Ротмистр Гордеев-4
Глава 1
«Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути!..» — не выходит из головы ещё не придуманная в этом мире песня.
Экстренный поезд везёт нас из Ляояна в столицу Маньчжурии Мукден — главный город Маньчжурии с дворцом императоров маньчжурской династии (правящей ныне в Поднебесной). Сам дворец в полном запустении: маньчжуры с середины семнадцатого века правят из Пекина, но здесь сохранились знаменитые императорские могилы.
Мукден, кстати, выстроен по регулярному плану, причём, кварталы разбиты по сословиям. Образец взят с Пекина. Очень удобно, знаете ли… Небожители практически не пересекаются с обитателями трущоб.
Сам город, чисто азиатского вида, расположен на холме, у подножия которого течёт речка Ляохе — крупнейшая в Южной Маньчжурии. Хотя, кто видел Волгу и Неву, тому эта Ляохэ… так, ничего серьёзного.
Эту историю с географией рассказывает нам с Сонечкой вездесущий «король репортажа», причём чуть ли не в лицах. Ну не мог Гиляровский не увязаться с нами на приёмку бронепоезда!
К его в высшей степени цветастому повествованию прислушиваются и Куропаткин с Алексеевым — главные действующие лица сегодняшнего действа с бронепоездом.
Едем двумя вагонами: к паровозу прицепили салон-вагон Куропаткина и вагон третьего класса для чинов будущей команды бронепоезда «Цесаревич» и бронедрезины «Анчутка».
В вагоне третьего класса — практически все старые бойцы моего эскадрона особого назначения (можно сказать, инвалидная команда, причём в смысле уже моего времени): одноглазый Будённый, однорукий Скоропадский, Лявон Горощеня — наше Лихо Одноглазое, братья Лукашины, Жалдырин и мой верный ординарец Кузьма Скоробут. Ну и лучшие бойцы нового состава.
Нас с Соней и Гиляровским господа военачальники пригласили к себе в салон-вагон.
Вышколенный адъютант Куропаткина накрыл скромное угощение: чай, бутерброды. Ну и по рюмочке коньяка с ломтиком лимона на закуску, как заповедует государь император Николай Второй Александрович.
— И что, господин Гиляровский, — хитро смотрит на журналиста наместник, — неужто ничего примечательного в Мукдене, на ваш взгляд, не имеется?
— От чего ж… Самое примечательное, ваше высокоблагородие, — вздыхает дядя Гиляй, — это вонь. Специальная такая, особая китайская вонь. Она совершенно невыносима в тех кварталах, где расположены китайские «чуфальни» — обжорные лавки. Уверяю вас, господа, даже пресловутая наша Хитровка по сравнению с ними — цветник.
Алексеев с Куропаткиным смеются.
— К счастью, мы будем лишены «счастья» любоваться видами и запахами Мукдена, — усмехается Куропаткин.
Он поясняет:
— Железная дорога проходит в четырёх верстах от города — как раз между ним и «императорскими могилами». Станция тоже в стороне. Вокруг военный городок, где имеет свою резиденцию господин наместник.
Куропаткин отвешивает шутливый полупоклон в сторону Алексеева.
Наместник улыбается:
— Я, к слову, грешный, люблю прогуливаться к «императорским могилам». Неплохой моцион туда-обратно выходит. Помогает собраться с мыслями, и опять же — для здоровья сплошная польза.
— А что они вообще из себя представляют? — спрашивает Соня.
— Весьма, скажу вам, монументальное сооружение… Сам храм опоясывает колоссальная древняя стена. В ней устроены наружные ворота, через которые попадаете внутрь. Сразу за воротами начинается аллея многовековых деревьев. Аллея ведёт вас ко внутренним воротам. Внутренний двор огромен и весь вымощен крупными каменными плитами. Посреди двора снова аллея, но уже не из деревьев, а из гигантских фигур слонов, мулов, лошадей, верблюдов и прочей тягловой живности. Пройдя меж ними, попадаешь ко входу в сам храм.
— И что же там внутри? — Соню просто снедает любопытство, тем более, что наместник рассказывает красочно и увлечённо.
— Не поверите… — держит интригу наместник. — Там… черепаха. Каменная, разумеется, китайцы их особо чтят, как божественных созданий.
— А с-сами могилы? — мне тоже интересно поддержать разговор.
— Позади храма — гигантский курган, на вершине которого растёт древний гигантский дуб. Это и есть могила основателя маньчжурской династии Айсин-Гьоро Нурхаци.
От дверей доносится предупредительное покашливание адъютанта Куропаткина.
— Ваши высокопревосходительства, прибываем. Станция Мукден.
— Ну вот, господа… и дама, скоро всё увидите своими глазами, — говорит Куропаткин.
За окном потянулись строения того самого военного городка и станции, где квартирует наместник. Наш поезд сбавляет ход.
Посёлок из окна вагона на вид так себе. Ничего примечательного: несколько десятков типовых домиков, построенных явно по одному проекту.
На их фоне выделяется величиной и особым имперским шиком особняк самого наместника, над которым сейчас на наших глазах развивается на флагштоке российский флаг. Даже Дом офицерского собрания уступает Алексеевским хоромам.
Паровоз отзывается двумя короткими гудками, окутывается белыми облаками пара. Замедляет ход и останавливается аккурат напротив станционной платформы, где для торжественной встречи Куропаткина и Алексеева выстроен взвод почётного караула и военный оркестр.
Адъютант указывает нам с Соней на переход в вагон моей команды. Мы с берегиней спешно покидаем салон-вагон.
Гиляровский из солидарности идёт с нами, хотя мог и остаться с их высокопревосходительствами, как лицо гражданское.
Успеваем вовремя.
Моя команда как раз выстраивается на перроне, согласно должностям и званиям. Тут нам с Сонечкой приходится на время разделиться: я — во главу строя своих орлов, она — в сам строй.
Почётный караул берёт «на караул». Оркестр вжаривает Встречный марш Преображенского полка.
По ступенькам генеральского салон-вагона с достоинством спускаются командующий и наместник.
Вскидываем руки к козырькам и замираем по стойке «смирно».
Экстренный поезд за нашей спиной гудит протяжно, шипит паром и трогается с места, уходя на запасный путь.
— Вольно! — командует Куропаткин.
Оркестр смолкает. Почётный караул делает «к ноге».
А хорошо у них тут строевая поставлена!
К генеральской паре подходит начальник станции. Молодец — железнодорожник, держится с уважением, но без подобострастия.
— Что слышно о «Цесаревиче»? — интересуется у него Алексеев.
— Десять минут как проследовал Тьелин, через четверть часа должен быть здесь, в Мукдене. Прошу пока проследовать в буфетную. Все остальные уже там.
Алексеев с Куропаткиным и адъютантами идут следом за начальником станции. Мы за ними.
В буфетной накрыт небольшой фуршет и куча знакомых лиц: тролль Маннергейм, Николов, Ванновский и мой полковой командир, персидский принц Али Кули Мирза.
Чинно раскланиваемся. Шведско-финский тролль лукаво подмигивает. Явно неспроста, что-то затеял.
К Сонечке, как к единственной даме, — повышенное внимание. Кажется, я даже немного ревную, хотя повода она не подаёт. Держится со всеми максимально учтиво, тактично, но не более.
Успеваем выпить и закусить по одной — «За Государя Императора» и по второй — «За успехи русского оружия».
На платформе звучит колокол.
— Господа, прошу на платформу! — распоряжается начальник станции. — «Анчутка» с «Цесаревичем» прибывают.
Покидаем буфет и перемещаемся на платформу.
Протяжные гудки: тонкий — бронедрезины и басовитый — бронепоезда.
Военный оркестр снова заводит «Приветственный марш Преображенцев». Почётный караул берёт «на караул».
Над толпой встречающих повисает восторженный вздох.
Я и сам не могу удержаться — неужели вот это сотворили по моим идеям?
Они так непохожи, на первый взгляд, плавные обводы «Анчутки» (его круглые смотровые окна напоминают подводную лодку, поставленную на рельсы) и угловатый «Цесаревич» — классический БеПо о пяти бронеплощадках, не считая паровоза.
Произведения нашего с Колобовым технического гения щетинятся пушечными и пулемётными стволами и выкрашены серой флотской шаровой краской.
В клубах пара, оба железнодорожных монстра останавливаются.
Со стуком открывается дверца в рубке (по-другому это не назовёшь) «Анчутки», по лесенке на платформу бодро спускается Колобов.
Подполковник вытягивается перед Алексеевым и Куропаткиным, козыряет.
— Ваши высокопревосходительства, бронедрезина «Анчутка» и бронепоезд «Цесаревич» к вашему осмотру прибыли на станцию Мукден. Подполковник Колобов, временно старший поездной команды.
