Роуч

К чему приводит наивность

NC-17

В процессе

8

Fluffedавтор

Фэндом:

Ориджиналы

Размер:

планируется Макси, написано 99 страниц, 40 957 слов, 9 частей

Метки:

Hurt/ComfortДрамаНасилиеПсихологияЮмор

Описание:

После того как вирус "Фаэтон" превратил человечество в кровожадных тварей, выживших добивают фанатики секты "Гнозис". Два самых опасных человека в этом аду ненавидят друг друга. Кормак Роуч — охотник, чья месть оказалась великой ложью. Хавьер Мендес — апостол секты, чья вера трещит по швам. Чтобы выжить и найти правду, им придется заключить пакт с дьяволом — друг с другом. Постапокалиптический триллер о цене, что придется заплатить за попытку быть человечным в этом жестоком мире.

Публикация на других ресурсах:

Уточнять у автора / переводчика

Управление работой:ШапкаДобавить частьСтатистика

Продвижение:В ПромоВ ГорячееОбложка

Поделиться:

TelegramВконтактеTwitterСсылка

3сборника

Награды от читателей:Пока нет

ВперёдК чему приводит наивность

16 января 2026 г., 19:52

Открыть в читалке

День. Солнце в зените, и одинокий мужчина неторопливо шагает по опустевшей трассе, посреди пушистого леса. Легкий ветерок дул ему навстречу, даря приятную прохладу страннику, что, если верить капелькам пота на лбу, уже давно странствует пешком. Почти пустой рюкзак за его спиной, в котором сейчас кроме почти пустой фляги с водой и консервированного собачего ничего и не было, заставлял нервничать парня. Судя по его довольно худощавому строению тела, ему не привыкать голодать, так что еще один день с такими запасами у него был, но не более, а это значит, если ублюдок, указавший ему дорогу, соврал, путнику придется несладко. Хотя ему и сейчас было тяжко, мышцы сводит от усталости, пока он продолжал шагать. Очень скоро эти капли пота пропитали белую, тонкую повязку на лбу мужчины, что защищала его глаза от влаги и мокрых, огненно рыжих волос. «Твою мать», — обреченно вздохнул мужчина, когда на белой майке появилась небольшое красное пятно на правом боку. Резанное ранение, полученное в недавней стычке, следовало бы зашить, прежде чем затягивать бинтом, вот только у него не было шовного материала. Придется снова останавливать кровь доступными способами. Сорвав с себя старую повязку, путник отдирает старую марлевую тампонаду, что пропитавшись кровью стала склизкой. Быстро сложив кусок бинта в несколько слоев, мужчина пропихивает его в полость раны. Теперь же стоило залить все дешевой водкой, что служила антисептиком, и вновь затянуть все бинтом. Вот и все, дело пары минут. Этот рыжий парень занимался таким далеко не в первый раз, но это не помешало ему заляпать свои черные, затертые джинсы своей же кровью. Когда же он и сам заметил свою неряшливость, то просто недовольно фыркнул. Словами трудно описать, как же тяжело мужчине было продолжить шагать, благо очень скоро ему вновь придется остановиться. Острый слух уловит звук работающих двигателей задолго до того, как небольшой кортеж из трех бронированных пикапов пронесется там, где всего минуту назад был наш путник. Судя по кровавым узорам глаз на капотах этих машин, принадлежат они друзьям тех, с кем ранее сцепился рыжий. «Хм, кажется, у них тут и вправду блокпост. Надо же, этот трус мне не соврал» Отлипнув от кроны дерева, что скрывала его от вражеских взглядов, путник пуститься вслед за машинами, пока не увидит столь ожидаемую табличку «добро пожаловать в Бордман». Когда уютный, милый городок с населением максимум в четыре тысячи человек теперь больше был похож на аванпост, куда свозили всех тех неверных, а точнее их трупы что осмелились попасться на глаза «искателям» — самой многочисленной кастой среди последователей секты «Гнозис». В общем, может, сорок лет назад, когда мир еще не сошел с ума, это место и было гостеприимным, но уж точно не сейчас. Да уж, этого болвана это не остановит, ведь он знает, что его цель все еще здесь. — Достопочтенный апостол! — большой, лысый мужчина в обносках приклонил колено перед невысоким, взрослым мужчиной в черном плаще, чей капюшон скрывал его лик. — Вы нашли его? — поначалу голос его не казался угрожающим, скорее спокойным, будто он был готов поощрить своих подчиненных, если те доложат ему хорошие новости. — Простите, апостол Россо, когда мы прибыли на зов о помощи от нашего отряда, от них уже ничего не осталось. Всех искателей изуродовала команда этого нечестивца. — Грозный на вид муж продолжал держать голову опущенной, не смея поднимать взгляд на фигуру, что, как подобает доброму отцу, положила свою крепкую ладонь на его макушку. — Не печалься, пробудившийся, наши братья сейчас рядом с богом нашим, а значит им сейчас гораздо легче, чем нам. — Мужчина помог своему уставшему другу подняться. — Ну, а нам же стоит позаботиться о нашей безопасности, ведь час наш еще не пробил. Собирайте чемоданы, если это тот, о ком я думаю, то наших сил не хватит, чтобы его остановить. — Но, апостол, я не думаю, что у них большой отряд, в противном случае мы бы их давно нашли. Я уверен, мы сможем… — Нет. — мужчина был тверд в своем убеждении, оттого даже и слушать не желал мнение отличное от его. — Тот, кто мог убить твоих братьев сделал это один. Этому нечестивцу не нужна команда, лишь его хитрость и умение выживать делает из него опаснейшего противника. Нам нужно вернуться в Остинтаун, к апостолу Хавьеру, к его армии, до того, как эта тварь доберется до меня. — Не переживайте апостол Россо, у нас больше пятидесяти людей, мы защитим вас от этой дворняги. — гордо горланил сектант, чьи слова встретились одобрительными возгласами среди таких же недалеких верующих. — Не позволяй гордости застилать разум. Все вы здесь знаете, кто такой Кормак Роуч, и сколько грехов он совершил, убивая наших братьев, сжигая наши святыни! Нельзя недооценивать столь опасного врага. Собираемся, до наступления темноты нас уже не должно быть здесь. «Засуетились. Не к добру» Роуч уже был гораздо ближе, чем враги могли ожидать. Промелькнув сквозь пограничные силы противника, путник взобрался на ржавую водонапорную башню, с которой открывался отличный вид на маленький городок. Наблюдая в бинокль за своей главной целью, за апостолом Кармайном Россо, он уже представлял, как жизнь покидала его зеленые глаза, пока тот истекал кровью. Не знаю, что у них за там была предыстория, но Кормак уже больше десяти лет преследовал всех высочайших чинов секты, в том числе и этого седого итальянского старика, так что упустить такой шанс он просто не мог. Видя, как спешно сектанты складывали свое добро в пикапы, рыжий мужчина понимал, что времени у него было мало. Наручные часы показывают час дня, в лучшем случае у него остался час, прежде чем его цель от него убежит. Ситуация, однако, складывается сложная, торопиться действовать нельзя, если его обнаружат, то против пол сотни психопатов не боящихся пойти насмерть ради своих бредовых идеалов у него не было шансов, уж точно не сейчас, когда ему хочется спать, есть, а еще он потерял немало крови, отчего слабость только усиливалась. Вот только и медлить было нельзя, он в черте города, где все еще рыскали больные на голову психопаты с их собаками, что очень скоро найдут его запах. Действительно, ситуация не из приятных, если бы время не подгоняло, он бы просто спрятался, где-нибудь за чертой города и дождался вечера, но эта опция уже отпала сама собой. Придется думать, благо время на это у него было, хоть и немного. «Где же ты сидишь?» Карие глаза бегали по округе, по местам, где мог бы сидеть местный снайпер, что должен следить за входом в здание местной администрации, куда в последний раз заходил апостол. «Хм, будь я психопатом со снайперской винтовкой, где бы я спрятался? Город маленький, мест не так уж и много. Рекламный банер у дороги был бы хорошим местом, чтобы спугнуть врага. Хм, этот мудак хочет, чтобы кто-то попытался пробраться внутрь. Значит он спрячется где-то под крышей. Строительный магазин на углу? Отличный обзор, но даже самый отчаянный безумец не рискнул бы идти по главной улице, там и так хватало глаз, способных заметить убийцу. Твою мать, где же ты прячешься?» Громкий хлопок эхом отдавался в ушах путника. Грохот такой, будто стреляли из пятидесятого калибра, вот только по кому? Судя по всему, когда сектанты зачищали этот город, кому удалось это пережить. Бедняга, прождал бы еще немного, сумел бы спастись. Пуля калибра 50 BMG была выпущена из одного из окон местного отеля, оттуда было видно задний двор здания администрации и, по не счастливой случайности, запасной выход местного бара, в котором и укрылся тот единственный выживший. Barrett M82 — крупнокалиберная снайперская винтовка стоявшая на вооружении армии США с 1989 года, вплоть до событий изменивших мир. Гигантские пули разрывали человека на части при попадании, уродовали до состояния кроваво мясной каши. Использовать такое оружие на обычных людях преступление против человечности, вот только это слово не было знакомо безумным сектантам. — Твою мать, Илай! Что у тебя происходит? — «Доделал за вас чистку» Что же, теперь, когда позиция вражеского стрелка стало известна, осталось дело за малым. Нужно всего-то пройти по охраняемым улицам, мимо психопатов с бешеными псами, которые, наверное, питались то только плотью нечестивцев. Ладно, не так уж это и легко. Соскользнув вниз по лестнице, затертые ботинки рыжего мужчины коснулись земли. Разграбленные лачуги, что много лет служили домами для местных жителей укрывали непрошеного гостя от чужих взглядов, позволяя путнику пробираться сквозь группы сектантов. Тут главное не задерживаться долго на одном месте, в противном случае собаки рано или поздно приведут своих хозяев к нему. Впрочем, проклятые псы уже кружили вокруг одноэтажного ветхого домика, что был так близко к этому отелю, оставалось проскочить то всего пару зданий, но эти надоедливые животные перегородили ему путь. Вперед не пройти, назад не отбежать… Проклятые твари все же учуяли запах и привели этих ублюдков к нему. — Эй, будьте начеку, собаки что-то учуяли. Я пойду проверю. — Торн защитит тебя, брат. — сказал ему вслед один такой же искатель, как и он, что не торопился заходить вслед за ним. Видимо россказни апостола об их возможном госте пробуждали страх в сердцах некоторых из них. — Жалкие трусы. — бормочет себе под нос единственный, кто осмелился проверить этот ветхий домик со своим псом. «Черт», — едва слышно ругался Роуч. Скрип старых петель режет уши, немецкая овчарка лезет всюду своим носом вынюхивая тот самый запах уставшего, истекающего кровью путника, что уловила еще на улице. Рыская по дому, псина вскоре забудет обо всех своих делах. Запах взрослого, потного мужика перебьет стойкий аромат консервированного собачьего корма. Позабыв обо всем, животное сорвалось с поводка, прямиком к приоткрытой банке, стоящей на невысоком комоде. Запрыгнув передними лапами на деревянную поверхность, зверь истекал слюнями, пока его хозяин неспешным шагом приближался к консервам. «Так вот оно в чем дело. Держи, мальчик», — мужчина в лохмотьях хватает банку, выбивая ее содержимое на пол, где его четвероногий друг сможет насытиться этим отвратительным месивом. В общем, вскоре на полу останутся лишь слюни животного, что начисто вылизало все остатки корма. Ну, а мужчина с обожженным лицом лишь похлопал своего друга по спинке, прежде выйти с ним на улицу. «Фуух, тяжело», — не смел говорить вслух рыжий, что сейчас лежал за забрызганным кровью диваном. Тяжелое дыхание, забитые мышцы, все это не помешало Роучу подняться с грязного, деревянного пола. Выбравшись через окно, в узкий промежуток между этим и соседним домом, путник все же споткнулся, усталость дала о себе знать в самый не подходящий момент, нога задела оконную рамку, когда тот в него прыгал. То, как он плюхнулся на землю могли бы услышать в округе, так что придется собирать свои кости и сваливать отсюда, к тому же до цели осталось совсем недалеко. Небольшие заборчики на заднем дворе был последним препятствием на пути к местному отелю. Дело за малым, попасть на четвертый этаж здания так, чтобы снайпер не услышал этого. Должно быть не сложно, всего-то нужно пройтись по деревянным скрипучим полам и ступенькам. М-да. Ну, может, это и не так легко, как казалось, но Роуч в любом случае с этим справиться, выругавшись про себя с десяток раз по пути. Как бы не было, путь уже пройден, осталось лишь открыть дверь. Медленно проворачивая ручку, путник практически бесшумно открывает себе проход в номер отеля. Пожелтевшие от времени обои, дешевая мебель с налетом пыли и две комнаты. Гостиная, с маленьким диванчиком, не работающим телевизором и простеньким журнальным столиком, куда вела прихожая и, судя по всему, спальня за еще одной дверью. Если пытаться открыть ее, снайпер точно это услышит. Что же делать? Пройти внутрь и не поднять шум невозможно. Немного пораскинув мозгами, рыжий решает остаться здесь и подождать. Он ведь сам выйдет оттуда, когда им пора будет выдвигаться, тогда то Кормак его и встретит. Пока же он может доставать свой бинокль, чтобы наблюдать за обстановкой из окна в гостиной. Просидев тут около сорока минут, подобно неподвижной горгулье, путник наконец заметил движение у здания администрации города. Отряд закончил сборы, а значит совсем скоро отправится в путь. — «Мы закончили, брат. Поторопись, не заставляй апостола Россо ждать» — донеслось из радиоприемника на плече снайпера, что битый час уже сидел на позиции. — Принял. Сектант в серой накидке, делающей его незаметным в городском ландшафте, наконец-то расправил плечи. Приятный хруст между позвонков и усталый зевок заглушили едва слышный скрежет замка. Глаза прослезились, видимо, сидя за прицелом забываешь моргать, отчего ненароком захочется потереть веки. Что же, закрыв глаза, когда враг был уже слишком близко, псих подписал себе смертный приговор. Подобно гадюке, что впивалась отравленными клыками в тушу своей жертвы, Роуч вонзит в шею врага недлинный нож, перебив сонную артерию. Враг едва успел понять, что с ним произошло, как путник ударит его стопой в колено, свалив снайпера на пол, где и окончательно перережет горло сектанту. Последнее, что увидит хрипящий, захлебывающийся собственной кровью враг, так это, как рыжий мужчина садился за его снайперскую позицию. Вкладываясь в прицельное приспособление, Роуч ждал, пока Кармайн появится в его перекрестии. Из-за расположения отеля, путник не видел главного входа, оттого ему придется стрелять по движущемуся автомобилю. Благо апостолы не стеснялись демонстрировать свою состоятельность, а значит тот бронированный хаммер, расписанный символами на неизвестном ему языке, принадлежал именно ему. — «Илай, твою мать, где тебя носит? Ты опять опаздываешь?! Илай!» Лысый, покрытый шрамами мужчина в одной единственной разгрузке на голое тело подходит к маленькому окошку бронированной машины, нашептывая апостолу об их проблеме. Получив решение, псих громко приказывает начинать движение. Кортеж из четырех машин оглушал округу ревом своих двигателей, пока одинокий убийца ждал темный капюшон в своем перекрестии. Жажда крови вспыхнула в его разуме, как только цель наконец показалась. Оглушающий хлопок, звон в ушах, стрелять из этой штуки без активных наушников явно плохая идея, к тому же результат того не стоил. Стрелять по едущей машине, в маленькое окошко, было очень тяжело, неудивительно то, что пуля пришла не в цель. 50 BMG угодила прямиком в правое заднее колесо, отчего тяжелый броневик не сумеет удержаться на дороге, вонзившись в опустевший супермаркет, зарываясь в его обломках. Остальные члены экипажа же не стали останавливаться, чтобы спасти своих братьев, трусливо убегая. «Ох, надеюсь ты не сдох так легко, ублюдок» Роуч тут же бросил винтовку, стрелой пролетев все лестничные пролеты, он, чуть ли не спотыкаясь бежал к разбившейся машине. Столько лет охотясь на этих ублюдков у него впервые случился столь крупный успех. Более чем десятилетие этот рыжий муж убивал последователей секты «Гнозис», сжигал их отряды, уничтожал целые поселения и успел заработать статус самого разыскиваемого неверного. И только спустя все эти годы его ждал первый серьезный успех. Узнав о прибытии одного из апостолов, Кормак не мог упустить такой возможности и, судя по всему, риск оправдался. Адреналин, бушующий в крови, позволял на время забыть об усталости и боли, от которых страдает тело, пока путник добегал до разрушенного магазинчика, в котором и торчал разбившийся хаммер. Потеряв голову от столь пьянящего успеха, Роуч запрыгивает на торчащий из здания капот, где и попадается в ловушку. Кармайн предугадал действия убийцы. Накинув свою робу на простого искателя, он посадил его на свое почетное место в броневике, пока сам же сел рядом с водителем пикапа, что ехал впереди. Простая хитрость заманила Кормака в окружение из десяти пробудившихся, что остались в городе на такой случай. «Твою мать», — обреченно ругался рыжий мужчина, видя совершенно не то мертвое лицо, что рассчитывал. Ну, а эти довольные смешки у него за спиной, лишь сильнее вгоняли в злость. «Грязный нечестивец, подними руки вверх, так чтобы мы их видели!», — кричал глава их небольшого отряда, целясь в спину путника. Роуч же, будто и не слышал этот противный голос, что раз за разом повторял одного и то же, медленно приближаясь к жилистому мужчине в грязной белой майке и потертых черных джинсах, что обреченно стоял на капоте броневика. Со стороны могло показаться, что Кормак был в отчаянии, от осознания собственной наивности. В действительности же, он был просто в ярости. У него перед глазами был образ седого, зеленоглазого итальянца, что ехидно улыбался от собственной хитрости, пока его братья по вере подбирались все ближе к рыжему путнику. — Бросай свой рюкзак! Делай, что тебе говорят, пока мы не превратили тебя в решето! — Хах! Могли бы вы меня убить, уже сделали бы это! Ваш пророк желает превратить меня в пример для остальных. Так что пошел бы ты нахер со своими требованиями. — отвечал Роуч медленно поворачиваясь к врагам лицом. — Тебя покарают апостолы наши, посланники бога нашего, что оставил их нам в подарок, когда покинул этот грешный мир. Сдавайся! — грозно кричал сектант, пока тело его кричало о порочном страхе, что сковало отравленное истинной их веры сердце. — Ну, так попробуй меня схватить, дурень! Рыжий наконец спрыгнул вниз, подбираясь опасно близко к вооруженному сектанту. — Убивать нельзя, но и целым привозить не обязательно. Ублюдки отбросили винтовки за спину, собираясь крепко избить наглеца. Что же, Кормак был только рад. Теперь ему было на кого выплеснуть всю свою злость. Костяшки в плотных, черных перчатках попадают в скуловую дугу Роуча, отчего в глазах помутится, а ноги на мгновение потеряют равновесие. Гордость этого мужчины не позволит ему упасть, уж точно не от первого же удара. Его забитые руки уже не были столь быстры, но и этого хватило, чтобы в уродливую голову сектанта прилетела простая комбинация из двух ударов. Псих сел на колено, Роуч поспешил свалить его на спину, чтобы забить до потери сознания, вот только друзья сектанта уже остановили рыжего, легко сбив того с ног, где и затоптали беднягу до потери сознания. Дейвил, штат Орегон. Этот населенный пункт и раньше не был многочисленным, ну а после пандемии так и вовсе здесь осталось всего пару десятков человек. Волнистые холмы, усеянные пожелтевшей травой, среди которых практически затерялась небольшая, тихая деревушка, куда не достают ни орды одичалых, что буйствовали по ночам, ни сектанты, что не забредали в такие дали, те предпочитали более крупные поселения, где было больше ресурсов и неверных, которых можно было обратить в рабство. Пожалуй, лишь местные глупцы, считающие себя опасными бандитами, были напастью в этих кругах. — Папа! Папа, где тебя носит? — дочь только вернулась с колодца, набрав полные ведра воды для своего дома. — Папа в огороде, дубина. — отвечал мальчишка лет десяти, бегая по залу с игрушечным пистолетиком, бросая в сестру часть пластикового конструктора, как гранату. — БАМ! Ахахаах, ты проиграла. — Я не играла, Айзек. Позови папу, я принесла воды, будем готовить суп. Под топот маленьких ножек, девушка наклоняется над поверхностью воды, чтобы зачерпнуть немного и смыть со своего лица следы усталости. Зачерпнув еще немного, она сполна напьются прохладой колодезной воды, прежде чем зависнув ненадолго над водной дланью. Мраморно белая кожа, что не поддается загару, лишь покрываются веснушками и обгорает под знойным солнцем, вовремя постоянной работы по хозяйству. Темные, влажные волосы, собранные в небрежный пучок и эта челка, что стала ее экспериментом, о котором она практически сразу и пожалела, но что уж поделать, придется ждать пока время исправит эту ошибку. До того времени, ей придется любоваться своей челкой сквозь свои серые, подобно пеплу глаза. — Ариэль, ты наконец пришла. Я уже разделал утку, которую ты принесла. Осталось только закинуть ее в воду, хороший получится бульон, хе-хе. — отец семейства устало рухнул на свое любимое, старое, кожаное кресло, всё в заломах и трещинах от времени. — Глупый старик, тебе нельзя работать в огороде с такими суставами. — дочь схватила влажную тряпку, желая облегчить усталость отца ее прохладой. — Мне всего-то семьдесят восемь. Я еще молод и горяч! Кхе-кхе, черт. — А ты? — сердита взглянула она на своего младшего брата. — Почему не помог отцу? — Эй, я сам только недавно зашел домой, я кормил наших овец. — обиженным детским голосом отвечал братец. — Ну, раз уж накормил, теперь иди и напои. Все, пошел. — Блин. — разочарованный мальчишка недовольно вскинул голову, лениво выполняя поручение сестры, попутно бормоча ругательства. — Хахахах, как же вы с ним похожи, особенно когда хмуритесь. — смеялся иссохший старик, пока его дочь продолжала за ним ухаживать. Перехватывая ладонь милой девушки, старик заглядывал в эти пепельные глаза, что так напоминали ему об их матери. — Смотрю на тебя, а вижу твою мать. Глаз старого мужчины радовался всякий раз, когда его сильная, крепкая духом и телом дочь кружила вокруг него, ухаживая за ним словно за немощным стариком. По большей степени, он таковым и являлся. Он ведь даже застал мир до всего этого кошмара, уничтожившего привычную нам цивилизацию. Альберт Локвуд, тогда еще молодой сержант армии США, участвовал в усмирении беспорядках в Бостоне, что начались сразу же после вспышки эпидемии. Неугомонное человечество само набрело на свою погибель, пытаясь изменить божие создание, корпорация «Гелиос» создала сыворотку, что должна была стать влажной мечтой любой армии мира. «Фаэтон» в испытаниях на животных подавлял светочувствительность, страх, боль, улучшить ориентацию в ночное время суток, в общем, проявлял себя слишком успешно, чтобы отказаться от испытаний на человеке. Вряд ли для кого-то станет открытием то, что на людях опыты проходили не столь удачно. Вместе с перечисленными эффектами, добавлялись и побочные, такие как подавление личности, безмерная агрессия и кровожадность. Наверное, и то, что даже после этого корпорация не оставила попыток усовершенствовать формулу, вас не удивит. Конечно же, все пошло не по плану и произошла утечка. Сначала хаос захватил лабораторию, а затем и ближайший город, очень вскоре пневмо-нейротропный ретровирус «Фаэтон» поглотил всю Америку, а вслед за ней и весь мир, разрушив современную цивилизацию и отбросив человечество во времена, когда не было электричества и сотовой связи. «Прием, кто-нибудь меня слышит? Браво-6?», — неустанно повторяет Альберт, надеясь услышать ответ на том конце. На тот момент, сержант не знал о том, что весь его отряд уже погиб, став кормом для зараженных, а может и вовсе стали частью их орды, кто их знает. Сейчас сержанта это уже не волнует. Посреди всего этого хаоса, ему стоило думать только о том, как бы выбраться из этого ужаса. Пробираясь сквозь перепуганных гражданских и отстреливая агрессивных чудовищ, что так и норовили оторвать от него кусочек. Во всей этой суматохе, когда сердце стучится, как бешеное, а страх берет вверх над разумом, сложно сохранять ум ясным. Вот и у Альберта не получилось. Нырнув в подворотню, солдат прячется за мусорным контейнером от всего этого ужаса. Спешно снимая с себя шлем, что, как ему казалось, душил его, парень пытался выправить дыхание, успокоиться, но, боже, разве в такой ситуации вообще возможно успокоиться? Вот и я думаю, что нет. Паника одолевает юного парня, что уже тысячу раз пожалел, что подписал этот сраный контракт. «Боже, если я выживу, больше никогда не возьму в руки оружие, обещаю» Молился парнишка, пока была такая возможность. И не зря, ведь очень скоро к нему полезут зараженные, загоняя его глубже в подворотню. Пожалев патроны, ведь их было слишком много, солдат решает просто бежать, до тех пор, пока не оторвется от них или ноги откажутся нести его дальше. Все дальше теряясь в улицах мегаполиса, Альберт пытался найти уголок, где не было этих тварей, где он смог бы перевести дыхание, ведь бегать во всем этом обмундировании действительно было тяжело. Наверное, его так и загрызли бы этой ночью, если бы не девушка, что открыла для него черный ход какого-то супермаркета. «Сюда!», — кричала брюнетка, спасая жизнь глупого солдата, запирая за ним железную дверь, что удержит зараженных на какое-то время. Тяжело дыша, парень скидывает с себя тяжелый бронежилет, желая дышать полной грудью. Усталость заставила его забыть о благодарности, жадно хватая воздух, он падает на пол от бессилия. — Ты же солдат? Где твои друзья? Где будут точки эвакуации? — тараторит девушка, только раздражая солдата своей болтовней. — Точки эвакуации? Да никого не осталось больше. — ему тяжело было говорить, он едва успел восстановить дыхание, видимо бежал от этих тварей довольно долго. — Что значит никого не осталось?! Армия же пришла в город, не может быть чтобы… — Хах, я тоже так думал. Если кто-то и остался жив, то они не выходят на связь. — сержант наконец поднял свою голову, чтобы заглянуть в глаза своему собеседнику и лучше бы он этого не делал, ведь встретят его те самые пепельно серые глаза, которыми он захочет любоваться всю оставшуюся жизнь. Очаровавшая его сердце женщина что-то недовольно бормочет, пока парень продолжал бесцеремонно пялиться на взволнованную кассиршу, что сходила с ума, пытаясь придумать, как выбраться из этого кошмара. — Ну как?! Должно же быть подкрепление, что нибудь типо того? Не может быть такого, чтобы правительство бросило целый город. — Город то, может, и не бросило, но своих солдат уж точно. Последнее, что я слышал по радио, что скоро в город придут танки и боевые вертолеты, эвакуация гражданских в планы не входит. — солдат лениво поднимается на ноги, пока его спутница продолжала хвататься за голову от нескончаемого потока плохих мыслей. — И что нам делать?! — девушку охватывает паника, ее можно понять, ведь за железной дверью сейчас скребутся зараженные, а за железными заслонами, закрывающие витрины магазина слышны ужасные крики тех, кому не удалось спрятаться от чудовищ, что рвали их на части не только из-за желания насытиться, но и из-за первобытной ярости. — Как тебя зовут? — вдруг решает спросить Альберт, будто это сейчас имело значение. — Мария. — отбросила девушка падая на пятую точку, рядом с холодильником полным газировкой, чувствуя подступающее отчаяние. — Хотя это уже не важно, все равно не выберемся отсюда уже. — Я Альберт. Даже если и выбраться нам не суждено, то это не значит, что стоит отчаиваться. Надо искать плюсы, даже в такой ситуации. — Плюсы? Хех, и какие же? — на миг девушки ухмыльнулась, снимая именную кепку супермаркета со своей головы. — Ну. — сержант повернулся к холодильнику. После такого забега, ему хотелось пить, так почему бы не воспользоваться возможностью взять бесплатный напиток. — Бесплатная газировка, например. — Ахах. Конечно, бесплатный сок именно то, что сейчас нужно. — Держи, запей свои проблемы химозной, сладкой водой. — он бросает ей банку, ну а та ее и ловит. — Как только такого оптимиста занесло в армию? — спрашивала она, отхлебнув чуток газировки. — В школе был плох во всем. Ни умник, ни спортсмен, в колледж даже не поступил, вот я и пошел в армию. Ну, а ты? — А что я? — Расскажи про себя, я уже должен знать, в чьей компании умру, хех. — Да нечего рассказывать, простой человек переехавший из провинции, работала здесь в магазине, как вдруг начался этот кошмар. — Что-то ты скрываешь, Мария. — парень упал рядом с ней, с пшиком открывая свою баночку. — Но ладно, дело твое. — Что будем делать? — все же решает спросить Мария, не рассчитывая получить ответ. К тому же свет наконец-то отключился, а то девушка уже устала ждать, когда это случится. — Будем ждать, пока шум уляжется. Может, удастся найти выход. Кто знает, вдруг даже не умрем. — Хах, может ты и прав, а может эти твари пробьют дверь и сожрут нас. — Одно из двух. — все еще улыбался солдат, будто не обращая внимание на смерть, кружащую вокруг. «Все к столу!», — голос юной девушки доносился с кухни, откуда веяла приятным запахом свеже приготовленной пищей. Старик слишком увлекся своими воспоминаниями, раз уж не заметил ход времени, провалившись в своем кресле, отдаваясь своему далекому прошлому. Проклятые колени хрустели, пока мужчина поднимался на ноги, а поясница побаливала после работы в их небольшом огороде. «Иду!», — кричал Альберт, пока его непоседливый сынок чуть не сбил старика с ног. Повезло, что сестра этого не видела иначе мальчик бы точно получил по заднице. С момента смерти их матери уже прошло восемь лет, так что она уже привыкла выполнять почти все обязанности по дому, по первой было тяжко конечно: готовить, убирать, следить за мелким засранцем и сажать на место местных пьяниц, что пытались к ней лезть, но Ариель привыкла, хоть и не скоро. Вместе с мозолями на ладонях от тяжелого труда, крепкими и гибкими мышцами, к ней пришел и этот уставший взгляд, что она усердно скрывала на людях и что встречал ее всякий раз, когда та видела свое отражение. Разливая горячий суп по тарелкам, девушка наконец-то садится за стол, где сможет отдохнуть после тяжело дня. Ужин в кругу семьи в современном мире роскошь, так что им неимоверно повезло иметь такую возможность, ведь кому-то сейчас приходится гораздо хуже. Кого-то вместо супа кормили ударами дубинкой по ослабшему от усталости телу, оставляя на теле ужасные синяки. Роуч уже думал, что умрет от таких побоев, здесь в обезьяннике полицейского участка Остинтауна. Сил сопротивляться все равно уже не было, может ему повезет и случайный удар по голове закончит для него эту пытку.«Только тебя не хватало» Кормак кашляет кровью, это явно был нехороший знак, но не хуже появления в камере очередного апостола. Двухметровый мужчина в экипировке сил быстрого реагирования гордо заявляется в его камеру, приказывая остановить избиение. Пара сектантов тут же упали на колени перед ним безропотно опустив головы, ведь это был сам Хавьер Мендес — второй из трех апостолов секты и ее военачальник. — Кормак Роуч, сколько же мы с тобой не виделись? Выглядишь неплохо, гринго. Мужчина развернул ногой побитого пленника, заставляя заглянуть в свои почти черные глаза. Не ухоженные, черные волосы до плеч, колючая щетина и шрам на смуглой коже от нижней челюсти и до скулы, все как и в последнюю их встречу, хотя нет, в прошлый раз этот мексиканец был в ярости, а сейчас улыбается своим металлическими зубами. — Гринго... Придурок, у меня ирландские корни, а не американские. Наверно, оскорблять его плохой идеей, ведь он наступил ему на грудь, заставляя кашлять от такой боли, судя по всему, у него треснуло парочку ребер. — Ахахах, все такой же острый на язык. Может мне тебе его отрезать? — говорил апостол продолжая давить на грудь пленника. — Ммх… ты бы не спрашивал, если бы мог. — хрипел Роуч, глядя в довольные глаза Хавьера. — Эх, жаль это признавать, но ты прав. Кармайн решил сделать из тебя пример для остальных, так что придется отложить твою казнь до тех пор, пока мы не вернемся в Портленд. Так что у нас с тобой есть пару дней, прежде чем я на публике сниму с тебя кожу. Разве не весело звучит? — Угу, это все? — не стеснялся дерзить рыжий, чем и спровоцировал удар сапогом в брюхо. Больно, но это того стоило.

Как все это начиналось 1

Запах сырости бил в нос так долго, что уже перестал чувствоваться. Мальчишка лет семи, вместе с такими же детьми, как и он валялся на тонком матрасе, посреди сгнившего подвала, где их держали местные мародеры в качестве рабов, которых можно было продать дружественным группировкам или откупиться от сектантов, что всегда были рады принять в свои ряды юных искателей. В прочем, все эти подробности не столь важны, по крайней мере не сейчас, когда этот пацан дрожит от холода, при света луны, что пробирались к ним внутрь сквозь маленькое окошко за решетками. Говорят человек может привыкнуть ко всему, я считаю это не совсем правда. К тяжелой работе, к побоям, к отвратительной еде, наверное, да, но вот к чему привыкнуть все никак не получалось, так это к холоду. На дворе поздняя осень, оттого здесь в подвале царствовал мороз, особенно ночью. Стуча своими зубами эти детки пытались заснуть, хоть ненадолго попасть в лучший мир снов, как вдруг дверь за их спинами открывается и внутрь заходит невысокая, взрослая дама с ожогом на шее и седыми волосами. Ее появление не сулило ничего хорошего, ведь всякий раз, когда она появлялась здесь в такой час, кого-то из них забирали, и он больше никогда здесь не появлялся. Детям хотелось верить, что все те, кто когда-то ушли за ней, попали в гораздо более лучшее место, вряд ли оно так и было конечно, но и правды они все равно не знали, так что приходится довольствоваться фантазиями. «Ты», — немного охриплый от холода голос женщины разносился по помещению, пока она показывает пальцем на коротко стриженного, худощавого, рыжего мальчика, что вскинул брови от удивления, будто не веря в то, что сейчас с ним произошло. Судя по его испуганному взгляду, этот паренек не верил в сказки, которые сочиняли остальные дети и, когда женщина стала тащить его за собой, он попытался отбиться, выбраться из ее хватки, но та лишь отвесила ему пощечину, подняв мальчика на плечи. «Отпусти, карга старая!», — продолжал брыкаться пацан, но семилетний мальчишка не был ей соперником, так что они оба вскоре поднимутся на первый этаж этого особняка, что временно заняли мародеры. Днем они хозяйничали во всем этом курортном городке, но ночью им приходилось собираться здесь, за высокими заборами, что окружали этот красивый, большой дом и которые так помогали защищаться от нападок местных зараженных. — Говнюк меня укусил. — жаловалась дама, бросая мальчика на белоснежный ковер в зале, к ногам их пузатого начальника, с противным крысиным хвостиком и дебильной бородкой. — Да мне насрать, Линда, принеси нам выпить чего нибудь. — мерзкий мужлан хватает упавшего мальчика за голову, насильно поднимая его на ноги, желая взглянуть на него поближе. Злобные, испуганные глаза порадовали этого блондина, так что у него появляется шанс на интересный вечер. — Карл, ты правда думаешь, что твой пацан сможет что-то противопоставить моему? Посмотри на него, кожа да кости. — Рас ты так уверен, то не испугаешься что-нибудь поставить. — ехидно улыбался жирный ублюдок, не отпуская голову мальчонки. — Как насчет цинка 5.56? — Ты спятил? Ставишь на этого задохлика целый цинк? Ахах, я в деле. Седой, темнокожий мужчина, что, кажется, был здесь в гостях вместе со своей свитой, велел завести своего «чемпиона». Морально падшие люди завели на ковер темнокожего мальчика лет десяти, всего покрытого шрамами и синяками, видимо для него такие бои привычное дело, в отличие от этого рыжего мальчика, что только сейчас начинал понимать происходящее. — Ну что, как обычно, до первой крови? — Не в этот раз. — отвечал хозяин поместья своему гостю. — Хех, не жалко парня? В прошлый раз, когда ты был так уверен, мой пацан разбил твоему голову. — Даже если помрет не жалко, а так хоть весело будет. — Ахах, как скажешь. Давай, Билли, прикончи парня. — темнокожий мужчина хлопнул по спине своего бойца, отправляя того в центр ковра. — А ты чего встал? — Карл довольно улыбался юноше, видя злость и обиду в его глазах. «Ты же не думал, что я не узнаю о том, что ты воруешь еду из наших припасов», — глаза мужчины озвучивали эти мысли так ясно, что даже семилетний ребенок понял, что весь этот цирк был для него наказанием за воровство. Получив толчок в спину, бедняга все же ступает вперед, где ему придется заглянуть в пугающе спокойные глаза противника. Мальчик напротив был старше на пару лет, в их возрасте это дает большое преимущество, а значит и опыт, и сила на его стороне. Нашего парня просто отправили на убой. — Правила есть? — спрашивал рыжий, отчего и вызвал насмешки у окружающих. — Дерись, как хочешь, пацан. — отвечал ему один из бандитов, окруживших их поле битвы. — Начали! — крикнул жирный ублюдок, после чего боец напротив ринулся вперед. Наш паренек едва успел убрать свою голову от стремительного прямого. Костяшки прошли мимо, едва задев бровь рыжего мальчика, отчего на ней и осталось небольшое рассечение, откуда кровь и начнет заливать глаз. Потратив секунду, чтобы смахнуть красную жидкость с века, он пропустит тяжелый хук с левой. В ушах зазвенит, а картинка перед глазами поплывет. Наверное, только инстинкты позволили ему увернуться от последующих ударов. Опустив голову по ниже, он нырнет за его ногой и, несмотря на удары локтем по спине, ему удастся свалить соперника. «Давай! Забивай его! Не дай ему тебя развернуть!» Окружающие ублюдки явно наслаждались происходящим, пока дети вынуждено сражались за жизнь. Неуклюже пытаясь забить своего противника, рыжий мальчишка не сумеет долго удержаться сверху, его противник был больше и сильнее, так что ему было не сложно скинуть с себя противника, стоило то всего лишь пихнуть того ногой. Не знаю каким моральным ублюдком надо быть, чтобы получать удовольствие от боя детей, а точнее одного из них, ведь рыжему парнишке в обносках доставалось так, что многие удивлялись, как он до сих пор стоит на ногах. Нет, честно такой бой ему не выиграть и это понимает даже семилетний ребенок. Ударив противника в пах, рыжий со всей мощью, что у него была, ударил прямо в ухо согнувшегося от боли паренька, что даже упал на колено от такой неожиданности. Вот же он, момент чтобы закончить этот бой, оставалось только влепить по его голове ногой, как по футбольному мячу и дело с концом, только противник не был так прост. Убрав голову от удара, мальчик напротив резко встал, чтобы всадить в брюхо врага плотный удар прямо под дыхло. «Ммх!», — сорвалось с уст мальчика, пока в его лицо летел еще один тяжелый удар, от которого он с грохотом рухнул на пол. Сознание еще не покинуло тело, так что противнику придется его добить. Схватив черную, выцветшую футболку рыжего, боец собирался начинать свое добивание, только его босс задержал это событие. «Держи, не мучай беднягу», — на ковер выбросили строительный молоток, намекая чернокожему пареньку, как следует закончить бой. Мальчик же не смел перечить, он бросил противника и пошел за инструментом, оставляя того цепляться за свою жизнь. Рыжий же пытался воспользоваться этим шансом, поднимаясь и вновь падая, опираясь на ближайшего мародера, заставляя округу смеяться еще громче. Забираясь вверх по штанине мужика, он пытался устоять на ногах, вот только бандит брезгливо отпихнет его, отчего он вновь окажется на ковре. «Вставай, псина, дерись. Я слишком дорого заплатил, чтобы ты так быстро умер!» Ругался Карл, пока его парня собирались убить. Оголенный по пояс чернокожий мальчик вновь разворачивает его к себе лицом, желая вонзить в белоснежный лоб молоток и закончить его страдания. Как жаль, что нам мальчик не хочет умирать. Когда вражеская ладонь схватила его за воротник, он вонзил складной ножик в глаз, что видимо выкрал, когда подозрительно долго был в непосредственной близости к бандиту. «ААААА!», — закричал наконец-то противник, пока наш мальчик подбирал упавший молоток для того, чтобы спасти свою жизнь. Первый удар уронит более взрослого мальчика на пол, после чего паренек заберется на него, чтобы забить лицо в красное месиво, пока все вокруг потеряли дар речи, будто случившееся стало неожиданностью для всех здесь. Потратив все свои силы на добивание, мальчик упал на задницу рядом с изуродованным телом, весь заляпанный в чужой крови, он тяжело дышал, осознавая то, как сильно ему повезло, раз он все еще мог дышать. — Хах! Я победил. — что-то этот жиртрест не был доволен своему выигрышу. Похоже он хотел видеть смерть этого мальчишки. Впрочем, у него еще есть такая возможность. Неожиданно для всех, он достает пистолет и направляет на своего же бойца собираясь его застрелить. — Стой. — гость останавливает придурка, встав между ним и мальцом. — Не лезь, Чарльз, это не твое дело. — огрызался Карл. — Я хочу его купить. — Что?! Накой черт он тебе сдался? Сам же говорил, что он задохлик. — гнев отступил, уступая место не понимаю. — А это уже не твое дело, Карл. Цинк сверху, и я его забираю. — Два цинка сверху. — не стеснялся торговался толстяк. — Полтора. — Продано! — раздражение тут же пропадает с лица толстяка, ведь он только что совершил, как ему казалось, очень выгодную сделку. Весь оставшийся вечер эти мрази только и делали, что отмечали свою выгоду. Благо у бывшего хозяина этого дома был большой запас дорого алкоголя, так что бандитам было не скучно. Распивая спиртное, они отпускали сальные анекдоты, смеясь так, будто слышали их впервые, пока наш мальчик сидел в отдали от этого безобразия, прикованный к ручке входной двери. Его трясло, хотелось вырвать, только в животе было пусто, наверно, это нормальная реакция семилетнего ребенка, что впервые в жизни кого-то убил. Дитя не хотело этого, но когда собственная жизнь оказалась на кону, он и сам не заметил, как превратился в загнанного зверя, не боящегося отнять чужую жизнь. — В первый раз? — седой, чернокожий мужчина подходит к озлобленному ребенку со стаканом огненной воды. — Ага. — отвечал позеленевший от приступа тошноты ребенок. — Держи, легче станет. — вряд ли ему стоило давать мальчику алкоголь, но другого способа отвлечь его он не знал. — Кхе! Мерзость. — Ахаха, ничего, ты привыкнешь. — Зачем ты это сделал? — не выдержал малыш и все же спросил. Для него стало неожиданностью, что кто-то в этой жизни решил за него заступиться, к тому же сразу после того, как он убил его бойца. — Ты мне дорого обошелся, мальчик. Должен же я как-то отбить свои траты. — Тогда ты явно переплатил, старик. — Думаешь? — мужчина облокотился о подоконник, закуривая сигарету у приоткрытого окошка. — Я жульничал, если бы не нож, твой боец убил бы меня, он был лучше. — Да, был. — едкий дым выбирался из легких Чарльза. — В том то и дело, что он был, а ты есть. — Это случайность. — Хм, я так не думаю. Худой, замученный мальчишка не должен был победить, но ты все еще живой. Знаешь почему? — гость предложил парнишке сигарету, ну а тот и не стал отказываться, зажимая фильтр в зубах, пока огонь разжигал табак. — Давай затянись, пусти дым в легкие. — Кхе — Кхе, и почему же? — с непривычки парнишка подавится горьким дымом. — Потому что ты живучий сукин сын. Такие, как ты неведомым способом умудряются выбраться даже из самой глубокой задницы. Этому нельзя научить, к сожалению, это либо есть, либо нет. Ты много добра для меня выиграешь, я это чувствую. — Бред какой-то. Можно еще? — он потянулся к стакану, но мужчина ему отказал. — Нет, ты еще маленький, чтобы напиваться. — Козел. — недовольно ругался мальчик, получая подзатыльник за свой длинный язык. — Хах, начинаю понимать, почему Карл чуть тебя не убил. — Карл обидчивый, жирный ублюдок. Я просто украл у него консервы. — Украл у Карла? Я думал он отрубает ворам руки. — Если ловит их. — Хм, нет уж пацан, ты точно сделаешь меня богатым. Мальчик не разделяет энтузиазма мужчины. Лишь годы покажут, что Чарльз в итоге окажется прав. Долгие десять лет понадобятся на то, чтобы наш маленький мальчик превратился в крепкого юношу, что днями и ночами только и делал, что тренировался вместе с такими же бойцами, как и он. Катаясь по стране, их бойцовский клуб участвовал во всех возможных соревнованиях, принося прибыль их главному тренеру Чарльзу. Неплохой способ заработать, даже почти гуманный, учитывая то, что большинство боев заканчиваются, если один из бойцов решит сдаться, в таком случае страдает только гордость и финансовое состояние, ведь большинство подопечных Чарльза не были его рабами, лишь учениками, что делились наградами с их побед, отдавая ровно половину за возможность тренироваться и жить рядом с ним, под защитой от зараженных и других людей. Сейчас же на дворе глубокая ночь, их не маленький отряд закрылся в боксерском зале в черте небольшого городка. Кормак лежал на полу, окутанный теплым спальным мешком, пытаясь отправиться в сладкий мир снов, вот только все никак не получалось. Бесконечно ворочаясь, Роуч так и не сможет уснуть. Может пару минут на свежем воздухе помогут ему с этим. Аккуратно пробираясь сквозь спящие тела, парень поднимается по скрипучей лестнице на второй этаж, в офис тренера, где можно было открыть форточку и понаблюдать за обстановкой на улице, сквозь зарешеченное окно. — У тебя бой сегодня вечером, лучше бы выспаться. — мужчина за эти десять лет сильно постарел, удивительно что он вообще дожил до шестидесяти в современном мире. Опираясь на свою трость, худенький, чернокожий мужчина стучал ей по деревянному полу, подходя к рыжему юноше в одних затертых, синих трениках. — Тебе то что? Я давно вернул тебе те три цинка патронов. Даже если и проиграю, ты ничего не потеряешь. — Ну, ты же дерешься в главном бою, там сдаться не получится. — Мне не привыкать, ложись спать старик, не мешай мне. — Не мешать? Это чем ты таким занят тут а? — недовольно бурчал дед, падая в кожаное кресло на колесиках. — В окно смотрю… — ничего лучше юноша ответить не смог. — Хах, и что? Интересно? — Ну, интереснее чем слушать твои наставления. — грубо отвечал Роуч, наблюдая за улицей, по которой так не спешно топали чудовища, что выбирались из своих убежищ, в поисках тепла человеческого. — Вот, как значит? Да без моих наставлений тебя в первый год забили бы на самом простом турнире. Ты тот, кто ты есть благодаря моим наставлениям, болван. — Не преувеличивай свою значимость, Чарльз, ты даешь неплохие советы во время боя, но в обычной жизни я не хочу слушать твои старческие бредни о том, что мне можно, а что нельзя. — Что это ты вдруг стал таким раздражительным? Тебе что-то не нравится? Может теплая еда? Ах да, тебя бесит крыша над головой и мои парни, которые охраняют ваши задницы от зараженных. — иронизирует старый пердун, глядя на недовольное лицо парня. — Я плачу за это процентом со своих побед. У тебя благодаря мне картеж из броневиков образовался. — Ну, это не только твоя заслуга, не только же ты выступаешь на турнирах, но так уж и быть, я засчитаю этот аргумент. — Мда, будь ты помоложе, ты бы поспорил. — как-то грустно подметил коротко стриженный рыжий юноша. — Хах, так ты такой хмурый из-за моей старости? С каким пор ты стал меня ценить? — Да плевать мне на тебя, старпер. Меня волнует то, что случится с нашей группой после того, как тебя не станет. Почти все, кто бьются под твоим началом, ничего, кроме как драться то не умеют. Если нас выбросить в окружающий мир, мы и дня не протянем. — говорит Роуч, закрывая форточку, ведь здесь уже стало прохладно. — Тут ты прав, вряд ли кто-то из наемников продолжит вас охранять после того, как я перестану им платить. Ну тебе не о чем переживать, я тебя часто брал на вылазки, когда ты был маленьким, так что в агрессивном мире не потеряешься. — А как насчет остальных? Тебя их судьба не волнует? Мартин, Боб, Джеймс… У всех у них нет никаких навыков для выживания, ты же тоже нашел их детьми. — Роуч, ты меня удивляешь. С каких пор ты перестал думать только о себе? — Да ты издеваешься… — недовольно бубнил парень, опуская свою голову от разочарования. — Эй, сейчас тебе надо думать о турнире. Тебе предстоит биться с местным чемпионом, говорят он настоящее чудовище. — старому мужчине пришлось приложить усилие, чтобы подняться на ноги. Медленно подходя к юноше, он приподнимет пальцем его подбородок и добавит следующее. — Если победишь, я обещаю, что начну учить вас тому, что сам знаю об этом мире. — Ты не лжешь мне, старик? — с недоверием спрашивал рыжий. — Я себе не враг. — ответ устроил Кормака, так что они пожмут друг другу руки в знак заключенной сделки. Теперь юноша наконец сможет отвлечься от мыслей о будущем и наконец-то уснет, под звуки крадущихся во тьме чудовищ. Завтра им предстоит добраться до Джексонвилла, к их стадиону, где и случится турнир и где сейчас располагается местное поселение, укрываясь от целого города чудовищ в этих стенах. Ультрафиолетовые лампы по периметру, делали их ночь безопасной, а армейские палатки на беговом покрытии укрывали их от сурового, ночного ветра. — Хавьер… — неизвестная блондинка пихает спящего мексиканца, вырывая его из объятий морфия. — Хавьер, твою мать. — Отстань от меня, Ева. — отмахивался крупный мужчина, желая вернуться в мир снов. — Мигель пропал. — Что?! — тут же вскочил обеспокоенный отец, срывая с себя тонкое одеяло. — Не кричи, ты всех разбудишь. Нельзя, чтобы остальные узнали, а то его отправят в изолятор, как в прошлый раз. — взрослая дама бросает ветровку своему другу, после чего они оба поспешат выбраться на улицу. Пробираясь сквозь чужие палатки, они проскальзывают незамеченными сквозь своих же союзников, прямиком внутрь, в подтрибунное помещение, откуда можно было пробраться за забор, окружающий их стадион и защищающий их от нападков зараженных. Отодвигая железный шкафчик, Хавьер открывает брешь в стене, что вела сразу на улицу, оставалось только бежать так, чтобы парни на крыше стадиона тебя не заметили. — Ты уверен, что он пошел именно туда? — Да. — мужчина остановил женщину, что собиралась идти за ним, одному ему будет проще оставаться незамеченным, к тому же и бегает он быстрее. — Нет, я пойду один. — Что? Но я тоже… — Так будет безопаснее. Я буду на связи, держи меня в курсе, если тут начнут нас искать. — Ладно. — грусть проблеснула в ее голубых глазах, но спорить с ним сейчас было глупо, ведь он был прав. — Я пошел. — Удачи. — провожала она его взглядом, пока тот не скрылся в ночи. «Te encontraré y te patearé como a un perro», — ругался на испанском мужчина, перебегая мимо союзных прожекторов, прыгая в окно ближайшего здания, что когда-то было кофейней. Свои его не заметили, остались только проскочить сквозь зараженных, что заполонили собой ночь. Кстати, куда он идет? Город то не маленький, есть место где мог бы укрыться шестнадцатилетний подросток. Повезло, что мужчина догадывается, где мог быть его сын. «Твою мать», — нога соскользнула со ступеньки лестницы, Хавьер едва не упал вниз, прямиком к группе хищных созданий, что столпились в переулке на звуки его шагов. Пронесло, нужно подниматься на крышу, там этих чудищ гораздо меньше, большинство из них не в состоянии сюда забраться. Хорошее однако слово «большинство», дает надежду на безопасность, но не исключает того, что все же найдется кто-то, кто смог бы достать мужчину на высоте пятиэтажного здания. «Черт, только этого каброна мне не хватало», — в мыслях ругался он, когда на горизонте показался «хищник». Одна из разновидностей зараженных названых так в честь пришельцев из популярного фильма из-за своих склонностей к одиночному образу жизни, в отличие от рядовых тварей, что охотились группами. Высокий, с длинными, тонкими конечностями монстр с серой, болезненной на вид кожей и со сдвоенной пастью, полной смотрящих во все стороны острых клыков. Хищник обладал отменным обонянием, отчего долго прятаться от этого ублюдка было невозможно. Очень скоро, он уловит запах Хавьера, что прятался за трансформаторной будкой. «Тихо, не паникуй, ты справишься», — будто мантру повторял раз за разом в мыслях Хавьер, слушая как когти этого существа скребли по бетонной крыше. Тихо выдохнув, мужчина крепко сжал армейский нож, большее с собой взять он не успел. Сердце забилось чаще, когда хрипы этого существа звучали пугающе близко, биться с этой тварью было бы самоубийством, жаль только выбора не оставалось. По звукам, хищнику оставалось сделать еще хотя бы шаг, чтобы мексиканец сумел бы достать до него лезвием, вот только тварь вдруг остановилась, будто нутром почувствовав угрозу. «Чего же ты ждешь?» Хищник решает поступить хитрее, чем от него ожидалось. Чудовище обходит трансформатор с другой стороны, так быстро, что мужчина не успеет отреагировать, когда когтистая лапа сожмет его голень, оттаскивая из-за укрытия. «Mierda!», — Хавьер едва успел вставить лезвие в ладонь, что собиралась вскрыть ему шею. Хищник взвыл, подобно раненному животному, отпуская жертву из хватки. Вставив между ними ногу, мужчина оттолкнет от себя врага, вскакивая на ноги, до того, как зараженный наброситься на него вновь. Когти, скользнувшие по ребрам, прочертили огненную полосу на боку. Хавьер выдохнул стон, но не потерял ритма. Адреналин превратил боль в далекий, фоновый гул. Хищник, потрясенный тем, что добыча нанесла ему рану, отскочил на пару метров, издавая шипяще-скрежещущий звук. Его двойная пасть судорожно сжималась, а из проколотой ладони сочилась темная, почти черная субстанция. Мужчина использовал эту паузу. Он не стал атаковать. Вместо этого он бросился вперед, но не к монстру, а к краю крыши, где виднелась пожарная лестница, ведущая на соседнее, более низкое здание. Его мозг, отточенный годами выживания в городе-ловушке, работал на пределе: в лобовой схватке он проиграет. Нужно сменить поле боя. Хищник понял его замысел. Тварь метнулась, не бегом, а длинными, стремительными прыжками, от которых дрожала крыша. Она отрезала ему путь к лестнице. «Значит, так», — мелькнула мысль у Хавьера. Он резко изменил траекторию, рванув к массивной вентиляционной шахте. Когти просвистели в сантиметрах от его затылка, вонзившись в металлический короб шахты с оглушительным лязгом. Хищник на мгновение застрял, вырывая когти. Этого мгновения Хавьеру хватило. Он не побежал дальше. Он развернулся и, используя весь вес и инерцию своего тела, нанес чудовищу мощнейший удар ногой в бок, прямо под длинную, дугообразную руку. Раздался глухой хруст — не кости, а чего-то более хрящеватого и пустотелого. Хищник взвыл, потеряв равновесие, и рухнул на одну коленку. Теперь они оказались на одном уровне. В глазах твари, лишенных какого-либо разума, плясали лишь голод и ярость. Хавьер видел свою единственную цель — вытянутую, змеиную шею, защищенную лишь тонким слоем серой кожи. Его запасной, складной нож был слишком мал, чтобы перерубить ее одним ударом, а второго шанса не будет. И тогда он вспомнил. Вспомнил, как десять лет назад наблюдал с крыши своего убежиша за тем, как стая зараженных накинулась на раненого хищника. Они не рвали его клыками — они задавили, сбив с ног и обрушив на него массу своих тел. Рука с ножом описала отвлекающую дугу, направленную в лицо монстру. Хищник инстинктивно дёрнул голову назад, открывая шею на долю секунды. Хавьер не стал рубить. Он прыгнул ему за спину. Это было чистое безумие. Длинные, костлявые руки чудовища немедленно изогнулись назад, пытаясь сцапать его, впиться когтями. Хавьер обхватил шею твари левой рукой, впиваясь пальцами в холодную, скользкую кожу, и прижался всем телом к ее спине, делая себя сложной мишенью. Правая рука с ножом работала как поршень: короткие, быстрые, неглубокие удары в основание черепа, в позвонки, в бок шеи. Он не пытался убить — он пытался оглушить, перебить что-то важное, вызвать шок. Хищник взревел, забился, попытался скинуть его, ударившись спиной о ту самую вентиляционную шахту. Воздух вырвался из легких Хавьера. Он едва удержался, мир поплыл перед глазами. Но его рука продолжала вонзать раж за разом лезвие, превращаясь в окровавленный механизм. Тварь пошатнулась. Ее движения стали менее скоординированными. Один из ударов, должно быть, попал в некое нервное сплетение — задняя лапа подкосилась. Они оба рухнули на бетон. Хавьер оказался сверху. Он на мгновение отпустил шею, чтобы вскочить на ноги, но это была роковая ошибка. Ослабевшая, но не побежденная тварь выбросила руку и с силой ударила его по грудине. Кости затрещали. Боль, острая и тошнотворная, пронзила все тело. Его отбросило к самому краю крыши. Хавьер лежал на спине, задыхаясь. В небе над ним, между гниющими крышами, виднелась грязная полоса рассвета. «Мигель…» — успел подумать он. Хищник, ковыляя, поднимался. Из его шеи сочилась черная жидкость, один глаз беспомощно закатился. Но он был жив. И он шел к своей добыче, медленно и неотвратимо. Рука Хавьера нащупала на краю парапета не металл, а что-то толстое, гибкое, покрытое трещинами — старый пожарный рукав, когда-то сброшенный сюда и намертво примерзший. Последняя идея, отчаянная и почти безумная, родилась в его затуманивающемся сознании. Когда тварь наклонилась над ним, открывая свою двойную пасть, чтобы нанести последний удар, Хавьер с тихим рыком рванул на себя ослабленный рукав. Он не оторвался, но дал слабину — полметра свободной петли. И в эту петлю, используя последние силы, он забросил голову хищника, когда та ринулась вниз. Монстр, не ожидая такого, рывком попытался вырваться. Это только затянуло импровизированную удавку. Хавьер намотал конец рукава на запястье и, упираясь ногами в парапет, лег всем телом назад. Раздалось сухое, тоскливое кряхтение. Длинные конечности чудовища судорожно затрепыхались, бьясь о бетон. Когти царапали камень в сантиметрах от его ботинок. Потом движения стали слабее. И наконец, прекратились. Тишина. Хавьер лежал, не в силах пошевелиться, слушая лишь собственное хриплое дыхание и далекие крики других зараженных на улице. Рассвет медленно отвоевывал у ночи куски неба. Он был жив. Избит, вероятно, с поломанными ребрами, весь в крови — своей и чужой, черной. Но жив. Он медленно, с трудом разжал закостеневшие пальцы, высвободив рукав. Безжизненная голова хищника с глухим стуком ударилась о бетон. «Te dije que me las pagarías, cabrón», — прошептал он хрипло, обращаясь к поверженному монстру. («Я же говорил, что ты мне за это ответишь, ублюдок»). Он должен был встать. Он должен был идти искать сына. Но тело отказывалось слушаться. На несколько долгих минут он позволил себе просто лежать и смотреть, как над руинами Джексонвилла разгорается холодное, серое утро. Хавьер дополз до пожарной лестницы. Каждый спуск по шатким проржавевшим ступеням отдавался огненной волной в груди. Дышать было больно, но дышать — значит жить. А он должен был жить. Ради него. Автомастерская. Старый гараж на отшибе, который их группа использовала для редких ремонтов и разведки на запчасти. Логично. Глупо, но логично. Мигель всегда был упрям и умел работать руками — черта, которой отец всегда гордился. И которая теперь могла его убить. Дверь была приоткрыта. Из щели лился тусклый, неровный свет — не электричество, а масляная лампа или факел. И слышен был звук. Негромкое, методичное постукивание металла по металлу. Хавьер, прислонившись к косяку, заглянул внутрь. Сердце его сжалось, застучало чаще, смешивая боль с невыносимой жалостью и яростью. Посреди гаража стояла машина. Не просто груда железа, а машина. Старый внедорожник, сваренный, казалось, из трех разных искореженных скелетов, но обретший новую, уродливо-функциональную форму. Бронированные листы на дверях, решетка радиатора, снятая с грузовика, колеса разного размера, но прочные. На капоте, будто трофей, красовался воздушный фильтр в виде черепа — глупая, мальчишеская бравада. А рядом с ней, спиной к двери, возился его сын. Шестнадцатилетний Мигель, весь в мазуте и царапинах, закручивал последний болт на самодельном кенгурятнике. Его движения были резкими, полными злой, сосредоточенной энергии. Он не просто строил машину. Он строил ковчег. Бегство. — Ты закончил? — голос Хавьера прозвучал хрипло, но твердо, эхом разнесясь по пустому гаражу. Мигель вздрогнул так, что уронил гаечный ключ. Металл грохнул о бетон. Он медленно обернулся. В его глазах — не испуг, а вызов. И глубокое, застарелое разочарование. — Папа. Я не думал, что ты… найдешь. — Очевидно, — Хавьер с трудом выпрямился, шагнул внутрь, давая сыну рассмотреть себя: разорванную куртку, запекшуюся кровь на лице, неестественную скованность движений. — А то, что на крыше полно хищников, ты тоже не подумал? — Я был осторожен. Я не идиот. — Нет? — Хавьер кивнул в сторону внедорожника. — А это что? Самоубийство на колесах? Ты думаешь, на этой жести ты уедешь далеко? Что ты будешь есть? Где спать? Кто прикроет тебя спину, когда к тебе подкрадется стая или такие же, как ты, беглецы, но постарше и по-злее?— Лучше чем там! — взорвался Мигель, его голос сорвался на крик. Он отшвырнул тряпку. — Чем в этой клетке на стадионе! Чем слушать приказы этого идиота Винса! Чем каждую ночь бояться, что стены рухнут! Я не хочу доживать свои дни, как затравленная крыса! — Значит хочешь сдохнуть, как бездомная собака под забором? — холодно парировал Хавьер. Он подошел ближе, хватая сына за плечо. — Ты видишь меня? Видишь, во что меня только что превратила одна тварь? А их там тысячи, Мигель! Тысячи! И люди… О, поверь мне, люди, которые выживают в одиночку, хуже любых хищников. Они сожрут тебя и твой милый внедорожник на завтрак. — Я сильный! Я научусь! — Научишься?! — Хавьер закашлялся, боль пронзила грудь. — Научишься завтра. А сегодня ты — еда. Мальчик с игрушкой. — Это не игрушка! — Мигель вырвался, его глаза блестели. — Я построил ее сам! Она заведется! Я проверял! — И что? — голос Хавьера внезапно упал, стал усталым, почти бессильным. Он облокотился на холодный бок машины. — Куда ты поедешь, сын? На север? Там радиация от старых бомб. На юг? Болота, полные мутантов. Здесь, хоть и клетка, но у нас есть стены. Есть вода, которую проверяют. Есть люди, которые, как ни крути, прикроют в бою. — Люди, которые сдали бы меня за банку тушенки, — прошипел Мигель. — Не все, — тихо сказал Хавьер. — Не я. Не Ева. Не старики из твоего блока. Группа — это не рай. Это договор. Ты отдаешь часть свободы в обмен на шанс увидеть завтра. Он помолчал, глядя, как в глазах сына борются ярость и отчаяние. — Я знаю, что ты чувствуешь. Я сам был молодым идиотом, который думал, что может всех победить в одиночку. Но этот мир… он ломает таких, как мы. Не сразу. Медленно. Болезненно. Он оставляет тебя одного умирать в грязи, и никто даже не узнает твоего имени. Мигель отвернулся, сжав кулаки. Его плечи напряглись. — Я не могу так больше, папа. Я задыхаюсь. — Потому что ты смотришь под ноги, — сказал Хавьер, и в его голосе впервые за весь разговор пробились нотки чего-то, кроме гнева и страха. — Смотри вперед. Не на забор, а сквозь него. Этот турнир… если эти бойцы Чарльза выиграют, если они завоюют здесь авторитет… всё может измениться. У нас появится союзник. Сильный. Мы сможем договориться о большем. О патрулях за пределами стен. О расширении. Это шанс не сбежать, а отвоевать кусок нормальности. Сын медленно обернулся. В его взгляде было недоверие. — Ты веришь в эту сказку? — Я верю в то, что шанс — лучше, чем верная смерть в одиночку, — отрезал Хавьер. Он тяжело вздохнул. — Выбор за тобой. Всегда за тобой. Ты можешь сесть в эту… железяку… и уехать. И я, — голос его дрогнул, — я не побегу за тобой. Потому что если ты сделаешь этот выбор, то моя погоня тебя только убьет. Я пойду и лягу в своей палатке и буду ждать. Ждать, что, может быть, однажды ты постучишься в наши ворота или что никогда не услышу о тебе снова, надеясь на то что я ошибался, и тебе удалось обрести счастье. Тишина повисла в гараже, густая, как машинное масло. Мигель смотрел то на отца, избитого, но непоколебимого, то на свое творение — блестящий символ свободы, который вдруг показался жалким и хрупким. — Машину… — наконец прошептал он. — Машину мы можем спрятать. Как запасной выход. Хавьер кивнул, и камень с его души сдвинулся на миллиметр. — Как запасной выход, — согласился он. — Но не сегодня. Сегодня мы возвращаемся. Ты поможешь мне дойти. Скажем, что я упал с лестницы, разыскивая тебя по казармам. Он протянул руку — не для того, чтобы схватить, а чтобы опереться. Мигель колебался секунду, затем шагнул вперед и подставил плечо. Он был почти такого же роста, как отец. Сильный. Они двинулись к выходу, оставив за спиной недоделанный ковчег, утонувший в тенях гаража. Машина ждала. Но ее время еще не пришло. — Папа? — Мм? — Спасибо, что нашел меня. Хавьер просто тяжело положил руку ему на загривок, крепко сжав, как делал, когда тот был маленьким. Слов не нужно. Главная битва этой ночи была выиграна. Не с хищником. А здесь, в гараже, за душу своего мальчишки.

