
К новой системе Фрицис относился с пониманием.
Ранним утром двадцать второго июня «Грамзда» неспешно выбирала поставленные с вечера сети в десятке миль от берега. Ночь выдалась удачной, треска шла хорошо, и Фрицис Звирбулис уже прикидывал, сколько из сегодняшнего улова доберётся до государственной приёмки, а сколько по дороге превратится в хищение социалистической собственности.
— Только бухгалтерии прибавилось, — ехидно посмеивался Фрицис.
Утро, правда, довольно быстро перестало быть обычным. С востока, из-за прибрежных лесов, донёсся далёкий артиллерийский грохот. Потом с юга показались самолёты — группами, один за другим, и ушли дальше на север, к Лиепае. Со стороны берега несколько раз глухо бухнуло, а над лесом начал подниматься дым.
Фрицис некоторое время смотрел туда. Что именно произошло, ему никто не сообщил, но большого воображения и не требовалось.
Война всё-таки началась.
— Теперь немцы нас захватывать пошли. Опять новая власть будет. Смотрите в оба, — бросил он своей небольшой команде.
Собственно, больше ничего сделать он не мог.
Некоторое время спустя над морем появились ещё три самолёта, и Звирбулисы снова задрали головы.
Солнце ещё не поднялось, но море уже налилось холодным серым светом. Высоко впереди на светлеющем небе крутились три крошечные точки, то сходясь, то расходясь, и даже отсюда было видно, что идёт бой.
Потом две точки почти слились, что-то коротко блеснуло в утреннем свете, и одна пошла вниз круто, почти отвесно. Вторая ещё несколько секунд держалась в воздухе, а затем тоже начала падать.
Фрицис уже хотел отвернуться, когда чуть ниже и в стороне от падающих машин возникла ещё одна точка.
Она задержалась в воздухе, словно повисла, а потом над ней быстро распустился светлый купол парашюта.
Фрицис посмотрел туда, куда медленно сносило лётчика.
— Влево, держи к нему, — приказал он старшему сыну у штурвала.
Тот уже потянулся к рулю, но Фрицис оглянулся на уходившую в море линию сетей и красиво выругался.
Оставалось выбрать ещё почти километр.
Следующие полчаса все четыре Звирбулиса выбирали снасть с такой скоростью, какой «Грамзда» прежде от них не видела. Когда последний мокрый конец перевалил через борт, парашютиста над морем уже видно не было.
— Теперь туда. Полный ход.
Под рубкой старый мотор загрохотал из всех своих престарелых сил, из трубы повалил вонючий дым, и стрелка оборотов честно сообщила, что больше дать не может. На скорости это отразилось значительно скромнее.
— Смотреть по обоим бортам! — крикнул Фрицис.
Теперь все четверо Звирбулисов искали уже не парашют, а человека. Это оказалось значительно труднее. Белый купол ещё недавно был виден за несколько миль, но один человеческий силуэт среди серой воды Балтика прятала куда успешнее.
Минут через двадцать младший сын вдруг заорал и ткнул рукой вправо.
Сначала Фрицис увидел только что-то жёлтое между волн, потом различил голову и раскинутые руки. Человек почти не двигался и держался на воде только благодаря спасательному жилету.
— Правее немного. И сбрось ход.
«Грамзда» медленно подошла к нему бортом. Старший сын бросил конец, лётчик попытался за него ухватиться, но не смог.
— Живой? — спросил младший.
— Сначала вытаскивать. Потом разбираться, кого зря спасли, — ответил Фрицис.
Старший сын подцепил багром за куртку, брат Фрициса лёг животом на планширь, и после нескольких минут общего семейного труда мокрого, тяжёлого и слабо желавшего участвовать в собственном спасении человека всё-таки перевалили через борт.
Чуть поодаль на волнах ещё белел сброшенный парашют. Фрицис велел дать малый ход и через минуту подцепил багром тяжёлый мокрый купол.
Оставлять такую вещь в Балтике Фрицис счёл преступлением, особенно теперь, когда личная собственность становилась понятием весьма условным. Парашют свернули и утащили подальше от глаз.
После этого занялись лётчиком.
Лётчик оказался молодым мужчиной в промокшем насквозь снаряжении, с разбитым лицом и губами такого цвета, какой Фрицису обычно не нравился даже у покойников.
— Хорошо в этом году вода тёплая, — заметил младший Звирбулис, помогая стаскивать с лётчика промокшее снаряжение. — Пятнадцать градусов.
Лёха ничего не ответил. Судя по тому, как у него стучали зубы, Балтика успела сообщить ему эту температуру значительно убедительнее. Разговаривать с ним пока было бессмысленно.
С него стащили мокрый комбинезон, завернули в два старых одеяла и уложили в тесной рубке возле моторного кожуха, от которого шло вполне приличное тепло. Там пахло соляркой, мокрой шерстью, рыбой и горячим чаем, который младший Звирбулис вскоре сунул спасённому в руки.
Минут через пятнадцать зубы лётчика перестали клацать, дрожь понемногу отпустила, а взгляд сделался осмысленным. Он осторожно вылез наверх, оглядел четырёх одинаково любопытных Звирбулисов и, кажется, наконец понял, что всё ещё жив. Фрицис решил, что для знакомства лётчик вполне годен, присел напротив и на всякий случай спросил по-немецки:
— Кто ты? Немец?