Алексеев и Куропаткин с восторгом смотрят на бронированных чудищ. Наместник подкручивает ус.
— А не хотел ты, помнится, связываться с этим чудом брони и пара, Алексей Николаевич? — Алексеев не может сдержать сарказма.
— Поглядим, как они себя в бою покажут, — Куропаткин оборачивается ко мне. — Ротмистр! Принимай хозяйство.
— Есть, принимать хозяйство, ваше высокопревосходительство, — гаркаю я во всю командирскую дурь, выпятив грудь и кидая ладоньк козырьку.
Подхожу к Колобову, пожимаю руку и от души обнимаю.
— Ну, Михаил Викторович, просто нет слов…
— У меня тоже, Николай Михалыч, — Колобов поворачивается к принимающим:
— Господа, прошу на экскурсию. С чего предпочитаете начать?
— Разумеется, с «Цесаревича»! — резюмирует Куропаткин.
Командующий не может сдержать азарта на лице, так хочется заглянуть ему внутрь этих сухопутных броненосцев. Да и всем остальным великовозрастным «мальчикам» в погонах. И я не исключение.
Колобов уверенно ведёт нас по «Цесаревичу».
Головной вагон — артиллерийский. Три орудия на поворотных кругах (делать вращающимися сами башни мы с Колобовым изначально посчитали слишком долгим вариантом): курсовое — трёхдюймовое, дефицитное ещё в войсках, несмотря на начавшееся ещё до войны перевооружение с медлительных четырёх фунтовок, и два боковых — скорострельных пушек системы Барановского.
Наверху — наблюдательно-пулемётная башенка.
Вот её удалось сделать поворотной. В ней по штатному расписанию должен помещаться пулемётчик-наблюдатель.
Поскольку «максим» требовал в расчёт двух человек, то в башенку решили установить затрофеенный у японцев «гочкис».
Имелись и бойницы для стрельбы из ручного огнестрела.
Здесь же телефонный пост (телефонной связью был обеспечен каждый вагон бронепоезда) и подвесные койки (как на флоте) для артиллерийских расчётов, пулемётчика-наблюдателя и связиста.
Второй вагон — штабной и пулемётный.
Здесь уже в качестве штатного вооружения по три «максима» на поворотных станинах по каждому борту, штабной отсек или вернее — командный пункт управления с отдельным местом для телефониста-оператора и небольшой (по числу вагонов плюс паровоз) телефонный коммутатор, микроскопическая же санчасть (Соня там залипла надолго), места для расположения личного состава — те же флотские подвесные койки, что и в головном вагоне.
Третий вагон — с ракетными установками.
Два усовершенствованных станка системы Будённого-Жалдырина. В отличие от своих прародительниц, рассчитанных на четыре ракеты, эти станки несут шестнадцать боевых ракетных снарядов.
В ракетной бронеплощадке нет крыши — вместо неё брезентовый тент. В боевой обстановке он сворачивается, ракетные станки поднимаются над бортами и производят залп.
Помимо ракетных установок в этом вагоне базируются и миномёты. Правда, стрелять из них мы с Колобовым планировали с обычных железнодорожных платформ, либо разворачивать на земле на позициях под прикрытием орудий и пулемётов бронепоезда.
За ним, в середине состава — блиндированный паровоз с крутящейся пулемётной башенкой с «гочкисом». В штатном расписании, кроме машиниста и помощника машиниста, пулемётчик-наблюдатель.
И за паровозом ещё два вагона — зеркальные отражения первых двух: пулемётный, где нашлось место выгородить кухню-камбуз, и хвостовой артиллерийский с тремя пушками — курсовой трёхдюймовкой и двумя скорострелками Барановского по бортам.
Высокая комиссия опробовала все девайсы БеПо «Цесаревич»: из пушек и пулемётов поцелились, в подвесных койках покачались, даже кашу и чай с камбуза оценили, по телефону по всем вагонам позвонили, поцокали языками.
— А, скажем, десант в вашем «Цесаревиче» есть куда сажать? — интересуется Ванновский.
— Технически возможно включить в состав бронепоезда до четырёх легко-блиндированных десантных вагонов для перевозки пехоты или кавалерии.
— А больше четырёх?
— Только с потерей скорости.
— Выходит, десанта возможно взять на борт либо роту пехоты, либо двадцать четыре кавалериста с лошадьми, — прикидывает Куропаткин.
— Так точно! — подтверждает Колобов догадку командующего, — Но такой бронепоезд с бронедрезиной могут прикрыть целый состав десанта, не дать противнику помешать его движению на маршруте. Либо обеспечить безопасность при производстве работ ремонтному составу и бригадам при восстановлении повреждённых железнодорожных путей.
Колобов предлагает осмотреть «Анчутку».
Её приходится осматривать несколькими группами — вся приёмочная компания просто не помещается внутри довольно небольшого помещения.
Первыми в бронированное железное нутро бронедрезины протискиваются их высокопревосходительства.
Второй порцией: Ванновский, Николов, Али Кули Мирза и Маннергейм.
Мы с Соней, Скоропадским и Будённым идём третьей группой.
Для экипажа из семи человек: командир, артиллерист-наводчик (он же заряжающий), два пулемётных расчёта под станковые «максимы» и машинист-моторист внутри места достаточно. Обитые кожей сиденья вдоль стен раскладываются, превращаясь в спальные места для экипажа, под сиденьями — боезапас, топливные и водяные баки. Для общения экипажа предусмотрены переговорные трубы, как на судах. — всё же бензиновый мотор при движении изрядно шумит. В «Анчутке» пулемёты установлены в качестве курсовых с сектором обстрела в сто восемьдесят градусов, а скорострельная пушка Барановского — наверху, во вращающейся башне, напоминающей рубку подводной лодки.
Экипаж бронедрезины, в отличие от «Цесаревича», полностью укомплектован Колобовым. Как ни странно, все они моряки, как мой Жалдырин. И кого-то они мне напоминают своим видом и формой… Флотские брюки-клёш, кожаные тужурки, под которыми видны тельняшки, бескозырки с новодельной надписью «Анчутка». Маузеры через плечо… Не хватает пулемётных лент крест-накрест и гроздей гранат на поясе… Революционные братишки-матросы. Разве только без красных революционных лент или повязок на рукавах…
Мотаю головой, чтобы прогнать наваждение.
— Михаил Викторович, а почему кожаные тужурки?
— Не от хорошей жизни, Николай Михалыч. Много выступающих металлических деталей. Обычные гимнастёрки пришли бы в негодность за неделю-две. И вместо бравого экипажа у меня под началом оказались бы какие-то босяки, оборванцы… Тужурки из кожи практичнее будут.
— Допустим. А маузеры?
— А вы попробуйте поскакать внутри с трёхлинейкой… да хоть с вашими драгунскими карабинами за плечами!
— Действительно… Не развернёшься…
— Именно! А маузер с пристёгнутой кобурой ничем не уступает карабину! Скажу больше — превосходит его по ёмкости боезапаса.
— Говорят, к маузерам масса нареканий. Легко грязнятся и выходят из строя.
Он фыркает:
— Рецепт прост: регулярная чистка и обихаживание оружия.
Одобрительно киваю. Колобов определённо всё продумал.
— Думаю, с экипажем «Цесаревича» следует достигнуть единообразия униформы. И мне нравится ваша мысль про маузеры.
Он польщённо улыбается.
Выбираемся из недр «Анчутки» на свежий воздух, чтобы запустить внутрь для ознакомления финальную группу: Жалдырина, братьев Лукашиных, Горощеню и Гиляровского. Их черёд восторженно охать и ахать.
Снова перемещаемся в буфет.
Наместник поднимает тост:
— За прогресс, господа! За его железную поступь навстречу великому будущему России!
Такой тост грех не поддержать.
— Ура, господа! Троекратное «Ура»!
— Ура! Ура! Ура! — сливается в общем радостном порыве высокое собрание.
Начальник станции расстарался, устроив не просто дешёвенький фуршет, а полноценный обед из нескольких перемен блюд и напитков.
— Николай Михалыч… — Куропаткин подходит из-за спины.
Оборачиваюсь и замираю по стойке «смирно».
— Ваше высокопревосходительство?..
— Приказом по армии вы назначаетесь командиром бронедивизиона особого назначения в составе вашего эскадрона, бронепоезда «Цесаревич» и бронедрезины «Анчутка». Вам также будет придана бригада ремонтников-железнодорожников. Ваша задача — восстановить железнодорожный путь от Лаояна до Порт-Артура.
— Дорога же разрушена японцами…
— Только в районе Пуландяна. Даю неделю на боевое слаживание.
Кто бы в данном случае спорил с командующим? Точно не я!