Как все это начиналось 2

Школьный автобус, превращённый в крепость на колёсах, подпрыгивал на выбоинах так, будто пытался сбросить седоков. Рыжий Кормак сидел у окна, строя из себя мрачную скалу. Не получалось. Мешала сущая ерунда.

Ерунда номер раз: Мартин, двухметровый бугай с руками, как у медведя, и с плюшевым нравом устроился через проход и увлечённо… вязал. Да-да. Крючком. Из обрывков старой камуфляжной ткани. Получалось что-то бесформенное и жуткое.

— Это что, шапка? — не выдержал Кормак, бросая на «творение» убийственный взгляд.

— Нет, — серьёзно ответил Мартин, не отрываясь. — Это тактический капюшон-балаклава. Дышит, греет и пугает врагов эстетикой. Вот смотри. — Он натянул нечто бесформенное себе на голову. Из прорезей для глаз свисали синие нитки. Он повернулся к Кормаку. — Видишь? Жутко?

Кормак, поймав взгляд этого «рукодельного призрака», фыркнул. Звук вырвался против его воли.

— Похоже на то, что вырвал из глотки слепой ходячий, — пробормотал он, отворачиваясь.

— Высокая оценка, — удовлетворённо кивнул Мартин.

Ерунда номер два: Боб, вертлявый паренёк, чьи карманы всегда полны сюрпризов, внезапно вскочил.

— Так, тихо! Тишина в автобусе! Ставлю на кон легендарный артефакт!

Он с видом фокусника извлёк из-под сиденья… прилипший к полу, слегка помятый, но ЦЕЛЫЙ пакет розового зефира. В салоне повис благоговейный шёпот.

— Где нашёл?! — ахнул Джеймс, самый младший из них, забыв про нервную дрожь в руках. Парнишка впервые выступал на турнире, отчего немного волновался.

— Там, где никто не искал. — таинственно произнёс Боб. — Теперь, внимание, конкурс! Кто громче и натуральнее изобразит крик хищника, тот получает ДВЕ зефирины.

Началось невообразимое. Мартин издал низкое, утробное рычание, достойное настоящего монстра. Джеймс попытался скопировать шипящий звук, но получилось, как у разозлённого гуся. Боб визжал, как раненый кролик.

Кормак сидел, сжавшись, пытаясь раствориться в сиденье. «Боже, я тренируюсь десять лет, живу от боя до боя, а окружают меня одни идиоты…»

— Кормак! — вдруг позвал его Боб. — Ты чемпион. Твой крик должен быть самым страшным. Покажи класс!

Все уставились на него. Даже Мартин приподнял своё вязаное чудовище с глаз. Чарльз на переднем сиденье приоткрыл один глаз, в уголке его рта заплясала усмешка.

Кормак почувствовал, как уши наливаются жаром.

— Да вы с ума сошли. Я не буду…

— Ааа, наш боец стесняется! — запел Боб. — Боится, что у него голосок, как у мышонка.

Это было уже слишком. Гордость Кормака, его имидж — всё было поставлено на карту. Он встал, откашлялся. Принял боевую стойку. Собрался и…

Выдал не рык, а что-то среднее между лаем чайки и звуком рвущейся брезентовой палатки. Сдавленное, хриплое, абсолютно нестрашное «Кхрр-аа-кх!».

В автобусе воцарилась мёртвая тишина. Кормак стоял, красный как помидор, готовый провалиться сквозь пол.

И тут Мартин, не снимая балаклавы, спокойно заявил:

— Знакомый звук. Так в прошлом месяце умирал генератор Чарльза.

Взрыв смеха был оглушительным. Боб схватился за живот. Джеймс упал на сиденье, давясь от хохота. Даже пара наёмников у водителя обернулась с ухмылками.

Кормак сначала хотел всех придушить. Но потом увидел своё отражение в стекле — растерянное, глупое, с торчащими в разные стороны рыжими вихрами. И сам не выдержал. Угрюмая маска треснула, и он рассмеялся. Сначала тихо, а потом так же громко и искренне, как все.

— Ладно, ладно, — сквозь смех сказал он, снова плюхаясь на сиденье. — Отдавай сюда эту сахарную вату, контрабандист. Моя победа. За оригинальность.

Боб, вытирая слёзы, протянул ему две слипшиеся зефирины. Кормак отломил кусок и сунул в рот. Он был невероятно сладким.

— Эй, Корм, — подал голос Джеймс, всё ещё всхлипывая. — А можно потренировать этот твой «крик умирающего генератора»? Вдруг пригодится на ринге — противник сдохнет со смеху.

— Заткнись, пацан, — буркнул Кормак беззлобно, швыряя в него вторую половинку зефира. Тот поймал и счастливо зажёвывал.

Чарльз, так и не открыв глаз, произнёс с переднего сиденья:

— А я и не знал, что у нашего «чемпиона» такой… мелодичный голосок. Даже записал его на диктофон, у нас теперь новый гудок для автобуса, парни.

Смех прокатился новой волной. Кормак уже не пытался его сдержать. Он сидел, жевал сладкую, липкую дрянь и слушал, как Боб пытается сыграть на губной гармошке похабную частушку под аккомпанемент Мартиновых спиц.

Этот бронированный ящик, несущий их к месту возможной смерти, был сейчас самым дурацким и самым тёплым местом на земле. А Кормак — не скалой, а просто парнем по имени Корм, который умеет смеяться. И в этом была своя, странная и очень важная, победа.

Кортеж Чарльза — два бронированных внедорожника и их знаменитый школьный автобус — медленно въехал в Сент-Огастин. Не в Джексонвилл со стадионом, а в его тихий, почти курортный пригород.

Чарльз приказал остановиться на набережной. «Размяться перед въездом в клетку», — сказал он, опираясь на трость и выходя на тротуар, засыпанный сухими пальмовыми листьями.

Город был пуст, но не в том жутком, обшарпанном смысле. Это была пустота музея под открытым небом. Выцветшие пастельные домики в испанском стиле, черепичные крыши, узкие улочки, мощеные ракушечником. Океан, видневшийся в конце каждой прямой улицы, шумел ровно и спокойно. Заражённых не было видно — днём они прятались в тени или в зданиях.

Тишина была не мёртвой, а… приглушённой. Как в библиотеке.

Джеймс вышел из автобуса, широко раскрыв глаза.

— Вау. Здесь… красиво. Как на открытках, которые у бабушки в доме висели.

Боб сразу полез в карман за «сокровищами», но замер, осматриваясь.

— Ни одного разбитого окна. Словно люди просто… ушли на пляж и забыли вернуться.

Мартин отложил вязание, вдохнул полной грудью солёный воздух.

— В таких местах рождаются сонеты, — заявил он, и никто не стал с ним спорить. Это действительно было место для сонетов, а не для ударов молотком по черепам.

Кормак стоял, прислонившись к капоту, и смотрел на чайку, которая важно расхаживала по перилам набережной. Он чувствовал странное, почти забытое чувство — не бдительность, а простое наблюдение. Мир на мгновение перестал пытаться его убить.

— Пойдёмте к тому маяку, — негромко сказал Чарльз, указывая тростью на полосатую красно-белую башню вдали. — Старая крепость. Оттуда весь город как на ладони.

Они пошли не строем, а просто группой. Боб и Джеймс чуть впереди, заглядывая в витрины заколоченных сувенирных лавок. Мартин шёл, запрокинув голову, разглядывая кованые балконы. Чарльз и Кормак — сзади.

— Жили же люди, — внезапно произнёс Кормак, глядя на пустой ресторанчик с выцветшим зонтиками над столиками.

— Жили, — кивнул Чарльз. — Пили мартини, загорали, смотрели на закат. Глупостью всякой занимались.

— Не глупостью, — тихо возразил Кормак. — Нормальной жизнью жили.

Они дошли до древней каменной крепости — замка Сан-Маркос. Рвы, толстые стены, деревянные мостки. Идеальное укрытие. Но сейчас оно было просто памятником. Они поднялись на стену.

Ветер стал сильнее, свежий, с океана. Отсюда было видно всё: тихие улицы, сияющую на солнце гладь воды, их собственный автобус внизу, похожий на игрушечный.

Боб нашёл старый, заржавевший телескоп за монетку. Попытался покрутить.

— Не работает, — разочарованно сообщил он.

— Дай-ка, — Кормак лёгким ударом ладони по боковине заставил механизм скрипнуть и сдвинуться. Боб прильнул к окуляру.

— О! Вижу нашего водилу. Он… бутерброд жуёт! Козел, даже с напарником не поделился.

Все рассмеялись. Смех разносился по старым стенам и терялся в шуме прибоя.

Джеймс сел на парапет, свесив ноги, и просто молча смотрел на горизонт. Его лицо, обычно напряжённое, было спокойным. Мартин устроился рядом, достал блокнот и начал что-то быстро рисовать — не схемы, а набросок вида.

Чарльз стоял рядом с Кормаком, опираясь на трость.

— Вот видишь, — сказал он негромко. — Мир не весь — помойка и морг. Есть ещё места, которые помнят другую жизнь. Как фотографии в обгоревшем альбоме.

Кормак молчал. Он смотрел, как чайка парит над водой, ловя восходящий поток. Это было так просто. Так далеко от вони подвала, от липкой крови на белом ковре, от рёва толпы на ринге.

— Спасибо, старик, — наконец выдохнул он. — Что привёл сюда.

— Не за что, — Чарльз хитро прищурился. — Это стратегическая пауза, чтобы вы перед боем не только злостью, но и… чем-то другим наполнились. Чем-то, за что, может, и стоит драться.

Они провели там, на стене, может, полчаса. Никто не торопил. Кормак даже прилёг на солнечный, прогретый камень и закрыл глаза, слушая крики чаек и далёкий прибой. В этот момент он не был бойцом. Он был просто парнем, который лежит на солнышке у моря.

Потом Чарльз постучал тростью о камень.

— Ладно, курортники. Хватит нежиться. Пора на работу.

Спускались они молча, но не угрюмо. Каждый нёс в себе этот кусочек тишины и простора, как талисман. Перед тем как залезть в автобус, Кормак обернулся, в последний раз глянул на полосатую башню маяка.

Она стояла, немым стражем, между бескрайним, незнакомым океаном и знакомым, тесным миром насилия, в который им предстояло вернуться. Но теперь он знал — этот другой мир всё ещё есть. Он прямо здесь. И это знание грело сильнее, чем солнце на камнях старой крепости.

Время близится к вечеру. Палатка Хавьера, хоть и была больше обычной, как и полагалось главному разведчику группы, но все еще не могла избавить их от ощущения тесноты. Побитый мужчина сидела на своем спальном мешке, методично и не спеша зашивая прорезь в его куртке, пока его сын пытался починить старенький магнитофон. Слов им было не нужно, все что надо было сказать, было сказано уже вчера, сегодня же они хотят пожить спокойно, будто прошлой ночи вовсе и не было. Вот только их старая подруга отказывалась делать вид, будто ничего не произошло. Девушка, в потертом черном свитере, подчеркивавший ее женские формы, и в армейских штанах с сапогами, раздвигает входную завесу, заглядывая внутрь своими недовольными голубыми глазами, пока ее светлые волосы развивал легкий ветерок.

— Бесстыжий говнюк, как тебе только наглости хватило?! — блондинка хватала большого Мигеля за шиворот, оттягивая от магнитофона, как виноватого котенка. — Ты хоть знаешь, что было бы, если бы Винс узнал о твоем капризе?

— Пап? — с просящими о помощи глазами спрашивал подросток, надеясь что отец не бросит его в беде.

— Что? Неужели ты думал, что избежишь ответственности? — ухмыляясь отвечал Хавьер, глядя на то, как миниатюрная девушка дергает большого Мигеля за уши, заставляя его наклониться к ней.

— Боже, Хавьер, с тобой то, что случилось? — Ева только сейчас, услышав охрипший голос мужчины, удосужилась заметить синюшные кровоподтеки по всему торсу мексиканца. — Зря я отпустила тебя одного…

— В порядке все со мной.

Ева отпустила Мигеля, но не убрала с него строгий взгляд. Она присела рядом с Хавьером, и её движения были резкими, обеспокоенными.

— «В порядке»? — она фыркнула, аккуратно касаясь пальцами края свежего синяка под его ребрами, от которого он невольно дёрнулся. — Хавьер, ты хромаешь, у тебя ребра фиолетовые, и ты сипишь, как старый паровоз. Это твой «порядок»?

Мигель, освободившись, стоял в стороне, виновато опустив голову. Вопрос был адресован отцу, но висел он в воздухе над обоими.

— Порядок — это то, что мы все трое сидим здесь, — тихо, но твёрдо сказал Хавьер, отводя её руку. — В целости и сохранности. Остальное — рабочие моменты.

Ева замерла. Её гнев таял, сменяясь чем-то более глубоким и горьким. Она видела этот взгляд — взгляд мужчины, который сделал выбор и готов нести за него ответственность, который закрывает тему.

— Рабочие моменты, — беззвучно повторила она, откидывая прядь волос. Потом её взгляд упал на молчащего Мигеля. — А ты? Пальцы целы? Ничего, кроме гордости, не повредил?

— Я… в порядке, — пробормотал Мигель, сжимая перебинтованный палец.

— Рада за вас, — сказала Ева, и в её голосе вдруг послышалась усталость, от которой Кормак на стене замка Сан-Маркос почувствовал бы что-то родственное. — Два героя, целые и невредимые. А я тут, знаешь ли, всю ночь дежурила у рации, придумывала, что сказать Винсу, если вы оба не вернётесь. Приятное было занятие.

Она говорила без упрёка, констатируя факт. И от этого её слова ударили сильнее любой истерики.

Хавьер перестал шить. Он смотрел на неё, на её сжатые губы, на тени под её слишком яркими глазами. Он видел не просто рассерженную женщину. Он видел союзника, который прикрывал его тыл. Который взял на себя его страх, пока он носился по крышам. И он, Хавьер, не сказал ей за это ни слова.

— Спасибо, Ева, — вырвалось у него наконец, глухо и искренне. — Без тебя… я бы не справился.

Она отвела взгляд, ковыряя ногтем дырку на своём свитере. Этот простодушный, неотёсанный мужчина умел найти такие слова, что у неё каждый раз сжималось сердце.

— Да, ну… — она махнула рукой, будто отгоняя мошкару. — Ладно уж. Главное живы. А машину-то куда дели?

Мигель вздрогнул. Хавьер вздохнул.

— Спрятали. Как… как запасной выход, — сказал он, впервые используя это определение вслух при посторонних, хотя вряд ли ее можно было так назвать. Оно прозвучало странно уместно.

Ева кивнула, как будто речь шла о спрятанной банке сгущёнки, а не о готовом средстве побега из их «крепости».

— Разумно, — просто сказала она. Потом её голубые глаза блеснули. — Только в следующий раз, когда захотите его «протестировать», берите меня. Я стреляю лучше, чем вы оба вместе взятых, не забывайте.

И это… Эх, это уже было не обвинение и не прощение. Это был договор. Новый, странный и прочный. Признание того, что они теперь втроём знают об этом «запасном выходе», что они втроём несут за него ответственность. Семья, связанная не только кровью, но и общей тайной и общей усталостью.

Хавьер посмотрел на Мигеля. Сын встретил его взгляд и чуть заметно кивнул.

«Да, пап. Я согласен. Она — с нами»

— Ладно, — хрипло заключил Хавьер, возвращаясь к своей куртке. — Всем спать. Сегодня ночью эти бойцы Чарльза прибудут на стадион. Надо быть в форме.

Он сказал «всем». И Ева, собрав пустые миски, выходя, обернулась на пороге. Её взгляд скользнул по отцу и сыну, задержался на мгновение, и в уголке её губ дрогнуло подобие улыбки. Она ничего не сказала. Просто кивнула и скрылась в вечерних сумерках лагеря, оставив за собой запах лаванды и дымного костра.

В палатке снова стало тихо. Но тишина эта была уже другой — не напряжённой, а уставшей, общей. Как после долгого и трудного перехода, когда все наконец добрались до ночлега и могут просто сидеть у огня, не говоря ни слова. Мигель снова взялся за магнитофон. Хавьер дошивал последний стежок. Снаружи доносились привычные звуки стадиона, готовящегося к очередному турниру и к завтрашней ночи, которая должна была всё изменить.

Вечернее солнце косилось длинными оранжевыми лучами сквозь разбитые небоскрёбы Джексонвилла, окрашивая в ржавый цвет бетонные коробки и груды мусора. Над стадионом, их конечной целью, уже вился дымок вечерних костров — поселение готовилось к ночи.

Именно в этот час, с грохотом, лязгом и воплями ревущего мотора, на главную улицу, ведущую к арене, вкатилось нечто среднее между военным кортежом и бродячим цирком.

Впереди, как ледокол, шёл здоровенный, заваренный листами брони внедорожник с самодельной «кенгурятник»-решеткой. На крыше торчал пулемёт, а рядом с ним в шлеме и очках сидел наёмник и невозмутимо жевал что-то, разглядывая улицы через бинокль.

За ним, создавая девяносто процентов шума и сто процентов атмосферы, тащился их легендарный школьный автобус. Когда-то жёлтый, теперь он был выкрашен в грязно-зелёный и коричневый камуфляж. На боку кривой рукой было выведено: «ЛАСТОЧКА», а ниже — силуэт замахнувшегося для удара бойца. Решётки на окнах дребезжали, а из выхлопной трубы валил густой, едкий дым.

Сзади замыкал колонну ещё один джип, из открытого люка которого торчали стволы и внимательные глаза охранников, но главное действо разворачивалось внутри «Ласточки».

Боб, высунувшись в разбитое вентиляционное окно, трубил в свою губную гармошку что-то бравурное и похабное. Звук, смешиваясь с рёвом мотора, нёсся по пустым улицам, заставляя в окнах уцелевших зданий мелькать тени — свои или чужие, было не разобрать.

Джеймс прилип к стеклу, широко раскрыв глаза.

— Смотрите. На крыше — стрелки и прожектора. Настоящая крепость.

Мартин, до сих пор не выпускавший из рук своего вязания, смотрел на мрачные силуэты небоскрёбов.

— Урбанистическая поэзия упадка, — заметил он. — Каменный лес, где хищники — часть экосистемы.

Кормак сидел, откинувшись на спинку сиденья, но его глаза, острые и оценивающие, скользили по каждому переулку, каждому тёмному проёму. Старый инстинкт выживальщика включался сам собой. Высокие здания. Миллион укрытий. Идеально для засад. Его мышцы слегка напряглись, игривость осталась где-то там, на солнечной набережной Сент-Огастина.

Чарльз на переднем сиденье что-то говорил по рации своему головному джипу. Потом обернулся к своим бойцам.

— Красавцы, приехали. Включаем парадный режим. Не пяльтесь на местных, как на диковинных зверей. Мы здесь — профессионалы, а не балаган. Хотя… — его взгляд упал на Боба с гармошкой, — некоторым придётся постараться.

Боб обиженно спрятал инструмент.

«Ласточка» с рёвом и скрежетом завернула за угол, и перед ними открылась панорама стадиона. Высокие стены, увитые колючей проволокой. Ультрафиолетовые лампы по периметру уже начинали мигать, включаясь на ночь. На крышах трибун и мачт виднелись фигурки часовых. Ворота — здоровенные створки из сваренных автомобильных рам — медленно отъезжали в сторону, пропуская их кортеж.

Но самое интересное происходило перед воротами. У входа, на импровизированной площади, собралось человек двадцать местных. Не патруль. Просто жители. Они вышли посмотреть на легендарных бойцов Чарльза, о которых уже неделю ходили слухи. Здесь были и любопытные подростки, и угрюмые мужчины с оружием, оценивающие технику, и даже несколько женщин с детьми. Их взгляды были разными: от надежды и восхищения до откровенной зависти и недоверия. Когда «Ласточка» с оглушительным скрипом тормозов остановилась прямо перед толпой, наступила секундная пауза. Затем дверь автобуса с пневматическим шипением распахнулась.

Первым вышел Чарльз. Неспешно, опираясь на трость. Он был в чистой, хоть и поношенной, форме, и его седая голова и проницательный взгляд сразу внушали уважение. Шепоток пробежал по толпе: «Это он… Тренер…»

За ним, как тень, вынырнул Кормак. Он спрыгнул на асфальт без звука, распрямился во весь свой рост. Он не пытался казаться грозным. Он просто был таким. Взгляд, скользнувший по собравшимся, был холодным, быстрым, сканирующим угрозы. Рыжие волосы, коротко стриженные, ярко выделялись в вечерних сумерках. На его лице не было ни улыбки, ни страха — только сосредоточенная готовность. Это был не артист, пришедший развлекать. Это был хищник, пришедший на чужую территорию. Шёпот стал громче.

Потом появились остальные. Мартин вылез, с трудом умещая свою громадину в проёме двери, и тут же принялся что-то поправлять в своём рюкзаке. Боб выпрыгнул с энергией щенка, тут же начав оглядываться в поисках «интересных» деталей. Джеймс вышел последним, стараясь не показывать нервозности, и встал чуть позади Кормака.

Они стояли так, маленький отряд на фоне своего уродливо-грозного автобуса, под прицелом десятков глаз. Воздух звенел от любопытства и немого вопроса: «И что вы нам принесёте? Победу или разочарование? Беду или надежду?»

Чарльз слегка постучал тростью об асфальт, привлекая внимание.

— Ну что, — сказал он так, будто обращался не к толпе, а к своим ребятам, но его слова слышали все. — Добро пожаловать в цивилизацию. Точнее, в то, что от неё осталось. Не расслабляемся.

Он кивнул человеку у ворот, и их кортеж медленно двинулся внутрь, в логово стадиона. За ними, медленно и со скрипом, закрывались тяжёлые ворота, отсекая новый мир от старого. Но впечатление они уже произвели. Слухи о «диких, но крутых бродягах» обрели плоть и кровь. А плоть и кровь, как все здесь знали, очень скоро предстояло проверить на прочность.

— Чарльз! Друг мой старинный, наконец-то твои парни доехали до нашей глубинки. — седой, бледнокожий мужчина лет сорока появляется из толпы. Судя по новенькой клетчатой, зеленой рубашке, небольшому лишнему весу и чистым ботинкам это и был Винс.

— «Глубинки»? У тебя здесь гребаная крепость, старик. Это хорошо, значит будет чем расплачиваться за проигрыш, хах! — звонко засмеялись старики, как и подобало старым знакомым.

Чарльз с едва заметной усмешкой протянул Винсу руку, но тот, отмахнувшись, обнял его с хлопком по спине. Звук был гулким, по-медвежьи дружелюбным. Рядом с ухоженным Винсом Чарльз в своей поношенной форме казался древним, закалённым в боях дубом рядом с крепким садовым деревцем.

— Расплачиваться? — Винс отступил на шаг, обводя взглядом своих людей, а затем — бойцов Чарльза. Его глаза, светлые и пронзительные, оценивающе скользнули по Кормаку, задержались на исполинской фигуре Мартина и с лёгким недоумением остановились на Бобе, который в этот момент пытался незаметно отколупнуть кусок замазки с борта «Ласточки». — У меня тут люди трудятся, порядок наводят, а не на ринге машут кулаками за похлёбку. Но раз уж приехали… — Он широко улыбнулся, демонстрируя белые, ухоженные зубы. — Добро пожаловать. Покажем вам наше скромное хозяйство.

Их «скромное хозяйство» оказывалось всё более впечатляющим по мере продвижения внутрь. Стадион был превращён в настоящий вертикальный город. В ложах и на трибунах, защищённых брезентом и сетками, ютились семьи. Со сцены, где когда-то выступали музыканты, доносился стук молотков — там была кузница. На самом поле, под слабым светом прожекторов, зеленели аккуратные грядки. И повсюду — люди. Не сломленные беженцы, а организованные, занятые делом жители. Они с любопытством смотрели на новоприбывших, но в их взглядах читалось не отчаяние, а скорее оценивающий интерес.

— Недурно, — сквозь зубы процедил Кормак, идя за Чарльзом. — Укрылись, как крысы в норе. Только нора на пятьсот человек.

— И чистая вода есть, — добавил Мартин, с интересом разглядывая систему водостоков, собранную из пластиковых труб. — Поэзия выживания в каменном улье. Заметно отсутствие гнили.

Винс, шедший впереди с Чарльзом, слышал эти реплики и слегка выпрямился. Ему, очевидно, нравилось производить впечатление.

Внезапно из бокового прохода, ведущего под трибуны, вынырнула Ева. Она шла быстро, с привычной лёгкостью воина, но, увидев кортеж, резко замедлила шаг. Её взгляд, как сканер, мгновенно считал новых людей: Чарльза, твёрдого и старого, как скала, рыжего бойца с глазами хищника, огромного вязальщика, тощего мальчишку и юношу, пытающегося выглядеть невозмутимым. Её взгляд на мгновение встретился с взглядом Кормака. Никаких эмоций. Просто мгновенная, взаимная оценка угрозы и компетентности. Она чуть кивнула, больше себе, чем кому-либо, и, не меняя маршрута, скрылась в одном из технических помещений.

— Это одна из наших лучших разведчиц, — небрежно бросил Винс, заметив направление взглядов. — Суровая дама, палец ей в рот не клади, откусит по локоть.

Они подошли к центру поля, где был огорожен ринг — не профессиональный, а сколоченный из досок и автомобильных покрышек, но внушительных размеров. Вокруг него уже собирались зрители, предвкушая вечернее зрелище.

— Вот эпицентр нашей культурной жизни, — с гордостью сказал Винс, широко взмахивая рукой. — Здесь решаются споры, развлекается народ и… проверяются новые бойцы. — Он обернулся к Чарльзу, и его улыбка стала немного тоньше, острее. — Говорят, ты привёз нам чемпиона. Не терпится взглянуть, Чарли. Не терпится.

Чарльз медленно повернулся к своим, опираясь на трость. Вечерний ветерок шевелил его седые волосы.

— Ну что, парни, — сказал он тихо, но так, что слышали все его бойцы. — Вы в гостях. А в гостях, как известно, либо потчуют, либо… проверяют на вшивость. — Он бросил взгляд на ринг, а затем на Винса. — Мои ребята устали с дороги, Винс. Им нужно отдохнуть, осмотреться.

— Конечно, конечно! — Винс хлопнул его по плечу. — Всех устроим. Лучшие места на трибунах, пайки поварские… А завтра, может, и покажете, на что способны ваши «ласточки».

— Покажем, против твоих бойцов, вряд ли, это станет проблемой.

— Хах! — хлопнул его по плечу Винс.

Кормак стоял, глядя на ринг. Шум толпы, смешанный запахи пота, еды и металла, напряжённое ожидание в воздухе — всё это было ему до боли знакомо. Это был его язык. Его стихия. После тишины маяка и строгого порядка стадиона эта грубая, живая энергия была как глоток крепкого виски — обжигала, но возвращала к себе.

Он встретился взглядом с Чарльзом. Старик едва заметно поднял бровь, словно спрашивая: «Ну что, пацан? Снова готов стать частью этого цирка?»

Кормак молча кивнул. Он был готов. Но теперь, после той тишины у океана, после этого странно устроенного мира за стенами, он чувствовал нечто новое. Он был здесь не просто бойцом, которого выставят на потеху. Он был представителем своего маленького, дурацкого, но своего мира — мира «Ласточки», солнечной набережной и смеха в бронированном автобусе. И за этот мир он был готов драться с удвоенной яростью.

Команда Чарльза Роуча не получила «лучшие места на трибунах». Их отвели в то, что Винс с той же слащавой улыбкой назвал «личными апартаментами для привилегированных гостей».

На деле это оказался бывший служебный отсек под западной трибуной: длинное, низкое помещение, пахнущее сыростью, бетонной пылью и старым машинным маслом. Вдоль стен нары в два яруса, сбитые из нестроганых досок. Посередине грубый стол и две скамьи. Единственный источник света — пара тусклых светодиодных ламп на аккумуляторах, висящих на крюках в потолке. В дальнем углу зияла дыра в стене, затянутая пластиком — импровизированный душ и туалет, откуда доносилось мерное капанье воды.

«Ласточку» загнали в соседний, чуть более просторный бокс, служивший гаражом. Автобус, почистив и заправив, стал их спальным вариантом «люкс» — для тех, кому невмоготу на нарах, его не постеснялись занять наемники.

Боб, войдя первым, присвистнул.

— Ого. Настоящий подземный бункер. Прямо как в фильмах про шпионов.

— В фильмах про шпионов не пахнет плесневым грибком и отчаянием, — мрачно заметил Кормак, скидывая свой вещмешок на нижнюю койку у входа. Он выбрал её инстинктивно, ближе к выходу, чтобы контролировать пространство.

Джеймс неуверенно поставил свой скромный рюкзак на соседнюю койку.

— Зато крыша над головой. И стены толстые. Кажется.

Мартин, пригнувшись, чтобы не задеть головой потолок, прошёлся по помещению, постучал костяшками пальцев по стене.

— Бетонные перекрытия. Полметра минимум. Ни один шум отсюда не выйдет. И никакой не войдёт. Акустический саркофаг. Идеально для первого акта греческой трагедии или ночлега наёмников.

— Отлично, — буркнул Кормак. — Ложимся, трагедию откладываем.

Чарльз, войдя последним, щёлкнул замком на двери — здоровенный ригельный засов, который явно поставили не вчера.

— Правила выживания в гостях у Винса, — сказал он без предисловий, скидывая плащ. — Первое: никогда не пить нераспечатанный алкоголь. Второе: спать по очереди. Третье: всё ценное — либо при себе, либо в «Ласточке» под круглосуточной охраной. Боб, Джеймс — вы в автобусе. Там безопаснее и… привычнее. Мартин, Кормак — со мной здесь.

Распределение было чётким, военным. Боб, которому доверили опломбировать и охранять их самое ценное имущество в автобусе, даже выпрямился от гордости. Джеймс, немного успокоенный перспективой спать в знакомом, пахнущем бензином и старой обивкой ковше, лишь кивнул.

Началась рутина подготовки. Каждый действовал в полусловном, отточенном годами ритме.

Кормак первым делом прошёлся по периметру, проверяя стены на слух, заглянул в душ, ткнул пальцем в ржавую решётку вентиляции. Потом снял с пояса набор тонких, почти невидимых леск и несколько крошечных колокольчиков из походного набора. Он протянул лески на уровне щиколотки перед дверью и у вентиляции, привязав колокольчики так, что малейшее движение заставило бы их звякнуть. Это заняло у него меньше минуты.

Мартин, тем временем, занялся обустройством. Он не просто бросил вещи, а методично разложил их: ножи и инструменты под подушкой, аптечка у изголовья, толстый блокнот и карандаш на приступке у стены. Потом достал из рюкзака… маленькую походную печку-«щепотницу» и жестяной чайник.

— Кто желает чаю перед сном? — спросил он, как будто они были в горном походе. — Успокаивающий сбор. Ромашка, мята, немного шалфея для дезинфекции горла.

Кормак только фыркнул, но через пару минут, когда по комнате поплыл травяной запах, смягчающий запах плесени, он не отказался от жестяной кружки, которую Мартин молча поставил рядом с ним на табурет.

Чарльз устроился на кровати у дальней стены, откуда был виден весь отсек и дверь. Он не стал раздеваться, лишь снял ботинки и плащ. Рядом, на стуле, аккуратно легли его трость, пистолет в кобуре и портативная рация. Он сидел, с полузакрытыми глазами, будто медитируя, но каждый мускул в его старом теле был начеку.

Боб и Джеймс, получив добро, отправились в автобус. Через пару минут оттуда донёсся приглушённый смех — Боб, видимо, уже нашёл что-то «интересное» в закоулках их временного гаража. Но вскоре свет в окнах «Ласточки» погас, и все затихло.

В самом отсеке воцарилась тишина, нарушаемая только капаньем воды, потрескиванием печки и тихим шелестом, когда Мартин делал последние штрихи в своём блокноте — зарисовку подземелья с пометками «вентиляция», «вода», «запасной выход?». Кормак сидел на своей койке, медленно потягивая горячий чай. Он уже снял куртку и ботинки, но лежал в чёрной тактической рубашке и штанах. Нож в ножнах висел на спинке кровати в пределах мгновенной досягаемости.

— Не спится, рыжий? — тихо спросил Чарльз, не открывая глаз.

— Мешает ерунда, — отозвался Кормак.

— Какая?

— Слишком тихо. И слишком… чисто. Ни шороха, ни воя. Неправильно.

— Это не трущобы и не открытая дорога. Это крепость. Со своими правилами. И своими крысами. — Чарльз приоткрыл один глаз. — Крысы здесь носят чистые рубашки и улыбаются. Твоя вахта первая, потом ты Мартин

Мартин кивнул, отложил блокнот. Он не стал ложиться, а просто устроился поудобнее на своей слишком короткой для него койке, положил руки на живот и закрыл глаза. Его дыхание почти сразу стало глубоким и ровным — навык солдата, умеющего выкраивать сон в любых условиях.

Кормак допил чай, поставил кружку на пол. Он погасил одну из двух ламп, погрузив отсек в полумрак. Лёжа на спине, он смотрел в потолок, где трещины складывались в причудливые узоры. Он прислушивался. Сквозь толстый бетон доносился лишь глухой, неразборчивый гул жизни стадиона, готовящегося ко сну. Это была не опасная тишина дороги, а тишина чуждого улья. Она была почти такой же гнетущей.

Он перевернулся на бок, лицом к двери. Рука сама потянулась проверить, на месте ли нож. Лески у двери слабо поблёскивали в полутьме. Где-то за стеной, в автобусе, мирно посапывал Джеймс. Мартин дышал тихо и ровно, Чарльз на дальней койке казался просто тёмным силуэтом.

Это была не крепость на колёсах, где каждый скрип был знаком. Это была каменная ловушка. Но ловушка, которую они заняли по всем правилам. У них были свои часовые, своя линия обороны, свой чай и своё оружие под подушкой.

Кормак вновь сел, потянувшись за горячей кружкой. Мысленно он ещё раз пробежался по плану на завтра, по слабым местам этого «гостеприимного» стадиона, по холодным глазам той разведчицы… Но потом вспомнил дурацкий крик в автобусе и липкий вкус розового зефира. Уголки его губ дрогнули в темноте.

Они были не в ловушке. Они были на задании. А с такими людьми рядом любое задание было по плечу. С этим последней, странно успокаивающей мыслью, дыхание Кормака наконец выровнялось, и, спустя пару часов, он и сам не заметил, как глаза его слиплись, благо его большой друг к тому времени уже сменил рыжего на посту.

Конец нормальности

Вечер, незадолго до появления «Ласточки» в стенах поселения. Стадион гудел, как растревоженный улей. Все были заняты: сворачивали палатки на поле, освобождая место для завтрашней бойни, проверяли ограждение ринга. Кто-то должен был готовить бойцов – разминать, гонять, накачивать адреналином, оттачивать приемы. Но привычный ритуал дал трещину.

Тренер, увидев у своего лучшего бойца жуткую палитру синяков, цветущих на торсе лиловыми и желтыми пятнами, побежал докладывать так стремительно, что Винс появился в раздевалке, переделанной под качалку, еще до того, как Хавьер успел натянуть майку.

— Что это за краска, Хавьер? — голос Винса был тихим, почти ласковым, что было в тысячу раз страшнее крика. — Ты мой эталон. Мой молот. Ты не имеешь права выглядеть как последний отброс, выброшенный на помойку зараженных.

Хавьер стоял по стойке смирно, взгляд прикован к стене позади Винса.

— Упал с лестницы. Пустяки. Я готов.

Мексиканец позволил себе поднять глаза и встретиться взглядом с хозяином стадиона. Это была ошибка. Брови Винса взметнулись вверх в комическом удивлении, а затем его губы растянулись в той самой, слащаво-ядреной улыбке, которую все здесь знали и боялись.

— А-а, конечно, — прошипел Винс. — Готов. Без сомнений.

Он не стал кричать. Просто кивнул. Одного взгляда хватило троим его «помощникам», стоявшим у входа.

Избиение было коротким и методичным. Сорок секунд, отмеренные где-то на задворках сознания Хавьера. В реальности же время спуталось, растеклось в боли. Чей-то ботинок в живот под диафрагму – и воздух вырвался из легких со свистом. Не дав вдохнуть – его уже дергают за руки, грубо выпрямляя, чтобы продолжить. Удары сыпались по ребрам, по почкам, по уже поврежденным мышцам. Не чтобы покалечить – чтобы унизить. Напомнить.

Когда его отпустили, Хавьер осел на колени, давясь кашлем. Капли крови, густые и темные, упали на бетонный пол, расплываясь рядом с его босыми, замотанными в тейпы ногами.

Тень Винса упала на него.

— Теперь ты готов, дружище? — голос звучал почти нежно. Легкая, почти шутливая пощечина огненной хлесткой прошлась по щеке. Она не была сильной. Она была оскорбительной до мозга костей.

Хавьер, с трудом отдышавшись, выдавил хрип:

— Кхе… Да.

— Слушай сюда, — Винс наклонился, вцепился пальцами в влажные от пота волосы Хавьера и дернул, заставляя вновь поднять голову. Его глаза вблизи были стеклянными и пустыми. — Завтра не просто бой. Это демонстрация нашего превосходства. Нашей силы. Мы должны не просто выиграть у этого бродяги Чарльза. Мы должны стереть его в пыль. Растоптать его авторитет перед всеми, кто посмеет на него надеяться. Ты — мой молот. Ты разобьешь его. Понял меня?

— Понял, — прошептал Хавьер, чувствуя, как пальцы Винса впиваются в кожу на виске.

— Это касается всех! — Винс отпустил его, и Хавьер снова клюнул головой вниз. Хозяин стадиона обвел взглядом остальных бойцов, съежившихся по углам. — Малейшая слабина, малейший промах и вы станете тем, чем вы и являетесь на самом деле. Ненужным мясом. Уяснили?

Тихий, сдавленный хор «да, шеф» прозвучал в ответ.

Винс выпрямился, поправил безупречно чистый воротник своей рубашки. Он больше не смотрел на Хавьера, будто тот уже выполнил свою роль живого учебного пособия. Он просто развернулся и пошел к выходу, его шаги отдавались четкими, неспешными щелчками по бетону. У двери он на секунду задержался, не оборачиваясь.

— Приведите его в порядок, — бросил он в пространство. — Чтобы завтра на нем не было ни царапины. Мой молот должен блестеть.

Дверь закрылась за ним с мягким, но окончательным щелчком.

Тишина, которую он оставил после себя, была густой, как сироп, и горькой, как желчь. Воздух был наполнен звуком тяжелого, хриплого дыхания Хавьера и страхом остальных. Мексиканец медленно, превозмогая пронзающую всё тело боль, поднялся на ноги. Он не смотрел на своих товарищей. Он смотрел на кровавые пятна на полу, в которых тускло отражался свет лампы.

Его мысли не были о завтрашнем бое. Они были о сыне. О машине, спрятанной в гараже. О том, что Винс только что переступил невидимую грань, за которой рабская покорность кончается, а начинается что-то иное. Холодное. Неумолимое. Как лезвие, медленно выдвигаемое из ножен.

Он вытер рот тыльной стороной ладони, оставив на коже красный мазок. Внутри, под грудой синяков и сломанных ребер, под гнетом унижения, тихо щелкнул невидимый предохранитель.

«Молот?», - подумал он, глотая привкус крови. «Хорошо. Посмотрим, кто окажется наковальней»

Очень скоро в раздевалке окажутся местные медики. Оставшуюся ночь и завтрашний день, мексиканец проведет здесь, под присмотром тех, кто хоть что-то понимал в медицине. Невозможно заставить треснувшие кости зарасти за ночь, все что они смогли сделать, так это заставить его лежать неподвижно, пока его пичкали обезболивающим. Даже близких людей к нему не пустят, оставят в мучительном неведении вплоть до начала турнира. Ну, а пока главный боец стадиона залечивал раны, его соперник во всю разминался, перед началом турнира. До начала схваток осталось минут сорок, так что разогреть тело было бы явно не лишним.

Толстый, прорезиненный брезент, отгораживающий их уголок поля для разминки, хлопал на ветру, словно парус. Воздух здесь, на открытом пространстве стадиона, был иным — не сырым и затхлым, как в их подземном логове, а пронизанным электрическим напряжением предстоящего зрелища. Говор собравшейся толпы, скрежет расставляемых скамеек, приглушенный гул сотен голосов — всё это сливалось в единый мощный ритм, на фоне которого билось сердце каждого бойца.

Чарльз стоял посреди импровизированного тренировочного квадрата, отмеченного разложенными на траве вещмешками. Его трость была воткнута в землю, как знамя. Перед ним, сконцентрировавшись, двигались его бойцы.

Джеймс отрабатывал связки. Его движения были чёткими, резкими, но в глазах читалась лихорадочная сосредоточенность новичка, который слишком много думает. «Левый джеб, правый прямой, уклон, удар снизу в корпус». Он повторял это снова и снова, как мантру, стараясь заглушить внутреннюю дрожь.

Боб не бегал и не бил по лапам. Он, присев на корточки, методично перематывал кисти рук. Каждый виток бинта ложился с хирургической точностью. Потом он сжимал и разжимал кулаки, проверяя плотность, чувствуя хлопок, кожу и металлические костяшки под ней. Его лицо было спокойным, почти отстранённым. Он готовился не телом, а тактильным ощущением оружия, которым были его руки.

Мартин разминался неспешно, с грацией большого хищника. Наклоны, вращения, плавные выпады. Он не суетился. Каждое движение было направлено на то, чтобы разогнать кровь, вспомнить возможности своего могучего тела, заставить его слушаться без малейшей задержки. Взгляд его был устремлён куда-то внутрь себя.

И Кормак.

Он не бежал круги и не бил по воображаемому противнику. Он стоял неподвижно, глаза закрыты, лицо обращено к небу, где сгущались вечерние тучи. Его грудь медленно поднималась и опускалась в ритме глубокого, контролируемого дыхания. Он слушал. Впитывал этот шум арены, этот запах страха, пота и ожидания. Он возвращал себя в то состояние, в котором существовал много лет — состояние чистого, холодного инструмента. Вспоминал вес кулака, ломающего кость. Хруст, который отдаётся не в ушах, а в самой глубине сознания. Он не готовился к бою. Он уже был в нём. Просто ждал сигнала к началу.

Чарльз наблюдал за каждым. Его старые глаза, похожие на потрескавшийся гранит, видели не просто движения, а мысли, страхи, настрой.

— Джеймс, — его голос, хриплый и спокойный, разрезал воздух, не повышая тона. — Ты что, на расстрел пришел? Расслабь плечи. Дыши. Ты долго тренировался, все получится.

Джеймс вздрогнул, прервав комбинацию. Он послушно выдохнул, опустил напряжённые плечи, попытался снова. Движения стали чуть более плавными, чуть менее роботизированными.

— Боб, хватит уже эти бинты мучать. Они или правильно намотаны, или нет. Иди, потянись, ноги разомни. На ринге они тебе пригодятся больше, чем идеальные витки.

Боб кивнул, встал и начал делать выпады, его внимательный взгляд теперь скользил по трибунам, подсознательно оценивая пространство, нутро подсказывает, что это может пригодиться.

Чарльз подошёл к Мартину.

— Как ощущения?

— Мышцы слушаются. Сознание ясно. Готов быть твоим тараном, старик, — ответил Мартин, не прерывая плавных движений.

— Не тараном. Стеной. Тяжёлой, неуклюжей, неотвратимой стеной. Пусть они об неё разобьются.

Потом он подошёл к Кормаку. Молча постоял рядом, глядя на его неподвижное лицо.

— И куда ты улетел, рыжий? Не забыл, что у тебя турнир?

Кормак медленно открыл глаза. В них не было ни страха, ни злости. Только плоская, отражающая поверхность, как у заточённого в скале озера.

— Я здесь, — просто сказал он. — Жду, когда наконец начнётся эта клоунада.

— Она уже началась. Мы — часть шоу. Не забывай об этом. Но наша задача — сорвать его. Не дать им сделать из нас клоунов.

— Понял.

Чарльз отступил на шаг, обводя взглядом всех четверых.

— Слушайте сюда! — Его голос приобрёл стальную твёрдость, ту самую, что заставляла слушать даже сквозь рёв толпы. — Вы выходите туда не для того, чтобы развлечь эту толпу, и не для того, чтобы доказать что-то Винсу или его банде. Вы выходите, чтобы показать одну простую вещь, что есть сила, которую нельзя купить, выдрессировать или запугать. Сила, которая рождается в дороге, в грязи, в смехе в разваленном автобусе и в молчании на краю океана. Ваша сила — в том, что вы не принадлежите этому месту. Вы — дикие. И сегодня вы напомните всем этим ухоженным крысам в их каменной норе, каково это — встречаться с дикими зверями. Держитесь своих. Работайте на своего. И помните — мы уходим отсюда вместе. Всей «Ласточкой».

Он не кричал. Но каждое слово, отчеканенное и тяжёлое, падало прямо в сердце. Джеймс выпрямился, в его взгляде загорелась решимость вместо страха. Боб перестал оглядываться и сосредоточился на Чарльзе. Мартин кивнул, медленно и веско. Кормак лишь слегка скривил губы в подобии усмешки — знак того, что он услышал и принял.

Чарльз взял трость.

— Теперь — последнее. Встаньте в круг.

Они послушно окружили его, четверо сильных, разных мужчин, от мальчишки Джеймса до исполина Мартина.

— Руки.

Каждый протянул вперёд правую руку. Чарльз положил свою старческую, жилистую ладонь поверх этой груды кулаков, костяшек, перемотанных бинтами запястий.

— За «Ласточку». За нашу дурацкую, единственную в мире свободу. За то, чтобы сегодня вечером мы все пили чай Мартина в одной палатке. Вместе.

— За «Ласточку», — глухо, но в унисон, прорычали они.

И в этот момент из-за брезента показалась фигура одного из людей Винса — тощий мужчина в чистой рубашке.

— Чарльз. Вас вызывают. Турнир начинается через пятнадцать минут. Ваш первый боец — к рингу.

Чарльз медленно убрал руку.

— Ну что ж, — сказал он, и в его голосе вновь появились нотки старого, усталого циркача. — Пора выходить на арену, ласточки. Покажите им, как поют наши птицы.

Он взял трость и, слегка прихрамывая, пошёл за посланцем. Его бойцы, плечом к плечу, двинулись следом. Джеймс, Боб, Мартин, Кормак. Четыре тени, отброшенные заходящим солнцем на зелёное поле бывшего стадиона, четыре ноты в готовой прозвучать симфонии насилия.

Гул трибун нарастал, встречая их. Шоу начиналось.

Кармайн Россо не принял предложенного стула. Он стоял у входа в комментаторскую будку, словно инспектор, зашедший в неопрятную контору. Его взгляд, холодный и оценивающий, медленно скользнул по уютному беспорядку помещения, по бутылке виски на столе, по вспотевшему лицу Винса.

— Мистер Каррагер, — голос Россо был тихим, вежливым и от этого невероятно чужеродным в этой обстановке.

— Благодарю за приём. Прошу прощения за столь поздний визит.

Винс, застигнутый врасплох этим холодным церемониалом, засуетился.

— Да что вы, достопочтенный Россо, для вас всегда время найдётся! Прошу, присаживайтесь, выпьете? Виски неплохое, из моих личных запасов…

— Благодарю, но воздержусь, — Россо мягко, но неумолимо отклонил предложение, едва заметным жестом. — Освежающие напитки откладываю на время после дел. А дела, как вы понимаете, не терпят промедления.

Он сделал паузу, давая Винсу понять, что разговор будет кратким и сугубо деловым.

— Вы сообщали о возможности приобретения качественного… живого товара. Бойцов. Я приехал лично, чтобы удостовериться в их соответствии нашим стандартам.

Винс проглотил комок в горле. «Стандарты» «Гнозиса» были хорошо известны — железная дисциплина, фанатичная преданность и полное подавление воли. То, что он предлагал, было полной её противоположностью.

— Это… особый случай, достопочтенный Россо. Бойцы Чарльза Роуча. Известная группа. Независимая. Сильная. Я устроил этот турнир специально, чтобы вы могли их увидеть в деле. Оценить.

— «Независимая», — повторил Россо, и в этом слове прозвучала лёгкая, почти учёная насмешка. — Интересное качество. Однако оно же является и пороком. Наша методология требует… чистой глины. Слишком укоренённый дух самостоятельности может осложнить процесс переплавки.

Он подошёл к окну, едва отодвинув занавеску одним пальцем, и взглянул вниз. Его зелёные глаза, лишённые всякого интереса к зрелищу, сканировали фигуры на поле с холодной расчётливостью хищника.

— Я слышал о вашем «молоте». О его… семейных обстоятельствах. Слабость. Грех, который отягощает металл. Такой товар требует дополнительной очистки, что повышает нашу стоимость обработки.

Винс почувствовал, как подступает паника. Россо не просто торговался. Он методично разбирал его «товар» на составляющие, указывая на изъяны.

— Но их сила! Их боевой дух! — попытался он парировать.

— Именно это я и намерен оценить, — Россо обернулся. Его лицо было бесстрастным. — Дух — это энергия. Важно лишь направление, в котором она течёт. Дикий поток можно обуздать, направить в нужное русло. Но для этого нужно видеть его истинную природу. Ваш турнир, мистер Каррагер, для меня не развлечение. Это стресс-тест. Мне необходимо увидеть, как они дерутся, когда ставки высоки. Как взаимодействуют под давлением. Где проявляются трещины в их спайке. Кто тянет команду, а кто является её слабым звеном. Эта информация определяет их конечную стоимость.

Он вынул из внутреннего кармана плаща тонкую кожаную папку, но не открыл её.

— Моё предложение таково. Я наблюдаю. По итогам наблюдений отбираю подходящие единицы. Взамен вы получаете согласованные ранее гарантии безопасности для двух ваших торговых маршрутов на ближайший сезон, а также… — он сделал микроскопическую паузу, — Наше невмешательство в дела вашего поселения. Считайте это платой за предоставленную возможность отбора.

Винс кивнул, слишком быстро. Он понимал, что это не переговоры. Это диктовка условий.

— А… а что с остальными? С теми, кого вы не отберете? И со стариком? С Чарльзом?

Россо слегка склонил голову набок, будто рассматривая неожиданно возникший технический вопрос.

— Некондиционный товар не представляет для нас интереса. Распоряжайтесь им по своему усмотрению. Что касается старшего Роуча… — он едва заметно пожал плечом, — его жизненный цикл, судя по всему, близок к завершению. Его присутствие или отсутствие не окажет влияния на нашу сделку.

Он поправил прядь седых волос, выбившуюся из-под капюшона.

— Есть одно обязательное условие, мистер Каррагер. Процесс отбора должен быть чистым. Никакого вмешательства с вашей стороны. Никаких предупреждений, облегчений или помех. Мне нужна объективная картина. Чем отчаяннее они будут бороться, тем ценнее для меня будут данные. Надеюсь, вы меня понимаете.

— Понимаю, достопочтенный Россо, — глухо ответил Винс, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.

— Прекрасно. Тогда не стану вас более задерживать. Приступайте к своему… мероприятию. — Россо кивнул, вежливо, но окончательно, и бесшумно вышел из будки, растворившись в полумраке коридора.

Винс остался один, давясь тишиной, которая стала вдруг громче любого рёва толпы. Он подошёл к окну и увидел внизу круг бойцов Чарльза, их соединённые руки. Они клялись в верности друг другу и своей свободе.

А он, Винс, только что продал эту свободу. Даже не им, а тому, кто придёт после, чтобы её вырвать с корнем. И всё, что он мог теперь делать — это наблюдать, как обречённые птицы готовятся к своему последнему, самому красивому полёту, прямо в расставленные сети.

Теперь же пора устроиться поудобнее, ведь на ринг выходит первая пара бойцов.

Гул трибун обрушился на Джеймса, как физическая волна. Он ступил на маты, и под тонкой подошвой его кед скрипела въевшаяся в ткань грязь, смешанная с чем-то тёмным и засохшим — старой кровью, песком, прахом. Воздух был густым и сложным: запах человеческого пота, нашептывавшего о страхе, вонь прогорклого масла из жаровен, сладковатый дым самодельных сигарет и под всем этим — металлический, острый дух самой арены. Дух насилия, которое здесь не просто развлечение, а валюта и закон.

С противоположной стороны, перепрыгивая через канаты с противоположной стороны, приземлился его противник. Звали его Грегг. Не боец Винса, не «молот». Один из местных, из тех, кто дрался за лишнюю пайку и право не рыть уборные. Мускулистый, с бычьей шеей и маленькими, злыми глазами, которые уже видели в Джеймсе не соперника, а ступеньку. Он бил кулаком в открытую ладонь, издавая хлопок, и ухмыльнулся, демонстрируя сломанный зуб.

Раунд 1: Джеймс vs Грегг

Звонок.

Грегг рванулся вперёд, как таран. В нём не было техники — был напор, ярость и желание закончить всё быстро. Джеймс, как учил Чарльз, отскочил, пропуская мимо себя свист косого удара. Сердце колотилось где-то в горле, но тело, выдрессированное тысячами повторений, работало. Левый джеб, лёгкий, как укус комара, щёлкнул по носу Грегга. Тот фыркнул от неожиданности и ярости и снова пошёл в атаку.

Джеймс пропускал удар за ударом, уходя корпусом, скользя, чувствуя, как ветер от кулаков шевелит его волосы. Он не наносил своих, он изучал, как дышит противник, как заносится для удара, где на миг замирает, открываясь. Страх начал отступать, уступая место холодной, сосредоточенной ярости. Этот урод думал, что он просто мальчишка.

И тогда Грегг, разозлённый неуловимостью, совершил ошибку. Он бросил мощный, но долгий хук. Джеймс нырнул под него, оказавшись в опасной близости, и всадил короткий, взрывной апперкот точно в солнечное сплетение.

Воздух со свистом вырвался из лёгких Грегга. Его глаза округлились от шока и невозможности вдохнуть. Он согнулся, и Джеймс, не давая опомниться, сделал шаг в сторону и нанёс жёсткий боковой удар в печень. Звук был глухой, влажный. Грегг рухнул на колени, давясь беззвучным рвотным спазмом.

Трибуны взревели — одни от восторга, другие от злости за своего. Судья начал отсчёт. Джеймс стоял, тяжело дыша, кулаки сжаты, глядя на поверженного противника, но не видя его. Он видел лицо Чарльза где-то в толпе. Старик медленно кивнул.

Грегг не поднялся.

Первая кровь «Ласточки». Быстрая, чистая, безжалостная. Никакой клоунады. Просто работа.

Раунд 2: Боб vs «Мясник» Ларри

Боб вышел на ринг, потирая руки, будто собирался не драться, а чинить двигатель. Его противник, Ларри, получивший своё прозвище не за аккуратность, а за любовь к кровавым разбитым лицам, был грузным, покрытым шрамами и татуировками великаном. Он смотрел на Боба сверху вниз с плотоядной усмешкой.

Бой начался не так, как все ожидали. Ларри бросился вперёд, размахивая кулаками, как дубинами. Боб не отступал. Он входил в зону ударов, принимая часть на блок и корпус, и отвечал. Не мощно. Точно. Его удары были короткими, острыми, как уколы шила. Он бил не по голове, а по рукам Ларри, по плечам, по мышцам предплечий. Казалось, он не пытался нокаутировать, а методично выводил из строя оружие противника.

Через минуту Ларри зарычал от боли и бешенства — его левая рука, которой он наносил основные удары, опухла и почти не слушалась. Он попытался схватить Боба, перевести в борьбу. Но Боб был вертляв, как угорь. Он выскользнул из захвата, и в тот миг, когда Ларри потерял равновесие, нанёс единственный за весь бой по-настоящему сильный удар — перемычкой между большим и указательным пальцем, в середину шеи.

Ларри закашлялся, глаза закатились. Он сделал шаг назад, споткнулся о канат и осел на маты, хватая ртом воздух, которого не мог проглотить из-за спазма.

Боб вытер лоб тыльной стороной перчатки и спокойно пошёл в свой угол. Никакой бравады. Просто констатация: задача выполнена. Сила, выдрессированная до уровня рефлекса и тактического мышления.

Раунд 3: Мартин vs Близнецы Кроу

Винс, наблюдая за разгромом двух своих бойцов, решил сыграть грязно. Вместо одного бойца против Мартина вышли двое — братья Кроу, низкорослые, жилистые, с мертвыми глазами наёмных убийц. Они сбились в стаю, намереваясь окружить гиганта и измотать его.

Мартин лишь вздохнул, когда увидел их. Он не принял стойку. Он просто стоял, как скала, ожидая.

Близнецы бросились на него с двух сторон, пытаясь атаковать ноги, пах, рёбра — всё, что было ниже его основной линии обороны. Мартин не суетился. Его движения были медленными, но неотвратимыми. Когда один из братьев попытался обхватить его ногу, Мартин просто наступил ему на стопу, услышав хруст, а затем плавным, почти небрежным движением локтя опустил его на маты.

Второй, увидев это, отпрыгнул, выхватил из-за пояса заточку — против правил, но Винс с трибун сделал вид, что не заметил. Толпа взвыла, запахло настоящей кровью.

Мартин посмотрел на лезвие, потом на брата. В его глазах не было страха. Была… скука. Он сделал шаг вперёд. Близнец бросился, целясь прямо в живот. Мартин не стал уворачиваться. Он подставил предплечье — лезвие впилось в плотно перемотанную кожу и мышечную массу, застряв. Прежде чем нападавший успел понять, что произошло, свободная рука Мартина обхватила его за голову и мягко, но с неумолимой силой, опустила вниз, навстречу поднимающемуся колену.

Раздался звук, похожий на хруст спелого арбуза. Близнец рухнул бездыханным мешком. Мартин выдернул заточку из своего предплечья, осмотрел неглубокую рану, пожал плечами и выбросил лезвие за канаты.

Тишина. Затем — взрыв. Это была не победа. Это было уничтожение. Поэзия насилия в её самой грубой, неоспоримой форме. Силы «Ласточки» были не просто продемонстрированы — они были выжжены на подсознании каждого зрителя раскалённым железом.

В VIP-ложе Кармайн Россо не аплодировал. Он делал пометки в своём тонком блокноте.

Он смотрел на Кормака, который до сих пор не вступал в бой, стоя в тени своего угла. Его глаза сузились. Главный приз. Дикая, необузданная сила. Сломать такую — величайшее наслаждение для мастера его уровня.

И вот настал черёд главного события. Гул стих, перейдя в напряжённое, гнетущее молчание. С трибуны, ведомый двумя помощниками, словно инвалид, вышел Хавьер Мендес. Его тело было затянуто в плотный компрессионный костюм, скрывающий синяки, но не боль. Каждый шаг давался ему через сжатые зубы. Лицо было бледным, только в глазах горел тот самый неумолимый огонь, зажжённый унижением и яростью.

С противоположной стороны ринга, скинув ветровку, на арену шагнул Кормак Роуч. Никакой бравады. Просто вышел. В его движениях была та же экономия, что и у Боба, та же мощь, что и у Мартина, и та же дикая, не принадлежащая этому месту энергия, что и у Джеймса, но сгущённая, выдержанная годами в бочке из насилия и выживания.

Они встретились взглядами в центре ринга. Ни слов, ни кивков. Просто взаимное признание. Два инструмента, отточенных для убийства, сошедшихся не по своей воле. Молот и… что? Не наковальня. Что-то иное.

Гонг прозвучал, как похоронный колокол.

Раунд 1.

Хавьер двинулся первым. Это был не импульс ярости, а холодный, выверенный старт машины. Его тело, закованное в боль и компрессионный трикотаж, работало с пугающей экономией. Первый джеб — не для поражения, а для замера дистанции, как щуп, воткнутый в плоть пространства. Кормак отклонил голову, и костяшки скользнула по его виску, оставив ощущение жара.

И тут Хавьер взорвался. Он вошел в дистанцию, где царил он, где его мощь была абсолютна. Правая рука — короткий, сокрушительный кросс в корпус. Кормак успел подставить локоть, но удар был таким тяжелым, что его отбросило к канатам. Воздух вырвался из его легких со стоном. В ушах зазвенело.

Не дав опомниться, Хавьер обрушил серию. Левый хук в голову — Кормак нырнул, пропуская удар, который мог снести ему челюсть. Второй хук, уже правый, пошел ниже, в печень. Кормак едва успел развернуть бедро, приняв часть силы на мышцу. Острая, жгучая боль пронзила бок. Он ответил — не серией, а одним точным, как шило, прямым ударом в лицо Хавьера. Кровь брызнула из носа мексиканца, но он даже не моргнул. Его глаза, стеклянные от обезболивающего и ярости, смотрели сквозь красную пелену.

Это был не спортивный поединок. Это был обмен жестокостью. Хавьер, казалось, не чувствовал своих травм. Адреналин и унижение превратили его в живую тупую силу. Кормак же был хищником, который знал, что его добыча смертельно ранена. Нужно было переждать первый шквал, уцелеть.

Хавьер снова пошел вперед, но теперь Кормак был готов. Он не отступал, а ввинчивался в атаку, работая внутри. Его удары были короче, быстрее. Он бил по рукам Хавьера, по бицепсам, по предплечьям, стараясь отнять у молота его разрушительную силу. Хавьер игнорировал эту боль, продолжая методично, как кузнец, наносить тяжелые удары по корпусу и голове Кормака.

К концу первого раунда оба дышали, как паровозы. Грудь Кормака пылала от пропущенных ударов, в голове гудел колокол. Хавьер стоял, слегка покачиваясь, его левый глаз начал заплывать от удара, который он даже не заметил. На его лице, смешанная с потом, текла кровь из носа и рассеченной брови.

Раунд 2.

В перерыве Чарльз хрипел Кормаку на ухо: «Он держится на воле и химии! Ломай ритм! Заставь его двигаться за тобой, его ребра не выдержут!»

Кормак кивнул, выплевывая розовую слюну, глядя на противника, что сидел совсем один. Он вышел на второй раунд другим бойцом. Он перестал принимать удары, начал танцевать. Двигался, отступал, резко менял углы атаки. Он не бил сильно — он бил часто. Джебы, словно укусы оводов, щёлкали по лицу Хавьера, заставляя его моргать, сбивая прицел. Хавьер бросался в атаки, но Кормак ускользал, оставляя его бить по воздуху, тратить драгоценные силы.

Ярость Хавьера нарастала. Он был молотом, который не мог попасть по гвоздю. Его движения становились тяжелее, грубее. И тут он пропустил удар. Не сильный. Просто быстрый правый прямой от Кормака, который пришелся точно в уже поврежденные ребра с левой стороны.

Хавьер ахнул. Впервые за весь бой на его лице мелькнула настоящая, животная боль. Он согнулся, инстинктивно прикрывая бок. Это была доля секунды, но Кормак её поймал. Он ворвался в образовавшуюся брешь, всадив два жестоких апперкота под ребра. Хавьер отступил, спотыкаясь, его дыхание стало хриплым, прерывистым.

Казалось, всё. Но в глазах Хавьера не было сдачи. Было отчаяние животного, загнанного в тупик. Он оттолкнулся от канатов и, превозмогая адскую боль в боку, бросился в последнюю, безумную атаку. Он забыл про защиту, про технику. Он просто махал кулаками, пытаясь смести с лица земли этого вертлявого, неудобного врага.

И в этой слепой ярости он нашел свой шанс. Один из его диких, широких хуков задел Кормака по уже повреждённой печени. Рыжий замер, лицо побелело. Боль, острая и тошнотворная, сковала его тело. Он не упал, но на миг выключился из боя.

Этого мига Хавьеру хватило.

Раунд 3. Решающий.

Они вышли на третий раунд, оба на пределе. Хавьер, опираясь на волю и ненависть, Кормак — на холодный расчет и выносливость. Они стояли в центре ринга и просто обменивались ударами. Больше не было финтов, уклонов, танцев. Была грубая рубка. Удар на удар. Кровь летела с лиц обоих, смешиваясь с потом и падая на темные маты.

Кормак видел, что Хавьер держится на честном слове. Его левая рука почти не поднималась, защита корпуса была дырявой. Нужно было одно точное попадание. Он собрал остатки сил для финальной комбинации: отвлекающий джеб в лицо, низкий боковой в уже убитую печень Хавьера, и финальный правый кросс в челюсть.

Джеб попал. Хавьер дёрнул головой. Боковой удар Кормак начал... но в этот момент Хавьер, прочитав намерение, сделал невозможное. Вместо того чтобы отступить или закрыться, он шагнул навстречу удару, подставив под него всё своё тело. Удар пришёлся, но потерял свою сокрушительную силу, упересь в массу, движущуюся вперед. А сам Хавьер, использовав этот страшный, самоубийственный момент, нанес свой удар.

Не правый. Его правая рука уже почти не работала. Он ударил левой. Тем самым крюком, который он тысячу раз отрабатывал в гараже, чиня машину с сыном. Короткий, страшный по силе удар, вложенный в него всей тяжестью тела, всей яростью униженного отца, всей болью сломанных ребер.

Он пришёлся не в челюсть. Он пришёлся точно в скулу Кормака, чуть ниже глаза.

Мир для Кормака взорвался белой вспышкой. Ноги подкосились. Он услышал, как гул трибун внезапно стал очень далёким, как сквозь воду. Он попытался уцепиться взглядом за канаты, за фигуру Чарльза, но всё поплыло. Он не потерял сознание. Он просто... отключился. Его колени мягко упёрлись в маты, потом тело осело на бок.

Судья начал отсчёт. Хавьер стоял над ним, его грудь ходила ходуном, из разбитого лица струилась кровь. В его глазах не было триумфа. Была пустота. Была цена.

«...девять... десяять!»

Рёв трибун был оглушительным. Победа. Победа «Молота» Винса. Но Винс в своей ложе не улыбался. Он смотрел на своего чемпиона, который едва стоял на ногах, и видел в нём не инструмент, а угрозу. Так сломанный молот может поранить руку кузнеца.

Гонг отзвучал, оставив после себя не тишину, а гулкое, болезненное пространство, наполненное тяжёлым дыханием и запахом крови. На матах лежали два человека, но победа, по жестокой арифметике арены, принадлежала лишь одному.

Хавьер Мендес поднялся первым. Это не был триумфальный рывок. Это была мучительная, медленная победа над гравитацией и собственной искалеченной плотью. Он встал на колено, опираясь на дрожащую руку, потом, сдавленно кряхтя, выпрямился во весь рост. Он стоял, покачиваясь, как мачта в шторм. Его тело было одной сплошной пульсирующей гематомой. Левое плечо неестественно опущено — вероятно, вывих или перелом ключицы. Ребра с левой стороны, те самые, что бил Кормак, напоминали о себе пронзительной болью при каждом вдохе. Лицо было маской из крови, пота и начинающихся синяков. Но он стоял. Его взгляд, мутный от боли и шока, был прикован к фигуре на полу.

Кормак Роуч не двигался. Он лежал на боку, один глаз уже заплывал, из разбитой губы сочилась алая нить. Его знаменитая скорость, хитрость, дикая ярость — всё было погашено одним точным, отчаянным ударом. Он не просто проиграл. Он был выключен. Не физически уничтожен, но побеждён начисто, так, что не осталось сомнений в том, кто сильнее в этой схватке.

В VIP-ложе Кармайн Россо отложил свой блокнот. Его зелёные, бездонные глаза изучали сцену на ринге с холодным, почти клиническим интересом. Его тонкие губы сложились в едва уловимую, удовлетворённую линию.

— Любопытно, — произнёс он тихо, не обращаясь ни к кому конкретно. Его помощник, тень в углу, наклонился. — Совершенно неожиданный результат. Пересмотрите оценки.

Он указал пером сначала на Хавьера, который, превозмогая агонию, заставлял своё тело делать шаг за шагом к своему углу, отвергая помощь секундантов.

— Объект «Молот». Предварительная оценка: испорченный товар. Слабость: эмоциональная привязанность, ведущая к саморазрушению. Однако… — Россо сделал паузу, наблюдая, как Хавьер, падая на табурет в своём углу, не позволил себе потерять сознание. Он сидел, сжав зубы, и смотрел прямо перед собой сквозь боль. — Однако демонстрирует феноменальную волю к победе. Способность трансформировать унижение и физическую немощь в чистую, разрушительную силу. Самоотречение ради выполнения приказа, пусть и ненавистного. Это… базис. Первозданная глина высшего качества, осталось только избавиться от слабостей. Её нужно лишь правильно обжечь, чтобы выпарить последние примеси слабости. Привязанность к сыну? Прекрасно. Это будет рычаг. Боль от избиения Винсом? Идеально. Это семя гнева, которое мы направим в нужное русло. Из него может получиться не просто «Пробудившийся». Из него может получиться Апостол. Новый. Гораздо более ценный, чем мы можем представить.

В его голосе прозвучала редкая нота — не жадность, а интеллектуальный азарт коллекционера, нашедшего неожиданный шедевр на свалке.

— Подготовьте протокол «Переплавки» высшей важности. Этот объект становится нашим главным приобретением

Затем его взгляд, ледяной и безразличный, скользнул к неподвижному телу Кормака, которого товарищи уже осторожно поднимали.

— Объект «Рыжий». Чемпион. Дикарь. Предварительная оценка: высший примат, ценный образец. Текущая оценка… — Россо махнул рукой, словно смахивая пыль. — Утиль. Некондиция.

Помощник удивлённо поднял бровь.

— Достопочтенный? Он же…

— Он проиграл, — отрезал Россо. — Не просто был побеждён в честном бою. Он был сломлен духом. Его козырь — его дикая, неукротимая воля. Сегодня он столкнулся с волей, оказавшейся сильнее. И его собственная — треснула. Посмотрите на него. Он не в ярости. Он не в отчаянии. Он в прострации. Семя сомнения посеяно. А сомнение — это рак для того, кем он был. Процесс переплавки строится на абсолютном смирении через слом старой идентичности. У него больше нет идентичности. Есть лишь тень чемпиона, которого побили. Из такого материала получаются не воины, а шептуны, сомневающиеся, слабые звенья. Они гниют изнутри и заражают других. Он не стоит ресурсов, которые потребуются на его… перевоспитание. Пусть хозяин этого места делает с ним что хочет. Выбросит за стену к заражённым, прикончит, продаст в рудники — безразлично.

Он закрыл блокнот с лёгким щелчком.

— Сосредоточить все усилия на «Молоте». И на его «слабостях» — сыне и той женщине-разведчице. Они не дадут ему стать тем, кому ему быть суждено, так лишим же его их. Остальные бойцы Чарльза… «Механик» и «Гора» всё ещё представляют интерес. «Бычок» — слишком зелёный, но может пойти на переплавку как массовый товар. Старика игнорировать. Он мёртв, просто ещё не лёг в землю.

Винс стоял у барьера ложи, сжимая в потных ладонях прохладный металл. Внизу, на арене, медики уносили на носилках бесчувственное тело Кормака. А рядом, опираясь на плечо сына, что выбежал к отцу на арену, но стоя на своих ногах, шагал Хавьер Мендес. Каждый шаг, казалось, давался ему нечеловеческой ценой, но он шёл. Его разбитое лицо было повёрнуто прямо к трибунам, к ложе хозяина. И его взгляд, сквозь опухшие веки и пелену боли, был направлен именно туда. В этом взгляде не было ни триумфа, ни ожидания похвалы. Там была лишь ледяная, бездонная тишина. Тишина после бури. Тишина, в которой уже нет страха.

И Винс, встретившись с этим взглядом, отпрянул.

Он не кричал, не жестикулировал. Он просто сделал маленький, почти незаметный шаг назад, будто от невидимой стены холода. Его пальцы разжались, выпустили поручень. Щёки, ещё секунду назад пылавшие от возбуждения, побледнели. В его глазах мелькнуло то, что он тщательно скрывал все эти годы: первобытный, животный страх перед тем самым инструментом, который он выковал. Страх перед «Молотом», который вдруг перестал быть просто орудием, а стал отдельной, непредсказуемой силой. Силой, которую он только что публично унизил и которая только что доказала, что даже сломанная, она способна убить легенду.

Этот миг — этот крошечный, унизительный жест трусости — не ускользнул от зелёных, всевидящих глаз Кармайна Россо.

Россо не шелохнулся. Он просто наблюдал. Сначала за Хавьером, чья воля светилась сквозь разбитую плоть как тусклый, но не гаснущий уголь. Потом — за Винсом, за этой жалкой фигурой в чистой рубашке, которая вдруг съёжилась, обнажив свою истинную, гнилую сердцевину.

И в голове Кармайна Россо, холодного архитектора реальности, всё встало на свои места. План, отточенный и безжалостный, родился мгновенно.

Когда Винс, опомнившись, с нервной, вымученной улыбкой обернулся к нему, пытаясь что-то заговорить о победе, о новых контрактах, Россо поднял руку. Один палец. Тихо. Но этот жест был полнее любого крика.

— Всё кончено, мистер Каррагер, — голос Россо был тихим, почти сочувственным, и от этого в тысячу раз страшнее. — Ваша игра.

Винс замер, улыбка застыла на его лице маской.

— Достопочтенный? Я… не понимаю.

— Вы боитесь своего лучшего оружия, — констатировал Россо, делая лёгкий шаг вперёд. Его чёрный плащ бесшумно коснулся пола. — Вы видели его истинную силу сегодня и испугались её. Не восхитились. Не использовали. Испугались. Лидер, который боится собственной тени — а тем более тени своего же молота — это не лидер. Это помеха. Угроза стабильности всего этого, — он мотнул головой, указывая на стадион, — хрупкого микромира.

Винс попытался выпрямиться, собрать остатки достоинства.

— Это мой стадион! Мои люди! Я здесь хозяин!

— Вы были хозяином, — поправил Россо. — Пока ваш страх не сделал вас заложником. Теперь здесь будет хозяином тот, кто страха не знает. Кто даже в полумёртвом виде внушает его другим.

— Хавьер? — Винс фыркнул, но в его смешке слышалась истерика. — Этот инвалид? Он не сможет…

— Он уже смог, — Россо перебил его, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Он победил. Вы же видели. А вы… вы лишь отпрянули. Этого достаточно. Мои люди уже на стадионе. Они уже разъясняют вашим старшинам новую… структуру управления. В обмен на лояльность им гарантируется жизнь, порядок и защита под нашим покровительством, в случае если они примут нашего господа. Вам же…

Россо подошёл к столу, где стояла полупустая бутылка виски Винса. Он взял её, рассмотрел этикетку, затем поставил обратно.

— Вам мы даём выбор. Вернее, иллюзию выбора. Вы можете попытаться сопротивляться. И тогда вас, как мятежника, передадут новому командующему гарнизоном для публичной казни. Думаю, у Хавьера Мендеса найдутся личные счёты. Или… вы можете просто уйти.

Винс смотрел на него, не веря своим ушам.

— У… уйти? Куда?

— Туда, — Россо кивнул в сторону высоких стен стадиона, за которыми сгущались вечерние сумерки и начинала своё царство ночь заражённых. — На свободу. В тот самый мир, от которого вы так яро отгораживались. Вы берёте то, что унесёте на себе. И исчезаете. Если, конечно, мир вас примет.

Это было не убийство. Это было изгнание. Смертельный приговор, вынесенный с ледяной вежливостью. Уничтожение не тела, а всего, что составляло суть Винса — его власти, его комфорта, его иллюзии безопасности.

— Вы… вы не можете! — закричал Винс, но крик его был полон отчаяния, а не силы.

— Всё уже сделано, — Россо повернулся к выходу. У двери уже стояли двое его людей — молчаливые, непроницаемые. — Проводите мистера Каррагера до ворот. Помогите ему собрать его личные вещи. Только личные. И проследите, чтобы он… не заблудился на выходе.

Он бросил последний взгляд на Винса, который стоял, обняв себя руками, как бы пытаясь согреться в ледяной ложе.

— Вы построили неплохую клетку, мистер Каррагер. Жаль, что вам самому придётся испытать, каково это — быть снаружи. Прощайте.

Россо вышел. Его шаги по бетонному коридору были беззвучны. А в ложе остался Винс, которого уже взяли под локти безликие стражи. Он не сопротивлялся. Он просто смотрел в опустевшую дверь, а потом — в окно, на тёплые, безопасные огни своего бывшего стадиона.

Его участь была решена не ядом, не кинжалом. Она была решена одним его собственным, трусливым взглядом. И холодной логикой человека, который увидел в этом взгляде слабину и превратил её в рычаг, перевернувший целый мир.

А внизу, в лазарете, Хавьер Мендес, корчась от боли под руками медиков, ещё не знал, что стал пешкой в игре, которая только что принесла ему не свободу, а новые, куда более прочные цепи. И что его бывший хозяин, дрожа от страха и холода, уже бредёт в кромешную тьму, навстречу своей настоящей, безжалостной судьбе.

Кармайн взял под контроль крепость, а значит и сам город, не совершив не единого выстрела…

Потерять отца

Раздевалка стадиона была царством боли и победы, перемешанных в одно липкое, невыносимое месиво. Воздух гудел от адреналина, отзвучавших криков и запаха крови, пота и дешевого антисептика. Хавьер Мендес сидел на ржавой скамье, всем телом подавшись вперед. Каждый вдох был пыткой — треснутые ребра напоминали о себе острой, колющей болью. Рука свисала, словно чужая, с вывихнутым плечом. Лицо превратилось в маску из запекшейся крови, синюшных опухолей и грязи с матов.

Но сквозь эту физическую агонию пробивалось что-то иное. Чувство завершенности. Он сделал это. Он выстоял. Не для Винса. Не для стадиона. Для себя. Для того, чтобы доказать что-то этому миру и, в первую очередь, себе самому. Победив Кормака, он победил и собственный страх, и унижение от избиения.

«Папа, не двигайся, сейчас…»

«Хавьер, дыши глубже, вот, пей…»

Их голоса были тихими островками в хаосе. Мигель, бледный от ужаса и гордости, пытался зафиксировать отцу руку импровизированной шиной из разорванной майки. Его пальцы дрожали. Ева, её лицо было жестким, как камень, но глаза выдавали бурю — от ярости до облегчения, она вытирала с его лица кровь влажной тряпкой. Они были здесь. Это было главное. Они прикрыли его тыл, пока он дрался, и теперь пришли забрать. В этом жестоком мире такая верность значила больше любой победы.

Именно в этот хрупкий момент тишины в дверном проеме появилась тень.

Тихо, без стука. Просто возникла, заполнив собой пространство. Кармайн Россо. Его черный плащ казался вырезанным из ночи, а капюшон отбрасывал глубокую тень на лицо, оставляя видимыми лишь тонкие, бледные губы и кончик бороды. За ним, в коридоре, замерли две безликие фигуры в серых робах — не угроза, а просто факт, как стены.

Шум раздевалки затих, будто выключили звук. Даже медики замерли. Россо не обращал на них внимания. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Мигелю, задержался на Еве, и наконец упал на Хавьера. В его зеленых глазах не было восхищения победой. Был лишь расчет, как у часовщика, рассматривающего сложный, поврежденный, но потенциально полезный механизм.

Ева встала, неспешно, ставя себя между Россо и Хавьером. Её рука лежала на рукояти пистолета на бедре. Мигель замер, прижимаясь к отцу.

— Я пришел поздравить победителя, — голос Россо был тихим, ровным, почти вежливым. Он звучал неприлично чужеродно в этой вонючей, пропахшей насилием комнате. — И предложить ему будущее.

— Мы не нуждаемся в ваших предложениях, — отрезала Ева, её голос был низким и опасным. — Он сделал свою работу. Теперь мы уходим.

Россо не стал спорить. Он сделал легкий, почти изящный жест рукой, и его люди в коридоре бесшумно раздвинулись. Не блокируя выход, но делая его… очевидным. Пустым. И слишком долгим для раненого человека с семьей.

— «Уходить» — это иллюзия, которую культивируют слабые, — сказал Россо, не обращая внимания на Еву, глядя прямо на Хавьера. — Вы можете бежать от одного хозяина к тени другого. От одной стены к следующей, более ветхой. Вы можете надеяться, что удача и ваши кулаки продержат вас на плаву еще год, пять, десять. А что потом?

Он сделал шаг внутрь, и Ева невольно отступила на полшага под давлением его ледяного присутствия.

— Посмотрите на своего сына, Хавьер. Он умный, сильный мальчик. У него есть будущее? Или только бесконечное выживание, пока однажды удача не отвернется? Посмотрите на эту женщину. Сколько лет она сможет прикрывать вас, прежде чем одна пуля или коготь все изменят?

Хавьер молчал, сжимая зубы. Слова Россо падали, как капли кислоты, на только что обретенное чувство победы.

— Я предлагаю не выживание, — продолжал Россо, и в его голосе впервые появился оттенок чего-то, похожего на страсть. На фанатичную убежденность. — Я предлагаю строительство. Мир — не данность. Его не находят. Его строят. Сильные. Целеустремленные. Те, у кого хватает воли взять хаос за горло и навязать ему порядок. «Гнозис» — не просто сообщество. Это проект. Проект по строительству безопасного, чистого, управляемого мира. Мира без случайных смертей. Мира, где такие, как ваш сын, смогут учиться, а не прятаться. Где такие, как вы, будут не «молотом» на потеху толпе, а архитектором. Где вы сможете состариться. Не в голоде и страхе. А в покое. Со своей семьей.

Он позволил этим словам повиснуть в воздухе. Картина была отвратительно соблазнительной. Не рай, но крепость. Не свобода, но безопасность. Для человека, только что вырвавшего победу ценой нечеловеческой боли, для отца, с ужасом думающего о будущем своего ребенка, это било в самую слабость.

— Что ты хочешь? — хрипло выдавил Хавьер.

— Я хочу твою силу. Твою волю. Не как наемного убийцу. Как союзника. Как брата по духу, который понимает, что порядок стоит любых жертв. Стань частью «Гнозиса». Нашим воином. Нашим лидером в этом регионе.

— А цена?. — спросила Ева, но уже без прежней уверенности. Она тоже слышала в его словах страшную, железную логику.

— Цена — разрыв со старым миром. С его хаосом и его… пережитками. — Россо наклонил голову. — Есть двое. Старик Чарльз. И его чемпион, Кормак. Они — символы того мира, от которого мы должны очиститься. Дикость, непокорность, анархия. Их смерть станет твоим крещением. Твоим первым вкладом в наш новый порядок. Чистым, тихим актом. Не на арене. В темноте. Как хирург удаляет раковую опухоль.

Он выждал паузу, давая им осознать. Убийство не в бою, а из-за угла. Не врага, который угрожает, а… «символов».

— Сделай это, — тише, почти интимно, продолжил Россо, — И твое место среди нас обеспечено. Твой сын получит будущее. Эта женщина — положение и уважение. Стадион станет не ловушкой, а цитаделью под твоим началом. И мы начнем строить. Здесь. Сейчас. Тот самый мир, о котором вы все мечтаете по ночам.

Он отступил на шаг, оставляя их в тишине, нарушаемой только тяжелым дыханием Хавьера.

— Вам не нужно отвечать сейчас. Приведите себя в порядок. Вспомните вкус сегодняшней победы. А потом подумайте… хотите ли вы, чтобы эта победа была последней яркой вспышкой перед тем, как погрузиться обратно во тьму? Или первым камнем в фундаменте чего-то вечного?

Россо развернулся и вышел, его плащ бесшумно скользнул по полу. Его люди последовали за ним. Дверь не закрылась. Она осталась приоткрытой. Символ того самого выбора.

В раздевалке воцарилась гнетущая тишина. Мигель смотрел на отца широкими, полными ужаса и вопроса глазами. Ева стояла, сжав кулаки, её взгляд метался от двери к Хавьеру.

Хавьер Мендес сидел, опираясь на здоровую руку, и смотрел в потолок, заляпанный плесенью. Боль от ран была ничем по сравнению с новой, страшной тяжестью, опустившейся на его плечи. Всего несколько минут назад он чувствовал себя победителем, хозяином своей судьбы. Теперь ему предлагали королевство в обмен на душу. И самое ужасное было то, что в словах этого холодного дьявола была своя, извращенная правда.

Тишина в их маленькой, пропахшей лекарствами и страхом комнате в лазарете была густой и взрывоопасной. Слова Россо все еще висели в воздухе, как ядовитый газ. Хавьер сидел на койке, уставившись в пустоту перед собой, будто пытаясь разглядеть в ней призраки обещанного «нового мира». Ева молча собирала окровавленные бинты, ее движения были резкими, отрывистыми — бесполезная активность, чтобы заглушить бешеный стук сердца.

Мигель не мог больше молчать. Он стоял у стены, весь напрягшись, как струна.

— Ты не можешь этого сделать, папа.

Голос шестнадцатилетнего парня дрожал, но не от страха, а от нарастающей ярости и разочарования. Хавьер медленно перевел на него взгляд, пустой и усталый.

— Мигель, ты не понимаешь…

— Я все понимаю! — взрыв. Мигель оттолкнулся от стены, его кулаки сжались. — Они предлагают тебе стать палачом! Убить двух человек, которые просто… которые просто дрались, как и ты! Не в честном бою! Тихо. Как крыса!

— Это не «просто два человека», — тихо, но твердо сказала Ева, бросая бинты в ведро. — Чарльз — глава опасной группы. Кормак — убийца, на счету которого десятки наших… их людей. — Она чуть запнулась, уже не зная, к кому себя отнести.

— И что? — Мигель повернулся к ней, его глаза горели. — Разве от этого предложение становится менее гнусным? Папа только что выиграл честно! Он доказал всем, что он сильнейший! А теперь ему предлагают стать… становым приказчиком этой секты? Тайным убийцей?

— Они предлагают безопасность, Мигель, — хрипло произнес Хавьер. — Не для меня. Для тебя. Для нас всех. Ты хочешь всю жизнь прятаться? Каждый день бояться, что нападут зараженные, или бандиты, или просто закончатся пайки?

— А я хочу жить так, как мы жили! — крикнул Мигель, и в его голосе прорвалось отчаяние. — Пусть тяжело! Пусть страшно! Но мы были свободными! Мы были семьей, а не… не винтиками в их больной машине! Ты сам говорил мне в гараже. Ты говорил, что группа — это договор, но не рабство. А это — чистейшее рабство! Они купят тебя, как пса, и бросят первый кусок мяса — приказ убить! А что будет вторым приказом? Убить кого-то с нашего же стадиона, кто не захочет их «порядка»? А третьим?

— Они дадут тебе нормальную жизнь, — пробормотал Хавьер, глядя в пол, как будто убеждая себя. — Не на обломках, а по-настоящему. У тебя будет будущее.

— Будущее чего? — Мигель засмеялся, и этот смех был горьким и взрослым. — Будущее фанатика? Солдата в армии сумасшедших, которые рисуют кровавые глаза на машинах? Ты видел их глаза, папа? У них в глазах ничего нет! Ни страха, ни злости, ничего! Это глаза мертвецов, которые еще ходят! И ты хочешь, чтобы я стал таким?

Он подошел вплотную к отцу, наклонился, глядя ему прямо в опухшее, избитое лицо.

— Ты победил сегодня потому, что в тебе был огонь. Ярость. Даже ненависть. Но это было твое! Ты дрался за себя! А за что будет драться тот человек, которым они хотят тебя сделать? За их бога? За их «порядок»? Ты сломаешься. Ты перестанешь быть моим отцом. Ты станешь… их инструментом. И когда ты будешь мне нужен — по-настоящему нужен — ты просто выполнишь приказ и отвернешься. Потому что так будет велеть их «порядок».

Хавьер вздрогнул, как от удара. Слова сына били точно в цель, в самый глубокий, невысказанный страх. Страх потерять себя. Страх предать тех, кого любишь, во имя абстрактного «блага».

Ева положила руку на плечо Мигеля, пытаясь его удержать, но он стряхнул ее.

— Они убили Винса? Или просто выгнали? — продолжил Мигель, его голос стал тише, но от этого только острее. — Неважно. Они заберут все. И подарят тебе иллюзию, что это ты все забрал сам. Ты же сам говорил: самый страшный враг — тот, кто заставляет тебя поверить, что ты действуешь в своих интересах, когда работаешь на него. Это они и есть, папа. Самые страшные враги.

Хавьер закрыл глаза. Внутри него бушевала гражданская война. Усталость, боль и отцовский инстинкт толкали его принять предложение. Обрести покой любой ценой. Но голос сына, такой ясный и непримиримый, напоминал ему о том, кем он был. О чем они мечтали в том гараже, глядя на недостроенный внедорожник — символ не безопасности, а свободы.

— Что же ты предлагаешь? — наконец выдохнул он, открыв глаза. В них была бездна усталости. — Бежать? Сейчас? В таком состоянии? Куда?

— Я не знаю! — честно признался Мигель, и его решимость на миг дрогнула. — Но мы найдем куда. Мы всегда находили. Я дострою машину. Мы уедем. Далеко. И будем драться, если придется. Но будем драться за себя, а не за них.

Он умолк, переводя дух. В комнате снова повисла тишина, но теперь она была другой — не гнетущей, а тревожной, полной невысказанных решений.

— Они не дадут нам просто уйти, Мигель, — тихо сказала Ева. — Россо уже вложил в нас свой расчет. Мы либо становимся его активом, либо… его проблемой. А проблемы он устраняет.

— Значит, будем проблемой, — без колебаний ответил Мигель, глядя то на отца, то на нее. — Но будем проблемой, которая сбежала и жива. А не той, что сгнила заживо в их золотой клетке.

Хавьер смотрел на сына — на его сжатые кулаки, на горящие глаза, на ту смесь детской веры и взрослой жестокости в его лице. Он видел в нем себя много лет назад. И видел что-то большее — ту чистую, негнущуюся совесть, которую сам он, казалось, уже начал терять в борьбе за выживание.

Принять предложение Россо значило спасти сына от опасностей мира, но убить в нем того самого человека, которым он сейчас был — смелого, яростного, свободного.

Это была невыносимая цена. И Мигель только что крикнул ему это прямо в лицо.

Решение пришло не как озарение, а как ледяной, тяжелый шар, опустившийся в самое нутро. Это не был выбор сердца. Сердце кричало вместе с Мигелем. Это был выбор разума, отца и солдата, загнанного в тупик и оценивающего варианты отступления под шквальным огнем.

Хавьер поднялся с койки. Каждое движение отдавалось тупой болью в ребрах, острым ножом в плече. Он отстранил руку Евы, которая попыталась его поддержать.

— Папа… — начал Мигель, но Хавьер поднял руку, веля молчать.

Его лицо было каменной маской. Вся боль, все эмоции, весь внутренний спор были выдавлены, спрессованы и спрятаны так глубоко, что, казалось, их больше не существовало. Остался только расчет.

— Ева, — его голос был хриплым, но абсолютно ровным. — Отведи его в наше старое место. В гараж. И жди. Если я не приду к рассвету… достраивайте машину и уезжайте. Куда глаза глядят.

— Хавьер, нет… — начала она, но увидела его взгляд и замолчала. Она знала этот взгляд. Это был взгляд человека, принявшего приказ к исполнению. Не солдата Винса, а того, кем он был раньше — профессионала, делающего грязную работу для сохранения чего-то большего.

Мигель попытался броситься к нему, но Ева схватила его за плечо, крепко, по-солдатски.

— Он уже решил, — прошептала она ему на ухо, и в ее голосе была нежность и горечь. — Не мешай ему сейчас.

Хавьер не оглянулся. Он вышел из лазарета и, превозмогая хромоту и головокружение, направился туда, где ему сказали будет ждать Россо. Его путь лежал через стадион, который уже менялся. Люди с нашивками «Гнозиса» деловито расхаживали среди растерянных жителей, их тихие, монотонные разговоры о «чистоте» и «порядке» звучали как похоронная песнь прежней жизни.

Россо ждал его в бывшем кабинете Винса. Теперь это была аскетичная комната. Со стола исчезли безделушки и бутылки, остался только блокнот и карта. Сам апостол стоял у окна, глядя на арену, которую он только что завоевал без единого выстрела.

— Я принимаю ваши условия, — сказал Хавьер, не дожидаясь приветствия. Его голос был плоским, как поверхность озера перед бурей.

Россо медленно обернулся. На его губах не было улыбки, лишь легкое, удовлетворенное прикосновение.

— Разумный выбор. Первый шаг к порядку всегда самый трудный. И самый важный.

Он подошел к столу и открыл ящик. Оттуда он извлек не пистолет, не нож, длинный, тонкий кинжал. Лезвие было из темного, матового металла, не дававшего бликов. Рукоять — из черного дерева, простая, без украшений, идеально ложащаяся в ладонь. Оружие для одного точного, тихого удара.

— Чистота действия определяет чистоту результата, — произнес Россо, протягивая кинжал. — Огнестрельное оружие — это шум, паника, следы. Это инструмент толпы. Это… — он кивком указал на окно, на арену, — для зрелищ. Наше дело должно остаться в тени. Старик Чарльз сейчас в северном ангаре со своей командой. Их разоружили, но не убили. Они — мой актив. Но Чарльз… Чарльз — связующее звено со старым миром. И его чемпион, этот рыжий демон, еще жив, хотя и едва. Они оба — гниющая ткань, которую нужно иссечь.

Хавьер взял кинжал. Он был удивительно легким и идеально сбалансированным. Холодная тяжесть в руке казалась продолжением той тяжести, что легла на его душу.

— Где Кормак? — спросил Хавьер, не глядя на лезвие.

— В их временном лазарете, в подтрибунном помещении. Без сознания. Чарльз лично ходит за медикаментами для него. Это его слабость. Привязанность. Он пойдет за обезболивающим сейчас, в сумерках, когда активность минимальна. Маршрут известен. Через старый служебный тоннель под восточной трибуной. Там темно, там тихо. Там никого нет. Вы сделаете это там. Один удар. Быстро. Затем вернетесь к чемпиону и завершите начатое. Тихий конец для двух легенд. И начало вашей.

Россо говорил методично, как хирург, описывающий операцию.

— После этого вы приведете ко мне остальных бойцов Чарльза. Вы будете тем, кто предложит им выбор: присоединиться к новой силе под вашим началом или разделить участь своего тренера. Я уверен, вы найдете нужные слова, Хавьер. Вы ведь понимаете цену разумного компромисса.

Хавьер молча кивнул. Он повернулся и вышел, спрятав кинжал под разорванной курткой. Лезвие прижалось к телу, холодное, как приговор.

Сумерки сгущались, окрашивая бетонные лабиринты стадиона в синие и фиолетовые тени. Воздух стал холоднее. Хавьер двигался как призрак, используя каждую колонну, каждую нишу. Его тело кричало от боли, но он заставил его замолчать. Он был теперь инструментом. Острым, безэмоциональным, смертоносным.

Он спустился в служебный тоннель. Здесь пахло сыростью, плесенью и старой смазкой. Единственный свет давали редкие аварийные лампочки, бросающие длинные, пляшущие тени. Это было идеальное место для засады. И для убийства.

И тогда он услышал шаги. Неуверенные, слегка шаркающие. Шаги пожилого человека, несущего что-то в руках. Хавьер прижался к стене, в глубокую тень между двумя электрическими щитками. Его дыхание стало бесшумным. В руке, спрятанной в складках куртки, пальцы обхватили рукоять кинжала.

Из темноты материализовалась фигура Чарльза. Старик выглядел невероятно усталым, его плечи были ссутулены под тяжестью невидимого груза. В одной руке он сжимал трость, в другой — небольшую, потертую аптечку. Его лицо, освещенное снизу тусклым светом лампочки, было серым, изможденным. Но в глазах горела упрямая, старая решимость. Решимость спасти своего бойца. Своего мальчишку.

Чарльз прошел совсем близко, в двух шагах. Он ничего не чувствовал. Он думал о дозах, о перевязках, о том, выживет ли Кормак, и что он, Чарльз, скажет остальным, если нет…

Это был момент.

Хавьер вынырнул из тени беззвучно, как сама тень. Его движение было стремительным и экономичным, лишенным всякого ненужного усилия. Он не наносил размашистый удар. Он просто применил кинжал.

Темное лезвие вошло под ребра сзади, справа, найдя путь к почке и дальше, вглубь. Удар был точным, смертельным, изученным когда-то давно, в другой жизни.

Чарльз вздрогнул. Аптечка выпала из его руки, упав на бетон с глухим пластиковым стуком. Он не закричал. Из его горла вырвался лишь короткий, удивленный выдох, словно кто-то неожиданно тронул его за плечо. Он попытался обернуться, но Хавьер уже был близко, прижимая его к себе, как в братских объятиях, чтобы поддержать и скрыть лезвие.

— Прости, старик, — прошептал Хавьер ему в самое ухо, и в его голосе не было ни злорадства, ни сожаления. Только констатация факта. — Новый мир не оставляет места для старых упрямцев.

Чарльз кашлянул. На его губах выступила алая пена. Его глаза, мутные от боли и шока, на миг встретились с взглядом Хавьера. И в них не было страха. Было лишь глубокое, бездонное разочарование. И понимание. Понимание того, кто стоит за этим, и почему.

— Глу…пый… пацан… — с трудом выдавил он, и его тело начало медленно обвисать. — Он… тебя… сломает…

Хавьер не ответил. Он аккуратно, почти бережно, опустил старика на пол, вытащив кинжал. Темная, почти черная в полумраке лужа начала растекаться по бетону вокруг бесформенной фигуры в поношенной фланелевой рубашке.

Хавьер наклонился, поднял аптечку. Затем вытер лезвие кинжала о куртку Чарльза, оставив на ткани темные полосы. Он посмотрел на тело. На лицо, которое уже начало терять выражение. Чарльз, старый циник, тренер, отец-изгой для нескольких таких же, как он, потерянных мальчишек, перестал существовать. Тихим шепотом в темном тоннеле.

Один.

Хавьер повернулся и зашагал прочь, к выходу из тоннеля, к тому месту, где в полутьме лазарета лежал и ждал своей участи второй «символ старого мира». Кинжал в его руке был все еще теплым. А внутри, под грудой льда и расчета, что-то огромное и живое окончательно и бесповоротно умерло.

Тьма отступала медленно, как густой, вязкий отлив. Она не уходила, а становилась тоньше, пропитываясь сначала звуками, потом ощущениями. Глухой, пульсирующий гул в голове. Резкий, антисептический запах. Холод бетона под спиной. И всепроникающая, тотальная боль, которая была теперь неотъемлемой частью его существования.

Кормак Роуч открыл единственный глаз. Потолок. Низкий, бетонный, с потеками ржавчины от труб. Он был в каком-то подсобном помещении, может, кладовке, превращенной в лазарет. Наскоро сколоченные носилки, тюк с грязными бинтами, ящик с пузырьками. И больше ничего. Он был один.

«Чарльз…» — попытался он позвать, но из горла вырвался лишь хриплый шепот. Старик должен быть рядом. Он всегда был рядом после боев, бурчал, перевязывал, сувал в рот обезболивающее. «Лежи, болван, не дрыгайся», - раз за разом слышал парень, но не сейчас.

Тишина. Слишком громкая. Тревожная.

Кормак попытался приподняться на локте. Мир поплыл, в висках застучало. Он упал обратно, застонав. Но адреналин, старый друг, уже начал сочиться в кровь, разбавляя химическую муть в голове. Что-то не так. Что-то очень не так. Где команда? Где Мартин с его вечным вязанием? Где болтливый Боб? Где испуганный Джеймс? Где Чарльз?

Он заставил себя снова подняться, медленно, как глубоководное существо под чудовищным давлением. Каждый мускул, каждое сухожилие протестовало. Он сел на краю носилок, свесив ноги. Голова раскалывалась. В комнате было полутемно, свет лился только из-под двери.

И тут дверь беззвучно приоткрылась.

В проеме, залитый сзади слабым светом коридора, стояла высокая, грузная фигура. Не Чарльз. Форма была другой, силуэт знакомым до боли — в каждом синяке, в каждой треснувшей кости. Хавьер Мендес.

На мгновение Кормак подумал, что это галлюцинация. Последствие удара. Но фигура сделала шаг внутрь, и дверь тихо закрылась за ней. Теперь в комнате царил почти полный мрак, нарушаемый лишь слабыми отблесками в глазах мексиканца. В его руке что-то блеснуло — короткий, тусклый отсвет на лезвии.

Надежды не было. Было только знание. Холодное, четкое, как удар стеклом. Чарльза не было. И этот человек пришел не навестить.

— Вставать собираешься, гринго? — голос Хавьера был тихим, плоским, лишенным всякой интонации. В нем не было ни злорадства победителя, ни ненависти. Была только работа. — Лежачего бить не буду. Встань. Умрешь на ногах.

Кормак не ответил. Он медленно, с нечеловеческим усилием, поставил ноги на пол. Бетон был ледяным. Он оперся руками о носилки, поднялся. Тело дрожало от напряжения и слабости, но он встал. Он не собирался умирать лежа. Не в этом мире, и не от этого человека.

Хавьер не стал ждать. Он двинулся вперед стремительно, несмотря на свои травмы. В темноте он был как тень — большой, быстрой, неумолимой. Кинжал в его руке описал короткую, смертоносную дугу, направленную в горло.

Кормак не успел отскочить. Он упал. Не от удара, а намеренно, обрушив весь свой вес вперед и вниз, под лезвие. Острый холод чиркнул по его плечу, порвав кожу и мышцу, но не попал в цель. Они столкнулись, грудь в грудь, и рухнули на пол.

Боль вспыхнула ослепительным фейерверком. Кормак видел его сквозь туман — лицо Хавьера над собой, искаженное не болью, а холодной яростью от того, что удар не достиг цели. Кинжал снова взметнулся.

Кормак поймал запястье. Его пальцы, слабые и одеревеневшие, впились в руку Хавьера. Он не мог сдержать удар, но смог его изменить. Лезвие, вместо сердца, вонзилось ему в бок, ниже ребер, пройдя навылет. Кормак взвыл немым, животным звуком, который сорвался из самого нутра.

Но этот дикий крик выбросил в кровь последние резервы. Он дернулся, не пытаясь вытащить лезвие, а пытаясь сломать руку, которая его держала. Они катались по грязному бетону в жутком, молчаливом танце двух смертельно раненных зверей. Хавьер, оглушенный своей болью и неожиданным сопротивлением, на миг ослабил хватку.

Этого мига хватило. Кормак, истекая кровью из двух страшных ран, вырвался из-под него и пополз к двери. Не встал. Пополз, как червь, оставляя за собой кровавый след.

Хавьер, кряхтя, поднялся на колени, вытаскивая из своего тела окровавленный кинжал, который Кормак оставил в себе. Он шагнул к двери, намереваясь добить.

Дверь распахнулась извне.

На пороге стоял Мигель. Лицо мальчика было белым как мел, глаза огромными от ужаса. Он смотрел то на окровавленного, ползущего Кормака, то на своего отца с кинжалом в руке.

— Папа… нет… — прошептал он.

За его спиной мелькнуло лицо Евы — жесткое, решительное. Она смотрела на Хавьера не с осуждением, а с леденящим пониманием. Он это сделал. Он перешел черту.

Хавьер замер. В его глазах на миг мелькнуло что-то человеческое — растерянность, ужас от того, что его увидели таким. Но лишь на миг.

— Отойди, Мигель, — прорычал он. — Это должно быть сделано.

Но Мигель не отступил. Вместо этого он бросился вперед, не к отцу, а к Кормаку. Вместе с Евой они подхватили окровавленное тело, почти не чувствующее веса, и потащили его в коридор.

— Вы… что делаете? — голос Хавьера прозвучал срывающе. Он сделал шаг вперед, но пошатнулся, прижимая руку к своим сломанным ребрам, из-под которых сочилась свежая кровь от усилий.

— Мы не дадим тебе стать этим, — крикнула ему Ева через плечо, уже таща Кормака в темноту. — И мы не позволим ему умереть вот так.

— Он вернется. Он убьет нас всех! — закричал Хавьер, но в его крике уже была паника, а не ярость.

— Пусть попробует. — парировал Мигель, и его голос дрожал. — Лучше он, чем тот, в кого ты превращаешься.

Они исчезли в лабиринте темных коридоров, оставив Хавьера одного в дверном проеме. Он стоял, тяжело дыша, сжимая окровавленный кинжал, смотря в пустоту, куда только что умчались его сын, дорогая ему женщина, и человек, которого должен был убить.

Где-то в темноте, в проходе, который знали только они трое, тот самый проход в стене наружу. Посреди ночи, они понесли тело рыжего парня в их гараж, желая уехать от всего этого ужаса.

Он смотрел в темноту в сторону, где остался его отец. В его глазах не было страха перед погоней. Там было что-то худшее — леденящее осознание того, что самый страшный враг теперь был не снаружи стен. Он был внутри, и носил лицо его отца.

Гараж встретил их гробовой тишиной, нарушаемой лишь прерывистым, хриплым дыханием Кормака. Воздух пах маслом, пылью и старой надеждой — той, что вдохновляла Мигеля собирать этот уродливый внедорожник-памятник свободе.

Ева и Мигель бережно уложили Кормака на разложенный в углу брезент. Его тело было холстом, расписанным жестокостью: багровые синяки, рваная рана на плече от кинжала, страшное, пульсирующее отверстие в боку. Лицо — маска из запекшейся крови и опухолей. Но глаза под полуприкрытыми веками горели лихорадочным, неукротимым огнем сознания. Он не отключился. Он выживал, мысль за мыслью.

Ева работала молча, с сосредоточенностью хирурга на передовой. Она нашла настоящую аптечку в тайнике отца Мигеля — армейскую, укомплектованную в давние, ещё «цивильные» времена. Антисептики жгли, как огонь, шовный материал впивался в плоть, но Кормак лишь стискивал зубы, издавая сдавленные, хриплые звуки. Мигель подавал инструменты, его лицо было бледным, но руки не дрожали. Они спасали не просто человека. Они спасли не столько человека, сколько загнанного в угол зверька, что получил от более крупного хищника.

Прошло, возможно, пару часов. Боль утихла до терпимого, фонового гула, смягченная сильнодействующими обезболивающими из запасов Евы. Слабость осталась, всепроникающая, но ясность мысли вернулась. Кормак открыл единственный глаз, который мог открыть, и уставился в закопченный потолок.

— Надо возвращаться, — его голос прозвучал неожиданно громко в тишине гаража. Он был хриплым, но твердым, полным железной решимости.

Ева, заклеивавшая последнюю повязку, замерла. Мигель поднял голову.

— Чарльз там. Ребята там. Мартин, Боб, Джеймс. Их надо спасти… — Кормак попытался приподняться на локте, лицо исказилось от боли, но он не сдался. — Мы можем вытащить их. Пока не рассвело. Пока не разобрались с охраной. Пока этот ублюдок Россо не отдал приказ их вывозить или…

Ева отложила бинт и подошла к нему, вставая между ним и дверью.

— Это безумие, пацан. Это самоубийство. Ты еле жив. Нас трое. У них уже полстадиона обращенных или запуганных. У них Хавьер, который…

Она запнулась, проглотила комок в горле.

— …который теперь их пес. И он не простит мне, если с Мигелем что-то случится. Не простит себе. Он сломется окончательно. Мы должны уехать. Сейчас. Пока есть эта машина и пока они не перекрыли все дороги.

— А ребята? — Кормак уставился на нее своим горящим глазом. — Я их брошу? Чарльз? Нет, я так не смогу. Он… где он, кстати? Почему не с тобой? Почему не здесь?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неумолимый. Ева и Мигель переглянулись. В их глазах была одна и та же ужасная правда.

— Кормак… — начал Мигель, но голос его сорвался.

— Говори.

— Чарльз… он не придёт, — выдавил мальчик. — Хавьер… отец… его заданием было… он…

Ева не позволила ему мучиться дальше. Она сказала прямо, глядя Кормаку в лицо, не отводя глаз:

— Россо дал Хавьеру кинжал и приказ. Ликвидировать тебя и Чарльза. Тихим способом. Как проблему. Хавьер нашел Чарльза первым. В служебном тоннеле. В общем…

Она не стала описывать детали. Они и так стояли у них перед глазами.

Кормак не двинулся. Не изменился в лице. Казалось, он даже не дышит. Только его глаз сузился до щелочки, и в его глубине что-то погасло. Не гнев. Не скорбь. Что-то более страшное — последняя, тихая надежда, испарившаяся без следа. Чарльз. Старый, уставший, циничный пердун, который научил его драться, а потом попытался научить жить. Убит. Не в честном бою. Подло. Тем, кого он, Кормак, недобил на ринге.

Тишина в гараже стала звенящей.

— Тогда тем более, — прошептал Кормак, и в его шёпоте была сталь. — Я заберу его тело. Не оставлю его там, на полу, как мусор. И заберу ребят. Или мы все останемся там. Или выберемся вместе.

— Ты не в состоянии даже дойти до стадиона! — голос Евы стал резким, почти кричащим. Она боялась не за себя. Она видела, как Мигель смотрит на этого избитого, истекающего кровью призрака с растущим фанатичным огнем в глазах. — Это не геройство! Это самоубийство с убийством! Мы потащим тебя туда, и нас всех перестреляют в первые пять минут! А Мигеля… Хавьер увидит его в рядах «врагов». Он окончательно сломается или сойдет с ума. Я не позволю!

— А я пойду, — тихо, но четко сказал Мигель.

Ева и Кормак обернулись к нему. Мальчик стоял, сжав кулаки, его юное лицо было искажено внутренней борьбой, но в глазах горела та самая упрямая решимость, что заставляла его тайком строить машину для побега.

— Если есть шанс спасти хоть кого-то… если отец теперь на той стороне… то кто-то должен быть на этой. Правильной. Как он сам и говорил раньше. Группа — это когда прикрываешь спину своего. Его друзья — они сейчас в беде. Без шанса. Если мы не дадим им этот шанс, мы ничем не лучше… ничем не лучше отца с его кинжалом.

— Мигель, ты не понимаешь… — начала Ева, но он перебил её.

— Понимаю! Я все понимаю. Ты боишься за меня. Он, — Мигель кивнул на Кормака, — хочет отомстить и спасти своих. А я… я хочу верить, что не все еще потеряно. Что можно что-то исправить. Хотя бы для кого-то. И если я сейчас сверну и уеду, то стану таким же, как он. Трусом, который выбрал безопасность вместо… вместо всего.

Он говорил с пылом юности, с той самой черно-белой моралью, которую еще не размыла грязь выживания. И в его словах была страшная сила.

Кормак смотрел на этого мальчишку, который был готов идти на верную смерть за незнакомых ему людей, из принципа. В нем он увидел тень того, кем мог бы быть сам, если бы жизнь пошла иначе. Или тень Чарльза, того Чарльза, что подобрал его, грязного и затравленного, из-под ног жирного ублюдка Карла.

Ева смотрела на сына своего любимого человека. Она видела в его глазах не ребяческий порыв, а взрослое, осознанное решение. Решение, которое она уважала, даже ненавидя его. Она могла связать его, заткнуть ему рот, силой усадить в машину и увезти. Спасти. Но тогда она сломает в нем что-то навсегда. И он никогда не простит ей этого. Так же, как, возможно, не простит и Хавьер.

Она закрыла глаза. Перед ней стоял невыносимый выбор: безопасность ценой души мальчика, или гибель всех, но с чистой совестью.

Когда она открыла их снова, в них не было ни страха, ни сомнений. Была только холодная, солдатская ярость и принятие.

— Чёрт бы вас всех побрал, — прошептала она, но в её голосе уже не было протеста. Была капитуляция перед неизбежным. — Оба вы — упрямые, безнадежные идиоты.

Она резко развернулась и пошла к ящику с инструментами.

— Что ты делаешь? — спросил Мигель.

— Готовлюсь к миссии самоубийц, — отрезала она, доставая из тайника, спрятанного за верстаком, оружие. Не просто ножи. Два пистолета с глушителями, несколько обойм, гранату старого образца. Арсенал человека, который давно готовился к худшему. — Если уж идти на бойню, то идти во всеоружии. И по плану. Не «пробьёмся». А «проскользнём, возьмём и уйдём». Пока не рассвело.

Она бросила один пистолет Мигелю, тот поймал его на лету, ошеломлённый. Второй — положила рядом с Кормаком.

— Ты везешь нас на этой жести, — кивнула она Мигелю на внедорожник. — К заднему забору, к разваленному участку возле теплотрассы. Там просочимся внутрь. Я знаю маршрут к котельной, где, скорее всего, держат бойцов Чарльза. Мимо поста новой охраны «Гнозиса». Мы пройдем по крышам подсобок. Кормак, ты идешь с нами только если не будешь падать замертво каждые десять шагов. Если упадешь — мы тебя бросим. Понятно?

Кормак, глядя на пистолет, затем на её лицо, кивнул. В его взгляде промелькнуло нечто вроде уважения.

— А Чарльз? — спросил он тихо.

— Тело, скорее всего, уже убрали. Вывезли с другими… отходами. Искать его сейчас — терять время и рисковать всем. Твои живые друзья важнее мертвого старика. Прими это. Или оставайся здесь.

Он принял. Не потому что согласился, а потому что другого выхода не было. Он кивнул ещё раз.

Ева вздохнула, подошла к Мигелю, взяла его за подбородок, заставив посмотреть на себя.

— Ты слушаешься каждого моего слова. Без обсуждений. Если я сказу «бежать» — ты бежишь. Если скажу «стрелять» — стреляешь. И если я скажу тебе бросить его, — она кивнула на Кормака, — ты бросаешь. Это не игра в героев. Это выживание. Договорились?

Мигель, глядя в её суровые, синие глаза, кивнул.

— Хорошо, — Ева отошла, заряжая пистолет. — Тогда поехали. Пока мир спит. И пока твой отец не понял, куда мы пропали.

Могильщик

Воздух в кабине внедорожника был густым от запаха крови, пота и старого железа. Не рёв, а надрывный, хриплый вой двигателя Мигеля заполнял салон, заглушая стоны Кормака на заднем сиденье. Ева вела машину, её пальцы, побелевшие на руле, выдавливали из потрескавшейся кожи каждый грамм сцепления с разбитой дорогой. Она смотрела не на путь, а в зеркало заднего вида, где в полутьме корчилось избитое, полуживое существо, которое они везли на бойню. На свою бойню.

Они не доехали до заветного развала в заборе. За сотню метров двигатель захлебнулся, дернулся раз, другой и умер, испустив клуб сизого дыма. Тишина, наступившая вслед, была оглушительной. Только тяжелое дыхание Кормака и тихий мат Евы, бьющей ладонью по рулю.

— Перегрев, — прокомментировал Мигель, но его голос звучал отрешенно. Он смотрел в окно на черный силуэт стадиона, утыканный теперь не только прожекторами, но и едва различимыми в ночи фигурами патрулей на стенах. «Гнозис» уже ставил свои порядки. — Трещина в блоке… Я не успел…

— Идиотизм, — сквозь зубы процедила Ева, распахивая дверь. Холодный ночной воздух ворвался внутрь, но не принес облегчения. — Абсолютный, беспросветный идиотизм. Мы в трёхстах метрах от ворот с полумертвым телом и сломанной тачкой. Ясно как божий день.

Кормак на заднем сиденье зашевелился. Он попытался подтянуться, опираясь на спинку переднего кресла. Лицо его в свете луны было цвета грязного воска, единственный открытый глаз слезился от боли, но в нем горел тот самый неукротимый огонь — смесь ярости, горя и целеустремленности, опаснее любой здоровой злобы.

— Идём пешком, — хрипло сказал он.

— Ты с ума сошел, — бросила Ева, оборачиваясь. — Ты не пройдешь и двадцати метров. Я посмотрю, можно ли что-то сделать с двигателем. Мигель, доставай инструменты.

— Нет времени, — отрезал Кормак. Он сделал нечеловеческое усилие и вывалился из машины, упав на колени в придорожную грязь. Его тело сотрясала сухая рвота, но он снова поднялся, цепляясь за борт. — Они… могли уже отдать приказ. Насчёт ребят. Каждую минуту…

Он не договорил. Мысль о том, что из-за его промедления с Мартином, Бобом или Джеймсом могут сделать то же, что сделали с Чарльзом, была невыносима. Она гнала его вперед лучше любого адреналина.

Мигель молча вышел из машины. Он не полез за инструментами. Он подошел к Кормаку и подставил плечо. Молча. Его лицо было маской. Решение было принято еще в гараже. Теперь оставалось его исполнить.

Ева замерла, глядя на них: на парнишку, который превратился в инвалида, и на мальчишку, который взялся его нести. В её груди клокотала ярость — на Хавьера, на Россо, на этот сломанный мир, и больше всего — на собственную беспомощность. Она могла сесть в эту ржавую банку и уехать одной. Спасти себя. Но тогда она предавала не только Мигеля. Она предавала ту женщину, которой была раньше. Солдата, который не бросает своих.

С глухим стуком она захлопнула дверь, вытащила из багажника свой рюкзак с оружием и аптечкой и подошла к ним.

— Если ты упадешь и начнешь ползти — я выстрелю тебе в голову, — беззвучно прошипела она Кормаку. — Чтобы не мучился. Понял?

Он, опираясь на Мигеля, кивнул. В его взгляде не было благодарности. Было лишь понимание правил игры.

Их путь к разваленному участку у теплотрассы растянулся на вечность. Каждый шаг Кормака был маленькой победой над анатомией. Он хромал, сползал с плеча Мигеля, его раны, лишь прикрытые бинтами, сочились, окрашивая белую ткань тёмными пятнами. Ева шла впереди, как тень, её глаза сканировали местность, пистолет был готов в опущенной руке. Они обходили участки, освещенные прожекторами, пробирались через кучи строительного мусора, пахнущие гнилью и мочой.

Здесь, в призрачной полосе между «их» миром и миром стадиона, было по-своему опасно. Могли попасться бродячие заражённые, выбравшиеся из подземелий в поисках тепла. Или мародёры, которых ещё не отловили новые хозяева. Но самой большой угрозой были они сами — шумный, беспомощный караван из трёх живых мишеней.

Когда они наконец подползли к знакомой Еве дыре в сетке и кирпичной кладке, Кормак был уже на пределе. Он сидел на земле, прислонившись к холодной стене, и судорожно хватал ртом воздух. Мигель, бледный и вспотевший, трясущимися руками доставал из рюкзака Евы флягу с водой.

— Дальше — самое сложное, — Ева присела на корточки перед ними. Её голос был тихим, но жёстким, как сталь. — Внутри. Территория стадиона, но не основная. Подсобки, склады. Там уже могут быть патрули «Гнозиса». Мы идем по маршруту, который знаю только я. Кормак, твоя задача — не кашлять, не стонать, не спотыкаться. Мигель, ты — его костыль и его уши. Видишь или слышишь что-то — ткни меня в плечо. Один раз — внимание. Два — опасность. Я веду. Все решения — мои. Последний шанс передумать.

Она посмотрела на Мигеля. Мальчик потянул воду из фляги и твёрдо кивнул. Потом на Кормака. Тот поднял на неё свой горящий глаз. В нём не было ни страха, ни сомнений. Только голод. Голод добраться до цели. И ярость, которой он собирался эту цель накормить.

— Тогда пошли, — Ева развернулась и первой проскользнула в чёрный провал в стене.

Тоннель за ней был тесным, пропахшим сыростью и крысиным помётом. Они двигались гуськом, почти на ощупь. Кормак, стиснув зубы, отталкивался от стен, оставляя на них кровавые отпечатки пальцев. Каждые десять шагов они замирали, прислушиваясь. Сверху, сквозь перекрытия, доносился приглушённый гул нового режима — мерные шаги, сдержанные команды, монотонное чтение молитв.

Ева вела их, как по лабиринту Минотавра. Через заброшенную котельную, где ржавые трубы шипели остатками пара. По шаткой металлической лестнице на крышу низкого служебного корпуса. Здесь, под открытым небом, ветер бил в лицо ледяными потоками, а с высоты были видны освещённые окна трибун и огни патрулей по периметру.

Именно здесь их и накрыло.

Из люка в крыше, который они только что миновали, вынырнула фигура. Не патруль. Пьяный или просто одурманенный «посвящением» искатель «Гнозиса», отставший от своих. Он замер, уставившись на три тени в ночи. Его мозг, затуманенный, медленно соображал.

Ева среагировала мгновенно. Но не она выстрелила первой.

Кормак, увидев вражескую форму, издал хриплый, звериный звук. Его рука, казавшаяся мёртвой, дернулась, и выстрел из пистолета, данного Евой, оглушительно грохнул в ночной тишине. Пуля ударила в трубу рядом с люком, вызвав сноп искр.

— Твою мать! — взвыла Ева.

Но было уже поздно. Пьяный сектант, взвизгнув от страха, шарахнулся назад в люк, вопя на весь стадион: «Тревога! На крыше! Неверные!»

Прожекторы с вышек развернулись, заскользили по крышам, выхватывая их из темноты, как актёров на сцене. Где-то внизу захлопали двери, зазвучали сирены, прерывистые, тревожные.

— Всё, — плоским голосом сказала Ева, отшвыривая в сторону пистолет с глушителем. Он был теперь бесполезен. — План «проскользнуть» отменён. Теперь только план «бежать».

Она схватила Кормака за здоровое плечо, почти отрывая его от земли. Мигель, не раздумывая, подхватил с другой стороны.

— Куда? — крикнул он, едва перекрывая нарастающий гул погони.

— К котельной! — крикнул в ответ Кормак, и в его голосе была дикая, иррациональная надежда. — Прямо сейчас! Пока они ищут нас здесь!

Это было чистое безумие. Бежать навстречу тревоге. Но другого выбора не было. Отступать — значило попасть в окружение.

Они сорвались с места, почти понесли Кормака между собой, спрыгивая с крыши на груду мягких, гниющих мешков со старой изоляцией. Сверху уже слышались крики: «Там! В сторону складов!»

Они бежали по темным проходам, уже не скрываясь, только скорость. Боль для Кормака перестала существовать. Её заместил животный страх провала и ярость. Он бежал, почти не чувствуя ног, ведомый чистой волей.

И вот она — массивная, облупленная дверь старой угольной котельной. Именно здесь, по соображениям логики и воспоминаний, должны были держать его ребят.

Ева плечом ударила в ржавый замок. Не поддалось. Мигель, не говоря ни слова, выхватил у неё из-за пояса монтировку и всадил в щель. Металл заскрипел, но держался.

— Быстрее! — задыхаясь, прошипел Кормак, оглядываясь. В конце переулка уже мелькали огни фонарей.

С громким, плачущим скрежетом замок поддался. Дверь распахнулась, впустив их в царство тьмы, пыли и запаха старого угля.

Они ввалились внутрь, захлопнув дверь и прислонив к ней спинами. Сердца колотились, выпрыгивая из груди. Ева достала фонарик, луч его выхватил из мрака огромное, пустое пространство. Засохшие котлы, горы мусора, ржавые цепи, свисающие с балок.

И ни души.

Ни Мартина. Ни Боба. Ни Джеймса.

Только пыль, тишина и свежие следы шин на полу, ведущие к большим, теперь распахнутым настежь воротам с другой стороны здания.

Кормак оттолкнулся от стены и сделал несколько шагов в центр помещения. Его тень, гигантская и корчащаяся, металась по стенам. Он обернулся, его единственный глаз в свете фонаря был полон такого немого, абсолютного отчаяния, что Ева невольно отвела взгляд.

— Их… увезли, — тихо сказал Мигель, констатируя очевидное.

Рычание, которое вырвалось из груди Кормака, не было человеческим. Это был звук ломающегося на части зверя. Он схватился за голову, его колени подкосились. Вся эта боль, весь этот путь, его собственная сломанная воля — всё это было напрасно. Он опоздал.

В этот момент снаружи, у той самой двери, которую они только что выломали, раздались голоса и грубый стук приклада по металлу.

«Проверьте внутри! Они могли там спрятаться!»

Они нашли их. Ловушка захлопнулась. Котельная стала их склепом.

Ева посмотрела на Кормака, бессильно опустившегося на колени среди угольной пыли. На Мигеля, прижавшегося спиной к двери с широко раскрытыми от ужаса глазами. Затем её взгляд упал на свежие следы шин, уходящие в распахнутые ворота, в ночь, в неизвестность.

В её голове, холодной и ясной даже сейчас, щёлкнул последний, отчаянный план. Не на спасение. На отсрочку.

— Мигель, — её голос был спокоен, как лёд. — Тащи его. К воротам. Сейчас.

И пока снаружи ломились в дверь, они поволокли своё разбитое, проигравшее всё знамя к единственному оставшемуся выходу — в тёмную пасть ночи, где, возможно, ещё можно было отыграть хотя бы одну, последнюю карту. Карту абсолютного, отчаянного риска.

Снаружи — не просто улица. Это мясорубка, созданная их же выстрелом.

Треск ломаемой двери котельной слился с другим звуком — низким, протяжным воем, идущим со всех сторон. Огни фонарей сектантов, вырывавшие из тьмы их фигуры, привлекли и других обитателей ночи. Тени зашевелились в переулках, послышался шорох когтей по асфальту, хриплое, прерывистое дыхание.

Охотники. Не стая, пара. Но даже одного было достаточно.

— Крыша! — крикнула Ева, отстреливаясь в сторону приближающихся фигур «Гнозиса». Её выстрелы с глушителем были почти беззвучны, но каждый падающий тело привлекал внимание хищников. — На соседнее здание! Там пожарная лестница!

Они не бежали — они падали вперёд, волоча Кормака между собой как окровавленный тюк. Пули сектантов щёлкали по кирпичам вокруг, одна чиркнула по рюкзаку Евы. Они влетели в узкий проход между зданиями, и тут из темноты перед ними выросла она.

Тварь. Длинная, сухопарая, с кожей, похожей на мокрый асфальт. Её двойная пасть щёлкнула в двух сантиметрах от лица Мигеля. Он отпрянул, вскрикнув. Ева, не целясь, всадила в неё всю обойму. Чудовище взвыло и откатилось в тень, но не умерло.

Лестница. Ржавая, шаткая. Мигель втолкнул на неё Кормака, почти подбросил. — Лезь! — Его голос сорвался на визг. Сам он развернулся и начал отстреливаться из своего пистолета, чтобы прикрыть их.

Ева взлетела по лестнице следом. Кормак, цепляясь руками и коленями, карабкался вверх, сквозь туман боли и отчаяния. Снизу доносились выстрелы, крики сектантов, столкнувшихся с раненым хищником, и дикий рёв самой твари.

Они вывалились на плоскую, заваленную хламом крышу гаража. Отсюда было видно море крыш и — далеко-далеко — тёмный провал, ведущий за пределы этого кошмара.

— Бежим по крышам! — Ева схватила Кормака. — Прыгай на следующую! Там полметра!

Он собрал остатки воли, оттолкнулся и прыгнул. Его ноги подкосились при приземлении, он кубарем покатился по гравию, сдирая кожу. Ева прыгнула следом, ловко пригнувшись. Оглянулась на Мигеля.

Тот был уже на лестнице, когда из проёма внизу вынырнул второй охотник. Быстрый, как таракан. Его длинная лапа с когтями метнулась вверх, цепляясь за ногу Мигеля. Мальчик закричал, выстрелил в упор, почти в лицо твари. Она отпустила, но он потерял равновесие и тяжело рухнул на крышу рядом с ними, вывихнув запястье.

И тут с другой крыши, откуда они только что прыгнули, раздался хлопок выстрела. Не из глушителя. Из автомата.

Ева вздрогнула, как от удара током. Тёплая, липкая влага расплылась у неё на спине, ниже лопатки. Она сделала шаг, чтобы развернуться, и её ноги вдруг стали ватными. Она посмотрела на Кормака, на его искажённое ужасом лицо. В её глазах не было боли. Было лишь ледяное, стремительное понимание.

— Не останавливайся, — прошептала она. И, прежде чем он успел среагировать, она отшатнулась назад, к самому краю крыши.

— ЕВА! — заорал Мигель, пытаясь подняться.

Она не упала. Она шагнула в пустоту, сорвавшись с карниза и исчезнув в темноте за грудой старых покрышек внизу. Звук удара был глухим, окончательным.

Время остановилось. На миг воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Кормака и сдавленным всхлипом Мигеля. Потом снова затрещали выстрелы — сектанты, добрались до соседней крыши.

— Вставай! — Кормак, забыв о своей боли, рванулся к Мигелю, подхватил его. Адреналин бил в виски, заглушая всё. Они поползли к следующему скату крыши, к водосточной трубе.

Спуск был слепым, безумным падением. Они срывались, царапались, падали в грязную лужу в переулке. Мигель хромал, держась за вывихнутую руку. Кормак тащил его за собой, не разбирая дороги. Они бежали от света, от звуков, в самую густую тьму, туда, где город срастался с дикой свалкой.

Они споткнулись о груду мусора и рухнули в узкую, вонючую канаву, заваленную трупами старых машин. И здесь, в этой вонючей яме, их и настигло то, от чего не убежишь.

Он вылез из-под обломков холодильника. Не охотник. Обычный заражённый, когда-то человек, теперь просто ходячий голод с вытекшими глазами и гнилыми зубами. Он был медленным, неуклюжим, но он был здесь. И Мигель, оглушённый падением, не успел отползти.

Тварь впилась ему в ногу, выше щиколотки. Глубоко, до кости.

Крик Мигеля был коротким, больше похожим на хрип. Он ударил заражённого обломком трубы по голове, размозжив череп, но зубы так и остались в его плоти. Он отполз, прислонившись к шине, и посмотрел на рану. На тёмную, почти чёрную кровь, которая уже сочилась из неё.

— Нет… — прошептал он, глядя на Кормака. — Нет, нет, нет…

Кормак знал. Он видел это десятки раз. Укус. Чёрная кровь. Час, может два, если повезёт. Потом — жар, озноб, кровотечение из глаз, а потом… потом ты становился одним из них. Или умирал в муках, если иммунитет был сильнее. Но даже выжившие уже не были прежними.

— Режь, — тихо сказал Мигель. Его голос дрожал, но глаза были сухими и страшно взрослыми. — Отрежь ногу. Я сам не смогу.

Кормак посмотрел на свой окровавленный нож. И понял, что это бесполезно. Инфекция уже в крови. Распространяется. Ампутация спасла бы от превращения только в первые секунды. Сейчас это была бы просто пытка.

— Не поможет, — хрипло выдохнул он.

Мигель замер. Он понял. Его лицо исказилось не от страха смерти, а от страха этого. Стать тем, с кем он только что сражался. Предать память отца… память Евы… себя самого.

— Тогда… — он посмотрел прямо в единственный глаз Кормака. — Тогда сделай это. Не дай мне стать… одним из них. Пожалуйста. Не дай.

Кормак смотрел на этого мальчишку. На его бледное, испачканное грязью лицо. На глаза, в которых гас свет. Он видел в нём тень Чарльза. Тень всех, кого он не смог спасти. Свою собственную тень.

Он поднял пистолет. Рука не дрогнула. В ней не было ни злобы, ни мести. Только бесконечная, всепоглощающая тяжесть долга. Последнего долга.

— Прости, — прошептал он.

Выстрел в тихом переулке прозвучал громче, чем все предыдущие. Он разнёсся эхом по ржавым корпусам машин, отозвался в пустых глазницах окон.

Именно этот звук и услышал Хавьер Мендес.

Он не возглавлял погоню. Он шёл за ней, как призрак, ведомый смутной, ужасной надеждой, что ещё не всё потеряно. Что он сможет остановить их. Вернуть сына. Исправить хоть что-то. Звук выстрела заставил его сердце остановиться. Он рванул вперёд, сбивая с ног двух сектантов, не разбирая дороги.

Он выскочил на край канавы как раз в тот момент, когда Кормак Роуч, опуская пистолет, отшатнулся от тела, лежащего у колеса старого «шевроле».

Тело в засаленной куртке. С рыжими и волосами и легкой щетиной. С лицом, олицетворяющем тяжесть совершенного поступка.

Хавьер замер. Мир сузился до одной точки. До знакомого силуэта на грязной земле. До красного пятна на виске. До фигуры человека с дымящимся стволом в руке над ним.

Тишина, наступившая внутри Хавьера, была страшнее любого крика. В ней сломалось, перемололось и испарилось всё: боль от ран, остатки расчёта, тень сомнений, призрак будущего. Осталась только одна, простая, чёрная материя. Ненависть.

Он даже не закричал. Он взревел. Звук, вырвавшийся из его груди, не был человеческим. Это был рёв медведя, попавшего в капкан и теряющего детёныша. Он рванулся вперёд, не видя ничего, кроме рыжей цели.

Кормак, оглушённый собственным поступком и этим рёвом, едва успел отпрыгнуть. Кинжал Хавьера, тот самый, что убил Чарльза, просвистел в сантиметре от его горла. Они столкнулись в тесном пространстве канавы, среди хлама и смерти. Кормак не дрался. Он отбивался, как затравленный зверь. Его силы были на исходе, раны кричали, в глазах стояла картина: глаза Мигеля перед выстрелом.

Хавьер же был свежей, живой яростью. Он бил, рубил, ломал. Он не чувствовал своих сломанных рёбер, недавно вывихнутого плеча. Он был воплощённой местью.

Кормак пропустил удар локтем в челюсть, мир на миг почернел. Он упал на спину, и Хавьер уже занёс кинжал для последнего удара.

И в этот момент с ближайшей крыши раздался новый вой — на этот раз целой стаи заражённых, привлечённой выстрелами и запахом крови. На Хавьера свалился с воплем один из сектантов, в шею которого впился охотник.

Хаос. Мясорубка. Шанс.