— Сам ты немец, ферфлюхте швайн. Лётчик я, — почему-то ответил Лёха по-русски. — Советский.
Фрицис усмехнулся и слегка приподнял бровь.
— Русски?
— Да, русский.
Фрицис несколько секунд внимательно разглядывал Лёху.
— Карошо. Немца ты сбивал? Как сбивал?
Лёха отпил чай из нового стакана, протянутого младшим, проглотил горячую жидкость и прохрипел:
— Винтом. Пропеллером, в смысле. Хвост ему отрубил.
Фрицис нахмурился, явно решив, что русский язык он всё-таки понимает хуже, чем ему до сих пор казалось.
— Вжиик — и хвост нет? Так? Карошо.
Фрицис кивнул, словно решил оставить этот вопрос на совести авиации, затем полез в карман и вытащил небольшую мокрую карточку, найденную в снятом с лётчика снаряжении.
Он поднёс её к глазам и с прибалтийским выражением медленно прочитал:
— «Royal Navy. Commander Cox».
Фрицис ещё раз посмотрел на карточку, потом на Лёху.
— Англичанин, немцы натолго?
Лёха помолчал.
— Года на три. Потом советская власть вернётся.
Фрицис перестал улыбаться.
— Точно вернётся?
— К сожалению, точно.
Несколько секунд Фрицис смотрел на него, затем достал из кармана огрызок карандаша и записную книжку.
— Кокс. Коммантер. Роял Нэви, номер... — медленно говорил он, переписывая данные в замусоленную книжку между неучтённой треской и таким же бензином.
Потом опустил карточку и посмотрел на Лёху.
— Коммантер — эт-то примерно майор?
— Подполковник, — машинально поправил Лёха.
Фрицис задумался.
Война только началась, немцы над Лиепаей, а он собирался вернуться в порт с британским подполковником, найденным в море в десяти милях от берега. После такого на «Грамзду» непременно набежит половина НКВД, потом кто-нибудь обязательно заинтересуется, почему артель «Красный рыбак» ловит трески заметно больше, чем сдаёт государству, и откуда у Фрициса берётся бензин, которого ему никто не отпускал. Да и хороший шёлк было жалко.
Перспектива объяснять всё это людям, привыкшим добиваться исчерпывающих ответов, Звирбулису совершенно не понравилась.
С немцами получалось ещё хуже. Если выяснится, что семья Звирбулисов спасла британского офицера, вопросов, скорее всего, задавать вообще не станут. Просто поставят всех вместе к стенке.
Фрицис ещё раз посмотрел на Лёху.
Английский подполковник был человеком в принципе полезным. Сейчас же на борту его «Грамзды» — совершенно наоборот.
Фрицис удовлетворённо хмыкнул, придя к определённому выводу.
— Потполковник Кокс. Советски лётчик такой токкумент не полложен, та?
Лёха открыл рот, но объяснение запоздало.
Фрицис подвинулся к борту и ещё раз посмотрел на карточку. Затем бумажный прямоугольничек легко порхнул из его пальцев, лёг на воду и отправился в самостоятельное плавание по Балтике.
Лёха удивлённо проводил его взглядом.
— Вот т-теперь точно советски лётчик, — удовлетворённо произнес Фрицис. — Немца сбивал. Я видел. Карошо. Буду туммать, что с тобой теллать.
Остальные Звирбулисы отнеслись к решению главы семейства без возражений. Одной странностью больше или меньше — особой разницы уже не было.
Через полчаса выяснилось, что бесплатных пассажиров Фрицис Звирбулис не признавал принципиально. Лёха получил штаны, рубаху, нож и место у груды мокрых сетей, из которых предстояло выпутать сегодняшнюю треску.
Остаток дня он молча занимался рыбой.
Лёха давно заметил странную особенность собственной военной карьеры: чем выше становилось его звание, тем больше находилось людей, желавших объяснить, чем именно ему следует заняться.
Разбираясь с очередной сетью, Лёха покосился на название, выведенное на рубке, и наконец не выдержал:
— А почему «Грамзда»?
Фрицис, занятый сетями, даже головы не поднял.
— Теревня моей жены.
Лёха посмотрел на него с неожиданным уважением.
— О! Как жену любишь.
Оба сына Звирбулиса и его брат заржали так дружно, что Лёха сразу понял — с семейной романтикой он несколько поторопился.
Фрицис дождался, пока родственники успокоятся, и невозмутимо объяснил:
— Нет. Я сам из терефня Зилупе. Лодка раньше «Зилупе» называлась. Советская власть велела переименовать т-такой безобразий.
— И ты назвал её в честь деревни жены? — восхитился силой любви Лёха.
— А что теллать? — Фрицис пожал плечами. — Тругую дерефня плохо знал.
— А русский ты где так хорошо выучил?
Фрицис снова пожал плечами, словно ответ был совершенно очевиден.
— При царе поймали. Год в тюрьма работать заставили.
Лёха сразу оживился.
— За политику? Прокламации на заборах клеил?
Фрицис посмотрел на него с искренним недоумением.