— И не забывайте: нас сегодня ещё ждёт обстрелка и обкатка ваших бронечудищ! — добавляет он.
Глава 2
Полигон для наших «бронечудищ», как выразился Куропаткин, организован в десяти с лишним верстах от Мукдена в сторону Лаояна. Направляемся туда сразу после короткого отдыха.
— На месте, господа, — сообщает Колобов.
Первой отстреливается «Анчутка».
Если бы весь инспектирующий состав высокой приёмочной комиссии влез внутрь бронедрезины, для экипажа просто не осталось бы места. Поэтому все, включая меня, трёмся снаружи, пока бортовые пулемёты и скорострелка системы Барановского работают по своим мишеням.
Флотские комендоры, отобранные Колобовым, дело своё знают туго — от мишеней только щепки летят. Я даже слегка ревную — как-то мои орлы себя покажут на «Цесаревиче»?
Звенит в ушах от грохота стрельбы, металлического лязга и маневровых гудков «Анчутки». Представляю, какая какофония творится внутри бронированной малютки!
Бронедрезина палит по целям и в движении, и в статике. В движении промахов чуть больше, но в целом результатом первых стрельб начальство довольно. Куропаткин и Алексеев сейчас смахивают на котов, вдосталь объевшихся сметаной.
Тайком показываю поднятый вверх большой палец, высунувшемуся из недр «Анчутки» Колобову.
Он понимающе кивает, на его лице появляется радостная ухмылка.
— Не посрамите нас, Николай Михайлович?
— Да уж постараемся…
Теперь наша очередь продемонстрировать огневую мощь бронепоезда.
Наместник и большая часть комиссии остаются снаружи на железнодорожной насыпи, а Куропаткин, Ванновский и Маннергейм лезут следом за мной в штабной броневагон «Цесаревича».
— Ваше высокопревосходительство, — козыряю Командующему, — с чего изволите начать: стрельба в движении или стрельба с неподвижной позиции?
— Давайте, ротмистр, со стрельбы с неподвижной позиции.
Снимаю трубку телефона, кручу ручку.
— Это Первый, доложите готовность.
Принимаю доклады со всех постов:
— Головная артпозиция к стрельбе готова.
— Первая пулемётная позиция к стрельбе готова.
— Ракетная позиция к стрельбе готова.
— Миномётная позиция к стрельбе готова.
— Вторая пулемётная позиция к стрельбе готова.
— Хвостовая артпозиция к стрельбе готова.
Поворачиваюсь к командующему.
— Господин командующий, бронепоезд «Цесаревич» к стрельбе готов. Прикажете открыть огонь?
— С богом, ребята. Огонь!
— Огонь! — командую в телефонную трубку.
Все шесть пулемётов штабного вагона оглушающе стрекочут по ушам. Бухают пушки арт-вагонов, рявкают и с визгливым воем несутся к целям ракеты. С позиции у подножия насыпи ухают миномёты.
«Цесаревич» окутывается огнём, пороховым дымом и грохотом.
Куропаткин приникает к перископу, Ванновский и Маннергейм прилипают к смотровым щелям.
Мне и самому жутко интересно, но без бинокля разглядеть степень поражения мишеней нереально. Как будет, так и будет.
— Прекратить стрельбу! — командует Куропаткин.
Дублирую приказ генерала в трубку телефона.
Стрельба смолкает. Наступившая тишина басовито звенит в ушах.
— Любуйтесь, ротмистр! — Куропаткин уступает место у окуляров перископа.
По выражению его лица не разобрать: доволен или нет…
Смотрю в перископ на мишени.
Некоторых нет вообще — сметены пулемётно-артиллерийским ураганом. От остальных торчат одни ошмётки. Те, куда угодили ракеты, горят и дымятся.
Перевожу дух. Похоже, первая часть стрельб прошла успешно.
— Что ж, Николай Михалыч, — Куропаткин довольно оглаживает ладонью бороду, — Изрядно. Весьма изрядно.
— Рады стараться, ваше высокопревосходительство!
— А теперь покажите нам, ротмистр, насколько грозно ваше бронечудо на ходу.
— Телефонист! Соедини с паровозом!
Телефонист из вольноопределяющихся студентов, переключает штекеры на коммутаторе.
Снова кручу ручку телефона.
— Паровоз слушает! — отвечают в трубке.
— Паровоз, это Первый. Трогай.
— Есть, ваше благородие. Один момент.
Паровоз басовито гукает, лязгают сцепки, «Цесаревич» дёргается и трогается с места, постепенно набирая ход.
Вагоны покачиваются из стороны в сторону, но не критично. Больше сорока километров в час здешние паровозы пока не тянут. Тем более, приходится тягать не просто вагоны, а ещё броню и вооружение.
Наблюдатель докладывает, что выходим на рубеж атаки.
Командую «Огонь!»
К грохоту идущего на всех парах состава добавляется пальба, буханье орудий, рёв ракет.
Командующий вцепляется в рукоятки перископа, не без труда удерживаясь на ногах. На ходу бронепоезд мотает, будь здоров. Поди, мажем безбожно по целям…
Ужас как хочется глянуть в перископ самому, но не отрывать же от него целого генерала, да ещё и командующего. Вцепляюсь в специальную ременную петлю, на подобии тех, что в моём мире были устроены в общественном транспорте.
Держаться на ногах становится полегче. И это мы идём на детской крейсерской скорости около сорока километров в час.
Отстрелялись с божьей помощью.
«Цесаревич» уже тихим ходом возвращается на исходную позицию.
Пока высокая комиссия совещается, нервно пробегаюсь по всем броневагонам.
Экипаж не расслабляется: банят пушки, приводят в порядок пулемёты, пополняют потраченные на стрельбах боеприпасы.
В какой-то момент Соня кладёт успокаивающе мне руку на плечо.
— Коленька, может, тебе валерьяночки накапать?
— Лучше рюмку коньяку. Выдумала ещё — валерьянки! Я боевой офицер, а не выпускница Смольного института.
Соня фыркает. А с коньяком мне помогает финско-шведский тролль-барон.
— Давай, ротмистр, за успех твоего броневого начинания.
Рюмочки крохотные — не «мухи», конечно, пятнадцати-граммовые, серебряные полстаграммовые лафитники. И коньяк у Маннергейма забористый.
Наливаем и Соне, чтобы не возмущалась.
Нервы немного успокаиваются.
— Что скажете, барон?
— Впечатлён… Моща! — восторженно восклицает он. — А скажите, Николя, как быть, ежели на поле боя рельсы не проложены? Как там запустить пусть не «Цесаревич», но с десяток-другой хотя бы «Анчуток»? Чтобы «гремя огнём, сверкая блеском стали, пошли машины в яростный поход»…
— Да вы, Густав Карлович, поэт…
— Само как-то в голову пришло. У нас в Николаевском училище среди кадетов в таких случаях говорили «музыкой навеяло»[1].
А ведь тролль высказал сейчас то, что давно крутится у меня в голове наряду с самолётами. Броневики и танки…
Местные легковые автомобили пока слабоваты моторами, да и вязнут в раскисшей от дождей осенней маньчжурской земле без всякой брони и вооружения только так, стоит им съехать с дороги. А грузовиков я за всё время пребывания в этом мире пока не встречал. Видимо, пока они ещё слишком слабосильны, как и легковушки[2]. Мысли о танках и броневиках прерваны появлением адъютанта Куропаткина.
— Господин ротмистр, его высокопревосходительство вызывает на разбор стрельб.
Соня ободряюще подмигивает.
Идём с Маннергеймом пред светлы очи его превосходительства и прочей высокой комиссии.
— Поздравляю, господин ротмистр, итог стрельб вашего бронедивизиона признан удовлетворительным.
Дальше следует небольшой банкет, без которого в России не обходится ни одно стоящее дело, и армия — не исключение.
На банкете меня знакомят со штабс-капитаном Утяшевым, командиром сводной железнодорожной роты. Спешно созданное подразделение придают нам для ремонта повреждённых японцами путей на трассе до Порт-Артура.
— У вас, ротмистр, неделя на слаживание с новым подразделением. Время не ждёт.
Время, действительно, не ждёт — погода приносит затяжные осенние дожди.
Распутица и плохая погода делают любую активность на фронте невозможной. Обе стороны копят силы и готовятся к новым решающим боям, которые, наконец, кардинально переломят ход войны, до сих пор находящейся в шатком равновесии.
Надеюсь, успех под Ляояном придал Куропаткину уверенности и воли к победе, которых ему так не хватало до этого (и в истории моего мира).
Неделю, как проклятые отрабатываем взаимодействие с ротой Утяшева.