Кормак, не раздумывая, пнул Хавьера в колено, выкатился из-под него и, не оглядываясь, пополз, потом побежал, спотыкаясь и падая, в противоположную сторону от рёва и стрельбы. Он нырнул в чёрный провал разрушенного коллектора, скользнул в грязь и исчез в подземной тьме.

Хавьер, сбросив с себя тварь и добравшись до края канавы, видел лишь мелькающую тень, растворяющуюся во мраке. Он хотел броситься вдогонку, но его ноги вдруг стали свинцовыми. Он обернулся.

Тихо, медленно, как во сне, он подошёл к телу сына. Опустился на колени. Положил огромную, окровавленную ладонь на его уже холодную щёку. Рёв закончился. Наступила пустота. Бездонная, бесконечная, тише выстрела и громче всего на свете.

А где-то в трубах под городом, истекая кровью и виной, бежал в никуда человек, у которого теперь не осталось вообще ничего. Ни друзей, ни наставника, ни цели, ни даже права на собственную боль. Только ночь. И память о двух добрых людях, которым не нашлось места в этом мире — старик и мальчишка не заслужили такой участи, но этот мир редко бывает справедливым.

Он не помнил, как долго полз. Сознание то уходило в тёмный, липкий туман, то возвращалось резкими уколами боли — от раны в боку, от разбитого лица, от вывихнутого при падении плеча. Но сильнее любой физической боли было другое. Пустота. Та самая, что возникла после известия о смерти Чарльза, теперь разрослась, заполнила всё внутри, стала единственной реальностью.

Канализация. Вонь была удушающей, густой, почти осязаемой — смесь человеческих нечистот, гниющих отбросов и чего-то ещё, сладковатого и мерзкого, что шло от самой болезни этого мира. Его ноги шлёпали по ледяной, скользкой жиже. Он шёл, вернее, плелся, опираясь на слизистую стену туннеля. Фонарь Евы он потерял где-то ещё на крыше. Теперь его вёл только скудный, грязно-серый свет, сочившийся сквозь решётки люков где-то высоко над головой.

Мысли не шли, они всплывали, как обрывки сна в горячке.

Лицо Чарльза в свете аварийной лампочки. Не страх. Разочарование. «Глупый пацан». Ты был прав, старик. До самого конца.

Глаза Мигеля, широко раскрытые, в них не было слёз, только просьба. Чистая, жуткая просьба. И доверие. Он доверил ему свою смерть. Последнее, что у него было.

Его стошнило. Сухими, болезненными спазмами. Ничего не вышло — желудок был пуст уже давно. Он вытер рот тыльной стороной руки, оставив на коже грязную полосу.

Ева. Её спина в момент удара. Её шаг в пустоту. Не падение. Выбор. Последний приказ солдата: «Не останавливайся».

Он остановился. Уперся лбом в холодный, покрытый слизью бетон. Всё, к чему он прикасался, всё, что он делал, приносило смерть. Охотник. Легенда. Проклятие. Чарльз умер из-за того, что не бросил его. Мигель и Ева погибли, пытаясь спасти его шкуру. Мартин, Боб, Джеймс — в лапах сектантов, и именно его поступок, его выстрел на крыше, поднял тревогу и, возможно, ускорил их вывоз или… что там с ними сделали.

Он был не выжившим. Он был могильщиком.

Всё было бессмысленно. Вся ярость, всё это десятилетие на ринге — к чему? Чтобы умереть в этой вонючей дыре, как крыса? Чтобы последним его подвигом стало убийство мальчишки по его же просьбе?

«Не сегодня», — прошептал он хрипло, но слова потеряли вес. Они были пусты, как и всё остальное. «Не сегодня» для чего? Чтобы выжить? Ради чего?

И в этот миг тишина в туннеле изменилась.

Он не услышал шагов. Услышал бульканье. Как будто кто-то тяжело, через силу втягивает в себя воздух, полный той самой жижи, по которой он шёл.

Кормак медленно, с невыносимой скованностью во всём теле, оторвался от стены и обернулся.

Оно вылезло из бокового коллектора, такого узкого, что, казалось, туда не пролезет и ребёнок. Но оно пролезло. Кость и кожа, растянутая до предела. Когда-то женщина. Теперь — существо с вывернутыми под неестественным углом конечностями, с животом, раздутым от голода и внутреннего гниения. Её глаза были молочно-белыми, но она видела. Видела тепло. Видела движение. Видела его.

Она не зарычала. Она просто рванулась вперёд, сбиваясь с ног и поднимаясь вновь, её движения были стремительными, спазматическими, нечеловеческими.

Кормак не успел даже испугаться. Его тело, выдрессированное годами, среагировало само. Он отпрыгнул назад, поскользнулся на слизи и рухнул на спину в ледяную жижу. Мир на мгновение погрузился в тёмную, вонючую воду. Он вынырнул, отплевываясь, и увидел, как тварь уже почти на нём.

Его нож. Где нож? В ножнах. Рука потянулась, пальцы нашли рукоять. Он вытащил лезвие, но заражённая была уже сверху. Её костлявые, невероятно сильные пальцы впились ему в раненое плечо. Боль пронзила мозг белым светом. Он взвыл и ударил. Слепо, отчаянно, из-под себя. Нож вошёл куда-то в мягкое, в гнилую плоть. Послышался хлюпающий звук. Но пальцы не разжались. Она тянулась к его лицу, к его горлу, её челюсть щёлкала в сантиметре от его уха.

Борьба была уродливой, животной, лишённой всякого намёка на технику. Два смертельно раненых существа, катающиеся в грязи. Он бил ножом снова и снова, чувствуя, как лезвие режет мышцы, цепляется за кость. Его здоровой рукой он упирался в её горло, отталкивая оскаленную пасть. Его рана в боку горела адским огнём, угрожая разойтись.

Один удар пришёлся удачнее. Нож скользнул по ребру и вонзился во что-то важное в её брюшной полости. Тварь затрепыхалась, из её горла вырвался не крик, а пузырящийся, хриплый выдох. Её хватка ослабла. Кормак собрал все силы, перекатился, придавив её собой, и, рыча от натуги, вогнал нож ей в основание черепа.

Движения прекратились.

Он лежал на остывающем, противном теле, тяжело дыша. Вся его вселенная свелась к боли и вони. Секунда. Другая. Он ждал, что вот-вот потеряет сознание, что тьма наконец накроет его с головой.

Но тьма не приходила. Приходила только боль. Живая, ясная, невыносимая. Боль от новых ссадин, от того, что рана в боку сочилась свежей кровью, от того, что мышцы свело судорогой. Боль говорила: ты жив.

Он медленно, с бесконечным трудом, отполз от трупа, прислонился к стене. Его взгляд упал на тварь. На то, во что превратился человек. И на свой нож, торчащий из её черепа.

«Вот твоя смерть, Кормак Роуч. Вот как ты закончишь. Не в бою с апостолом. Не от руки Хавьера. В дерьме, убив походя такую же падаль, как ты сам»

Откуда-то из глубины, из той самой пустоты, начало подниматься что-то новое. Не ярость. Не надежда. Обида. Дикая, детская, несправедливая обида.

«Нет. Нет, чёрт возьми»

Он не умрёт так. Не здесь. Не от этого. Не после того, как Мигель доверил ему свой последний взгляд. Не после того, как Ева шагнула в пустоту со словами «не останавливайся». Не сейчас, пока убийцы Чарльза еще живи, он просто не может умереть.

Чарльз, Мигель, Ева, его ребята — за их жизни уже заплачено. Его собственной кровью, его сломанными костями, его разорванной душой. И если он сдохнет сейчас, в этой дыре, то их смерть станет абсолютно бессмысленной. Подарком для Россо. Удобным избавлением для Хавьера.

Он схватился за нож, выдернул его из черепа с мерзким хрустом. Поднялся. Каждый мускул вопил, но он заставил их замолчать. Не сегодня. Ещё нет.

У него не было цели. Не было плана. Было только одно: выйти. Выбраться из этой трубы в мир, который снова станет его врагом. Потому что в мире ещё оставались те, кто должен был заплатить. И он, живой могильщик, был тем, кто должен был предъявить счёт.

Он заковылял вперёд, в темноту туннеля, оставляя позади труп и последние сомнения. Он ещё не знал, как, и ещё не знал, зачем. Но он знал, что умрёт не сегодня.

Конвой, лес, река

Конвой выехал из Остинтауна на рассвете. Три бронированных пикапа «Гнозиса» с воющими сиренами рассекали предрассветную мглу, как ножи. В центре колонны – грузовик с усиленным кузовом, внутри которого, закованный в кандалы и прикованный цепью к кольцу в полу, трясся на ухабах Кормак Роуч.

Он не спал. Каждый мускул, каждое сухожилие в его избитом теле было напряжено до предела, но не от страха. От концентрации. Всю дорогу, пока его везли из камеры, он изучал: слабый болт в полу, люфт в цепи, угол, под которым луч фар второго пикапа падал в маленькое решётчатое окошко.

А ещё он слышал. Сквозь рёв двигателей и вой ветра он услышал обрывок радиоперехвата у водителя: «…оползень на старом шоссе 26… объезд через лесную трассу 402…»

Лесная трасса. Узкая. Извилистая. Полная слепых поворотов.

Цепь на его запястьях была толстой, но не бесконечной. Она крепилась к полу через стальное кольцо. Кольцо было приварено. Но сварка… сварка в спешке, сделанная пьяным или уставшим рабом в мастерской Остинтауна, часто давала раковину. Он видел такую же на дверях своей камеры. Он искал взглядом в полутьме кузова. И нашёл – крошечное, тёмное пятнышко пористости у основания кольца.

Грузовик резко затормозил, входя в крутой поворот. Кормака швырнуло вперёд, цепи натянулись, звякнули. Он использовал инерцию. Всей массой своего тела, всем отчаянием и яростью пятнадцати лет он рванул на себя. Не один раз. Он стал раскачиваться в такт ухабам, превращая тряску машины в оружие. Каждый рывок, каждый удар о пол – это был удар по той самой раковине в сварке. Металл стонал.

Водитель впереди, не видя его, крикнул что-то о «нервном скоте». Охранник у задних дверей лениво постучал прикладом по перегородке: «Успокойся, рыжий. Скоро приедем».

«Скоро» было сейчас.

Грузовик снова резко свернул, объезжая поваленное дерево. В этот миг Кормак сделал последний, отчаянный рывок. Раздался звук, похожий на хруст кости – но это был металл. Сварной шов у кольца лопнул.

Свобода была звенящей, тяжёлой и короткой – на конце всё ещё болтался обруч с полметра цепи. Но этого было достаточно.

Он не стал дожидаться остановки. Он собрался и ударил обеими ногами в небольшую решётку вентиляции в задней стенке кабины. Старая, проржавевшая решётка вылетела с грохотом. Раздался крик водителя.

Кормак просунул в отверстие руки с цепями, нащупал рычаг наружной защёлки задних дверей и дёрнул. Замок щёлкнул. Он плечом ударил в створку, и она распахнулась, захлопав на ухабах.

Холодный осенний воздух ворвался внутрь. Впереди и сзади завыли сирены – его побег заметили. Кормак, не раздумывая, прыгнул в сторону от дороги, в густую, жёлто-багровую чащу.

Приземление было жёстким. Он кувыркнулся по склону, цепляясь цепями за корни, хруст собственных рёбер заглушался рёвом двигателей. Он вскочил и побежал. Не по дороге. Вглубь леса, туда, где деревья стояли плотной стеной.

Сзади уже раздавались команды, хлопки дверей, лай собак. Прожекторы с пикапов полосовали чащу, выхватывая его спину.

«На землю, Роуч! Последний шанс!» – громовой, знакомый до боли голос прорвался сквозь шум. Хавьер. Он был здесь, в головном пикапе.

Кормак не обернулся. Он бежал, как раненый олень, петляя между стволов, сбивая с ног папоротники. Пули начали щёлкать по деревьям вокруг, отрывая куски коры. Он нырнул в овраг, скатился по глинистому склону, чувствуя, как горячая кровь снова сочится из старых ран.

За ним спускались уже не просто искатели. Слышны были чёткие, тяжёлые шаги «Пробуждённых» – элиты Хавьера. Их не смущали заросли. Они шли, как бульдозеры, методично отрезая пути к отступлению.

Кормак выскочил на узкую, каменистую отмель. И замер.

Перед ним бушевала река. Не широкая, но стремительная, вздувшаяся от осенних дождей. Вода цвета холодного свинца с белыми гривами пены на валунах. Течение гудело низко и грозно, унося с собой обломки деревьев.

Тупик.

Он обернулся. На краю отмели, чётко вырисовываясь на фоне серого неба, уже стоял Хавьер Мендес. Он был без своего плаща апостола, в чёрной тактичке, с короткоствольным дробовиком в руках. Его лицо, покрытое шрамами, было спокойным. В глазах – не ярость, а холодное, почти профессиональное ожидание. Как хищник, загнавший добычу к обрыву.

— Бегаешь хорошо, гринго, для дохлой собаки, — голос Хавьера был плоским, без злобы. — Но игра закончена. Цепь на землю. На колени.

Кормак стоял, тяжело дыша, цепями в руках. Его единственный зрячий глаз смерил расстояние до воды, затем снова поднялся на Хавьера. В нём не было страха. Была ледяная, бездонная ненависть. И решение.

Он сделал шаг назад, к самому краю, где вода уже лизала камни.

— Не нырнешь, — сказал Хавьер, поднимая дробовик. — Слишком слаб. Течение сломает тебя о камни в первую же минуту.

— Зато ты не получишь своего шоу, Мендес, — хрипло выдохнул Кормак. — Ни кожи, ни зрелища. Только мокрое место в отчёте для Россо.

На лице Хавьера что-то дрогнуло. Не гнев. Что-то глубже, старая, знакомая ярость, которую он давно похоронил. Его палец лег на спусковой крючок.

Кормак больше не ждал. Он развернулся и прыгнул. Не вверх, а вперёд, в самую пучину, в самое сердце течения.

Ледяной удар отнял дыхание. Мир погрузился в грохочущую, свинцовую темноту. Течение подхватило его, как щепку, завертело и понесло, ударяя о подводные камни. Где-то сверху, сквозь толщу воды, доносились приглушённые всплески – стреляли. Пути щёлкали вокруг, но были бесполезны.

Он не боролся. Он позволил воде нести себя, экономя последние силы, защищая голову руками с цепями. Секунды растянулись в вечность, наполненную холодом, болью и рёвом воды.

И вдруг – простор. Течение вынесло его на поворот, где река успокаивалась, образуя широкий плёс. Он, задыхаясь, вынырнул, судорожно глотая воздух. Берег был уже далеко, а с него, как маленькие, беспомощные фигурки, смотрели люди Хавьера. Сам апостол стоял неподвижно на том же месте, на отмели, его силуэт медленно уменьшался.

Кормак, из последних сил, ухватился за проплывающее бревно. Течение, теперь уже более спокойное, но всё ещё мощное, несло его прочь. Вниз по реке. Туда, где не было дорог «Гнозиса». Туда, где карта в его голове, изученная за годы скитаний, показывала лишь одно название, одно возможное убежище, до которого ещё надо было дожить.

Дейвил.

Он закрыл глаза, прижавшись к холодной древесине. Побег удался. Цена – последние силы, переохлаждение и преследователь, который теперь знал, что его добыча ещё жива и снова на свободе. Охота не закончилась. Она перешла в новую, смертельную фазу, а река неумолимо несла его, окровавленного и разбитого, в осеннюю даль.

Ледяная хватка реки отпустила его на мелководье, среди коряг и обледенелых камней. Кормак выполз на берег, дрожащий, синий от холода, каждый вздох обжигал легкие осколками сломанных рёбер. Лес здесь был гуще и тише, почти не тронутый. Он полз, затем, преодолевая невыносимую слабость, поднялся на ноги. Двигаться было единственным шансом не замерзнуть насмерть.

Часы в лесу превратились в кошмар замедленного времени. Его сознание плавало между ясными вспышками и туманом. Он слышал их — редкие, хриплые выдохи, шуршание в валежнике. Зараженные. Не стая, не орда, а одиночки, давно отбившиеся от своих, полуразложившиеся, медлительные. Для здорового Роуча они были бы добычей. Для нынешнего — смертельной угрозой. Он не сражался. Он сливался с тенями деревьев, замирал, пока косолапая фигура не пройдет в двух шагах, уставившись в никуду мутными глазами. Он прятался в промерзлых оврагах, чувствуя, как одежда на нем покрывается ледяной коркой. Каждый шаг отдавался болью во всем теле, но остановка означала конец.

К вечеру лес начал редеть. Деревья расступались, уступая место пожухлой, поскрипывающей под редким снежком траве. Бескрайняя равнина открылась перед ним, холодная и безжалостная. Ветер, которого не сдерживали больше стволы, рвал его на части, выдувая последнее тепло. И тогда, на самом краю горизонта, застывшем в багровых тонах заката, он увидел его.

Дейвил.

Крошечное скопление темных крыш, тонкая струйка дыма из одной-двух труб. Ни стен, ни вышек, лишь несколько редких огоньков в окнах. Убежище. Или ловушка. Его разум, затуманенный болью и холодом, все еще работал с убийственной четкостью. Стучаться в дверь, просить помощи? С его видом, с цепями на запястьях? Его либо прикончат на месте, либо сдадут «Гнозису» за пару банок консервов. Нет. Он брал свое, как всегда. По-тихому.

Он дождался, пока последний багровый отсвет не угас на западе, и небо стало фиолетово-черным, усеянным ледяными звездами. Подполз к поселению с подветренной стороны, откуда тянуло запахом скота и дымом. Конюшня стояла на отшибе, неподалеку от самого большого дома. Старая, постройки еще «до всего», но крепкая. Запах лошадей, навоза и сена был для него сейчас слаще любых духов.

С щелчком, наработанным за годы, он справился с простым крючком на двери. Тепло и густой, живой воздух окутали его. В стойлах мирно пофыркивали три лошади — две крепкие рабочие лошадки и один более резвый жеребец. У стены стояли мешки с овсом, висела упряжь. Идеально. Он быстро, молча, движимый адреналиновой вспышкой, начал собирать самое необходимое: перекинул через плечо полмешка овса (его можно будет есть и самому), нашел на полке заветренный, но целый кусок сала и несколько сухарей. Действовал быстро, но цепь на запястье глухо звякнула о деревянную перекладину.

В этот момент дверь скрипнула.

Он замер, прижавшись к темному углу за стойлом жеребца. В конюшню вошла Ариэль. Она что-то негромко напевала себе под нос, неся ведро с водой для лошадей. Девушка, уставшая после долгого дня, но все еще полная той спокойной, хозяйственной энергии, что двигала ею с утра. Она поставила ведро и потянулась за охапкой сена.

И тут лошади забеспокоились.

Не та, у которой он стоял — она почуяла чужого, опасного, и лишь настороженно навострила уши. Заволновался жеребец в соседнем стойле. Он громко, нервно заржал, брыкнул копытом в стенку. Ариэль нахмурилась. Она знала своих животных. Это было не просто капризное ржание — это был сигнал тревоги.

— Тихо, Буян, что ты? — ласково сказала она, но в ее голосе уже прозвучала настороженность. Она потянула фонарь, висевший на гвозде.

Свет скользнул по стойлам, по груде сена… и выхватил из темноты край грязной, мокрой майки и бледное лицо с лихорадочным блеском в единственном видимом глазу.

Сердце Ариэль гулко стукнуло о ребра. Не крича. Никогда не кричи первой — этому научила ее жизнь здесь. Она медленно, будто отступая к двери, опустила ведро. Но ее взгляд метнулся к вилам, стоящим у стены. Слишком далеко.

Кормак понял, что его обнаружили. Мозг, отточенный в сотнях стычек, выдал единственный вариант: нейтрализовать угрозу. Быстро и тихо. Он рванулся из своего укрытия не как изможденный раненый зверь, а как пружина — низко, стремительно, целясь ей в ноги, чтобы свалить и заткнуть рот.

Но он не учел одного: Ариэль Локвуд не была обычной деревенской девушкой. Годы каторжного труда на ферме, таскания тяжестей, дров, воды выковали из нее не просто сильного человека, а человека с реакцией, закаленной в стычках с местными скотниками, которые думали, что девчонка со стариком и ребенком — легкая добыча. Она не побежала. Она встретила его рывок.

Его захват, рассчитанный на перелом, она приняла на согнутую в локте руку, провернув корпус и сбив его инерцию. Ее свободная рука — не кулак, а жесткая, узловатая ладонь с мозолями, привыкшая держать топорище, — со всего размаху ударила его по уху.

В ушах у Кормака зазвенело. Он попытался схватить ее за горло, но она рванулась в сторону, наступив ему сапогом на босую, обмороженную ногу. Боль пронзила мозг белым светом. Он зарычал, потеряв на миг осторожность, и бросился на нее всем весом, прижимая к стене.

Дыхание сперло. Пахло потом, кровью и сеном. В тусклом свете фонаря он увидел не страх в ее пепельных глазах, а яростную, дикую решимость. Она не вырывалась. Она собралась. И со всего размаху, используя стену как упор, боднула его лбом в переносицу.

Хруст, огненная вспышка боли. Руки его на миг ослабли. И этого мига хватило Ариэль. Ее колено с силой, которой позавидовал бы любой драчун из городских трущоб, пришлось ему точно в солнечное сплетение.

Воздух с силой вырвался из его легких. Он согнулся, ослепленный болью и нехваткой кислорода. Последнее, что он увидел, прежде чем тьма поглотила его, — это ее руку, сжимающую тяжелый деревянный черенок от вил, стремительно приближающийся к его виску.

Удар был точным, сильным и безжалостным. Кормак Роуч, бич секты «Гнозис», палач апостолов, рухнул на пол конюшни как подкошенный, в грязь и солому. Полумешок овса мягко шлепнулся рядом с ним.

Ариэль стояла над ним, тяжело дыша, с бешено колотящимся сердцем, еще сжимая в дрожащей руке свое импровизированное оружие. Она смотрела на незнакомца — окровавленного, оборванного, со страшными следами пыток и дикой волей даже в бессознательном виде.

«Папа», — тихо, но четко сказала она в гробовую тишину конюшни, где только фырканье лошадей нарушало покой. — «Папа, иди сюда. И принеси ружье!»

Тяжелое, шумное дыхание заполнило тихую кухню. Тело незнакомца было с трудом перенесено и брошено на старый, заскорузлый ковер у печки. Альберт скрипел коленями, присаживаясь на корточки, и осторожно, профессиональными движениями бывшего сержанта, ощупывал шею у бесчувственного мужчины.

— Жив, — хрипло констатировал он. — Контузия, переохлаждение, сломанные ребра... и это только то, что видно. Черт знает что еще.

— И цепь, папа! — Ариэль не опускала ружье, двуствольное, надежное, стволы смотрели в пол, но палец лежал рядом со спуском. Ее лицо было бледным от напряжения, но губы сжаты в узкую, решительную линию. — Ты видел эти кандалы? Их не вешают за кражу яблок. Его преследовали. Его хотели убить. И те, кто это делал, — они придут. Они почуют его след, как псы. Ты хочешь, чтобы из-за этого... этого оборванца к нам пришли те, кто способен на такое? Ты о нас подумал? — Она кивнула в сторону ужасных следов побоев на теле Кормака.

Альберт вздохнул, медленно поднялся, опираясь на стол. Его старческие, мудрые глаза изучали лицо незнакомца. Оно было избито, заросло рыжей щетиной, искажено старой и новой болью. Но в нем не было тупости или подлости. Была воля. Даже в бессознательном состоянии.

— Посмотри на него, Ари. Он сам — как загнанный зверь. Его не просто били. Его пытали. Видишь эти следы? Это не случайные удары. Это работали знающие, жестокие люди. Такие... такие как те, кто пришел в Бостон. — Голос Альберта дрогнул на старом воспоминании. — Они не оставляют живых свидетелей. Если он от них убежал, значит, он им сильно досадил. Значит, у него есть причина.

— А у нас есть причина жить спокойно! — голос Ариэль сорвался на полушепот, полный отчаяния. — У нас есть ты, у нас есть Айзек! Мы едва сводим концы с концами, но мы живы и свободны! А он... он принесет сюда смерть. Я чувствую это в костях. Лучше один раз решиться сейчас, чем потом хоронить всех.

Она подняла ружье. Не для выстрела, а как аргумент. Глаза ее горели не страхом, а холодной, прагматичной яростью матери-волчицы, защищающей логово.

В дверях, привлеченный шумом, замер Айзек. Мальчишка стоял в длинной, не по размеру, ношеной рубахе, его широко раскрытые глаза перебегали с сестры с ружьем на отца, а потом на окровавленного незнакомца на полу. Он не понимал всего, но понимал главное: они спорили, убивать ли того человека.

— Не надо, — тихо сказал Айзек.

Ариэль вздрогнула, но не обернулась. — Иди спать, Айзек. Взрослые решают.

— Не надо его убивать, — повторил мальчик, делая шаг в комнату. Его детский голосок, обычно такой озорной, сейчас звучал непривычно серьезно. — Он же... он же как в книжке. Как тот воин, которого все предали, а он все равно выжил. Посмотри, он совсем один.

— «Один» — это и есть проблема! — резко обернулась к нему Ариэль. — За ним придут другие! Сильные и злые!

— А мы спрячем его, — с детской, неопровержимой логикой заявил Айзек. — У нас есть старый погреб за сараем. Там никто не найдет. А если придут плохие, мы скажем, что не видели. Мы же так всегда делаем, когда приходят пьяные дяди.

Альберт не мог сдержать короткой, хриплой усмешки. Простота детского решения била в самую суть. Он посмотрел на дочь.

— Мальчик прав в одном, Ариэль. Убить безоружного, беспомощного человека... даже такого... это перейти черту. Ту, за которую мы с твоей матерью клялись никогда не заходить. Мы выживали, но мы не становились такими, как они. — Он кивнул в сторону незнакомца, подразумевая его мучителей.

— А если он проснется и перережет нам глотки? — спросила Ариэль, но в ее голосе уже появилась трещинка. Железная логика страха давала сбой перед простой моралью отца и наивным, но чистым состраданием брата.

— Тогда у нас будет ружье, а у него — сломанные ребра, — сухо ответил Альберт. — И мы запрем его. И поговорим с ним, когда он придет в себя. Узнаем, кто он. И тогда... тогда решим.

Он подошел к Ариэль и мягко, но твердо взял ружье из ее рук. Она не сопротивлялась. Ее плечи обмякли, ярость сменилась глухой, выматывающей усталостью.

— Хорошо, — прошептала она, глядя на пол. — Но в погреб. И я буду проверять его три раза в день. И если он посмотрит на Айзека или на тебя неправильно... я сделаю то, о чем говорила.

Альберт кивнул. Это был компромисс. Хрупкий, опасный, но это было решение семьи.

— Помоги мне, сынок, — обратился он к Айзеку. — Принеси из сарая старую походную койку и одеяло. И воды.

Пока Айзек, важный и серьезный, мчался выполнять поручение, Альберт снова наклонился над телом Кормака Роуча. Он аккуратно поправил окровавленные волосы на его лбу.

— Ну что, воин, — тихо пробормотал старик. — Посмотрим, заслуживаешь ли ты шанса, который тебе только что дал десятилетний мальчишка. И какой ценой нам обойдется его доброта.

Они перенесли его в старый, полузасыпанный погреб, когда-то использовавшийся для хранения картофеля. Прохладно, сухо, пахнет землей и плесенью. Уложили на койку, приковали свободный конец его цепи к ржавому, но еще крепкому кольцу в стене. Оставили рядом кувшин воды и корку хлеба.

Ариэль, стоя наверху у люка с ружьем наперевес, смотрела в темноту, где лежало их новое, опасное приобретение. В ее сердце боролись страх и что-то еще — не любопытство, нет. Скорее, смутное предчувствие, что их тихая, трудовая жизнь в Дейвиле только что закончилась. И что бы ни принес с собой этот рыжий призрак из леса — покоя им больше не видать.

Утро просочилось в погреб через щели в старом, подгнившем люке. Кормак Роуч пришел в себя медленно, сознание пробивалось сквозь туман боли и усталости. Он тут же заставил себя оценить обстановку: не в камере, не связан. Сухо. Мягко. Одеяло. Цепь рядом, никуда не делась. Вода. Хлеб.

Он сел, стиснув зубами стон. Движения были медленными, экономными. Выпил воду, съел хлеб. Каждое глотание, каждый кусок — шаг назад от края. Тело благодарно отзывалось, но разум уже бил тревогу.

«Вроде обычная семья. Были бы Каннибалы, был бы прикован, да и вряд ли бы проснулся»

Тень в щели над люком исчезла. Он заметил, но сделал вид, что нет. Пусть наблюдают. Ариэль спустилась, заняв позицию в трех шагах. Рука на прикладе, лицо — бледная маска усталой решимости.

— Проснулся, — констатировала она.

Он лишь слегка кивнул, давая понять, что слышит. Слова пока были лишней тратой сил.

— Айзек, папа, — позвала она, не отрывая от него глаз.

Вниз слетел Айзек, любопытный и неосторожный. За ним, тяжело, но уверенно, спустился Альберт с миской дымящейся похлебки.

— Держи, — поставил миску рядом. — Справишься быстрее.

Кормак взглянул на еду, затем перевел взгляд на них. Лица были уставшие, напряженные. Из-за меня. Из-за моих проблем. Внутри что-то холодно сжалось.

— Спасибо, — его голос прозвучал тихо, хрипло, но ровно. Простая констатация факта, без пафоса. — За еду. За кров. Я уйду, как только встану. Не задержусь.

— Поддерживаю, — немедленно откликнулась Ариэль, и в ее голосе он услышало не злобу, а тот же страх, что грыз и его. Страх за свой дом. — Чем скорее, тем лучше.

— Не выйдет, — спокойно, почти отечески, возразил Альберт, опускаясь на ящик. — Дышишь со свистом. Ребра. Лихорадка. Далеко не уйдешь. А твои... — он кивнул на цепи, — найдут. И придут с вопросами.

— Тогда нужно уйти до того, как они найдут след, — сказал Кормак, пытаясь приподняться. Мышцы дрожали, в глазах потемнело. Черт. Прав. Он опустился обратно, скрывая досаду.

— Умрешь в дороге, — заметила Ариэль, и в ее глазах мелькнуло нечто похожее на... понимание? Нет, скорее, признание очевидного. — И тогда они придут сюда по твоему же следу. Или по воронью.

Внутри Кормака похолодело. Именно этого он и боялся. Он уже представлял, как эти трое, с их простой, хрупкой жизнью, оказываются перед Хавьером. Из-за него. Опять.

— Что вы предлагаете? — спросил он, и в его ровном голосе прозвучала усталая готовность выслушать, но не сдаться.

— Выздоравливай, — сказал Альберт просто. — Неделя. Две, если нужно. Потом — уходи сильным. Это даст тебе шанс. И нам — тоже.

— За это время они могут напасть на след, — возразил Кормак, но уже без прежней резкости. Он думал не о своем побеге, а о их безопасности. — Вы не представляете, с кем имеете дело.

— У нас есть погреб. И мы умеем хранить секреты, — серьезно заявил Айзек, смотря на него большими глазами. В них читалась не детская бравада, а странная, взрослая уверенность.

Ариэль вздохнула, и напряжение в ее плечах немного спало. Она опустила ружье.

— Ладно. Неделя. Не дольше. — Она посмотрела на него, и теперь в ее взгляде читался четкий ультиматум. — И если увидишь что-то подозрительное — сразу сюда. Без споров. И если тронешь Айзека...

— Я детей не трогаю, — прервал он ее. Голос был спокойным, но в нем прозвучала такая абсолютная, не допускающая сомнений твердость, что Ариэль на миг замерла. — И стариков, которые не нападают первыми. Вы... помогли. Я это учитываю.

Он не сказал «благодарю». Сказал «учитываю». Это было важнее. Это значило, что их безопасность теперь входила в его расчеты.

Альберт кивнул, словно именно этого и ждал. Он поднялся, кряхтя.

— Айзек, принеси бинты. Дочка, принеси лед, приложим к его синякам. — В дверях он обернулся. — И не пробуй вставать. Отдохни. Набирайся сил.

Они ушли, оставив его в тишине. Кормак взял миску, стал есть. Теплая похлебка разливалась живительным теплом по измученному телу. Неделя. Он закрыл глаза, прислушиваясь к звукам дома над головой: скрип половиц, приглушенные голоса, смех Айзека. Обычная жизнь. Та, которую он уничтожил у стольких людей, пусть и не своей рукой, а просто оказавшись рядом.

Он не мог допустить, чтобы это повторилось здесь. Не из сентиментальности. А потому что устал быть предвестником чужих бед. Значит, нужно было сделать так, чтобы его уход был чистым. Чтобы «Гнозис» не нашел сюда дорогу. Чтобы эта семья, давшая ему передышку, заплатила за это лишь парой лишних дней страха, а не своими жизнями. Впервые за долгое время его цель была не убийством, а спасением. Пусть даже такого маленького, хрупкого мира. Это была странная, непривычная ноша, но он возьмет ее на себя.

Покой и ярость

Дейвил. Три дня спустя.

Воздух в погребе теперь пах не сыростью, а лекарственными травами, дымком и… покоем. Это было непривычно. Непривычно было просыпаться не от крика или боли, а от тишины, нарушаемой лишь скрипом половиц наверху. Непривычно есть горячее три раза в день. Непривычно до того, что это начало казаться подозрительным. Его инстинкты, заточенные под голод, погоню и боль, теперь скучали. Они беспокойно рыскали внутри, не находя врага, и от этого сам Кормак чувствовал себя не на отдыхе, а в какой-то странной, затянувшейся засаде, где засада — это нормальность.

Когда скрипнул люк, и Ариэль спустилась с охапкой одежды, его первая мысль была не о работе, а о том, что эта передышка заканчивается. Слишком быстро. Быстро, как и все хорошее в его жизни. Её деловая, безэмоциональная речь о заборе и отъезде отца была для него как приказ к марш-броску. Наконец-то ясность. Действие.

Пока она была наверху, он снял с себя лохмотья своей старой жизни. В полумраке, на стене рядом с лестницей, висело маленькое, потрескавшееся зеркальце — вероятно, для того, чтобы проверять, не завелась ли в погребе крыса. Кормак случайно поймал в нём своё отражение и замер.

Он знал, что выглядит плохо. Но он привык видеть в отражении оружие: острые скулы, жёсткий взгляд, тело, собранное в тугую пружину. Сейчас он увидел не оружие, а износ. Лицо, которое мужчина помнил упрямым и злым даже в юности, теперь было изрезано морщинами не улыбок, а постоянного напряжения. Глубокие борозды у рта, расходящиеся веерами от глаз. И волосы… На висках, среди рыжины, пробивался пучок седых волос, яростный и заметный, как белый флаг на поле боя. Ему было тридцать с небольшим, а смотрело на него лицо человека, прожившего две тяжелые жизни. «Чарльз в моём возрасте уже седым был. Доживу ли я до его возраста?», — вопрос был риторическим. Ответ он знал.

Роуч отвернулся от зеркала, как от упрёка, и натянул лонгслив Альберта. Мягкая ткань прикрыла шрамы, словно предлагая забыть. Панама, комбинезон, сапоги — всё это был маскарад. Костюм для игры в нормальную жизнь. «Интересно», — подумал мужчина, застёгивая комбинезон. «Если бы Хавьер увидел меня сейчас, он бы рассмеялся или тут же выстрелил, решив, что я окончательно спятил?»

Выход во двор ослепил. Но не только свет — непривычная лёгкость последних дней давила на него теперь с новой силой. Он стоял, щурясь, в этом дурацком наряде, и чувствовал, как его боевое «я» кричит внутри о подвохе. Так не бывает. Такого не дают просто так. Тишина, еда, сон — за всё это рано или поздно приходится платить. Он знал это лучше любого.

Работа стала спасением. Каждый удар молотка, каждый стон мышц при подъёме доски был знакомым языком. Боль — старый, надёжный товарищ. Она напоминала, кто он и откуда. Рыжий ловил ритм, и мир сужался до точки опоры, рычага и цели. Здесь, у забора, не было места сомнениям и зеркалам. Было дело.

И всё же, украдкой наблюдая за Ариэль, за её безжалостной эффективностью, он ловил себя на странной мысли. Её мир — забор, дрова, запас на зиму — был таким же хрупким, как и его собственная жизнь, но она его строила. Каждый день. А он только разрушал. Или бежал. Разница была оглушительной.

Когда она, закончив работу, бросила короткое «спасибо», это прозвучало для него не как вежливость, а как приговор. Он отработал свой день в этом маскараде. Заработал свою порцию супа и право на ещё одну ночь под крышей. Это была сделка. Чистая, понятная. И от этого на душе стало немного легче.

Он остался у нового забора, гладя ладонью шершавую древесину. «Построил», — тупо констатировал мозг.

Он посмотрел на запад, где холмы уже пожирали солнце. Где-то там был Хавьер с его холодной яростью. Где-то Россо с его бездушным порядком. А здесь, в Дейвиле, стоял он — изношенный, поседевший раньше времени мужчина в нелепом комбинезоне, пахнущий лекарствами и сосной.

Лёгкость прошлых дней была обманом, кратким перемирием. Оно кончилось. Но теперь, когда он снова почувствовал знакомый металлический привкус реальности на языке, он понял кое-что ещё. Уйти просто так, сбежать под покровом ночи, оставив этот новый, хлипкий забор и ту самую усталую благодарность в воздухе… это стало бы ещё одним поражением. Ещё одной вещью, которую он сломал.

Он вздохнул, и этот вздох вышел усталым, как у старика, но в нём впервые за долгое время не было отчаяния. Была только тяжесть. Тяжесть решения, которое уже назревало внутри. Он не мог остаться, но и уйти не мог, не заплатив по-настоящему. Не так, как платил до сих пор — кровью врагов. А как-то иначе.

И эта новая, незнакомая тяжесть в груди оказалась куда приятнее, чем привкус крови во рту. Впервые за много лет, Роуч почувствовал покой.

— Эй! — Голос Ариэль, резкий и деловой, прорезал вечернюю тишину, вырывая Кормака из плена его мрачных размышлений. Она стояла на крыльце, вытирая руки об холщовый фартук. — Хватит отдыхать, бери ведра и напои лошадей в конюшне. Колодец рядом.

Он кивнул, одним движением скинув грубые рабочие перчатки. Покой, который только что обрёл, оказался хрупким, как лёд на весенней луже. Приказ был простым, логичным. И именно поэтому в нём таилась проверка.

Он взял два пустых ведра, звякнувшие на кованом ухвате, и направился к колодцу. За спиной чувствовал её взгляд — недоверчивый, оценивающий. Она не пошла в дом. Она наблюдала.

Наполнив ведра, мужчина пронёс их мимо неё в конюшню. Тёплый запах сена, навоза и лошадиного пота встретил его как старый знакомый. Тусклый свет из небольшого окна падал на три стойла. В том самом, угловом, где они схлестнулись три дня назад, теперь мирно жевал сено тот самый жеребец — Буян.

Кормак поставил ведро перед ним. Животное настороженно фыркнуло, отодвинулось. Чуяло чужого. Чуяло старую вражду и запах крови. Рыжий не стал настаивать, оставил воду и перешёл к другим лошадям. Работал молча, методично. Чистил скребницей шерсть, проверял копыта на застрявшие камни — этому когда-то учил Чарльз во время их скитаний. Движения были медленными, осторожными, чтобы не спугнуть животных и не потревожить собственные раны.

Именно в этот момент он услышал мягкий скрип половицы у входа. Он не обернулся, продолжая чистить круп спокойной кобыле. Но все его чувства натянулись, как струны. Он знал, кто там.

Ариэль стояла в дверях, опёршись о косяк. В руках у неё не было ружья, но её поза была напряжённой.

— Он тебя боится, — её голос прозвучал тихо в полумраке конюшни.

— Да, — так же тихо согласился Кормак, не прерывая работы. — Здоровый инстинкт. Умное животное.

— Других он не боится, — продолжила она, и в её тоне послышалась необъяснимая горечь. — После того дня. Он тебя запомнил.

Кормак наконец остановился, положил скребницу на перекладину. Повернулся к ней, но не делал шагов навстречу. Они смотрели друг на друга через пространство конюшни, залитое золотистой пылью в луче закатного солнца.

— Животные помнят боль и угрозу, — сказал он. — Ты для него — хозяйка. Кормилица. Я… я был угрозой.

— Ты и сейчас угроза, — парировала Ариэль. Её пальцы вцепились в дерево косяка. — Я смотрю на тебя сейчас, в папиной кофте, с ведром в руках, и не могу отделаться от мысли, что это игра. Что ты просто ждёшь, когда папа уедет подальше, а я займусь стиркой, чтобы сесть на самую быструю лошадь и исчезнуть. И оставить нас без транспорта и с целой кучей проблем.

Голос её дрогнул. Это был не гнев, а страх. Страх не за себя — за хозяйство, за хрупкий баланс их выживания.

Кормак вздохнул. Он посмотрел на Буяна, который всё так же косил в его сторону глазом. Потом на свои руки — которые около пятнадцати лет назад сжимали пистолет, чтобы выполнить последнюю просьбу мальчика.

— Если бы я хотел сбежать, Ариэль, — начал он, и его голос был усталым, но абсолютно честным, — Я бы сделал это в первую же ночь. Забрал бы не лошадь. Она оставляет след, шумит, её нужно кормить. Я бы взял воду, ту самую солонину, что висит в сенях, и ушёл бы пешком. Тихо. Вы бы узнали об этом только утром.

Он сделал паузу, давая ей осознать.

— Я не взял. И не возьму. Не потому что не могу. Потому что это было бы… Неправильно.

Он обернулся к ней, и в его карих глазах не было ни вызова, ни лжи. Только та самая тяжесть, которую он ощущал у забора.

— Ты и твой отец не стали меня добивать. Не сдали тем, кто ищет. Дали кров. Еду. Даже эту… — он махнул рукой на свой комбинезон, и в уголке его рта дрогнуло что-то, почти не уловимый намёк на усмешку. — …парадную форму. В моей жизни таких долгов было немного. И я привык их платить.

Ариэль слушала, не двигаясь. Её лицо было каменным, но в пепельных глазах шла борьба.

— Ты говоришь, как бандит с принципами из старых книг, — наконец выдавила она.

— Нет, — он покачал головой. — Бандиты с принципами долго не живут. Я говорю как человек, который устал оставлять за собой выжженную землю. Ваш забор… он стоит. Мне приятно на него смотреть. Это больше, чем я оставил после себя за последние пятнадцать лет.

Он снова взял скребницу и повернулся к лошади, закончивая мысль действием, а не словами. Это был его язык.

Тишина повисла между ними, но теперь она была иной — не взрывоопасной, а тяжёлой, полной невысказанных вопросов.

— А что было тогда? — неожиданно спросила Ариэль. Её голос был тише. — В первую нашу встречу. Ты был… не в себе. Ты напал.

Кормак замолк. Его спина напряглась. Потом он медленно выдохнул.

— Я был загнанным зверем, — сказал он, глядя на спину лошади, а не на неё. — Я бежал несколько дней. За мной охотились. Я был ранен, голоден, и я думал только об одном: найти укрытие, силы, чтобы… чтобы продолжить. Ты появилась неожиданно. Мой мозг увидел угрозу и среагировал. Как зверь, как он, — кивок в сторону Буяна.

— А сейчас? — спросила она.

— Сейчас я не бегу, — ответил он просто. — Поэтому мой мозг снова может думать. И он думает, что твой удар коленом был мастерским. Сбил мне дыхание.

На мгновение в конюшне воцарилась тишина, а затем Ариэль… фыркнула. Короткий, сдержанный звук, больше похожий на выдох. Не смех. Но что-то вроде признания.

— Папа говорил, удар в солнечное сплетение — это по-честному.

— Он прав, — согласился Кормак. И после паузы добавил, — Спасибо, что не добила.

Он закончил с лошадью, поставил ведра на место, разгладил комбинезон.

— Работа сделана, — сказал он, проходя мимо неё к выходу. — Что дальше? Дрова?

Ариэль отступила, пропуская его. Её взгляд уже не был таким колючим.

— Дрова — завтра. Сегодня — ужин. Иди, мойся. Ты весь в пыли и… в конском здравом смысле.

Она повернулась и пошла к дому, на ходу бросив через плечо:

— И не думай, что я тебе полностью поверила. Я просто… собираюсь пустить тебя за общий стол, не более.

Кормак смотрел, как её фигура растворяется в вечерних сумерках. Углы его рта снова дрогнули. «Не более». Это было больше, чем он мог ожидать. И, возможно, больше, чем он заслуживал.

Кормак вышел из конюшни. Воздух был чистым и холодным. Где-то вдали, за холмами, таилась его старая жизнь со всей её яростью и кровью. Но здесь, сейчас, пахло дымом из трубы, варёной картошкой и… возможностью. Маленькой, хрупкой, как первый лёд, но возможностью.

Где-то в лесах к северу от Дейвила. Третий день поисков.

Лес не любил навязчивости. Он отвечал на неё молчаливым, мрачным презрением. Третий день поисков превратился не в операцию, а в изнурительную, кровавую прогулку по аду.

Хавьер Мендес шёл впереди, его массивная фигура казалась вырубленной из тёмного дерева. Его лицо, некогда выразительное, теперь было непроницаемой маской. Синяки под глазами от недосыпа слились в тёмные круги, но сами глаза горели сухим, лихорадочным огнём. Он не спал. Дремал урывками, сидя у костра, с пистолетом на коленях, и каждый шорох заставлял его вздрагивать, думая, что это тень рыжего призрака.

Он гнал своих людей без жалости. Шесть «Пробуждённых», его личная гвардия, и десяток искателей — все они уже дышали со свистом, спотыкались на корнях, их глаза были полыми от усталости и страха. Но приказ был железным: «Ищите. Каждый след, каждую сломанную ветку. Он здесь. Он должен быть здесь».

И они искали. Днём и ночью. Хавьер отменил правило «не двигаться в темноте». Заражённые? Пусть приходят. Он встречал их свинцом и сталью. За последние двое суток они отбили четыре нападения — стайки обычных тварей, несколько «хищников». Потеряли двух искателей, одного «Пробуждённого» ранили в живот. Хавьер приказал оставить его умирать у дерева, забрав патроны. Никаких носилок. Никаких остановок. Этот шок прокатился по отряду, но никто не посмел возразить. В глазах апостола читалось нечто такое, что было страшнее любой твари.

— Апостол, — хрипло проговорил один из «Пробуждённых», человек по имени Риггс, указывая на землю. — Здесь... кажется, след. Старый. Пару дней, может больше.

Хавьер подошёл, встал на колено. Это был не след. Это была вмятина в мху, возможно, от упавшей ветки. Он это видел. Но его разум, заточенный на одну цель, уже отчаялся и цеплялся за любую соломинку.

— Он здесь, — прошипел Хавьер, вставая. Его голос был беззвучным, отчего ещё страшнее. — Он рядом. Чувствую. Рассредоточиться. Искать в радиусе ста метров. Кричите, если что.

Люди молча разошлись, растворяясь в серо-зелёном полумраке вечнозелёного леса. Хавьер остался один, прислонившись к огромной, замшелой ели. Он закрыл глаза, пытаясь услышать то, чего не было: хруст ветки под чужой ногой, сдержанное дыхание.

Именно в этот момент лес ответил.

Сначала это был не звук, а вибрация. Глухой, тяжёлый удар, от которого с веток посыпалась хвоя. Потом ещё один. И ещё. Мерные, мощные, как удары гигантского сердца земли.

Хавьер открыл глаза. Его люди замерли, оглядываясь.

Из чащи, ломая молодые сосны как тростник, вышел он.

Это не был «хищник». Это было нечто иное. Случайная, чудовищная мутация вируса, наложившаяся на генетику какого-то бывшего шахтёра или здоровяка-фермера. Три метра костей, обтянутых горами бугристых, скрученных мышц. Кожа, похожая на серую, потрескавшуюся резину, местами поросшая клочьями вылезшей шерсти. Ручищи, каждая толщиной с ствол молодого дерева, заканчивались тупыми, костлявыми наростами вместо кистей. А голова... Голова казалась крошечной, уродливым наростом на этих могучих плечах. Маленькие, слепые глазницы, зияющий рот, полный коротких, конических зубов.

Он не рычал. Он издавал низкое, гудение, похожее на работу огромного механизма. И шёл прямо на них, не обращая внимания на деревья, которые ломались и падали на его пути.

— Ог... Огонь! — закричал кто-то из искателей, и в его голосе был чистый, животный ужас.

Автоматные очереди разорвали лесную тишину. Пули впивались в массивное тело, оставляя на упругой коже тёмные точки, но не пробивая. Мутант даже не замедлил шаг. Он просто повернул свою маленькую голову в сторону стрелков, и одно из его ручищ метнулось вперёд с неожиданной скоростью.

Искатель даже не успел вскрикнуть. Удар этой тупой «дубины» размазал его по стволу сосны с влажным, кошмарным хлюпом.

— Гранату! — рявкнул Хавьер, уже срывая с разгрузки осколочную гранату. Его разум, привыкший к тактике, вытеснил на миг слепую ярость. — В ноги! Валим его!

Риггс, «Пробуждённый», бросил гранату. Взрыв грохнул у самых ног чудовища, осыпав его осколками и землёй. Мутант пошатнулся, его левая нога ниже колена превратилась в кровавое месиво из плоти и осколков кости. Он издал первый настоящий звук — рёв, полный не столько боли, сколько бешенства. И рухнул на колено.

Но он не упал. Опираясь на здоровую руку, он начал ползти. Прямо на Хавьера. Его маленькие глазки, казалось, видели сквозь плоть, прямо в душу. Видели ту самую ярость, что горела в мексиканце, и, возможно, узнавали в ней родственную стихию.

— Отходите! — закричал Хавьер своим людям, но сам не отступил ни на шаг. Вместо этого он выхватил свой дробовик.

Он шагнул навстречу ползущему гиганту. Стрелял. В упор. Заряд картечи вырывал куски мышц с боков, с плеча. Мутант ревел, но продолжал ползти, тянулся к нему своей здоровой рукой.

Хавьер отпрыгнул, перезаряжая дробовик на ходу. Его лицо было искажено не страхом, а странной, почти экстатической яростью. Это был достойный враг. Враг, который мог раздавить его одним ударом. Враг, который чувствовал его боль.

— Ты... ты знаешь, где он? — прошипел Хавьер, целясь в уродливую голову. — Чуешь его, как и я? Нет? Тогда ты просто помеха!

Он выстрелил. Часть затылка мутанта исчезла. Чудовище вздрогнуло, его движения стали медленнее, но оно всё ещё было живо. Оно было живучим, как и он сам.

Хавьер бросил дробовик — патроны кончились. Он выхватил мачете, острый и блестящий, и с криком, в котором сплелись вся его боль, вся его потеря, вся ненависть, он бросился вперёд, поднырнув под медленный удар чудовищной руки.

Мачете взметнулось и со всего размаху вонзилось в основание шеи, туда, где мышцы были тоньше. Хавьер навалился на рукоять всем весом, с рёвом впиваясь в плоть. Тёмная, почти чёрная кровь хлынула ему на руки, лицо, заливая мир багровым туманом.

Мутант забился в последней агонии. Его тело сотрясали конвульсии, сбивая Хавьера с ног. Апостол упал на спину, но не отпускал рукоять, пока чудовище не затихло окончательно, рухнув на землю рядом с ним с ударом, от которого содрогнулась земля.

Тишина. Густая, звонкая, пахнущая порохом, кровью и смертью.

Хавьер лежал на спине, тяжело дыша, весь залитый чужой и, возможно, своей кровью. Он смотрел в серое небо, проглядывающее сквозь кроны. Где-то там, за этими деревьями, был рыжий призрак. И пока он, Хавьер, жив, он будет идти. Через леса, через орды мутантов, через собственное измождение. Потому что теперь, после этой схватки, он в очередной раз убедился: они с Кормаком — два одинаковых чудища, рождённые этим миром для одной цели — найти и уничтожить друг друга. И ничто: ни стены, ни леса, ни жалость, ни усталость — не остановит их встречи.

Дейвил. Вечер того же дня.

Тишина в доме Локвудов была иной, не лесной. Она была тёплой, наполненной потрескиванием поленьев в печи, шипением раскалённого жира на сковороде и мерным постукиванием ножа Ариэль по разделочной доске. Запах жареного картофеля с луком и дикого чеснока заполнил маленькую кухню, вытесняя воспоминания о порохе и крови.

Кормак сидел на краю табурета у печи, куда его поставила Ариэль со словами «грейся и не путайся под ногами». Он чувствовал себя чужим и громоздким в этом уютном пространстве. Его руки, привыкшие к оружию, теперь беспомощно лежали на коленях. На нём всё ещё был красный лонгслив, но комбинезон и сапоги он снял у порога, оставшись в простых, чистых носках — ещё одно немыслимое ранее правило этого дома.

Дверь скрипнула, и в дом ввалился Альберт. С ночного мороза, в потёртой меховой безрукавке, с длинноствольной винтовкой за плечом. Его лицо, изрезанное морщинами, было спокойным и усталым.

— Ничего, — буркнул он в ответ на немой вопрос Ариэль. — Томас цел, овцы целы. Волк один шастал, но, видать, учуял, что старик ещё меток. Угощу его свинцом в другой раз.

Он повесил ружьё на крюки у двери, снял верхнюю одежду и, кряхтя, опустился в своё кожаное кресло. Его глаза, мудрые и острые, медленно обошли комнату, остановившись на Кормаке.

— Встал на ноги, я смотрю. И даже цвет лица получше. Забор, говорят, помог поставить.

— Помог, — коротко подтвердила Ариэль, не оборачиваясь от плиты. В её тоне не было ни похвалы, ни осуждения.

— Молодец, — кивнул Альберт, и в его голосе прозвучала простая, бесхитростная благодарность, от которой Кормаку стало неловко. Он привык к страху, ненависти, уважению, рождённому из страха. А это… это было что-то непривычное.

В комнату ворвался, как ураган, Айзек. Щёки румяные, в руках — самодельный лук и стрела с тупым наконечником.

— Пап! Я видел зайца! Огромного. Но он убежал в нору.

— Завтра посмотрим, — улыбнулся Альберт, и его лицо сразу помолодело. — А сейчас руки мыть. Ужинать будем.

Айзек, заметив Кормака, замер на мгновение. Его взгляд скользнул по красной кофте, по лицу, потом вновь встретился с его глазами. В нём не было страха. Было жгучее любопытство.

— Ты с нами есть будешь? — спросил он прямо.

Кормак кивнул, не зная, что сказать.

— За столом не молчи, — деловито добавил Альберт. — У нас правило: за едой — разговоры. О чём угодно, кроме дурных вестей. Их и так хватает.

Ариэль разложила по тарелкам горки золотистого картофеля, положила каждому по толстому ломтю чёрного хлеба и поставила в центр глиняную миску с тушёной капустой и кусочками солонины. Просто, сытно, без изысков, но для Кормака это был пир.

Они уселись за стол. Альберт во главе, Айзек слева, Ариэль справа. Кормаку указали место напротив Альберта. Он сел, ощущая неловкость своих больших, неуклюжих рук на узкой столешнице.

Альберт коротко, почти неразборчиво, пробормотал что-то вроде благодарности за еду. Ариэль и Айзек тихо повторили. Кормак просто молча склонил голову.

Первые минуты ели в тишине, нарушаемой только звоном ложек о глину. Кормак ел медленно, смакуя каждый кусок. Простая еда казалась ему невероятно вкусной.

— Ну что, новобранец, — нарушил тишину Альберт, отламывая хлеб. — Как тебе наши угодья? Небось, забор покривился пока ставил?

— Прямой, — ответил Кормак после паузы. — Держал ровно.

— Папа, а правда, что ты в армии служил? — не удержался Айзек, набив рот картошкой. — И стрелял из такой же винтовки?

— Служил, — кивнул Альберт, и в его глазах мелькнула тень старой печали. — Стрелял. Но не из такой. Поумнее была. И пострашнее.

— А в кого? — выпалил мальчишка.

Ариэль бросила на брата предостерегающий взгляд, но Альберт лишь вздохнул.

— Сперва в бумажные мишени. Потом… в тех, кто стал угрозой для других. Это была моя работа. Скучная и грязная. Не романтика.

— А он? — Айзек кивнул в сторону Кормака, явно считая, что раз мужчина молчит, о нём можно спрашивать других. — Он тоже солдат?

Наступила напряжённая пауза. Альберт посмотрел на гостя. Ариэль замерла с ложкой в руке.

Кормак отложил свою ложку. Он посмотрел на свои ладони, на старые шрамы на костяшках.

— Нет, — тихо сказал он. — Я не солдат. Солдаты защищают что-то. Им приказывают. У них есть форма и… правила. У меня этого не было.

— А что было? — не унимался Айзек, его детское любопытство перевешивало все осторожности.

— Айзек, — тихо, но твёрдо сказала Ариэль.

— Был ринг, — неожиданно для себя продолжил Кормак. Он не смотрел на них, он смотрел куда-то сквозь стену, в прошлое. — И люди вокруг, которые кричали. И нужно было победить того, кто стоит напротив. Чтобы выжить самому и… чтобы твои не голодали. Примерно так.

Он умолк. Объяснение было намеренно урезанным, сглаженным. Но в нём была правда.

— Как гладиаторы? — глаза Айзека загорелись. — Я в книжке читал!

— Что-то вроде, — согласился Кормак с лёгкой горечью. — Только без славы и мраморных арен. Грязь, кровь и запах пота.

Альберт внимательно слушал, его старый, проницательный взгляд изучал Кормака.

— Сложная работа, — наконец сказал Альберт. — Там, на ринге, ты видишь человека целиком. Все его слабости, весь его страх. А он видит твой. Это… сближает. Или наоборот, убивает что-то внутри.

Кормак встретился с ним взглядом и кивнул. Всего один раз. Но это был кивок понимания. Старик знал, о чём говорил. Не о боях, может, но о том, что значит видеть душу другого в крайний момент.

— Ну а теперь, — Альберт хлопнул ладонью по столу, разряжая напряжение. — Кто хочет слушать, как я в восемнадцать лет в Бостоне чуть не сел в тюрьму за то, что с друзьями угнал полицейский джип, чтобы похвастаться перед девчонками?

Айзек взвизгнул от восторга. Ариэль покачала головой, но в уголках её губ дрогнуло подобие улыбки.

Кормак откинулся на спинку стула, слушая разглагольствования старика. Он не смеялся, но напряжение в его плечах понемногу спадало. Он смотрел на эту картину: старик, рассказывающий байки, мальчишка, таращащий глаза, девушка, доливающая всем чай из большого жестяного чайника.

Это было не его. Он был здесь случайным пятном на холсте их жизни. Но в этот момент, в тепле от печи, под звуки спокойных голосов, он позволил себе просто быть. Не выживать. Не высчитывать угрозы. А просто сидеть за столом, ощущая сытость в желудке и странную, тихую тяжесть в груди, которая была уже не болью, а чем-то другим. Чем-то, что заставляло его снова и снова украдкой касаться ладонью гладкой поверхности стола, как будто проверяя его реальность.

Необычный день в Дейвиле

Ночь в Дейвиле была не чёрной, а густо-синей, усеянной колючими бриллиантами холода. В доме Локвудов погас свет, но Кормак не спал. Тяжёлое тепло печи, сытость, тихий смех Айзека всё это было чужим, почти враждебным уютом. Его тело, привыкшее к напряжению, болело от расслабления. Он тихо поднялся с тюфяка в углу, нащупал сапоги и, как тень, выскользнул на крыльцо.

Воздух ударил в лёгкие, острый и чистый, как лезвие. Роуч сел на верхнюю ступеньку, прислонившись к косяку, и закурил самокрутку из припрятанного табака. Дым смешивался с паром от дыхания. Где-то за холмами, в этой же ночи, шёл Хавьер. Где-то тлели угли «Гнозиса». А здесь было тихо. Слишком тихо. В ушах стоял звон — отзвук недавних ударов или вечная тишина одиночества.

В доме, за тонкой стеной, Альберт кряхтя мыл посуду. Ариэль вытирала стол, движения её были резкими, отрывистыми.

— Боец, — выдохнула она, словно пробуя на вкус горькое слово. — Такие не просто дерутся. Значит, убивал. Ради еды, говорил. Как скотина на арене.

— Дочка, — голос Альберта прозвучал устало, но твёрдо. Он поставил миску. — В мире, где закон — это обойма в магазине, мораль меряется пайком. Не нам судить, что человек сделал, чтобы не сдохнуть вчера. Важно, что он делает сегодня. Посмотри на забор. Прямой.

— Забор не искупает кровь, пап.

— Нет, — согласился Альберт. — Но это начало. Он мог сбежать. Не сбежал. Мог взять лошадь. Не взял. В его глазах... я видел таких. Это глаза того, кто уже заплатил по всем своим счетам и теперь не понимает, зачем живёт. Ему нужен не суд, Ари. Ему нужна тишина. И шанс.

Он подошёл к окну, отодвинул занавеску. В квадрате ночи сидела сгорбленная фигура с тлеющей точкой у губ.

— Иди, — тихо сказал Альберт. — Отнеси ему плед. Замёрзнет, дурак, раны разыграются.

Ариэль хотела возразить, но встретила взгляд отца — старый, выцветший, но непреклонный. Она беззвучно выругалась, сорвала с гвоздя грубый шерстяной плед и вышла на крыльцо.

Кормак не обернулся, но мышцы спины под красным лонгсливом мгновенно окаменели. Он узнал её шаг — лёгкий, но твёрдый.

Плед упал ему на плечи, грубый и тяжёлый.

— Отец велел, чтобы не околел, — голос Ариэль был ровным, без тепла. Она осталась стоять сзади, опираясь на притолоку.

— Спасибо, — хрипло сказал Кормак, не двигаясь. Дым струйкой уплывал в темноту.

Тишина повисла между ними, напряжённая и звонкая.

— Я не верю в перерождение, — вдруг сказала Ариэль, нарушая тишину. Она смотрела не на него, а в ночь. — В сказки, где злодей становится святым. Ты убивал людей. Ради пайка, ради азарта, неважно. Это в тебе теперь навсегда. Как шрам.

Кормак медленно выдохнул дым. В его голосе не было ни злости, ни оправдания. Только усталая констатация.

— Да.

Её немного сбила эта простота. Она ждала оправданий, гнева.

— И что? «Да», и всё? Ты думаешь, поставив забор, ты это смыл?

— Нет, — он наконец повернул голову, и в свете звезд она увидела его профиль — измождённый, с заживающим шрамом на скуле. — Забор — это забор. Он не смывает кровь. Он просто... отделяет одно место от другого.

— А мы для тебя что? Ещё одно место? Временная стоянка?

Кормак задумался. Потом потушил оступень самокрутку.

— Вы — тишина, — сказал он на удивление просто. — В моей жизни её почти не было. Я не знаю, что с ней делать. Поэтому сижу тут.

Ариэль молчала. Гнев в ней бурлил, но в нём пробивалась щель — холодное, неприятное понимание. Она представила мир, в котором нет этой тишины. Только грохот, крики и вечный расчёт.

— Мой отец говорит, что важно, что человек делает сейчас, — сказала она, и в её голосе впервые проскользнула не уверенность, а что-то вроде вопроса.

— Твой отец — мудрый человек, — ответил Кормак. — И добрый. Это большая редкость и большая уязвимость.

— То есть?

— То, что я здесь, — это риск. Для вас. — Он сказал это абсолютно спокойно, как о прогнозе дождя. — Ваш отец это понимает, но принимает риск. Я не знаю почему, но я этот долг записал.

— Долг? — фыркнула она.

— Да. Вы не дали мне замёрзнуть тогда в конюшне. Даете кров сейчас. Это долг. Его можно отработать. Забором. Чем-то ещё. — Он посмотрел на неё прямо. Его карие глаза в полутьме казались глубокими и пустыми. — Но ты права. Это не смывает прошлое. Никогда не смоет. Ты имеешь полное право не верить и бояться. Я бы на твоём месте боялся.

Его смирение было оружием, против которого её прямая, яростная честность оказалась бессильна. Нечего было бить, не за что было зацепиться.

— Я не боюсь, — солгала она. — Я осторожна. И я буду следить за тобой.

— Так и надо, — кивнул Кормак, как будто получил дельное указание. Он снова укутался в плед. — И спасибо за плед.

Ариэль постояла ещё мгновение, затем развернулась и ушла в дом, хлопнув дверью чуть громче, чем нужно.

Кормак остался один. Холод пробирался сквозь шерсть, но он его почти не чувствовал. Он смотрел на тлеющий окурок у своих ног. «Ты имеешь полное право не верить и бояться». Он сказал это ей. И это была правда. Единственная правда, которую он мог сейчас кому-либо предложить. Не искупление. Не обещания. Только признание её права на страх перед ним.

Внутри, за стеклом, Ариэль прислонилась к двери, слушая, как отец неторопливо шагает в свою комнату. Её пальцы всё ещё помнили грубую шерсть пледа и напряжение мышц под ним, когда она его накидывала. Это не был монстр из страшных историй. Это был просто очень уставший, очень повреждённый человек, сидящий в их ночи, как грешник у врат незнакомого рая, не смея в него войти.

Ночь густела, звезды выцвели до ледяных булавок. Кормак всё так же сидел на крыльце, укутанный в плед, будто каменный страж у врат чужого покоя. В доме давно погасли огни, но он знал – за одним из окон, в щели между ставнями, за ним наблюдают. Он почти физически чувствовал этот колючий, недоверчивый взгляд Ариэль.

Дверь скрипнула неожиданно тихо. На пороге замерла не её высокая фигура, а маленькая, закутанная в одеяло, с торчащими вихрами.

– Тебе не холодно? – прошептал Айзек, его голос в ночной тишине звучал громко, как выстрел.

Кормак не шевельнулся, лишь слегка повернул голову.

– Бывало и холоднее.

Мальчишка, восприняв это как приглашение, шмыгнул наружу и уселся на ступеньку рядом, в полуметре – дистанция безопасности дикого зверя. Он принес с собой запах теплой постели и детской любознательности.

– Ты раньше дрался? На ринге? – выпалил Айзек, не в силах сдержать вопрос, который грыз его весь вечер.

– Дрался.

– И побеждал?

Кормак медленно выдохнул струйку пара.

– Чаще – да. Иначе бы не выжил.

– А... а больно было? – в голосе Айзека сквозь азарт пробился настоящий, детский страх.

Кормак впервые за вечер взглянул на него прямо. В широко раскрытых глазах мальчишки он увидел не праздный интерес, а попытку понять границы мира, измерить его боль.

– Да. Больно. Но не это самое страшное.

– А что?

Тишина затянулась. Где-то вдалеке прокричала ночная птица.

– Страшно забыть, зачем терпишь боль, – наконец сказал Кормак, глядя куда-то поверх головы мальчика, в темноту. – Можно привыкнуть. И тогда боль становится... домом. А всё остальное – чужым. Вот это страшно.

Айзек не совсем понял, но кивнул, впечатлённый серьёзностью тона.

– Папа говорил, ты защищал своих. Как он раньше.

Уголок рта Кормака дёрнулся в подобии усмешки, горькой и короткой.

– Твой отец защищал людей, которых не знал. По долгу. Я защищал тех, кто был рядом, потому что... потому что без них было пусто. Это не одно и то же.

– Но ты же не один сейчас, – с простодушной, раздражающей логикой заявил Айзек. – Вот мы тут.

Кормак замолчал. Эта детская прямота была опаснее любого допроса. Она обнажала абсурд его положения: сидящий в чужом тепле изгой, которого терпят из милости или расчёта.

– «Быть рядом» и «быть своими» – разное, пацан, – хрипло ответил он. – Не путай.

– А как становятся своими? – не унимался Айзек, подтягивая одеяло.

– Перестают считать чужими, – раздался резкий голос с порога.

Ариэль стояла в распахнутой двери, силуэт её был напряжён, как тетива. Она смотрела не на брата, а на Кормака – её взгляд в полумраке был таким же острым и холодным, как звёзды над головой.

– Айзек, домой. Сейчас же. Ты тоже, – она кивнула Кормаку, – Не мешало бы поменьше философствовать в три часа ночи и побольше спать. Завтра дрова колоть, а не зевать.

Мальчишка поморщился, но не посмел ослушаться. Он шмыгнул внутрь, бросив на ходу: – Спокойной ночи!

Дверь захлопнулась за ним, но Ариэль не ушла. Она сделала шаг вперёд, на крыльцо, скрестив руки на груди.

– Не надо его в свои дебри тянуть, – сказала она тихо, но чётко. – Ему не нужны твои уроки выживания. Ему нужны простые вещи: чтобы забор стоял, чтобы овцы были целы, чтобы на ужин была горячая картошка. Твоя война – она там, – она махнула рукой в сторону леса, в ночь. – Держи её при себе.

Кормак медленно поднялся. Плед сполз с его плеч. Он был на голову выше её, но в эту минуту казалось, что это она его детально оценивает – с холодной, хозяйской неприязнью.

– Я ничего ему не предлагал, – голос Кормака был плоским. – Он спросил. Я ответил.

– А я прошу – не отвечать, – парировала Ариэль. – Твои ответы... они как ржавчина. Незаметно разъедают. Он мальчик. Он верит в истории, где воины защищают слабых. Он не должен знать, что воины иногда срастаются с болью так, что уже не могут от неё отличить мир.

Она сказала это не со злостью, а с усталой, выстраданной горечью. И в этой горечи Кормак вдруг увил не просто подозрительную девку, а сторожа. Такого же, как он сам. Только она охраняла не свою шкуру, а хрупкий, налаженный мирок этой фермы, этого дома. И он в этом мире был угрозой. Не потому что злой. А потому что чужой. Потому что принёс с собой другой, страшный воздух.

– Понял, – просто сказал он. И это не было капитуляцией. Это было признанием её правоты.

Ариэль задержала на нём взгляд, как бы проверяя искренность. Потом кивнула – коротко, деловито.

– Плед не бросай. Иди внутрь. На печке теплее.

Она развернулась и скрылась в доме, на этот раз не хлопнув дверью, а прикрыв её с тихим, окончательным щелчком.

Кормак остался стоять. Он поднял плед, грубая шерсть защемила в мозолистых пальцах. «Держи свою войну при себе». Справедливо. Более чем.

Он бросил последний взгляд на лес, тот самый, что скрывал его прошлое и, возможно, будущее. Потом потуже закутался в шерсть, пахнущую домом, овцами и простым мылом, и толкнул дверь. Внутри пахло древесной золой, сном и тишиной – той самой, которую он не умел хранить, но которую теперь должен был научиться не нарушать.

Он прошёл к своему тюфяку, стараясь не скрипеть половицами. Из-за занавески в глубине комнаты доносилось ровное, спокойное дыхание Альберта. Из другой – шорох, выдававший, что Ариэль ещё не спит и прислушивается.

Кормак лёг, натянул одеяло. Война была при нём. Она всегда была при нём. Но впервые за долгие годы у него появилась инструкция, где её можно разворачивать, а где – нет. И эта инструкция звучала как голос уставшей девушки с пепельными глазами, которая защищала свой мир от его тихой, невысказанной бури.

Портленд больше не был городом. Он был Реципиентом – так его именовали в доктрине. Крепость «Гнозиса», выжженная до основания и отстроенная заново по чертежам нового мира. От старого остались лишь скелеты небоскрёбов, служившие теперь каркасами для ажурных мостов, казарм и мастерских. Ночью над городом висело оранжевое марево от сотен факелов и прожекторов, отбрасывавших на циклопические стены гигантские, пляшущие тени – символы глаза.

В самом сердце, в бывшем здании суда, ныне Храме Прозрения, в кабинете на верхнем этаже, Кармайн Россо ждал.

Он сидел в кресле, спиной к огромному окну, за которым копошился упорядоченный муравейник его владений. Перед ним на столе, лишённом каких-либо украшений, кроме стального изображения Всевидящего Ока, стояла дуговая рация. Не потрёпанная походная «механика», а армейский комплекс спутниковой связи, добытый с огромным трудом из секретного бункера Нацгвардии. Антенна, похожая на скорпионий хвост, упиралась в кессонный потолок.

Россо не двигался. Его пальцы, тонкие и бледные, были сложены перед собой. Он не выглядел ни взволнованным, ни нетерпеливым. Он был подобен хирургу, ожидающему, когда биение сердца пациента войдёт в нужный ритм для разреза.

Техник, молодой «Пробудившийся» с бледным от напряжения лицом, склонился над панелью управления.

– Достопочтенный Апостол, пытаемся выйти на частоту отряда Апостола Мендеса. Помехи... значительные. Расстояние и рельеф...

– Продолжайте, – голос Россо был тихим, ровным, лишённым металла приказа. От этого было ещё страшнее. – Очистите канал.

Техник заёрзал, крутя ручки. Из динамиков лился шипящий, булькающий белый шум, в котором тонули обрывки чужих переговоров, щелчки и далёкие, нечеловеческие вопли эфира.

Россо закрыл глаза. Он не слушал шум. Он слушал ритм. Ритм своего замысла. Хавьер Мендес был не просто орудием. Он был идеальным экспериментом: чистый гнев, выплавленный в фанатичную преданность через личную трагедию. Но эксперимент вышел из лаборатории и теперь рыскал по лесам, ведомый призраком. Его молчание было тревожным симптомом. Либо он нашёл свою добычу и погрузился в кровавый транс, забыв о докладах. Либо... Либо что-то внутри треснуло.

– ... —вьер!... эр!... ждём... щание... — из шума вырвался обрывочный, искажённый голос. Чужой.

Техник вздрогнул, как от удара током.

– Это... это ретранслятор его отряда! Ловим!

Россо медленно открыл глаза. В зелёных глубинах вспыхнул холодный, как свет далёкой звезды, интерес.

– Усильте.

Шум отступил, подавленный фильтрами. Голос стал чётче, но был полон помех и какого-то фонового гула – ветра? Леса?

– ...Апостол!... твен!... не отвечает на вызовы... ведёт группу на северо-восток... говорит, чует след... — голос сорвался в шипение, затем прорвался вновь, - ...потеряли двоих... хищники... он не остановился...

В кабинете повисла леденящая тишина. Техник не смел дышать.

Россо наклонился к микрофону. Его движение было плавным, почти ласковым.

– Это Апостол Россо. Кто на связи? Доложите обстановку. Где Апостол Мендес?

На той стороне эфира наступила пауза, полная страха и нерешительности. Потом голос, сдавленный и торопливый:

– Достопочтенный... это Риггс, Пробудившийся... Апостол Мендес... он с нами, но... он не говорит по рации. Приказал молчать в эфире. Мы... мы в сорока километрах северо-восточнее последней известной точки. Глухой лес. Он идёт впереди. Днём и ночью. Мы... не успеваем.

– Его цель? – голос Россо не изменился ни на йоту.

– Он говорит... что он близко. Что чувствует его. Рыжего. Он не ест, почти не спит... Достопочтенный, мы теряем людей... не только от тварей. Он... он оставил раненого. Сказал, что шум привлечёт зараженных.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Техник побледнел ещё больше. Это был не доклад солдата. Это был крик души загнанного в тупик человека.

Россо откинулся в кресле. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но в уголках губ запряталась тонкая, понимающая ниточка. Не разочарование. Удовлетворение. Эксперимент шёл по предсказанному им пути. Горечь потери сына, ярость от неудачи – всё это сконцентрировалось в чистейшую, неукротимую одержимость. Хавьер более не был солдатом. Он стал псом-ищейкой, высшим хищником, ведущим охоту на своего зеркального отражения. И это было... прекрасно. И опасно.

– Риггс, – произнёс Россо, и в его голосе впервые появились оттенки – не тепла, а стали завёрнутой в шёлк. – Вы выполняете священную миссию. Очищение от главной скверны. Ваши жертвы будут воспеты. Апостол Мендес движим волей самого Провидения. Ваша задача – следовать. Поддерживать. И наблюдать.

– Но, достопочтенный... – в голосе Риггса послышалась искра паники.

– Наблюдать, – повторил Россо, и шёлк исчез, остался только холодный металл приказа. – И докладывать мне. Лично. На этой частоте. Каждые двенадцать часов. Поняли?

Пауза. Потом покорное, разбитое:

– Понял... Достопочтенный.

– Ждите. Скоро к вам придёт подкрепление и припасы. Чтобы вы могли следовать столько, сколько потребуется.

Он сделал едва заметный жест рукой. Техник отключил передачу. Шум эфира умер, оставив после себя гулкую, звенящую тишину кабинета.

Россо поднялся и подошёл к окну. Внизу, в идеальных квадратах плаца, маршировали новые рекруты. Ритуальный гул их молитв доносился сюда приглушённым, ровным гулом.

Хавьер вышел из-под контроля? Нет. Он вышел на следующий виток. Он стал автономным оружием. Теперь нужно было лишь направлять его, подкармливать ресурсами и ждать результата. А результат будет. Рыжий призрак и старый фанатик были двумя полюсами одного магнита, обречёнными столкнуться.

– Приготовьте отряд снабжения, – тихо, не оборачиваясь, сказал Россо. – И группу наблюдателей. Самых незаметных. Их задача – не вмешиваться. Фиксировать. И если Апостол Мендес... завершит свою охоту, убедиться, что он вернётся к нам. Целым. Или его сердце перестанет биться. Понимаете?

Техник, теперь уже не техник, а перепуганный послушник, кивнул, сглотнув ком.

– Да, достопочтенный Апостол.

Россо смотрел на свой город-крепость. Нить была натянута. Теперь он держал её конец. И наблюдал, как на другом конце, в сотнях километров темноты, его идеальное, сошедшее с ума орудие рвётся с поводка, ведомое запахом крови. Всё шло по плану.

Он позволил себе слабую, беззвучную улыбку, которую не увидел бы никто, кроме его отражения в тёмном стекле. Охота вступила в решающую фазу. И он, архитектор, будет извлекать из неё пользу, какой бы кровавый пир там ни устроили его главные действующие лица.

Снова Дейвил:

Сон Кормака никогда не был глубоким. Это было состояние боевого дежурства, где сознание лишь приглушало шумы мира, оставляя на поверхности тревожный радар. Поэтому он проснулся не от первого крика, а от тишины, что ему предшествовала — от того, как внезапно оборвался далёкий лай собаки.

Потом донёсся человеческий крик. Не испуганный визг, а короткий, оборванный на полуслове вопль ужаса. И сразу за ним — первый выстрел. Одиночный, глухой, из старой винтовки. Потом второй, третий — уже беспорядочная, паническая стрельба.

Кормак был на ногах ещё до того, как его мозг полностью осознал происходящее. Его тело, измученное отдыхом, взвыло от благодарности за возвращение в знакомую стихию адреналина. Он уже был у окна в главной комнате, отодвигая занавеску одним пальцем.

На улице царил хаос, подёрнутый сизым лунным светом. Фигуры людей метались между домами. Свет фонарей прыгал по стенам. И там, в глубине двора соседа, мелькнуло нечто — высокая, сухопарая тень, которая исчезла быстрее, чем кто-то успел навести ствол.

Дверь в комнату Альберта распахнулась. Старик вышел, уже на ходу натягивая на плечи старую тактическую жилетку. В его руках — длинноствольный «Винчестер». Лицо было жёстким, собранным, без тени сонливости.

— Охотник, — хрипло бросил Кормак, не отрывая взгляда от улицы. — Один. Ищет лазейку. Панику навёл — теперь ждёт, пока перепуганная добыча сама сделает ошибку.

Ариэль вышла из своей комнаты, застёгивая на ходу потрёпанную куртку. В её руках был старый, но ухоженный револьвер «Кольт». Её лицо было бледным, но спокойным. Она встретилась взглядом с отцом.

— Томас с мальчишками на улице, — сказал Альберт. — Тупо стреляют. Надо собрать их, выстроить периметр, пока эта тварь не начала просто резать всех подряд.

— Айзек? — спросила Ариэль, и в её голосе впервые прозвучала трещина.

— Здесь. Не выходить, — приказал Альберт, уже направляясь к двери. Он бросил взгляд на Кормака. — С ним будешь?

Рыжий кивнул, один раз, коротко. Слова были лишними. Долг. Контракт. Инвестиция.

Ариэль замерла на пороге, обернувшись. Её пепельные глаза впились в Кормака. В них не было просьбы. Был приказ, высеченный в камне.

— Не отходи от него ни на секунду, — прошипела она.

— Иди, — ответил он.

Они выскользнули в ночь, растворившись в хаосе. Кормак задвинул на щеколду тяжелую дверь и прислушался. В доме воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Айзека, который стоял в дверном проёме своей комнаты в слишком большой для него пижаме.

— Что… что это? — прошептал мальчишка.

— Беспорядок, — тихо ответил Кормак. — Садись в угол, за печь. Не шуми. Что бы ни было — не выходи.

Айзек кивнул, глаза его были огромными от страха, но он повиновался, прополз в самый тёмный угол кухни и прижался к тёплой кирпичной кладке.

Кормак остался в центре комнаты. Мужчина искал глазами что то, чем можно было отбиваться. Его оружием было то, что было под рукой.

Он ждал. Дышал ровно и тихо, слушая. Крики на улице стали организованнее — слышались голоса Альберта и Ариэль, строящих людей в цепь. Выстрелы стали редкими, прицельными. Чудовище загнали в угол. А значит, оно ищет выход. Тихий выход.

Скрип.

Едва уловимый. Не с крыльца. С крыши. С чердака.

Кормак медленно поднял голову. Его взгляд упал на люк в потолке, ведущий на чердак. Щеколда была снаружи. Но для твари с когтями и гибкостью паука это не преграда.

Раздался мягкий удар, будто упал мешок с мукой. Пыль посыпалась с потолочных балок. Оно было внутри. На чердаке.

Кормак отступил на шаг, оказавшись спиной к печи, держа в поле зрения и дверь на улицу, и лестницу вниз из чердачного люка. Его глаза метнулись по кухне, выискивая оружие. Топор у дров — слишком далеко. Тяжёлая чугунная сковорода на плите…

Люк с треском распахнулся.

Оно спустилось не по лестнице. Оно свалилось вниз, бесшумно и плавно, как капля смолы, и приземлилось на четвереньках посреди комнаты. Хищник. Серое, скользкое на вид тело, слишком длинные конечности, голова с зияющей двойной пастью. Его слепые, молочные глаза, казалось, смотрели сквозь стены, но ноздри-щели судорожно вздрагивали, ловя запах. Запах страха. Запах ребёнка.

Тварь повернула голову в сторону печи. В сторону Айзека.

Кормак двинулся.

Он не закричал. Он просто шагнул вперёд, перекрывая собой путь к мальчишке. Его движение было намеренно шумным — сапог громко стукнул по половице.

Хищник мгновенно развернулся к новой, более крупной и шумной угрозе. Из его горла вырвался не рык, а шипящий, булькающий звук.

Кормак бросился не на тварь, а к столу. Его рука метнулась к деревянной подставке с ножами. Он выхватил не длинный тесак, а короткий, крепкий, с широким лезвием кухонный нож для разделки мяса. Идеально для рубящих ударов и коротких тычков.

Тварь рванулась. Её движение было обманчиво быстрым. Когтистая лапа просвистела в воздухе, разодрав ему рукав и оставив на предплечье огненную полосу. Боль вспыхнула, знакомая и почти приятная. Кормак не отпрянул. Он нырнул под вторую лапу, оказавшись сбоку от твари, и со всего размаху всадил нож в основание её тощей шеи.

Лезвие вошло с глухим хрустом, но не глубоко — костистая пластина защищала позвонки. Чудовище взвыло и рванулось в сторону, вырывая нож из его руки и снося на ходу кухонный стол. Дерево треснуло, посуда с грохотом разлетелась по полу.

Теперь они оба были ранены. И оба в ловушке посреди разрушающейся кухни.

Кормак откатился, натыкаясь на опрокинутый стул. Его глаза искали нож. Тварь, тряся головой, пыталась вытащить его из шеи, но её когти скользили по рукоятке. Она была в ярости. И всё так же чувствовала Айзека.

С отчаянным рыком мальчик не выдержал. Он вскочил из-за печи, чтобы бежать, и на мгновение оказался на открытом пространстве.

Этого мгновения хватило.

Хищник забыл про нож и про Кормака. Он метнулся к мальчику, как щука на плотву.

Кормак не думал. Его тело среагировало. Он не побежал наперерез — он был слишком далеко. Рыжий поднял с пола тяжёлую чугунную сковороду, оставшуюся на плите, и швырнул её со всей силы, как метательный диск.

Сковорода прилетела плашмя, ударив тварь по плечу и голове. Звон был оглушительным. Чудовище пошатнулось, сбитое с траектории, и врезалось в полки с глиняной посудой. Грохот падающих горшков заполнил дом.

Кормак уже был в движении. Он перепрыгнул через обломки стола, на полном ходу поднял с пола свой нож (лезвие всё ещё торчало в шее твари) и, используя инерцию, вскочил чудовищу на спину.

Это было как оседлать бьющегося в судорогах дикого зверя. Когти рвали ему бока через одежду, длинная шея извивалась, пытаясь дотянуться двойной пастью. Кормак обхватил её левой рукой, впиваясь пальцами в холодную, скользкую кожу, и подтянулся.

Правой рукой он схватился за рукоять ножа, торчащую из шеи, и навалился на неё всем весом, с диким, сдавленным рёвом. Вниз. Вбок. На себя.

Раздался ужасный, хлюпающий звук рвущихся связок и хрящей. Тёмная, почти чёрная кровь хлынула фонтаном, обливая пол, стены, его самого. Хищник издал последний, пузырящийся хрип и рухнул, придавив его своей тушей.

Тишина.

Дышать было больно. Всё тело горело от царапин, ушибов, адреналинового отката. Кормак с трудом выкатился из-под остывающего тела, скользя в луже чужой крови. Он сел, прислонившись к разбитому кухонному шкафу.

Первое, что он увидел, — лицо Айзека. Мальчик стоял, прижавшись спиной к печи, не в силах отвести взгляд от кровавой бойни, что была его кухней. От развороченного стола, осколков, опрокинутых стульев и огромного мёртвого чудища посреди всего этого. И от человека, сидящего в этой кровавой луже, с окровавленным ножом в руке.

Дверь с грохотом распахнулась. На пороге, запыхавшиеся, с дымящимися стволами, замерли Альберт и Ариэль. Их взгляды, острые как лезвия, просканировали сцену за долю секунды: живой Айзек. Мёртвый хищник. Разруха. Кормак.

И тут в Ариэль что-то щёлкнуло.

Она не бросилась к брату. Её ноги сами понесли её через комнату, переступая через осколки и лужи, но её глаза были прикованы не к мальчику, а к Кормаку. В них не было горя. Не было даже осознания разрушенного дома. Был сырой, дикий, неконтролируемый выброс адреналина, нашедший выход.

Она рухнула перед ним на колени в грязи и крови, не обращая внимания ни на что. Её руки вцепились ему в плечи — не для объятия, а с силой, от которой он вздрогнул.

— Дышишь? — выдохнула она, и её голос был хриплым, сдавленным, лишённым всех привычных красок. — Говори. Дышишь? Рёбра целы? Шея? Горло?

Она сканировала его взглядом, как медик на поле боя, её пальцы автоматически ощупали его шею, нащупали пульс на сонной артерии, скользнули по грудной клетке, проверяя на явные переломы.

Кормак, оглушённый битвой и этим неожиданным вихрем, смог лишь хрипло выдохнуть:

— Цел... Всё... цело. - отмахивался мужчина, давая понять что его не укусили.

Только услышав это, Ариэль позволила себе выдохнуть. Длинный-длинный выдох, в котором сломалось и вырвалось наружу всё напряжение последнего часа. Её плечи обмякли. Руки, всё ещё вцепившиеся в его рубаху, задрожали.

Потом её взгляд наконец метнулся к Айзеку. Мальчик кивнул ей, широко раскрыв глаза, всё ещё не в силах говорить. И этого кивка было достаточно.

Облегчение, хлынувшее в неё, было таким физическим, что её на мгновение повело в сторону. Она закрыла глаза, сжала веки, собирая себя в кулак.

— Эй, — тихо сказал Альберт, уже стоя рядом с сыном, одной рукой прижимая того к себе. Его старый, уставший взгляд обвёл кухню — разгром, кровь, смерть. Но когда он посмотрел на дочь, а затем на Кормака, в его глазах была только одна эмоция: благодарность. Глубокая, бездонная, без единой примеси сожаления о потерянном имуществе.

Ариэль открыла глаза. Теперь они были ясными. Сухими. И по-хозяйски острыми. Она отняла руки от Кормака, встала, окинув взглядом разруху. Но теперь это был взгляд не жертвы, а командира, оценивающего ущерб после успешной обороны.

— Дом стоит, — констатировала она голосом, в котором вернулась вся её привычная сталь. — Стены целы. Печь цела. Окна... целы. Всё остальное — барахло. Его можно собрать, вымести, починить.

Она наклонилась, подняла с пола тот самый окровавленный кухонный нож. Посмотрела на него, на зазубренное лезвие, на чёрную кровь.

— Затупился, — сказала она просто и бросила его в раковину с металлическим лязгом. — Придётся точить.

Потом она повернулась к Кормаку, всё ещё сидящему на полу. В её позе не было ни капли сентиментальности. Была деловитость, граничащая с грубостью.

— Ты истекаешь, — заявила она. — И весь в грязи. Доползёшь до скамьи у двери или тебя тащить?

В её тоне не было заботы в привычном смысле. Была прагматичная решимость. Он — ценный актив, который только что доказал свою эффективность. Его нужно привести в порядок. Потому что завтра нужно будет точить нож, чинить стол и ставить новую дверь на чердак. А с мёртвой тварью посреди кухни вообще разбираться.

Кормак, глядя на неё, на это странное сочетание дикого облегчения и мгновенного возвращения к суровой практичности, почувствовал что-то вроде усталой усмешки где-то глубоко внутри. Это был её язык. Её способ сказать «спасибо». Не словами, а действием: «Ты жив. Мой брат жив. Теперь вставай, работы по горло».

Он кивнул и, опираясь на шкаф, начал подниматься.

— Доползу, — пробормотал он.

— То-то же, — бросила она через плечо, уже направляясь к Айзеку, чтобы проверить его собственноручно, без лишних нежностей — крепко обхватив его голову, заглянув в глаза, убедившись, что шок не глубже, чем кажется.

В этой сцене не было места горю о вещах. Было место только глубокому, первобытному облегчению, что самое ценное — жизни — уцелели. А всё остальное... остальное можно было отстроить заново.

Пора возвращаться

Утро в Дейвиле пришло не с пением птиц, а с тяжёлым, висящим в воздухе молчанием. Дым от ночных костров смешивался с запахом влажной земли и... чем-то едким, химическим, что исходило от места, где лежала тушь хищника, сброшенная на окраину и облитая керосином. Сжечь её днём было бы опасно — дым привлёк бы других.

Кормак проснулся от боли. Не острой, а глубокой, ноющей — как будто всё его тело было одним огромным синяком. Он лежал на своём тюфяке в углу, залитый утренним солнцем, и слушал звуки дома. Стук — это Альберт и Айзек собирают и выносят самые крупные осколки. Шуршание метлы — это Ариэль.

Она вошла в комнату без стука, с миской тёплой воды, свежими полосками чистой ткани и маленькой баночкой мёда — их местным антисептиком и средством для заживления.

— Вставай, — сказала она деловито. — Нужно сменить повязки, пока грязь не завелась. Рубаху сними.

Это не было приглашением. Это был медицинский протокол. Кормак сел, скрипя зубами, и стянул с себя заношенную фланелевую рубаху Альберта, на которой запёклась и побурела вчерашняя кровь. Утренний свет безжалостно выставлял напоказ свежие повреждения: багровые полосы от когтей на груди и предплечье, глубокий синяк на плече, ссадины на рёбрах.

Ариэль присела на корточки рядом с ним. Её движения были быстрыми, точными, без лишнего нажима. Она размотала старые, пропитанные сукровицей бинты. Рана на боку, та самая, беспокоившая его ещё на дороге в Бордман, воспалилась и была горячей на ощупь.

— Глупый, — пробормотала она, не глядя ему в глаза, изучая повреждение. — Дрался с тварью, а старую рану сорвал. Придётся промыть. Будет больно.

Она не сказала «потерпи». Она констатировала факт. Окунула тряпку в воду, выжала и начала методично смывать грязь и запекшуюся кровь. Боль была жгучей, но Кормак лишь стиснул челюсти, глядя куда-то поверх её головы. Он чувствовал на себе её взгляд — сосредоточенный, оценивающий, лишённый всякой жалости, но и без тени брезгливости.

— Повезло, — сказала она, закончив промывку и накладывая тонкий слой мёда на воспалённые края раны. — Когти скользнули по мышце, не порвали. Если не загноится — срастётся. — Её пальцы, грубые и уверенные, быстро забинтовали его бок свежей тканью, затем перешли к более свежим царапинам на груди.

В тишине, нарушаемой только её размеренным дыханием и его сдержанными вдохами, он спросил:

— Сколько?

Она поняла без уточнений. Перевязывая его предплечье, ответила ровно:

— Двое. Старик Мэтью — сердце не выдержало, когда та тварь в окно к нему заглянула. И Бен, сын Томаса. Полез на крышу сарая с вилами, споткнулся, упал... а она уже была рядом.

Она сказала это без дрожи в голосе. Как отчёт. Как неизбежную калькуляцию потерь в балансе выживания.

— Хоронить будут через час. На старом кладбище за холмом, — добавила она, завязывая последний узел. Отец пойдёт. И мужчины. Ты тоже.

Кормак посмотрел на неё. Это была не просьба о помощи. Это было включение его в обязанности сообщества. Ты дрался за нас. Теперь раздели с нами нашу потерю.

Он кивнул.

Через час небольшая группа мужчин — Альберт, Кормак, Томас с опухшими от слёз и бессонницы глазами, и ещё трое молча шли по тропе за поселение. Несли два простых, грубо сколоченных из досок ящика. Ни музыки, ни речей. Только шуршание травы под ногами да тяжёлое дыхание.

Старое кладбище было крошечным, заросшим полынью. Здесь лежали те, кто не пережил первые годы после Катаклизма, болезни или просто время. Выкопали две новые ямы. Быстро, молча, без лишних сил — они ещё пригодятся днём.

Когда ящики опускали в землю, Томас не выдержал и отвернулся, уткнувшись лицом в плечо соседа. Альберт, стоя по стойке смирно, тихо прочитал что-то, похожее на старую, забытую всеми молитву. Кормак стоял чуть поодаль, чувствуя себя чужеродным элементом в этом ритуале тихого горя. Он не знал этих людей. Но он понимал пустоту, которую оставляла смерть. Он видел её слишком часто.

Когда последние комья земли упали на свежие холмики, Альберт обвёл всех взглядом.

— Всё. Теперь к жившим. Сарай чинить, забор укреплять. И решить, что делать с тем, — он кивнул в сторону поселения, имея в виду тушу хищника. — Не оставлять же его на растерзание падальщикам.

На обратном пути Томас поравнялся с Кормаком. Не глядя на него, прохрипел:

— Слышал... про твою кухню. Спасибо, что Айзека... — Он не смог договорить, сглотнув ком.

— Не за что, — тихо ответил Кормак. Рыжему было неловко, он понимал, что чувствует человек потерявший близкого, но все равно никак не мог облегчить тягость этого престарелого мужчины.

Вернувшись, они увидели, что Ариэль и несколько женщин уже во дворе дома Локвудов. Они не убирали осколки. Они разбирали завалы, сортируя: доски, которые можно использовать снова, гвозди, уцелевшую утварь. Разбитую посуду сложили в ведро на щебень для будущей дренажной канавы. Это не было восстановлением старого. Это была разборка поля боя и подготовка плацдарма.

Ариэль, увидев их, отложила в сторону доску. Она подошла к отцу, что-то коротко сказала ему на ухо, потом взглянула на Кормака.

— Топор наточен? — спросила она. — Нужно срубить пару молодых сосен на новые перекладины для сарая Томаса. Мы с тобой пойдем за забор, в лес.

В её тоне не было ни тени вчерашней истерики или утренней медицинской отстранённости. Была простая, ясная работа. Горе похоронили. Теперь надо строить. А он, со своими забинтованными, но ещё сильными руками, был теперь не гостем, не угрозой, а рабочей единицей. Частью механизма выживания Дейвила.

Кормак посмотрел на свежие могилы на холме, затем на разрушенную, но уже очищаемую кухню, на сосредоточенное лицо Ариэль, и впервые, с момента своего прибытия сюда, он почувствовал нечто, отдалённо напоминающее принадлежность. Не к дому. Не к семье. К делу. К тяжелой, необходимой работе по защите этого хрупкого места, которое, вопреки всему, продолжало стоять.

— Наточен, — хрипло ответил он и направился к сараю за инструментом.

Утро после ночного нападения было не просто холодным — оно было пронизывающим, мокрым от тумана, поднимающегося с земли. Воздух пах прелой хвоей, влажной корой и лёгкой, едва уловимой гарью от сожжённых вдали останков хищника. На руках, спинах, даже в глазах — у всех лежала тяжёлая плёнка усталости и невысказанного горя.

Кормак шёл за Ариэль, перекинув на плече острый, с массивным обухом топор. Его тело гудело знакомой, почти приятной болью — свежие шрамы под бинтами тянулись при каждом шаге, напоминая о ночной схватке. Но это была другая боль. Не от удара врага, а от усилия, от работы. И это было… странно. Просто.

Ариэль двигалась впереди без лишних слов, её высокая, прямая фигура легко обходила поваленные буреломом стволы. На ней был старый армейский парка, подпоясанная верёвкой, и грубые рабочие штаны. Она несла второй топор и тяжёлую складную пилу. Никаких украшений, никакой слабости — только деловитая, сконцентрированная энергия.

Они отошли достаточно далеко от забора, чтобы шум падающих деревьев не нёсся прямо к домам.

— Здесь, — Ариэль остановилась у двух молодых, стройных сосен. Росли они близко, стволы чистые, почти без сучков до середины. — Этих хватит на перекладины и пару опор. Валяй ту, что потоньше. Отойди подальше, когда начнёт крениться. Не в сторону нашего забора, ясно?

Кормак кивнул, оглядел дерево. Опыта рубки у него не было. Дрова он иногда колол, да. Но свалить целое дерево… Это была иная механика. Он подошёл, прикинул угол, с силой вонзил топор в ствол у самого основания. Удар был резким, точным. Щепки полетели. Но через пять таких ударов стало ясно — дерево стоит как вкопанное, а он тратит силы впустую, рубя в одном месте.

Ариэль, которая в это время размечала второе дерево, обернулась на звук. Неодобрительно фыркнула.

— Ты что, дверь вышибаешь? — Она подошла, отстранила его жестом, который не терпел возражений. — Смотри.

Она взяла его топор, провела пальцем по стволу чуть выше его зарубки.

— Режешь клином. Сперва вот так, под углом, с той стороны, куда хочешь повалить. Потом — с обратной, чуть выше. И так чередуешь. Чтобы вырезать кусок, понимаешь? А не пробить дыру до середины.

Она сделала несколько точных, плавных ударов, не с размаху, а с расчётом. Ствол застонал, из белой раны пошла смола.

— Понял, — Кормак принял топор обратно. Его движения стали осмысленнее. Он не бил, а резал, работая с деревом как с противником, находя его слабое место и методично его расширяя.

Работа заспорилась. Тишину леса нарушал только мерный стук стали по сосне, их тяжёлое дыхание да треск веток под ногами.

— Легче с хищниками было, да? — негромко спросила Ариэль, не отрываясь от разметки своего дерева. В её голосе не было насмешки. Было простое любопытство, смешанное с той же усталой прямотой, с какой она перевязывала ему раны.

Кормак на миг замер, топор в воздухе. Потом опустил его, вытер лоб тыльной стороной перчатки.

— С ними всё ясно. Цель, угроза, действие. Убей или будь убит. Здесь… — он кивнул на дерево, — Здесь нужно не просто силу приложить. Нужно знать как.

— Непохоже, чтобы кто-то учил тебя «как» там, на твоём ринге, — заметила она. — Ты же там с детства, да?

Он снова ударил по дереву, точнее, чем прежде.

— Там учили другому. Видеть ритм. Видеть, куда противник перенесёт вес через секунду. Где у него дыра в защите. Это… похоже, в какой-то степени. Дерево тоже подсказывает, куда клонится, как трещит.

Он говорил отрывисто, неохотно, но не уклоняясь. Как будто рассказывал не о своей жизни, а о давно изученной тактике на чужой войне.

— А после ринга? — Ариэль взяла пилу, начала работать по своей отметке. Звук стал другим — ровным, настойчивым. — Небось, не в плотники подался.

Кормак усмехнулся — коротко, беззвучно.

— Нет. Не в плотники. Была… группа. Мы колесили. Искали соревнования. Турниры. Иногда — просто безопасное место на ночь. — Он сделал глубокую зарубку с другой стороны. Ствол жалобно скрипнул. — Старик, который нас вёл… он учил не только драться. Учил слушать ночь. Чуять опасность за версту, разводить костер. Базовый минимум. Это пригодилось больше.

— Этот старик… — Ариэль замедлила пилу, глядя на него сквозь ствол. — Он где сейчас?

Топор Кормака замер на мгновение дольше, чем нужно. Потом опустился с таким force, что щепа отлетела на несколько шагов.

— Нет. — Одно слово. Окончательное, как удар топора по пню. — Его нет.

Ариэль не стала копать дальше. Она поняла тон. Вместо этого она сказала:

— У нас здесь тихо. Обычно. Не то чтобы рай, но… орд не бывает. Заражённые по одиночке бродят, да и то редко. Зимой вообще затишье — холодно, они впадают в спячку, в каких-нибудь подвалах, пещерах. Просыпаются, только если учуют тепло… или панику.

Кормак перестал рубить. Выпрямился, прислушиваясь не к её словам, а к лесу вокруг. К этой неестественной, глубокой тишине, которая наступила после её фразы.

— А вчерашний? — спросил он тихо. — Он не из зимней спячки пришёл. Слишком… не был пассивным. Пришел из леса, будто ему было не до спячки.

Ариэль тоже замолчала. Она положила пилу, обвела взглядом чащу. Серые, пепельные глаза сузились.

— Нет. Не из спячки. Его кто-то… спугнул. Или выгнал. — Она произнесла это не как вопрос, а как мрачную догадку, которая только сейчас обрела форму. — Обычно они ближе к развалинам городов держатся. Где больше… еды. Сюда, в глушь, только от безысходности полезут. От голода. Или если их гонит что-то пострашнее.

Кормак посмотрел на неё, потом на плотную стену леса перед ними. В его взгляде, обычно отстранённом, промелькнуло то самое, знакомое Ариэль напряжение — напряжение охотника, почуявшего другого хищника.

— В этом лесу кто-то есть, — сказал он негромко, констатируя факт, который теперь висел между ними в холодном утреннем воздухе.

Ариэль молча кивнула. Она больше не смотрела на него с недоверием или вызовом. Сейчас они смотрели в одну точку — в зелёную, непроницаемую мглу леса, которая внезапно перестала быть просто источником дров. Она стала границей. И за этой границей что-то сдвинулось.

— Допиливаем, — она снова взяла пилу, и в её движениях появилась новая, лихорадочная энергия. — И быстро назад. Надо предупредить отца. И Томаса.

Кормак снова занёс топор. Но теперь каждый удар был не просто работой. Это была подготовка. Заточка оружия. Они рубили лес, но думали уже не о перекладинах для сарая. Они думали о стенах. И о том, что за стенами, в тишине между деревьями, затаилось нечто, что нарушило хрупкое равновесие их мира.

Сосны, которые они рубили, теперь лежали во дворе — очищенные от сучьев, ждущие завтрашней распиловки. Закат догорал за окном кухни, заливая комнату густым, оранжево-серым светом, смешанным с тенями. Пахло смолой, которую Ариэль смывала с рук скипидаром, и остывающей картошкой, к которой никто не притронулся.

Альберт сидел в своём кресле, положив ладони на набалдашник трости. Лицо старика было спокойным, но глаза — те самые глаза, которые полвека назад видели Бостон в огне — смотрели не на дочь и не на гостя, а в одну точку на стене, где висела старая фотография их матери. Марии.

Ариэль стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела в темноту за стеклом. Она молчала уже несколько минут, но её молчание было плотным, почти осязаемым. Не то чтобы она ждала, что из леса сейчас выйдет кто-то с факелами. Она ждала, что отец скажет ей, что это всё — паранойя. Что хищник был просто голодным одиночкой, ошибкой природы. Что они в безопасности.

— Ты не ошибаешься, дочка, — наконец сказал Альберт. Голос его был ровным, чуть хриплым от возраста. — Следов больше, чем ты думаешь. Томас утром нашёл у ручья обрывок ткани. Не наша. И не из тех, что носят мародёры. Какая-то… плотная, с пропиткой.

Он выдержал паузу.

— И собаки. Со вчерашнего вечера лают не переставая. Не на лес. В лес.

Ариэль резко обернулась.

— И ты молчал?! — в её голосе прорвалось раздражение, под которым клокотал страх. — Пап, если там кто-то есть, если это те же самые, кто гнался за ним… — она мотнула головой в сторону Кормака, сидящего на табурете у печи. — Мы не выстоим. У нас пять винтовок на всю округу и полтора мужика, способных стрелять без дрожи в руках.

— Потому и молчал, — спокойно ответил Альберт. — Чтобы ты не рванула в лес с топором наперевес раньше времени. Паника хуже любой твари. Паника делает из разумных людей стадо, а из стада — мишень.

Кормак молчал. Он сидел, опустив голову, глядя на свои руки. На загрубелые костяшки, на свежие царапины от хвои, на старые шрамы, которые белели на сгибах пальцев, как напоминания. Он слушал их спор — осторожный, полный невысказанного, каждый пытался защитить своё: Альберт — иллюзию контроля, Ариэль — право на страх.

— Ты хочешь, чтобы мы сидели и ждали? — тихо спросила Ариэль. Она смотрела не на отца, а на Кормака. В её пепельных глазах горел тот самый огонь, который он уже видел ночью на крыльце. Не истерика. Ярость. — Пока они сами не постучат в дверь? Пока не сожгут дом Томаса? Пока Айзек не проснётся от того, что у его кровати стоит кто-то в чёрном?

Кормак поднял голову. Его взгляд встретился с её взглядом. В нём не было обещаний. Не было бравады. Была только усталая, холодная ясность.

— Ты права, — сказал он. — Сидеть и ждать нельзя.

Ариэль замерла. Альберт медленно перевёл взгляд с фотографии на гостя.

— Что ты предлагаешь? — голос старика стал жёстче, в нём прорезалась старая, армейская командирская нотка.

Кормак встал. Движения были медленными, без резкости — он не собирался нападать. Он просто хотел, чтобы они его слышали.

— Если это они. Те, кто за мной шёл. Они не бросят след. Они будут идти, пока не найдут. Или пока не поймут, что я мёртв. — Он сделал паузу. — Но они не дураки. Они уже знают, что я жив. Хищник не вышел бы из леса просто так. Кто-то его вспугнул. Кто-то прошёл здесь недавно. Это не мог быть я — я здесь уже пять дня. Значит, они уже близко.

Он говорил ровно, почти спокойно, как будто анализировал карту или рассчитывал удар.

— Если они найдут это место. Если увидят людей. Увидят детей. — Он посмотрел на Ариэль. — Они не станут спрашивать, где я. Они будут пытать, чтобы вы сами привели их ко мне. А потом убьют всех, кто здесь живёт, потому что вы — свидетели. И потому что вы дали мне кров. Для них это ересь.

Тишина в комнате стала абсолютной. Даже печь, казалось, перестала потрескивать.

Ариэль медленно выдохнула. Её пальцы, вцепившиеся в собственные предплечья, побелели.

— И что ты предлагаешь? — повторила она. Теперь в её голосе не было гнева. Только вымученная, горькая готовность услышать приговор.

Кормак посмотрел на неё, потом на Альберта.

— Я уйду в лес. Завтра, на рассвете.

— Нет, — отрезала Ариэль раньше, чем отец успел открыть рот. — Ты едва стоишь на ногах. У тебя раны, которые даже не затянулись. Ты не боец, ты инвалид!

— Я не собираюсь с ними драться, — Кормак покачал головой. — Я собираюсь их найти. Понять, сколько их. И увести.

— Куда? — спросил Альберт. В его голосе не было надежды. Был вопрос стратега.

— На север. Там старые карьеры, шахты. Тысяча нор, где можно петлять неделями. Я знаю эти места. Я там… когда-то прятался. — Он снова посмотрел на Ариэль. — Если они увидят мой след, если я оставлю его достаточно явным, они пойдут за мной. А не сюда.

— И ты не вернёшься, — сказала Ариэль. Это не был вопрос, все здесь это понимали, отчего было грустно. За пять дней они успели привыкнуть к этому парню.

Кормак промолчал. Он не умел лгать.

Альберт тяжело поднялся из кресла. Подошёл к окну, встал рядом с дочерью. Его тень, длинная и сгорбленная, накрыла их обоих.

— Ты просишь нас отпустить тебя на верную смерть, — тихо сказал старик. — И принять от тебя эту жертву. Как мы должны к этому относиться, парень?

Кормак встретил его взгляд. Впервые за всё время — прямо, не отводя глаз.

— Как к сделке, — ответил он. — Вы дали мне кров, еду, лекарства. Не выгнали, не пристрелили в конюшне. Я это не забуду. — Его голос был тихим, но в нём не было сомнений. — Теперь я плачу по счету. Это не жертва. Так будет справедливо.

Ариэль смотрела на него. Её лицо было каменным, но в глубине глаз что-то дрогнуло. То самое, что она пыталась похоронить под слоями недоверия и практичности.

— Ты даже не знаешь, сколько их, — прошептала она. — Ты не знаешь, какое у них оружие. Ты не знаешь…

— Я знаю, что, если останусь здесь, вы умрёте, — перебил он. Не грубо. Спокойно. Констатируя факт, от которого нельзя было отмахнуться. — И я знаю, что, если я просто убегу, они найдут это место. По следам. По рассказам. По тому, что вы меня видели и не убили. Вы станете сообщниками. А с сообщниками у них разговор короткий. — Он выдержал паузу. — Я не дам им этого шанса.

Тишина затянулась. Альберт медленно кивнул — не в знак согласия, а в знак того, что он услышал и принял логику.

— Что тебе нужно? — спросил старик.

— Револьвер. Тот, старый, с длинным стволом, что висит у тебя в спальне. Я видел. Патроны к нему. И…

Он перевёл взгляд на Ариэль, и в этом взгляде не было просьбы. Была спокойная уверенность человека, который точно знает, что ищет.

— У тебя в сарае, на верстаке, стоит коробка из-под патронов. Я видел, когда ты чистила инструмент. Там внутри — жестяные банки, да? От чая, от тушёнки. Пустые.

Ариэль нахмурилась, пытаясь понять, куда он клонит.

— Есть несколько. И что?

— Мне нужны они. Три-четыре штуки. И гвозди. Короткие, с широкой шляпкой. Горсть. — Кормак говорил ровно, перечислял, как заученный список. — Ещё порох. Тот, что у отца в патронташе для ручного заряжания. Не патроны, просто порох в банке. Я видел на верхней полке в чулане.

Альберт медленно выпрямился. Его старые пальцы крепче сжали набалдашник трости.

— Ты хочешь сделать самодельные гранаты.

— Не гранаты. — Кормак покачал головой. — Шум. Дым. Панику. Я не собираюсь взрывать их отряды. Мне нужно, чтобы они думали, что у меня есть оружие, которого у меня нет. Чтобы останавливались, проверяли, окапывались. Теряли время. И уводили след.

Он сделал паузу, давая им осмыслить.

— Жестяная банка, набитая порохом и гвоздями, с фитилём из промасленной ветоши. Бросил в костёр — через пять секунд фейерверк. В тесном пространстве, в овраге, между деревьями — это не убьёт подготовленного бойца. Но это заставит его упасть на землю, закрыть голову, переждать. А мне больше и не надо. Мне нужны эти пять секунд.

Ариэль смотрела на него так, будто видела впервые. Не бойца. Не загнанного зверя. А того, кем он был на самом деле — человека, который выживал, потому что умел превращать пустые банки в оружие, а секунды — в километры.

— Это безумие, — тихо сказала она. Но в её голосе уже не было сопротивления. Было что-то другое. Признание.

— Возможно, — согласился Кормак. — Но у меня есть опыт.

Альберт хрипло кашлянул, прочищая горло.

— Револьвер я дам. «Кольт» M1892, старый, но ствол чистый. Патроны — шесть штук, больше у нас нет. — Он говорил сухо, деловито, как на инструктаже. — Порох есть. Четверть фунта, крупнозернистый, охотничий. Не идеал для взрывчатки, но запалишь — бахнет знатно. Гвозди… Ариэль, в ящике у верстака есть старые, с разобранного сарая. Ржавые, но держатся.

Ариэль кивнула, не отрывая взгляда от Кормака. Она всё ещё пыталась найти в его лице хоть тень сомнения, хоть искру надежды на то, что он останется. Не нашла.

— Я принесу, — сказала она наконец. Голос сел почти до шёпота.

Она вышла в сени. Её шаги были тяжёлыми, как будто она несла не жесть и гвозди, а камни для могильной насыпи.

Альберт подошёл к Кормаку. Старик был ниже на полголовы, но сейчас, в полумраке кухни, он казался выше. Не ростом — весом прожитых лет.

— Ты не обязан это делать, — тихо сказал он. — Ты ничего нам не должен. Мы сами выбрали тебя не убивать. Это не твой долг.

Кормак посмотрел на него. На его седые волосы, на морщины, на руки, которые когда-то держали оружие, а теперь держали трость.

— Не, — сказал он. — Однажды из-за меня погибли люди, спасшие мне жизнь. Если это повторится…

Он помолчал.

— Я не уверен, что вернусь. И не уверен, что убью их всех. Но я уверен в одном: они уйдут отсюда. Или умрут, пытаясь меня догнать. — Он сделал паузу. — Этого достаточно.

Альберт долго смотрел на него. Потом медленно кивнул.

— Храни тебя Бог, сынок. Хотя я в него уже давно не верю.

Кормак не ответил.

Вернулась Ариэль. В руках она несла всё: потрёпанную патронташную банку с порохом, горсть коротких ржавых гвоздей с широкими шляпками, три пустые жестяные банки из-под чая — низкие, с плотными крышками, идеальные для того, чтобы стать бомбой. Она поставила всё это на стол перед Кормаком с глухим, весомым стуком.

— Четыре банки, — сказала она. Её голос был ровным, но она не смотрела на него. — Одну я, может, и сама бы снарядила. На случай, если они придут раньше, чем ты их встретишь.

Кормак взял одну банку, повертел в пальцах. Лёгкая. Пустая. Идеальная.

— Спасибо, — сказал он.

Ариэль наконец подняла на него глаза. В них не было слёз. Только тот самый холодный, пепельный огонь, который он уже научился узнавать.

— Не смей умирать, — сказала она. Это не было пожеланием. Это был приказ. — Ты мне должен за плед. И за новую кухонную утварь. И за моральный ущерб.

Кормак почти улыбнулся. Почти.

— Запиши в долг, — сказал он.

Она не ответила. Просто отвернулась к окну, за которым лес уже слился с небом в одну сплошную, непроглядную черноту.

Где-то там, в этой черноте, уже ждали те, кто пришёл за ним. А он — тот, кто завтра уйдёт к ним навстречу, унося с собой револьвер на шесть пуль, горсть ржавых гвоздей и три жестяные банки, начинённые смертью.

И странное дело — сидя в этой тёплой, пахнущей хвоей и картошкой кухне, Кормак Роуч впервые за многие годы не чувствовал обречённости. Только усталую, тяжёлую ясность.

Это не была месть. Это не было искупление. Это была просто работа.

Возможно, последняя работа, которую он взял.

И он сделает её хорошо.

Кошки мышки

Кормак не ложился.

Он сидел в конюшне на перевёрнутом ведре, прислонившись спиной к стойлу Буяна. Жеребец больше не косился на него с подозрением — привык, наверное. Или просто чувствовал, что сегодня этот чужой человек не опасен. Сегодня он уходит.

В руке — револьвер. Альберт отдал его без лишних слов, только задержал ладонь на стволе на секунду дольше, чем нужно. «Кольт» M1892. Старый, но ухоженный. Шесть патронов в барабане, седьмой в кармане — на крайний случай.

Кормак проверил затвор, прицелился в темноту, опустил. Спрятал под куртку.

Три жестяные банки лежали в вещмешке — тяжёлые, холодные, начинённые порохом и ржавыми гвоздями. Он набивал их час назад, работая в тишине, слушая, как дом за стеной дышит сном. Альберт кашлял во сне, Айзек бормотал что-то детское, Ариэль… он не знал, спит ли она. Он старался не думать о том, спит ли она.

Буян фыркнул, ткнулся мордой ему в плечо. Тёплое, живое дыхание. Кормак не отстранился.

— Прости, что напугал тогда, — тихо сказал он.

Буян не ответил. Лошади не умеют прощать, они просто помнят. Но сейчас он не отворачивался.

За окном конюшни начало сереть. Рассвет приходил медленно, нехотя — небо обложило тучами, и утро обещало быть серым, без солнца. Первый снег.

Кормак поднялся. Мешок за спину, револьвер под куртку, нож — на пояс. Ариэль отдала ему свой нож вечером, сунула в руки и ушла, не сказав ни слова. Короткий, чёрный, матовый. Армейский. Из Бостона.

Он вышел из конюшни и прикрыл дверь так тихо, как умел. Снег уже падал — редкие, крупные хлопья, ложащиеся на плечи, на волосы, на застывшую землю. Он пошёл к околице, где забор упирался в стену леса.

Он не оборачивался.

Она догнала его у самой кромки.

Он услышал шаги за спиной — быстрые, сбивчивые, не такие, как обычно. Обычно Ариэль ступала твёрдо, уверенно, по-хозяйски. Сейчас она почти бежала.

Он остановился. Не обернулся.

— Ты обещал не прощаться, — её голос был хриплым, сбившимся. — Сказал, что уйдёшь без слов.

Помолчала. Перевела дыхание.

— А я не обещала.

Кормак медленно повернулся.

Она стояла в десяти шагах, на самой границе снега и мёрзлой земли. Без куртки — выскочила в чём была, в старой фланелевой рубахе, босая, всунув ноги в чьи-то разношенные сапоги. Волосы растрёпаны, под глазами тени. И этот взгляд — пепельный, горячий, тот самый, который он уже научился узнавать.

Она не знала, что говорить. Он видел это по тому, как она сжала кулаки, как закусила губу, как переступила с ноги на ногу. Она не готовила речь. Она просто не смогла остаться в доме.

— Револьвер проверил? — спросила она. Голос сел почти до шёпота.

— Да.

— Патронов мало. Стреляй редко. Стреляй наверняка.

— Да.

— Порох в банках утрамбуй плотнее, но не до конца. Воздух должен остаться. Чарльз… — она запнулась на имени, которое никогда не произносила, — …он же тебя учил.

— Учил.

Кино. Короткое, резкое.

Снег падал между ними, тихий и густой.

— Забор, — вдруг сказала она. — Ты поставил хороший забор. Прямой.

Он смотрел на неё. На её сжатые кулаки, на её босые ноги в чужих сапогах, на снежинки, тающие в её волосах.

— Спасибо, — сказал он.

Это было не про забор. Она поняла.

Ариэль кивнула. Один раз. Резко.

— Иди уже, — выдохнула она. — Не стой тут. Следы наследишь.

Он не улыбнулся. Почти.

— Прощай, Ариэль.

Она не ответила.

Он повернулся и пошёл в лес. Снег падал гуще, заметая следы, стирая его фигуру, превращая в тень, в пятно, в ничто. Через минуту его уже не было видно.

Ариэль стояла на краю околицы, пока снег не залепил ей ресницы, а пальцы на руках не побелели от холода.

Потом развернулась и пошла назад. Не оглядываясь.

Дейвил. Рассвет.

Альберт сидел в своём кресле, когда она вошла. Он не спал — сидел, положив ладони на набалдашник трости, и смотрел на фотографию матери.

— Ушёл? — спросил он.

— Ушёл.

Альберт кивнул. Помолчал.

— Храни его Бог, — сказал он. — Надеюсь, он все же существует.

Ариэль прошла на кухню, села на табурет у печи, где ещё час назад сидел Кормак. На столе осталась одна жестяная банка — четвёртая, которую она приготовила, но не отдала.

Она взяла её в руки, повертела. Пустая. Лёгкая.

— Дурак, — тихо сказала она. — Сдохнешь там, и даже хоронить некому.

Печь молчала.

Она поставила банку на стол и уставилась в окно, за которым лес уже слился с небом в одну сплошную, белую, непроглядную пустоту.

Где-то там, в этой пустоте, уходил в никуда человек, которому она так и не сказала ничего, кроме «стреляй наверняка».

И это было правильно. Потому что никакие другие слова всё равно не сделали бы этот снег теплее, а лес — безопаснее.

Бревна лежали там же, где их и оставили.

Две сосны, очищенные от сучьев, голые, влажные от тающего снега, ждали распиловки. Рядом — брошенный топор, воткнутый в чурбак. Кто-то — наверное, Альберт — прикрыл инструмент мешковиной, чтобы не заржавел.

Ариэль смотрела на них уже пять минут.

С крыльца дома Томаса доносились глухие удары — разбирали завал, сортировали уцелевшие доски. Она слышала голос отца — спокойный, размеренный, командный. «Так, эту — в кучу, эту — отдельно. Гвозди выдергивай, не ломай зря». И тонкий, срывающийся голос Айзека, который изо всех сил старался быть полезным, но то и дело норовил забить не туда или подвернуть руку.

Она сказала им, что пойдет распиливать бревна.

Сказала ровно, деловито, не глядя ни на кого. Отец только кивнул — он понимал такие вещи без слов. Айзек дернулся было за ней, но Альберт положил ладонь ему на плечо, и мальчишка остался.

Она взяла пилу.

Первые несколько движений были злыми, рваными. Зубья вгрызались в древесину с визгом, щепа летела во все стороны, и Ариэль даже не пыталась держать ровную линию. Она просто пилила — туда-сюда, туда-сюда, вымещая на безответном стволе то, что не могла выплеснуть словами.

«Дурак»

Рыжий безмозглый дурак с глазами битой собаки.

Ушел в лес с шестью патронами и консервными банками, набитыми ржавыми гвоздями. Ушел, даже не оглянувшись. Даже не сказав «до свидания». Просто «прощай» — и спиной в снегопад, как будто у него нет права на слабость.

Как будто он уже мертвый, просто еще не лег.

Она пилила.

Бревно поддавалось нехотя, с противным скрипом. Она перевернула его, пнула подвернувшуюся ветку, снова взялась за пилу.

И тут же в голову — как удар под дых — мысль.

«Надо было пойти с ним»

Она замерла.

Руки, сжимавшие рукоять пилы, побелели. Пальцы свело судорогой — то ли от холода, то ли от напряжения.

«Надо было пойти»

Вдвоем у них был бы шанс. Она знает лес не хуже его, а стреляет — лучше. Она могла бы прикрывать, отвлекать, заводить в тупик. Она не была бы обузой. Она могла бы…

Могла бы не стоять здесь, в этом проклятом дворе, с этой проклятой пилой, пока он умирает где-то в сугробах под прицелом целого отряда сектантских псов.

Она рванула пилу на себя с такой силой, что полотно застряло в половине пропила. Дернула еще раз — бесполезно.

— Черт! — выдохнула она сквозь зубы.

Села на корточки, уперлась коленом в бревно, дернула третьей попыткой. Пила выскочила, оставив в древесине кривую, косую щель. Ариэль уронила инструмент в снег и замерла, глядя на эту уродливую рану.

Как будто бревно было в чем-то виновато.

Она сидела так, наверное, минуту. Может, две.

Снег падал на ее непокрытую голову, таял в волосах, стекал за воротник. Она не чувствовала холода. Она чувствовала только эту пустоту в груди — тупую, ноющую, как незажившая рана.

Дурак. Самовлюбленный, упрямый, травмированный дурак.

Она представила его лицо — не то, избитое и опухшее, каким оно было в конюшне, а то, каким стало к концу. Спокойное. Почти просветленное. Как у человека, который наконец-то нашел способ перестать себя ненавидеть.

Она ненавидела это лицо.

И она не могла его забыть.

Айзек появился неслышно — только снег скрипнул под разношенными сапогами.

— Ари?

Она вздрогнула, но не обернулась. Быстро, почти грубо, смахнула с лица мокрую прядь — то ли снег, то ли еще что-то.

— Чего тебе?

— Папа сказал, ты тут… одна. И велел принести чай. — Голос мальчишки был тихим, осторожным. Он не спрашивал, все ли с ней в порядке. Он уже знал, что нет. — Горячий еще. Миссис Харпер заварила, с мятой.

— Поставь на крыльцо.

— А ты попьешь?

— Попью. Потом.

Айзек не уходил. Стоял в двух шагах, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на бревна, на брошенную пилу, на сестру, которая сидела на корточках в снегу и, кажется, даже не замечала, что у нее совсем замерзли руки.

— Он вернется, — вдруг сказал мальчишка.

У Ариэль дернулась щека.

— Ты не знаешь этого.

— Знаю. — Айзек говорил с той спокойной, нелепой уверенностью, на которую способны только дети и безумцы. — Он обещал. Ну… не обещал, но он не мог уйти просто так. Он вернется и опять починит забор.

Ариэль молчала.

Айзек постоял еще секунду, потом развернулся и зашлепал обратно к дому Томаса. Его следы на снегу были маленькими, частыми, чуть неровными — все еще берег вывихнутую руку.

Она проводила его взглядом.

Потом медленно, с трудом разгибая затекшие колени, поднялась. Подобрала пилу, стряхнула с полотна налипшую стружку. Примерилась к бревну заново.

Надо было пойти.

Но она не пошла.

Отец. Айзек. Томас, у которого сгорел сарай и который теперь даже гвоздь без дрожи в руках забить не мог. Соседи, которые смотрели на нее как на последнюю опору, потому что ее отец — старик, а она — единственная, кто умеет стрелять и не промахиваться.

Семья.

Это слово было тяжелее любого бревна. Оно приковывало к земле, вбивало корни, не давало сорваться и побежать в лес за рыжим придурком, который даже «спасибо» сказал так, будто признавался в убийстве.

Она пилила.

Ровно. Размеренно. Зубья входили в древесину послушно, без срывов. Пропил становился глубже, линия — прямее.

Ей хотелось убежать.

Ей хотелось остаться.

Ей хотелось, чтобы кто-то пришел и сказал: «Все правильно. Ты не могла иначе».

Но никто не придет. Потому что тот, кто мог бы это сказать, ушел в лес и вряд ли вернется.

А те, кто остался, смотрели на нее и ждали, что она скажет это сама себе.

Она распилила первое бревно.

Она распилила второе.

Руки гудели, спина ныла, но это была хорошая боль — честная, заработанная. Не та, что остается после чужих смертей и собственного бессилия.

К тому времени, когда на Дейвил опустились ранние зимние сумерки, во дворе Локвудов аккуратной поленницей лежали готовые к завтрашней работе перекладины. Ровные. Чистые. Без единой зазубрины.

Ариэль убрала пилу в сарай, повесила на гвоздь, поправила мешковину, прикрывающую инструмент.

Постояла у порога, глядя в темнеющий лес.

— Дурак, — сказала она тихо, одними губами.

Потом закрыла дверь и пошла в дом.

Там пахло щами, нагретой печью и мятным чаем, который так и остался нетронутым на крыльце.

Альберт сидел в своем кресле.

Айзек, утомленный долгим днем и, кажется, все еще не отпустивший утреннее напряжение, приткнулся у его ног на старой овчине. Он уже клевал носом, но упрямо боролся со сном — все ждал, что сестра войдет, сядет за стол, скажет что-нибудь резкое, и тогда можно будет выдохнуть и наконец уснуть.

Она вошла. Стянула промокшую куртку, повесила у печи. Села на табурет, не глядя ни на кого.

— Бревна готовы, — сказала она ровно. — Завтра можно крепить.

— Хорошо, — так же ровно ответил Альберт.

Пауза.

— Ари, — тихо позвал Айзек, уже почти во сне. — А он правда вернется?

Она не ответила.

Альберт медленно, стараясь не потревожить сына, протянул руку и накрыл ее ладонь своей.

Старая, сухая, в пигментных пятнах. Молодая, мозолистая, с въевшейся в складки древесной смолой.

— Посмотрим, — сказал он. — Лес большой.

— Лес большой, — эхом отозвалась Ариэль.

И они замолчали, слушая, как за стеной завывает первый зимний ветер.

Там, за окном, снег заметал следы.

Он шел уже четвертые сутки.

Лес встретил его тишиной, которая была громче любого крика. Снег падал редко, крупными хлопьями, ложился на плечи, на рюкзак, на ствол револьвера, заткнутого за пояс. Кормак не чувствовал холода. Не потому что одежда грела — она давно промокла насквозь. Просто тело перестало посылать сигналы, на которые он все равно не реагировал.

Он шел не по следам. Он шел по звуку.

Первая стрельба донеслась на рассвете второго дня. Короткая очередь — автоматная, не охотничья. Потом вторая. Потом одиночные, прицельные. И тишина.

Он замер, прислушиваясь. Ветер дул с северо-запада, стреляли где-то впереди и чуть левее. Километрах в трех, может, в пяти. В лесу сложно определить расстояние — звук петляет между стволами, теряется в оврагах, возвращается эхом.

Кормак изменил направление.

К вечеру второго дня он нашел место боя.

Поляна, залитая кровью. Черной, замерзшей, въевшейся в снег. Три туши зараженных — две обычные, ходячие, и один хищник. Сектанты не стали их сжигать. Просто перестреляли и бросили. Значит, торопились. Значит, их кто-то вел.

Кормак присел на корточки, рассматривая следы. Автоматные гильзы — россыпью, не собирали. Ботинки — армейские, тяжелые, с глубоким протектором. Он насчитал минимум десять человек. Может, больше.

Они не прятались. Они шли напролом, отстреливая всё, что движется. Зачем прятаться, если ты — самый опасный хищник в этом лесу?

Кормак усмехнулся про себя. Хавьер всегда был самоуверенным. Даже когда проигрывал, он не сомневался, что в следующий раз победит. Теперь у него отряд, припасы и приказ Россо. Самоуверенность должна была стать его слабостью.

Рыжий поднялся и пошел дальше, держась чуть в стороне от их тропы. Он не хотел, чтобы они нашли его сегодня. Он хотел, чтобы они нашли его завтра. И не здесь.

Третий день он потратил на то, чтобы изучить их ритм.

Они двигались быстро, но не бежали. Дозорные — впереди, основной отряд — метрах в пятидесяти, замыкающие — сзади. Хавьер шел в центре, как и положено командиру. Его фигура — крупная, тяжелая, в черном тактическом снаряжении — выделялась даже сквозь снегопад.

Кормак наблюдал из-за валуна, метрах в ста от их тропы. Достаточно близко, чтобы видеть лица. Достаточно далеко, чтобы ветер не донес хруст снега, под его ногами.

Хавьер выглядел... странно.

Он не разговаривал с бойцами. Не отдавал приказов. Просто шел, глядя прямо перед собой, и его лицо было спокойным. Слишком спокойным. Как у человека, который уже проиграл всё, что можно было проиграть, и теперь ему нечего бояться.

Кормак знал это лицо. Он сам смотрел в зеркало таким же взглядом много лет.

Четвертый день.

Пора.

Кормак ушел вперед, на три-четыре километра, туда, где лес становился гуще, а овраги — глубже. Здесь было легко запутать след. Здесь можно было играть в кошки-мышки, даже если кошек десять, а мышка одна.

Он начал с зараженных.

Первого нашел быстро — одиночный ходячий, медленный, почти разложившийся. Кормак не стал стрелять. Он просто подманил его, заставил пройти там, где нужно, а потом прирезал ножом. Быстро, тихо, чисто. Кровь — черная, густая — залила снег.

Он оттащил тушу в сторону, к дереву, и продолжил.

Второго пришлось искать дольше. Хищник, забившийся в расщелину скалы, спал, свернувшись клубком. Кормак бросил камень. Хищник проснулся, зашипел, бросился — и напоролся на ствол, за которым его уже ждали. Тот же нож, то же горло, та же черная кровь на снегу.

Кормак вытер лезвие о мох и пошел дальше.

К вечеру он оставил за собой цепочку следов: сломанные ветки, капли крови, примятый снег — там, где якобы пробегал раненый зверь. Достаточно, чтобы даже слепой нашел. Достаточно, чтобы Хавьер поверил.

Отряд наткнулся на следы через час.

— Апостол! — голос одного из разведчиков, молодого, срывающийся от возбуждения. — Здесь! Следы! Кровь, ветки сломаны... Он здесь!

Хавьер подошел не спеша. Остановился над кровавым пятном, присел на корточки. Провел пальцем по снегу, поднес к лицу. Кровь зараженного — пахнет гнилью, кислотой, смертью. Не человеческая.

Он посмотрел вперед, туда, где следы уходили в лес, в самую чащу, в самое сердце оврагов.

— Апостол? — разведчик ждал команды.

Хавьер молчал.

Что-то было не так.

Больше недели ничего. Глухой лес, ни одной зацепки, ни одного следа. А теперь — бац, и целая тропа, как будто для них специально протоптанная.

Слишком явно. Слишком удобно.

Хавьер выпрямился. Внутри, где-то глубоко, там, где еще оставалась искра того человека, которым он был раньше, зазвенел сигнал тревоги. Ловушка. Это ловушка.

— Апостол? — повторил разведчик. — Идем?

Хавьер посмотрел на него. Потом перевел взгляд на следы. Потом — вперед, в темнеющий лес.

Где-то там, за этими деревьями, за этими оврагами, за этими кровавыми пятнами, был он. Рыжий. Тот, кто убил Мигеля. Тот, кто заставил Хавьера стать тем, кем он стал.

Искра тревоги погасла.

— Идем, — сказал Хавьер.

Голос был ровным, спокойным, почти равнодушным. Но разведчик, услышав его, вздрогнул. Потому что в этом голосе не было ничего человеческого. Только холод. Только цель. Только лес, который скоро станет их общей могилой.

— Быстро. Пока не стемнело. Он близко.

Отряд двинулся вперед, в чащу, по свежим следам, оставленным специально для них.

А в двух километрах впереди, сидя на корточках за валуном, Кормак Роуч ждал, когда они войдут в первый овраг. Там, где эхо множит звуки, где трудно определить направление, где одна жестяная банка, набитая порохом, может сделать ровно столько шума, сколько нужно.

Он не собирался с ними драться.

Он собирался их водить.

До утра. До следующей ночи. До тех пор, пока они не уйдут так далеко от Дейвила, что даже если кто-то выживет — обратной дороги не найдет.

Хавьер шел по следу.

Кормак ждал в темноте.

Лес молчал.

Это не в после раз

Он вел их третий день.

Лес кончился незаметно — просто деревья стали реже, потом исчезли совсем, уступив место каменистой пустоши, изрезанной оврагами и провалами. Здесь не пахло жизнью. Только камень, ржавчина и что-то еще — сладковатое, тяжелое, тянущее из-под земли.

Кормак остановился на краю очередного провала, прислушался. Где-то далеко позади, еще в лесу, эхом отдавались крики — отряд Хавьера наткнулся на очередную «случайную» стаю зараженных, которых Кормак аккуратно подвел к их тропе. Первая банка с порохом сработала ровно так, как нужно: шум, паника, двое раненых.

Он не оборачивался. Он считал.

Шесть патронов в револьвере. Один — про запас. Семь выстрелов против десятка стволов. Даже если каждая пуля ляжет точно — не хватит. А пули ложатся точно только в кино.

Значит, не стрелять.

Значит, играть по-другому.

Он посмотрел вниз. Карьеры. Старые, заброшенные, еще с тех времен, когда здесь добывали что-то полезное. Теперь здесь добывали только смерть.

Вход в шахту зиял чернотой, как открытая рана в теле земли. Оттуда тянуло холодом, сыростью и тем самым сладковатым запахом, от которого у Кормака сжимались зубы. Он знал этот запах. Зараженные. Много. Глубоко.

— Ну давай, — прошептал он куда-то в темноту. — Поработаем.

Он спустился первым.

Шахта встретила его тишиной, которая была громче любого крика.

Кормак зажег факел — последний, сделаный на скорую руку из веток и промасленной ветоши. Свет выхватил из темноты ржавые рельсы, уходящие вглубь, прогнившие крепления, вагонетку, перевернутую набок и вросшую в пол.

Воздух был тяжелым, спертым. Пахло угольной пылью, ржавчиной и смертью.

Он пошел вперед, оставляя за собой следы — намеренно явные. Примявтый мох, сломанная подпорка, капля крови из старой раны, которую он специально расковырял. Достаточно, чтобы даже слепой нашел.

Шахта уходила вниз. Рельсы петляли, разветвлялись, уходили в боковые штреки. Здесь можно было прятаться неделями. Здесь можно было играть в прятки до тех пор, пока у кого-то не кончатся патроны.

Или пока не кончатся игроки.

Кормак прошел метров сто, когда услышал первый звук.

Не шаги. Не дыхание. Скрежет. Как будто кто-то точил когти о камень. Высоко, на пределе слышимости.

Он замер, прислушиваясь. Факел дрогнул в руке.

Тишина.

Потом — снова. Ближе.

Кормак медленно повернулся, водя факелом по стенам. Тени плясали, множились, скрывали правду. Никого.

Он пошел дальше. Теперь медленнее. Стараясь ступать бесшумно.

Через двадцать метров он увидел первый труп.

Шахтерская каска, проржавевшая насквозь. Кости, разбросанные по рельсам. Череп смотрел пустыми глазницами в потолок, где чернела трещина.

Кормак перешагнул останки и пошел дальше.

Скрежет повторился. Теперь явственно — за спиной.

Он резко обернулся.

Никого.

Только тени. Только тишина. Только запах.

И вдруг — движение. Краем глаза. Слева. Что-то мелькнуло в боковом штреке, быстрое, низкое, почти невидимое в темноте.

Кормак выхватил револьвер, но не стрелял. Патроны — последнее, что он мог себе позволить.

— Ну давай, — шепнул он в темноту. — Покажись.

Она показалась.

Из темноты, метрах в десяти, на четвереньках выползла тварь. Худая, как скелет, обтянутый серой кожей. Руки — длиннее, чем у человека, с пальцами, похожими на когтистые лапы. Голова — маленькая, лысая, с огромными глазами, которые, казалось, видели в темноте лучше, чем факел.

Она не рычала. Она смотрела.

Кормак смотрел в ответ. Револьвер в его руке не дрожал.

Тварь сделала шаг вперед. Потом еще один. Потом замерла, склонив голову набок, как собака, пытающаяся понять — опасен ли этот человек.

Кормак сделал шаг назад.

Тварь метнулась.

Не на него — мимо. В боковой штрек, где уже через секунду скрылась в темноте. Только скрежет когтей по камню — и тишина.

Кормак выдохнул. Не стреляла. Не напала. Просто смотрела. Изучала.

Хуже. Значит, умные. Значит, тактика.

Он двинулся дальше, теперь уже не гася факел, а наоборот — поднимая его выше, чтобы видеть как можно больше. Свет метался по стенам, выхватывал из темноты новые туннели, новые останки, новые следы.

Они были везде. Не сами твари — их присутствие. Царапины на стенах. Клочья серой кожи на рельсах. Кости — много костей, разбросанных, разгрызенных.

Кормак насчитал еще три тени за следующие полчаса. Они мелькали в боковых штреках, ползли по потолку, замирали за вагонетками. Ни одна не напала. Они просто наблюдали.

Ждали.

Чего?

Он понял, когда услышал эхо выстрелов со стороны входа.

Хавьер вошел в шахту.

— Апостол, здесь темно, как в жопе. Мы не найдем его в этом лабиринте.

Хавьер не ответил. Он стоял у входа, глядя в черноту туннеля. Факелы его людей выхватывали первые метры — рельсы, перевернутую вагонетку, скелет в каске.

— Он здесь, — сказал Хавьер.

Голос был спокойным. Почти равнодушным. Но тот, кто знал его, услышал бы: внутри, под этой ледяной коркой, горел огонь. Холодный, белый, невыносимый.

— Апостол, может, лучше подождать снаружи? Перекрыть выходы и…

— Он здесь, — повторил Хавьер. — Я пойду один.

— Что?! Апостол, это безумие! Мы не можем…

— Вы можете ждать здесь. Или можете идти за мной и умереть. Выбирайте.

Он шагнул в темноту, не оборачиваясь.

Его люди переглянулись. Потом, матерясь сквозь зубы, двинулись следом.

Кормак слышал их.

Звуки в шахте распространялись странно — то пропадали, то возвращались эхом, множились, путали направление. Но он знал одно: они идут. Медленно, осторожно, но идут.

«Хорошо»

Он углубился в лабиринт, сворачивая то влево, то вправо, оставляя за собой явные следы. Здесь — сломанная подпорка. Здесь — капля крови. Здесь — след ботинка на влажной глине.

«Иди за мной, Хавьер. Просто иди»

Тени мелькали чаще. Они уже не прятались — они сопровождали. Ползли по стенам, по потолку, замирали в нишах. Их становилось больше. Десятки. Может, сотни.

Кормак не боялся. Он знал: пока он с факелом, пока он движется, они не нападут. Они боятся света. Они боятся неизвестности. Они ждут, пока добыча устанет, споткнется, погасит огонь.

Он не собирался гасить.

Пока нет.

Хавьер нашел первый труп через полчаса.

Один из его людей — молодой, зеленый, еще не нюхавший пороха по-настоящему — отстал на десяток метров, чтобы проверить боковой штрек. Когда Хавьер обернулся, его уже не было.

— Где Вильям? — спросил он.

Тишина.

Потом — крик. Короткий, оборванный на полуслове. И скрежет. Много скрежета, удаляющегося вглубь.

Хавьер рванул в тот штрек с факелом в одной руке и дробовиком в другой.

Он успел увидеть только тени. Они тащили тело в темноту — быстро, ловко, как стая крыс утаскивает дохлую мышь. Ксандер уже не кричал. Он вообще больше никогда не закричит.

— Назад! — рявкнул Хавьер своим. — Все назад, в основной туннель! Живо!

Люди пятились, стреляя в темноту. Пули щелкали по камню, рикошетили, высекали искры. Твари не отвечали. Они просто ждали.

Хавьер понял.

Это не охота. Это зачистка. Рыжий завел их в логово, а сам ушел глубже, оставив их на растерзание местным обитателям.

— Держать строй! — скомандовал он. — Не отставать! Свет держать выше! Они боятся огня!

Они двинулись дальше, теперь уже плотной группой, стреляя в каждую тень, каждое движение. Патроны таяли. Твари — нет.

Кормак сидел в забое, метрах в трехстах от них, и слушал эхо стрельбы.

Семь. Он насчитал семь выстрелов. Потом еще три. Потом очередь — значит, у кого-то автомат, и он уже на грани паники.

Хорошо.

Он поднялся и пошел дальше. В самый глубокий штрек, где рельсы обрывались, упираясь в стену, заваленную породой. Тупик. Идеальное место для засады.

Он сел спиной к стене, погасил факел и замер в темноте.

Теперь они придут к нему. Или не придут. Но если придут — он встретит их так, как умеет.

В темноте, где видно только тех, кто сам хочет быть увиденным.

Где твари — его союзники, сами того не зная.

Где у него семь патронов, а у них — целый подземный мир, полный голодных ртов.

Он закрыл глаза и стал ждать.

Где-то в глубине шахты снова заскрежетали когти. Твари чувствовали свежее мясо.

Охота продолжалась.

Тоннель сужался.

Кормак бежал, не оглядываясь. Сзади, за поворотом, слышались крики, топот, лязг оружия. Хавьер и его трое выживших ломились следом, как разъяренные быки, не видя ничего, кроме его спины.

Хорошо. Пусть бегут.

В руке — последняя банка. Тяжелая, набитая порохом и ржавыми гвоздями. Вторая осталась в рюкзаке — на крайний случай.

Он знал это место. Проходил здесь час назад, когда загонял их глубже. Тоннель делал резкий изгиб, а над ним — старая штольня, пробитая еще первыми шахтерами. Крепления там прогнили, порода осыпалась, и если рвануть в нужной точке…

Кормак добежал до изгиба, прижался к стене, чиркнул зажигалкой.

Фитиль зашипел, занялся неровным огоньком.

Он размахнулся и швырнул банку вверх, в темноту штольни, туда, где балки держали тонны камня.

И побежал.

— Он там! — заорал кто-то сзади.

— За ним!

Топот приближался. Кормак бежал, не жалея ног, не чувствуя боли в ранах, не слыша ничего, кроме собственного дыхания и стука сердца.

Пять секунд.

Четыре.

Три.

Взрыв грохнул, когда он уже вылетал из тоннеля в просторный забой.

Ударная волна толкнула в спину, осыпала мелкими камнями. Грохот обвала был оглушительным — тонны породы рухнули вниз, запечатывая тоннель, отрезая путь тем, кто был внутри.

Кормак обернулся.

Пыль, камни, крики.

И фигура, вылетевшая из облака пыли за секунду до того, как проход исчез навсегда.

Хавьер.

Он был весь серый от каменной пыли, из рассеченной брови текла кровь, смешиваясь с потом и грязью. Но он был жив. И в руке у него был дробовик.

Кормак выхватил револьвер.

Они замерли друг напротив друга. Метров десять. Ни укрытий, ни помощи. Только камни, пыль и тишина, в которой тонули крики погребенных заживо людей Хавьера.

— Трое, — выдохнул Хавьер. Голос сел, охрип. — Трое моих людей остались там. Из-за тебя.

— Десять, — ответил Кормак. — Десять твоих людей остались в этой шахте. Из-за тебя.

Хавьер дернулся, как от пощечины.

И в этот момент из темноты, из бокового штрека, донесся скрежет.

Кормак не отвел взгляда от Хавьера. Но краем глаза увидел, как тени зашевелились на границе света. Они были здесь. Они всегда были здесь. Ждали.

— Слышишь? — тихо спросил Кормак. — Твои новые друзья. Хотят познакомиться.

Хавьер сплюнул кровь.

— У меня есть дробовик.

— У меня револьвер.

— Мы можем перестрелять друг друга прямо сейчас.

— Можем. — Кормак чуть приподнял ствол. — А потом они доделают остальное.

Тени приближались. Скрежет становился громче.

Хавьер смотрел на Кормака. Кормак на Хавьера.

Две секунды. Три. Четыре.

— Твою мать, — выдохнул Хавьер и развернулся.

Первый выстрел грохнул одновременно с его движением. Дробь разнесла голову твари, выползшей из-за валуна. Второй — еще одной, прыгнувшей с потолка.

Кормак выстрелил следом. Один. Два. Три.

Пули ложились точно в головы, в груди, в твари не успевали даже взвизгнуть. Но их было много. Слишком много.

— На выход! — заорал Хавьер, перезаряжая дробовик на бегу. — Быстрее!

Они побежали.

Плечом к плечу, как не должны были никогда. Кормак стрелял налево, Хавьер направо. Твари визжали, падали, но на их место лезли новые, серые, худые, быстрые.

— Патроны! — крикнул Кормак.

— Кончаются!

— У меня тоже!

Они вылетели в основной туннель, и здесь их встретила новая волна. Твари лезли отовсюду из стен, с потолка, из щелей, которые, казалось, появились только что.

Хавьер выстрелил в упор в морду очередной твари, и дробовик щелкнул пустым.

— Пусто! — заорал он, отбрасывая бесполезное оружие и выхватывая мачете.

Кормак выстрелил еще дважды. Потом еще раз. И еще.

Щелчок.

Пусто.

Револьвер полетел в сторону. В руке остался только нож Ариэль. Короткий, черный, армейский.

Твари замерли на секунду, глядя на них своими огромными глазами. Двое людей, прижавшихся спиной к спине, без патронов, с холодным оружием в руках.

Пир должен был начаться.

— Ну давай, — прошептал Хавьер, сжимая мачете. — Иди сюда.

Твари бросились.

Бой был звериным.

Кормак не думал. Не планировал. Тело работало само, на инстинктах, на рефлексах, вбитых годами на ринге и в переулках. Нож входил в серую плоть, выходил, входил снова. Твари визжали, падали, но на их место лезли новые.

Хавьер рубил мачете, как дровосек, как мясник, как человек, которому уже нечего терять. Широкие, размашистые удары отсекали головы, конечности, разбрызгивая черную кровь по стенам.

— Назад! — заорал Кормак, заметив, что их зажимают в угол.

Они отступили к выходу, к серому пятну дневного света, маячившему впереди. Твари не отставали. Они лезли, кусали, царапали, и каждый шаг давался с боем.

Кормак почувствовал, как чьи-то когти полоснули по плечу. Боль вспыхнула, но он не остановился. Удар, еще удар, еще.

Хавьер зарычал, когда тварь вцепилась ему в ногу. Мачете описал дугу, и голова твари покатилась по полу, но когти так и остались впившимися в плоть.

— Бежим! — заорал Кормак, подхватывая его.

Они вывалились наружу.

Снег. Воздух. Свет.

Кормак упал на колени, хватая ртом холодный воздух, обжигающий легкие. Рядом, тяжело дыша, рухнул Хавьер.

Твари не вышли. Они боялись света. Боялись открытого пространства. Остались там, в темноте, визжа и скрежеща, но не рискуя сунуться наружу.

Тишина.

Минута. Две.

Кормак поднял голову и встретился взглядом с Хавьером.

Они сидели в снегу в десяти метрах друг от друга. Оба израненные, окровавленные, без патронов, без сил, без ничего, кроме холодного оружия в руках.

Хавьер поднялся первым.

Мачете блеснуло на солнце.

— Вставай, — сказал он. Голос сел, но в нем не было сомнений. — Мы не закончили.

Кормак поднялся. Нож Ариэль в руке казался продолжением тела.

— Давно пора, — ответил он.

Они сошлись.

Первый удар Хавьера был страшен широкий, размашистый, рубящий. Кормак ушел в сторону, пропуская мачете в сантиметре от лица, и сразу ответил коротко, колюще, целя в бок.

Хавьер отбил предплечьем, взвыл от боли, но не отступил. Мачете описал обратную дугу, целя в ноги. Кормак прыгнул, перекатился в снегу, вскочил и снова пошел в атаку.

Они дрались, как звери. Без правил, без жалости, без надежды на пощаду. Каждый удар мог стать последним, каждый промах смертельным.

Мачете Хавьера было длиннее, тяжелее, опаснее. Но нож Кормака был быстрее, вертлявее, он просачивался сквозь защиту, как вода сквозь пальцы.

Хавьер рубанул сверху. Кормак принял удар на скрещенные руки, чувствуя, как лезвие врезается в мышцы, но не выпуская ножа. Он рванулся вперед, пытаясь достать горло противника, но Хавьер оттолкнул его коленом в живот.

Кормак отлетел, упал в снег, перекатился и тут же вскочил. Хавьер уже был рядом, мачете свистело в воздухе, целя в голову.

Он нырнул под удар, врезался плечом в грудь Хавьера, и они оба рухнули в снег, покатились по склону, сцепившись, как два бешеных пса.

Мачете вылетело из руки Хавьера, когда он ударился спиной о камень. Нож Кормака звякнул, отброшенный чьим-то локтем.

Теперь только руки.

Хавьер оказался сверху. Его кулаки обрушились на лицо Кормака — раз, другой, третий. Кровь брызнула из разбитой губы, из рассеченной брови, заливая глаза.

Кормак не сдавался. Он бил в ответ, в корпус, в ребра, куда доставал. Хавьер кряхтел, но не останавливался.

Валяясь в снегу, они били друг друга снова и снова, то и дело меняя положение, пытаясь не утонуть в красном от крови снегу.

— Наконец-то, сколько же я ждал. — тихо говорил Хавьер, вколачивая очередной удар в лицо рыжего.

— Еще подождешь… — выплюнул кровь Кормак и рванулся.

Он перевернул Хавьера, оказался сверху, навалился всем телом. Теперь он бил. Снова и снова, в это ненавистное лицо, в эти глаза, полные безумия и боли. Им нечего было сказать друг другу, нужно было просто это закончить. Рыжий мужчина раз за разом бил сквозь его защиту, пока она окончательно не треснула, после одного из локтей что пришли прямо в лоб, оставив на нем сечку Хавьер развел руки в стороны, будто на мгновение потерял сознание. Пора было это заканчивать.

Роуч потянулся к ножу валявшемуся в снегу и занес его для последнего удара, что должен был наконец-то освободить мужчину от старых призраков.

Хавьер подставил ладонь.

Лезвие вошло в плоть, пробило насквозь, пригвоздив руку к снегу. Хавьер закричал — коротко, страшно, но не отдернул ладонь. Он держал нож. Держал, глядя Кормаку в глаза.

Кровь хлестала, заливая снег, заливая его лицо, заливая всё вокруг. Но он держал.

Кормак рванул нож на себя. Лезвие вышло с мокрым хрустом, и Хавьер заорал снова, но не отпустил. Не мог отпустить. Потому что если отпустит —умрет. А он не хотел умирать.

Не сегодня.

— Почему? — выдохнул Кормак, глядя в эти глаза, полные боли и дикой, нечеловеческой воли. — Почему ты просто не сдохнешь?

Хавьер посмотрел на него. Кровь текла по лицу, заливала глаза, но сквозь эту красную пелену Кормак увидел то, чего не ожидал.

Не ненависть. Не ярость.

Усталость.

— Потому что… я не могу умереть раньше тебя, — прохрипел Хавьер.

Нога Хавьера ударила Кормака в грудь, отправляя в полет.

Он покатился по склону, вниз, в овраг, цепляясь за снег, за камни, за ветки, но не мог остановиться. Мир кувыркался, теряя краски, превращаясь в мешанину из белого, серого и красного.

Удар спиной о дерево. Хруст. Боль. Темнота перед глазами.

Наверху, на краю склона, стоял Хавьер.

Рука его висела плетью, из распоротой ладони хлестала кровь, заливая снег алыми пятнами. Но он стоял. Смотрел вниз, на тело, распластанное у дерева.

Кормак не двигался.

Хавьер ждал. Секунду. Другую. Третью.

Тишина.

Только ветер в кронах. Только снег, падающий на лицо, на руки, на кровь.

Он перевел дыхание. Шагнул назад. Потом еще один.

Потом повернулся и пошел.

Не оглядываясь.

Не потому что не хотел. А потому что если оглянется — упадет. А если упадет не встанет. Как бы ему не хотелось спуститься вниз и забрать его голову с собой, он просто не сможет подняться после этого. Как бы не было обидно, придется доверить рыжего судьбе, надеясь что она не будет к нему благосклонна.

Кровь капала на снег, отмечая его путь редкие, темные пятна, которые заметет к утру.

Он шел на восток. Потому что запад это шахты, смерть и темнота. А восток это жизнь. Хотя бы на один день.

Мыслей не было. Только боль. Только пульс в распоротой ладони. Только одно, самое главное, что стучало в висках в такт сердцу:

Жив. Он жив. Пока этого достаточно.

Месть подождет.

Она никуда не денется.

Кормак открыл глаза через минуту. Или через час. Он не знал.

Снег падал на лицо. Холодный, колючий, возвращающий к реальности.

Он попытался подняться. Тело взвыло — ребра, спина, плечо, каждая мышца, каждая кость. Но он поднялся. Сел, прислонившись спиной к дереву, и посмотрел наверх.

Пусто.

Хавьер ушел.

Кормак закрыл глаза и заставил себя дышать. Глубоко, ровно, как учил Чарльз. Воздух входил в легкие, выходил, унося с собой панику, усталость, страх.

Он жив. Хавьер жив. Они встретятся снова.

Но не сегодня.

Сегодня нужно было встать и идти. Вот только куда? Обратно к ним? Подвергать их опасности своим присутствием? Вряд ли он этого хочет, ведь дело его жизни еще не было закончено. Пока жива секта, Роуч не сможет жить спокойно, не сможет об не думать или забыть.

Он нащупал в снегу нож Ариэль. Черный, армейский, в крови Хавьера.

Сунул за пояс.

Поднялся.

И пошел.

Запасы были на исходе, все что ему поставили с собой он с трудом растянул на время погони, но сейчас ему было не до этого. Время, проведенное в этой деревушке позволило ему ненадолго перестать думать о гнетущем грузе своего прошлого, но забыть об этом он все таки не смог. Гнев и ярость, что столько лет были единственными его союзниками слишком прочно впились в его жизнь, что о возвращении в безопасную среду не может идти и речи, даже если его там ждут.

Снег заметал следы, будто отрезая ему путь обратно.

Этот мир слишком тесен для них обоих, кому-то придется умереть.

Два года спустя

Он не помнил, как называется этот город.

Где-то в Орегоне. Маленький, дохлый, с выбитыми витринами и ржавыми остовами машин вдоль главной улицы. Таких он за два года прошел десятки. Останавливаться здесь надолго не имело смысла — сектанты сюда не заходили, слишком мелко. А без них здесь было просто скучно.

Кормак сидел на полу в чьей-то бывшей квартире на третьем этаже. Когда-то здесь жила семья — в детской валялся плюшевый заяц без глаза, на кухне стояла гнилая посуда в раковине. Он забил окно найденными досками, проверил углы, выставил банки на входе. Обычная ночевка. Обычная пустота.

Два года.

Он провел их в лесах, в заброшенных поселках, на разбитых трассах. Жил как зверь — спал урывками, ел что найдет, двигался только при свете солнца. Иногда выходил на мелкие группы сектантов, иногда одиночек. Убивал. Быстро, тихо, без жалости. Пытался выманить кого-то крупного, чтобы выйти на след апостолов.

Не вышло.

Россо сидел в Портленде как паук в норе. Хавьер… про него ему было не известно. Мелкие группы, которых резал Кормак, ничего не решали. Секта только разрасталась. Слухи доходили даже до медвежьих углов: «Гнозис» брал под контроль город за городом, ставил свои порядки, вешал свои знаки с кровавыми глазами.

Кормак стал тенью. Бесполезной тенью.

Где-то там, далеко на западе, остался Дейвил. Он не позволял себе думать об этом. Ни о ком из этой семейки.

Шум донесся с улицы, когда луна уже поднялась выше крыш.

Кормак вскинул голову, замер. Слух, за два года наточенный до звериного, выхватывал звуки из темноты: топот ног несколько пар, часто, сбивчиво. Крики — молодые, панические. Знакомый, леденящий душу скрежет и вой.

Зараженные. Много. Гнались.

Кормак бесшумно поднялся, подошел к окну. Осторожно отодвинул щепку, прильнул к щели.

Они бежали по улице. Четверо. Совсем молодые, почти пацаны. Лет по семнадцать-восемнадцать, не больше. Без оружия, без факелов, без ничего. В чем были? В легких куртках, разорванных на бегу.

Первый — светловолосый, длинноногий парнишка вырывался вперед, но постоянно оглядывался на отстающих. Второй споткнулся, упал, его подхватил третий, и они потащили его дальше, хотя сами уже еле дышали. Четвертый, самый мелкий, бежал последним и кричал. Не от боли — от ужаса. Кричал тонко, по-детски, захлебываясь.

За ними, метрах в тридцати, неслась стая.

Кормак прищурился, оценивая. Зараженные — штук двенадцать, может, больше. Обычные, медленные, но их много. И один хищник сбоку, длинный, серый, с вывернутыми конечностями. Он не бежал — он скользил, принюхиваясь, примериваясь. Ждал момента.

Пацаны добежали до перекрестка. Замерли на секунду — налево темнота, направо тупик, о которым они пока еще не знали, назад смерть. Заметались, как крысы в банке. Потом рванули направо.

В тупик.

Кормак смотрел.

Он видел такие сцены десятки раз. Исход всегда один. Без оружия, без укрытия, без подготовки — эти пацаны трупы. Им некуда бежать, негде спрятаться. Через пару минут стая их догонит, и всё кончится. Быстро или медленно зависит от удачи.

Первый светловолосый влетел в тупик, уперся в стену из битого кирпича и арматуры. Заметался, заколотил кулаками по камню. Бесполезно. Двое других втащили того, который споткнулся, и бросили его у стены. Четвертый, мелкий, просто стоял и смотрел назад, откуда уже доносился вой.

Хищник вынырнул из-за угла первым.

Кормак смотрел.

Тварь двигалась быстро, но не торопилась. Знала, что добыча никуда не денется. Подобралась ближе, припала к земле, глядя на четверых людей слепыми глазами.

Светловолосый перестал колотить в стену. Повернулся. Что-то крикнул остальным — может, «бегите», хотя бежать было некуда. Потом шагнул вперед, заслоняя собой мелкого. Дурак. Храбрый дурак.

Хищник прыгнул.

Кормак смотрел.

Удар пришелся светловолосому в грудь. Парень даже не успел закричать, тварь просто сбила его с ног и вцепилась в горло. Звук был коротким, влажным, хлюпающим. Брызнуло темным.

Остальные трое рванули в стороны, но стая уже влетела в тупик.

Они набегали волной — серые, гнилые, слепые. Тот, который споткнулся, даже не успел встать. Его просто затоптали, и сразу несколько тварей навалились сверху, рвя одежду, кожу, мясо. Он закричал один раз, коротко, и захлебнулся.

Второй попытался карабкаться по стене, цепляясь за арматуру. Подтянулся, уже почти перелез — но хищник, уже расправившись со светловолосым, метнулся к нему. Длинная лапа достала, вцепилась в ногу, дернула вниз. Парень сорвался, упал на спину, и его сразу накрыло несколько тварей. Он бился под ними, кричал, пока крик не превратился в хрип, а потом в тишину.

Мелкий остался последним.

Он не бежал. Он просто стоял, прижавшись спиной к стене, и смотрел, как к нему приближается смерть. Хищник, уже насытившийся, не торопился. Подошел вплотную, склонил голову набок, рассматривая жертву. Потом открыл двойную пасть.

Парень закричал.

Крик был тонким, пронзительным, почти нечеловеческим. Он длился секунды три, пока тварь не вцепилась ему в лицо. Потом захлебнулся кровью.

Кормак смотрел.

Стая жрала. Тусклый свет луны выхватывал куски тел, разбросанные по земле, темные лужи, впитывающиеся в асфальт, блеск костей в разорванной плоти. Хищник урчал довольно, оттаскивая кусок в сторону. Зараженные копошились в останках, как собаки.

Через пять минут всё кончилось.

Наступила тишина.

Только ветер шелестел мусором по пустой улице.

Кормак смотрел.

Он не чувствовал ничего. Ни жалости, ни гнева, ни тошноты. Просто смотрел, как закрепил в памяти: четверо парней, стая, тупик. Еще одна смерть в бесконечной череде смертей.

Но мысль билась в голове, не отпускала.

«Откуда они бежали?»

Не просто так. В ночь, без оружия, толпой так не бегают от случайной стаи. Их кто-то гнал. Кто-то спугнул, выгнал из укрытия. Кто-то заставил рискнуть и броситься в темноту, где зараженные правят бал.

Он пригляделся к пацанам. Вернее, к тому, что от них осталось. Одежда не сектантская. Своя, поношенная. Не мародеры, не банда. Просто местные. Молодые, глупые, не готовые к этому миру.

Кормак перевел взгляд туда, откуда они выбежали.

Темнота.

Где-то там, за поворотом, за двумя кварталами развалин, могли быть те, кто их гнал. Люди. Живые. С оружием. С факелами. С ненавистью.

Сектанты.

Или кто-то еще.

Он вслушался в ночь. Стрельбы не было. Криков не было. Только ветер и далекий, затихающий вой зараженных, которые расходились по своим норам.

Значит, те, кто их гнал, не пошли добивать. Зачем? Они сделали своё дело — выгнали дичь под нож. Пусть твари доделают остальное. Чисто, без лишнего шума, без расходования патронов.

«Умно»

Кормак медленно убрал руку с ножа, которым даже не дернулся помочь. Отошел от окна, сел на пол, прислонившись спиной к стене.

В комнате было темно. Только слабый лунный свет пробивался сквозь щели в досках.

Он сидел и смотрел в потолок.

Где-то там, за поворотом, были люди. Те, кто охотится на таких, как эти пацаны. Те, кто гонит безоружных в ночь на съедение тварям. Те, кого он искал два года.

А он сидел здесь.

Не вмешался. Не помог. Даже не попытался.

Потому что это было бессмысленно. Потому что эти четверо уже были мертвы в ту секунду, когда выбежали на улицу. Потому что у него нет права рисковать собой ради спасения тех, кого всё равно не спасти.

Правильно.

Всё правильно.

Он закрыл глаза.

Перед глазами встало другое лицо. Девушка с пепельными глазами, стоящая на снегу босиком. Несправедливо, такому отбросу, как он, помогла судьба, когда он встретил эту семейку, а этим парням нет. Где справедливость?

Кормак открыл глаза.

Тишина.

Завтра он пойдет туда, откуда бежали эти пацаны. Найдет тех, кто их гнал. И спросит.

По-своему.

Рассвет пришел серый, тяжелый.

Кормак не спал. Он сидел на том же месте, прислонившись к стене, и слушал, как ночь сменяется утром. Сначала стихли последние звуки — вой зараженных уполз в норы, ветер притих. Потом начало светлеть. Медленно, неохотно, будто мир не хотел показывать то, что осталось после темноты.

Он поднялся. Колени хрустнули, годы давали о себе знать. Проверил револьвер. Шесть патронов. Мало. Но достаточно, чтобы не идти с пустыми руками.

Спустился по лестнице, перешагнул через мусор в подъезде, вышел на улицу.

Воздух был холодным, с привкусом гари и гниения. Где-то далеко, за крышами, поднимался дым, может, костер или пожар. Кормак не стал смотреть. Он повернул направо, туда, где вчера был тупик.

Там пахло смертью.

Он подошел ближе, остановился в паре метров. Смотреть на это утром было легче, чем ночью. Ночью воображение дорисовывает. Утром просто факты.

Четыре тела. Вернее, то, что от них осталось.

Зараженные жрут жадно, но не чисто. Они не голодны по-настоящему, они убивают потому, что так велит инстинкт. Поэтому от тел остаются куски. Кости, разорванная одежда, лужи крови, въевшейся в асфальт.

Первый — светловолосый. Лежал лицом вниз, рука вытянута вперед, будто пытался ползти даже после того, как его догнали. Кормак перевернул его носком ботинка. Глаза открыты, стеклянные, в них застыл песок. Шея разорвана, крови почти не осталось.

«Ничего интересного»

Кормак обыскал карманы. Зажигалка. Дешевая, пластиковая, почти целая. Сунул в карман, пригодится. Больше ничего.

Второй лежал у стены, скрюченный. Тот, который споткнулся и упал первым. Его жрали дольше, от лица почти ничего не осталось. Куртка разодрана, карманы вывернуты то ли сам потерял, то ли твари порвали. Кормак проверил на всякий случай. Пусто.

Третий — тот, который пытался лезть по стене. Его сняли с арматуры, тело висело на обломках, нога неестественно вывернута. Пришлось стаскивать. В карманах мятая пачка из-под сигарет, пустая. И маленькая фотография, затертая до дыр. Кормак поднес к глазам. Женщина, двое детей, мужик с усами. Семья. Он сунул фото в карман, хоть и сам не знал зачем.

Четвертый. Мелкий.

Он лежал отдельно, метрах в пяти от остальных. Хищник, видимо, оттащил его в сторону, чтобы жрать без спешки. Лицо целее, чем у других — тварь начала с живота. Глаза закрыты, будто спит. Почти.

Кормак постоял над ним. Потом присел на корточки.

В кармане куртки кусок хлеба, завернутый в тряпку. Черствый, но целый. Мелкий, видимо, берег на потом. Больше ничего. Ни оружия, ни припасов, ничего. Просто пацан с куском хлеба в кармане.

Кормак убрал хлеб в свой рюкзак. Хоть и черствый, но погрызть можно.

Поднялся. Оглядел тупик еще раз.

Ничего. Ни рюкзаков, ни сумок, ни оружия. Значит, они бежали налегке. Значит, их подняли ночью, врасплох. Значит, те, кто их гнал, были близко.

Два дня он бродил по этому городу.

Маленький, дохлый, с выбитыми витринами и ржавыми остовами машин вдоль главной улицы. Таких он за два года прошел десятки. Ничего ценного, ничего интересного. Только запах смерти, въевшийся в стены, и тишина, которая звенела в ушах хуже любой канонады.

Он искал сектантов.

Нашел каннибалов.

Это стало ясно в первую же минуту наблюдения. Они сидели в бывшей пекарне на окраине — пятеро мужиков, грязных, заросших, с глазами, в которых уже давно погас человеческий свет. На столе перед ними стояла миска. Кормак видел такие миски раньше. В них не было ничего, что стоило бы называть едой.

Он сидел в тени соседнего дома, за грудой битого кирпича, и смотрел. Слушал. Ждал.

— Мясо жесткое, — жаловался один, самый толстый, с бородой, похожей на птичье гнездо. — Надо бы помоложе найти.

— Вчерашних взяли? — спросил второй, тощий, с бельмом на глазу.

— Тех, которых за городом? — третий сплюнул на пол. — Сожрали уже. И поделиться забыли.

— Значит, надо новых.

Они говорили об этом так же обыденно, как Альберт говорил об овцах или дровах. Кормак сидел и слушал, и внутри у него не было ничего. Ни гнева, ни отвращения. Только холодный, спокойный расчет.

Пятеро. Вооружены. Один с автоматом, остальные с ножами и арматурой. В пекарне два входа. Он мог бы зайти, перестрелять их, уйти. Потом вернуться, проверить, нет ли следов «Гнозиса».

Или мог не заходить. Потому что какая разница? Каннибалы, сектанты, обычные мародеры — все они рано или поздно сдохнут. Не от его пули, так от зараженных. Или от голода. Или друг от друга.

«Не твое дело», — сказал он себе. «Ты ищешь сектантов. Здесь их нет».

Он уже поднимался, когда услышал крик.

Тонкий, девчачий, полный такого отчаяния, что даже у него, у Кормака Роуча, на секунду перехватило дыхание.

— Пусти! Пусти, урод! Я тебя укушу! Укушу, слышишь?!

Он замер. Повернул голову.

Каннибалы зашевелились. Толстый встал, ухмыляясь щербатым ртом.

— А вот и свежатинка.

Кормак не двинулся с места. Он смотрел, как двое из пекарни вышли на улицу и направились к большому мусорному контейнеру на углу. Тот самый, мимо которого он проходил час назад. В контейнере копошилось что-то маленькое, серое, почти незаметное среди мешков и хлама.

Девочка.

Лет шести, может, семи. Грязная, лохматая, в куртке, которая была ей велика размера на три. Она забилась в самый угол, сжимая в руках какой-то обломок — то ли палку, то ли игрушку. И кричала. Кричала так, как будто это могло ее спасти.

Тощий с бельмом наклонился над контейнером, ухмыляясь.

— Вылезай, мелочь. Не бойся.

— Пошел ты!

Девочка пнула его ногой, попала в плечо. Тощий рассмеялся.

— Бойкая. Из таких хороший суп получается.

Кормак смотрел.

Он видел, как второй мужик, здоровенный, с бычьей шеей, отодвинул тощего и просто схватил девочку за шкирку, как котенка. Она брыкалась, кусалась, царапалась, но что она могла сделать против него? Ничего.

— Пусти! Пусти, жиртрест!

— Молчать, — здоровенный отвесил ей пощечину. Не сильно, так, чтобы припугнуть. Но для ребенка это было сильно. Девочка замолчала на секунду, потом закричала снова, еще громче, еще отчаяннее.

Кормак смотрел.

«Не твое дело».

Все твердил он себе, чувствуя как все его тело сопротивляется его цинизму. В памяти сразу всплывали образы о том самом подвале, о холоде, запахе сырости.

Они потащили ее к пекарне. Она упиралась, скользила по мокрому бетону, но они тащили. Толстый стоял на пороге, довольно потирая руки.

«Не твое дело».

Девочка оглянулась, и на секунду ее взгляд встретился с пустотой, где сидел Кормак. Она не могла его видеть — он был слишком далеко, слишком глубоко в тени. Но она смотрела прямо в его сторону. И в этом взгляде было что-то такое, отчего внутри, в той самой пустоте, где давно ничего не было, вдруг что-то екнуло.

— Не твое дело, — прошептал он одними губами, будто споря сам с собой.

И шагнул из тени.

Он не думал. Не планировал. Просто пошел.

Толстый заметил его первым. Ухмылка сползла с его лица, когда он увидел фигуру, приближающуюся из темноты. Высокую, худую, с револьвером в руке и взглядом, в котором не было ничего человеческого.

— Эй, — сказал толстый. — Ты кто?

Кормак не ответил.

Он подошел ближе. Метров десять. Достаточно, чтобы видеть лица. Достаточно, чтобы не промахнуться.

Здоровенный, который тащил девочку, остановился, развернулся. Тощий встал рядом, нащупывая нож за поясом. Из пекарни вышли еще двое — с арматурой, с тесаком.

Пятеро против одного.

— Слышь, мужик, — сказал здоровенный. — Вали отсюда, пока цел. Это наша добыча.

Кормак посмотрел на девочку. Она замерла в руках здоровенного, перестав вырываться, и смотрела на него огромными глазами. В них был страх. И надежда. Та самая дурацкая, детская надежда, которая не умирает даже в таких местах, даже в таких руках.

— Отпусти ребенка, — сказал Кормак, как показалось, смущенно, будто сам не верил в то, что это делает.

Здоровенный рассмеялся. Остальные подхватили.

— Ты охренел, мужик? Один против пятерых? У тебя ствол, у нас тоже. Думаешь, мы тебя боимся?

Кормак поднял револьвер.

Первый выстрел пришелся здоровенному в колено. Тот заорал, выпустил девочку, рухнул в снег, схватившись за раздробленную ногу. Девочка откатилась в сторону, замерла, прижавшись к стене.

Второй выстрел тощему в грудь. Он даже не успел достать нож. Просто упал и затих.

Третий выстрел одному из тех, с арматурой, который бросился вперед. Пуля вошла точно в лоб.

Оставалось двое. Толстый и последний, с тесаком. Они замерли на секунду, осознавая, что только что произошло.

Кормак перевел ствол на толстого.

— Ты. Иди сюда.

Толстый не двинулся. Он смотрел на три трупа, на здоровенного, который катался в луже и выл, на этого человека с пустыми глазами, и в его голове что-то сломалось.

— Бежим! — заорал он и рванул в переулок.

Кормак выстрелил. Четвертый. Толстый споткнулся, упал лицом в грязь и больше не встал.

Пятый, с тесаком, не побежал. Он бросился на Кормака.

Кормак выстрелил снова. Щелчок. Пусто.

Пятый был уже рядом. Тесак свистнул в воздухе, Кормак едва успел отшатнуться, лезвие полоснуло по куртке, вспороло ткань, но не задело кожу. Он перехватил руку с ножом, рванул на себя, ударил головой в лицо. Хруст, кровь, противник отшатнулся, но не упал.

Схватка была короткой и злой. Кормак работал ножом. коротко и точно, без лишних движений. Удар в плечо, еще один в бок, третий в шею. Пятый захрипел, осел, попытался ползти, но Кормак добил его ударом в затылок.

Тишина.

Только вой здоровенного, который все еще катался по полу, зажимая раздробленное колено.

Кормак подошел к нему. Посмотрел сверху вниз.

— Пожалуйста... — прохрипел здоровенный. — Не убивай... Я все отдам...

Кормак наклонился, вытер нож о его куртку.

— Я сам заберу.

Удар. Здоровенный дернулся и затих.

Кормак выпрямился, оглядел поле боя. Пять трупов. Четыре выстрела, один нож. Хорошо, хоть и расточительно.

Он повернулся к девочке.

Она сидела у стены, прижав колени к груди, и смотрела на него. Глаза огромные, в них застыл ужас. Она видела все. Каждую смерть. Каждое движение.

Кормак убрал нож в ножны, перезарядил револьвер. Шесть новых патронов — снял с трупов. Потом подошел к ней, остановился в паре метров. Не слишком близко, чтобы не напугать еще больше.

— Целая? Курсов нет? — сухо спросил он, не умеет он общаться с детьми.

Голос хриплый, севший. Такой явно не внушает доверия.

Девочка молчала. Смотрела.

— Идти можешь?

Молчание.

Кормак вздохнул. Посмотрел на трупы, потом на нее. Она была мелкая, худая, в огромной куртке и рваных штанах. Лет шесть, может, пять. В этом возрасте они все выглядят одинаково: испуганно и голодно.

— Есть хочешь? — спросил он.

Она кивнула. Один раз. Коротко.

— Тогда пошли.

Он протянул руку. Она посмотрела на нее, на мозолистые пальцы, на старые шрамы, на свежую кровь. Потом медленно, неуверенно вложила в нее свою маленькую ладошку.

Рука была холодной, как лед.

Кормак сжал ее осторожно, стараясь не причинить боли, и повел прочь от пекарни, от трупов, от вони смерти, которая уже начала расползаться по улице.

Они шли молча. Она еле поспевала за его широким шагом, но не жаловалась. Просто шла, держась за его руку, и смотрела вперед пустыми глазами ребенка, который только что видел слишком много.

Кормак вел ее туда, где было безопасно. Туда, где можно было поесть, согреться, поспать. Он не знал, что будет делать с ней дальше. Не знал, куда ее деть. Не знал, как объяснить себе то, что сделал впервые. Этот Дейвил на него плохо повлиял, сердце стало мягче. Но сейчас это было неважно.

Сейчас важно было только одно: увести ее подальше от этого места. Подальше от запаха смерти. Подальше от того, кем он был и что только что сделал.

Она шла рядом, маленькая, хрупкая, почти невесомая. И молчала.

Кормак тоже молчал.

И в этом молчании было что-то такое, от чего в груди, там, где давно ничего не болело, снова начало саднить.

— Дурак, — сказал он себе. — Старый, безмозглый дурак.

Но руку не отпустил.

Девочка

Серая морось висела над городом, превращая утро в бесконечные сумерки. Кормак шел первым, девочка в трех шагах позади, ровно настолько, чтобы он мог обернуться и перехватить ее, если что-то рванет из подворотни. Они не разговаривали. Она не спрашивала, куда идут. Он не объяснял. За два года одиночества он отвык говорить вслух, а она, кажется, вообще никогда не говорила много. Только иногда, когда ветер менял направление, он слышал ее дыхание — тихое, ровное, без всхлипов. Не плакала. Даже когда споткнулась и разодрала коленку о торчащую арматуру — просто замерла на секунду, посмотрела на кровь и пошла дальше. Кормак не оборачивался, но спиной чувствовал: идет. Не отстает. Город был дохлый. Витрины выбиты, машины сгорели, на стенах — старые пятна, которых лучше не рассматривать. Где-то далеко, за крышами, выли зараженные — обычное дело, днем они прячутся, но иногда орут просто так, от голода или тоски. На углу, за ржавым фургоном, показалась вывеска. Старая, облупившаяся, но буквы еще можно было разобрать: «ПРОДУКТЫ». Кормак хотел пройти мимо — такие магазины обшарены до дна еще в первый год. Но сзади раздался звук. Он не сразу понял, что это. Тихий, низкий, похожий на скрип половицы. Потом осознал: урчит живот. Ее живот. Кормак остановился. Помедлил секунду, потом развернулся и посмотрел на девочку. Она стояла, глядя в землю, будто это она была виновата в том, что организм требует еды. Лицо каменное, только скулы чуть сжаты — ждала, что скажет. — Жди здесь, — сказал Кормак. Он кивнул в сторону магазина и добавил, уже отворачиваясь: — Если через десять минут не выйду — уходи. Найдешь высокое здание, залезешь наверх. Поняла? Она кивнула. Кормак вытащил нож и шагнул в темноту. Внутри пахло гнилью, сыростью и еще чем-то сладковатым, отчего ноздри сжимались сами собой. Свет с трудом пробивался сквозь заколоченные окна, и глаза привыкали медленно. Кормак замер у входа, давая зрачкам расшириться. Прислушался. Тишина. Нет, не тишина. Дыхание. Не одно, несколько. Рваное, хриплое, с булькающими нотами. Зараженные. Он двинулся вдоль стены, стараясь не задеть разбросанные банки и бутылки. Стеллажи валялись на боку, пол хрустел битым стеклом. В углу, за перевернутой кассой, кто-то шевелился. Первого он заметил по движению тени. Тот сидел на корточках, сгорбившись, и методично ковырял что-то в полу. Услышал? Нет, просто возился. Кормак подобрался ближе — удар ножом в основание черепа, короткий хруст, тело осело. Двое других вынырнули из-за стеллажа одновременно. Они не бежали. слишком медленные, дневной свет за порогом делал их вялыми. Но заметили, учуяли, зашипели. Первый бросился, Кормак ушел в сторону, полоснул по горлу, темная жижа брызнула на пол. Второй налетел со спины, вцепился в куртку, потянул к себе. Кормак развернулся, всадил нож под ребра, провернул, выдернул. Тот захрипел, осел, заскреб когтями по линолеуму и затих. Тишина. Кормак постоял, прислушиваясь. Больше не дышали. Он вытер лезвие о штаны ближайшего трупа и огляделся. Полки были пусты. Совсем. Только пыль, грязь, битые стекла. Кто-то прошелся здесь давно и основательно. Но в самом углу, на нижней полке, за грудой рассыпавшихся пакетов, что-то блеснуло. Кормак подошел, присел. Банка. Консервированная фасоль. Одна единственная, покрытая пылью, но целая. Он взял ее в руку, повертел — вроде не вздутая, можно есть. Сунул в рюкзак, проверил углы еще раз. Больше ничего. Ни воды, ни тушенки, ни хлеба. Ладно. Он вышел наружу, щурясь от серого, но все равно слишком яркого после подвала света. Девочка стояла там, где он оставил. Не сдвинулась ни на сантиметр. Только смотрела на него своими огромными глазами, в которых ничего нельзя было прочитать. Кормак подошел, достал из рюкзака банку, протянул ей. — Держи. Она взяла. Посмотрела на банку, потом на него. Не спросила, почему только одна, не спросила, будет ли он есть сам. Просто схватила, прижала к груди, как самое ценное, что у нее есть. Кормак развернулся и пошел дальше. Она следом. И снова тишина. Только шорох их шагов по битому асфальту, только редкий ветер, только урчание, которое она пыталась сдерживать, но оно все равно прорывалось. Он слышал. Молчал. Банка одна. Фасоль не самая сытная. Но лучше, чем ничего. Он не оборачивался, но знал, что она идет. И пока идет все нормально. Впереди маячил тот самый дом, где он ночевал два дня назад. Третий этаж, забитое окно, банки на входе. Место не идеальное, но безопасное хотя бы на одну ночь. Они дошли, когда начало темнеть. Кормак пропустил ее вперед, сам зашел последним, задвинул дверь ржавым шкафом. Проверил банки — на месте, никто не трогал. Поднялся по лестнице, прислушиваясь к каждому шороху. В квартире было холодно, но сухо. Матрас в углу, пара досок на окнах, пустые бутылки из-под воды, которую он собрал раньше. Девочка остановилась у входа, не решаясь войти. Смотрела на него. Кормак кивнул на матрас: — Садись. Ешь. Она села. Достала банку, повертела в руках, попыталась открыть — пальцы соскальзывали, крышка не поддавалась. Кормак подошел, забрал банку, одним движением ножа вскрыл ее. Вернул. — Ешь, — повторил он. Она взяла банку обеими руками, поднесла к лицу, вдохнула запах. И замерла. Кормак отвернулся, отошел к окну, выглянул в щель между досок. На улице темнело. Зараженные скоро начнут выползать. Сзади послышался звук — тихий, осторожный, будто кто-то старается не шуметь. Она ела. Медленно, растягивая удовольствие. Он не оборачивался. Через минуту звук стих. Кормак покосился через плечо. Девочка сидела, держа банку на коленях. Половина еще оставалась. Она не доела. Просто сидела и смотрела на него. — Ешь давай, — сказал он хрипло. — Завтра такого счастья может не быть. Она мотнула головой. Один раз. Коротко. Кормак нахмурился, подошел ближе. — Что? Другого у меня нет. — пробубнил мужчина, глядя на светловолосую девочку в лохмотьях, что не отводит от него карие глаза. Девочка протянула ему банку. — На, — сказала она. Первый звук, который он услышал от нее за все время. Хриплый, простуженный, почти без интонации. Просто «на». Кормак замер. Смотрел на банку, на ее маленькие пальцы, сжимающие жесть, на ее лицо — грязное, усталое, но с этим странным выражением, которое он не мог прочитать. — Я не голоден, — сказал он. Она не убрала руку. Просто смотрела. — Ешь, — повторил он уже мягче. — Твой урчащий живот меня раздражает. Она снова мотнула головой. — Ты не должен голодать, — сказала она. — Останешься голодным, будешь слабым. Кормак моргнул. Потом, сам не зная зачем, усмехнулся. Коротко, беззвучно, одними уголками губ. Взял банку. Зачерпнул немного фасоли, сунул в рот. Жевать пришлось долго — консервы холодные, жесткие. Проглотил. — Съел, — сказал он. — Теперь ты. Она кивнула, забрала банку и продолжила есть. Медленно, сосредоточенно, будто делала важное дело. Кормак отошел к окну, снова уставился в темноту. За спиной тихо хрустела фасоль. Где-то вдали завыли зараженные. Он думал о том, что завтра нужно будет искать еду, воду, тепло. И что теперь их двое. И что он понятия не имеет, что с этим делать. Но когда она ела, урчание в животе стихло, одной проблемой меньше. Ночь опустилась на город. В комнате стало совсем темно. Кормак сидел у окна, привалившись спиной к стене, нож на коленях, уши натянуты, как струны. Девочка лежала на матрасе, свернувшись калачиком. Банку поставила рядом, пустую, но не выбросила. — Зачем она тебе? — спросил он в темноту. Помолчала. Потом тихо: — Потом пригодится. Кормак усмехнулся снова. — Посмотрим, — сказал он. Утро пришло серое, снова мокрое. Кормак не спал — дремал урывками, просыпаясь от каждого шороха, но под утро позволил себе прикрыть глаза на полчаса. Когда открыл, девочка сидела на матрасе, обхватив колени руками, и смотрела на него. Она уже не держала пустую банку. Просто сидела и ждала. Кормак поднялся, хрустнул шеей, подошел к окну. Выглянул в щель — улица пуста, зараженные разбрелись по норам. Можно идти. — Есть хочешь? — спросил, не оборачиваясь. Молчание. Потом тихое: — Нет. Он обернулся. Она сидела все так же, не шевелясь. Вчерашняя фасоль, видимо, еще держалась. Но надолго не хватит. — Двигаем дальше, — сказал Кормак. — Надо найти воду и еду. Она кивнула и встала. Кормак уже взялся за рюкзак, когда остановился. Помедлил, потом повернулся к ней. Спросил — сухо, без лишних интонаций, как спрашивают про погоду или дорогу: — Слушай. У тебя есть кто? Она не поняла. Смотрела вопросительно. — Родители, — уточнил он. — Брат, сестра, бабушка. Кто-то, кто тебя ищет. Девочка отвела взгляд. Смотрела в пол, на разбитый линолеум, на свои грязные ботинки, которые были ей велика размера на два. — Мама, — сказала она тихо. — Папа. Кормак ждал. — Где они? Она молчала долго. Так долго, что он уже решил, что не ответит. Потом заговорила. Ровно, без слез, будто пересказывала чужую историю, которая случилась не с ней: — Мы жили в городе. Называется… кажется, Кламат-Фолс. Там еще лес рядом. Мы были с другими людьми. В большом доме. Кормак кивнул. Кламат-Фолс — маленький городок у подножия гор, он проходил мимо год назад. Тогда там еще кто-то держался, но он не вмешивался в их дела. — И что случилось? Девочка сцепила пальцы. — Пришли люди. Ночью. Они стреляли. Дом загорелся. Мама… она побежала меня искать, а там уже огонь. Я ее не видела потом. А папа… — она запнулась, но продолжила, — Мы бежали вместе, потом он упал. В овраг. Я хотела спуститься, а он кричал «Беги!», и я побежала. Она замолчала. Кормак смотрел на нее. На это маленькое существо в огромной куртке, которое полгода тащило себя одно по лесам и развалинам. Полгода. В шесть лет. — Ты видела, что с ним случилось потом? — спросил он. — Да. Он скатился вниз. Я слышала, как он крикнул, а потом… потом выстрелы были. И я побежала. — В него стреляли? — Не знаю. Я побежала. Кормак отвернулся к окну. Внутри ворочалось что-то тяжелое, липкое. Он не хотел этого. Не хотел влезать, не хотел искать, не хотел дарить надежду ни ей, ни себе. Он уже проходил это. С Мигелем. С Чарльзом. С Ариэль. Но проклятая рука уже была в этом по уши. — Кламат-Фолс, — сказал он вслух, будто пробуя на вкус. — Далеко. Дней пять, если без приключений. Она молчала. Ждала. Он обернулся. — Не строй иллюзий, твои родители мертвы, скорее всего. Мы сходим туда, где ты их видела в последний раз, если найдем хоть какие-то следы, продолжим искать. Она кивнула. Лицо не изменилось. — Если там ничего не будет. Я не буду гоняться за призраками. — Понимаю. — И если мы пойдем — это долго. Еды нет. Воды нет. По дороге будут зараженные. Будут люди, которые хуже зараженных. Я не смогу тебя все время прикрывать. Придется слушаться. Сразу. Без вопросов. Если я скажу «беги» — бежишь. Если скажу «молчи» — молчишь. Если скажу «не смотри» — не смотришь. Справишься? Она посмотрела на него. В ее глазах не было страха. Только та самая пустота, которую он так хорошо знал — пустота ребенка, который уже видел слишком много. — Справлюсь. Кормак кивнул. Подхватил рюкзак, повесил на плечо. Направился к выходу. — Пошли. Она пошла следом. На пороге он остановился, пропуская ее вперед. Когда она проходила мимо, задержал взгляд на ее затылке — лохматом, грязном, с запутавшимися веточками и сухой травой. — Как зовут-то тебя? — спросил вдруг. Она обернулась. Впервые за все время в ее глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Будто он спросил что-то невозможное, что-то, чего никто никогда не спрашивал. — Мия, — сказала она тихо. — Кормак, — ответил он. — Пошли, Мия. Они вышли в серое утро. Город встречал их тишиной, мокрым асфальтом и запахом гари, который тянулся откуда-то с востока. Мия шла рядом. Теперь не в трех шагах, а ближе — так, чтобы, если что, он успел ее заслонить. Кормак молчал. Она молчала. Но в этом молчании уже не было той ледяной пустоты, что вчера. Было что-то другое. Может, договор. Может, просто усталость. Может, начало чего-то, чему он пока не мог подобрать названия. Они шли на восток. В Кламат-Фолс. Искать родителей, которых, скорее всего, уже нет в живых, но он должен хотя бы попытаться их найти. Даже если не верит в их успех. Город кончался медленно, нехотя — как затянувшаяся агония. Сначала перестали попадаться дома, потом редкие остовы машин, потом даже фонарные столбы исчезли, оставив только серую ленту асфальта, уходящую в никуда. Кормак шел первым. Рядом, чуть позади и чуть сбоку, — Рита. Он ловил себя на том, что постоянно прислушивается к ее шагам. Не потому что боялся нападения — шаги у нее были тихие, почти неслышные, кошачьи. А потому что за два года одиночества отвык от звуков за спиной. Раньше там мог быть только враг. Теперь — маленькое существо в огромной куртке, которое шло и молчало. Она молчала так естественно, будто язык был для нее роскошью, которой пользоваться необязательно. Кормак не знал, нормально ли это для шести лет. Может, нормально. Может, в этом мире все дети молчат. Говорить-то не о чем. Ветер дул в спину, подталкивая, будто торопил убраться из этого места. Кормак позволил себя подталкивать. Ноги гудели от вчерашнего напряжения, плечо ныло, зараженный все-таки зацепил когтями, когда заходил слева. Мелочь, но неприятная. Новая рана поверх старых. Коллекция пополнялась. Он покосился на Мию. Шла, глядя под ноги, иногда спотыкаясь на трещинах в асфальте, но не жалуясь. Куртка была ей велика, рукава болтались, и она то и дело поправляла их, подворачивая внутрь. Под курткой тощее тельце, которое даже сквозь одежду угадывалось как что-то хрупкое, почти невесомое. «Надо кормить», — подумал Кормак. И тут же добавил: «И где я возьму еду на двоих?» Ответа не было. Они прошли мимо сгоревшего грузовика, наполовину скрытым в обломках здания. Девочка задержала взгляд на его остекленевшей кабине, но ничего не спросила. Просто смотрела, пока не скрылось за поворотом. Кормак думал о Кламат-Фолс. Городок у подножия гор. Он помнил его смутно, проходил мимо год назад. Тогда там еще кто-то держался. Может, до сих пор держатся, а может, и нет. Полгода в таком мире вечность вечность. За такой срок можно умереть десять раз. Он снова глянул на Мию. Она поймала его взгляд, но отвела глаза сразу, будто извиняясь за то, что посмотрела. «Не смотрит в глаза», — отметил Кормак. — «Неужели я такой страшный? Или ее пинали за каждый любопытный взгляд?». Он не знал, как это лечится. Может, никак. Вдали показалась развилка. Одна дорога уходила на север, вторая прямо, на восток. Кормак остановился, прикидывая. Девочка остановилась тоже, замерла статуей, ожидая решения. Он достал из кармана мятую карту, которую носил уже год, развернул, прикинул по солнцу. Кламат-Фолс — на восток. Значит, прямо. — Туда, — сказал он коротко. Девочка кивнула. Они пошли дальше. Через час она начала отставать. Кормак заметил не сразу, просто шаги за спиной стали тише, потом реже. Он обернулся. Мия плелась метрах в пяти, глядя под ноги, и каждый шаг давался ей с трудом. — Устала? — спросил он. Она помотала головой. Слишком быстро, слишком решительно. «Врет», — понял Кормак. Он остановился, скинул рюкзак, порылся внутри. Нашел полбутылки воды — теплой, но выбирать не приходится. Протянул ей. — Пей. Она взяла, поднесла к губам, сделала маленький глоток. Потом еще один. Потом, поколебавшись, протянула бутылку обратно. — Пей еще, — сказал Кормак. — Мне хватит. Она посмотрела на него, будто проверяя, не врет ли. Потом сделала еще глоток и вернула бутылку. Кормак убрал ее в рюкзак, закинул на плечо, пошел дальше. Мия поспешила следом. Он сбавил шаг. Незаметно для себя, но сбавил. Она не сказала спасибо. Он не ждал. Дорога петляла между холмами, заросшими пожухлой травой. Где-то вдалеке орали вороны или не вороны. Кормак прислушался — нет, все-таки это были просто птицы. Значит, падаль есть. Значит, можно идти спокойно, зараженные обычно рядом с воронами не орут, те их боятся. Мия шла, разглядывая обочину. Иногда нагибалась, подбирала что-то, рассматривала и бросала. Камешки, обломки веток, однажды ржавую пробку от бутылки. Кормак не комментировал. Пусть. Лишь бы не отставала. Он думал о том, что они будут есть завтра. Послезавтра. Через неделю. Одна банка фасоли давно кончилась, и он не знал, где искать следующую. В современном мире еда — это главный враг. Не зараженные, не сектанты, не бандиты. Голод. Рита споткнулась, упала на колено. Кормак обернулся, но не подошел. Смотрел, как она поднимается сама, отряхивает штаны, морщится от боли, но не плачет. — Цела? Она кивнула. Пошла дальше, чуть прихрамывая. Кормак снова сбавил шаг. «Она не будет обузой», — подумал он вдруг. И удивился этой мысли, потому что обузой она была. Конечно была. Медленная, маленькая, слабая. Ей нужно есть, пить, спать в тепле. Она замедляла его в разы. Но когда он смотрел, как она поднимается после падения и идет дальше, молча, без жалоб, то понимал, что не бросит. Не потому что жалел. Жалости в нем почти не осталось, а потому что она была как он. Маленькая версия его самого. Та, что выживает, несмотря ни на что. Солнце поднялось выше, стало теплее. Мия расстегнула куртку, под которой оказалась еще одна — тонкая, клетчатая, явно не ее. Кормак вспомнил, как она спала вчера, укрывшись обеими сразу. «Надо найти ей нормальную одежду», — подумал он. — «И обувь. Эти ботинки развалятся через неделю». Мысль о том, что он планирует на неделю вперед, была странной. Раньше он жил одним днем. Проснулся — выживи. Нашел еду — съешь. Увидел врага — убей. Все просто. Теперь появилось «завтра». И «послезавтра». И «надо найти обувь». Странное чувство, он почти целый день не думал о том, как славно было бы увидеть умирающего Хавьера на своих руках. Девочка догнала его, пошла вровень. Кормак покосился на нее — смотрит вперед, на дорогу, сосредоточенно и серьезно, как маленький солдат. Только солдатами в шесть лет не бывают. — Долго еще? — спросила она вдруг. Голос тихий, хрипловатый. Первый раз за сегодня. Кормак посмотрел на солнце, прикинул. — До ночи будем идти. Потом ночлег. Завтра еще день и так пока не дойдем. Она кивнула, принимая информацию к сведению. Не спросила «где спать» или «что есть». Просто приняла. Кормак подумал, что она, наверное, уже привыкла не спрашивать. Потому что спрашивать бесполезно — ответов все равно нет. Они шли дальше. Ветер стих, стало почти тепло. Рита подняла голову к небу — серому, низкому, но без дождя. Смотрела на облака, пока они плыли над дорогой. Кормак смотрел на дорогу. Кто-то должен смотреть под ноги. К вечеру ноги гудели уже у обоих. Кормак чувствовал это по тому, как Мия перестала спотыкаться и просто шла, глядя прямо перед собой пустыми глазами. Автоматически. На автомате. Он нашел место для ночлега — старая бензоколонка у дороги, полуразрушенная, но с крышей. Зараженных не было, он проверил. Можно ставить лагерь. — Заходи, — сказал он, пропуская девочку вперед. Она вошла, огляделась. Грязь, битое стекло, старые лужи от дождей. Сыро, но жить можно. Кормак сложил рюкзак в углу, достал остатки воды. Протянул ей. — Пей. Она выпила почти все. Он не сказал ни слова. Завтра будет вода. Или не будет. Но сегодня напоил. Девочка села на пол, прислонившись к стене, и закрыла глаза. Не спала, просто отдыхала. Веки дрожали. Кормак устроился напротив, у входа, положив нож на колени. Снаружи темнело быстро. Он слушал ее дыхание — тихое, ровное. И свои мысли — тяжелые, вязкие, как смола. Завтра они пойдут дальше. Послезавтра тоже. Через пять дней, если повезет, будут в Кламат-Фолс. А там либо найдут, либо нет. Либо будет еда, либо нет. Либо выживут, либо нет. Ничего не изменилось. Мир все так же хотел их убить. Но сейчас, в этой грязной бензоколонке, под звук ее дыхания, Кормак вдруг поймал себя на мысли, что не хочет умирать. Просто так. Просто сегодня. Он не знал, хорошо это или плохо. Но это было. Мия вздохнула во сне, повернулась на бок, поджала ноги к животу. Маленький комок в огромной куртке. Кормак смотрел на нее минуту. Потом перевел взгляд в темноту за дверью. Ночь обещала быть холодной, но они были вдвоем. И это, кажется, значило больше, чем он готов был признать.