— Нет. За теньги. Царь свою долю за товар хотел. На граница поймали.
Лиепая встретила их вечером двадцать второго июня дымом. Над портом висела сизая полоса, на одном из причалов что-то ещё горело, по набережной сновали грузовики, а навстречу уже несли первых раненых. Война, которую утром Фрицис видел издалека, добралась сюда раньше «Грамзды».
К приходу в порт Лёха окончательно отогрелся и успел освоить профессию рыбака настолько, чтобы отличать треску от мокрой сети. Через несколько минут британский коммандер, советский лётчик и недавний утопленник уже таскал на причал ящики с рыбой в чужих штанах и рубахе одного из Звирбулисов. После четырёхчасового разведывательного полёта, тарана, прыжка с парашютом и купания в Балтике разгрузка трески выглядела почти отдыхом.
Разгрузить треску им толком не дали. По причалу уже шли двое с военно-морской базы — один с планшетом, второй с винтовкой — и последовательно отбирали людей от каждой артели и каждого судна в ополчение.
Когда очередь дошла до «Красного рыбака», Фрицис быстро произвёл нехитрые расчёты.
Брата отдавать было нельзя — тот лучше всех понимал старый мотор «Грамзды». Старший сын стоял у штурвала, младший управлялся со снастями, а сам Фрицис совершенно справедливо считал капитана последним человеком, которого следует забирать с собственного судна.
Зато рядом как раз маячил ещё один вполне трудоспособный мужчина в штанах Звирбулиса, который с утра успел сбить немецкий истребитель и потому для портовой пехоты выглядел даже несколько квалифицированнее остальных.
Фрицис посмотрел на Лёху и остался доволен произведёнными расчётами.
— Ты говорил — советски лётчик?
— Говорил.
— Теперь ты советски рабочий пехота. От «Красного рыбака». Какой фамилий писать?
Лёха с сомнением посмотрел на него.
Через пятнадцать минут Фрицис передал Лёху ответственному человеку с базы, а заодно снабдил его первым советским документом.
Справка представляла собой небольшой лист бумаги, большую часть которого занимала огромная синяя печать. Из оставшегося текста следовало, что товарищ Алексейес Хреновас направляется в распоряжение портового рабочего батальона от рыболовецкой артели имени XVIII съезда ВКП(б) «Красный рыбак» для борьбы с фашистами.
Лёха несколько секунд изучал собственное новое имя.
— «Грамзда». Суко. Хреновас себе…
Капитан поколебался, затем сунул руку под куртку и протянул Лёхе его «Браунинг».
— Карошо написали. Тот токумент был фредный. Этто полезный. Тальше ты сам.
Лёха проверил магазин, убрал оружие и сжал в руке справку с огромной синей печатью.
Спорить действительно не имело смысла.
Тощий портовый комсомолец показал рукой вдоль причала на длинный кирпичный дом, потом счёл необходимым ободрить нового бойца и бодро объяснил, как сейчас подойдут части Красной армии, вломят немцам — и вышвырнут их обратно за границу.
Лёха сегодня уже достаточно наспорился с реальностью и просто промолчал.
По дороге ему несколько раз приходилось обходить грузовики, ящики и носилки с ранеными, а однажды переждать очередной налёт под стеной какого-то склада.
Лёха почти дошёл до длинного здания, когда из-за штабеля ящиков вырос красноармеец и упёр ему штык прямо в грудь.
— Документы!
«Пипец, приплыли. Сейчас хлопнут», — подумал Лёха и осторожно полез за справкой.
Красноармеец внимательно прочитал её, шевеля губами, уважительно посмотрел на огромную синюю печать, после чего отношение к задержанному изменилось мгновенно.
— Проходите, товарищ Хреновас. Вам вон к тому длинному дому.
Потом он обернулся к появившемуся рядом второму бойцу и с некоторым торжеством добавил:
— Я тебе говорил — вон местные рыбаки за советскую власть пришли сражаться. А ты всё: националисты, националисты.
Лёха решил не вмешиваться в дискуссию о политических взглядах и отправился дальше.
В длинном доме его имя ещё раз переписали со справки, окончательно закрепив за ним личность Алексея Хреноваса — писарь волюнтаристски сократил имя, внеся Лёху в патруль отряда порта, после чего выдали ему оружие.
Оружием оказалась длинная канадская винтовка Росса, на чёрной ствольной коробке ещё читалась потёртая надпись:
«ROSS RIFLE CO. CANADA. M-10». Вместе с ней полагалось пять патронов — самых настоящих британских, калибра 7,7 миллиметра.
Лёха некоторое время разглядывал их на ладони.
Таких патронов он за последние месяцы сжёг в авиационных «Браунингах» многие тысячи, стараясь как можно аккуратнее нашпиговать ими немецкие «Мессершмитты».
Теперь ему выдали пять.
Лёха зарядил магазин и поудобнее перехватил винтовку. В кармане прятался его собственный бельгийский «Браунинг» с тринадцатью патронами и запасным магазином.
Получалось, что воевать он шёл вооружённым совместными усилиями Канады, Бельгии и Великобритании.
Советская власть внесла свой вклад справкой с огромной синей печатью, которая всё это легализовала.
На этом оформление нового бойца закончилось.