Развёртывание ремонтных работ в условиях реального боя с возможным противником и огневое прикрытие железнодорожников. Причем, не только огнём бортовых орудий и пулемётов бронепоезда и бронедрезины, но и действиями небольших манёвренных групп моих бойцов. Только патроны холостые и враг условный — всё остальное настоящее — ветер, дождь, размокшая земля, тяжеленные шпалы и рельсы, которые железнодорожникам надо дотащить до условно «повреждённых» участков и заменить.
Во избежание простуд и прочих хворей с подачи Сонечки разрабатываем целый комплекс мер: наличие обязательного второго комплекта сухого обмундирования, сушка промокшей одежды и сапог с использованием санитарных «прожарок» — специальных печей, в которых обычно солдатское обмундирование выжаривали от разных паразитов-насекомых типа вшей и блох, после работ обязательная баня для всего промокшего личного состава. (На учениях используем переоборудованные под бани палатки, а для полевых условий, переоборудуем для этих целей отдельную теплушку.)
Ну и всякие Сонечкины снадобья — специальные травяные антипростудные чаи с мёдом. Плюс дополнительная винная порция.
Пока обходимся без серьёзно заболевших. В худшем случае — так, лёгкий насморк.
Рота штабс-капитана у меня в оперативном подчинении. Это значит — у них своя сфера ответственности, у нас своя. Общая только задача — восстановление железнодорожных путей.
И в первый же день слаживания несколько скандалов с попытками припахать моё боевое охранение к участию в переноске тяжестей и самих ремонтных работах. Один чрезмерно ретивый поручик пытался даже распустить руки в отношении моих бойцов, когда те отказались выполнять его приказ.
Пришлось объяснить недоумку, что тот факт, что он при этом не остался без зубов — его счастье (в рубашке поручик родился, ибо пытался построить наше Лихо Одноглазое). А потом наглядно продемонстрировал, что будет, если он бойцов охранения задействует для ускорения работ.
Послал пару отделений изобразить японцев, неожиданно выскочивших из леса. А второй паре отделений взвода велел помогать железнодорожникам, предварительно составив винтовки в козлы…
Оказаться даже под холостым обстрелом с близкого расстояния и, не имея возможности и времени ответить, ощущения те ещё. Особенно для неокрепших организмов.
Это мои бойцы бодро залегли и поползли по-пластунски к оружию. А железнодорожники заметались, как куры, заквохтали.
Поручик едва не обмочился со страху. Тыловики, что тут сказать.
Впрочем, Утяшев, узнав об этой истории, понял всё правильно, зашёл вечером ко мне сказать спасибо и проставился неплохой местной «гаоляновкой».
Это, да регулярная баня были единственными прелестями на общем фоне учебной пахоты. На следующее утро обстрел холостыми включили в обязательную программу боевого слаживания подразделений.
Ещё на предварительном совещании командования дивизиона в начале недели определили рабочую схему движения на пути в Порт-Артуру — в голове отряда «Анчутка», за ней ремонтный поезд: паровоз, две теплушки для личного состава, теплушка-баня и платформы с рельсами и шпалами, и замыкающим — «Цесаревич».
Передвижение караваном тоже пришлось отрабатывать: машинистам надо было научиться держать необходимую дистанцию между составами дивизиона и выполнять маневры так, чтобы не произошло столкновений.
Эх, сколько ни тренируйся, а до боя, в конце концов, дело дойдёт, гласит армейская мудрость.
Неделя пролетела, как пуля — просвистела, и ага.
Завтра выступать в рейд.
Приказываю, кроме караулов и нарядов всем отбиться пораньше, подъем — ни свет, ни заря, людям стоит выспаться.
И тут в стороне путей, где наши составы маневрируют, выстраиваясь к завтрашнему выступлению, что-то громко и яростно бабахает.
— Дивизион! В ружьё! — и первым срываюсь на бег.
За спиной топот сотен ног.
Железнодорожная рота во главе с Утяшевым тоже бежит вместе с моими бойцами.
На путях дымится с расколотым взрывом котлом паровоз утяшевцев. Вокруг суетится поездная команда «Цесаревича» и моторист «Анчутки».
На земле стонет молоденький помощник машиниста. Из ушей, из носа течёт кровь. Правая нога неестественно вывернута.
Соня торопливо осматривает раненого. Вправляет сломанную ногу и накладывает лубки.
— Сильная контузия, и нога сломана.
— Видимо, его вышвырнуло из кабины взрывом.
Поворачиваюсь к машинисту «Цесаревича»:
— Доложите, что произошло.
Машинист докладывает.
Днём оба паровоза загрузили уголь в тендеры. Забили под завязку. Развели пары и начали маневрировать, чтобы выстроиться на запасных путях должным образом. «Цесаревич» встал на положенное место. Наступил черёд короткого состава железнодорожной роты.
И тут рванул котёл. «Анчутка» даже не успела начать манёвр.
— Какова вероятность, что паровозный котёл рванул из-за технической неисправности?
Машинист «Цесаревича» неопределённо пожимает плечами.
— Не скажу наверняка, ваше благородие. Паровоз новый. Года тут на КВЖД не пробегал. Если бы был какой технический момент — проявил бы себя раньше.
Выставляю оцепление вокруг места происшествия и отправляю вестового к Николову в контрразведку. Сдаётся, это история по его части.
Поворачиваюсь к своему начштаба.
— Пал Петрович, предлагаю осмотреть пострадавший паровоз.
Тела машиниста и кочегара из кабины уже убрали. Вон они лежат на краю насыпи, прикрытые кусками брезента.
Помогаю Скоропадскому забраться в кабину, ему с одной рукой это несколько затруднительно.
Кабине досталось изрядно. Топку взрывом вывернуло почти наизнанку. А стало быть…
— Чувствуете, чем пахнет, Николай Михалыч? — Скоропадский морщит нос.
— Динамит.
— Он самый.
— Полагаю, рвануло в топке, пробило котёл, а оттуда уже рванул сам паровозный котёл.
— Пожалуй. А вот как динамит мог попасть в топку?
Приседаю на корточки над грудой угля, перебираю его руками, безбожно пачкая пальцы. Тру особо крупные куски, нюхаю…
— Есть!
Протягиваю Скоропадскому находку — слишком правильной прямоугольной формы для настоящего угля.
Павел Петрович яростно скребёт кусок ногтём — из-под густой чёрной угольной пыли потихоньку просвечивает жёлто-бурая динамитная масса.
— Лихо придумано! Динамит маскируется под куски угля. При попадании в топку паровоза — бада-бум!
— Повезло, что дёшево отделались. На полном ходу состав слетел бы под откос, люди бы погибли. А если бы такой «подарок» рванул в «Цесаревиче»…
— Уголь придётся полностью менять. И брать у проверенных поставщиков.
— Чтобы не потерять время, придётся ограбить несколько местных паровозов. Обчистим их тендеры.
— Нужен приказ командующего.
— С этим, думаю, проблем не возникнет.
С насыпи слышен голос Николова.
Забираем находку и покидаем паровозную кабину.
— Интересно, кто же у японцев такой головастый? — Николов задумчиво вертит в руках кусок угле-динамита.
— Полагаете, у японцев? — напоминаю о своём присутствии я.
— Ну не у китайцев же…
— Мне кажется, у самураев были хорошие учителя…
— И кто же они? Полагаете, англичанка гадит? — подхватывает мысль Николов.
— Не берусь утверждать, только диверсия в их духе… А что, если попробовать раскрутить цепочку? Поймём, на каком этапе динамит попал в партию угля… — загораюсь я.
— Николай Михалыч, — в голосе Николова чувствуется усталость, — оставьте эту заботу контрразведке. Вам завтра выступать с дивизионом. А вы собираетесь за японскими шпионами гоняться.
Хочу возразить, что завтра при всём желании после эдакой катавасии не выйдет, но не успеваю. Николов смотрит мне в глаза и дружески добавляет:
— Мы, правда, не сможем раскрутить эту историю за сутки. Даже с вашим деятельным участием. Уголь доставлен из Владивостока через Харбин. Предстоит скрупулёзное и тщательное расследование.
— Да я не в обиде, Сергей Красенович… — вздыхаю я.
[1] Уж не знаем как, но «музыка межмировых сфер навеяла» Маннергейму строки гораздо более позднего стихотворения Бориса Ласкина, ставшего в 1939 году маршем советских танкистов на музыку братьев Покрасс
[2] Первый грузовой автомобиль с двигателем внутреннего сгорания был сконструирован Готлибом Даймлером в 1896 году. Разгонялся он до двенадцати километров в час и тянул – полторы тонны. Более-менее приемлемую грузоподъёмность грузовики получили только к началу Первой мировой, хотя первые опыты по созданию броневиков англичане предприняли ещё в самые первые годы 20 века. С тракторами была примерно та же история – первая реально работающая гусеничная машина была изобретена в 1901 году Альвино Ломбардо, первый колёсный трактор – в 1892 году американцем Джоном Фрполихом. Для целей Гордеева более или менее могли бы подойти только трёхколёсные трактора «Ivel» Дэна Элбона, разработанные и пошедшие в производство в 1902 году. Но всего их было выпущено около пятисот штук. Расцвет тракторостроения пришёлся на годы перед Первой Мировой войной.
Глава 3
Рота Утяшева как проклятая вкалывает всю ночь: возится со взорванным паровозом, чтобы освободить путь для заблокированной «Анчутки», параллельно решается вопрос с новым паровозом. Учитывая ситуацию, это не так уж и легко.
Слава богу и Куропаткину с Алексеевым: резервный паровоз удаётся найти в самые сжатые сроки. Правда, он потрёпанный и китайский, снятый с какого-то из рейсов, но лучше такой, чем совсем ничего.
Само собой, уголь проверяем самым тщательным образом, а это уйма мороки.
Глубокой ночью устраиваю заседание маленького штаба. Скоропадский, Колобов, Гиляровский, Будённый, Жалдырин… Утяшева не трогаем, ему и без того забот по горло.
— Полагаю, диверсия задержит нас минимум на пару суток… — начинаю я. — Жаль терять время, но другого выхода у нас нет. Мы не можем бросить «Анчутку» и уйти без неё.
— Что если выдвинуться, как планировали, утром на «Цесаревиче», а «Анчутка» и ремонтники нас потом догонят? — предлагает Колобов.
Отрицательно мотаю головой.
— Не пойдёт, господа. Теряется весь смысл задуманной операции. Мы должны действовать единой командой. Бить не ладошкой, а пальцами, собранными в один твердый кулак. Только в таком случае нас ждёт успех. Но собрал я вас здесь не только ради этого…
— Интригуете, Николай Михайлович, — улыбается Колобов.
— Отнюдь. У меня не выходит из головы японская затея. Она увенчалась лишь частичным успехом. Думаю, японцы, а вернее те, кто за ними стоит, были обязаны предусмотреть план и на такой случай, — излагаю свои опасения я.
— Не думаю, что они станут повторяться. После истории с заминированным углем, японцы понимают, что мы теперь и на воду дуем, — задумчиво говорит Скоропадский. — Николов проверяет всё и вся. Всю цепочку поставки угля, все новые партии…
— Читаете мои мысли, Пал Петрович, — киваю я. — Желаю Сергею Красеновичу удачи в его поисках. Надеюсь… Уверен, он обязательно разыщет гниду, что хотела пустить нас под откос. Путаться у него под ногами и мешать — не станем. Пусть будет, как он и просит. Но со своей стороны примем разумные меры предосторожности. Как полагаете, господа, какова вероятность, что среди наших людей может оказаться кто-то, работающий на японцев?
— Будь у них такой человек, они бы не стали рисковать его жизнью, устраивая диверсию с углем, — замечает Гиляровский.
— Резонно, Владимир Алексеевич, — соглашаюсь с ним. — Не для того они бы его к нам внедряли, чтобы он мог пасть случайной жертвой их же диверсии…
— Значит, предателей среди нас нет.
— Вы правы. Внутренняя опасность нам не грозит, и мы можем переключиться на опасность внешнюю.
— Почти наверняка у японцев есть свои люди среди китайцев, а у многих господ офицеров или гражданских начальников хватает китайской прислуги, — говорит Колобов. — У меня самого одно время в ординарцах ходил китайчонок Ю-Ю. Такой, знаете ли, толковый, смышлённый… Схватывает на ходу. Я так к нему привязался, что с трудом подавил желание взять с собой. Правда, секретов и тайн ему не открывал. Всё-таки служба-с в пограничных войсках накладывает свой отпечаток.
— Это вы не открывали, Михаил Викторович, а сколько на свете людей не воздержанных на язык?! Причём, в высоких чинах, наделённых большой властью! И это даже хуже, чем предатели! — вздыхает дядя Гиляй. — Неудивительно, что японцы зачастую бывают осведомлены о планах нашего командования даже лучше, чем мы.
— Другими словами, у нас конкретно так течёт, причём на верхах, — подтверждаю я. — Прошу извинить за профессиональный жаргон контрразведчика.
— По глазам вижу: вы что-то задумали, господин ротмистр, — осторожно замечает Будённый.
— Задумал, — оправдываю его надежды я.
— Поделитесь соображениями или предпочтёте держать в секрете?
— Господа, я доверяю каждому из всех, кого собрал. Никаких секретов для вас. Лучший способ защиты — нападение. Надо застать японцев врасплох, не дать им нужного времени на подготовку. Они сейчас считают, что у них есть где-то два дня… Если что-то пойдёт не так, они начнут торопиться и, значит, обязательно сделают ошибку.
— Суть замысла понятна. Нужны детали, — заинтригованно восклицает Скоропадский.
— Сейчас я всё вам объясню, господа. Делаем вид, будто всецело принимаем план, предложенный подполковником Колобовым: действительно, выдвигаемся вперёд на «Цесаревиче», только не с утра, а вечером, а остальные нас нагонят…
— И? — не выдерживает первым Колобов. — Николай Михайлович, а что дальше?
— А дальше… Дальше мы пользуемся вашими связями в пограничном ведомстве, Михаил Викторович. Собираем завтра к обеду летучий отряд где-то в эскадрон, а лучше два — и прочёсываем узким гребнем местность вдоль железнодорожных путей. Обращаем внимание на всё, что кажется подозрительным. Что скажете, господин подполковник? Найдёте завтра часа к четырнадцати два эскадрона пограничников?
Колобов задумчиво дёргает роскошный ус.
— А почему именно пограничников? А не, скажем, казачков…
— Потому что у них глаз намётан. Мы имеем дело не с регулярными войсками, а с диверсантами. Пограничники знают, что, где и как нужно искать… В отличие от драгун или тех же казаков.
Он решительно кивает.
— Два эскадрона не обещаю, но один — будет точно. Задействую все свои знакомства… Только, боюсь, мне придётся прямо сейчас с вами проститься и поехать в Мукден, поднимать с постелей своих знакомых. Такие вещи моментом не решаются…
— Конечно, Михаил Викторович! Мы всецело полагаемся на вас.
— В таком случае, — он встаёт и склоняет подбородок, — честь имею, господа…
С утра, взбодрившись чашечкой кофе, отправляю посыльного с письмами для их высокопревосходительств, где вкратце излагаю план по выходу бронированного состава «Цесаревич» без сопровождения «Анчутки», а сам отправляюсь в Мукден на встречу с Николовым. Уже его-то я точно обязан поставить в известность обо всех нюансах задуманной операции.
Сталкиваюсь с Сергеем Красеновичем буквально на ступенях управления контрразведки. Он как раз собирается сесть в автомомобиль.
— Николай Михайлович… Не ожидал увидеть вас так скоро…
— День добрый, Сергей Красенович… У вас найдётся несколько минут для приватного разговора?
Он указывает в пролетке место рядом с собой.
— Присаживайтесь, ротмистр.
Бросаю взгляд на кучера. Он из гражданских, причём, что меня отнюдь не удивляет в кадровых пристрастиях Николова — снова вампир. У Сергея Красеновича прям пунктик на них.
— Любезный. — обращается к нему Николов. — Погуляй минут пять…
Кучер беспрекословно покидает авто и отходит в сторону.
— Полагаю, вы здесь, чтобы узнать, как проходит моё расследование? — окидывает меня внимательным взором контрразведчик.
— Не только. Но буду всецело признателен, если вы поделитесь со мной деталями…
— Я полностью доверяю вам, Николай Михайлович, и потому скажу как есть: мы пытаемся распутать цепочку поставок угля, и пока это выглядит нетривиальной задачкой. В ней задействовано на удивление много поставщиков, полагаю, это сделано нарочно, чтобы мы не могли выйти на виновников. Задействованы: и военное ведомство, и наше купечество, и сразу несколько китайских фирм, две из которых в настоящий момент объявлены банкротами, а во главе по всем признакам стоят подставные лица.
— Но есть ли нечто общее во всей этой схеме? — спрашиваю я.
— Сразу ухватили самую суть, — усмехается Николов. — Все сделки проходили через одну компанию страховщиков.
— А что за компания? Отечественная?
— Если бы, — вздыхает Николов. — Не понимаю, куда смотрели наши интенданты, только сделку страховали британцы.
— Ллойд? — на ум сразу пришло, наверное, самое известное название из мира страховых услуг.
— Нет. Фирма с длиннющим названием The Prudential MutualAssurance, Investment and Loan Association, — без запинки выговоривает Николов. — У них большое количество филиалов по всему миру. В том числе, и в России, и в Китае. Правда, у нас их порядком зажали наши и немецкие фирмы, но в Китае эти Prudential — номер один. Само собой, в Мукдене у них тоже имеется филиал.
— Кто им управляет?
— Некий господин Элвуд. Кстати, я как раз еду к ним в контору. Составите компанию?
— Если только ненадолго. А сейчас я расскажу вам о своей задумке…
Николов слушает меня, не перебивая. В самом конце одобрительно крякает.
— Неплохая задумка, Николай Михайлович. Может, всё-таки вернётесь к нам? В вас пропадает отличный контрразведчик…
— Спасибо за предложение, Сергей Красенович, но пока вынужден отказаться. Вы и без меня прекрасно справляетесь!
Контрразведчик подозвал кучера, и мы поехали.
Контора страховщиков занимала целиком солидное двухэтажное здание, перед входом в которое висела вывеска сразу на трёх языках: английском, русском и китайском. Причём, английский шрифт был самым крупным.
Нас встречает чернявый худой брюнет лет тридцати, в котором трудно было опознать британца. Он скорее похож на еврея или араба, чем на уроженца Туманного Альбиона. А ещё, при желании, ему не составит большого труда замаскироваться под китайца.
— Господа, спасибо, что предупредили заранее о вашем визите, — раскланивается он. — Мой шеф, мистер Элвуд ждёт вас у себя в кабинете. Позвольте, я вас провожу к нему…
— Простите, с кем имею честь?
— Помощник мистера Элвуда, Сидней Рейли… К вашим услугам, господа.
Я замер… Быть того не может… Для совпадения это будет чересчур. Кто не знает одного из самых известных агентов британской разведки, причём уроженца не то Одессы, не то Херсона?!
Рейли замечает моё замешательство, удивлённо смотрит на меня выразительными голубыми глазами:
— С вами всё в порядке, э…
— Ротмистр Гордеев. Спасибо за заботу, просто здешний климат… Знаете, до сих пор не привык.
— Ну-да… Ну-да…
Моя фамилия явно ему знакома, но Рейли старательно делает вид, будто слышит впервые.
— Кстати, вы прекрасно говорите на русском… Практически, без акцента… — хвалю я.
Он улыбается.
— Боюсь, вы мне льстите…
— Нет-нет, я ни капли не преувеличиваю. Если бы мне не сказали, что вы — англичанин, я бы принял вас за соотечественника. Это чистая правда…
— Что ж… Тогда не будем заставлять мистера Элвуда ждать. Он и так страшно переживает… Не приведи господь, ещё умрёт от разрыва сердца. Русская контрразведка — не часто бывает у нас в гостях.
Я прикидываю: как бы сообщить Николову о своих подозрениях, не привлекая лишнего внимания англичанина? Вряд ли именитый разведчик находится в Мукдене просто так. Готов биться об заклад: он — мозг диверсионной работы против русских войск. Стопудово, ему мы обязаны ужасной историей с подрывом.
Не зря в голову сразу пришло про англичанку, которая гадит. В их сволочном репертуаре.
Рейли не покидает нас ни на секунду. По всему выходит, я смогу поделиться мыслями с контрразведчиком, как только покинем страховую контору. Не раньше.
Управляющий — мистер Элвуд, оказывается благодушным толстячком. У него просто выдающихся размеров живот и два подбородка.
По нашему он ни бум-бум, по китайски тоже, поэтому Рейли выступает в качестве переводчика.
Известие, что его фирма страховала сделку с углём, в котором оказалась партия взрывчатки, вызывает у мистера Элвуда искреннее изумление, почти шоковое. Я не верю в его актёрские способности, он действительно не в курсе, какие вещи творятся у него за спиной. Более того, полагает это ошибкой или недоразумением.
Пускается в длинные пространственные объяснения, чуть ли не бьёт пяткой себя в грудь.
— Господа, мне очень жаль, но The Prudential не имеет ни малейшего касательства к этому скорбному инциденту. Произошла чудовищная ошибка… Или кто-то решил бросить тень на нашу репутацию! Само собой, мы проведём тщательное расследование, но могу вас заверить: для нас репутация фирмы превыше всего! Ни один из наших сотрудников не пойдёт на такое! Это немыслимо, господа!
— Охотно вам верю, — кивает порядком утомлённый от его словесного помола Николов. — Тем не менее, нам придётся проверить работу вашей фирмы: поднять все бумаги и договоры, обыскать ваши склады и транспорт.
— Какой кошмар! Вы… Вы не представляете, что требуете от нас?! Это невозможно… Я… Я буду жаловаться вашему начальству. И непременно поставлю в известность консула! Представляете, какая шумиха поднимется в европейской прессе?!
Николов злится.
— Вы вправе поступать как угодно, но если кто-то осмелится встать у нас на пути, немедленно пожалеет… Наши следователи прибудут в вашу контору через час. Можете не волноваться, ничего ценного у вас не пропадёт, и мы будем крайне деликатны в этом вопросе.
Покидаем офис страховщиков, садимся в экипаж, чтобы дождаться прибытия команды следователей. Убедившись, что поблизости нет лишних ушей, рассказываю Сергею Красеновичу про Сиднея Рейли из моего мира, благо, читал про него и не раз.
Николов нервно подёргивает плечами.
— А вы точно ничего не перепутали, Николай Михайлович?
— Смею вас заверить — нет. Он это!
— Ну…мало ли у британцев разного рода Сиднеев или Рейли… Вдруг, ошибка?
— Об ошибке не может быть и речи. Говорю как есть: это шпион, который порядком навредил России. В итоге его схватят… э… ваши коллеги… и расстреляют. Причём, поверьте — было за что. Сидней Рейли — враг, враг хитрый и опытный…
— Взрыв паровоза...
— Это он, Сергей Красенович. Ну, не сам лично, но планировал он. Гарантирую!
— Даже если вы правы…
— Я прав!
— Хорошо! Вы правы! — сдаётся Николов. — Допустим, это британский агент, супершпион. Но у нас на него ничего нет, кроме ваших воспоминаний из будущего… Согласитесь, мне нечего ему предъявить.
— Может, ваши специалисты что-то нароют в конторе?
Он грустно вздыхает.
— Если Рейли и впрямь так хорош, как вы его описываете, мои люди вытянут пустышку. Надежда слабая, Николай Михайлович. Вы понимаете это не хуже меня…
— Понимаю, — киваю я.
— В любом случае, спасибо за предупреждение! За ним присмотрят. И выведут на чистую воду.
— Дай бог!
Возвращаюсь на «Цесаревич», посыльный привёз «добро» от обоих больших начальников. Даже не сомневаюсь, что это не новость для японской разведки, и уже помчались их гонцы во все стороны.
Однако, чтобы усугубить ситуацию по моей просьбе несколько наших нижних чинов старательно треплются о скором выходе состава на каждом углу. Минут через сорок о нас знает уже каждая собака в Мукдене.
Ещё через час я в условленном месте встречаюсь с подполковником Колобовым и его бывшими сослуживцами-пограничниками. Не знаю, какие посылы он пустил в ход и как уговаривал, однако теперь под моим временным началом больше сотни клинков.
— Народ опытный, проверенный. У каждого зуб на япошек, — сообщает подполковник.
— В таком случае, выдвигаемся. С вашего разрешения, я тоже приму участие в операции, — говорю я.
Колобов удивлён.
— Не доверяете?
— Если бы не доверял, не обратился бы к вам с этой просьбой…
— Тогда — не понимаю, зачем? Мне казалось, вы гораздо нужнее в отряде, — справедливо замечает офицер.
— Скажем так: засиделся! Устал без настоящей работы… К хорошему быстро привыкаешь, а я не хочу терять форму, — виновато признаюсь я.
Получаю в ответ недовольный взгляд Колобова. Ему моя идея не по душе.
— Не могу вам приказывать, ротмистр, но я бы на вашем месте вернулся в лагерь… — советует он.
Прикладываю руку к сердцу, говорю искренне и вежливо, чтобы не обидеть:
— Михаил Викторович, я вас слишком уважаю, чтобы вступать с вами в спор. Но можете мне поверить — я не передумаю и не откажусь от принятого решения.
Он машет рукой.
— Воля ваша! Коня вам подберут, а там поступайте, как считаете нужным.
— С этого и стоило бы начинать, Михаил Викторович.
Не скажу, что в седле чувствую себя настоящим джигитом, скорее — не падаю, и то хлеб. Однако стараюсь вести себя уверенно, задавая тон остальным.
Мы выезжаем к железной дороге, разбиваемся на два отряда: один по левую руку от путей, другой — по правую.
— С богом, братцы! — командую я.
У японцев есть фора в несколько часов, посмотрим, что они успели подготовить к встрече с «Цесаревичем» за этот короткий момент. Почему-то уверен, что на сей раз мы застукаем их на месте преступления, и Николову будет, чем заняться.
Кавалькада пограничников рысью несётся вперёд, разворачиваясь в широкую цепь, чем-то смахивающую на казачью лаву.
Глава 4
Ковбой из меня ещё тот, устаю гораздо быстрее пограничников, но вида стараюсь не подавать. Короче, держусь в седле лихо и, надеюсь, не придурковато.
А нам ещё скакать и скакать.
Мы прочёсываем версту за верстой частым гребнем. Улов пока так себе: тормознули какую-то вроде подозрительную арбу с китайским семейством, перерыли в ней все узлы и тряпки, однако ничего криминального не нашли. Пришлось извиниться и пропустить. Сами китайцы при досмотре вели себя на удивление спокойно. То ли привыкли, то ли нам попались настоящие стоики — обычно при таких делах крику и писка на всю Ивановскую с хвостиком. Так-то народ этот шумный, пара китайцев способна наверное переорать реактивный самолёт на взлёте.
Дальше горизонт пуст: ни пешего путника, ни конного…
Прикидываю, что ещё с час, и пора поворачивать. Похоже, переоценил я таланты японских диверсантов.
Командир пограничного отряда привстаёт в стременах и подносит к глазам бинокль.
— Ну как? Есть что любопытное? — спрашиваю я.
Внутри меня всё сильнее растёт желание поворачивать к городу.
— Кажется, есть…
— Что? — оживляюсь я.
— А вот взгляните, — передаёт он массивный бинокль мне.
Смотрю в «окуляры».
Оптика у прибора хорошая, сам бинокль сделан во Франции по спецзаказу России, так и называется — «Русская модель».
Впереди прямо у железнодорожных путей что-то вроде походного лагеря: разбито несколько палаток, вокруг суетятся люди, в основном, судя по одеждам — корейцы, но вот полог одной из палаток раздёргивается, и увеличение бинокля позволяет мне разглядеть вполне себе европейское лицо усача лет сорока.
— Надо проверить, кто такие, — говорю офицеру-пограничнику.
На его плечах погоны поручика. Ему немногим больше двадцати, но по всем повадкам — толковый спец.
Он кивает.
— Будет сделано, господин ротмистр.
Замечают нас быстро, но следов переполоха не наблюдается. Усач выходит навстречу. На нём запылившийся походный костюм, на голове мокрая от пота кепка.
Его губы растягиваются в дружелюбной улыбке, словно мы — долгожданные гости.
— Здравствуйте, господа, — приветствует он с лёгким, я бы сказал — прибалтийским акцентом.
— День добрый, — отвечаю за всех я. — Ротмистр Гордеев… С кем имею честь?
Свою воинскую часть я не называю умышленно.
Всё с той же улыбкой он лезет во внутренний карман пиджака и извлекает бумаги.
— Вот мои документы. Позвольте представиться, Генрих фон Ведель-младший. А эти люди со мной — проводники и прислуга.
Вместе с офицером-пограничником изучаю паспорт усача.
Корейцы из его окружения не обращают на нас внимания, спокойно занимаются своими делами. На погранцов их «манёвры» действуют расслабляюще. Многие солдаты воспринимают ситуацию как повод немного передохнуть после долгой скачки.
— Паспорт вроде настоящий, — шепчет на ухо офицер.
У него опыт в разы больше моего, поэтому не спорю и возвращаю документ фон Веделю.
— Что привело сюда вас, гражданина Германии? В это забытое богом и людьми место…
Тот удивлённо смотрит на меня.
— Господин ротмистр, неужели вы не читали газет?
— Боюсь, было некогда. Война-с…
Зато пограничник похоже газеты читал. Его глаза стали большими и круглыми как блюдца.
— Фон Ведель! — восторженно восклицает он. — Тот самый?!
Немец довольно крякает и трогает кончик одного из усов.
— Полагаю, да… Тот самый.
Офицер трогает меня за рукав.
— Нам про него рассказывали. Фон Ведель — известный путешественник. Он наверное весь мир изъездил.
— Это преувеличение, господин…
— Поручик Отдельного корпуса пограничной стражи Беркутов, — откликается тот.
— Очень рад, господин поручик. Так вот, боюсь, даже мне не под силу посетить весь мир — он слишком велик… Но вряд ли во всей Азии найдётся уголок, который бы я не посетил, — сообщает путешественник.
— У вас ещё все впереди, — обнадёживаю я немца. — Куда намерены держать путь после отдыха?
— У меня обширные планы. В них в том числе входит и посещение Ляояна. Вы ведь оттуда — да?
— Так точно, — отвечает за меня погранец.
— Мне уже приходилось там бывать, но я с огромным удовольствием посещу этот прекрасный город снова, — жизнерадостно объявляет фон Ведель.
— У вас, наверное, там много друзей? — перетягиваю «одеяло» разговора на себя.
— Не так много, как хотелось бы, но да, друзья имеются. Это ведь у вас в России есть такая пословица: «не имей сто рублей…».
— … А имей сто друзей… Да, у нас, — киваю я.
Не знаю почему, но этот немец мне категорически не нравится. Несмотря на всю его дружелюбность и прекрасно выправленные бумаги, не вызывает он во мне доверия и всё тут.
Может, конечно, паранойя… Но кто я такой, чтобы с ней спорить?
— Я ведь не напрасно вас спросил о друзьях… Может, знаете господина Сиднея Рейли? Он из страховой конторы…
Шар скорее по наитию, чем на удачу. И это срабатывает.
Сиднея Рейли фон Ведель явно знает, но почему-то категорически не хочет признавать этот факт.
Путешественник отвечает пусть после короткой, но всё же заминки:
— Как вы сказали — Рейли? Прошу прощения, но этот господин мне незнаком…
— Понимаю… Невозможно знать всех, как и объездить весь мир.
— Прекрасно замечено, господин ротмистр. Весьма точная формулировка. Лучше и не скажешь.
— Благодарю вас. В свою очередь хочу восхититься вашим знанием русского языка. Вы говорите на нём лучше некоторых из моих сограждан, которые чаще используют в быту французский, нежели родной язык берёзок и осин…
— По роду моей деятельности я вынужден изучать много разных языков. Ваш кажется мне ужасно сложным… — вздыхает немец.
— Охотно верю… Господин фон Ведель, хочу попросить вас об одном одолжении…
— Каком, господин ротмистр? Я полностью в вашем распоряжении.
— Вы должны понимать, что мой отряд находится здесь по долгу службы… Всё-таки война…
— Конечно-конечно, — дурацкая улыбка держится на его лице как приклеенная.
Я будто имею дело с одним из последователей, а вернее — предтеч Дейла Карнеги.
— Не сочтите за обиду, но нам придётся провести обыск в вещах вас и ваших людей, — огорашиваю его я.
Фон Ведель замирает по стойке «смирно» — выправка у него просто идеальная. Улыбка разом пропадает.
— Да, но…
— Господин ротмистр, — обращается ко мне Беркутов.
— В чём дело, поручик?
— Нам высочайше приказано оказывать господину фон Веделю всяческое содействие и помощь. Если мы вместо этого устроим досмотр — будет скандал.
— Какой ещё скандал? Международный? Но господин фон Ведель, как мне показалось, не дипломат и не обладает дипломатической неприкосновенностью…Или я чего-то не знаю?
— Вы многого не знаете, господин ротмистр. Распоряжение касательно господина фон Веделя отдал лично генерал Чичагов.
При упоминании фамилии начальника Заамурского округа, немец оживляется.
— О, я имел честь быть лично представлен Николаю Михайловичу… Прекрасный… Тонкой души человек…
— Зато у нас здесь всё по-простому… Потолстокожей что ли, — возвращаю ему улыбку я. — Может, Николай Михайлович и будет на нас гневаться, но произойдёт это потом, а пока…
Я становлюсь официальным до безобразия:
— … Господин фон Ведель, прошу не оказывать препятствия господам из пограничной стражи. Это же я прошу вас довести до ваших людей. В противном случае я не отвечаю за последствия.
— Вы отдаёте себе отчёт, господин ротмистр? — бледнеет путешественник. — Вы понимаете, что это произвол, что я буду на вас жаловаться?
— Безусловно. Но как говорят у нас в России, а у нас много всяких пословиц и поговорок: дальше фронта не пошлют, меньше взвода не дадут… Пожалуй, я готов рискнуть! Поручик! — рявкаю я.
— Слушаюсь!
— Немедленно произвести досмотр личных вещей и багажа данного господина и его спутников. Обо всех найденных подозрительных вещах докладывать мне… Немедленно! Вы поняли приказ, поручик?
— Так точно!
— Выполнять!
Немец разом сдувается, словно из него выкачали весь воздух, становится каким-то маленьким и худым что ли, хотя ещё несколько секунд назад буквально пышал здоровьем.
Поручик, стараясь не глядеть на меня и на путешественника, отдаёт короткие приказы солдатам. Пограничники спешиваются и, разделившись, на несколько групп, начинают быструю и умелую работу.
Зубы фон Виделя зловеще скрежещут, не предвещая для меня ничего хорошего.
Если в итоге ничего не найдём, я облажаюсь по полной… Не знаю, насколько силён будет гнев генерала Чичагова, но без проблем не обойтись — тут уж к бабке не ходи.
— Ротмистр, одумайтесь, пока не поздно… — шипит немец. — Я ведь этого так не оставлю! У меня много связей в России, включая прессу. Вас смешают с дерьмом, вашей репутации и карьере конец.
— Полагаете, я служу ради чинов и наград? — горько усмехаюсь я.
— Разве нет? Плох тот солдат, что не хочет стать генералом…
— Генералом мне не быть при любом раскладе. А для своей страны мне ничего не жалко…
— Полагаете, война всё спишет?
Пожимаю плечами вместо ответа.
— Время покажет.
Корейцы продолжают вести себя спокойно, я бы даже сказал флегматично, но мне категорически не нравится, что они постепенно рассредоточиваются, беря лагерь в полуобхват. У меня под рукой два десятка сабель, остальных погранцов я отправил вперёд на дальнейшее прочёсывание. Корейцев чуть больше дюжины, но не всегда решает численное преимущество.
Из крайней палатки как ошпаренный вылетает Беркутов.
— Господин ротмистр… — кричит он. — Нашёл…
Не успеваю узнать, чего он такого нашёл, потому что в правой руке фон Веделя появляется пистолет. Кидаюсь на немца, но не успеваю на какое-то мгновение.
Выстрел, поручик удивлённо замирает на месте, трогает окровавленное пятно, выступившее на левой груди и тут же оседает.
Смерть его на моей совести. Надо было плюнуть на всё и лично обыскать проклятого «путешественника».
Только теперь «поздняк метаться», сделанного назад не воротишь.
Сцепляемся с фон Веделем в жёстком клинче. Не даю ему повторно пустить в ход огнестрел, коротко бью сначала в незащищённый бок, слышу сдавленный крик и заставляю фрица (а пусть им и будет этот «немец-перец-колбаса»!) разжать пальцы и отпустить «пукалку».
А вот дальше… Дальше меня ждёт «сурпрыз».
Фон Ведель взрывается будто граната. Странный толчок отбрасывает меня в сторону, я падаю в пожухлую траву и по инерции кувыркаюсь пару раз, и это довольно болезненно.
Что за хрень?!
Вместо усача-путешественника крутится живой вихрь, он огненный и такой яркий, что смотреть невозможно. А потом вихрь прекращается, и взору предстаёт чешуйчатая кроваво-красная тварь. Она прочно стоит на четырёх мощных лапах, вытянутое тело увенчано длинным хвостом с шипастой булавой на кончике. С «булавы» на землю капает зелёная тягучая слизь, и я скорее чувствую, чем вижу, что эта болотного цвета жидкость убивает собой всё живое.
И только сидящая на короткой толстой шее башка отдалённо напоминает, что совсем недавно эта тварь была фон Веделем.
— Мантикора, — сдавленно охает кто-то из погранцов и начинает неистово молиться.
А я с удивлением трогаю свой амулет. По идее он должен был уже раскалиться и начать плавиться, однако по-прежнему холоден как лёд.
Почему-то мой «детектор» отказывается работать с этой, да и с некоторыми другими чудовищами.
Слегка растерянно замечаю, что оказывается вокруг вовсю уже идёт рубка. Корейцы сцепились с пограничниками, то тут, то там мелькают ножи, шашки, время от времени гулко ухают выстрелы.
Мантикора открывает пасть, обнажая острые зубы, издаёт низкий грудной рык и… внезапно кидается в самую гущу сражения, позабыв обо мне.
По-моему в ней нет ничего человеческого, она спокойно убивает и своих союзников корейцев и погранцов. Их оружие не приносит вреда её толстой броне, а пули плющатся и отскакивают в сторону.
Чудовище ловко орудует шипастым хвостом, по-моему, оно прекрасно обошлось бы и без яда на его кончиках. Одним ударом тварь легко превращает тела жертв в кровавый фарш.
К моим ногам прикатилось нечто, похожее на футбольный мяч. Я всмотрелся и вздрогнул — это была оторванная мантикорой от туловища голова корейца.
Ещё немного, и монстр уничтожит всех.
Заговорённая казачья шашка сама прыгает мне в руку.
— Эй, фон-барон! Сюда иди! Слышишь ты — тварь!
Магическое создание услышав мой голос, недоверчиво замирает, думая, что ему это показалось, потом поворачивает башку в мою сторону.
Было что-то жуткое в её взгляде.
— Иди, не бойся! — зову я, перекидывая шашку из руки в руку. — Ну, давай, скотина немецкая! Покажи, что умеешь!
Выясняется, что при желании мантикоры прыгают, что твой кузнечик.
Тварь приземляется аккурат напротив меня, но пока не предпринимает никаких действий.
Несколько мгновений, каждое из которых кажется мне вечностью, мы играем в «гляделки», гадая, кто не выдержит первым.
Хорошо, что это не василиск, иначе быть бы мне каменным истуканом, но и без этого мне приходится тяжело.
Пот катит с меня градом, рубаха прилипла к спине, а кровь в венах вскипела.
— Фон Ведель, слышишь меня?
Выражение твари становится осмысленным, кажется, я замечаю знакомую улыбочку, только на сей раз она издевательская.
— Значит, слышишь… — удовлетворённо киваю я. — Вопрос имеется…
Клянусь, наверное никто и никогда ещё не видел мантикору в замешательстве, но у меня получилось.
— Я вроде как по основной специальности охотник на тварей вроде тебя…
Чудовище зашипело, приготовилось занести хвост.
— Да погоди! Успеешь! — снова останавливаю тварь я. — Хочу понять… ну, чисто из любопытства… Почему мой амулет не сработал на тебе? Хотя, вроде бы должен…
Хвост поднялся ещё выше.
— Блин! Да что тебе — жалко что ли?!
Я ждал чего угодно, но только не того, что мантикора вдруг ответит.
Правда, мне с трудом удалось разобрать её слова.
— На твой амулет есть другой амулет…
И тут же хвост полетел вниз, чтобы опуститься туда, где стою я. Вернее, где стоял только что.
Не знаю, где у мантикоры сердце и есть ли оно у неё вообще… Но я вонзил шашку в то место, где оно могло быть по моему разумению.
Дикий вой едва не разорвал мои барабанные перепонки, я невольно присел от этого крика, выпустил шашку и обхватил голову руками. Показалось мне или нет, но из ушей потекла тёплая кровь.
А мантикора забилась в страшных конвульсиях, её хвост летал то туда, то сюда и единственное объяснение тому факту, что меня не зацепило — наверное, у кого-то там на самом веру есть ещё на меня какие-то планы.
Агония чудовища продолжалась несколько минут, пока, наконец, оно не издало страшный крик, переходящий из звериного в человеческий, который оборвался на самой громкой ноте.
Всё, амба.
Чтобы встать мне понадобилось неимоверное усилие.
Голова раскалывается на мелкие кусочки, во рту пересохло.
— Господин ротмистр, как вы? — один из уцелевших погранцов участливо подхватывает меня под руку, чтобы я не упал.
— Бывало и лучше… Что с Беркутовым? — с потаённой надеждой спрашиваю я, хоть и заранее знаю ответ.
— Погиб наш поручик геройской смертью…
Фуражка с меня слетела давным-давно и где искать её даже не представляю, так что снимать головной убор не приходится.
К нам подходят остальные уцелевшие. Их не так уж и мало, больше десятка. И трое пленных корейцев, которые поспешили сдаться на милость победителя. Правда, вряд ли их допрос даст что-то полезное. Обыкновенные пешки в большой шпионской игре.
Отдав необходимые указания насчёт раненых и павших, иду смотреть, что же такого нашёл поручик в той крайней палатке.
Улов богатый. Моему взору предстаёт куча новенького динамита и специальная взрывная машинка, а так же несколько катушек со шнуром.
Могу лишь гадать, но скорее всего фон Ведель и его сообщники — диверсанты, которые хотели отправить один из наших бронесоставов под откос.
В голове сразу целый ворох неприятных мыслей — насколько же глубоко пустила корни вражеская разведка, и как долго и мучительно придётся всё это выковыривать.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге