Ротмистр Гордеев

Глава 1

Глава 1

Люблю рынки, когда наша мангруппа заходит в местные селения «на огонёк». Кругом война, жара, «бармалеи» со своими засадами – а тут вечные сказки «тысячи и одной ночи». Настоящие – не прилизанный Голливуд.

Закутанные по самые брови продавцы и покупатели в своих хламидах. И потому что ислам, и потому что жара, и всепроникающий песок лезет во все щели, чтобы поскрипеть на зубах, да позудеть на коже.

Красота! Живые куры кудахчут, овцы блеют, фрукты и овощи грудами лежат на импровизированных прилавках под навесами из каких-то брезентух или просто простыней, чтобы не изжариться на солнцепёке.

Продавцы с покупателями клёкочут на своём гортанном языке – не то ругаются, не то просто торгуются. Легко представить, что так же точно было и тысячу лет назад, и две тысячи, и три… Только без покоцанных японских тачек и мобильников.

Идём тройкой, смотрим.

Продавцы, в основном, тётки или старики. Покупатели… тётки. Мужиков почти не встретишь – бегают с автоматами по местным пескам друг за другом: кто в правительственных войсках, кто у повстанцев.

Повстанцы разные: одни совсем религиозные, другие религиозные, но не очень, а третьим всё равно, лишь бы заплатили. Все воюют со всеми.

А мы? Мы – за мир, за законного президента и за Родину. Ну, и что, что Родина в тысяче километров отсюда? Раз послали сюда, значит, надо. Мы - люди военные. Тоже бегаем за повстанцами.

- Т-щ, старший лейтенант, - толкает меня в бок Савельев, - разрешите освежиться купить. В горле уже скрипит от песка.

Оглядываюсь. В нескольких метрах сидит местный пацан – автомат в руки брать ему ещё рано, а торговать – в самый раз.

За спиной в тенёчке пара ящиков с банками газировки бидон с водой, бутылки с подозрительной молочкой. По виду не скажешь, кого доили: козу, корову или верблюда.

Ну её, на фиг, такую. Нам только отравлений не хватало.

- Газировку возьми на всех, - протягиваю ему пару местных купюр – должно хватить.

Савельев идёт к пацану торговаться за три банки шипучки. Мы с Кроминым осматриваемся по сторонам.

В закутке между развалинами сидит неподвижно весь в чёрном бурнусе крепкий ещё, хотя и с сединой в бороде араб-бедуин. Только глаза в сетке крупных морщин не арабские – светлые в синеву. Кинжал на поясе в потёртых ножнах с истёртым золотом вышивки. Перед ним на коврике нехитрый товар… Э-э, нет… товар как раз хитрый: монеты – медяшки, серебрушки, и даже, вроде, пара золотых с полу-, а то и почти совсем стёртыми, надписями и рельефами. Позеленевшие масляные лампы – того и гляди с джином каким внутри.

И она – висючка на кожаном шнурке – восьмиконечная звезда с голубым эмалевым глазом в центре. Такие глаза на Востоке любят держать в доме или на себе от сглаза и порчи. А вот, чтобы он был вписан в восьмиконечную арабскую звезду…

Подхожу, наклоняюсь, чтобы получше рассмотреть. Кромин за плечом сечёт сейчас остальной рынок, ему эта старинная дребедень до одного места. Бедуин, увидев, что вещица меня заинтересовала, хитро сверкнул глазами, протянул в руку. Смотри, мол.

И звезда непростая – это же змей так изогнулся, кусая сам себя за хвост – урборос. Золото, серебро? Какой-то непонятный сплав. Вещица лежит в ладони, словно покалывает кожу. И глаз в центре так и притягивает взгляд.

- Бери, господин. Старая вещь, ценная, – на ломаном русском неожиданно говорит араб.

Ничего удивительного, за то время, что мы здесь, многие местные выучили наш язык. Хотя бы вот для таких взаимовыгодных операций.

- Ценная? Да у меня, наверное, и денег нет таких. Сколько просишь?

Араб достаёт из складок своих одеяний мобильный телефон, набирает цифру.

Н-да… ценная вещица и стоит как крыло от самолёта.

Но мы на Востоке или где?

Набираю свою цифру – в три раза меньше. Резьба морщин моего визави даже не дрогнула, только голубые глаза сверкнули льдинками.

Он набирает новую цену – в полтора раза меньше изначальной. Сбиваю её вдвое.

Подваливает Савельев с шипучкой.

- Чё это? – шепчет Кромину.

- Командир торгуется, - отвечает тот, продолжая сечь периметр.

Пшикают две банки. Подчинённые мои жадно глотают газировку.

Что с них возьмёшь - мальчишки ещё, пусть и с автоматами. Нам в Рязанском училище с первого курса вколачивали: не утоляет газировка жажду. Ещё сильнее потом пить хочется.

Лучше в воду щепотку соли. Пить противно, а жажду снимает на время. Ещё лучше – зелёный чай, но его ещё прочувствовать надо и пить почти горячим.

Савельев протягивает третью банку.

- Держите, тащ старший лейтенант.

- Разделите между собой. Я из фляжки обойдусь.

Пшикнула третья банка.

Пока парни по очереди передают друг дружке банку, снимаю с пояса фляжку с тепловатой подсолёной водой. Делаю пару глотков и сразу чувствую, чтополегчало.

Бедуин протягивает свой телефон с новой цифрой. Уже лучше.

Но и я не останавливаю процесс. Уменьшаю сумму.

Бедуин горестно качает головой, цокает языком, разводит руками – дескать, разорить меня хочешь!

Пока всё идёт как по учебнику.

Хлопаю подчинённых по плечам.

- Пошли, парни.

Делаю вид, что теряю интерес к дальнейшей торговле. Шаг, другой, третий прочь от бедуина с его барахлом с раскопок.

- Постойте, господин, - так и есть, окликнул в спину.

Игра продолжается. Торг уместен.

Разворачиваемся, возвращаемся к бедуину. Он показывает новую цифру. Уменьшаю её на треть.

Бедуин пыхтит, прижимает руку к сердцу, мотает головой. Пишет свой вариант. Скидываю ещё немного.

Вещица-то, реально, редкая. Дома смогу загнать её с хорошим барышом. Или оставлю себе на память об очередной командировке. Она у меня далеко не первая.

Наконец, согласие с бедуином достигнуто. Бьём по рукам.

Достаю деньги, отсчитываю нужную сумму, протягиваю продавцу.

Он благодарно кланяется, хитро смотрит своими голубыми гляделками, встаёт и вешает талисман мне на шею. Как раз поверх броника.

- Удачи тебе, отец! – говорю я.

- Храни тебя, аллах! – доносится вслед.

Идём прочь, на ходу заправляю талисман под форму, поближе к телу.

Металл приятно холодит кожу, чуть покалывая. Статическое электричество, что ли?

Небо на горизонте хмурится. Гроза? Откуда здесь?

Пора двигаться дальше.

Оживает рация. Пш-пш…

- Вомбат вызывает Шею. Пш-пш… Шея приём?

- Здесь Шея. Закончили с рынком. Движемся к вам.

- Шевелите помидорами. Вас одних ждём. В десяти километрах к югу замечена бармалейская шайтан-арба. Приказано перехватить.

- Приказ принят. Бежим.

Поворачиваюсь к парням.

- Срочный сбор, бойцы.

Трусцой пылим прочь с рынка к тому, что осталось от местной школы. Там нас ждёт под парами бронетранспортёр с командиром нашей мангруппы (это его позывной – Вомбат) и остальными бойцами.

Ждать он не любит, так что невольно ускоряем бег.

- Всё нормально? – спрашивает он.

- Без эксцессов, - сообщаю я.

Покидаем мирный «кишлак». Бронированный «Тайфун» рассекает по местным пескам.

На борту три человека экипажа и наша семёрка во главе с Вомбатом. Гулко ревёт мотор, трясёт немилосердно, но бойцам всё равно: двое уже откровенно кемарят, пользуясь случаем.

Вомбат хлопает по плечу водилу.

- Тормози. Надо выпустить дрон, сориентироваться.

Пока оператор возится с запуском летучего разведчика, две наши тройки: моя и Вомбата, рассыпаются, по окрестностям, контролируя периметр вокруг «Тайфуна», чтобы вдруг не прилетело ничего от бармалееев.

С лёгким жужжанием воздушный разведчик уходит в небо. Небо наливается желтой хмарью, которая ползёт с юга.

Сыпанёт песком хамсин или пронесёт на этот раз? Пустыня словно замерла в ожидании. Только лёгкий свист песчинок по песку…

Снова рация. Пш-пш…

- Глаз вызывает Вомбата. Пш-пш…

- Вомбат на приёме. Пш-пш…

- Шайтан-арбу засёк. Полтора километра к юго-востоку. Там какие-то развалины. Рядом кучкуется пяток бармалеев. Из них трое в охранении.

- Уводи дрона. Пш-пш.

- Принято. Вомбат, там наверху задувает сильно, не то, что здесь. Это так, к сведению.

- Понял. Пш-Пш. Шея, приём.

- Шея на приёме.

- Предлагаю уконтропупить бармалеев. Наверняка же в засаду садятся. Нужны нам засады на этой дороге? Завтра должна идти колонна с гуманитаркой в Алеппо. Плюс средства от холеры.

- Согласен. Есть план?

- Подваливай ко мне. Пошепчемся над тактическим планшетом.

Ползём с Савельевым и Кроминым под прикрытием бархана. Небо уже совсем заволокло желтизной. Ветер и внизу чувствуется. Песок аж подвывает.

Главное, успеть всё до начала песчаной бури. За барханом, если верить нашему дрону, бармалеи со своей шайтан-арбой.

Смотрю на часы – до сигнала к атаке минута. Уложились.

Жестами уточняю бойцам их задачу – мы зашли с юга, где у бармалеев не должно быть охранения, - пришлось дать изрядную кривулину по песку. Пару бросков гранат, а дальше пали во всё, что движется и не матерится.

Ребята у меня опытные, два раза повторять не нужно. Достали гранаты, изготовились.

Пыхнула в жёлтом мареве зелёная ракета со стороны Вомбата. Сорвали кольца, швырнули, бахнуло. Сорвали кольца, швырнули, бахнуло.

За барханом заполошная стрельба, гортанные крики бармалеев. Рвемся в атаку, поливая перед собой автоматными очередями. «Буря и натиск».

За барханом чадит чёрным дымом шайтан-арба: японский пикап с укреплённой в кузове ракетной установкой. Около него два бармалейских трупа. А где остальные?

Неожиданно сбоку ударил пулемёт. Толкнул зазевавшегося Кромина, а Савельев и сам уже на песке.

Лежим. Пули свистят над головой.

«Дружеский огонь? Неучтённые бармалеи? Откуда? Не было же никого…»

Жму тангету рации. Пш-пш…

- Шея вызывает Вомбата. Приём… Пш-пш…

В наушнике только треск и шипение эфира. Молчит Вомбат. Не понял. Снова жму тангету. Пш-пш…

- Тайфун ответьте Шее. Приём.

Шипит и трещит эфир. К северу стрельба и взрывы гарант.

- Тайфун на приёме. У нас с трех сторон атакуют бармалеи. Вомбат замолчал сразу после начала атаки.

Со стороны «Тайфуна» вдарила очередь из крупнокалибрушечки. Потом несколько взрывов. Рация замолчала.

Жму тангету. Пш-пш…

- Тайфун ответьте Шее. Приём?..

Молчит. Тишина. Стрельба продолжается. Ещё пара взрывов.

- Т-щ старший лейтенант? – Кромин толкает в бок. - Что там?

Изысканно и грубо матерюсь. Общий смысл – по ходу хана случилась и Вомбату и Тайфуну. Напоролись на очень грамотную засаду. Подкинули нашей мангруппе вкусную наживку, а мы её и – ам… заглотили по самое не могу.

- И что теперь? – Это уже Савельев.

- Уходить надо. Или геройски погибнуть.

- Погибнуть всегда успеем.

Отползаем. На севере ползёт к низкому небу густой чёрный дым. Если это не наш «Тайфун», то что?

Жёлтая муть уже не только в небе, она вокруг.

Кутаем носы и рты в платки тактической расцветки – те же куфии, что у местных, только цвета другие. Помогает – песок меньше скрипит на зубах.

Не паниковать главное, не паниковать. Командую – короткими перебежками. Вскакиваем, бежим, по песку к югу, забирая к востоку. Сзади бьют автоматные очереди. Савельев спотыкается и падает лицом в песок. Падаем рядом.

- Кромин! Периметр!

Кромин бьёт несколькими короткими очередями в сторону предполагаемых преследователей.

Переворачиваю Савельева на спину – моя левая ладонь вся в крови. Пуля прилетела ему в шею, аккурат над верхним срезом броника почти под каску. Слепой случай.

Что-то большое и круглое вылетает из песчаной круговерти и шлёпается меду мной и Кроминым.

Граната?

Вжимаемся в песок. Жаль, я не муравей, не могу зарыться поглубже.

Взрыва нет. Открываю левый глаз. Правый.

На меня смотрит мёртвый Вомбат. Кровь на его отрезанной голове уже успела запечься. Глаза смотрят в вечность.

Прощай, капитан Дудин с позывным «Вомбат».

Чёрт! Чёрт! Неужели бармалеи положили всю мангруппу?

Если это так, всё, писец котёнку, то есть нам…

Что-то вылетает из заворотов песчаной бури и брякается на песок между нами с Кроминым.

Ещё чья-то голова?

Граната!

Не знаю, какие там мышцы сработали, меня подняло в воздух и отбросило за небольшой песчаный холмик. И тут бахнуло.

Горсти песка сыплются за шиворот, шуршат по каске, по бронику. Поднимаю голову – вот и Кромин – всё. Вместо лица кровавая каша, опознать невозможно.

Эх, Кромин – Кромин, как же так!

Краем глаза фиксирую несколько тёмных силуэтов, приближающихся к моему укрытию. Вскидываю автомат, жму на спусковой крючок и не отпускаю, пока не выщёлкиваю весь магазин.

Силуэты падают, я почти глохну. Вскакиваю и бегу. За спиной выстрелы. Впереди вырастает какая-то большая тёмная груда – старая развалившаяся каменная кладка, втискиваюсь в какую-то щель между камнями…

И оказываюсь в небольшом почти круглом помещении, засыпанном грудами песка. Свод крыши давно обвалился, но здесь хотя бы не чувствуется ветра, несущего песок.

Убежище или ловушка?

Ловушка – сквозь проём лезет бармалей. Ну, сука, сейчас ты у меня попляшешь!

Вставляю новый магазин взамен пустого. Палец давит на спусковой крючок.

Уже труп вываливается мне под ноги. Из тёмного проёма грохочет, а внутри расцветает огненный цветок огня на дульном срезе противника.

Сильный толчок прямо в грудь, в броник – в то самое место, где под ним купленный утром на базаре странный талисман.

Не могу дышать. Перед глазами встаёт красная завеса, я медленно сползаю по стене.

Темнота.

Интерлюдия 1

«Уважаемая Галина Сергеевна, с прискорбием сообщаем, что Ваш сын старший лейтенант ВДВ Алексей Петрович Шейнин погиб в бою, выполняя свой воинский долг в Сирийской Арабской республики. Командование части ходатайствует о награждении Шейнина А.П. орденом Мужества посмертно. Примите мои искренние соболезнования. Командир в/ч…»

Глава 2

Глава 2

Плыву в плотной как кисель воде, она сковывает все движение, сдавливает грудь и не даёт дышать. В ушах шум: бу-бу-бу…

На голове невидимый обруч, с каждой секундой смыкается всё сильнее, ещё немного и башка лопнет как перезревший арбуз.

Тело пронзает невыносимая боль, заставляя меня сжиматься и разжиматься словно пружина. Меня охватывает конвульсия, какая-то гадость вытекает из открытого рта.

Лёгкие просто разрываются, начинаю кричать…

- Господин штабс-ротмистр, вы очнулись?

Открываю глаза и вижу перед собой не то призрака, не то ангела в белоснежных одеяниях.

Это что – я уже на том свете?

Потом замечаю красный крест на косынке спрашивавшей. Выходит на этом что ли? Только наряд уж больно странный какой-то, я бы даже сказал – старомодный, наши медики давно такие не носят, да и сирийцы тоже.

«Международный красный крест» или какие-нибудь «Врачи без границ»?

Только не больно я верю в гуманизм бармалеев. Если передали в руки медикам, значит есть на меня определённые планы.

Выкуп запросят, на обмен пустят или заставят записать ролик, в котором я буду рассказывать, что раскаялся и сожалею о тех непотребствах, которые наша армия творит супротив мирных бармалеев…

Думаете не заставят? Держите карман шире. У этих ребят обширный набор спецсредств, зря их что ли полмира снабжает.

- Как вы себя чувствуете, господин штабс-ротмистр?

А говорит барышня в белом на очень хорошем русском. Землячка? Тогда почему называет каким-то штабс-ротмистром, ведь на мне были три старлеевских звёздочки. А звание такое не существует уже больше ста лет.

Если не изменяет память, штабс-ротмистр – офицерский чин в кавалерии и у жандармов, равен штабс-капитану в пехоте. Но это не точно, историей я увлекался постольку поскольку, а военной реконструкцией никогда не интересовался, у меня и так полжизни в сапогах и при погонах прошло.

Видимо, барышня из старых русских, тех, кто сбежал из страны во время революции и гражданской войны. Отсюда и это старинное – штабс-ротмистр.

Чувствуя на себе вопрошающий взгляд, отвечаю:

- Ещё не разобрался.

- Сейчас я приглашу к вам доктора. Потерпите немного.

Барышня уходит.

Начинаю прикидывать, что делать… Девушка – эмигрантка, то есть я в какой-то иностранной: европейской или американской (хрен редьки не слаще) миссии. В бескорыстное лечение как-то не верится, значит, надо рвать отсюда когти и как можно быстрее.

Но для этого необходимо понять, в какой я форме.

Голова трещит, это естественно – меня гарантированно контузило во время боя с бармалеями. Руки и ноги шевелятся и полностью послушны, вот только грудь – на ней танк что ли разворачивался? Такое ощущение, будто вмяли здоровенным молотом.

Неужели разворотили? Предательская мысль заставляет покрыться холодным потом.

Лезу за пазуху, первым делом натыкаюсь на бинт – его на меня не пожалели, спеленали как мумию.

Так, это что – пальцы нащупали нечто металлическое и холодное. Я вытащил его на свет.

Медальон! Тот самый медальон, что я купил у старика-бедуина на базаре…

Не знаю почему, но я обрадовался ему как родному.

Делаю глубокий вдох и выдох, я не медик, но всё-таки рёбра целы – это радует, ушибы мы как-нибудь переживём, на мне вообще всё заживает как на собаке…

Невольно вспоминаю Вомбата, бойцов – у них точно не было никаких шансов.

Неужели уцелел только один я?

В палате ещё несколько коек, и они не пустые. Справа лежит сосед, нас разделяет только грубая неокрашенная тумбочка.

У соседа густая окладистая борода. Чеченец? Нет, вроде морда лица вполне себе рязанская, то есть типично русская.

Глаза соседа закрыты, он спит и видит пятый сон.

Приоткидываю одеяло, дабы посмотреть, что у меня осталось ниже пояса. Упс… вместо трусов какие-то кальсоны, причём совсем доисторического вида. В таких, наверное, ещё мой дед воевал.

Да и кровать не похожа на медицинскую, скорее, грубо сколоченный топчан. Совсем что ли у этих «врачей без границ» с оборудованием плохо?

Кстати, не наблюдаю ничего похожего на медицинскую аппаратуру, то есть это либо не реанимация, либо на пациентах экономят. Выжил – хорошо, не выжил… Такова селява!

В палате не с чем не сравнимый запах карболки, он забивает все ноздри.

Не выдержав, чихаю.

- Будьте здоровы!

- Спасибо!

Скашиваю взор и вижу перед собой долговязую фигуру. Фигура тоже вся в белом, на носу очки с толстыми линзами, на груди – даже не стетоскоп, а скорее трубка.

Что за хрень? Где такое выкопали?

- Ну что, господин Гордеев, рад, что вы пришли в себя, - говорит врач (а кто ж ещё это мог быть?).

Порываюсь поправить эскулапа, сказать, что моя фамилия Шейнин, но потом одёргиваю сам себя. Может ну его.. Рано вскрывать все карты. Побуду какое-то время Гордеевым, а там будет видно.

- Я тоже этому рад.

Доктор будто не верит своим глазам, смотрит на меня как на неведомую зверушку. Неужели считали, что не очухаюсь? А вот хрен вам! Помирать нам рановато! Дел по горло!

- Давайте знакомиться. Я – Сергей Иванович Обнорский, главврач госпиталя и по совместительству ваш лечащий врач.

- Очень приятно, Сергей Иванович!

- Взаимно, - любезностью на любезность отвечает эскулап.

Начинается стандартный медицинский осмотр: меня всего выслушивают, простукивают, прощупывают, заставляют открыть рот.

Я послушно следую приказам.

- Что ж, голубчик! – удовлетворённо крякает Обнорский. – У меня для вас хорошие новости – вы пошли на поправку. Неделька, максимум – полторы, и вас можно выписать из госпиталя.

- Куда выписать? – осторожно спрашиваю я.

Врач мрачнеет.

- Разумеется, в действующую армию. Бить японцев, куда ж ещё?!

Каких, блин, японцев? Мы что за то время, что я в больничке валяюсь, успели сцепиться со Страной Восходящего солнца? Интересно, чего не поделили – те самые Курильские острова?

- Доктор, - медленно говорю я, - простите за глупый вопрос, но у меня что-то вроде как его… амнезии что ли… Не помню почти ничего…

- Бывает, - соглашается врач. – Так что вы хотите узнать?

Вообще вопросов вагон и маленькая тележка, но я начинаю с главного:

- Война с японцами давно идёт?

- Да как началась девятого февраля 1904 года, так уже почти полгода идёт и конца и края ей не видно.

Мой мозг взрывается! Какой, твою в душу мать, февраль 1904 года?! Тогда не то что меня - моего деда, а то и прадеда в проекте ещё не было!

Галюники, ну галлюцинации то есть… Только больно уж всё реально выглядит для этой самой галлюцинации…

Доктор неправильно толкует мои эмоции.

- Ничего страшного, - успокаивает он. – Память к вам обязательно вернётся, только надо немного времени. Отдохните немного, придите в себя.

В волнении я сам не заметил, как вытащил из-под одеяла восьмиконечную звезду.

Врач заметил её, во взгляде мелькнуло удивление.

- Надо же… А в бумагах ничего не сказано, насчёт того, что вы у нас, оказывается, охотник на демонов.

Я снова чуть было не подавился собственной слюной.

Демоны… Точно крыша поехала на почве контузии! А лежу я, наверное в дурке, странно только что не в смирительной рубашке. Видимо, не буйный, но это пока.

Логично предположить, что и доктор – никакой не доктор, а такой же псих, как и я. Отсюда 1904 год, война с японцами и демонами…

Насколько мне известно, в спор с психами лучше не встревать, нужно со всем соглашаться. Охотник на демонов, так охотник на демонов.

- Наверное, в суматохе не разобрались, - подбираю максимально нейтральный вариант я.

- Да уж… Суматохи хватило, - соглашается Обнорский. – После сражения при Ляоляне, мы буквально зашивались, счёт раненых шёл на тысячи.

- И чем оно закончилось, это сражение?

- Генерал Куропаткин отдал приказ об отходе на главную позицию, - помрачнев, сообщает врач.

Понятно, нашим надрали задницу… Стоп, я что сам начинаю верить во всю эту чушь?

- Но вы не переживайте, сейчас вы находитесь в глубоком тылу и вам ничего не грозит, - успокаивает Обнорский. – Кстати, вернётесь в часть – обязательно поставьте штоф водки вашему ординарцу. Он вас на собственном горбу в госпиталь приволок.

- Обязательно, - киваю я, хотя понятия не имею, о каком ординарце идёт речь.

Вижу по выражению лица, что Обнорскому очень хочется о чём-то меня спросить, причём явно не из области медицины. Наконец, эскулап решается.

- Скажите, голубчик, а каково это с демонами сражаться? Говорят, японцы поднаторели в этом искусстве – порой таких созданий призывают, что его и убить-то нельзя.

- Любого можно убить, - машинально говорю я и тут же смолкаю.

Как бы не сболтнуть чего лишнего…

- Понимаю, - кивает собеседник. – Военная тайна?

- Именно, - подтверждаю я.

Закончив со мной, Обнорский переключается на бородатого соседа.

- Ну-с, как ваши дела?

Из разговора я узнаю, что сосед – капитан, командир артиллерийской батареи. Его тоже ранило в битве при Ляоляне.

Если и капитан псих, то почему именно артиллерист и рубка при Ляоляне, а не какой-нибудь Наполеон после Ватерлоо или Бородино… Ну не могут люди трогаться кукухой на одной почве!

Так, на сон это не похоже. Бред сумасшедшего? Если и бред, то слишком детальный и продуманный до мельчайших деталей.

В общем, вариант с психическим заболеванием отправляется в мусорную корзину. Будем исходить из того, что такова реальность, а в ней надо как-то обустроиться и жить. Дальше? Дальше будет видно, что к чему.

Обнорский, завершив обход, вышел из палаты.

Сосед бородач облегчённо вздыхает и поворачивается ко мне:

- Ну что, очухался, Николя?

- Простите, это вы ко мне?

Артиллерист смеётся.

- А к кому ещё? Неужели не помнишь меня, Коля? Мы вместе кутили в Порт-Артуре в заведении мадемуазель Коко! Ты тогда увёл у меня из-под носа красивую кореяночку… Дело чуть до дуэли не дошло. Но потом мы помирились и даже выпили на брудершафт, - продолжает улыбаться капитан.

- Амнезия, - вздыхаю я. – Даже имени своего не помню.

Взгляд артиллериста становится серьёзным.

- Крепко ж тебя приложило, братец! Ну да ничего, наш Обнорский даже безнадёжных на ноги ставит, а уж ты наверняка скоро снова вернёшься в бой и будешь лупцевать япошек.

- Да вроде они и сами не прочь дать нам сдачи, - говорю я, вспоминая школьные уроки истории.

- Это да. Самураи тоже не лыком шиты и шапками их не закидаешь. Ничего, русский солдат всё равно победит! – патетически провозглашает капитан.

Огорчать его не хочется. Если я действительно оказался в прошлом (правда, если вспомнить демонов, то в каком-то уж больно альтернативном прошлом), война с Японией окончится позорным миром. Хотя, считается, что повоюй наши ещё немного, и экономика Страны Восходящего солнца уже бы не выдержала и рассыпалась, а вместе с ней посыпался бы и фронт. Однако слов из песни не выкинешь.

- Слушай, - прошу я, - расскажи, пожалуйста, что ты обо мне знаешь… Может, мне так будет легче вспомнить, что и как.

- Эх, Николя, я бы с радостью тебе помог, но мы оба тогда с тобой так набрались, что вспоминать-то нечего… - огорчает сосед по палате.

Ну вот, а я-то надеялся, что может он меня чему-то просветит.

- Тогда расскажи хоть, как дела на фронте обстоят?

- Дела как сажа бела, - признаётся капитан. – Ломят нас япошки. Берут не умением, а числом! По своим же трупам лезут и только вперёд. Ты бы знал, сколько их одна моя батарея накосила, а что толку?! Всё равно пришлось отступать…

Чувствуется, что я задел больное место.

- Ничего! Военная фортуна – переменчива. Будет и на нашей стороне виктория! – коротко бросает он. – Кстати, Николя, у тебя как – закурить найдётся?

- Не знаю, - пожимаю плечами я. – А тебе можно?

- Мне теперь всё можно, даже если нельзя! – туманно отвечает он.

- Сейчас посмотрю, - говорю я и, приподнявшись на локтях, начинаю рыться в тумбочке.

Первым же делом натыкаюсь на серебряный портсигар с вензелем в виде двуглавого орла на крышке. Открываю – он битком набит папиросами с неизвестными названиями.

Прежде никогда не курил, да и сейчас при виде табачных изделий курить не тянет. Уже хорошо, но вдруг возникнет соблазн? Надо избавляться от этой заразы раз и навсегда.

Недрогнувшей рукой отдаю портсигар соседу.

- Дарю!

- Благодарю, Николя! – расплывается в улыбке он.

- Слушай, а как тебя зовут-то?

- Мишель.

- Миша, значит.

Продолжаю рыться в тумбочке.

Что тут у нас: пачка писем, бережно перехваченных тесёмкой. Надо будет почитать, в них может находиться полезная для меня информация. Документов, увы, нет. Они наверняка на хранении у главрача, как и моя медкарта. Тоже не мешает бы на неё взглянуть, но чуток позже.

Кошелёк. Открываю – ну… не богатства пещеры Алладина, несколько бумажных купюр и какая-то мелочь. Хрен знает, что на эту сумму можно купить. Может, полцарства, а может, на проезд в трамвае не хватит.

Ещё какая-то бытовая ерунда, в моей ситуации бесполезная.

Покончив с поисками, ложусь на спину и, закрываю глаза.

Меня никто не беспокоит и можно спокойно подремать.

Сам не замечаю, как проваливаюсь в глубокий сон.

Вечером, после ужина, за разговором выведываю, где у нас кабинет главрача. Оказывается в этом же здании.

Сам госпиталь одноэтажный. Уже хорошо, не придётся корчить из себя альпиниста.

Часа в два ночи по моим прикидкам, я приподнялся с кровати и на цыпочках подошёл к дверям, приоткрыл их, высунул голову и осмотрелся.

Неподалёку находился медпост. Дежурная медсестричка спала, уронив голову на руки. Умаялась видать, бедолага.

Тихо, чтобы не разбудить женщину, я подкрался к кабинету главрача.

Та-дам! И сразу первое препятствие – дверь оказалась заперта.

Жаль, я не вор-медвежатник, способный вскрыть любой замок ногтем мизинца.

К счастью, преграда оказалась так себе, мне удалось отжать язычок замка и отпереть дверь. Видимо, меньше всего здесь опасались чьих-то нежданных визитов.

Так же тихо проскользнул в кабинет. Для подстраховки, снова отжал замок и заперся. Теперь ни одна собака не догадается, что внутри кто-то есть.

Что будет со мной, если тут застукают, думать не хотелось. В расход, конечно, не пустят, но проблем не оберёшься.

Занавески были отдёрнуты, в окошко глядела тусклая луна. Её света было недостаточно для моих поисков, и я включил настольную лампу.

Вот и полка с медкартами пациентов.

Найдя свою фамилию на обложке (то есть Николая Гордеева), взял её, положил на стол и углубился в чтение.

Больше всего меня интересовал титульный лист и информация о том, как я… ну или тот, в чьём теле я вдруг оказался, угодил в госпиталь.

Удалось выяснить, что мне двадцать пять годков от роду, служу я во второй отдельной кавалерийской бригаде (не жандарм то есть) на должности командира взвода разведки драгунского полка, был ранен в столкновении с японской конницей.

Под Гордеевым (то есть мной) убили лошадь, при падении я потерял сознание от сильного удара и был спасён своим ординарцем нижним чином Кузьмой Скоробутом, коему со слов главрача должен проставиться штофом горячительной жидкости (не проблема, хоть два штофа!).

Тут я услышал чьи-то мерные шаги - кто-то грузно шёл по коридору.

Он остановился напротив кабинета главрача и, вставив ключ, начал поворачивать, чтобы открыть дверь.

Глава 3

Глава 3

Я лихорадочно закрутил головой. Есть! Врачебная кушетка для осмотра пациентов, а с неё до полу свисает белая простыня. Успел в последний момент, ноги пришлось подтянуть, чтобы не торчали – коротковата кушетка под мой рост.

Дверь открылась, шаги замерли в середине кабинета. Я задержал дыхание, прикинулся ветошью, стараясь не отсвечивать ничем. Послышался стук ведра, поставленного на пол. Плескание воды в ведре.

- Как сладко с тобою мне быть

И молча душой погружаться

В лазурные очи твои.

Зашаркала по полу половая тряпка на швабре. Слава богу, не японский шпион, не наша контрразведка – простая ночная приборка. А неплохой у приборщика санитара баритон. Фальшивит, правда, малость.

- Всю пылкость, все страсти души

Так сильно они выражают,

Как слово не выразит их.

И сердце трепещет невольно

При виде тебя!

Мокрая тряпка въехала под кушетку и ткнулась мне прямо в лицо. Чудом сдержался, не чихнул.

Тряпка ещё поелозила под кушеткой и исчезла. Счастье, что санитар не дотумкал заглянуть под простынь. Вот бы удивился. Пришлось бы что-то врать…

Фантазия у меня, конечно, есть, но придумать нечто правдоподобное… Это вряд ли.

Шаги удалились, хлопнула дверь. Повернулся в замке ключ.

Выждав немного, я выбрался из-под кушетки. Приник ухом к двери, прислушался.

Тишина…

Легонько дёрнул дверь. Как и думал – заперта. Только собрался заново отжать язычок замка, как услышал непонятную возню. Что там творится – даже выяснять не хочется.

Через дверь в коридор пока не попасть. Ничего, есть ещё окно.

Подцепил шпингалет, потянул наверх. Не идёт.

А нет… Идёт, но с трудом. Дёрг-дёрг. По миллиметру, но идёт.

Есть. Шпингалет выскочил из гнезда.

Осторожно, придерживая створку окна рукой, чтобы не скрипнуть лишний раз, приоткрываю её, выглядываю наружу.

Отлично. Темнота – друг молодёжи.

Первый этаж, под ногами мягкая земля. Никакого риска. Теперь прикрыть окно обратно поплотнее – авось никто не заметит, а и заметит, не обратит внимания, что его открывали.

Сворачиваю за угол, спокойно иду вдоль госпитальной стены. И тут из-за угла прямо на меня выныривает тёмная фигура. Тёмно-коричневый халат, руки с чётками молитвенно сложены на груди, бритый череп с удлинёнными мочками ушей… На ногах плетёные из лыка сандалии. Шея какая-то странная, слишком длинная… Из-под круглой плетёной соломенной шляпы огненным блеском сверкнули глаз. Да он растёт что ли? И шея удлиняется, вытягивается… Чертовщина какая-то.

Фигура монаха увеличивалась на глазах, шея удлинялась, словно змеиная… В приоткрытом рту ощерились острые, как иглы зубы. В груди кольнуло. Амулет?

Словно неведомая, но благожелательная ко мне сила подтолкнула взглянуть на странного монаха глаза в глаза. И с этаким выражением, как сверху вниз, будто не монах выше меня уже в два раза, а я его. Вроде, фигура противника даже перестала расти. Скорее наоборот – съёжилась, сровнявшись со мной ростом.

Стараюсь не отводить взгляда от его глаз.

Лето, тепло, а по спине ползут капли ледяного пота. Амулет уже не колет, а бьёт током, жжётся.

Не отводи глаза, только не отводи…

В этот момент из госпиталя страшно закричали. Истерический женский крик.

И сразу тишина испарилась под напором беготни, заполошных криков.

Монах щёлкнул своими зубами-иглами от досады, развернулся и припустил бегом прочь.

Делаю за ним по инерции пару шагов и тут же себя останавливаю.

Ну и куда собрался, дурень? Ночь местность незнакомая, а я в кальсонах и нательной рубахе, да куцый больничный халатец поверх. Тем более, тревога в госпитале не унималась.

У моей палаты народ и толпился. Из палаты двое санитаров выносят сомлевшую сестричку. Она, поди, и кричала, разбудив всю округу. Проталкиваюсь к двери.

- Позвольте, господа… Раз-решите!..

Глянул… и чудом удержал в себе содержимое желудка.

Миша, Мишель… артиллерист, которого я лишил удовольствия трахнуть какую-то кореяночку в порт-артурском заведении мадам… а, нет, мадмуазель Коко.

Лежит навзничь на своей койке, горло вырвано – одна сплошная кровавая дыра, и сам весь залит собственной кровью, и всё вокруг: койка, пол…

Кто же его так?

Поневоле подумаешь – «На его месте должен был быть я»… В горле моментально пересохло и засаднило, словно шершавым наждаком провели.

- Ротмистр! – раздаётся со спины. – Господин Гордеев.

Поскольку других Гордеевых тут нет, оборачиваюсь.

Незнакомый офицер, на погонах три звёздочки. Лет сорока пяти. Тёмные чуть седоватые на висках волосы.

- Так точно, - отвечаю нейтрально, - С кем имею?

- Подполковник Николов, - отвечает, - Управление 2-го генерал-квартирмейстера Главного штаба.

Это ещё что за чёрт? Тыловик, что ли? И чего ему от меня надо?

- Господин Обнорский временно уступил нам свой кабинет, - продолжает подполковник с тремя звёздочками. – Прошу пройти со мной.

- Ну раз так, то не могу отказать… Тем более, старшему по чину. - Развожу руками.

Что же ему надо от меня? Ой засыплюсь… Удастся ли списать на амнезию?

Ладно, всё равно выбора нет. Придерживаюсь выбранной линии поведения, а там – куда кривая вывезет.

Ключ в пальцах Николова делает пару оборотов в замке кабинета, покинутого мною так недавно.

Заходим.

Николов закрывает дверь – к счастью, не на ключ, - жестом предлагает присесть к столу.

Я не гордый – предлагают, присяду.

Сам Николов устраивается по-хозяйски на месте Обнорского. Щёлкает портсигаром, протягивает мне.

- Благодарю, ваше… - заминаюсь.

Бес его знает, как к нему тут обращаться: превосходительство, благородие, светлость?

- Мы тут без чинов, так что можно запросто – Сергей Красенович.

- Запросто, так запросто, - папиросу не беру, жду, что будет дальше.

Чувствую себя Штирлицем в кабинете Мюллера. Попал ты Лёха не детски.

– Простите любопытство, у вас такое необычное отчество, господин подполковник.

Почти чёрные глаза воткнулись в меня, словно те буравчики. Измеряют, взвешивают.

- Я болгарин. Семья отца уехала в Россию ещё до 78-го года.

Киваю. Дескать, понял теперь, не дурак. И тут, как молнией в мозг сверкнуло - это ж не интендант. Контрразведка, особист. «Молчи-молчи» на армейском жаргоне.

Аж в животе селезёнка с испугу ёкнула.

- Николай Михалыч, - продолжает болгарин русскоподданый совершенно нейтральным тоном. – А как случилось, что ночью вас не оказалось в палате вместе с несчастным соседом вашим?

- Выходил покурить, господин подполковник, - вру и не краснею.

Николов посмотрел на меня своими зыркалками. Понимающе кивнул. Скосил глаза на нетронутые мною папироски в портсигаре.

А, чёрт! Почти спалился… Беру папироску, чиркаю спичками.

Душистый табачок у подполковника, а в горле всё одно першит. С огромным трудом сдерживаюсь, чтобы не закашляться.

- Видели что-то необычное?

Ну, а тут-то чего врать?

- Видел, Сергей Красенович. – Откладываю папиросу на край пепельницы, - Буддийского монаха. В этой хламиде их и шляпе. Необычный монах – словно вырос в два раза, а потом уменьшился, шея какая-то странная, как туловище змеиное. С удава толщиной. И зубы… острые и слишком много их во рту.

Наблюдаю, какое впечатление произвели мои слова на Николова. Похоже, ему мой ответ не по душе.

- И куда делся монах? – напряжённо спрашивает он.

- Да я посмотрел на него как бы сверху вниз, он обратно уменьшился и рванул подальше, а тут как раз в госпитале шум поднялся. Может у меня галлюцинации после ранения и амнезии?

Николов усмехается в усы.

- Нет, ротмистр, не галлюцинация. Вы вообще очень везучий человек, Николай Михалович. Это и был убийца капитана Горбатова. Не посмотри вы ему в глаза, он бы и вас… своими зубками порвал.

- Монах?

- Да какой он монах? Обычный демон – микоши-нюдо.

- Демон? И как он тут оказался?

- Так же, как и все мы, и наши противники. По приказу своих императоров. Война-с.

- Демон?

- А что удивительного? Они такие же подданные своих монархов, как и обычные люди. И патриотизм им не чужд.

Николов неожиданно протянул руку к моей груди и извлёк наружу мой восьмиконечный амулет. Так и впился в него глазами.

– Впрочем, странно, что вы меня об этом спрашиваете. Вы, как охотник на демонов, лучше меня это должны знать.

И что мне ему сказать? Что я вообще не Гордеев и не из этого времени, да что там, даже не из этого мира, раз уж тут демоны вовсю воюют в составе армейских подразделений.

- У меня, господин подполковник, амнезия. Не верите, поинтересуйтесь у господина Обнорского. А амулет я этот на Ближнем Востоке сторговал у местного бедуина.

Говорить правду легко и приятно. Говорите всегда правду. Но не всю.

Тишком про себя перевожу дух.

- Николай Михалыч, Вы сказали, вышли ночью покурить…

Киваю.

- Ну, да…

- Потрудитесь объяснить тогда отчего же в начале нашего разговора от вас вовсе никаким табаком не пахло?

Песец – он, если вы не знаете, вот такой. Большая белая полярная лисонька пришла по мою душу.

- Э… Так, Сергей Красенович, выйти-то я вышел, только покурить не успел. Звёзды, ночь фантастическая. А потом демон этот, и не до того.

Николов снова впился в меня своими глазищами. Кивнул на пепельницу, где почти погасла моя папироска.

- Так докуривайте, ротмистр.

И ждёт, зараза, что делать буду. Тянусь к папиросе.

В этот момент за спиной бухает входная дверь.

- Вашвысокобродь! Есть тут местная кумирня. Мог там укрыться. Больше негде.

Оборачиваюсь вместе с Николовым на вошедшего – казак (опознал не по погонам и околышу фуражки, а по торчащему из-под козырька буйного чуба) лет двадцати пяти.

- Как далеко? – голос Николова сух и решителен.

- Минут десять верхами.

Глава 4

Глава 4

Николов резко поднимается. Я машинально подскакиваю вслед за ним – вот что значит армейская выучка, субординация аж в корку головного мозга зашита, действую на одних рефлексах.

Особист смотрит на меня, причём так, что под его взором я начинаю чувствовать себя не в своей тарелке. Видимо, их этому обучают.

- Господин штабс-ротмистр, - говорит он теперь уже официально, - я не имею права приказывать вам, поскольку вы раненный и не проходите по моему ведомству, но…

- Не утруждайте себя, ваше высокоблагородие (слава богу, теперь я знаю, как его титуловать!), - само собой вырывается из меня. – Можете всецело на меня рассчитывать.

Этот демон убил моего соседа по палате, второй жертвой был бы я. Надо обязательно найти гада и отомстить. Не в моих правилах давать врагу пощады и праздновать труса.

- Рад это слышать, - облегчённо вздыхает особист. – Признаюсь, под рукой у меня людей - раз-два и обчёлся.

- Сколько всего нас? – Я твёрд как никогда в этом «нас».

Неважно, что мир другой и это другая Россия. Русский солдат при любых обстоятельствах остаётся верен Родине и присяге. Я бил врага страны в Сирии, буду делать это и здесь.

- Со мной мой водитель – вольноопределяющийся Кузьмин да два казака конвоя – братья Лукашины, - поясняет особист.

- Нижний чин третьей сотни девятнадцатого Донского казачьего полка Тимофей Лукашин-старший, - вытягивается в струнку станичник.

- Лукашин-младший ждёт возле моего автомобиля, - добавляет Николов.

- У нас есть ещё немного времени? Может, среди выздоравливающих найдутся добровольцы? – с надеждой спрашиваю я.

- Смеётесь, ротмистр? Простого бойца на демона с собой не возьмёшь. Тут нужен человек со способностями, - немного непонятно говорит особист.

К моему удивлению такой специалист находится среди легкораненых, это матрос Жалдырин.

Каким ветром сюда занесло моремана, выяснять некогда, как и некогда разбираться, почему именно его выбрал Николов. Видимо, Жалдырин умеет что-то такое, что может пригодиться в нашей охоте.

Выдернутая с постели заспанная кастелянша выдаёт нам одежду – не в больничных же халатах отправляться на войнушку с демоном. Выясняется, что мой мундир забрал ординарец, чтобы заштопать, постирать и привести в порядок.

В итоге мне выдают чужой китель белого цвета, чужие синие галифе с лампасами, сапоги, портянки, ремень и фуражку.

- А вот это ваше, - протягивает мне кастелянша какую-то саблюку с перевязью.

Блин, я в последний раз шашкой махал ещё в детстве.

Не удержавшись, обнажаю клинок. Лезвие выглядит странным, будто отливает серебром. И при этом выглядит опасным, аж мороз по коже.

- Знатная шашка, вашбродь, заговорённая! – одобрительно хмыкает Тимофей.

- Откуда знаешь?

- Да как мне не знать?! – обижается тот. – Я ж характерник.

- Вот даже как, - хмыкаю я. – Твой брат, что – тоже характерник?

- Никак нет, Фёдор у нас оборотень. В медведя перевоплощается, - с гордостью за брата отвечает казак.

Ох, мама дорогая, куда ж я попал… Надеюсь, этот оборотень не грызёт всех, кто попадается под руку.

Видя смятение на моём лице, казак смеётся:

- Не волнуйтесь, вашбродь, Федя в любом обличье остаётся казаком!

- Ну-ну… - неопределённо протягиваю я.

Наскоро переодеваюсь, заодно получаю первую возможность посмотреть на нового себя в зеркале.

М-да… Кожа да кости.

Лишь маленький намёк на мускулатуру – кажется, ротмистр Гордеев не очень увлекался спортом. Очень худое лицо с ввалившимися щеками, большими глазами и тонкими усиками.

Нет, некоторым романтическим барышням такой «байроновский» типаж мужчин, нравится, но я бы предпочёл держать себя в хорошей физической форме и быть таким как прежде – кровь с молоком.

Вместе с Николовым выходим из госпиталя, там ждёт агрегат, лишь в общих чертах напоминающий автомобиль.

За рулём водила. На нём, как полагается, чёрная кожаная куртка, кожаный шлем и кожаные же краги. Глаза прячутся за огромными очками-консервами. Общую цветовую гамму портит неуставной светлый шарфик, обмотанный несколько раз вокруг шеи.

Брат близнец Тимофея Лукашина сидит верхом на лошади, за его спиной перекинута винтовка, в левой руке поводья от другого коня. Странно, что коняги от нашего оборотня не шарахаются… Или Тимофей пошутил?

Второе вряд ли, не до шуток сейчас.

При виде машины я мысленно крещусь. Наездник из меня так себе, а надежды на память нового тела – мало. Пока что оно не спешило приходить мне на помощь.

Прежде чем сесть в авто, Николов открывает бардачок, достаёт из него револьвер и подаёт мне, рукояткой вперёд.

- Все пули серебряные, ротмистр, - поясняет особист. – Постарайтесь впустую не тратить. Вы бы знали, как трудно выбивать их у интендантов!

Я киваю. Мне это хорошо знакомо по той жизни.

Особист пристраивается рядом с водителем, я сажусь сзади.

К моему огромному удивлению авто заводится и даже едет.

Катим по дороге с сумасшедшей скоростью в двадцать километров в час. По бокам скачут наши казачки. И я понимаю, почему не сзади – за машиной тянется огромный шлейф пыли и дыма: чадит наш чудо-агрегат не по-детски.

Внезапно Николов поворачивается ко мне:

- Простите мне моё любопытство, господин ротмистр, но не было ли в вашем роду , далматинцев, венгров или, на худой конец, румын или осетин?

Недоумённо пожимаю плечами.

- Да вроде господь миловал, чистокровный русак.

Сам не знаю, откуда берётся во мне эта уверенность.

- Странно, - задумчиво тянет особист.

- А чего тут странного?

- Ваша профессия, ротмистр. Вы - охотник за нечистью. У итальянцев это бенанданти, у далматинцев - Крестники, у венгров - Талтос, у румын - Калушари, у осетин – Буркудзаута.

- Ну… видимо как-то само собой проявилось, - не зная, что и ответить, произношу я. – Всякое в жизни возможно…

Николов качает головой, но к счастью тему не развивает.

- Тут остановитесь, вашскородь, - просит характерник. – До монастыря уже рукой подать. Теперь надо тишком добираться.

Особист подаёт знак шофёру, тот послушно тормозит и заглушает двигатель.

К моему удивлению, водитель не остаётся с авто, а идёт вместе с нами к монастырю.

Видя мой невысказанный вопрос, Николов поясняет:

- Как понимаете, у меня вся команда непростая. Вольноопределяющийся Кузьмин – вампир.

Я ошарашенно смотрю на шофёра, тот поднимает очки, закрывавшие половину лица, и теперь я вижу его неестественную бледность. Когда Кузьмин приподнял верхнюю губу, обнажаются два острых клыка.

Весёлая компания подобралась у меня сегодня. Кого только в ней нет, даже вервольф с вурдалаком затесались. И главное, все на службе в российской армии! Не зря нас, выходит, орками называют!

Как и полагается, монастырь находится на пригорке, со всех сторон его окружает высокая каменная стена. Не крепость, но и с наскоку не возьмёшь, да ещё и нашими малыми силами.

К тому же монастырь не производит впечатление опустевшего. Несмотря на поздний час, в нём кипит жизнь. Доносятся отголоски чьих-то разговоров, стук и бряцанье каких-то предметов.

- Мы как – нахрапом пойдём на штурм? – интересуюсь я.

- А у вас есть какие-то предложения? – замечает Николов.

- Парочка имеется. Думаю, сразу всем переть буром не стоит.

Особист слегка обалдело смотрит на меня, и я понимаю, что мой «французский» немного неуместен. Но слово не воробей, продолжаю излагать план:

- Разделимся на две части. Одна пойдёт спереди, другая сзади. Заодно подстрахуемся, если демон попытается удрать,.

Николов быстро соглашается. Как старший по званию он же и разделяет наш отряд. Вместе с вампиром и оборотнем они заходят с тыла, а мы с матросом и характерником идём в лоб.

Колючки-путанки на стене нет, но так просто не перелезешь - высоко. Применяем знакомую нам с характерником хитрость: они с морячком подкидывают меня вверх, я цепляюсь за край стены, подтягиваюсь, оказываюсь на гребне и, протянув руки, начинаю поднимать их по очереди.

Спускаемся уже не в пример легче.

И почти сразу натыкаемся не то на часового, не то на вышедшего подышать свежим воздухом монаха. У него глаза становятся большими как чайные блюдца и, пока он не успел набрать полные лёгкие, чтобы призвать на помощь, подлетаю к нему, сбиваю подсечкой и резким ударом по скуластой физиономии, отправляю в царство снов. Всё это происходит молниеносно.

- Ловко вы его, вашбродь, - довольно крякает казак. – Поучите при случае?

Я не успеваю ответить, как где-то спереди бухает гром, а небо озаряется яркой вспышкой.

- Граната? – спохватываюсь я.

- Никак нет, - отвечает характерник. – То наш господин подполковник в схватку вступил. Всплеск магической энергии.

Я слегка охреневаю от происходящего.

Слышится чей-то душераздирающий крик, несколько раз бахает как из пушки, на долю секунды становится светло как днём, и тут кирпичная кладка строения напротив рушится будто картонная, а в проём протискивается фигура давешнего монаха-убийцы.

В руках у него бумажный фонарь на бамбуковом шесте и копьё-посох.

Он сразу замечает нас и вскидывает копьё.

- Стреляйте! – кричит характерник. – Не дайте ему метнуть посох.

Револьвер сам прыгает мне в руки. Не надо целится, я действую на автомате. Наживаю на спусковой крючок, чувствую лёгкую отдачу. Ствол изрыгает сноп пламени.

Я знаю, что попал, с такого расстояния просто невозможно промахнуться, однако монаху всё нипочём. На его лице появляется хищная усмешка.

Стреляю второй раз, потом третий, рядом палит из карабина Лукашин-старший, но всё бестолку.

Серебряные пули демона не берут. Он снова поднимает копьё.

И тут проявляется особенный дар моремана.

Он что-то произносит и топает ногой. И сразу же из этого места начинает бить ручей.

Вода окружает демона. Тот перестаёт ухмыляться, теперь на его лице растерянность.

- Эта тварь боится проточной воды! – довольно потирает ладоши Жалдырин.

Бух! Неподалёку осыпается каменная кладка, пыль ещё не успевает осесть, как сквозь дыру не выходят – вылетают Николов со спутниками.

Особист что-то кричит демону на японском.

- Ты проиграл. Я предвидел твою хитрость, - приходит мне на помощь характерник, оказавшийся ещё и полиглотом.

Тут происходит нечто, заставившее меня открыть рот от изумления. Демон испаряется, оставляя бумажный фонарь на бамбуковом шесте и копьё.

- Обалдеть! – произношу я и тянусь к трофеям.

- Нет! – в один голос кричат Николов и характерник, но уже поздно: я коснулся одного из предметов.

- Ну, вашбродь, держись! – недовольно качает головой Лукашин-старший. – Сейчас начнётся!

Некогда уточнять, что именно, поскольку на это уже не остаётся времени. Начинает творится нечто невообразимое. Фонарь на бамбуковом шесте охватывает рыжее пламя, а когда оно гаснет, я вижу пред собой существо, чем-то смахивающее на огненного цвета лисицу.

- Дзинко! – бормочет Тимофей. – Лиса-оборотень.

Копьё обращается в что-то неописуемое, на наших глазах появляется монстр в виде гигантского паука-быка-тигра с лицом человека.

- Цитигумо! – ахает Тимофей, очевидно, хорошо знающий местный бестиарий.

Я вскидываю револьвер, целясь в Дзинко, но меня останавливает Лукашин-младший.

- Погодьте, вашбродь. Дозвольте мне с этой рыжей бестией потягаться! – весело кричит он.

Дотоле трансформацию оборотня мне приходилось видеть только в голливудских фильмах, но одно дело, когда смотришь кино, и совсем другое, как это происходит у тебя на виду в реальной жизни.

Сначала тело Фёдора вытянулось, запузырилось мускулами, в клочья разрывая одежду, лицо исказилось, нос подался вперёд, всё тело мгновенно заросло шерстью, вместо рук образовались лапы с огромными когтями.

Оборотень опустился на четвереньки, поднял морду и, раскрыв пасть, бросился на Дзинко.

И тут же резкий толчок сваливает меня с ног, это Тимофей успевает оттолкнуть меня от разошедшегося не на шутку Цитигумо. Выясняется, что и этой твари плевать на пули из серебра. Они отскакивают от него как горох от стенки.

Что-то ожигает мой бок. Я опускаю взгляд и понимаю, что это ножны от клинка, который чуть ли не раскалился.

Обнажаю шашку и вижу как на ней проступает загадочный узор. Готов поклясться чем угодно – прежде его на лезвии не было.

Ни Николов, ни морячок-кудесник, ни казак-характерник с вампиром не могут ничего поделать с разъярённым Цитигумо.

- Умри, сволочь! – кричу я и с шашкой наперевес кидаюсь на монстра.

Тот раздражённо отмахивается лапой, клинок касается её и к моему огромному удивлению сносит твари конечность.

- Убейте гада! – кричит Николов.

Ободрённый, набрасываюсь на страшное порождение магии с утроенной силой. Каждый мой удар причиняет чудовищу боль, хлещет кровь, ещё немного и она покрывает меня с ног до головы.

Чем больше наношу ран твари, тем слабее и неповоротливее оно становится. Наконец, мне удаётся подрубить ей последние лапы, свалить на землю. Взметнув клинок, обрушиваю его на шею Цитигумо, чтобы отделить башку от туловища.

Мне это удаётся, правда, не с первого удара. Чувствую себя мясником.

Тварь издыхает, я облегчённо вытираю пот, размазав чужую кровь по лицу, и убираю клинок в ножны.

Неподалёку валится Дзинко, его горло разорвано, из него хлещет бурая жижа.

Оборотень-медведь встаёт на дыбы и начинает бить себя по груди и издавать трубный крик. А потом… потом перед нами появляется прежний казак Лукашин, правда, из одежды на нём практически ничего нет, кроме лоскутков ткани.

- Никакой формы на тебя не напасёшься, - бурчит Николов, но я-то вижу, что это напускное.

На самом деле особист доволен.

- Иди, открой багажник, там есть ещё один комплект, - добавляет он. – Последний…

На этом приключения в монастыре не заканчиваются. Характерник приводит откуда-то маленького человечка, он кажется рахитичным ребёнком, весь щуплый и тонкий, однако у него лицо древнего старика.

- Вот, помощника демона сыскал, - говорит Лукашин-старший. – Здесь будем допрашивать или…

- Здесь, - прерывает Николов.

Японца сажают на колени. Особист останавливается напротив и начинает спрашивать. Сначала слуга демона молчит, однако пара затрещин Лукашина-оборотня приводят его в чувство, и японец говорит.

Что именно он сказал, не знаю, допрос вёлся на японском языке. Похоже, информация была важной: Николов несколько раз удовлетворённо качнул головой.

- Всё, он больше не знает, - наконец, сказал особист. – Кузьмин, он твой.

Вампир довольно осклабился.

- Пойдёмте к машине, - предложил мне Николов. – Кузьмин голодный уже несколько дней. Поверьте, это зрелище не из привлекательных.

Глава 5

Глава 5

Остаток ночи спал, как убитый… Хотя на войне – плохое сравнение. В общем, дрых без сновидений и без задних ног. Утром после завтрака: крепкий чай с пиленым сахаром, отличных белый хлеб из госпитальной пекарни и тушёное мясо с гречневой кашей, Обнорский пригласил в свой кабинет.

Снова стандартный медицинский осмотр с упором на рефлексы, ибо задействовал любезный Сергей Иваныч в основном инструментарий для их проверки. И по коленке молоточком побил, и перед зрачками его туда-сюда поводил, и по коже в разных щекотных метах поцарапал.

- Что ж, батенька, рефлексы ваши в полном порядке. А память… Голова предмет тёмный и всё ещё до конца неизученный. Но в вашем случае ретроградная амнезия, скорее всего, связана с падением с лошади, что и привело вас на госпитальную койку.

Обнорский задумчиво теребит очки, почёсывает нервически переносицу. Жду, внимательно смотрю на него в ожидании, что скажет эскулап.

- Можем попробовать лечение регрессивным гипнозом. Ввести вас, господин ротмистр, в состояние гипнотического сна и отправим вас в ваше прошлое, словно на машине времени господина Уэллса.

Они тут что, машину времени изобрели?

А! Это же роман какого-то древнего фантаста. Американец, англичанин?.. Не спеши Лёха-Николя рот раскрывать. Слушай, да на ус мотай.

- А поможет? – Я-то своё прошлое помню отлично вот только это не прошлое моего реципиента штабс-ротмистра Гордеева.

Обнорский неопределённо хмыкает.

- Как повезёт… Но рекомендую возвращение в компанию сослуживцев к обязанностям службы. А свежего воздуха и физических упражнений на передовой хоть отбавляй.

- Неужели, выписываете?

- В остальном, Николай Михалыч, вы совершенно здоровый человек. А события минувшей ночи показали, что на ваше воинское искусство амнезия никак не повлияла.

Это он про бой с демонами, что ли?

- Благодарю за лечение.

- Это наш долг. Пару часов поскучайте, пока мы оформим все необходимые бумаги. Да и ординарец ваш должен прибыть вскоре сопроводить вас в часть.

- Сергей Иваныч, а нет ли в госпитале каких газетных подшивок? Может при чтении, что в голове и всплывёт из памяти.

- Должны быть в столовой. «Русское слово», «Харбинский вестник», «Биржевые ведомости», «Русский инвалид».

Отлично. Употребим время с пользой.

Употребил. Во-первых, продираться сквозь дореволюционный алфавит с его «ижицами», «ятями» и «фитами» - то ещё удовольствие. Во вторых, я всё-таки старлей-десантник, а не штабной аналитик, чтобы из разрозненных газетных статей всё на стопроц понять про этот «дивный новый мир».

Но, кое-что уяснил: здесь демоны существуют повсеместно: баньши и банники, овинники и привидения, русалки и кикиморы, лембои и упыри – в каждой стране свои.

Оборотня, вампира, водяного и трёх японских демонов я видел собственными глазами. Вся эта нечисть и нежить составляет около четверти имеющегося населения здешнего мира. И активно принимает участие в его делах.

При этом история, если и отличается от истории нашего мира, то в каких-то мелочах. А значит впереди унизительное поражение от японцев в этой войне, Первая русская революция, Первая мировая война, Вторая и Третья революции не заставят себя ждать.

И я двадцатипятилетний штабс-ротмистр, если уцелею в этой бойне, встречу их в самом расцвете сил. В 1914 году мне будет всего тридцать пять. Кризис среднего возраста, млять… Или получится что-то изменить в истории? Попаданец я или кто?

- Вашбродь! Господин штабс-ротмистр! – раздаётся за спиной радостное.

Оборачиваюсь.

В дверях столовой сияет, как начищенный пятак и такой же кругленький, рядовой - средних лет мужичок с вычищенным и отутюженным мундиром штабс-ротмистра – моим, выходит – в руках.

А мужичок, стало быть, Кузьма Скоробут, мой ординарец, которому тушка моя нынешняя обязана своим спасением.

Встаю навстречу, обнимаю малость ошалевшего мужичка. Он явно не ожидал.

- Вы чегой-то это, вашбродь?

- Врачи сказали, я тебе жизнью обязан.

- Они и не то скажут, трубки клистирные. Обычное дело солдатское. Сам погибай, а командира выручай.

- Ну, ты ж не погиб, Кузьма. А потому с меня тебе простава будет.

Улыбается уже от уха и до уха. Только вот почему на него мой амулет почти сразу среагировал? Тоже демоническая сущность?

- А скажи-ка, братец… ты же не простой мужик – рядовой обученный?

- Так вы ж знаете, вашбродь… домовой я.

- Ты, Кузьма, не удивляйся, что я спрашиваю об обычных вещах. Меня при падении так приложило тогда, что память почти начисто отшибло. Тут помню, тут не помню… - не смог удержаться, и не вспомнить один из любимых фильмов, - Амнезия называется. Ты уж помоги мне – подскажи, кто у нас в полку кто из офицеров, да в нашем подразделении кто из солдат кто.

- Что, совсем ничего не помните, вашбродь?

Делаю неопределённый жест руками и плечами.

- Дак помогу, чего ж не помочь-то.

С помощью ординарца облачаюсь в мундир. Вбиваю ноги в яловые сапоги. Не берцы, конечно, но так… Со скрипом.

Идём с Кузьмой получать документы по выписке и моё невеликое имущество. Последние штрихи – шашка, кобура с наганом на поясе, перчатки.

Сердечно прощаюсь с Обнорским. Хороший человек, но лучше не встречаться с ним по его профессиональным обязанностям.

На выходе из госпиталя меня окликает Николов. Даже не знаю радоваться ли такому вниманию со стороны контрразведчика-особиста.

- Николай Михалыч, приглашаю отобедать в местной харчевне. Отметить, так сказать, выздоровление и возвращение в строй.

Ну и как ему такому красавцу откажешь?

Вскидываю руку к козырьку, приветствуя старшего по званию. Он протягивает мне руку в перчатке. Пожимаю, не снимая свою.

- С превеликим удовольствием, Сергей Красенович, вот только… - оглядываюсь на своего ординарца.

- Там и рядовому место найдётся. В харчевне есть зал и для нижних чинов.

Достаю кошелёк, протягиваю Кузьме трёшку. Надеюсь достаточно.

По тому, как загорелись глаза моего домового-ординарца, понимаю, что даже более, чем.

- На горячительное не налегай, - упреждаю ординарца вполголоса. – Лучше с собой купи, в расположении ещё отметим моё исцеление.

На входе в местный общепит нас поклонами приветствует упитанный не то китаец, не то маньчжур с косой до пояса – швейцар не швейцар, вышибала не вышибала. Однако кланяется уважительно. Оставляем с Николовым Кузьму в зале для нижних чинов, сами уединяемся в отдельном кабинете.

Смотрю за Николовым и повторяю за ним, дабы не попасть совсем уж впросак. Ага, здесь допустимы некоторые вольности по части формы. Следом за подполковником снимаю перчатки фуражку, отстёгиваю шашку, чтобы не путалась в ногах.

Усаживаемся за столиком на невысоких лежанках-канах с множеством разбросанных по ним подушек – хошь под спину подложи, хошь, под пятую точку. Стол уже накрыт закусками: фарфоровый кувшинчик – принюхиваюсь – в нос шибает сивушный запах.

- Ханшин - местная водка, - просвещает Николов. – Китайцы предпочитают её пить подогретой.

Морщусь. Бр-р…Теплая водка, потные женщины – вспоминается присловье анекдота из моего настоящего. Думаю, не стоит радовать им Николова, вдруг не поймёт.

Сильнее чем водка «благоухают» лежалые по несколько лет в извёстке яйца. А так-то экзотика, конечно: лёгкое козы под соусом, трепанги с грибами, морская капуста с какими-то микрокреветками, акульи плавники и ласточкины гнёзда.

Ну, да я в китайском ресторане не первый раз, палочки в руках держать привык. Николов тоже действует ими достаточно умело.

- Где так навострились орудовать палочками?

- Да здесь и навострился, господин подполковник. Уже какой месяц воюем, а случаются и трактиры, где европейских приборов и не видали. Да и для местной еды палочками как-то удобнее.

Приносят новую перемену блюд: рубленая курица, бараний желудок с овощами, кисло-сладкий суп со свининой, рис. Николов поднимает пиалушечку с местной тёплой водкой.

- За победу.

Опрокидывает. Я, хмыкнув, следом. Нет, не уговаривайте, тёплая водка плохо очищенная - совсем не то, что холодная. Надо срочно чем-то закусить. Мечу палочками в рот морскую капусту.

- Не стоит недооценивать врага, - отвечаю.

Увы, знаю, чем у нас кончилась русско-японская. Будут ли здесь отличия?

- Да, японец силён. Они сумели создать современный флот…

- Купить его у англичан, - перебиваю и тут же прикусываю себя за язык.

Николов опасно блеснул на меня своими внимательными глазами.

- Позвольте вопрос, господин подполковник?

Николов приглашающе кивает, мол, давай, спрашивай. Может, и отвечу.

- Вопрос элементарный, - продолжаю, - но у меня же амнезия, так что, надеюсь, простительно. Почему демоны вообще воюют?

Николов удивлён.

- Как почему? Они подданные своих императоров. Среди них немало патриотов. Мой Кузьмин – вольноопределяющийся, пошёл служить добровольцем.

- Японцы используют демонов только в открытом бою? Или то, с чем мы с Вами столкнулись на днях – не единичный случай, а постоянная тактика?

- Гадят ли они у нас в тылу, вы подразумеваете?

Киваю утвердительно.

- Гадят. И не только демоны. Если время демонов, чаще всего, ночь, то японская разведка трудится круглосуточно.

- В виду визуальной схожести китайцев с японцами японским шпионам несложно притворяться местными торговцами, крестьянами, монахами, кули. Даже прислугой у наших офицеров.

- Да, это серьёзная проблема, ротмистр. К тому же японцы и настоящих китайцев прекрасно научились вербовать, чтобы вызнавать наши секреты.

- Сергей Красенович, как получается, что мы не можем разбить японцев? Снять осаду с Порт-Артура? У нас, что недостаточно сил?

- Представьте себе, Николай Михалыч. Мы до сих пор воюем, в основном, теми частями, что изначально располагались на Дальнем Востоке.

- А подкрепление из Европейской части России?

- Поступает. В час по чайной ложке.

Он ловит мой удивлённый взгляд.

- Напомню, на большинстве своего протяжения Трансиб – однопутка. Эшелоны с вооружением, припасами и подкреплением – просачиваются, словно в бутылочное горлышко. Да и на море японцы нас переиграли в самом начале войны.

Точно. Логистика играет здесь на стороне врага.

- Есть, правда, надежда на эскадру Рожественского.

- Цусима! – не замечаю, что говорю вслух.

- Что Цусима? – напрягается Николов.

- Эскадра будет идти долго. Здесь на суше за это время успеет черт знает что произойти. А в Цусимском проливе легко подготовить ловушку нашим кораблям. Может, стоить их предупредить?

- Это ведь только ваши предположения? Насчёт Цусимы?

С сожалением развожу руками. Ну, нет у меня резидента в Токио со связями в генеральном штабе.

- Я всего лишь штабс-ротмистр. К тому же с потерявшейся памятью.

- Но с острым умом, - парирует Николов. – Не хотите ко мне под крылышко? Мне нравится ваш аналитический склад ума. Да и охотник на демонов нам потребен. Интересную жизнь гарантирую.

Болгарин разливает водку по пиалушечкам.

- Вынужден отказаться, ваше высокоблагородие.

Бровь Николова удивлённо ползёт вверх

- Я ещё не до конца оправился после падения с лошади. И те самые мои способности дают сбой. К тому же в бригаде могут счесть, что я таким образом решил отсидеться в тылу и праздную труса.

- Понимаю ваши мотивы, ротмистр. Жаль. Возможно, в ближайшем будущем, вы всё же примете моё предложение. А пока… небольшой презент. В память о нашем знакомстве.

Николов кладёт передо мной на стол продолговатый бумажный свёрток. Разворачиваю – короткий меч-вакидзаси. Специально для харакири. Это намёк?

- Ваш трофей по праву, - поясняет подполковник, - с убитого цитигумо.

Выдвигаю клинок из ножен – линия закалки распадается на иероглифы. Несколько групп по несколько знаков. Что бы эта надпись значила? И лезвие серебром отливает. Э-э… не родственница ли это моей шашке?

Обед закончен, мы с Николовым прощаемся: ему в штаб армии, мне – на фронт.

Кузьма ждёт у коновязи. В сидоре что-то стеклянно стукается друг о друга и аппетитно булькает. Нет, ординарец – это сила: и себя не обидел и о командире не забыл. Поел, выпил, смотался к госпиталю, где оставил наших коней, и с ними вернулся к харчевне.

Стою, гляжу на своего коня, как дурак распоследний. И что с ним делать? Где у него нейтралка, передняя, задняя скорость?

Кузьма смотрит на меня с недоумением. Мол, чего энто их благородием? Закрыл глаза, взялся за луку седла… И… тело само вспомнило всю последовательность движений. На счёт три уже в седле. Ноги в стременах. Главное, отпустить разум, тело вспомнит всё на автомате. Сработало.

Едем. Или скачем?.. Передвигаемся, короче. Я впереди на лихом коне, Кузьма чуть сзади и сбоку.

- А скажи, Кузьма, чего приключилось у нас, пока я в госпитале на койке бока отлёживал?

Скоробут озадаченно чешет затылок.

- У нас, вашбродь, это где? Во взводе, в батальоне или в бригаде?

- Ну, начни со взвода. – И тут осеняет, - Постой. Нет ли у нас среди солдат какого-нибудь ведуна или шамана?

- Сам не знаю, а разузнать разузнаю…

Мы сворачиваем за поворот. Выстрел другой, третий. Конь мой хрипит и заваливается на бок. Просто чудом успеваю соскочить, едва не застряв в стременах. Падаю под прикрытие упавшего коня. Путаясь в непривычной кобуре, рву из неё наган, и кручу головой. Как там мой ординарец.

Скоробуту повезло чуть меньше, чем мне. Его лошадь тоже убита, а сам он лежит, с придавленной ее трупом ногой. Штанина на второй ноге – покраснела от крови. Но хоть до винтовки смог дотянуться.

Три фигуры направляются к нам из зарослей, держа оружие наизготовку. Белые брюки с гамашами, синие кителя, у двоих винтовки и жёлтые околыши фуражек, у третьего – револьвер и околыш красный. Понятно – офицер с двумя солдатами. Ну, наглость - японская засада в русских тылах.

Вскидываю руку с наганом, жму спуск. Мимо, мимо, есть!

Один из солдатиков роняет винтовку и оседает, держась руками за грудь. Скоробут стреляет, но японцы приближаются, то и дело шныряя в стороны. Меня тоже сложно поздравить с меткими выстрелами.

У Кузьмы сухо щёлкает боёк. Осечка или кончились патроны?

Уцелевший солдат-японец вскидывает свою арисаку и целится в моего ординарца. Жбах! Мосинка Скоробута отправленная барабашкиной силой в полёт с глухим чмоком встречается с раскосой физиономией подданного микадо. Удар силён. Японец падает на дорогу и замирает без движения – лицо, словно кровавая маска.

Перестреливаемся с японским офицером. Увы, патроны не бесконечны. Японец выхватывает свой офицерский меч и быстрым шагом идёт ко мне. Скоробут пытается запустить по нему свою многострадальную винтовку, но офицер лишь отмахивается и винтовка улетает, словно городошная бита куда-то в кусты. Второй ментальный удар приходится по моему ординарцу. Скоробута вместе с лошадью отбрасывает неведомая сила с дороги, словно детскую игрушку.

Амулет раскалёнными иглами жжёт грудь – японец начинает трансформацию, оборачиваясь в человекоподобного демона с лицом на груди. Выхватываю саблю. Рожа демона скалится в гнусном хохоте. Японец делает несколько выпадов. С трудом отбиваю их, но на последнем ударе, моя шашка летит в сторону, выбитая из рук.

- Гайдзин, отдай то, что тебе не принадлежит, и я убью тебя лёгкой смертью.

Его палец утыкается в трофейный вакидзаси – сунул его за голенище сапога.

Натягиваю на лицо выражение крайнего испуга.

- Не надо! Прошу вас! – кричу истошно – Да забирайте этот ножик дурацкий.

Вытягиваю клинок из сапога. Ну, только бы не оплошать… и одним движением, запускаю вакидзаси в полёт – точнёхонько в глаз японского демона.

С хрипом падает демон на землю, облик его словно тает, превращаясь в черно-зелёный дым, Всё, что от него остаётся через пару минут – пустой мундир и сапоги, а также мой вакидзаси развоплотивший врага в ноль. Бросаюсь к Кузьме, тот стонет с закрытыми глазами, оттаскиваю его на обочину. Разрезаю вакидзаси напитавшуюся кровью штанину своего ординарца. К моему удивлению, рана, больше не кровоточит и вообще подзатянулась розовым рубцом, сочащимся светлой сукровицей. Это что же, у демонов такая регенерация?

Со стороны города за поворотом приближается весёлый перестук копыт, и на дорогу вылетает казачий разъезд. Ба, да это ж мои знакомые братья Лукашины. Остальных не знаю.

Лукашины меня тоже узнают. Тимофей спрыгивает передо мной со своего коня, смотрит на следы побоища.

- Погуляли вы тут, вашбродь.

- Да уж не без этого. А где подполковник Николов?

- Так проводили его, в аккурат, до штабу, теперь возвертаемся в свою сотню.

Посмотрел на меня, на мёртвых наших коней со Скоробутом, Вздохнул, повернулся к своим.

- Станичники, грузи япошек на заводных. И их благородию с ординарцем коней подведите!

Глава 6

Глава 6

Больше приключений на мою душу не выпало. Ближе к вечеру добираемся до какой-то китайской деревушки, где расквартирован мой взвод. Отсюда до линии фронта с десяток вёрст, почти тыл, хоть и не глубокий. Канонада и ружейная пальба не слышны: обе армии – и русская, и японцы, набираются сил и зализывают раны.

Скачем по высохшему руслу реки – она используется здесь как дорога.

Попутно обращаю внимание на высоченные заросли высоченного проса, так похожего на кукурузу, – Скоробут называет его гаоляном. Гаолян тут повсюду. Если противник захочет, сможет спокойно подобраться по нему, и ни одна зараза не заметит. Делаю про себя отметку.

Работников на полях нет – уже поздно, но пару раз нам встречаются одинокие китайцы в своих смешных шляпах. Лично я им завидую: маленький козырёк фуражки не спасает от палящих лучей солнца. Всё-таки нынешняя форма мало приспособлена для такого климата, не придумали ничего вроде широкополых шляп-панам, какие носили советские военнослужащие, например в Средней Азии.

На въезде в деревню двое часовых, бойцы, как я понимаю, из моего взвода. Оба невысокие, в лучшем случае, метр шестьдесят, степенные мужички лет тридцати, а не безусые парнишки-срочники. Это радует, у таких подчинённых шило в одном месте не играет, хотя в армии всегда была популярна поговорка: «лучше иметь два шкафа, чем одного отличника боевой и политической подготовки».

И всё-таки, взрослый мужик - есть взрослый мужик. Меньше неприятных сюрпризов и взбрыкиваний. Если воюют, так воюют.

Солдаты узнают меня, козыряют. Лица, кстати, довольные – похоже, настоящий Гордеев толковый командир и к подчинённым относится нормально. Значит будет меньше проблем при налаживании отношений.

Обращаю внимание во что они одеты и обуты. Мундиры явно пообносившиеся, как это часто бывает в боевых частях (на фронте одежда просто «горит»), но хотя бы не рвань и лоскуты, цвет явно не уставной, какая-то странная импровизация – от жёлто-зелёного до голубоватого оттенка. Не иначе пытались красить белые заметные гимнастёрки кустарным способом. На ногах вместо сапог обмотки и что-то вроде мягких туфель.

Отъехав, спрашиваю ординарца, что это за обувь.

- Улы, китайские башмаки, - поясняет Скоробут. – Сапоги уж больно быстро разбиваются на сопках, да шум от них изрядный, а мы ж разведка – нам тихо нужно ходить.

Киваю. Оказывается проблема с обувью – штука вечная, только ленивый, наверное, не критиковал откровенно неважного качества берцы, в которых ходила армия моего времени. Не зря многие старались купить кроссовки или гражданские ботинки.

По идее полагается представиться ротному, вернее – командиру эскадрона, после возвращения из госпиталя, но надо ехать в соседнюю деревню, да ещё и на ночь глядя. Думаю, подождёт непосредственный командир до утра. Поднимать бойцов тоже не хочу, пусть мужики выспятся. На войне ценна каждая минута спокойного сна – по себе знаю.

Попутно вспоминаю, что мне известно о драгунах, к коим я официально принадлежу. Не так уж и много: по сути это конная пехота, некий аналог ВДВ, только средством доставки является лошадка, а не самолёт. Прибыв на нужное место, спешиваемся и идём в бой, то есть в сабельной рубке не участвуем.

Оно, пожалуй, и к лучшему – кавалерист из меня так себе.

- Вам сюда, в эту фанзу, - указывает ординарец на небольшой домик с саманным стенами и какими-то странными окнами.

Не сразу догадываюсь, что это полупрозрачная бумага.

Выделенная мне фанза стоит особняком и выглядит побогаче других. Видимо, для взводного расстарались, выбрали хату получше.

На лавочке у дверей сидит пожилая женщина с широким скуластым лицом и узкими глазами-щёлочками. Очевидно, хозяйка квартиры.

При виде меня встаёт и начинает что-то лопотать.

- Это она радуется вашему выздоровлению, - поясняет Скоробут.

- А ты что – по-китайски говорить умеешь?

- Нам, домовым, со всеми общий язык положено находить, - с достоинством отвечает ординарец. – Вы, вашбродь, почивать ложитесь, у них тут каны тёплые, с подогревом.

- Прости, что у них тёплое?

- Каны – ну навроде наших нар, - терпеливо поясняет солдат. – Китайцы их греют, чтобы спалось, значит, теплее. Так что ложитесь спать смело, а я утром вас разбужу.

Сон – дело хорошее.

Захожу в избу и сразу замечаю, что потолка здесь нет, крыша идёт сразу со стены, наверху парочка жердей, на них сушатся какие-то тряпки.

Нахожу нары, о которых говорил Скоробут. Постельного белья само собой нет, ну да ничего, и не в таких условиях ночевать приходилось.

Снимаю с себя мундир, разуваюсь и в нательном белье ложусь на кан. Он действительно тёплый, греет не хуже печки. Засыпаю практически сразу, только стоит закрыть глаза.

Просыпаюсь от чьего-то присутствия и сразу вижу рядом с собой Скоробута.

- Пора, вашбродь, - говорит он.

- Который час?

- Шесть утра.

Вместо моего мундира висит другой, тоже какого-то странного цвета – знакомая смесь зелёного и жёлтого.

- Это что такое?

- Простите, вашбродь, вас ведь в прошлый раз из-за белой гимнастёрки чуть не подстрелили. У нас тут парадов нет, вот я и взял на себя смелость – один мундир китайцам отдал, чтобы они его, значит, перекрасили. А это заместо сапог, - протягивает мне онучи и мягкие туфли.

Ругаться на домового не хочется, он и впрямь заботится о командире, не хочет, чтобы тот выделялся белой вороной.

Кстати, вот к чему можно будет приложить мозг и послезнание: продумать маскировочный костюм, в котором будет легче ходить на разведку. Ну и делать это уже не на кустарном уровне, а профессионально.

Не зря англичане по итогам англо-бурской на цвет хаки перешли. Нам ещё только предстоит такое открытие. И чем раньше, тем лучше.

Да тут просто поле не паханное!

- Личный состав уже выстроен, ожидает распоряжений.

Ну что ж, посмотрим, что за взвод у меня под ружьём.

Выхожу во двор, где в одну линию стоят драгуны.

И сразу первое разочарование: взвод только на бумаге, по факту полтора отделения, то есть пятнадцать бойцов. Среди них – один младший сержант, судя по двум лычкам на погонах. Вернее, младший унтер-офицер, если мне не изменяет память.

- Почему так мало? – тихо спрашиваю у Скоробута.

- Нас в боях хорошо потрепало, а пополнения не шлют, - виновато отвечает ординарец, будто от него зависит этот вопрос.

Я прошёлся вдоль строя, чувствуя обращённые на себя пятнадцать пар глаз. Любопытства в них не было, всё-таки для них я – прежний командир, вернувшийся из госпиталя.

Унтер подходит с докладом, слава богу, раненых и больных нет, и лошади целы. Боевых задач на сегодня не планируется, все ждут распоряжений вышестоящего начальства.

- Благодарю за службу! – хвалю я.

Физиономия унтера остаётся невозмутимой.

- Кто командовал взводом до моей выписки? – снова тихо спрашиваю у Скоробута.

- Дык это… Савельич. То есть младший унтер-офицер Бубнов! – вытягивается в струнку Скоробут.

- Унтер-офицер Бубнов! – громко рявкаю я. – Я отправляюсь к командиру эскадрона, остаётесь за старшего!

- Слушаюсь! – отвечает тот.

Амулет греется. Оппачки! И унтер-то у меня, оказывается непрост.

- Вольно, разойдись! – распускаю драгун, а сам спрашиваю у Скоробута:

- Кто у нас Бубнов, кроме того, что унтер?

Ординарец догадывается, о чём речь.

- Леший он, вашбродь.

С опаской смотрю на Бубнова. Вроде и подчинённый, но «гражданская специальность» внушает уважение. Я вроде не особо суеверным человеком был в той жизни, но в леших почему-то верил, и истории, как люди могли часами плутать на одном месте, сказками не считал.

- Надёжный?

- Как кремень! Вы же лично его выбирали!

В компании верного ординарца едем к комэску – ротмистру Шамхалову. Пытаюсь разведать у Скоробута, как солдаты к тому относятся, но ничего определённого узнать не могу. То ли стесняется при мне открываться, то ли опасается последствий: нижним чинам за глаза говорить о начальстве не положено.

И снова вокруг бескрайние поля гаоляна, а где-то впереди – сопки.

У Шамхалова породистое кавказское лицо, оказывается, он князь, но между своими офицерами принято обращаться без чинов.

Невысокий, тонкокостный, но при этом полный энергии. Перед моим визитом из фанзы Шамхалова выбегает молодая китаяночка, старательно пряча лицо рукавом халата.

Похоже, половая жизнь у князя такая же бурная, как и горная река.

- Штабс-ротмистр! – довольно всплёскивает руками командир. – Рад видеть вас в здравии! Мне говорили, что в госпитале санитарочки – чудо как хороши! – причмокивает он.

- Боюсь, у меня было мало возможностей оценить их красоту. Долгое время пробыл в беспамятстве!

Поскольку мне с ним служить и служить, во избежание вопросов, рассказываю о своей амнезии.

- И что – вот так совсем-совсем ничего не помните? – хмурится князь.

- Ну, воевать я ещё не разучился, - успокаиваю я его.

Шамхалов облегчённо вздыхает. Потеря боевого взводного в условиях дефицита кадров – штука неприятная.

- Слава Аллаху! А то я уже подумал, что придётся дать вашему взводу другой приказ.

- Никак нет! Готов выполнить любое поручение, - бодро рапортую я.

- Тогда слушайте, штабс-ротмистр. Есть подозрение, что неприятель может обойти нас с правого фланга, верстах в тридцати отсюда. Надо бы выяснить – так ли это, и если будут замечены неприятельские колонны – не вступая в бой ретироваться и сообщить мне, а я уже передам сведения в штаб полка. Выдвигаться нужно немедленно, начальство крайне обеспокоенно.

- Есть! Разрешите выполнять?

- Ступайте! И да хранит вас Всевышний!

Для выполнения такого задания пришлось задействовать весь взвод… Ну то, что от него осталось.

Тридцать вёрст – примерно тридцать два километра, почти суточный переход верховыми. Потратив на сборы меньше часа, взвод выехал в указанном направлении.

Выяснилось, что только ординарцем и унтером таланты среди моих бойцов не заканчиваются. Нашёлся ещё один самородок, нижний чин Ипполитов. Он приходился сородичем Бубнову и был банником. В отличие от унтера, отличался скверным характером, любил поворчать, но всё-таки оставался справным солдатом, как сообщил Скоробут.

Подумав, я отправил обоих родственников в авангард. Если возникнет какая-то проблема, передовой отряд заметит её и предупредит.

Не раз и не два навстречу нам попадались воинские команды: шли под палящим солнцем пехотинцы со скатанными шинелями и холщовыми мешками, перекинутыми через оба мешка. Многие давно не брились и заросли бородами.

То тут, то там встречались китайцы, работавшие на полях – война страшила их меньше всего.

Вдалеке загремела канонада. Привычные к обстрелам лошади даже ухом не повели, продолжая ход.

Мы проехали несколько часов, так и не вступив в стычку. Видимо, начальство перестраховалось, придумав обход с флангов.

- Вашбродь, взгляните, - указал вдруг вперёд Скоробут.

В отличие от него, у меня не было орлиного зрения, и видеть, как кошка в темноте я не мог, пришлось воспользоваться биноклем.

Сквозь окуляры удалось разглядеть усердно нахлёстывавшего лошадь Ипполитова. Он скакал один, без Бубнова.

Вряд ли наш банник оставил бы в беде родича, значит, тут что-то другое.

- Вашброд, японцы! – задыхаясь, сообщил он, поравнявшись со мной.

- Много? – посерьёзнел я.

- С роту наберётся. И да, вашбродь, следом за ними идёт обоз. Десятка два телег, с чем не знаю.

- Обоз?! – заинтересовался я.

Откуда тут взяться обозу? По идее он должен передвигаться где-то в неприятельском тылу.

- А ну, прибавим ходу, ребятки! – велел я драгунам.

На перекрёстке двух дорог, мы скрылись в высоченном гаоляне, спрятавшем нас от чужих глаз. Там нас ждал унтер.

Японцев пока не было видно, но если авангард не ошибся, и их - целая рота, то для нашего взвода – это непосильная цель. А вот обоз… Это всегда была лакомая цель для армий любой страны.

- Унтер-офицер, - позвал я Бубнова.

- Слушаю, вашбродь!

- Можешь показать, на что способен?

- Что сделать-то, вашбродь?

- Закружи японцев. Пусть эта рота оторвётся от обоза и пойдёт, скажем, в левую сторону, подальше от наших, а обоз пусть едет вперёд. Это возможно?

Бубнов задумался.

- Всю роту обмануть не смогу. Их человек сто, а то и больше.

- А ты не всю роту, ты их офицерам голову задури. Пусть они приказы отдают. Солдаты – народ подневольный, что говорят, то и делают.

- Эх, в нашем лесу было б сподручней, там каждая осинка и берёзка своя – помогут, но я попробую. Если что – не взыщите, вашбродь.

- Попробуй, голубчик! Старшим унтером тебя сделаю!

Показалась колонна японской пехоты, впереди которой верхом гарцевал офицер. Неприятелю тоже было нечем хвастаться: такие же ободранные и голодные солдаты, как и на нашей стороне.

Странно, конечно, что без авангарда, ну да это не моя головная боль.

Унтер опустился на корточки, закрыл глаза, сжал голову руками и что-то забормотал. Его лицо покраснело, на висках проступили синие прожилки вен.

Японцы приближались всё ближе и ближе, я было начал жалеть о решении, но тут произошло чудо: офицер на коне внезапно свернул в нужную сторону, а следом за ним последовала вся колонна. Они постепенно удалялись от нас всё дальше и дальше.

Появился обоз. Никто из кучеров и нескольких солдат сопровождения не заметил странного манёвра основного отряда. Обоз степенно покатил вперёд.

Выждав с полчаса, чтобы колонна удалилась на достаточное расстояние, я коротко приказал:

- С Богом, братцы!

Наша атака оказалась внезапной для врага. Нам удалось сбить передние и задние телеги японцев, они преградили дорогу для остальных.

Обоз застрял.

Пошла жара!

Верховым действовать было невозможно. Я спрыгнул с коня и бросился к ближайшей подводе с револьвером в руке, чуть было не запнувшись о висевшую на боку шашку.

Кучер – гражданский выпустил вожжи из рук, но сидевший возле него солдат в синей полевой форме и фуражке с жёлтым околышем вскинул винтовку, целясь в меня.

Я выстрелил в него на бегу, сначала промазал, но вторая пуля сбила пехотинца с облучка. Он упал на землю.

Ещё одного японца пристрелил следовавший за мной тенью Скоробут.

Короткая стычка закончилась тем, что остальные японские солдаты побросали ружья и подняли руки вверх.

Я огляделся и не заметил своего унтера.

- Где Бубнов?

- У перекрёстка остался, все силы, чтобы японца с толку сбить положил.

- Понял, - кивнул я и отправил одного из бойцов за унтер-офицером, а сам принялся осматривать добычу.

Большинство из повозок было нагружено оружием и боеприпасами, в двух нашлись съестные припасы, а в одной нас ждал сюрприз – она была под завязку набита медицинским инструментом.

Что ж, теперь есть чем отблагодарить любезнейшего Сергея Ивановича – главврача госпиталя. Думаю, такой подгон будет ему в самый раз.

К тому же, наряду с обозом у нас было полтора десятка пленных солдат – потенциальных языков, не считая гражданских.

Дождавшись возвращения Бубнова, я приказал ему скакать с донесением к командиру эскадрона, что японцы, действительно, пытаются обойти нас с фланга, а сам с бойцами приступил к сопровождению взятых трофеев в наш тыл.

Глава 7

Глава 7

- Хороши! Британской работы инструментарий… - радуется любезный Сергей Иваныч, принимая трофейные медицинские инструменты, - Даже не знаю, как благодарить вас, Николай Михалыч?

- Я не за благодарность стараюсь. Для дела, - отвечаю Обнорскому. – Разве что йоду у вас попросить с десяток небольших пузырьков. Ну и спирту. Исключительно, для медицинских целей.

Обнорский смотрит на меня с хитринкой.

- Ну разве что исключительно для медицинских. Не переусердствуйте только, штабс-ротмистр, без закуски обеззараживание организма чревато похмельем.

Смеёмся.

Возвращаемся со Скоробутом из госпиталя обратно в расположением не порожняком. В седельных сумках заводной лошадки булькают большая бутыль со спиртом и такая же с йодным раствором. Попробую сформировать у своих бойцов индивидуальные аптечки. Почему бинтов не попросил у Обнорского? А у каждого бойца уже имеется на дне сидора или в специальном кармашке в шароварах свой перевязочный индивидуальный асептический пакет – рулончик бинта в вощёной бумаге. Если добавить к этому склянку йода и спирта, то и кой-какой антисептик будет. Только вот где взять столько небольших стеклянных флаконов? Можно долго свою голову ломать, но зачем, если рядом Скоробут?

Делюсь с ним проблемой? Тот чешет затылок, щурится.

- Вашбродь, а склянки обязательно стеклянные? Может, фарфор подойдёт?

Подойдёт и фарфор. Где ж его взять?

- Так у китаёз же. Бабы ихние в таких флакошках духи хранят.

Ай да Кузьма, ай да барабашка… Точно, Китай же родина фарфорового производства, здесь фарфора больше чем стекла.

Втроём с Кузьмой и местным толмачом, который малость понимал по-русски, обходим деревню. Объясняю местным красавицам и прелестницам, что и сколько мне надо. По два флакончика на каждого моего бойца. Обошлось в какие-то копейки, несколько китаянок отдали старые флаконы даром. Оплатил из своих средств, не лезть же карман к солдатикам, у них всяко небогаче, чем у меня.

Строю взвод, раздаю флакончики. Объясняю, чего и как с ними делать для обеззараживания возможных ранений. Показываю приёмы перевязок – учили же меня чему-то в училище, не всё забыл. Отдельно предупреждаю – спирт для дезинфекции внутренних органов строго запрещён. Приказываю добавить во фляги с питьевой водой уксусу – кипячёную воду это дольше сохранит от протухания, а не кипячёную – дополнительно обеззаразит.

- Ясно-понятно? – спрашиваю.

- Так точно, Вашбродь! – отвечают мне хором. И прям глазами меня едят, как уставом прописано.

Осматриваю снова строй в кое-как крашенных в зелень гимнастёрках и шароварах. И для полевых частей – не айс, а уж для разведки. Детский сад и сбоку бантик. Командую разойтись и отзываю Скоробута в сторону. Расспрашиваю про полковую пошивочную мастерскую – она здесь имеется и именуется швальней.

Мастерская в соседнем китайском селении с непроизносимым названием, там же, где и штаб нашего драгунского полка. Скоробут катит на швальную команду, чуть не по матушке костерит: и косорукие, и убогие, и руки из жопы растут… Пришлось прикрикнуть, чтобы остановить, а то уж больно разошёлся.

- Тебе они в чём дорогу перешли?

- Не мне, а вам. Вы ж не помните, поди, теперь, как они вам шинель пытались построить? Отрез испортили, так что пришлось шинель в Харбине заказывать из готовых. А та на вас тоже, как с чужого плеча. Хорошо весна началась, и я её до осени прибрал в багаж.

Блин. И к этим людям мне идти объяснять, как сшить то, чего они никогда не шили, да я и сам имею лишь отдалённое представление, как должно кроиться и сшиваться? Ну, других специалистов нет, придётся иметь дело с теми, что есть.

Обломися, штабс-ротмистр… Проблема со швальней есть, и далеко не одна.

Дело даже не в портных. Во-первых, мне популярно объяснили, что на мои фантазии просто нет материала. На гимнастёрку или шаровары – пожалуйте-с со всем удовольствием, а на неведому зверушку под названием маскировочных халат – нет. Ибо, уставами такое обмундирование не предусмотрено.

Но если бы и можно было, то покрас в защитно-пятнистый цвет хэ-бэшной ткани и пошив одного комплекта куртки свободного кроя с большим количеством карманов и таких же шаровар обойдётся мне в четвертной. Коли одевать своих бойцов за мой счёт, то на пятнадцать душ будет потребно 375 рубликов, почти половина годового оклада.

Жалование мне идёт, конечно, в военное время усиленное. Плюс всякие единовременные выплаты, полевые и походные порционы. Немногим за тысячу рублей переваливает. Но это в год. А в месяц выходит чуть более 80 рубликов.

Можно, конечно, ограбить банк… А можно включить голову и подумать.

Взять ссуду в полковой кассе? Не вариант. Чем отдавать?

Прибегнуть к эрзацам? Нельзя пошить маскхалат, можно соорудить маскировочную накидку. Рыболовная сеть и тряпочные ленточки.

Эти мысли занимали мою черепушку во время утренней пробежки. Я решил-таки заняться привидением нынешнего тела к более или менее вменяемым кондициям. Мускулы подтянуть, мышечную массу немного нарастить в нужных местах, и бег, бег, чтобы никакой одышки. Тело конечно, сопротивлялось, возмущалось, но…

- Штабс-ротмистр Гордеев?

Увлёкся мыслями, пропустил приблизившийся топот копыт. Сбился с шага, остановился, обернулся, восстанавливая дыхание. Передо мной штабс-капитан, светлые щегольские усики, высокий лоб с залысинами. В принципе, по чину мне ровня, но кто ж его знает.

- Здравствуйте, господин штабс-капитан.

Глаза у него неприятные, цвета Балтийского моря, как у селёдки. И акцент какой-то шипящий. Поляк?

– Прошу простить, но из-за амнезии…

- Наслышан про столь «чудесный» диагноз. Станислав Вержбицкий, адъютант начальника нашей бригады. Что это вы, штабс-ротмистр, в таком виде?

А какой «такой» вид? Офицерские шаровары с мягкой китайской обувкой и исподняя рубаха, мокрая и пропотевшая.

- Тренируюсь, господин штабс-капитан.

- От япошек драпать?

Интересно, за что же господин адъютант так невзлюбил моего предшественника в этом теле. Надо бы расспросить Кузьму на досуге.

- Бежать не обязательно от чего-то. Можно бежать к чему-то. К победе, например.

- Хотите совет, штабс-ротмистр? Не старайтесь быть оригиналом. Вам это не идёт. Как и любовь к быдлу.

Развернул господин Вержбицкий своего коняку, и только за ним пыль столбом.

Сторговать у местного рыбака сносную сеть за банку тушёнки не составило проблемы. Кузьма, как узнал – костерил меня почём свет стоит. Оказывается, за банку тушёнки тут таких сетей можно было на целую рыболовецкую артель сторговать.

- Либо девку для непотребных утех… - усмехается Скоробут, - но это, только ежели семья небогатая.

- В смысле?

Скоробут рассказал.

Н-да… нравы тут. Действительно, можно за банку тушёнки купить себе китаяночку в наложницы. И на бордель тратиться не надо.

Но в борделе шлюхи хотя бы регулярно проходят врачебные проверки на предмет срамных инфекций, а ту в деревне врача и не видали никогда. Причём девственность девицы ещё не гарантирует, что ты ничего от неё не подцепишь. Антисанитария тут у местных от слова – нет, не слышали.

Интересно, любвеобильный комэск Шамхалов свою китаяночку тоже за баночку тушёнки сторговал?

- А скажи, Кузьма, штабс-капитан Вержбицкий… В чём я ему дорогу перешёл?

- Хорошая у вас, Вашбродь, болезнь. Чего не напакостили, ничего не помните. Вы его на дуэль вызвали.

- Какая-то амурная история?

- Куды там. Господин штабс-капитан Акиньшину в зубы дал. Три выбил. А вы вспылили. Мол, солдата бить негоже, тем более на войне. И перчатку Вержбицкому бросили.

Акиньшин из молодых солдатиков. Призвали полгода назад, перед самой войной. Он конечно пообвыкся, но до старослужащих типа унтера Бубнова ещё далеко.

- Мы стрелялись?

Скоробут отрицательно мотает головой.

- Вержбицкий командиру бригады доложил. А енерал рассудил отложить поединок до окончательной победы над врагом.

Хм… То есть навсегда, поскольку японцам мы войну проиграли… проиграем. Или нет, если я смогу что-то изменить в ходу исторических шестерёнок?

- За что же Вержбицкий Акиншину в зубы дал?

- Тот честь недостаточно бойко отдал.

Н-да… Крепостное право всего 40 лет назад отменили. Его ещё пол страны помнят. А у Вержбицкого, поди, ещё и панская спесь свербит в одном месте.

Кузьма сообразил нам чаю, сидим, пьём, угостил его конфетами – доволен. Барабашка мой уж больно до сладкого охоч.

Прошу его набрать мне зелёных, коричневых и вообще тёмных лоскутков поболее. Недоумевает – зачем? Отвечаю, мол, сюрприз, доя всего взвода будет.

К бессонным ночам мне не привыкать.

При свете керосинки сперва выкроил и связал из рыболовной сети что-то вроде накидки-пончо с капюшоном, затем навязал лоскутков на неё. Накинул на себя, глянул в зеркальце – у хозяев есть небольшое в пару ладоней величиной – и это они богатыми людьми среди местных считаются, трёх батраков держат. Покрутился туда-сюда накинул капюшон – сгодится.

Утром строю взвод. Предлагаю пари – найдут меня за пятнадцать минут на поле скошенного гаоляна – выставляю тройную винную месячную порцию – три литра водки. Не найдут.

Без слов исполняют моё желание. Любое, но без ущерба их солдатской чести и достоинству. Смотрят на меня странно – что за дурь пришла в голову их благородию.

Возражений не жду – не принято тут ещё офицеров по матушке посылать. Хотя до этого момента уже недолго – чуть больше десяти лет. Прошу фору – с четверть часа. И снова никаких возражений.

Отдаю унтеру-лешему свои часы. Слава богу, Савельич соображает в часах и может отсчитать пятнадцать минут. Время пошло.

Бегу к полю. На мне шаровары и гимнастёрка, за спиной небольшой тючок. Добегаю до аккуратных копешек, разворачиваю свою торбочку и быстро набрасываю на себя своё импровизированное дырчатое пончо, малой сапёрной лопаткой рою яму под одной из копёшек, ссыпая землю под соседнюю копну, чтобы незаметно было. Распаковываю экспроприированный у хозяев флакон – там смесь печной сажи и золы с топлёным свиным жиром. А что делать? Нет тут ещё промышленной камуфляжной краски, вот и приходится импровизировать. Теперь накинуть на голову сетчатый капюшон и залезть под свою копну в вырытую яму.

Лежу, жду. На поле слышны перекликающиеся голоса моих бойцов. Ходят, ищут меня, шевелят копёшки сжатого на корма скоту гаоляна. Считаю про себя время. По моим прикидкам заканчивается десятая минута поисков. Замираю и стараюсь не дышать, даже глаза прикрываю, чтобы блеском сетчатки себя не выдать – шаги двух человек останавливаются совсем рядом. Пытаюсь разобрать по голосам:

- А, может, их благородие из ваших? – голос молодой… вроде, Акиньшин…

- Не, я бы своего почуял, господин штабс-ротмистр из людского племени, - а это Савельич басит, - Ну-тко, Акиньшин ткни своим винтарём эту копну.

Копну надо мной активно ворошат. Замираю и стараюсь не дышать. Вывезет, не вывезет?..

- Пусто господин, унтер-офицер.

Шаги и голоса удаляются.

Неприятность случилась на тринадцатой минуте по моему примитивному счёту. На поле послышался стук копыт, и начальственный крик Вержбицкого.

- Это ещё что за фокусы? Унтер-офицер, ко мне! Немедленно доложите, чем занят взвод!

- Вашбродь, взвод проходит практическое занятие по поискам вражеского лазутчика!

- Что за чушь? Где ваш командир взвода?

- Его и ищем, господин штабс-капитан!

- Ты с ума сошёл, унтер?

- Никак нет, вашбродь, я в здравом уме, выполняю приказ командира.

Так, пока не дошло до рукоприкладства со стороны гонористого пана Вержбицкого пора вмешиваться в ситуацию.

Вскакиваю на ноги, быстрым шагом подхожу к выстроившимся в две шеренги взводу во главе с Бубновым.

Вержбицкий меня даже не враз и признал – глаза по пять копеек, даже малость отшатнулся. И коняка его всхрапнула от моего неуставного видочка.

- Господин штабс-капитан, младший унтер совершенно прав. Взвод выполняет задачу по боевому слаживанию и поиску вражеского лазутчика.

- Что за вид?! Вы боевой офицер или шут гороховый?

- Это маскировка, господин штабс-капитан.

К нам подъезжает Элихманов в сопровождении седоватого подполковника весьма кавказской наружности с такими усищами, что и Будённый бы позавидовал. Впрочем, самому Будённому сейчас двадцать с небольшим, и он обретается где-то тут на местном театре военных действий. Интересно, он уже начал отращивать свои усы?

- Что здесь происходит? – Подполковник сидит на коне, как влитой, но стараясь не подавать виду, потирает грудь в районе сердца.

- Господин подполковник, штабс-ротмистр Корнеев. Вверенный моему командованию взвод разведки… - вытягиваюсь в струнку, ем глазами начальство, втираю ему в мозг то же, что уже сказал Вержбицкому.

Подполковник рассматривает меня с нескрываемым любопытством.

- И что это на вас за наряд, Николай Михайлович?

- Маскировочная накидка с капюшоном.

- А с лицом у вас что? – встревает Вержбицкий.

- Также элемент маскировки.

- Это какая-то партизанщина и безобразие, - Вержбицкий поворачивается к подполковнику. – Не офицер, а Петрушка из ярморочного балагана.

Подполковник останавливает словесный понос Вержбицкого жестом.

- Ну и нашли вас ваши подчинённые, штабс-ротмистр?

- Предлагаю спросить у них, ваше высокоблагородие.

- Младший унтер-офицер? – Подполковник поворачивается к Савельчу.

- Никак нет, ваше высокобродь, - тянется тот перед высоким начальством, - не нашли. Господин штабс-ротмистр уж больно хорошо замаскировался.

Подполковник поворачивается к Элихманову:

- Что скажете, ротмистр? Ваш подчинённый.

Тот украдкой показывает мне кулак.

- Хоть занятие и не было согласовано со мной, но, думаю, инициатива штабс-ротмистра любопытна. Хотя и требует более всесторонней проверки. Во взаимодействии с другими подразделениями с более традиционной тактикой.

Подполковник соскакивает с коня, подходит ко мне. Ем, как положено, начальство глазами. Внимательно рассматривает рыбачью сеть с нашитыми ленточками. Задумчиво крутит ус. Все ждут высокого начальственного решения.

- Двух дней хватит на подготовку? Дал бы больше, да противник не даёт. Пока на фронте затишье, но это ненадолго.

Два дня? Не смешите мои тапочки..

- Хватит, господин подполковник.

А что - возможны варианты? Что-то мне подсказывает, что нет.

- Добро. – Подполковник поворачивается к Элихманову и Вержбицкому, - Можете заключать пари, господа.

Я потом расспросил Скоробута, про подполковника. Командир у нас не простой – принц Персии. Али Кули Мирза из персидского шахского рода Каджаров. Его отец побывал и губернатором Тегерана, и управителем Южного Азербайджана, из-за дворцовых интриг в 1851 году бежал в Россию, был благосклонно принят царским правительством и с большой семьёй поселился в Шуше. Шестнадцать жён, больше шестидесяти детей – что ещё нужно, чтобы встретить старость? Али Кули Мирза родился уже в Шуше и избрал военную стезю, как и многие другие его братья – часть которых служила шаху, а часть - царю. Освобождал Болгарию от турецкого ига. Храбрец, отличный стрелок

Два оставшихся дня и ночи мы всем взводом плели маскировочные накидки с капюшонами из скупленных по деревне старых рыбачьих сетей. А ещё пришлось лично похимичить, благо серными спичками и парой лимонов я разжился в офицерской лавке, уголь раздобыл у своих квартирных хозяев, а за марганцовкой послал Скоробута в госпиталь с запиской к Обнорскому. Понадобилось ещё мыло и газеты.

С газетами, кстати, самая сложность и вышла – уж больно навострились из них рядовой и унтер-офицерский состав крутить «козьи ножки». Но всё удалось, так что у нас для наших супротивников будет несколько сюрпризов. Ну и полдня убил на то, чтобы научить своих бойцов хотя бы мало-мальски ползать по-пластунски, стараясь оставаться незаметными. Ну, и ещё один сюрприз приготовил в количестве примерно десятка: тут обошлось некоторым количеством верёвок и обычными камнями более или менее правильно формы. И до одурения учил бойцов пользоваться совершенно новым для них девайсом. Да и самому пришлось обновить навык – с подросткового возраста эту штуковину в руку не брал. Ничего, руки вспомнили.

И затем уже сбегали к предстоящему месту встречного учебного разведпоиска втроём с Кузьмой и Бубновым, чтобы оценить всё на месте. Заброшенный сад со стоящей на краю ветхой сарайкой. По легенде, изображает место расквартирования условного противника. И мы должны попытаться захватить наших партнёров по учениям врасплох и взять языков.

Партнёры нам достались… казаки, среди которых я узнал знакомых уже братьев Лукашиных. Полтора десятка нас на полтора десятка их.

Разделил своих на три пятёрки: первую под командой Бубнова, вторую поручил Ипполитову тот конечно поворчал по привычке, но приказ командира есть приказ командира. Третью возглавил сам. Бубнову и Ипполитову раздал результаты своих химических опытов, всё расписал, как, что и куда. Заставил повторить по несколько раз – хорошо, когда каждый боец знает свой маневр назубок.

Ну, а теперь, бог не выдаст, свинья не съест, и бой покажет.

Бубнов со своей четвёркой выманил на себя казачков. Оставив, трёх человек у сарайки, остальные пустились преследовать противника. Который неожиданно исчез. Вот только что бежали пятеро от казаков, мелькали между деревьями старого сада, и вдруг нету. И тут же пополз между деревьями густой белый дым, затягивая своей пеленой и стволы деревьев, и фигуры боевых пластунов. А в дыму – птичьи трели, да странный, ни на что не похожий свист-гудение. И из дыма этого вылетают боло, спелёнывая собой казакам ноги. А следом и смутные фигуры, похожие на ожившие кусты, Ипполитов со своей четвёркой, которые уже пакуют казачков основательно. Разумеется, казаки бьются отчаянно. Но фактор неожиданности, есть фактор неожиданности.

Мы лежим в кустах в своих накидках и наблюдаем за сараем. Здесь оба Лукашины, и это плохо: Тимофей весь сосредоточен, ушёл в себя, а Фёдор скидывает с себя сапоги, гимнастёрку и шаровары – оборачиваться собирается и форму сберегает. Ежели обернётся, то справятся ли с ним мои придумки?

Вот и обернулся – поводит чутким звериным носом – щас учует. Даю знак своим бойцам, запаливаем дымовухи и бросаем к сараю. Густой голубой дым валит во все стороны. Не поздно ли – Фёдор учуял наш запах и кидается в нашу сторону. Свистят раскручиваемые боло, три летят навстречу казаку-оборотню, ещё по одному в характерника и в третьего, неизвестного мне пока, станичника. Тимофей почувствовал – ничем другим не могу объяснить, что он подпрыгнул высоко, поджав ноги, пропуская крутящееся боло под собой. А вот Фёдора удалось спеленать. Спасибо, Кузьме, заплёл ему ноги своими барабашкиными приёмами. Кручусь вокруг Тимофея в своей накидке с шашкой в руке, но он крутит двумя шашками восьмёрки, только клинки жужжат, как два шмеля в голубом дыму. Неожиданно приседаю и качусь казаку под ноги, подсекая его ударами своих ног. Чувствую, как один из клинков Тимофея едва не сбривает мне волосы на макушке, но поздно – казак валится на землю, и тут я наваливаюсь на него сверху, пытаясь прижать руки к телу. Кулак Тимофея прилетает мне в скулу, аж искры из глаз. Но я давлю ему на сонную артерию, и характерник обмякает.

Докладываю подполковнику с Шамхаловым, что задание выполнено. Ничего, что один глаз заплыл фиолетовым синячищем, а всё тело ломит, словно в одиночку вагон угля разгрузил. Остальным моим тоже досталось. Акиньшина казачки помяли основательно, левая рука у бойца висит, словно плеть. Скоробут не досчитался зуба, это его Фёдор успел приложить, когда мои молодцы пеленали оборотня.

Подполковник улыбается в усы, Шамхалов сияет, что новенький пятак. Вержбицкий… Этот, словно уксуса выпил. Он ещё и в финансовом пролёте. Поставил четвертной билет на мой проигрыш, теперь отдавать Шамхалову: пари есть пари.

- Что ж, Николай Михалыч, - Али Кули Мирза, - задачу вы выполнили, придумки продемонстрировали интересные. Особенно, маскировочные накидки и разноцветные дымы. Кстати, неплохой способ подачи команд в дневное время.

Подполковник поворачивается к Шамхалову. Тот благосклонно кивает.

- Сложно ли их сделать, и можно ли разнообразить цвета? – Это уже ко мне вопрос.

- Сделать их не сложно, цвета могут быть также чёрным, красным, зелёным и жёлтым. Но для прикрытия действий наших войск перед неприятелем лучше подходит чёрный или белый.

- А откуда такие познания в химии? Прежде за вами не замечалось, - встревает Вержбицкий.

- В гимназии увлекался различными химическими опытами по малолетним шалостям, а тут вспомнилось к случаю.

- Странно, что птицы не испугались шума и дыма в саду, и вовсю чирикали… - замечает Шамхалову.

- Это не птицы, господин ротмистр, - отвечаю, - это система тайной передачи приказов и распоряжений подчинённых. К примеру, крик сойки означает «Внимание, готовность на счёт три», а крик пустельги «немедленный отход».

- Любопытно, - принц Персии реально заинтересован, - это вы сами придумали?

- Никак нет, американские индейцы, - мне лишнее внимание к своей персоне ни к чему.

Подполковник интересуется у станичников их мнением.

Тимофей уже пошушукался со своими, и выражает общее мнение, что такого пластуны не ожидали, а стало быть, японцы, точно окажутся захвачены врасплох. Мало того, Тимофей заявил, что часть казаков даже готова пойти ко мне на выучку, уж больно охота им эти новые приёмы перенять. А посему ходатайствует перед начальством прикомандировать с десяток казаков к моему разведвзводу, или, как здесь говорят, «команде охотников».

Начальство убыло, пообещав переговорить с командиром бригады генерал-майором Степановым о просьбе казачков и введении в полку некоторых моих новшеств: дымов и птичьих перекличек для управления войсками, когда невозможно отправить посыльного или передать приказ флажково-семафорной азбукой.

А мы накрыли казачкам поляну. За недержание обид, боевое братство и товарищескую взаимовыручку.

За третьей чаркой договариваюсь с братьями Лукашиными, ежели их просьбу удовлетворят, чтобы подтянули остальных бойцов в пластунской подготовке. А меня ещё и в сабельной рубке и конной выездке.

Наутро Шамхалов передал мне вызов в штаб бригады к Степанову. Прибыл, улыбнулся в ответ на кислую гримасу Вержбицкого и был с группой поддержки в лице ротмистра и подполковника запущен к комбригу генерал-майору Николаю Петровичу Степанову.

Маскировочные накидки генерал-майора не шибко заинтересовали, а вот разноцветные дымы… Приказано было продемонстрировать их прямо в начальственном кабинете… При открытом окне.

Ну я и продемонстрировал…

Генерал кашлял от дыма и в голос ржал, когда в штаб стала ломиться бригадная пожарная команда, решившая, что случился пожар. Разведывательно-диверсионное подразделение из моего взвода и прикомандированных казаков мне разрешили создать в обмен на раскрытие бригадным сапёрам секрета разноцветных дымов. А я что? Мне не жалко.

Глава 8

Глава 8

Ну вот, теперь у меня под рукой не полтора отделения драгун, а полноценный взвод в три десятка бойцов. Самое ценное приобретение – Лукашины: старший и младший. После долгих препирательств с их начальством, мне удалось зачислить братьев в разведвзвод.

На этом приятные сюрпризы закончились, начались неприятные. Прибыла дюжина пластунов, надёрганных из разных команд.

Я в отборе не участвовал, но из опыта знал, что пополнение формировали по принципу «бери боже, что нам негоже», то бишь ко мне сплавили самых никудышных или проблемных казаков. Какой нормальный офицер расстанется с лучшими бойцами?

А если учесть, что этот вопрос подбора кадров курировал мой хороший «друг» - Вержбицкий… Уж он-то никак не мог упустить возможность нагадить мне по полной программе.

В общем, ничего хорошего я не ждал и мысленно был готов к неприятностям.

И, как в воду глядел. Проблемы начались ещё с первого дня на общем построении взвода.

Началось…. Если мои драгуны и Лукашины переоделись в нечто смахивающее на цифровой камуфляж (кто б знал, кто ведал, каких трудов мне это стоило и в какую копеечку обошлось), то пластуны остались в своих черкесках и лихо сдвинутых на бок кубанках.

Судя по пунцовой физиономии Бубнова, казаки его не послушались, а ведь я отдал унтеру приказ проконтролировать переобмундирование. Форсят как моряки в Великую Отечественную. Те тоже не хотели снимать тельняшки и бескозырки. Широкая морская душа не позволяла…

И что прикажете делать? Измордовать и уподобиться негодяю Вержбицкому? Арестовать и отправить на губу?

Так ведь мне с ними ещё в разведку ходить с риском заполучить пулю в спину. А ещё обиднее облажаться перед Вержбицким.

Годы службы сделали из меня неплохого психолога, я научился вычленять лидеров и работать с ними. Вот это мордатый здоровяк, явно, был заводилой. Он даже не пытался спрятать откровенную насмешку.

Ну-ну…

- Фамилия?

- Рядовой Сорока, вашбродь, - гаркнул он.

- Выйти на два шага из строя!

- Есть! – Он с ленцой выполнил приказание и замер всё с той же полупрезрительной насмешкой.

Похоже, меня тут ни во грош не ставят.

- Чего улыбаешься, Сорока?

- Да на ваших драгун глядючи… Никак не пойму: мужики они, чи бабы?

Бойцы зашумели.

- Тихо! – приказал я и снова повернулся к Сороке:

- С какой стати ты их в бабы записал?

- Да уж больно чудно разоделись – на солдат не похожи.

- Не похожи, говоришь. А я – похож на офицера?

Вопрос был провокационный, на мне был точно такой же камуфляж, как на бойцах, даже погоны разглядеть было трудно.

Сорока замялся.

- Говори, не стесняйся.

- Чудите вы, вашбродь, - наконец, выдавил из себя Сорока.

- Хм… А сам-то ты как – давно шашку в руках держал или как баба с хворостиной за гусями бегаешь?

Удар был ниже пояса, казак разом растерял улыбку и побледнел от злости.

- Никак нет, вашбродь. Моя шашка завсегда при мне.

- Давай проверим, как ты её держишь. А ну, шашку наголо!

Он вытащил клинок из ножен и выжидательно посмотрел на меня.

- А теперь нападай на меня!

- Что, вашбродь?!

- Атакуй! Руби смело – ничего не бойся!

- Как прикажете, вашбродь, - чересчур легко откликнулся Сорока.

Бубнов дёрнулся, но я знаком остановил его.

Сорока сжал эфес до тёмных пятен на пальцах и резко с оттяжкой рубанул, даже не подумав на мгновение замедлить ход руки, чтобы я мог уйти из-под удара. И, тем не менее, его шашка впустую пробороздила воздух. Я успел уклониться.

Сорока недоумённо хмыкнул.

- Вертлявый вы, вашбродь.

- Чего стоишь – продолжай, - потребовал я.

Казак повторил выпад с прежним успехом.

- Ещё! – велел я.

Вжух! На сей раз я не стал уклоняться, а подался вперёд, успел перехватить его занесённую руку. Рывок, и шашка Сороки лежит в одной стороне, а сам он валяется в пыли в другой.

- Бери, - я подтолкнул ему клинок ногой.

Он поднялся и послушно схватился за шашку.

- У тебя ещё одна попытка. Если снова окажешься на земле, и ты, и твои приятели оденутся так, как я прикажу.

Казак сменил тактику. Он не стал рубить, а попытался насадить меня на острие как перепёлку на вертел.

Я подался чуть в сторону, пропустил его выпад, развернулся спиной и, перехватив клинок правой рукой, двинул левым локтем ему в брюхо.

Сорока хватанул ртом воздух, выпустил оружие и плюхнулся на землю. Его шашка осталась у меня.

- Встать в строй! И чтобы через пятнадцать минут все были переодеты, как было приказано. Бубнов, проследить.

- Есть, проследить!

Ровно через четверть часа я лицезрею пусть безобразно, но единообразно обмундированный взвод.

- Другое дело! Займёмся вашей физподготовкой.

Прогоняю солдат через смастерённый ординарцем турник. Крутить «солнышко» и вытворять акробатические трюки я не прошу. Достаточно подтягивания и подъёма с переворотом.

Половина станичников демонстрирует откровенно неважные результаты, хотя все как на подбор – жилистые и поджарые.

- Мало каши ели, - усмехаюсь я и сам отправляюсь к турнику.

На душе тем временем тоскливо: это в прошлом теле я крутился на снарядах круче любой обезьяны, шатбс-ротмистр похилее меня будет.

Однако внутренние резервы чего-то да стоят, подтягиваюсь раз двадцать и толком не устал.

Драгуны посматривают на казачков с усмешкой, дескать, уел их наш командир.

Закончив, сообщаю, что через месяц буду принимать у каждого экзамен, норматив – минимум десять подтягиваний.

Бег. Пластуны к нему привычны и уделывают драгун в два счёта, однако меня никто перегнать не может. Эх, ребятушки, знали бы вы, сколько за моими плечами марш-бросков в полной выкладке…

После пробежки все стоят на полусогнутых и не могут отдышаться.

Что, думаете на это всё? Как бы не так! Впереди занятия рукопашной.

И тут мне есть чем удивить как станичников, так и драгун. Боевому «балету» инструкторы меня не обучали, прыгать на три ветра и крутить «вертушки» я никогда не умел, но вот качественно уронить противника на землю, обезоружить, заставить его утихнуть или, при необходимости, отправить на тот свет – это всегда пожалуйста.

Понятно, что до рукопашной доходит, когда оба противника прое..., то есть потеряют всё, что можно, но техника такого боя никогда не бывает лишней.

Следующие несколько дней я, пользуясь затишьем на фронте, гоняю бойцов в хвост и гриву. К тому же станичники уже в курсе, что мой взвод захватил неприятельский обоз, так что теперь я для казачков в авторитете. Под командованием такого офицера им не зазорно служить.

Возвращаюсь к делам нашим скорбным. На вооружении русской армии нет такой элементарной вещи, как ручная граната, кругом сплошной самопал.

Мне как-то показали гранату поручика Мокриевича. Она походила на старинную бомбу (гранаду), которую метали ещё гренадеры петровских времён: грубо говоря, круглый чугунный корпус, начинённый порохом, и шнур, который было необходимо поджечь, перед броском.

Такой кунштюк не впечатлял ни меня, ни японцев, поэтому и пришлось вспоминать азы химии и подрывного дела, а так же напрягать полковую токарную мастерскую.

В итоге получился жалкий аналог «лимонки», изготовленный в сугубо кустарных условиях, но всё-таки куда более эффективный и простой в использовании, чем изделие Мокриевича.

Часть из них нарочно делаю выхолощенными.

Бойцы входят во вкус и азартно спорят, кто из них метнёт учебную гранату дальше, на кон ставят и деньги и продукты. Пока лидируют Ипполитов и Лукашин-младший, они хреначат «лимонки» метров на пятьдесят, в то время как большинство едва укладывается в скромные двадцать пять - тридцать.

В конце следующей недели прилетает взмыленный вестовой из штаба, при нём записка на скверном французском – комэск как может, блюдёт режим секретности, хотя, сдаётся мне, среди японцев знатоков галльского наречия ничуть не меньше, чем владеющих языком моей Родины.

В школе и училище меня учили английскому, за время командировки в Сирию успел по верхам хватануть арабский, а вот французский воспринимается как китайская грамота.

Где бы найти толмача? Вряд ли мои лохматые казачки или драгуны шпрехают по парле.

Вспоминаю, как в первый раз сел на лошадь. Тогда всё получилось само собой, интуитивно. Видимо, в определённых случаях срабатывает память рецепиента, то есть настоящего Гордеева.

Мучительно вглядываюсь в корявый текст, в надежде, что неведомый механизм сработает. Напрягаю башку и так, и эдак – ровным счётом ничего, просто набор буковок.

И когда в отчаянии уже собираюсь седлать лошадь и самому отправляться к комэску, что-то внутри оживает, буквы начинают складываться в слова, а слова приобретают смысл.

Итак, свыше поступил приказ отправиться в разведку и добыть языка, желательно, чином не ниже унтер-офицера.

По идее, на такое задание не обязательно отправляться самому, достаточно распорядиться и послать с тройкой-пятёркой солдат Бубнова (выбил я для него очередную лычку), но, хорошенько поразмыслив, решаюсь возглавить экспедицию.

Чует моё сердце, она станет очередной проверкой для внедрённых мной новшеств.

Будет обидно вернуться ни с чем, тогда прости-прощай моя самодеятельность. Прикроют лавочку, и солдаты продолжат воевать, как во времена царя Гороха, в данном случае – Александра Третьего.

Оставляю унтера на хозяйстве, беру с собой ординарца, обоих Лукашиных… Акиньшина. Понимаю, что молод ещё и зелен, так ведь надо с чего-то начинать учиться.

Выезжаем верхами до наших передовых позиций. В бумаге говорится, что переход будет организован через зону ответственности Белозерского стрелкового полка.

Встречает нас молоденький подпоручик. Он немного заикается и плохо слышит.

- Н-на д-днях к-к-контузило, - мило улыбаясь, поясняет он, а мне становится жалко его – почти безусого мальчишку.

Контузия – штука нехорошая, может выстрелить потом кучей всяких болячек, вплоть до нарушения психики и слепоты.

Подпоручик показывает нам свои владения.

Выясняется, что офицеров старше него в роте нет: комроты в госпитале, взводные погибли.

Я сочувственно киваю. По большому счёту парню самому бы в больничку, а он храбрится, не желая оставлять солдат.

Позиции у него оборудованы серьёзно: глубокие и широкие окопы, несколько землянок. В одной из них он объясняет диспозицию.

- Я-я-я-понцы в д-д-вух верстах отсюда. В-в-чера б-была ат-така, н-н-но, бог м-м-иловал, от-тбил-лись.

- Много их?

- Н-не м-м-меньше б-б-б…

- Батальона? – помогаю я.

Он кивает.

- Д-да, б-батал-льона.

- Вы сами их атаковали?

Он смущённо разводит руками.

- П-прик-каза не б-было.

Ясно. Выходит, японец тут не пуганый, понятно, почему начальство велело прощупать их здесь. Расслабились, потеряли осторожность - то, что доктор прописал.

- Пойдём на ту сторону ночью, часа в два. Постараемся обернуться под утро перед рассветом. Передайте своим, чтобы были осторожны и не перестреляли нас, когда будем возвращаться.

Офицер кивает.

Перед вылазкой мы накидываем сверху наши «лохматки». Пехотинцы смотрят на нас с любопытством, но вопросов не задают.

- Пора, - командую я.

Пространство перед нами не заминировано, японцы тоже не позаботились о минзаге. Да и не входу это здесь пока. Уже хорошо.

Ползём, вжимаясь всем телом в остывшую землю, стараясь не производить лишних звуков.

Я впереди, тщательно высматривая местность на предмет подлянок. На месте японцев я бы точно установил что-то вроде сигнализации, например, протянул верёвки, подвесил к ним всякие банки-склянки, тот же фарфор, колокольчики…

За мной Лукашин-младший, его ноздри широко раздувается – он способен почуять человека с большого расстояния.

Он трогает меня за ногу, я останавливаюсь, чтобы обернуться. За это время глаза уже привыкли к темноте, поэтому оборотень видит направленный на него взгляд.

- Там, впереди, двое. Недавно ели какую-то дрянь.

- Далеко?

- Шагов семьдесят.

- Берём левее.

Огибаем ночной дозор японцев, вряд ли в этом окопчике сидит офицер, а рядовые начальству не нужны.

Пропахиваем на пузе ещё с полкилометра. Если приподнять голову, можно увидеть высокий бруствер окопов – началась основная линии обороны японцев. Они окопались не хуже наших, позиционная война, дери её за ногу.

Соваться в окопы не стоит: даже если часовые нас не заметят, свалимся на головы спящих солдат и поднимем вселенский хай, а оно нам не нужно.

Берём ещё левее.

Фёдор принюхивается.

- Кажись, водкой ихней несёт.

- Уверен?

- Я эту гадость ни с чем не спутаю.

Интересно, кто может хлестать ночью водку, не боясь о последствиях. Кто-то, облачённый властью, то есть офицер.

- Показывай направление.

Короткий бросок, и мы оказываемся возле землянки. Перед ней в окопе расхаживает часовой. Ему холодно, он то и дело останавливается, чтобы попрыгать на месте или похлопать себя по ляжкам.

Винтовка с примкнутым штыком висит на ремне.

Провожу ребром ладони по горлу. Лукашин-младший кивает и ныряет вперёд.

За долю секунды оказывается за спиной у часового, тихий хруст, и тело японца мягко опускается на землю. Оборотень придерживает его, чтобы оно не свалилось кулем.

Прыгаем в окопчик всей толпой, кроме Акиньшина. У того боевая задача – стоять на стрёме.

Дёргаю грубо сколоченную дверь в землянке и вихрем влетаю внутрь. И тут же усмехнувшись, замираю.

Японец в исподнем дрыхнет в положении сидя у стола, уронив голову на руки. Он успел так набраться, что даже не заметил появления незваных гостей.

Бросаю взгляд на аккуратно сложенный мундир. Есть! Это тайи, аналог нашего капитана. Довольно крупная птица, ради которой стоило переться через линию фронта.

Полдела сделано, осталась другая половина – дотаранить этого самурая до расположения наших.

Лукашин-старший склоняется над стриженной головой японца, что-то шепчет ему на ухо, а потом поднимается. У казака довольный вид.

- Всё, вашбродь, он теперича долго не проснётся. Можно тащить.

За руки-за ноги выволакиваем капитана из землянки. М-да, одно плохо, бельишко на нём светлое, а потому приметное. Быстро пачкаем его «костюм».

Уже лучше.

Ползём к нашим.

С каждой секундой хочется всё быстрее и быстрее, но этот порыв надо пересилить. Мы слишком близко от вражеских позиций.

На сей раз я замыкаю цепочку, попутно устраиваю жителям страны Восходящего солнца разнообразные неприятные сюрпризы. Не зря прихватил с собой несколько гранат, сейчас я творю вещи, с которыми японцы ещё не встречались: устанавливаю растяжки.

Одна, кстати, подстерегает в землянке. Ой, как не поздоровится тому, кто первым в неё заглянет и откроет дверь…

Только успеваю подумать об этом, как позади раздаётся громкий «бадабум». Сомнений нет – землянку навестили. Ну что ж… на всё воля аллаха!

Поднимается шум и гам, слышатся чьи-то крики, причём отнюдь не на русском.

Пуля вжикает рядом со мной.

Вот блин, неужто, засекли?

Замираю, вжавшись каждым сантиметром тела в землю. Я кочка, кочка, кочка, я вовсе не солдат…

Пули щёлкают уже вдали от меня. Хм, похоже японцы лупят в белый, то есть в чёрный пока свет как в копеечку. На наше счастье прожекторов нет, так что заметить нас трудно.

Та-дах! Не знаю, что за крики следуют после взрыва, думаю, это японский мат-перемат.

А ведь это вторая моя растяжка… Неужто погоня?

Но после растяжки энтузиазм преследователей резко умножается на ноль, поэтому нам удаётся благополучно доползти до своих и соскользнуть в окоп.

Там уже стоит тот самый молоденький подпоручик.

- К-как всё п-прошло, ш-штабс—ротмистр?

- Как обычно, - устало улыбаюсь я.

Японец по-прежнему лежит без чувств. Надеюсь, Лукашин-старший не перестарался и не отправил языка в летаргический сон лет так на десять. Ползти за следующим уже как-то не хочется, да и японцы не поймут.

Глава 9

Глава 9

Сам я в допросе захваченного тайи не участвую. С японским у меня худо. Словарного запаса даже из прошлой жизни: банзай, бонсай, суши, сашими, саке и Фудзияма для полноценного допроса явно недостаточно. Так что пусть специалисты повыше уровнем работают.

Участникам рейда даю приказ отсыпаться, остальным – тащить службу: наряды, боевое слаживание, тренировки, все дела. И сам заваливаюсь поспать.

Просыпаюсь оттого, что кто-то тормошит легонько за плечо.

- Вашбродь, вашбродь, подъём…

Приоткрываю правый глаз. Ага, денщик. Сажусь на постели, растираю ладонями лицо.

- Чего там, Кузьма?

- Приказ явиться к господину подполковнику.

- Срочно или как?

- По мере готовности.

Значит, время есть привести себя немного в порядок. Скоробут помогает умыться и даже побриться – как не хватает мне тут одноразовых станков, а местная бритва каждый раз напоминает о печальной судье Остапа Ибрагима Сулеймана Мария Бендер-бея в финале «Двенадцати стульев».

Ладно, это лирика, попаданческим изобретательством займёмся после войны, а пока пользуемся артефактами местной цивилизации. Отлично выправленное Кузьмой лезвие с тихим шорохом соскребает с лица отросшую за время первого рейда щетинку. Даже и не порезался. Почти.

Персидский принц благодарит от лица службы за успешно проведённую операцию. Японский капитан оказался ценным призом – слил информацию, что японцы готовятся наступать. У нас три дня, чтобы подготовиться и встретить врага во всеоружии. Оборона, конечно, хорошо. Но и врагу инициативу лучше не отдавать. В голове зреет план, решаюсь.

- Господин подполковник, разрешите обратиться?

Али Кули Мирза благосклонно кивает.

Выкладываю козыри. Если лишить противника боеприпасов, то наступление, как минимум, замедлится, а то и вовсе отложится.

- Предлагаете накрыть их склады артиллерийским огнём? – загорается он.

- Никак нет, предлагаю уничтожить с помощью диверсии силами моего подразделения.

Подполковник думает.

Чтобы настроить его на нужный лад, развиваю тему:

- Артиллерийский удар – это ж сколько снарядов придётся сжечь, прежде, чем будет достигнут нужный результат. К тому же японцы вполне освоили контрбатарейную борьбу. Артиллеристы у них хорошие. Терять орудия в результате артиллерийской дуэли нам ни к чему. К тому же можно добыть новые разведданные.

Этот аргумент действует. Перс интересуется, сколько надо времени на подготовку. Прошу сутки. Надо пополнить поредевший запас гранат. Да и план предстоящей операции не мешает продумать. Темнота и бесшумность – друзья диверсанта. А с бесшумным оружием в 1904 году не так чтобы айс. До изобретения глушителя лет тридцать – сорок. Я его конструкцию не помню – я же не инженер ни разу. Так, уверенный пользователь готового продукта.

Лук? Учиться бить из него дело долгое.

Арбалет – другое дело. Тем более, из фильмов помню – китайцам такая штука должна быть знакома с глубокой древности.

Вызываю к себе братьев Лукашиных. Объясняю, что требуется и советую опросить местных охотников и кузнеца. Вроде поняли.

Казаки выдвинулись на поиск арбалетов, а я засел за карты, Топографические, если кто чего друг не так подумал. Нет, склады японских боеприпасов на них не отмечены, но вот подыскать примерный маршрут движения, отхода и подумать о резервных вариантах не мешает.

Кузьма приносит обед от хозяев: супец с пельменями, тушёную свинину с квашенной капустой и местный пончик – длинная полоска хрустящего обжаренного теста. Ну и чай, куда без него?

За чаем меня и застали вернувшиеся братья Лукашины. Пригласил их к столу и «полюбовался» на казачью добычу.

М-да… Слабосильные, верёвочная тетива, плечи составные из нескольких слоёв бамбука, приклада нет. Стрелы деревянные, только наконечники из плохого самодельного железа. Может всё не так уж и плохо?

Как же!

Вышли во двор проверить – максимальная дальность пятьдесят шагов. Уверенная убойная дистанция – шагов тридцать.

- Не, так дело не пойдёт, - качаю головой я.

Казачки вздыхают.

- Ведите меня к этому Левше.

Отправились к местному кузнецу целой делегацией.

Объясниться с китайцем отдельная песня. Особенно, когда толмач сам владеет языком на уверенном уровне «моя твоя почти не понимай». А ещё же надо объяснить технические детали.

Но с горем пополам друг друга поняли – язык жестов и картинки, нарисованные прутиком в пыли – рулят в качестве языка межнационального общения.

Понять-то нас кузнец понял: размер изделия с локоть, рычажный взвод, пришлось согласиться на составные плечи из бамбука, усиленные одной металлической пластиной, тетива плетённая из конского волоса. Но даже в таком лайтовом варианте запрошенные пять арбалетов кузнец готов был изготовить в течении недели. И цену запросил такую, что братья крякнули, а я нервно почесался. Однако, в конце концов, ближайший рейд – не последний рейд. Арбалеты ещё пригодятся, а пока придётся по старинке обходиться с помощью боло.

Впрочем, оба слабосильных агрегата всё же берём с собой. На безрыбье и жопа – соловей.

Бойцы мои тренируются в отработке новых приёмов маскировки и бесшумного проникновения мимо часовых, а меня заботит финансовый вопрос. Личные кошелёк показал дно. Когда ближайшая выдача денежного довольствия даже не представляю. Но язык-то есть. Что мешает спросить. На худой конец, попытаюсь одолжиться в полковой кассе.

Комэск смотрит на меня, словно ожидая подвоха. Чешет затылок.

- На что вам деньги, ротмистр?

- Поиздержался.

- Карты, женщины? – испытывающе смотрит он.

- Никак нет. Острая жизненная необходимость, - туманно поясняю я.

А ну как сочтёт за баловство мою возню с арбалетами? Для здешнего комсостава это всего лишь средневековая архаика. С таким же успехом мог сказать, что деньги нужны для изготовления баллист и катапульт.

Шамхалов вздыхает. Из его пространной речи понимаю, что все офицеры полка примерно в одинаковой ситуации. Денег в полковой казне нет. Все финансовые выплаты задерживаются иногда на значительный срок – как пришлют деньги из штаба армии. А там надо идти к полковому казначею и писать требование в свободной форме на выдачу денежного довольствия. На каждый вид: жалование, квартирные, полевые и походные порционы, столовые, прогонные, даже на дрова и варку пищи также требование нужно писать отдельно. С ума свихнёшься. Так и сказал Шамхалову.

Тот «утешил», мол, в штабе разрабатывается идея сделать единый расчётный листок, где все эти выплаты будут сведены к единым суммам и выплачиваться зараз. Но всё это дело будущего, а пока…

- Люди прямо гибнут, составляя эти требовательные ведомости и контрольную отчетность, не спят ночами и получают чахотку, - разводит руками комэск.

Приходится раскрыть, на что я собираюсь потратить деньги. Карандашом набрасываю вид арбалета на бумажном листке, объясняю преимущества дистанционного беззвучного оружия, особливо, для действий во вражеских тылах.

- Напишите родне в Россию, попросите прислать денег, уж не откажут, полагаю.

Ещё бы знать толком, кому писать? Для этого надо внимательно изучить ту стопку писем, перевязанных тесёмкой, что досталась мне от прежнего владельца тела, настоящего Николая Гордеева, а мне всё было недосуг этим заниматься. Поглотили непосредственные дела службы.

- Долго придётся ждать, а деньги нужны. Я запамятовал, у нас же в полку должна быть какая-то касса взаимопомощи? Офицерский банк?

Шамхалов отрицательно мотает головой.

- Можете попытать счастья в карточной игре, - предлагает комэск. - При штабе полка есть кружок завзятых игроков. Заправляет там всем небезызвестный вам пан Вержбицкий.

- Увы, карты – не моя стезя. Да и с Вержбицким у нас и без того непростые отношения, чтобы ещё усугублять их и на этой почве.

Шамхалов вздыхает и протягивает мне червонец. Блин, вот неудобно-то как… Получается выклянчил деньги у собственного командира. Божусь, что отдам, как только… и при первой возможности.

Десятку кузнец согласился принять в качестве аванса, чтобы приступить к работе. Чем расплачиваться буду, даже не представляю. Ну, да бог не выдаст, свинья не съест. Бой покажет.

В этот раз фронт переходили на другом участке. Имитировали ночную артиллерийскую атаку на соседнем участке. Батарея открыла беглый огонь, который поддержали солдатики ружейной трескотнёй.

Японцы забегали, всполошились, сочли за ночную атаку, бросили к месту предполагаемого прорыва силы с соседних участков, а мы под шумок и проскользнули на ту сторону. Полтора десятка «лохматых кочек».

Рассвет застал нас в рощице на макушке одной из сопок километрах в пяти от линии фронта. Караул караулит, остальные отсыпаются впрок, мы втроём с Тимофеем Лукашиным и Савеличем наблюдаем за перекрёстком и пытаемся анализировать особенности траффика в японской прифронтовой полосе.

Помогает мой офицерский бинокль, блестящие окуляры которого, дабы не выдали нас врагу, я прикрыл снаружи куском измазанного в зелёном травяном соке бинта.

Время от времени к линии фронта маршируют японские подразделения. Делаю пометки примерной численности и вооружения. Но больше интересуют отдельно едущие армейские повозки и их груз. Самое интересное - движущееся к линии фронта - прикрыто мешковиной или брезентом. Но не беда – удалось выявить, куда эти повозки возвращаются уже порожними – небольшое селение у подножия соседней сопки. Судя по всему, там и есть наша цель – склад боеприпасов.

Командую передислокацию. Крадёмся лесом, насколько это возможно. Увы, искомая цель – по другую сторону от дороги, да ещё и поля вдоль неё прекрасно просматриваются. А по дороге – довольно активное прифронтовое движение. И местное крестьянство передвигается по своим делам, и подданные микадо перемещаются, согласно планам и приказам своего командования.

Судя по движухе, японцы усиливают свой правый фланг. Интересно, наше начальство в курсе? Ведь не одним мы ходим в разведку на целый фронт.

Темнеет. Дорога и её окрестности вымирают. Правильно, хорошие мальчики ночью должны спать, а темнота, она, как известно друг… не будем уточнять, чем именно.

До склада с боеприпасами уже совсем ничего. Край леса, за ним свежая вырубка, по которой перемещаются часовые. Смена стандартная – каждые два часа: успели убедиться.

По краям четырёх угольной вырубки керосиновые фонари на столбах. Нам это на руку. Мы-то в темноте, а часовые – на виду.

Ждём полночи. Один из недоарбалетов у меня, второй поручаю Акиньшину – глазомер у парнишки оказался приличным, так что, может и выращу бабу-ягу, вернее, снайпера, в собственном коллективе.

Смена караула. Свежие часовые заступают на посты, выжидаем, пока разводящий с караулом скроются из пределов видимости и слышимости и… начинаем.

Лохматые кочки замерли на заранее оговоренных позициях. Часовые синхронно подходят к угловым столбам с фонарями.

Чуть слышно тренькают тетивы наших с Акиньшиным арбалетов. Оба часовых кулями валятся на землю. Братья Лукашины исполняют контроль.

Акиньшин молодец, а моего Тимофею пришлось дорезать. Хоть мой болт и прилетел часовому в шею, но попал не в сонную артерию, а в дыхательное горло. И тот ещё хрипел и булькал, когда Лукашин подполз к нему для проверки.

Оставляю секрет на тропе, по которой приходит смена караула. Самое время заняться складом: замок долой, ибо в это время против лома, вернее, фомки, ещё нет приёма. Дужка, поддавшись напору, хрустит и ломается. Двое остаются у входа сечь за окружающей действительностью, а мы входим внутрь.

Всё ожидаемо – штабеля ящиков: патроны, снаряды…

И сразу становится не по себе. Странные мелодичные звуки из глубины склада. Непривычная, но завораживающая музыка. В проходе появляется девушка, почти подросток, в кимоно с каким-то струнным инструментом в руках (чёрт его разберёт местный оркестровый инструментал: не то банджо, не то балалайка-переросток)[1].

И все мы на несколько мгновений замираем – это не то, что ожидаешь увидеть и услышать на армейском складе боеприпасов. Колет и жжёт грудь – амулет не просто предупреждает, кричит об опасности.

Вскрикивает испуганно Акиньшин – его тело обхватывают выскочившие из-за спины девушки блестящие, словно шёлковые, нити. Акиньшина дёрнуло к девушке, словно в объятия. И наваждение пропало – от прежней соблазнительной особы остался только торс и человечья голова, остальное показало себя в истинном виде - многосутавные тонкие лапы, паучье тело. Прелестное личико словно треснуло по швам, раскрылось, как уродливый цветок, и острые ядовитые жвалы вонзились в грудь Акиньшина. Солдатик тонко и утробно заверещал от боли. Затрещали выстрелы. Я тоже выхватил револьвер и всадил в чудовище-оборотня весь барабан.

А крепкий у этого демона панцирь. Не всякая пуля его берёт. Только серебряные. И, похоже, не очень они на чудовище действуют.

Тело Акиньшина отлетает в сторону, демонический паук разворачивается к нам, его ядовитые жвалы угрожающе шевелятся, зеленоваты яд капает с них, полы кимоно на человеческой части чудовища распахиваются в стороны… А грудки у монстра очень ничего – небольшие, аккуратные с острыми тёмными сосками…

Мысленно ругаюсь про себя: вот что значит давно быть без бабы, на паучих заглядываюсь!

- Берегись! – это старший Лукашин.

Чудовище выпускает в нас свои паучьи нити. Падаю на пол и откатываюсь в сторону – паутина пролетает мимо меня. Зато прилетает Кузьме и ещё паре бойцов.

Паучиха демон тянет к себе попавшихся жертв[2].

Не многовато ли нам светит потерь? Отбрасываю бесполезный наган в сторону – он будет только мешать, выхватываю трофейный вакидзаси и бросаюсь с перекатом навстречу монстру, сокращая расстояние до дистанции рукопашного боя.

Острая заговоренная сталь отсекает одну из восьми паучьих ног. Брызжет во все стороны вонючая жёлтая к не то кровь, не то слизь.

Демоница верещит от боли, пытается удержаться на оставшихся семи ногах и переключить своё внимание на меня. Её жвалы щёлкают в опасной близости от моего лица. Младший Лукашин раскручивает и кидает своё боло. Верёвки опутывают три ноги демоницы, она не может удержать равновесия и заваливается на пол. Добиваем её холодным оружием. Мерзкое зрелище, и вонь, как на скотобойне. Не могу удержаться, выворачиваю прямо на пол содержимое желудка. Да и не я один. Тошнотворное зрелище.

Плоть несчастного Акиньшина там, где на него попал яд демона-паучихи, словно тает, оплывая в неаппетитное жидкое месиво. Еле успеваю перехватить Бубнова, решившего вытащить тело бойца на улицу.

- Стоять! Руками не трогать и не прикасаться. Неизвестно, что это за яд такой.

Савельич чешет в затылке.

- Не по обычаю это, вашбродь, боевого товарища похоронить треба. Честь по чести.

- Здесь будет его могила. В огне.

Чувствую, Савельич, внутренне не согласен, но приказ есть приказ.

Торопливо минируем склад. Смотрю на часы. До смены караула – всего четверть часа. Надо срочно уходить. А, нет, придётся задержаться. В углу склада обнаружился ценный веник: французский пулемёт «гочкис» с воздушным охлаждением ствола. Три штуки. Ни разу пока не ручные – на станках с треногой, и одни на колёсном лафете.

Жаба в груди надулась и заявила – хочу! Разбирать – потратим время сейчас, тащит в сборе – очень тяжело и замедлит передвижение потом. Дилеммочка…

- Лукашины! Взять трёх бойцов на выбор и перехватить караульную смену на подходе. Без звука, без пыли. Задача понятна?

- Так точно! – Отвечает старший.

Разбирать «гочкисы» мы закончили как раз к возвращению пятёрки во главе с Лукашиными. Справились, как и приказал – взяли подходящий караул в ножи. Никто и не пикнул.

Набиваем вещмешки патронами, смазочным маслом для пулемётов, тридцатипатронные жестяные открытые магазины для стрельбы. Выходя, поджигаю бикфордов шнур.

Через несколько минут за нашими спинами раздаётся дикий грохот, чёрное небо расцвечивается багровым столбом чуть не до самых звёзд. И с рёвом встаёт зарево пламени под аккомпанемент продолжающих рваться нарядов и патронов. Хорошая могила вышла у бедного Акиньшина.

На короткое время застываем, снимая фуражки.

Царствие тебе Небесное, боец!

Ночной марш-бросок в полной выкладке с добытым пулемётным хабаром ведёт нас не к фронту, а вглубь японской территории. Закладываем длинную петлю, как заяц, уходящий от лисы, чтобы вернуться к своим в удобном месте. И раз японцы перекидывают части на свой правый фланг, то нас будет интересовать для перехода к своим их левый фланг.

Рассвет застаёт нашу диверсионно-разведывательную группу в очередном лесу. Выставляю часовых, определяюсь со сменами и заваливаюсь спать. Рубит к этому моменту уже по-страшному. Кажется, ещё чуть-чуть и просто потеряю сознание.

Снятся сиськи. Небольшие девичьи с задорно торчащими сосками… Паучихины. Из липкого тяжёлого сна меня выдёргивает Кузьма. Скоробут тихонько трясёт за плечо.

- Вашбродь, черёд заступать на караул.

Сажусь, трясу головой, тру лицо ладонями – хочется стереть с себя приснившийся кошмар. Или дело в накопившемся спермотоксикозе? Гормональное напряжение в организме копится.

Не запросить ли по возвращении краткосрочную увольнительную до ближайшего прифронтового борделя? Хотя перспектива подцепить «гусарский насморк» или другую венерическую болячку не радует. До антибиотиков в этом мире, ещё лет тридцать – сорок. Или эти неприятности тут умеют магическими способами усмирять? Надо будет выяснить, что и как.

Выдвигаюсь в дозор, сменяя Савельича. Унтер, походу, на меня дуется, что я не дал нормально похоронить Акиньшина. Знать бы ему, что моё первое тело старлея Шейнина тоже вряд ли кто похоронил в сирийской пустыни иной реальности. Как и Вомбата, и остальных ребят.

Лежу в секрете, наблюдаю за окрестностями. Лес давит. Шорох листвы, словно шёпот заклинаний на незнакомо языке, навевает дрёму…

Стопэ! Какая дрёма? Какой сон. Я ж только что заступил. И где привычный птичий гомон? Птиц не слышно. Куда делись? Кто-то вспугнул?

Прислушиваюсь к ощущениям в груди – как там мой амулет? Кожу еле заметно покалывает. И с каждой секундой всё сильнее.

Трижды свищу сойкой. Со стороны лагеря трижды отвечает зяблик. Сигнал внимание услышан. Сейчас Скоробут будит остальных, а часовые в секретах утроили бдительность.

Продолжаю наблюдать, в лесу мелькают, приближаясь силуэты – синие кепи с красными околышами, синяя форма, белые гетры. Идут цепью, словно прочёсывая лес. Винтовки с примкнутыми штыками наготове. И не только люди – недаром мой амулет сигнализировал: среди солдат странные человекоподобные крылатые существа с клювастыми лицами. И похожие на них с такими же клювастыми лицами, но без крыльев, зато с перепонками на руках и ногах, как у лягушек.

Атас – по нашу душу явились. Трижды свищу японской пеночкой. И стараясь быть бесшумным отползаю назад. В голове крутится бессмертное, но ещё тут не придуманное: «Я кочка, кочка, кочка, в вовсе не солдат… И как приятно кочкой лесной в лесу лежать…».

То ли заклинание подействовало, то ли что, но, вроде, не заметили, Хотя продолжают двигаться в направлении нашего временного пристанища. В лагере застаю деловитую суету, народ быстро собирается. Описываю бойцам увиденное.

В двух видах нечеловеческих японцев Лукашины опознают тэнгу и капп, как бы леших и водяных. Уходим, оставив сюрпризы для преследователей – на самом видном месте – набитый под завязку сидор покойного Акиньшина. И кое-что ещё по окрестным кустам рядом с тропками, ведущими с поляны в разные стороны.

Идём быстрым шагом. А вот и растяжки сработали одна за одной. Пять взрывов. И слабые крики ярости и боли. Добрались, стало быть, преследователи до нашего покинутого лагеря. Хорошо пока японец ещё непуганый. Но успокаиваться не стоит. Противник обычно быстро учится. Переходим на бег.

[1] У Шейнина, а уж тем более, Гордеева, довольно однобокое и поверхностное впечатление о японской культуре. Где им знать, что эта «балалайка» - сямисэн.)

[2] Гордеев и его команда столкнулись на складе с кумо – демоны-пауки или же пауки-шлюхи предстают перед своими жертвами в женском обличье, а подобравшись поближе, опутывают своими сетями и пожирают.

Глава 10

Глава 10

С тяжёлыми «гочкисами» не разгонишься. Но и бросить жалко, жаба просто не поймёт. Тащим по очереди, даже я впрягаюсь наряду со всеми.

Сколько в пулемётах весу сказать сложно, думаю, килограмм двадцать пять-тридцать, однако с каждым метром нести их становится всё трудней и трудней. Ощущаю себя загнанной лошадью.

На какое-то время сюрприз с растяжкой охладил пыл преследователей. Тем не менее, скоро становится ясно: фора невелика. Я не слышу, скорее чувствую, что японцы уже идут по пятам. Дистанция стремительно сокращается.

Не уйдём…

Надо принимать бой. Вижу впереди подходящее место – сразу три господствующих высоты, выстроенных в виде неправильного треугольника. Для моей задумки самое то.

Останавливаю отряд, объясняю бойцам диспозицию. Лукашины с одним «гочкисом» уходят на правый фланг, Савельич на левый, остальные во главе со мной готовятся устроить жаркую встречу японцам и ударить прямо в лоб.

Еле-еле успеваем разместиться до прибытия самураев.

Тешу себя надеждой, что их количество поубавилось, хотя от синей формы и белых гетр уже начинают рябить глаза. Такое чувство, что по наши души отправили чуть ли не батальон. Видать, хорошо укусили японцев, раз они так обозлились.

Местность не позволяет врагам растянуться в цепь, приходится сбиться в колонну, но за нами идут уверенно и, кажется, я знаю почему. Вскидываю голову и вижу парящего в небе демона-тэнгу – так его назвали Лукашины. Вот и «беспилотник».

Радует одно: полевых раций нет, чтобы связаться со своими, крылатому нужно либо подавать какие-то знаки, либо спускаться на грешную землю. Кажется, вариант номер раз. В бинокль отчётливо видна активная жестикуляция. Наверняка точно так же за ним наблюдают в бинокль и с японской стороны.

Сейчас наши позиции расшифруют, и на этом элемент неожиданности потерян.

Снять летуна? Но как? Револьвер, заряженный серебряными пулями, на такую высоту не добьёт.

Эх, рановато открывать огонь, не все ещё японцы втянулись в узкое пространство между сопками. Но ничего не поделаешь!

По моей команде «гочкисы» открывают кинжальный огонь. Пулемётчикам даже особо целиться не нужно. Очереди начинают рвать неприятельский строй.

Японцы залегают, открывают ответный огонь, в основном, бесполезно лупя в белый свет как в копеечку. Чую, многие из них уже не поднимутся, да и раненых до хрена. Вот только даже с пулемётами нас чуть больше дюжины, а у самураев счёт идёт на сотни.

Вношу посильную лепту, расстреливая демонов из револьвера. Как минимум одного «гуся лапчатого» зацепил, тот прекратил дёргаться и залёг кошмарной мордой книзу.

Внезапно перестаёт бить пулемёт Лукашиных. Патроны закончились?

Почуяв послабление, часть японцев поднимается и начинает карабкаться на сопку по направлению к братьям. Запас самодельных гранат не бесконечен, я так надеялся его оттянуть, но, похоже, придётся пустить ресурс в бой.

Рысью перебегаю на правый фланг, стараясь не думать про свистящие над головой пули, на ходу кидаю последние две гранаты.

Дуракам везёт.

Меня не зацепило, а японцы пустились в драп со склона сопки.

Плюхаюсь на пузо возле Лукашина-старшего.

- Тимофей, в чём дело?

- Не стреляет, скотина! – жалуется казак. – Заклинило, сволочь!

На самом деле капризную иностранную технику он называет по иному, но я смягчаю его слова.

Бросаю тоскливый взгляд на обильно промасленную открытую кассету с патронами. Да на ней места живого нет от комков грязи!

Оно, конечно, стоило бы руки инженерам создателям такой конструкции оторвать, да где их найдёшь в сопках Манчжурии!

Похоже, правый фланг для нас потерян. С обычным винтовками Лукашины его не удержат.

- Отходим, - принимаю тяжёлое решение я.

Лукашины тянутся к пулемёту, но я отстраняю их рукой.

- Оставьте как есть. У нас ещё парочка осталась.

Пулемёт жалко до ужаса, но если стоит выбор между ним и жизнью моих ребят, выбираю второе.

Амулет жжёт грудь как огнём. Вскидываю голову и вижу пикирующего на меня демона. Не выдержал, гад.

Безошибочно вычислив во мне офицера, тварь несётся на меня, удерживая в руках меч. Снизу демон кажется просто огромным. Едва успеваю увернуться от его удара, и план располовинить меня временно не воплощается в жизнь.

Лукашин-старший кидается на тварь с шашкой наперевес. Чудеса казачьей фланкировки не помогают. Демон легко отбивает его выпад и быстро заставляет отступить назад.

Короткой паузы хватает, чтобы достать заговоренный клинок. На нём снова приступает магический рисунок.

Демон резко оборачивается. Из этого положения он уже не выглядит прежним гигантом, однако, всё равно выше и массивнее меня. К тому же, у него явное преимущество для фехтовальщика – более длинные руки.

Удар крылом валит меня с ног, но я не валюсь кулем на землю, а кувыркаюсь назад и тут же оказываюсь на ногах.

Внезапно голова демона запрокидывается назад, клюв раскрывается, издавая леденящий душу клёкот. Оказывается, это не сплоховал Лукашин-младший и сунул клинок твари в незащищённую спину. Не очень благородно с его стороны. Но на войне, как на войне.

К сожалению, рана оказывается не смертельной. Противник всё ещё полон сил, к ним добавляется неимоверная ярость.

Его меч мелькает с непостижимой скоростью. Я с трудом отбиваюсь, понимая, что долго выдержать такой темп не смогу.

Бахает выстрел, нога демона подламывается. Молодец, Тимофей, нашёл уязвимое место и прострелил его из винтовки.

Второй выстрел подламывает другую ногу.

Приходит мой черёд.

Сокращаю расстояние между мной и тварью, замахиваюсь и одним ударом сношу косматую башку демона.

Из обезглавленной шеи бьёт фонтан яркой крови.

- Здоровый, сука, оказался, - вздыхает Тимофей.

Я соглашаюсь. Мы едва справились с ним втроём, а ведь внизу ещё несколько таких созданий.

- Побежали, - командую я.

Больше нам здесь делать нечего.

Вместе с Лукашиными перемещаюсь в центр. Слава богу, хоть тут «гочкис» не капризничает и исправно рубит в капусту врагов. И всё-таки потеря правого фланга – штука серьёзная. Японцы – не дураки, обязательно используют этот козырь и обойдут нас с той стороны.

Я не Суворов или Кутузов, но моих знаний хватает, чтобы трезво оценить обстановку. Пока что нам удалось отбить атаку японцев, но рано или поздно нас зажмут в клещи и тогда всё, амба.

Хмуро гляжу на мужиков. Те понимающе смотрят в ответ. Решение напрашивается само собой, но принять его не так-то просто. Сейчас я своей волей отправлю кого-то из них на верную смерть. Рад бы остаться сам, но нельзя.

- Вашбродь, - отзывается вдруг Махнёв, внешне неприметный, но надёжный как кремень солдат, - дозвольте мне тут остаться с пулемётом, япошку задержать. А вы, дай Бог, уйдёте.

- Уверен?

- Всё равно от смерти не убежишь, - разводит руками тот. – Мне что – я пожил. А тут есть меня помоложе. Пущай живут, японца лупят. Ежели что, отпишите моим в деревню…

- Обязательно отпишу, - говорю я, чувствуя, как что-то переворачивается в душе.

Этот простой русский мужик сейчас совершает подвиг: ценой собственной жизни даёт шанс другим.

- Дай я тебя обниму!

Прижимаю бойца к себе, чувствую его пропитанное табаком дыхание.

- Прощай! Не держи зла.

Он кивает.

Подходят остальные солдаты, обнимаются с ним, прощаются, как и я. У многих в глазах слёзы.

Отзываю Савельича с левого фланга, приказываю отдать Махнёву все патроны от «гочкиса» и начинаю отход.

Перед тем, как остатки разведотряда скрываются, бросаю последний взгляд на бойца.

Тот спокойно и даже деловито открывает по японцам огонь, чтобы прижать их к земле.

Даю себе обещание хоть как-то после войны (если, конечно, выживу) помочь его родным. Может, съезжу и навещу. А письмо напишу сразу, как только (гоню от себя проклятое «если») вернусь на базу.

Нас стало меньше, это гнетёт. Сначала Акиньшин, теперь Махнёв. Он пока держится, но в том-то и дело, что пока.

Через четверть часа пулемётная очередь обрывается на высокой ноте.

Бойцы снимают фуражки и осеняют себя размашистыми крестами. Крещусь и я.

Прикидываю сколько осталось до линии фронта. Вроде не так уж и далеко. С одним пулемётом идётся быстрее, к тому же без патронов к нему.

О привалах не думаю, каждая секунда отдыха на руку неприятелю. Вряд ли он оставил попытки догнать нас. Уж больно чувствительно щёлкнули мы его по носу.

Амулет!

Заставляю бойцов спрятаться так, чтобы не было видно с воздуха.

Очередной крылатый демон проносится над нами и, никого не заметив, забирает вправо.

Поднимаемся, чтобы продолжить путь. Всё-таки «лохматки» - полезная вещь, помогает слиться с окрестностью, иначе бы тварь запалила нас на раз-два.

Спускаемся с сопок на равнину – самый опасный участок пути.

До спасительных зарослей гаоляна километра полтора, пока не доберёмся до него – открыты для всех.

В спину дул холодный ветер, словно подговаривая ускорить шаг а то и вовсе побежать, но я замешкался. Привычка осторожничать давала знать о себе.

Дорогу к гаоляну перегородила выехавшая из проторённой дороги полусотня японских кавалеристов.

- Мать честная! – ответил за всех мой ординарец.

Всадники заметили на нас, перешли в галоп, засверкали клинки.

Я приказал открыть по ним огонь.

Дружный залп из десятка винтовок сбросил из седла нескольких кавалеристов и заставил полусотню повернуть назад. С наскока взять нас у них не получилось.

Но и нам от этого было не так уж много толку: путь к нашим оказался отрезан, надо искать другую дорогу, а позади всё ещё двигалась преследующая нас пехота.

- Отступаем, - принял решение я.

Придётся снова отойти к сопкам. Идти в атаку на засевших кавалеристов – чистой воды самоубийство, нас перещёлкают как семечки.

В подтверждение моих мыслей из гаоляна зажужжали пули: это конники спешились и стали по нам стрелять.

Стоявший возле меня солдат взмахнул руками и повалился. Минус ещё один, с сожалением понял я, но всё-таки приказал проверить.

- Как он?

Кузьма печально склонил голову.

- Преставился, упокой Господь его душу.

Огрызаясь, мы стали пятиться к сопкам.

Вылезать из зарослей японцы не спешили: боялись или осторожничали. Изредка постреливали, но, к счастью для нас, мимо.

- Что делать, вашбродь? – спросил Лукашин-старший.

Вопрос, конечно, интересный. Прямо пойдёшь – конец найдёшь, назад пойдёшь – такая же загогулина. В общем, придётся петлять, только это не так уж и просто, когда на тебя наседают сразу с нескольких сторон.

Однако, когда ты командир нужно делать морду кирпичом и изображать абсолютную уверенность.

- Пойдём вдоль сопок. Не отстаём, братцы!

Опасность сблизила меня с солдатами, они чувствовали это и тянулись ко мне, не взирая на, не взирая на чины. Тот же Лукашин-старший успел понюхать пороха не меньше моего.

Все устали как собаки, но желание выжить и прорваться к своим помогало выдержать интенсивный темп ходьбы.

Где-то позади нас послышалась оглушительная пальба. Я не сдержал улыбки.

- Френдлифайер.

- Что, вашбродь? – не понял шагавший рядом Скоробут.

- Дружеский огонь. Похоже, наши преследователи столкнулись с кавалеристами и, не разобравшись, стали стрелять друг в друга.

- Ну, хай тогда укокошат сами себя! – усмехнулся Кузьма.

- Это вряд ли, однако, кого-то да зацепит.

Перестрелка длилась несколько минут, затем наступила тишина.

Ох, представляю, как сейчас лаются их офицеры и какой потом будет разбор полётов. А нам на руку любая задержка в стане противника.

Неразбериха среди японцев продлилась достаточно долго, чтобы дать нам шанс уйти вперёд. То карабкаясь по скалистым сопкам, то осторожно спускаясь с риском сорваться в любую секунду и, если не убиться, так серьёзно покалечиться (а любая травма существенно бы снизила скорость), мы всё-таки смогли отмахать километров десять в относительном спокойствии и, наконец, вышли к небольшой долине, большую часть которой занимало озеро, заполненное мутно-жёлтой водой.

На берегах рос камыш, вернее, то, что мы привыкли называть камышом, а на самом деле – это совсем другое растение.

Солдаты тяжело дышали и уже начали спотыкаться – шутка ли столько отмахать на своих двоих! Тут даже лошадь протянет ноги.

- Привал, - объявил я. – Лукашин-младший, за часового.

Оборотень покладисто кивнул. Он легче нас переносил тягости похода, даже сейчас легко и как-то грациозно пёр на себе пулемёт. Другой на его месте давно бы высунул язык на плечо.

Я дал себе мысленный зарок отдохнуть минут пятнадцать, а потом снова всех поднять и двигаться дальше. Засиживаться было нельзя. Японцы – не роботы, тоже устают, но чем дальше от них, тем спокойней на душе.

Один из бойцов по фамилии Бузыкин вдруг поднялся и, пошатываясь, направился к озеру.

- Бузыкин, ты куда? – недовольно окликнул его я.

- Щас, вашбродь, я только водичкой холодной умоюсь, - обернулся тот.

- Хорошо, - кивнул я. – Только не вздумай пить!

- Да я ж понимаю. Не беспокойтесь, вашбродь!

Он подошёл берегу, присел на корточки и… Вода возле него пошла волнами, будто кто-то бросил туда огромный кирпич.

- Бузыкин! – закричал я, но было поздно.

Две мощных перепончатых лапы высунулись из воды, вцепились в солдата, дёрнули на себя и скрылись с ним под водой. Был Бузыкин, и нет его.

- Твою мать! – заорал я, скидывая с себя одежду.

Оставшись голышом, кинулся с клинком к озеру, набрал полные лёгкие воздуха и с разбега нырнул с открытыми глазами.

Тут было на удивление глубоко – я не ощутил дна.

Поблизости расплылось красное пятно. Я повернул голову и увидел всплывающее на поверхность тело Бузыкина. Он был мертвее мёртвого.

Амулет предупредил меня о близости врага.

Тварь с клювообразной мордой, но уже без крыльев, плыла ко мне, синхронно отталкиваясь ногами как ластами. Она была в своей стихии и считала меня лёгкой добычей.

Ну-ну, посмотрим. Шашка подобно торпеде вылетела вперёд. Демон в последнее мгновение вильнул, уходя от удара. Я даже не зацепил его, так стремительно всё произошло.

Первый раунд: ноль-ноль, ничья.

Поняв, что мне не хватает воздуха, я пробкой вылетел на поверхность. Сквозь водную гладь ко мне метнулось бурое пятно. Я не мог видеть, но почему-то знал, что демон сейчас хищно скалит зубы.

Держи, собака! Обхватив двумя руками рукоятку шашки, мощным толчком погрузил её вниз.

Есть! Вода вокруг меня забурлила, окрасилась в знакомый ярко-оранжевый цвет.

Не давая твари уйти, я налёг грудью на рукоятку и продолжил давить. Шашка задёргалась, меня стало бросать вместе с ней в разные стороны, но я не сдавался.

А потом всё стихло.

Я не чувствовал ничего, кроме звона в ушах и боли в пальцах, которые категорически отказывались отпускать клинок. Не верилось, что тварь мертва, что я победил.

Послышался звонкий шлепок – это преданный Скоробут прыгнул в озеро и плыл ко мне.

- Вашбродь, как вы?

- Всё хорошо, Кузьма! Скотина сдохла. Только Бузыкина жаль.

Я выдернул клинок, руна на нём погасла: шашка напилась крови и снова заснула.

Всплыла уродливая туша демона. Кузьма поглядел на неё и покачал головой:

- Вот же страхолюдина какая! И как вы его не забоялись?

В глазах ординарца читалось уважение ко мне. Похоже, не самый обдуманный поступок резко поднял мои акции среди бойцов. Они видели во мне командира, который готов ради них на всё.

Конечно, мне льстило такое отношение, теперь солдаты пойдут за мной в огонь и воду.

А попутно голову сверлила мысль: что если бы демон оказался не один? Вряд ли я тогда так легко отделался.

Мы выволокли тело несчастного солдата на берег и, уложив его в небольшую лощину между сопками, заложили камнями. Лукашин-старший сделал из двух веток крест и водрузил его над могилой Бузыкина.

Простившись с товарищем, мы продолжили наш путь.