Первую ночь войны Лёха провёл почти без сна. Вместе с остальными рабочими он охранял склады, таскал ящики, несколько раз бегал в укрытие во время налётов, а под утро получил кружку чая и три часа на сон прямо на полу какого-то портового помещения.
Двадцать третьего июня работы меньше не стало. Людей перебрасывали с места на место, меняли посты, грузили разное имущество и везли раненых. Лёха уже перестал спрашивать, куда именно его посылают, и просто выполнял очередное распоряжение.
Ближе к вечеру десяток человек построили возле склада и велели грузиться в стоявший рядом «Форд-Вайрогс».
Через полчаса Лёха уже трясся в кузове грузовика вместе с остальными добровольно-принудительными защитниками порта.
К городку Гробиня — «Ну и названьице», мысленно отметил Лёха, — их отправили довезти несколько ящиков с патронами, сменить людей на одном из постов и забрать обратно раненых.
В кузове латвийского «Форда-Вайрогса», который за последний год тоже успел сменить хозяина вместе со всей страной, тряслось человек десять. За три года отсутствия Лёха несколько отвык от советского коллектива, зато коллектив, к счастью, ещё не успел об этом узнать.
Ещё утром большинство из них работало в порту, на складах или у станков, а теперь каждый держал винтовку и старался выглядеть уверенно.
«Росс» отличался от привычных винтовок тем, что канадцы избавили солдата от необходимости поворачивать затвор. Теперь его требовалось всего лишь с силой дёргать туда-сюда, что, по мнению конструкторов, вероятно, являлось серьёзным шагом вперёд в военном деле.
Чем ближе была Гробиня, тем меньше попадалось встречных машин. Иногда на дороге виднелись брошенные повозки, у обочины валялось целое состояние — велосипед, и никто даже не пытался его приватизировать.
Знак был достаточно очевидным, но, к сожалению, возбуждённый коллектив не счёл его знаком.
Больше ничего особенно тревожного не происходило, и водитель продолжал катить вперёд с уверенностью человека, которому дали бумагу с верным адресом.
В сам городок они въехали совершенно буднично.
На первом перекрёстке стоял солдат в серой форме, каске и с винтовкой за плечом. Увидев грузовик, он поднял руку и деловито показал водителю поворачивать налево.
Водитель послушно начал крутить руль, аккуратно паркуя свой «Форд» рядом со зданием.
Несколько секунд в кузове царило удивительное согласие с происходящим.
Потом солдат заорал: «Цурюк!» — и начал показывать жестами, что сюда вставать не надо.
Водитель высунулся из кабины и ответил что-то очень эмоциональное на латвийском.
Лёха посмотрел на солдата, задержал взгляд на немецкой каске и только тогда оглянулся на своих новых товарищей.
Немец тоже наконец перестал изображать регулировщика. Его взгляд скользнул по винтовкам в кузове, вернулся к грузовику, и выражение лица изменилось. Он что-то резко крикнул и потянулся к винтовке за плечом.
Лёха щёлкнул предохранителем, дёрнул затвор «Росса» на себя, толкнул обратно и вскинул винтовку. Выстрел грохнул между домами неприлично громко.
Немец отшатнулся, сделал пару неверных шагов назад и рухнул посреди перекрёстка, так и не закончив регулировать движение.
Несколько секунд никто не делал вообще ничего.
Потом Гробиня внезапно ожила.
Из дома через перекрёсток выскочили двое немцев, и один уже сдирал с плеча автомат. Водитель «Форда» попытался сдать назад, резко бросил сцепление и мгновенно заглох. Грузовик дёрнулся так, что весь боевой коллектив рабочих дружно сложился в кузове в одну вооружённую кучу.
Получилось не очень героически, зато крайне своевременно. Автоматная очередь простучала точно поверх кузова, выбивая окна в доме напротив.
К тому моменту, когда люди снова разобрались на персоналии, немцы успели добежать почти до середины перекрёстка. Лёха, которому в общей куче досталось место сверху, снова вскинул «Росс» и выстрелил.
Лидирующий в беге немец споткнулся и грохнулся на мостовую. Второй успел дать на бегу ещё одну очередь, выбивая щепки из деревянных бортов «Форда». Но тут рабочие наконец опомнились, выставили винтовки за борт и шарахнули большей половиной коллектива.
На двадцати шагах коллективизм оказался эффективнее меткости.
Лёха с некоторым удивлением смотрел, как автоматчик умудрился увернуться от восьми стволов, рухнул на четвереньки и теперь с неожиданной резвостью исчезал в придорожных кустах.
Убегающего немца рабочий коллектив дружно попытался пристрелить ещё раз. Восемь винтовок почти одновременно задрались вслед исчезающей серой спине, и выяснилось, что первый выстрел был самой простой частью военного искусства.
С перезарядкой дела пошли заметно хуже.
Лёха успел передёрнуть свой «Росс» и выстрелить ещё раз, но немец уже нырнул в кусты, где немедленно приобрёл свойства крупного лесного зверя и исчез окончательно.
Водитель тем временем сумел снова завести двигатель. «Форд» кашлянул, затрясся и ожил, после чего под шум и весьма разнообразные указания дёрнул с перекрёстка. Бойцы в кузове похватались за борта.
К сожалению, машина стояла носом ровно в ту сторону, куда так настойчиво предлагал поехать покойный регулировщик.
Первые метров сто улица выглядела совершенно обычно, потом у обочины появился немецкий мотоцикл, затем грузовик, а за ним маячило человек пятнадцать солдат в серой форме, которые при виде несущегося к ним латвийского «Форда», набитого вооружёнными людьми, не задумываясь, судорожно открыли огонь.
Водитель оказался человеком решительным: он не стал тормозить и просто вывернул руль влево.
Там был забор.
«Форд» поменять направление уже не мог и принял это к сведению бампером.
Деревянные доски разлетелись в стороны, машина ввалилась в чей-то двор, пронеслась сквозь верёвки с немецким бельём, натянутые между двумя яблонями. Бельё на несколько секунд накрыло кабину, однако водитель самоотверженно продолжил движение по приборам.
Куры оказались значительно сообразительнее немецкого солдата, с диким воем исчезнувшего под колёсами автомобиля, и мгновенно рванули в стороны.
«Форд» шарахнулся в сторону и снёс стену небольшого сарая. Она с треском сложилась внутрь, доски посыпались на капот, и машина наконец остановилась среди сена, обломков и какого-то сельскохозяйственного инвентаря.
Несколько секунд никто не шевелился.
Потом из полумрака разрушенного сарая на них уставились несколько человек в красноармейской форме.
— Не стреляйте! — из полумрака раздался отчаянный вопль.
Глава 3. Хреновая дорога в дюнах
Лёха одним движением спрыгнул с кузова и полез через обломки.
Несколько секунд обе стороны молча разглядывали друг друга.
Под рухнувшими досками у дальней стены лежал красноармеец. Одна штанина была тёмной от крови, а на петлицах угадывались два треугольничка.
Всего пленных красноармейцев оказалось трое — без оружия, без ремней и с таким видом, словно латвийский грузовик, только что въехавший к ним сквозь стену сарая, был сегодня далеко не самым удивительным событием.
— Вы наши? — спросили из темноты сарая.
Лёха оглянулся на «Форд», торчавший половиной в сарае, на рабочих, вываливающихся из кузова, и на разваленную стену.
— Сложный вопрос. Из Лиепаи приехали.
С улицы раздались выстрелы, несколько пуль пробили оставшуюся стену сарая, и разговор пришлось временно прекратить.
Рабочие попадали за обломками. Один из них, высокий слесарь, который ещё несколько минут назад командовал отрядом, схватился за живот и медленно осел на землю.
Лёха подполз к нему, но одного взгляда оказалось достаточно.
До сих пор вся эта история каким-то чудом сохраняла сходство с дурным приключением. Немецкий регулировщик, коллективная стрельба, грузовик, бельё, куры и сарай могли ещё сойти за очередную выходку судьбы, которая почему-то решила развлекаться именно за Лёхин счёт.
Мёртвый рабочий всё испортил.
Снаружи послышались крики.
Почти сразу за домом заорали по-немецки, из кузова раздались вопли, которых Лёха не понял и потому решил, что это латышский, а один из освобождённых красноармейцев добавил что-то непечатное по-русски. Единственным языком, понятным абсолютно всем, оставалась активно нарастающая стрельба.
Немцы пока явно не понимали, что именно произошло. Несколько человек залегли у дома напротив, кто-то стрелял из окна, ещё одна группа пыталась обойти двор со стороны огородов. Рабочие отвечали из-за разбитого «Форда» и обломков сарая, причём количество выстрелов создавало значительно более внушительное впечатление, чем количество людей, способных их производить.
Один из красноармейцев подполз к погибшему слесарю, забрал его винтовку и несколько патронов. Второму оружия пока не досталось, и он деятельно помогал советами, что в сложившейся обстановке тоже считалось вкладом в оборону.
Лёха выглянул из пролома и увидел немца, перебегавшего к низкому каменному забору. «Росс» дёрнулся, ударив в плечо, немец исчез за стенкой.
Остался один патрон.
Следующего Лёха поймал уже возле колодца. Тот успел пригнуться, и пуля выбила щепу из деревянного ворота.
На этом Великобритания прекратила снабжение товарища Хреноваса боеприпасами.
— Патроны есть?!
Ответили сразу с трёх сторон, но ни один ответ не оказался полезным.
— Отходим! — крикнул кто-то из портовиков. — За сараи! Через огороды!
Рабочие начали пятиться от «Форда», перебегая от одного укрытия к другому.
Раздался одиночный выстрел. Один из них, не добежав до сарая каких-то двух шагов, вдруг дёрнулся, споткнулся и растянулся на земле.
Лёха передёрнул затвор, машинально проверил пустой магазин и пополз вдоль стены сарая. В кармане оставался «Браунинг», но тринадцать патронов к нему теперь казались состоянием, которое следовало расходовать только в крайнем случае.
За углом было тихо, и Лёха осторожно высунулся проверить дорогу.
И почти столкнулся лбом с немцем, который столь же осторожно крался навстречу.
Оба оказались морально не готовы к встрече.
Немец дёрнул винтовку вверх. Лёха треснул длинным стволом «Росса» по его оружию, отводя в сторону, и в ту же секунду карабин грохнул почти у самого его лица.
Вспышка ослепила, а удар выстрела оглушил.
Лёха ничего не видел, но палец уже нажал на спуск.
Раздался сухой щелчок.
— Суко.
Дальше думать было некогда. Не меняя хвата, Лёха рванул «Росс» обратно и вслепую ткнул стволом туда, где только что было лицо немца.
Тот заорал, выпустил винтовку и схватился за глаз.
Лёха дёрнул «Росс» на себя, перехватил за ствол и несколько раз ударил прикладом. Первый раз попал куда-то в скулу, второй — уже по падающему немцу. Третий, четвёртый... Когда Лёха пришёл в себя, немец обмяк и остался лежать возле стены.
Несколько секунд Лёха тяжело дышал, всё ещё сжимая винтовку обеими руками.
И только теперь задумался, есть ли вообще большая разница между тем, чтобы всадить трассирующую очередь в стрелка бомбардировщика, поджечь «Мессершмитт» вместе с пилотом или вот так, в двух шагах, забить солдата прикладом.
Выходило, что разница была в основном эстетическая. Было бы чем, Лёху бы стошнило.
Немец оказался каким-то совсем дохлым.
В прямом значении этого слова сомневаться не приходилось, но имелось в виду другое. Длинный, тощий, с узкими плечами и совершенно не похожий на человека с агитационного плаката о превосходстве арийской расы.
Лёха наклонился, подобрал валявшийся рядом карабин и быстро обыскал подсумки. В одном нашлись металлические обоймы с пятью патронами каждая.
Две он сунул в карман, третью вставил в пазы и большим пальцем вдавил пять патронов в магазин «Маузера».
Теперь Германия тоже приняла посильное участие в вооружении товарища Хреноваса.
Лёха снова осторожно выглянул из-за сарая.
Вокруг царил уже настоящий переполох. По улице пробежали несколько немецких солдат, возле перекрёстка пулемёт зашёлся длинной очередью, мотоцикл с коляской рванул куда-то к центру Гробини. Из окон соседнего дома стреляли по двору, а другая группа немцев, судя по всему, была уверена, что противник засел значительно дальше за огородами, и усердно палили именно туда.
Грузовик, пробивший забор и сарай, вместе со стрельбой из нескольких точек произвёл впечатление куда более серьёзного советского нападения, чем заслуживали мобилизованные портовые рабочие и только что освобождённые пленные.
Кусты в конце огорода вдруг зашевелились.
Лёха вскинул немецкую винтовку.
Из зелени показалась голова в советской пилотке.
Это был третий из освобождённых красноармейцев — тот самый, который спрашивал про своих и забрал винтовку у погибшего слесаря. За ним показалась ещё пара рабочих.
— Там канава! — крикнул он. — По ней можно уйти к лесу. Немцы пока в центре Гробини!
Следом в канаву скатились двое красноармейцев и трое портовиков. Остальные в суматохе куда-то исчезли.
Канава оказалась узкой, заросшей по краям высокой травой и достаточно глубокой, чтобы человек внутри почти полностью исчезал с дороги. Идеального пути к свободе она, конечно, не представляла — местами приходилось лезть на четвереньках по грязи и продираться через крапиву, — но после радостей Гробини требования к комфорту у портового отряда заметно снизились.
Выступив предводителем отряда, Лёха прополз ещё несколько десятков метров, когда сверху неожиданно зашевелились кусты на краю канавы, совсем рядом хрустнула ветка и послышался какой-то шорох.
Лёха медленно примкнул штык-нож к «Маузеру», затем вытащил из-за пояса «Браунинг», передёрнул затвор и приготовился дорого продать эту свою жизнь.
Кусты над самой головой раздвинулись, и прямо над ним, свесившись с края канавы, обнаружилась немецкая задница.
Она была совершенно настоящая, в расстёгнутых серых штанах, и находилась так близко, что сомнений в национальной принадлежности её владельца почти не оставалось.
Сознание Лёхи, до сих пор довольно мужественно переносившее происходящее, наконец взбунтовалось.
Лёха перехватил винтовку обеими руками, приподнялся, насколько позволяла канава, и со всей силы ткнул вверх.
Немецкий воин издал вопль такой силы и ломанулся сквозь кусты с такой скоростью, словно внезапно обнаружил в себе способности раненого в зад бегемота.
Зато наверху прорезался второй голос, затем третий, а в ответ на захлёбывающийся крик почти сразу заговорили ещё несколько человек. И их становилось всё больше.
Пум! Пум!
Вверх пошли две осветительные ракеты. Резко обозначились изломанные тени.
Сзади кто-то заорал:
— Убил немца?
Лёха посмотрел на штык.
— Не думаю, скорее только настроение испортил.
Низина впереди оказалась не болотом в полном смысле слова, а заболоченной поймой какой-то местной речушки. В другое время Лёха, возможно, даже оценил бы живописность места. Сейчас же пейзаж состоял преимущественно из холодной воды, камышей и разнообразной болотной живности, совершенно не заинтересованной в исходе мировой войны.
Приходилось продираться почти на ощупь. Вода сначала доходила до колен, потом до пояса, а местами и до груди. По поверхности деловито бегали водомерки, под водой мелькало что-то с лапками, но выяснять видовую принадлежность местной фауны времени не было.
На другую сторону выбрались почти вброд, лишь последние несколько метров пришлось проплыть. Лёха первым вцепился в камыши, вытащил себя на более твёрдую землю и оглянулся.
Метров в тридцати раздвинулись кусты, и между ветками показался немец с винтовкой.
Лёха вскинул «Маузер».
Винтовка грохнула, и немец исчез обратно в кустах значительно быстрее, чем появился.
После этого организованный отход окончательно превратился в бег стада перепуганных лосей по пересечённой местности. Портовая пехота ломилась через кусты, перепрыгивала канавы, проваливалась в грязь, снова выбиралась и продолжала движение преимущественно в сторону, где не стреляли.
Продолжалось это до тех пор, пока впереди неожиданно не заорали по-русски:
— Стой! Стрелять буду!
Загнанные воины портовой пехоты дружно попадали на землю.
Русская речь за последние несколько часов ещё никогда не звучала так приятно.
Проверяли их недолго. Двое освобождённых красноармейцев оказались из соседнего батальона этого же полка 67-й дивизии и вместе с огромной печатью на справке Хреноваса подтвердили, что портовики действительно прибыли из Гробини.
Правда, в изложении красноармейцев из плена их никто не освобождал. Имела место совместная боевая операция против гитлеровцев, в ходе которой советские бойцы объединились с рабочим отрядом и нанесли противнику чувствительный урон.
«Ну и правильно, — решил Лёха. — Каждый выкручивается как может».
Гибель командира, потеря грузовика и большей части отряда в этом изложении как-то сама собой отошла на второй план, уступив место героическому изничтожению фрицев.
Старший лейтенант выслушал правдивую версию, ещё раз посмотрел на справку Хреноваса и решил не углубляться в подробности, махнув рукой в сторону Лиепаи.
— Значит, флотские. Тогда двигайтесь в Лиепаю. У нас туда сейчас грузовик пойдёт. Там разберутся.
Это был первый приказ за весь вечер, который полностью совпадал с собственными желаниями Лёхи.
Через несколько минут они запрыгнули в кузов машины, шедшей в город.
В одном из помещений штаба, где за столами сидели люди, телефоны звонили без остановки, а через открытую дверь кто-то непрерывно требовал машины, боеприпасы и ещё два грузовика, начальник тыла базы, капитан второго ранга с замученным взглядом, выслушал короткий доклад, посмотрел на четверых уцелевших портовиков и задал самый существенный вопрос:
— В Гробине кто командовал?
Латышские портовики дружно посмотрели на Лёху.
Капитан второго ранга принял это без особого удивления. За последние двое суток ему, видимо, приходилось назначать командиров и по менее убедительным основаниям.
— Военную службу проходил? На флоте?
Лёха задумался.
С одной стороны — представляться капитаном Хреновым с Черноморского флота было несколько рановато, поскольку объяснение могло заметно затянуться. С другой — Роял Нэви тоже определённо являлся флотом.
— Было дело, — уклончиво согласился он.
Капитан второго ранга ещё раз глянул на рыболовецкую справку и удовлетворённо кивнул.
— Сразу видно. Значит, старшиной второй статьи пойдёшь. Отделение примешь.
Лёха даже не сразу понял, что речь идёт о нём.
Ранним утром командер Кокс рубил хвост «Мессершмитту», затем капитан Звирбулис назначил его сортировать треску. К вечеру советская власть рекрутировала его в портовую команду, а теперь доверила ему отделение морской пехоты.
Карьерный рост становился несколько неприличным.
— Писать по-русски умеешь?
— Конечно, — удивился Лёха.
Перед ним появился чистый лист, стальное перо и чернильница-непроливайка.
Капитан второго ранга продолжил заниматься своими делами и начал диктовать через плечо:
— «Бойцов рабочего отряда Лиепайского порта в количестве четырёх человек зачислить в формируемый отряд морской пехоты военно-морской базы...»
Лёха, высунув от усердия язык и стараясь не порвать пером сероватую бумагу, аккуратно записал.
— «Алексея Хреноваса назначить командиром отделения с присвоением воинского звания старшины второй статьи...»
На окончании собственной фамилии рука новоявленного писаря всё-таки дрогнула, и рядом с фамилией расплылась небольшая клякса.
Капитан остановился, посмотрел на его творчество, скривился и вынес заключение:
— Для национальных кадров даже разборчиво написал.
Он размашисто расписался внизу, обозначил должность — «нач. тыла ЛВМБ, капитан 2-го ранга» — и отрубил:
— Всё. К адъютанту. Пусть зарегистрирует.
Адъютант прочитал документ примерно до середины, затем сунул Лёхе ещё один лист.
— Список личного состава. Фамилия, имя, год рождения, откуда прибыли. Заполните и обратно ко мне.
Лёха снова сел за свободный край стола и принялся записывать своих новообретённых подчинённых. Работа заняла несколько утомительных минут, после чего он отложил список и ещё раз перечитал лежавшее рядом предписание.
Документ определённо получился недостаточно решительным.
Лёха воровато оглянулся на занятый срочными делами штаб, придвинул предписание к себе и тем же пером аккуратно дописал последней строкой:
«Обеспечить личный состав всеми видами довольствия».
Он ещё раз перечитал написанное.
Вот теперь документ выглядел значительно более государственным.
Адъютант забрал оба листа, просмотрел предписание, поставил номер, нашёл нужную печать и с размахом хлопнул ею по бумаге, словно лично добивал наступающую немецкую дивизию.
Фамилия Хренов с кляксой обзавелась официальным предписанием, синей печатью, воинским званием и собственным отделением.
Советская бюрократия обеспечивала ей дальнейшее карьерное продвижение.
К немалому удивлению новоявленных морских пехотинцев, первым на их пути оказался вещевой склад.
Через час ворота базы покинули четверо новоиспечённых краснофлотцев в сером флотском рабочем платье, тельняшках, ремнях и одинаковых чёрных ботинках, вызвавших у латышских портовиков едва ли не больший восторг, чем всё остальное государственное имущество.
Положенные старшине второй статьи галуны тоже выдали, но пришивать их среди ночи никто не собирался, поэтому своё первое новое советское воинское звание Лёха пока носил в кармане.
Трофейный «Маузер» у Лёхи приняли, взамен выдали СВТ, остальные участники мероприятия получили трёхлинейки и приличный запас патронов. На складе им вручили ещё и противогазы. Лёха уже собирался отказаться от лишнего груза, но один из портовиков решительно забрал сумку.
— Не тур-ри. Как самокон фильтрофать?
На станции отделение Хреноваса приняли быстро и без церемоний. Лёха расставил троих новоиспечённых морских пехотинцев у платформы и склада, объяснил, куда смотреть и в кого желательно не стрелять, после чего отправился искать человека, с которым следовало согласовать оборону.
Дойти до здания вокзала он не успел.
Из здания станции вылетел растрёпанный железнодорожник и на бегу заорал, что звонили из Гавиезе — сюда идёт захваченный поезд, в вагонах немцы.
Через несколько секунд вокруг уже носились люди, что-то кричали стрелочникам, а у ремонтного состава начали торопливо отцеплять паровоз.
Проходящего мимо Лёху заметил стоявший возле платформы военный, подбежал к нему и, не тратя времени на знакомства, выпалил.
— Флотский? Комендант станции Рожков. Машинист один не управится. Надо быстро поднять давление и разогнать машину.
Он махнул рукой в сторону паровоза.
— Помогай! Уголь покидай. Санарский всё остальное знает.
Лёха посмотрел на мечущихся железнодорожников, потом на собственное отделение, которое вроде неплохо справлялось со сторожевой службой.
Просьба звучала достаточно просто.
— Показывайте.
Лёха крикнул своим не предпринимать ничего героического без крайней необходимости, после чего полез в будку паровоза.
Машинист даже не спросил, кто это такой, только окинул взглядом рабочую флотскую форму, ткнул пальцем в тендер и крикнул:
— Кидай уголь! Быстрее!
Лёха взялся за лопату и швырнул уголь в топку.
Паровоз с лязгом тронулся.
Только тогда краем сознания Хреновас подумал, что ему так и не объяснили, зачем именно нужно так сильно разгонять паровоз.
Машинист дёргал какие-то рычаги, крутил краны и вентили, поглядывал на манометры и время от времени высовывался из будки, всматриваясь вперёд. Для Лёхи всё это выглядело как совершенно непонятная система управления очень большим кипящим и пыхтящим чайником.
А он сам выполнял единственную операцию, смысл которой был очевиден без специального образования, — швырял уголь в топку, постепенно приходя к выводу, что для обычной поездки паровоз разгоняют с каким-то нездоровым энтузиазмом.
— Ещё десяток лопат! Потом вон ту рукоятку — до конца, и прыгай!
Лёха даже перестал работать и посмотрел, куда он показывает.
— Эту? В смысле — прыгай?
— Да! Регулятор! До упора! Кидай пока, говорю!
Лёха машинально отправил в топку ещё лопату угля, а Санарский тем временем снова высунулся наружу, всмотрелся вперёд и вдруг совершенно буднично шагнул из будки на насыпь.
Лёха застыл с лопатой в руках.
Машинист только что покинул паровоз на полном ходу, и для оценки этого поступка специального железнодорожного образования явно не требовалось.
Он метнулся к окну и успел увидеть, как машинист несколько раз перевернулся по насыпи и исчез в темноте.
Паровоз между тем продолжал нестись вперёд, совершенно не переживая из-за отсутствия машиниста.
Лёха бросил лопату, метнулся к указанному рычагу и только тогда заметил впереди два маленьких жёлтых огонька.
Сначала они показались обычными фонарями, но фонари не растут с такой скоростью.
Две жёлтые точки стремительно увеличивались, а между ними всё отчётливее проступала огромная чёрная масса.
Из ночи навстречу Лёхе смотрели два светящихся глаза гигантского дракона.
Где-то впереди протяжно взвыл гудок, и Лёха окончательно понял, почему Санарский предпочёл выпрыгнуть из вполне исправного паровоза и продолжить путешествие пешком.
По тем же рельсам навстречу ему нёсся поезд.
— Ну и пидарасы...
Лёха схватил свою СВТ, рванул регулятор до упора и прыгнул.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге