Россия и Европа - игра по-новому
Глава 1 От автора.
В последнее время становится очевидным перемещение мирового центра из Европы в Юго-Восточную Азию. Свой географический шанс встать в ряд с Японией, Китаем, Кореей, и другими быстро растущими азиатскими экономиками, Россия, похоже, как всегда, упускает. А так хочется верить в нормальное будущее своей родины. Увы, изменить настоящее я не могу, но, кто мешает, хотя бы мысленно, переделать прошлое своей страны? Смогут ли изменить два инженера и два отставных офицера вектор развития России, немного сдвинув его в сторону Дальнего Востока, всего на полвека раньше, чем в настоящей истории?
Мои герои не страдают манией величия, не пытаются стать запанибрата с Потёмкиным и Екатериной Великой. Но, большую часть их самоделок я в молодости изготавливал лично, или видел подобное у других кустарей-одиночек. В условиях восемнадцатого века техническая база была вполне достаточной для производства паровых двигателей, электрогенераторов и прочих новинок. Они появились в реальности без всяких прогрессоров, ненамного позже описанного в книге времени. В принципе, фантастическим является лишь сам факт переноса в прошлое, остальное вполне могло случиться в нашей истории.
Также могло случиться в нашей истории и появление Русской Ост-Индской кампании, с правом найма своих войск, экстерриториальностью захваченных земель и независимыми военными действиями против конкурентов (Англии, Голландии и т. п.). Если подобные Ост-Индские кампании существовали во многих европейских странах, скорее удивительно, почему их не было в России? Неужели Россия триста лет играла с Европой в поддавки, особенно при династии Романовых, с 18 века не имевших в жилах русской крови? Мои герои попытаются лишить европейцев награбленных ресурсов из Азии и Африки, уравнять шансы для «честного соревнования», о котором нам лгут веками англосаксы. Как после этого «честного соревнования» мировой экономики будет выглядеть Европа и Америка?
Глава 2
Начать эту историю нужно с ноября 2006 года, с того самого утра, когда мы втроём пошли на охоту. Мы – это три друга, бывшие одноклассники, я - Андрей, Никита и Вова. Тем летом нам исполнилось по тридцать пять лет, и, впервые за последние годы, осенью удалось собраться всем вместе. Не просто собраться, а даже подгадать на охоту, за одну халтурку со мной расплатились лицензией на лося. Посему, при всём моём отлынивании от походов в зимний лес, пришлось организовывать бригаду. Благо, искать долго не пришлось, Вован заядлый охотник, сразу стал начищать свою «Сайгу» и двустволку-ижевку. К этому времени подгадал приехать из Питера Никита, вырвавшийся от своего немалого бизнеса на неделю. Собственно, с Никитой мы и не виделись больше пяти лет. С Вовой, слава богу, почти кажинный месяц безобразия нарушаем, а то и чаще. Жёны уже привыкли, что мы изредка теряемся на пару дней, но, ворчать от этого не перестали.
Вот-вот, с той, будь она неладна, охоты, всё и пошло. Экипировались мы, как в мультфильме про горе-охотников, одних стволов на троих набралось пять, к двум Вовиным добавилась моя старая тулка-курковка, помповик Никиты, да его же вторая Сайга, с прибамбасами разными, с оптическим прицелом, к которой он прихватил больше цинка патронов. Ну, любит он пострелять на природе, любит. А в воинской части нашего городка, надо же, какое совпадение, его двоюродный брат работает, последние годы до пенсии досиживает, чтобы на гражданке рвануть к родичу в Питер, в службу безопасности. Такое вот совпадение, совершенно ни о чём не говорящее, зато обеспечившее нам дармовые боеприпасы. Выдвигались мы на уазике с прицепом, на котором стоял «Буран», снегоход с лотком для будущей добычи. Немногие представляют, что самое главное в охоте на лося, не убить его, и, даже не разделать, а грамотно организовать доставку туши. Мы, наученные горьким опытом предыдущих охотничьих вылазок, не собирались тащить десять вёрст по лесу трофей, в котором одна голова больше полусотни килограмм весит. Заехав в деревню Осиновку за егерем, Вова направил свой видавший виды драндулет по просёлку непосредственно к месту, где кормились лоси. Никита, тем временем, разговаривал с егерем, прощупывая его на предмет «случайной» добычи двух лосей, вместо одного, положенного по лицензии.
Я не вмешивался в разговор, не сомневаясь, что ничего бизнесмену не обломится, егерь был ещё та тёмная лошадка. Несмотря на свои нестарые ещё годы, он был на пару лет моложе нас, успел повоевать во всех горячих точках бывшего Союза. Начиная от Приднестровья, через Абхазию и Карабах, до Таджикистана. Единственное, где он не был, так в Чечне, поскольку именно там добровольцев не было. Спрашиваете, откуда я всё знаю? Город у нас маленький, а жена у меня в районной больнице работает, она его медицинскую карту видела, да и шрамы от огнестрельных ранений на нём самом, когда Палыч в егеря комиссию проходил, год назад. Что характерно, несмотря на свой послужной список, мужик довольно спокойный, живёт в домике егеря в Осиновке, не пьёт и не даёт жизни браконьерам. Но, в меру, не лютует, под уголовную ответственность пока никого не подвёл, ограничивается штрафами. Егерь прихватил с собой лыжи, хотя снега в лесу было ещё маловато, по щиколотку. Он же добавил к нашему арсеналу третью Сайгу, весьма потёртую, зато с оптическим прицелом.
До Нижнего Лыпа мы добрались всего за полчаса, во многом благодаря наступившей зиме. Большая часть выбоин и ямок в асфальтовом покрытии дороги были заполированы укатанным снежком, жаль, недолго оно, это счастье водителя. Уже в марте разбитые дороги начнут оттаивать, ввергая всех проезжающих в ужас и безнадёжную ненависть к правительству всех уровней, районному, областному и федеральному. Нигде так не солидарны люди, как при обсуждении темы провинциальных дорог и связанной с ними коррупции. Так и мы, с удовольствием, отдали четверть часа вялому презрению и ненависти трудящихся к ворам-дорожникам и коррумпированным чиновникам, что их нанимают. К этому времени солнце уже показалось над горизонтом, превратив в новогоднюю сверкающую серебряной краской снега игрушку одинокий базальтовый пик. Это чудо природы, в просторечье носившее название Палец, ещё в советские времена сподобилось изучения геологической экспедиции из самой первопрестольной. Результатов которого, естественно, никто не узнал, и, вряд ли в силу особой секретности, как в кулуарах говаривали особо бдительные товарищи. Скорее всего, самих результатов и не было, кого может заинтересовать базальтовый пик в сотне километров от ближайших отрогов Урала, без всяких научных объяснений нарушавший все геологические теории. Гораздо проще замолчать этот факт, тем более, что никаких полезных ископаемых геологи на «исследуемом объекте» не обнаружили.
Странно, что никаких легенд или красивых историй вокруг Пальца так и не сложилось, хотя русские жили в этих краях по четыреста-пятьсот лет, по крайней мере, ближайшие районные центры начали дружно отмечать свои юбилеи, кто на сколько замахнулся. Самые дерзкие считали свои сёла ровесниками Ивана Грозного, ну, где-то рядом, наверное. С помпой праздновали четырехсот пятидесятилетние круглые даты, выбивая дополнительное финансирование в области. В силу провинциальной оглядки, полностью разворовывать выделенные средства не стали, вымостив в районных центрах аж по триста метров асфальтовых дорог, в некоторых все четыреста. Неизбалованный вниманием властей местный люд радовался и такому счастью, получив возможность ходить на танцы в сапогах лишь до асфальта, где дружно переобувались в туфли, оставляя у кромки чистой дороги десяток и более пар любимой крестьянской обуви. Возвращаясь в темноте, многие путали свою и чужую обутку, добавляя в скучную сельскую жизнь немного интереса, когда поутру приходилось обходить всех знакомых, меняясь сапогами.
К чему это я? Видимо, старость подходит, болтливым становлюсь, многословным. Начинал с Пальца, к нему и подъехали мы в тот злополучный день, устанавливая машину на стоянку. Дальше предстояло пройти пару-тройку километров до молодого осинника, переходящего в ельник, где егерь видел неделю назад небольшую группу лосей. Выбрались мы быстро, нагрузив плечи рюкзаками и ружьями, Палыч даже лыжи прицепил. Он и повёл нас в обход Пальца, без особой спешки, туман в лесу ещё не поднялся, до начала охоты мы успевали занять номера. За ним, покряхтывая под грузом, ещё вчера казавшимся не особо тяжёлым, пристроились мы. Это сейчас я согласен тащить тем утром втрое более тяжёлый рюкзак, лишь бы ничего не случилось, а тогда всем нам пришлось тяжко, особенно после первого километра пути, когда тропа пошла немного в гору. Только мы притормозили у подъёма, передохнуть немного, как земля ощутимо вздрогнула. Я попадал пару раз в землетрясения, вот так же и в тот раз было.
Рюкзаки оказались под нами, а мы четверо дружно оглянулись на Палец. Пик было не узнать, снежный покров с северной, нашей стороны, полностью облетел, судя по всему, с изрядной частью скалы. Потому что, с расстояния в пятьсот метров отлично виднелся открытый вход в пещеру, появившийся как раз на уровне земли.
- У меня есть фонарик, - быстро среагировал Никита.
- И у меня, - поддержал его егерь, - сходим, проверим?
Детство из мужчин никуда не уходит, оно сидит в нас до самой смерти. Ну, никто из нас не увлекался туризмом или спелеологией. Не романтики мы, скорее циники и скептики, а как легко повелись на неизведанное. Через четверть часа, по-прежнему, в полной выкладке, мы зашли в открывшийся зев пещеры, размерами до трёх метров в поперечнике. Всех сразу насторожил ровный пол, выдававший искусственное происхождение подземелья.
- Ребята, может, здесь клады спрятаны, или стойбище первобытного человека, - не выдержал кто-то, кажется, я.
- Да, и рубила у него были алмазные с изумрудными стрелами, которые остались нам, - съехидничал Никита. Вечно он всё на прибыль меряет и выгоду, никакой романтики. Так я ему и ответил, мол, романтизма мало в его купеческой душе.
- Всё, пришли, - прервал нас Палыч, он шёл первым, «в силу казённой должности». Мы подтянулись к нему, ход заканчивался огромным, во всю торцевую стену, зеркалом. Оно то, как раз, не оставляло никакой надежды на первобытного человека. Да и на современного человека, при взгляде в тёмно синюю, с искринками, глубину кристально чистого зеркала, подумать было нелепо. Мы молча стояли у этого чуда природы или неведомой працивилизации, разглядывая в отражении свои изумлённые физиономии, пытались услышать что-либо, чисто машинально сняли шапки, прислушиваясь. Вова осторожно, одним пальцем притронулся к зеркальной поверхности в правом углу, не оставив никакого следа на прозрачном покрытии. Я первым сбросил рюкзак и сел на него, внимательно осматривая стены и пол возле зеркального тупика. Вскоре сидели все четверо, не решаясь прервать волшебную минуту встречи с чудом.
- Гхм, - откашлялся Палыч, - может, начальству сообщить, журналистов вызвать?
- Что толку, уже через месяц засрут всю пещеру, в прямом смысле слова, - зло бросил я, навидавшийся подобных «чудес природы» на просторах России-матушки. Гадят у нас везде, от Кавказа, до Таймыра. Что характерно, большей частью пакостят местные жители, а не туристы. Хотя и они не без греха, ничего не скажешь.
- Да и хрен с ней, народ не поменяешь, придёт время, очистят от грязи, экскурсии водить будут, - встал Володя, поднимая рюкзак на плечи.
- Я бы согласился оплатить смотрителя и уборку, - Никита не мог налюбоваться на красоту таинственного зеркала, наливавшего нас ощущением детского счастья. Так бывало в детстве, в начале летних каникул, когда они кажутся бесконечными, а мир вокруг огромным интересным и праздничным.
- Но, - добавил он, - обвинят в захвате народного богатства, а купить эту скалу уже не дадут. Выгонят моих людей, да ещё в суд подадут, за самоуправство, плавали – знаем.
- Что-то не так с нами, раз своему народу не доверяем, - подытожил Палыч, - или со страной. Пошли к нашим лосям, а вход лапником завалим, до весны не найдут, там видно будет.
- Чёрт, - с чувством выругался Никита, - как просрали страну, так и срём до сих пор, сами на себя. Если бы с нашими знаниями, да в девятнадцатый век!
- Лучше в восемнадцатый, в девятнадцатом мы уже тащились в глубоком тылу, а екатерининские времена не напрасно прозвали «золотым веком». Там и закладывались основы Российской империи, да и люди, в то время, не боялись принимать решения, - это я добавил горечи в общий настрой.
- Решено, - тихим голосом сказал Палыч за нашими спинами, - с этих времён и начнём.
- Что??!! – все изумлённо посмотрели на егеря, - что ты сказал?
- Я ничего не говорил, - удивился он, в свою очередь, - это зеркало вам сказало. Всё, хватит мистики, пошли на воздух, вдруг здесь газ галлюциногенный какой.
Быстрым шагом мы выбрались из пещеры, и отошли на десяток метров, старательно дыша чистым воздухом. Первым стал оборачиваться Володя, остолбеневший от удивления, он пытался нам что-то сказать, показывая пальцем за наши спины.
-....мать, - дружно выдохнули мы, обнаружив за спиной невредимый снежный покров Пальца, на котором не осталось и намёка на пещеру. Более того, даже наши следы исчезли, словно мы появились на площадке рядом с утёсом из вертолёта. Я посмотрел назад, в сторону леса, там тоже не было наших следов, как, впрочем, и осинник с ельником не наблюдался ни в коей степени. Вокруг Пальца стоял величественный сосновый бор из великанов в три-четыре обхвата, лосями здесь не пахло.
- Палыч, - среагировал на открывшийся пейзаж Никита, - что за чудеса в Решетове? У тебя тоже глюки или как?
- Сейчас обегу скалу, ждите здесь, - егерь сноровисто встал на лыжи, которые таскал на себе даже в пещеру, и отправился в обход базальтового пика.
Длина окружности у основания скалы небольшая, на лыжах минут двадцать, можно присесть и перекурить, охота, как предсказывал мне внутренний голос, уже удалась. Скоро разобьём бивуак и отведём душу по бутылкам, где-нибудь, подальше от этого чудесного места, скорее всего, в старом карьере, там у воинской части стрельбище, минут двадцать езды на машине. Курили мы молча, не торопясь обсуждать занятное приключение, всех насторожило изменение леса и отсутствие наших следов, мы ожидали отвратительных новостей от егеря и боялись сглазить. Кто-то из древних сказал, «Мысль изречённая есть факт» или что-то в этом роде. Так оно или нет, но, высказанные вслух намерения реализуются гораздо чаще, чем следовало бы из теории вероятности, без всякой мистики. Из таких соображений я последние годы стараюсь чаще молчать, особенно в спорных ситуациях.
- Все видели? – первым не выдержал Никита, он соображает быстрее всех нас, да и столичные навыки чувствуются, - все видели зеркало, пещеру и Палыча, который говорит, что не говорил?
- Да, - в унисон хриплыми голосами каркнули мы с Вовой. Есть у нас такая привычка, от частого общения, говорим одновременно и одинаковые фразы. А, может, от одинаковой непроходимой тупости.
- И, что?
- Ничего, сиди, жди Палыча, - Вова с наслаждением затянулся сигаретой, пуская колечки дыма.
Никита был у нас некурящим, потому достал свой термос и принялся пить кофе, с молоком, естественно. Вскоре из-за скалы выбрался Палыч, державший свой треух в руке. Он молча подошел к Никите, снял лыжи, налил себе кофе и сделал длинный глоток. Как можно так пить кипяток, понять не могу, никак не могу привыкнуть к горячим напиткам, хотя, чай люблю горячий.
- Всё, парни, п…, приехали, - егерь глотнул ещё кипятка, - никаких следов дороги, машины и следов человека. Предлагаю, охоту временно прекратить, пешим ходом двинуться к Лыпу, направление я знаю, за пару часов доберёмся. Даже если весь лес изменился, угоры1 остались прежними, и речка течёт на старом месте.
Особых возражений не было, остались одни вопросы, но, не Палычу же их задавать. Потому, выстроившись друг за другом, горе-охотники тронулись в обратный путь, но пешком. На том месте, где полчаса назад была оставлена машина, высились три огромные сосны. Вот когда мы смогли почувствовать истинный вес своих рюкзаков и припасов, однако, мысли о странности бытия здорово компенсировали нагрузку на спину. Тем более, что рюкзаки у всех четверых были станковые, подогнанные к владельцам. Цинк с патронами несли по очереди, подавляя нездоровые мысли спрятать его, где-либо, на время. Егерь изредка комментировал пройденные участки, уточняя остаток пути и изменившуюся растительность.
- Нынче осенью, на этом угоре мы рыжиков знатно набрали, вёдер десять, - Палыч показал на красивейшую берёзовую рощу слева, - тогда здесь можжевельник рос, да ельничек молодой.
- А тут, - он кивнул направо, на великолепную дубраву, - всю жизнь было колхозное поле, летом овёс сеяли.
- Сейчас, мужики, сейчас, - заволновался Палыч перед последним поворотом на Лып, до которого мы добирались не два часа, а все четыре, видимо сам боялся обнаружить очередную дубраву, которых в наших краях лет сто, как вырубили.
Десяток шагов и перед охотниками открылась живописная излучина речушки, на берегу которой стояли три дома, окружённые подворьем. Из труб домов явственно тянуло дымком, в лицо ударил запах свежего навоза, и послышалось мычание коров. Повеселевшие, мы спустились к жилью, встречая лай выскочивших собак весёлыми улыбками, пожалуй, впервые в жизни. Навстречу нам уже выходили жители деревеньки, набрасывая патриархальные полушубки. Все пять вышедших мужчин, как ни странно, заросли бородами, по самое не могу. Вокруг них крутились полтора десятка подростков, одетых, как цыгане, в какие-то лохмотья. И это поразило больше всего, в том Лыпу, что мы проезжали утром, на три десятка жилых домов было не больше пяти детей. Я в тот момент почувствовал что-то неладное и попросил друзей молчать, что бы они не услышали.
- Поговорим потом, без посторонних, - парни дружно кивнули, - наша задача, сбор информации, не особо выделяясь глупыми вопросами.
Палыч как-то странно взглянул на меня и улыбнулся. Он и начал разговор с жителями деревеньки.
- Здравствуйте, люди добрые, заплутали мы с друзьями, помогите добрым советом.
- Здравствуйте, - обнажили головы все мужчины, обозначив поклон, - куда путь держите, господа хорошие?
Вот это номер, господа! Похоже, здесь и о советской власти не слыхали. Я повернулся к ребятам и, незаметно для селян, показал кулак, молчать, господа офицеры, молчать! Судя по всему, на тайное селение староверов набрели, вот это номер. Тем временем, егерь продолжал разговор с крестьянами ни о чём, присматриваясь, друг к другу. Аборигены окружили его, обсуждая виды на урожай и будущую зиму, а мы остались в стороне, скинув рюкзаки. Курить пока опасались, вдруг попали к староверам, могут обидеться. Мальчишки, тем временем, подкрались к нам, пытаясь потрогать блестящие алюминиевые каркасы рюкзаков, Никита этим воспользовался, присев напротив одного из парнишек, лет десяти.
- Считать умеешь?
- А то, - гордо приосанился пацан, в свою очередь, показывая на «Сайгу» - это что у тебя за штука?
- Ружьё моё, - нашего бизнесмена не так просто сбить с толку, - правильно назовёшь год, месяц и день сегодняшний, дам подержать.
- Семидесятый, октября двадцать девятое число2, - парнишка протянул руку к карабину.
- Ответ неверный, год назови полностью, - Никита встал, встречаясь с нашими напряжёнными взглядами.
- Семьсот семидесятый, нет, одна тысяча семьсот семидесятый от Рождества Христова, - выпалил мальчишка, забирая из рук нашего бизнесмена карабин без магазина. Несмотря на шоковое состояние, затвор Никита передёрнул, убедившись в отсутствии патрона в патроннике. Приглядывая за мальчишками, облепившими счастливчика, мы молчали, по-новому рассматривая одежду крестьян и их хозяйства. Мысли о подставе не возникло, в наших краях устроить подобный театр невозможно, да и незачем. Судя по русскому языку и местности, мы в России екатерининских времён, причём, в родном Прикамье. Первым отреагировал Вова,
- Зеркало это подкузьмило, больше некому, оно услышало наш разговор о золотой эпохе.
- Мистика, у нас глюки, - Никита не верил до последнего.
- Это гриппом все вместе болеют, а с ума поодиночке сходят, - голосом кота Матроскина попытался схохмить я, хотя мне было также тоскливо. Сердце заныло, предчувствуя разлуку с женой и детьми, любимыми сыном и дочерью. Господи, подумал я, как они там без меня, на зарплату жены протянут. Уж если ты закинул меня в прошлое, помоги, для компенсации, моим детям выучиться и стать людьми. Сам я похоронил отца рано, на первом курсе института, потому не желал подобной судьбы своим детям, но, увы. Судя по всему, им придётся сложнее, да ничего, успокаивал я себя, вспоминая все материальные ресурсы семьи. Так, мама поможет из своей пенсии, одну квартиру можно будет продать. К счастью, зарабатывает жена неплохо, кабы не больше меня, жить смогут, особенно, после продажи бабкиного наследного домика. Я понемногу успокаивался, возвращаясь в реальность, нас окружавшую.
Егерь успел поговорить с крестьянами и вернулся к нам, подтверждая наше положение в 1770 году, где правит Екатерина Вторая, более того, он успел создать нам легенду. В ходе беседы с крестьянами, жителями выселка Нижний Лып, он услышал вопрос, не литвины ли баре? Надо сказать, что наш акцент заметно отличался от яркого оканья аборигенов, как и словарный запас. Потому и подхватил егерь подсказку крестьянина, назваться барами из Литвы, которая недавно стала частью Российской Империи. Бритые щеки не оставляли нам шансов прикинуться простыми работягами, тем более, что все окрестные жители, как нетрудно догадаться, были приписаны к Воткинскому заводу. А становиться приписными добровольно никто из нас не собирался. Однако все подобные вопросы оставили на вечер, поскольку Палыч договорился на ночлег и столование наше до завтрашнего утра, когда мы дружно отправимся в сторону Воткинского заводского посёлка.
- Столоваться будем у хозяев, свои припасы не доставать, - предупредил нас Палыч, - завтра с утра двинем до Осиновки, по дороге поговорим.
- Погоди, а чем ты расплатился? – практично заметил Никита, - у нас нет ни копейки местных денег.
- Народ здесь не избалованный, переночевать пустят и накормят бесплатно, я сказал, что все припасы утонули, а в рюкзаках научные инструменты, потому и прошу не открывать их. Всё, заканчивайте базар, пока за шпионов не приняли.
Так и получилось, хозяева одного из домов отвели нам огороженную жердями комнатку на одно окно, за большой русской печью, где мы разделись и сложили вещи. Пол в доме был некрашеный, но, чисто выскобленный, а стекло в небольшом окошке заменяли четыре куска слюды, настолько прозрачные, что сквозь них можно было разглядеть человеческую фигуру на улице. Убедившись, что в доме чисто и нет признаков тараканов или клопов, мы с Вовой улеглись на рюкзаках дремать, в ожидании обеда, неугомонный Никита отправился во двор, продолжать осторожные расспросы ребятишек. Палыч вернулся к разговору с хозяином, Прокопием Малым, действительно, невысокого роста, не выше ста пятидесяти сантиметров. Усталость от непривычной нагрузки взяла своё, скоро мы с Володей задремали, к счастью, оба не храпим. Разоспаться нам не дал егерь, разбудивший нас уже в сумерках,
- Вставайте, обедать зовут, после обеда выйдем на улицу, поговорим.
Нам четверым хозяева поставили отдельную посудину, с интересом глядя на наши разнокалиберные ложки. Перед обедом хозяин громко прочитал «Отче наш», эту самую короткую молитву знал и я, поддерживая негромко, но внятно Прокопия. Мне помогал Палыч, судя по уверенности, не впервые читавший молитву за столом, ну, да он побывал в Сербии. Никита и Вова бормотали что-то под нос, но перекреститься ума хватило у всех нас. Кое-как выдержав проверку, мы приступили к обеду, сдерживая урчание в животах. Уха была великолепной, даже без картошки, настолько наваристой и жирной оказалась рыба. Саму рыбу подала хозяйка на второе, когда мы сыто откинулись от опустевшей чашки. Из шести рыбин, поданных нам на плоском деревянном лотке, я узнал только две стерлядки, да одного судака. Остальные были для меня в новинку. Из негромкого разговора Прокопия с егерем, услышал позднее, что это знаменитая белорыбица.
Хозяин, поддерживая разговор о рыбе, степенно обсуждал гастрономические тонкости разных видов рыбы, жалуясь, что с постройкой плотины на Воткинском заводе, вода в низовье реки Сивы, куда впадали все местные речушки, стала хуже, грязнее. Судя по этим жалобам, проблемы с экологией начались не в двадцатом веке. Хотя, Кама, по-прежнему оставалась чистой полноводной рекой, поставлявшей окрестным жителям множество крупной рыбы, заготовляемой на зиму. А в речке Лып и Сиве ловили всякую мелочь, от пары фунтов до полупуда. Нас приятно удивило определение мелкой рыбы, наводя на греховные мысли, какой тогда бывает крупная рыба? Постепенно разговор перешёл на Воткинский завод, вокруг которого рос посёлок в несколько тысяч жителей. Из истории родного города, в краеведческий музей нас водили, слава богу, каждый учебный год, мы знали, что строительство завода началось осенью 1759 года. Вряд ли за десять лет завод успел развернуться на полную мощность. Однако, нам хотелось побывать на родном заводе, возможно, именно там, в провинции, удастся легализоваться.
Никита постепенно втягивался в разговор, уточняя дорогу до Воткинского завода, условия найма работников. Сославшись на утрату документов, за которыми придётся ехать в Екатеринбург, поинтересовался, как туда проще добраться зимой. Ответ был стандартный – по камскому льду, в обозе торговцев, проходящих туда каждую неделю. Или по нашему берегу Камы, по знаменитому Сибирскому тракту, через Очёр.
- Под Оханском, говорят, пошаливают, - понизив голос, сообщил Прокопий, - весной двух купчин обобрали, да летом слухи ходили разные. Ещё на частинских мужиков грешат, но, там, на островах, правды не найти. Обманут и обдерут, как липку. Потому, барин, провожатых бери из села Галёво, или степановских мужиков. Они, конечно, с характером, прижимистые, но, грех на душу не возьмут. И без разбоя живут богато, почитай, самые зажиточные сёла на Каме.
- А вотяки3 как, не балуют? - подключился Палыч, сытно вытирая руки о свой платок. Интересный егерь, с носовым платком, я прежде подобных ему не встречал.
- Так их, почитай, в наших краях и нет. Вокруг Воткинского завода на тридцать верст только русские деревни. Вотяки всё больше на север и на запад селятся. Из инородцев немного вогулы живут, сразу у Воткинска большое селение, на заводе робят, да извозом занимаются. И на восток до Перми с десяток вогульских селений наберётся, люди спокойные, работящие, за что и страдают от демидовских приказчиков.
- Выходит, вы все тут государевы люди? – рискнул проверить Никита, в крепость попадать мы не собирались ни в коем случае, - или свободные, кто живёт поблизости?
- Так ещё десять лет назад мы все тут свободными были, пока к Воткинскому заводу не приписали, - скрипнул зубами Прокопий, - теперь три раза в году отъезжаем на работы в завод, со своей телегой. С другой стороны, полкопейки в день за урок платят исправно, управляющий не лютует, от рекрутчины освободили. Может, это и лучше, особенно, если с пермяками демидовскими сравнить.
- Говорят, его приказчики на всех дорогах и тропах стоят, беглецов ловят? – не утерпел Вова, вспоминая рассказы Бажова.
- Это мы не знаем, дальше Большой Сосновы не бывали, - ухмыльнулся в бороду наш хозяин, - в наши края демидовские не рискуют забираться, лет десять назад одна ватага пробралась, да и сгинула, неизвестно где, прости господи, - он перекрестился.
Мы дружно повторили его жест, чувствуя необходимость быстрейшей ассимиляции к местным привычкам. Дальше разговор перешёл на бытовые мелочи, мы с Вовой молчали, Палыч с Никитой понемногу уточняли местные реалии, выясняя цены на предметы первой необходимости, структуру местного и заводского управления. Не забывая о предстоящем посещении заводского посёлка, они узнали у нашего хозяина пару адресов, где можно будет встать на постой, хотя бы первое время. Учитывая, что беседа шла удивительно неторопливо, с многочисленными длительными перерывами, хмыканьями и чесаниями в затылке, время подходило к восьми вечера. В горнице давно горела плошка с жиром, распространяя отвратительный запах. Наконец, Прокопий, получавший от беседы очевидное удовольствие, намекнул на необходимость сна. Мы быстро разобрались, с трудом втиснувшись на пол отведённой клетушки.
Сон долго не шёл, и не только мне. Мы молча переворачивались с бока на бок, не решаясь разговаривать даже шёпотом. В доме из без того звуки были слишком информативны, возились и шептались ребята на печи, на кухне уже кто-то похрапывал. Вполголоса что-то бубнил хозяин своей супруге в горнице, на улице хихикали подростки. Не имея возможности обменяться мнениями, через час мы уснули, усталость взяла своё. Почти сразу я оказался в пещере базальтового Пальца, напротив таинственного зеркала. На этот раз зеркало звенело и ухало, не хуже Льва Лещенко, выдавая одну фразу, озвученную на разные лады, - « С нашими знаниями в восемнадцатый век, с нашими знаниями в восемнадцатый век, с нашими знаниями в восемнадцатый век, золотой век, золотой век…»
Проснулся я мгновенно, продолжая слышать это заклинание, рывком сел и увидел три пары напряжённых глаз, обращённых на меня.
- Вам тоже, как видно, зеркало снилось, - риторическим вопросом приветствовал я товарищей, - значит, эта мистика нас не отпустит быстро. Придётся работать прогрессорами, как у Стругацких.
- Лучше иначе, попроще, там Антон плохо кончил, - зло высказался Никита. Мы не зря были друзьями, многие мысли были схожими, как и логика рассуждений.
- Поговорим по дороге, - осадил Палыч, выходя во двор, на утренний туалет.
Никакого туалета, в смысле уборной, на дворе не обнаружилось, нужду справляли за стайкой, куда нас проводил егерь, быстрее всех понявший местные нравы. Он же показал кадку с водой и посоветовал не бриться и не чистить зубы, а умываться без мыла. Спорить никто не собирался, уточнили только два момента, будет ли завтрак, да, как рассчитаемся с хозяином.
- Завтрак здесь не принят, но по три сырых яйца нам дадут выпить, я попросил, всё же, баре вы, народ избалованный, нежный, - вполголоса хохотнул егерь, - хозяину подарю нож, у меня запасной есть, для забывчивых охотников, с наборной пластиковой ручкой. Нормально будет, не стыдно.
Собрались мы быстро, уже через полчаса, постанывая от боли в не разогретых мышцах ног и плеч, завернули за первый поворот, скрывший из вида Нижний Лып.
- Предлагаю добросовестно прошагать четыре часа, обдумывая предложения, в обед на часик остановимся, где и поговорим спокойно. Иначе рискуем не добраться до Осиновки засветло, а ночевать в зимнем лесу не хочется. – Егерь спокойно посмотрел на нас, ожидая возмущения. Напрасно, несмотря на наши не рядовые должности, а, возможно, благодаря им, мы умели подчиняться без лишнего базара. Вот и сейчас, все понимали, что надо быстрее добраться до посёлка, а думать можно и на ходу, коротко кивнули на предложение нашего предводителя.
Как ни странно, рюкзаки поутру не так сильно тянули вниз, словно экстремальная ситуация добавила нам сил и выносливости. Мы довольно бодро отшагали свои два десятка километров, остановившись на обед в уже узнаваемых местах, в паре часов хода от деревни Осиновки. Вчера Прокопий подтвердил предположения Палыча, выселок в районе будущей Осиновки уже существовал, пока, правда, без названия. Бодро скинув рюкзаки, за считанные минуты развели костёр, вынимая припасы, съестного мы взяли с собой дня на три, не меньше, опыт приучил соблюдать пословицу – в лес идёшь на день, хлеба бери на неделю. Вытащив все продукты на клеёнку, мы стали обсуждать перспективы именно с них.
- Так, свежие помидоры, сырую картошку убрать, они пойдут на семена, - Никита порылся в карманах, - у кого семечки есть не жареные?
- У меня горсть с сентября в кармане высохла, со своих подсолнухов лущёная, - отозвался Палыч, наделяя каждого десятком невиданных здесь семян. Аналогично мы разделили помидоры и картофель. Консервы, пресервы и напитки, также решили оставить, в крайнем случае, для демонстрации властям, что мы не жулики и не беглые крестьяне.
В результате на еду остались три палки копчёной колбасы, десяток варёных яиц, да четыре буханки хлеба, с десятком солёных огурцов. Уминая всё это, мы обсуждали перспективы своей легализации. Мысли, чтобы признаться в прибытии из будущего, к счастью, не высказал никто, такого идиотизма нам не потянуть. Вопрос о статусе обговорили быстро, Никита настоял на своём мелкопоместном польском дворянстве, где-то из-под Кракова. Территория за границей, проверить будет невозможно, если не выпендриваться. Фамилию для этого выбрал в наших местах неизвестную – Желкевский, планировал из Воткинского посёлка сразу податься в Сарапул, зарабатывать деньги на поездку в Питер. Как там выйдет в столице, неизвестно, но, хватка у него была, да и талант особый, он со школьных времён мог убедить любого человека в своей правоте и добиться исполнения своих планов чужими руками. Причём, исполнители ещё благодарили Никиту за оказанное доверие. Со своими артефактами, в виде наручных часов, бинокля, золотой печатки и золотого же креста на внушительной цепи, начинать ему было с чего.
Мы с Володей решили присмотреться к обстоятельствам, поработать на заводе в роли вольнонаёмных мещан-мастеров. Собственно, только на заводе мы и проработали всю жизнь, после окончания машиностроительного института. Я больше десяти лет протрубил в заводской лаборатории, последние годы в должности её начальника. Хотя начинал с технолога в литейном цехе и первые два года из литейки не выходил, своенравные там работяги, любят молодых инженеров носом ткнуть в недоработки. Без выпендрёжа скажу, что в части анализа сплавов равного мне специалиста в городе не было, а в голодные девяностые приобрёл неплохой опыт анализа различных руд, минералов и непроизводственных соединений. От золотых и серебряных покрытий, до титановых и марганцевых руд, судя по всему, уральского происхождения. Вова был богом механики, должность зама в отделе главного механика давно перерос, но, в силу своей скромности, не рвал рубаху на груди перед руководством завода. За что его и ценили, а ещё за талант. Он, лучше многих слесарей-сборщиков, мог найти неисправность в самом сложном станке или механизме, и, почти голыми руками, её исправить. В его присутствии даже домашняя техника и автомобили переставали капризничать, работали без заминок. А детали, которые он вытачивал за станком, могли повторить лишь токари шестого или седьмого разряда. Да, да, токари и слесари седьмых разрядов на нашем заводе ещё сохранились, но, все были пенсионного возраста. Эти разряды, по-моему, перестали официально присваивать в конце семидесятых годов.
Так вот, мы договорились назваться своими данными и попроситься на завод, сперва рабочими, там видно будет. Судя по всему, квалифицированных специалистов на заводе мало, назовёмся беглецами-немцами из Данцига во втором поколении, сильно обрусевшими, авось пройдёт. Селиться все решили отдельно, дабы не вызывать подозрения у начальства, сразу податься в церковь, где исповедоваться, что шли в поисках лучшей доли к Демидовым, да утопили всё имущество, посему и остались в Воткинске. Также и доложить управляющему заводом, чтобы контракт подписывать не более, чем на три года, с намёком, что в Ёбурге нас ждут, но, без упоминания будущих работодателей. Палыч одобрил наши мысли, сообщив, что назовётся уволенным по сроку службы солдатом, идущим на поиски лучшей жизни, в Сибирь, с остановками по пути следования. Он, кстати, посоветовал наше оружие припрятать, хотя бы карабины. А ружья обернуть тряпками и не показывать никому.
- Не забывайте, с таким оружием вы сами превращаетесь в дичь, любой охотник захочет получить «Сайгу» с патронами. Перешагнуть через труп неизвестного бродяги, коего никто не хватится, это проще простого. В Молдавии был у меня похожий случай, за простую СВД, пацана зарезали румыны.
Прятать решили по отдельности, с равным запасом патронов, чтобы не складывать все яйца в одну корзину. Свою курковку двенадцатого калибра с полусотней патронов я разобрал и обмотал запасной одеждой, прятать ничего не пришлось. Когда ребята вернулись из леса, начерно обсудили перспективные планы «внедрения и прогрессорства». Мы с Вовой ставили целью ближайших лет освоение местных технологий с дальнейшим улучшением. Я надеялся организовать производство бездымного пороха, динамита и инициирующего вещества для капсюльных патронов, хотя бы на базе гремучей ртути. Получится заинтересовать местное начальство – хорошо, нет, так на свои средства будем влезать в частное производство, как в Воткинске, так и любом другом городе. Владимир намеревался под мои боеприпасы сконструировать простейшее гладкоствольное ружьё, под патрон с пулей-турбинкой. Благо, их у меня было два десятка, не меньше, для образцов достаточно.
Самую трудную задачу взвалил на себя Никита, но, он на две головы выше нас в бизнесе. Добравшись до Питера с двустволкой Вована, взятой взамен помповика, он надеялся организовать производство подобных ружей и патронов под них, либо на паях с власть имущими, либо в наглую, одному. И, попытаться протолкнуть закон о патентном деле, учитывая, что пошлины с патентов пойдут в казну, вероятность подписания нужного нам закона имелась. На подкупы чиновников мы с Володей отдали Никите свои наручные часы и термосы. Если всё у него получится, он добьется нашего перевода в столицу, если нет, к исходу трёхлетнего срока вернётся в Воткинск, будем думать дальше.
- Всё нормально, ребята, - согласился с нашими планами Палыч. – только я предлагаю уменьшить сроки до двух лет.
- Почему?
- Вы забыли, что через три-четыре года будет восстание Пугачева, чьи войска пройдут по Воткинскому заводу. К этому времени вам лучше отсюда убраться, хотя бы в Казань, - он передёрнул плечами, - видел я эти народные волнения, кровавое, доложу вам, зрелище.
- Договорились, к Рождеству с 1772 на 1773 год встретимся в Казани, у ворот кремля ждать друг друга неделю. Если мы не сможем добраться, отправить туда связного, с запиской и синим флажком в руке.
Были и другие разговоры, но, в памяти моей остались только эти планы, внедрению которых мы посвятили все свои силы. К вечеру мы добрались до выселков на месте будущей Осиновки, где заночевали, одарив хозяина бутылкой водки из взятого запаса, со смытой этикеткой, разумеется. Ночевали, на сей раз на сеновале, где оказалось достаточно тепло, а завтракали также, сырыми яйцами. С хозяином общался только егерь, мы начали работать на свои легенды полуиностранцев. От выселков до заводского посёлка дошли после полудня, сразу направившись на ночлег к Марфе Носковой, дальней родне Прокопия Малого. Хваткая вдова лет тридцати с хвостиком, с тремя детьми, но, вполне симпатичная женщина, держала двух коров, стадо гусей и, как раз завалила трёх откормленных за лето кабанчиков. Без лишних слов она отвела нам пустующую гостевую комнату на втором этаже своего дома, подала плотный ужин. Однако, не преминула договориться от плате за проживание на год по две копейки с носа. Возражения, что мы без лошадей, и надо брать меньше, не были приняты во внимание.
- Вы, чай, баре, кормить вас надо иначе, потому и беру по две копейки в неделю, - отрезала Марфа, - не нравится, ищите других хозяев.
Спорить мы не собирались, дом вдовы стоял почти в центре нагорной части посёлка, в полусотне метров от базарной площади. В двадцатом веке тут будет кирпичное здание аптеки. Кроме того, умерший от простуды три года назад её муж был бригадиром в литейном цехе, а Марфа до сих пор сама иногда подрабатывала на заводе. Связи её и покойного мужа могли пригодиться. Об этом мы и завели разговор, выставив в качестве аванса пару бутылок спиртного, хладнокровно убранных хозяйкой за печку. Выслушав наши легенды, совместно с заверениями об отсутствии денег, она прояснила нас в оплате труда рабочих и мастеров. Покойный муж Марфы получал восемь рублей в месяц, потому и смог оставить своим детям крепкое хозяйство. Оплата рабочих начиналась от трёх рублей в месяц в литейном производстве, доходила до десяти рублей бригадирам. Поразмыслив, Марфа дала нам советы, куда и к кому обратиться из заводского начальства, подсказала, кто главнее и кому удобнее дать подарок, в виде наших обручальных колец и охотничьих ножей. Так мы наутро и поступили, попутно посетив с утра местный базар, заполненный изделиями «народного промысла», от деревянных топорищ, до кованых скоб и дверных петель.
Глава 3
- Наш немец-то, Васятко, не иначе, колдун настоящий, - выпучив глаза, размахивал руками Бынька, носивший крестильное имя Афанасий, - по вечерам уходит в свой лабаз, где разные дымы выпускает. Веришь, красного и жёлтого цвета дымы, а вчера даже зелёный дым видел.
- Сам ты немец, - заступилась за соседского жильца Ирина, на пол головы выше всех мальчишек, собравшихся у речки после обеда, - маманя говорит, русские они, а вашего даже Андреем зовут, сам, поди, знаешь.
- Имя-то русское, а по утрам всё лето, как шаман вогульский пляшет, в любую погоду, - не сдавался Бынька, пытаясь доказать друзьям, что его жилец непростой, очень непростой, - как снег стаял, каждый день за огородом приседает и прыгает, словно белка. Мне по секрету сказал, что это имнастика называется, для здоровья полезная.
- На что ему твоя имнастика, он и так здоровенный, как лось, - не удержался молчун Федот, по прозванию Чебак, за пристрастие к рыбалке, - братьев Шадриных два раза так отмудохал, они теперь в наш околоток не заходят. Батя сказал, так им и надо, сколько зубов они парням повыбивали, всё втроём на одного, а тут один всех троих наказал. Ты лучше скажи, спрашивал своего немца, или нет.
- Говорил, - потупился Афоня, - он, словно в душу смотрит, только решусь попросить, как зыркнет…
- Значит, так и не спросил, - подытожила Ирина, самая решительная в кампании, - придётся опять мне самой к твоему немцу идти.
- Во, во, давай лучше ты, - поддержали её все пятеро мальчишек, считавших девушку бесспорным заводилой и лидером в своём околотке.
Такое решение устраивало всех, потому уже через пять минут группа подростков разбежалась по домашним делам, Четырнадцатилетние парни и девушки считались практически взрослыми, на них висело, как правило, всё домашнее хозяйство, пока отцы работали. К Ирине уже сваты приходили, отец отказал, сославшись на малолетство любимой дочери. Самим ребятам домашнее хозяйство было не в тягость, оставляя время для игр, ещё три-четыре года парням не грозила работа в заводе, куда брали с восемнадцати годов. Несмотря на нехватку рабочих, даже начальство не решалось забирать подростков в завод, слишком тяжела была работа. Чтобы обеспечить завод кадрами, управляющий заводом привлекал рабочих из соседних деревень.
Раньше, как рассказывали ребятам отцы и матери, мужиков из деревень сгоняли насильно, по деревням ходили воинские команды, вылавливая убежавших с завода крестьян, которых нещадно пороли. Шесть лет назад, когда завод передали в казну, заменили управляющего и перестали пригонять людей насильно, выплатили долги за выполненную работу. Новый управляющий выплаты заработанных денег не задерживал, не лютовал, людей без причины не наказывал. Постепенно стало меняться отношение рабочих к заводу. На постройке срубов под избы для переселенцев неплохо подрабатывали местные крестьяне, платила за них казна заводская, хоть и недорого, зато сразу. Всё равно рабочих рук растущему заводу не хватало, подрастающие дети рабочих были в такой ситуации неплохим подспорьем, за три-четыре года многие становились надёжными специалистами, обучаясь у своих отцов быстрее, нежели деревенские недоросли.
Нынче же вечером Ирина, выскользнув из сеней, направилась во флигелёк, срубленный себе немцем Андреем на окраине посёлка, в самых задах. Зимой появление в посёлке сразу трёх немцев и отставного солдата долго служило темой для разговоров. Многие смеялись над неуклюжими путешественниками, утопившими в реке все документы и деньги, некоторые жалели приблудышей, как прозвали оставшихся работать в заводе Андрея и Владимира. Городовой поначалу взял всех троих под арест, хотел отправить в Сарапул, к исправнику, только солдата-отставника пожалел, даже в холодную не сажал. Говорят, у того вся грудь в ранах от турецких и немецких сабель да пуль. Но, управляющий велел немцев отпустить, а солдата Ивана взял в заводскую охрану. Тот, хоть израненный, да шустрый, мигом всех поселковских запомнил, как прочие охранники, не лютует, но, порядок соблюдает. Даже батя Ирины отзывается о Палыче хорошо, не чета, мол, другим охранникам, что придираются порой без повода, да подарки выбивают себе, человек серьёзный.
Тогда, зимой, управляющий Воткинским заводом Алимов выдал подорожную главному немцу, тот сразу отправился в Петербург, а Владимира и Андрея взял в завод рабочими. Ирина не забыла, как смеялись молодые парни и подростки над неумелыми немцами, что слов русских не знают, в производстве не разбираются, хоть и говорили, что работали в своих заводах. Однако, не прошло и полугода, как рабочие изменили своё отношение к великовозрастным новичкам. Немцы работали упорно, сметливо переняли многие приёмы заводских мастеров, не пытаясь уклоняться от тяжёлой работы. И, то сказать, оба немца куда здоровее большинства рабочих, хоть и старые, сказывали они, что им по тридцать пять лет. Иркиному отцу Василию всего тридцать четыре в прошлом годе стукнуло. Он и рассказывал дочери, что немцы оказались русскими, только бороду бреют, как баре, да иностранными словами чудят. Тяжко немцам по-первости приходилось, это Марфа Носкова баяла, когда все трое у неё жили.
Сказывала, что совсем без сил приходили с работы оба, кроме Ивана, понятно, тот на охране не шибко уставал. Придут, рассказывала, поедят и спать падают, ровно убитые, до самого утра. В воскресенье у них сил хватало, чтобы к заутрене подняться, да в бане попариться, после чего опять отлёживались. Все хозяйственные дела за них Палыч обихаживал, жалел своих немцев-от. Так всю зиму немцы и промучались, спали, да ели после работы, больше сил не хватало. Зато к весне, когда к работе приохотились, начали понемногу чудить. Сперва Андрей имнастику свою принялся плясать, что любопытно, утром и вечером плясал. Никак не поверишь, что месяц назад еле с работы приползал, с утра попляшет и на работу идёт. Вечером, бывало, так намается на работе, ан, нет, опять за своё, уходит во двор и пляшет, словно медведь, какой. Бынька три недели за ним подглядывал, так баял, что после имнастики немец словно сил прибавляет. Вроде, как не руками и ногами махал, а спал, идёт весёлый, спокойный.
Второй-то немец таких плясок не затевал, он от Марфы первый перебрался в свою избушку, казна под строительство домов денег давала. Дивно, что оба немца избы поставили, не как у людей. Голбец4 выкопали большой, печи роскошные поставили, не жалели печникам денег, а сами избы вполовину обычных срубили. Только и помещались в избах столы с табуретами и лавками, койки, да ящики с инструментом. Во дворах немцы, заместо стайки и сеновала, опять непонятные сараи срубили, где тоже печи выложили. Те сараи, пожалуй, просторнее домов оказались, немцы их сразу верстаками заставили, инструмента разного принесли. В них, почитай, и жили оба немца все вечера после работы. Владимир, тот всё пилил, да строгал, к кузнецу разные железяки таскал, сам ковал и кузнец ему мастерил всякие всячины. Он их станками назвал, которые можно ногой крутить или даже лошадь прицепить вместо тягла. На этих станках Владимир затачивал свои железки, как на точильном круге, сверлил дырки и много непонятных устройств собирал.
Другой немец — Андрей, словно колдун или знахарь какой, приволок в своё хозяйство разных котлов, варил, парил, жарил. Дымы-то, Афонька какие видал, взаправду разноцветные выходили из котлов. Насобирал осколков стеклянных, разбитых бутылок, сварил из них стекло и сделал себе маленьких бутылочек. Ребята попросились к нему посмотреть, так тот даже потрогать разрешил и показал, как стекло плавить. Федот с Бынькой после того к Андрею часто захаживали, приносили стеклянный бой, да дрова для печей притаскивали. Помогать стали понемногу, Андрей их научил железной трубкой стеклянные пузыри выдувать. Из тех пузырей и получаются разные бутылочки для опытов, как говорил немец. Афонька с Чебаком так часто рассказывали о стеклянных пузырях, что и другие ребята из их ватаги стали приходить в гости к немцу. Тот никого не гнал, наоборот, показывал разные превращения. То чистую воду подожжёт, то из красной воды синюю сделает, то ещё, что выдумает. Ребята и рады стараться, приохотились к нему ходить, кто дрова приносит, кто меха качает. Ещё Андрей, как снег растаял, начал ходить по шихтовому двору5, разные камни и отходы плавильные приносил в свой сарай. Даже на казённый скотный двор забирался, в соседях по стайкам смотрел, селитру насобирал. Из этой селитры, баял, порох можно сделать, в России целые селитряные заводы есть.
До того интересно мальчишки всё рассказывали, что Ирина не выдержала, тоже пришла к немцу во двор. К тому времени все околоточные парнишки уже привыкли бывать у Андрея, а девушка появилась впервые. Посмотрела на чудеса немецкие, на его склянки, на житьё холостяцкое, да и навела там порядок, задержавшись после ухода пацанов. Не зря, чай, на год старше своих друзей была, три её подружки из дальней родни зимой уже замуж вышли. Совсем взрослая девушка, понимала, как хозяйство вести. С той поры и повелось, приходили ребята к Андрею, помогали перетирать разные смеси, устраивать опыты, порой взрывы небольшие, после их ухода Ирина быстро наводила порядок, прибирала в доме. Пыталась как-то гостинцы из дома приносить, но, хозяин это пресёк, готовил он хорошо. Доказывал не раз, угощая ребят своей стряпнёй, со смешными нерусскими названиями – шашлык, салат, десерт. Блюда смешные, но вкусные и готовить недолго, как раз для холостяка. Так и жили оба немца бобылями, всё свободное время проводили в домашних мастерских, да с ребятами играли, рассказывали им разные истории.
Владимир всё больше рассказывал о древних греках и римлянах, как они воевали с персами и нашими предками - скифами. Так занимательно рассказывал, про царей древних, про войны, про предательство и дружбу, что парни каждое воскресенье прибегали вечерами слушать его. Андрей говорил о разных странах, что на нашей благословенной земле находятся. Где, какие люди живут, черного цвета, жёлтого и красного, какие там животные в лесах и реках водятся, рисовал их на земле или на бересте. Ирина вместе с друзьями узнала, что земля круглая, словно яблоко или вишня, только во много раз больше. Нет, ребята не верили, конечно, что земля стоит на слонах или плавает на черепахе, но, чтобы она оказалась круглой? Вот это удивил, так удивил. Васька Филимонов не поверил, сбегал, спросил у доктора, тот засмеялся и подтвердил, даже батюшка Никодим сказал, что немцы правду глаголют. Он к немцам хорошо относился, те каждый выходной в церкви бывали и на богоугодные дела денежку оставляли.
Весной же, разъехавшись в разные хозяйства, немцы удивили всех поселковских баб, высадили в огородах чудные растения. Ребята помогали вскапывать им огородики, чего там копать, четверть десятины на двоих раскопали. Из обычных овощей немцы высадили только огурцы да капусту, и то, немного, мол, ухаживать некогда будет. Зато диковинок своих немецких сразу три посадили, какую-то рассаду с резким запахом, помидорами назвали. Рассказывали, что эти помидоры очень де полезны и вкусны, в заморских странах пока растят, в наших краях их только у графов Демидовых можно найти в оранжереях. Отдельно садили кусочки клубней с ростками, как репа резаная, назвали картошкой, тоже из Америки привезённой. Про Америку все уже знали, это большая земля на другой стороне земного шара, там индейцы живут, народ дикий, на наших башкир и вотяков похожие, только кожа красноватая. Самыми последними немцы посадили небольшие семечки, назвали их подсолнухами. Из этих семечек де, вырастут высокие растения, как наш девясил, с жёлтыми цветами, что будут за солнцем поворачиваться весь день. Потому и назвали подсолнухом, семечки этих цветов вкусные, оба немца обещали осенью угостить.
Палыч тоже высадил у Марфы немецкую рассаду, которую в деревянных ящиках разводил с февраля в избе, запретив её трогать, поливал и ухаживал за ней сам. Вся поселковская детвора через плетни наблюдала за дивными красными ягодами и жёлтыми цветами, что выросли на грядках у чужаков. Есть, однако, никто не пытался, немцы сразу предупредили, что ягоды ядовитые, а корешки можно убирать только осенью. Сами они ягоды снимали ещё зелёными, оставляя дозревать в избах. Жёлтые цветы на высоких стеблях, как у девясила, никого не интересовали, этого девясила в окрестных лесах навалом. На немецкие посадки даже управляющий приходил смотреть, не побрезговал, обсуждал что-то с немцами не по-русски, смеялся. Из-за его внимания, видать, и решили братья Шадрины обоих немцев унизить, свою силу показать.
Шадрины, вообще, жили в другом околотке, в Зареке, ближе к начальству, чем и гордились. Многие мастера туда перебирались, не жалели денег на двухэтажные дома, чтобы все видели, что люди не простые живут. Трое братьев-погодков, от восемнадцати до двадцати лет, держались дружно, задирали всех простых работяг. За последние два года почесали свои кулаки обо всех молодых парней в своём околотке, стали на другие улицы ходить. Где давали им отпор, а где и парней взрослых не было. Так этим пакостникам понравилось удаль свою показывать, что стали к взрослым мужикам после работы приставать, да унижать всячески. Особливо в последнюю зиму распоясались, знали, однако, кого можно трогать, кого нет. Мастеров заводских и их родню никогда не задирали, всё больше тех, кто братьев взрослых не имеет. Втроём одного-двоих побить дело нехитрое, Шадриным очень нравилось куражиться.
Жаловались, конечно, на них, так старый Шадра, отец братьев, к начальству всегда подход имел, да и люди стали замечать, что не случайных мужиков Шадрины бьют. Последние полгода всё больше самым горластым и непокорным попадало, кто с мастерами спорил, да правду искал. Не успел после Рождества Андрюха Панин с мастером поругаться, в заводскую контору даже ходил разбирался, почто деньги ему не все выдали за работу, как братья Шадрины так отмутузили его, три недели не вставал. Должен ещё остался заводской казне за лечение. В Пасху братья Лебедевы возмутились, что им недоплатили, так три дня лежали после гулянки, в самую ночь их Шадрины нашли и покуражились. Летом уже Пахом Федотов, приписной крестьянин, отказался даром чугун возить с Камы, пока ему долг не оплатят. Шадрины быстро укорот ему и его племянникам сделали, ладно, никого не покалечили.
С немцами, видать, драчуны решили сами поквитаться, без указания управляющего, многим на заводе поведение новичков не нравилось. Бороду бреют, словно баре какие, хотя простыми работягами у печей и молота стоят. Водку по воскресеньям не пьют, по плотине не гуляют, даже на танцы не ходят. Хотя, старые они, какие тут танцы, вроде и спокойные, но, всё равно иным не нравились, немцы, всё же. В субботу, у заводской проходной Шадрины дождались обоих немцев, те частенько на работе задерживались. Грех говорить, работящие мужики, хоть и с чудачествами. Проводили их братья до околотка, в ту пору ещё светло было. Человек пять из заводских приметили, что за немцами-то драчуны пробираются, хотели остеречь, да, побоялись, грешным делом. Вдруг, думают, начальство им велело попугать немцев-от. Однако, любопытно стало, Филат Придворов, из заводской охраны, решил поглядеть, как дело сложится.
Потом его раз двадцать заставляли повторять, что успел заметить.
- Только за угол выглянул, - разводил рукам Филат, - ан, старший из братьев уже в крапиву летит. Там, возле ямы, как раз здоровенная крапива вымахала, туда он и укатился. А двое младших к Андрюхе подобрались, вроде бить начинают. Мне-то, со спины плохо видать было, но, помню, что Володя далече стоял и никого не трогал, точно. Значит, Андрюха один обоих братьев осадил, сильно, видать заехал, те, как стояли, сразу упали на колени и не подымались. Немец, тем временем к старшему Шадрину направился, что из крапивы успел выбраться. Подошёл, этак, гуляючи, да ухватил драчуна за руку. Видать, каким приёмом ухватил-то, Шадрин сразу согнулся в три погибели, чуть не на колени стал. Сперва, конечно, матерился, да свободной рукой пытался ударить. Что уж там немец ему на ухо шепнул, не знаю, только уселся старший возле братьев, и все трое молчали, пока немцы домой уходили. Зато после, как матерились, одно удовольствие послушать было. Вот так, мужики, амбец братьям пришёл.
Что с ними делал Андрей, братья не говорили, никаких синяков и выбитых зубов любопытные соседи у Шадриных не заметили, говорят, даже носы у них были целы и губы не разбиты. Однако, племянница Шадриных, воскресным утром громким шёпотом делилась с подружками впечатлениями, как братья вечером еле добрались до дома, а утром не смогли встать на ноги, потребовав затопить баню, чтобы там привести себя в порядок. Жаловаться властям у заводских в привычках не было, потому о скандальном происшествии с братьями ходили только слухи. В ожидании ответного хода Шадриных две недели гудели поселковские сплетницы, а парни заводские начали даже нагло улыбаться побитым братьям, правда, в кампании не меньше шести-семи человек. Многие поселковские жители не верили, что братьев побил именно Андрей, а не Владимир. Андрей-то на полголовы ниже Владимира, да и в плечах вдвое уже, обычный жилистый мужик, как большинство работяг, разве, что ростом повыше многих. Зато Владимир совсем богатырь, волосы пшеничные, глаза синие, «косая сажень в плечах», ростом выше всех заводских. Большое сомнение было у народа, не он ли побил Шадриных, вот и ждали, когда братья пойдут сдачу сдавать, чтобы убедиться, что Филат не соврал. Любит он прихвастнуть, ничего не скажешь, мог и про Андрюху обмануть.
Потому, в тот вечер, когда братья решились расквитаться с Андреем, с собой они взяли двух племянников по матери, тоже здоровых лбов лет двадцати, вызванных из родной деревни Шалавенки. Не меньше десятка любопытных парней и кумушек три вечера следили за Шадриными, провожали до дома немцев. На четвёртый вечер, снова в субботу, их любопытство было удовлетворено, в полной мере. На сей раз, сыновья Шадры набросились на Андрея и Владимира все сразу, лишь деревенские родичи немного отстали, удивляясь такой поспешности. Андрюха тот, едва успел оттолкнуть своего друга в сторону, с криком «Не вмешивайся», после чего завертелся на месте, в пару мгновений раскидав напавших парней. Их деревенская подмога, крякнув, поспешила родичам на помощь, но, оба здоровяка в два счёта были уложены носом в траву. А поднявшихся братьев-забияк немец снова уложил, прямо на деревенских племянников, после чего заставил, взяв старшего за руку, попросить прилюдно прощения. Тот пытался отказаться, но после пары слов, сказанных победителем ему на ухо шёпотом, громко попросил прощения и обещал не трогать Владимира и Андрея, во веки веков, поклявшись Христом-богом. Немец посмотрел на собравшихся вокруг парней и девушек, спросив,
- Все слышали? Честным словом подтвердите городовому, что я никого не бил?
- Да, - машинально ответили поражённые свидетели схватки, ударов Андрея действительно никто не видел, а парни позднее даже спорили, что тот так ни разу не ударил.
- Батюшке подтвердите, что Христом-богом клялись? – снова уточнил немец, исправно ходивший в церковь вместе с другими заводчанами, на сей раз у самих Шадриных.
Тем ничего не оставалось, как промычать утверждение, после чего оба немца спокойно ушли, оставив злых драчунов подниматься с травы под напряжённое молчание свидетелей своего позора. Утром Андрей подождал отца Шадриных у церкви, поклонился ему, снимая шапку, затем долго о чём-то беседовал с ним. К удивлению зевак, старший мастер выслушал немца, но, содержание разговора никому не сказывал, даже своим домашним. Однако своих сыновей приструнил, пообещав женить всех троих до Рождества, начал строить дом старшему. Первым вывод из увиденного сделала Ирина, подбившая своих друзей напроситься в ученики к Андрею, в надежде, что и её добрый немец не выгонит, а покажет пару приёмов.
Последнее время отвергнутые женихи не давали прохода девушке, обещавшей в скором времени стать красавицей. Чёрные, как смоль, прямые брови и длинные ресницы, резко выделялись на белом лице. Мать приучила Иру с детства умываться обратом, нежирным молоком, прошедшим сбивку сливок, потому лицо у девушки выделялось редкой классической красотой и мраморной кожей. Русая коса до пояса подчёркивала стройную фигуру Ирины, чью талию, казалось, можно обхватить двумя ладонями. Пробовать желающих не было, девушка слыла редкостной недотрогой, без раздумий отвешивала нахалам оплеухи. Руки её, несмотря на стройность, были сильными, до двухсот дружков6 пудовых вёдер ежедневно приходилось носить девушке от колодца в огород, размером с добрый стадион, да работы по хозяйству, добротному, с двумя коровами, свиньями и гусями, придавали её оплеухам должную силу.
- Говори, - спросил Андрей, сидя спиной к подходившей по тропинке девушке, словно видел её, хотя не оборачивался.
- Как ты меня увидел? – совсем не это хотела спросить сбитая с толку Ира.
- Не то говори, что надо? – продолжил немец, что-то перетирая на доске.
- Выучи нас драться, как ты братьев Шадриных побил, - выпалила девчушка приготовленную фразу, набравшись духа.
- И тебя тоже, как понимаю, - повернулся к ней улыбающийся сосед, затем добавил, - приходите сейчас все ко мне, пойдём по вашим отцам. Если они дозволят, буду учить. Но, драться, как я вы сможете года через три, не раньше, если будете упорно заниматься, согласна?
Мы мигом, - уже упорхнула Ирина, не дослушав последнего слова.Неделю обходил Андрей по вечерам весь околоток, заглянул и в соседние улицы, разговаривал с отцами и матерями подростков, пожелавших заниматься рукопашным боем. Долго разговаривал, выгоняя посторонних из дому, о чём, никому не говорил. В результате Тихону Калинину и Антохе Беспалому заниматься у немца отцы запретили. Зато с Ириной разрешили ходить Федьке, младшему брату, ему десять лет весной стукнуло. У Быньки и Чебака тоже младшие братья упросили отпустить их к немцу. Всего набралось восемнадцать подростков, от десяти до шестнадцати лет, среди них Ира оказалась одной девушкой. Занятия начали со строительства ещё одного большого сарая в огороде Андрея, благо, кроме травы, ничего там не росло. Сперва выровняли площадку, на которой начали тренировки, как стал называть занятия Андрей, там и занимались, под открытым небом, если погода позволяла.
Вместо платы за обучение отцы подростков привезли из лесу брёвен на стройку, помогли собрать стены и подвести под крышу. Тут Иван Палыч пришёл, уговорил Андрея заниматься с парнями его околотка, тех набралось двадцать четыре здоровенных лба. Они и занялись крышей сарая и прочей отделкой, с помощью родных. У ребят сразу два тренера появились, так велел немец себя и Палыча называть во время занятий. Палыч стал помощником у Андрея, ребята с удивлением заметили, что он не стеснялся сам учиться у немца приёмам. Бывало, пока все учат какое движение ногами или руками, Андрей вовсю валяет Ивана Палыча, даром, что оба старые мужики. Чтобы не терять тренеру время, каждый день, по очереди, парни приходили помогать Андрею в его опытах. Порой, чтобы веселее было, сразу по двое-трое прибегали, чему немец только рад был, да обучал ребят своей химии, как он называл опыты.
За лето ребята притёрлись друг к другу, несколько человек ушли, кого родные не отпустили, кому просто надоело. К концу Успенского поста7 занимались всего тридцать парней и одна девушка, все старше четырнадцати лет, из малышей один Федька остался, шибко упрямый, весь в Ирину. Их Андрей уже серьёзно стал обучать не только рукопашному бою, но и своей химии, объяснял, откуда что берётся, что такое кислота и щёлочь, как металл травить и прочее. Учил считать не на пальцах, как все умели, а письменно, на берёсте, потом в уме, не только вычитать и складывать, но, делить и умножать. Обещал, что заставит выучить таблицу умножения к Рождеству, ребята не спорили, учение их завлекало не меньше тренировок. Теперь, когда у Андрея столько помощников оказалось, он с ребятами каждый вечер занимался, часа по два-три, благо вечерами солнце подолгу над лесом стояло.
Осенью вместе с ребятами он выкопал свой урожай, объяснил всё про картошку, помидоры и подсолнухи. Те, жёлтые цветы, точно за солнцем всё лето крутились, как телята за коровами. Тогда же, ребята, по указанию тренера натаскали с берегов пруда сухого камыша. Из этого камыша сварили в котле настоящий кисель, его Андрей назвал мудрёным словом целлюлоза. Когда кисель смешали с азотной и серной кислотами и высушили, тренер объявил, что ребята приготовили пироксилин, новый порох. Под этот порох на маленьких станочках накрутили из листовой меди сотню гильз для ружья. Тут же из тонкого медного листа выдавили почти тысячу капсюлей, их Андрей сам заполнял белым порошком, который изготавливал один. После этого тренер показал им своё ружьё, обучил, как обращаться с ним, как заряжать патроны, как целиться и стрелять. По воскресеньям стал брать по пять учеников в лес, где ребята учились стрелять из ружья. Израсходованные патроны ребята подбирали, чтобы на неделе заново снарядить. Они же и пули отливали, потом тренер доверил самим из целлюлозы порох получать.
Два месяца по очереди, до первого снега, водили тренеры ребят в лес, стрелять. Видать, кто-то приметил такие отлучки, да выследил немцев с учениками в последнее воскресенье октября. Палыч в этом деле строго смотрел, чтобы проверялись, всегда выставляли сторожей, но шум выстрелов в лесу далеко слышен. Во вторник и пришёл к Андрею городовой. Фролу Аггеичу пожаловался кто-то на стрельбу в овраге, он и наведался к Андрею. Немцы не скрывали, что у них ружья есть, зимой три раза на охоту ездили, двух лосиных коров привозили, мясом городового и батюшку с доктором угощали. Любят эти трое угощения дармовые, все в посёлке знали. Кроме них, стрелять попусту возле посёлка никто не стал бы, начальство по выходным дням в кампании управляющего гуляет. Заводская охрана вся на виду, солдаты в лес не пойдут стрелять, чего им бояться. Да и поручик Жданов команды на стрельбу не давал, его ветераны самовольства не допускали. У других жителей посёлка были несколько ружей, да так часто стрелять может только немецкое, эту диковинку ещё зимой в посёлке долго обсуждали. Получилось, что искать особо не надо, сразу городовой понял, кто стрелял в лесу.
О чём тренер с городовым беседовал, ребята не слышали, долго они сидели, до темноты. Потом Андрей Фрола Аггеича домой вышел проводить, видать, подпоил немного, тот выпить любитель. Андрей же дома в стеклянных бутылях немало всяких настоек держал, от разных болезней и просто для души. Ребята даже травы для него собирали, когда просил, мухоморы разные и чагу, наросты на берёзах. После того случая городовой немца не беспокоил, знать, нашёл тот к нему подход, но ребятам ничего не говорил. Зато стрельбы с той поры ближе к посёлку проводить стали, за неделю патроны ребята снарядят, а выходного ждут — не дождутся. Так парням нравилось по лесу бегать, в войну играть. Андрей редко в лес ходил, всё больше Иван Палыч, тот, не меньше ребят удовольствие получал от беготни по чащобе, да со стрельбой по мишеням. Он не просто по лесу с ребятами ходил, обучал их воинскому искусству. Как врага заметить, выследить в лесу, как засаду на него поставить. С какого места удобнее стрелять, в кого стрелять сперва — в последнего или первого, в командира или пушкарей? Много интересного знал Палыч, не зря столько лет воевал.
К первому снегу научились ребята скрадывать врага, обкладывая его, словно волка. Тут Палыч и поменял задачу, по военному говоря, начал обучать обороне в лесу. Как правильно отряд через лес провести, да ещё с ранеными, как путь выбрать, куда разведку выслать. Учёбу делал, чтобы человек пять на самодельных носилках несли, вроде раненых. Почти два месяца ушли на такие лесные забавы, к самому Рождеству провели тренеры «Зарницу», как они, улыбаясь, назвали потешную войну. Разделились парни на два отряда, в каждом один тренер, как наблюдатель. Один отряд продвигался на гору Липовую, другой её оборонял. Без ружей, конечно, но в рукопашную почти серьёзно пошли. К тому времени тренеры давно приучили к поединкам и групповым сражениям. Вот, на самой вершине горы Липовой, в снегу по пояс и проверили парни своё умение, Ирина благоразумно осталась у Андрея в доме, готовить обед воинам.
Манёвры, как их назвал Палыч, закончились победой оборонявшихся, поскольку их было всего вдвое меньше нападавших. А по военной науке, как говорили тренеры, нападавшие несут втрое больше потерь, чем обороняющиеся. Так, что наука доказала свою правоту, а парни убедились в необходимости дальнейших тренировок, слишком очевидны оказались ошибки. Едва все отдышались после штурма, сырые, распаренные, в обледеневшей одежде, несмотря на крепкий мороз, Андрей объявил марш-бросок в посёлок, на лыжах. Лыжи, как раз успели сделать к манёврам, настоящие охотничьи лыжи, обшитые шкурой лося, чтобы не скользили назад. Лосей выслеживали и брали три недели сами ученики, заодно принесли в семьи по пуду-другому свежей лосятины. Как раз на пельмени к Рождеству, порадовали родных, не зря каждый выходной баловством занимались. Скатиться с горы на лыжах не составило труда, уже через час все собрались в тренировочном зале, как назвал Андрей сарай для занятий.
Ирина не только наготовила еды на всю команду, но и затопила печь в зале, понимая, что изба Андрея всех не вместит. Ребята развесили сушить одежду, переоделись в тренировочные костюмы, уселись за столы. В честь праздника тренеры угостили всех варёной картошкой и солёными помидорами, которые спешили попробовать парни. Хватало и других постных блюд, рыбы, квашеной капусты, пареной репы, мочёной брусники.
- Жаль, что пост не закончился, Андрей Викторович, - вздыхали проголодавшиеся ученики, - сейчас бы мяска от наших лосей, совсем другое дело.
- На мясе каждый сможет силу показать, - улыбался Палыч, - вы на траве покажите своё здоровье.
- Ещё лучше, давайте проверим таблицу умножения, - подхватил разговор Андрей, раскрасневшийся от долгой прогулки по зимнему лесу, - Афоня, сколько будет семью восемь?
- Пятьдесят, пятьдесят, - зашевелил губами тугодум-здоровяк, вспоминая таблицу, - пятьдесят шесть!
- Восемью три? - обернулся Иван Палыч к младшему брату Ирины, Быстрову Феде.
- Двадцать четыре, - шустрый и смекалистый парнишка не уступал старшим.
Пока Андрей с Палычем играли в манёвры с ребятами, Владимир отремонтировал заводскую пилораму, что установили для распиловки досок ещё при строительстве завода. Привод пилорамы был от водяного колеса, силы воды в пруду хватало на все шестнадцать заводских водяных молотов, да ещё, видать оставалось. За десять лет работы, почти непрерывной, с перерывами на ремонт, пилорама порядком износилась. Управляющий собирался заказывать новую в Казани, ближе таких не делали. А Владимир взялся заменить изношенные детали, да умудрился на один привод вторую пилораму посадить. Да так, что обе ещё быстрее работать стали. Летом и осенью он с помощниками установил свою пилораму, к первому льду запустил её в работу. Управляющий дал разрешение на такую машину, чтобы увеличить производство досок для заводских нужд. Потому и пилорама получилась казённая, все доски от неё шли в завод, излишек продавали своим рабочим на обустройство. Пилёные доски, конечно, хуже тёсаных вручную, быстрее гниют, но, цены управляющий на них установил почти вдвое дешевле, чем просили плотники за тёсанные. Потому заводские доски стали брать и строиться, спешил народ, пока недорого.
Немцу же, Владимиру, управляющий выплатил за постройку пилорамы двадцать пять рублей серебром и назначил его бригадиром в кузнечный цех. Вышло так, пока Андрей занимался баловством, Владимир выбился в бригадиры, усмехались рабочие, узнав о назначении немца бригадиром. Впрочем, зная добрый нрав Владимира Анатольева Кожевникова, многие радовались такому назначению, этот в зубы кулаком не полезет, если где оплошал. Новый бригадир сразу предложил переделать одну из печей в литейном цехе, чтобы жарче сделать, и, уговорил начальство. Вместе с Андреем, немец переделал печь, затем закалил в ней железные пруты так, что ни один мастер не мог поверить. Сам управляющий приходил, чтобы посмотреть на немецкую закалённую сталь. Тут, видать, Владимир и пролез к нему с предложением собрать сверлильный станок на заводе, чтобы продавать в казну не только слитки железные, да листовое железо. За готовые изделия можно выручить больше, война с турками быстро не закончится, немец и предложил Алимову пушку изготовить.
Такие дела все рабочие понимали, одно дело, за бесценок железные поковки да листовое железо гнать, совсем другое — пушки делать. Тут и рабочим может оплата вырасти, завод в оружейные переведут, всяко пушка дороже железного листа выйдет. Все заинтересовались этим делом, от управляющего, до простых рабочих. Владимиру дали помощников и место предоставили, возле кузнечного цеха, чтобы его станок к водяным колёсам прицепить. Так, немец две недели без отдыха работал, а станок свой сварганил и, аккурат, перед Рождественским постом показал начальству. Свёрла для станка он, как раз, в переделанной печи закалил, да так, что они железо не хуже масла резали. Тупились, понятное дело, но не сразу, на полчаса работы хватало.
Начальство, как немецкий станок увидело, вовсе головы потеряло, начали ахать и охать, расспросы завели, откуда, мол, такое чудо? Тот, не будь дураком, заявил, что сам из головы выдумал, нигде в мире такого чуда нет, и долго не будет. Наши рабочие, понятное дело, не поверили, больно уверенно ладил Владимир-от свой станок, сразу видать, что не первый раз собирает. Но, своего брата-работягу выдавать не стали, станок добрый вышел, грех жаловаться. При виде такого станка начальство ахнуло, да ещё после того, как Владимир лично расточил два отлитых пушечных ствола. И, сделал это на глазах изумлённого начальства, всего за пару часов, заменив, пять свёрл. Глубина отверстий, правда, была всего в аршин, пушек таких коротких не бывает.
Одним словом, убедил немец управляющего и главного инженера, вместе со всеми мастерами, разрешили они отлить пару заготовок под настоящие длинные пушки, да из стали, чего никто не делал. С этими отливками опять немцы стали возиться, вдвоём выбирали чугунные чушки, добавки, присушки разные подкидывали. Печь отдельную выбрали, всю плавку возле неё вдвоём простояли, то и дело подсыпали свои присушки. Грешным делом, рабочие ждали, что плясать начнут, словно шаманы вогульские. Нет, обошлось, плавка прошла без колдовства, Андрей даже «Отче наш» прочитал напоследок, восемь раз. Должно быть, потому и вышла отливка редкостного качества, даже мастера удивились, как можно такое железо сварить сразу, без перековки. Алимов, управляющий, уже тут, как тут. Ходит, выспрашивает, что, да, как? Подручные его, старшие мастера, быстро стали всё записывать, пока не успели забыть, какой руды, сколько угля, да запутались в присыпках. Их, видишь, немцы никому не рассказывали, что там в этих добавках, никто, кроме них, не знал.
Конфуз полный вышел у алимовских соглядатаев, рабочие и рады, знай наших. Андрюха Шадриным носы утёр, друг его самому управляющему нос натянул. Хоть и немцы, а свой брат, работяга, народу заводскому такое дело очень приятно вышло. Глядишь, и к ним начальство по-людски будет относиться, не то, всё в рыло норовят заехать, что не по-ихнему. На лицо, однако, вида никто не подал, стояли мастеровые, дураками, глазами хлопали, да молчали. Андрюха, он от своих не прятал добавки, когда готовил-от. Почти все их литейщики и запомнили, да ещё и объяснял, что для чего добавляет. Какая руда от хрупкости, какая для твёрдости, почему «Отче наш» надо восемь раз читать, а не девять, к примеру. На цвет расплава указывал, чтобы вовремя отливку начать. Почитай, год, без малого, Андрюха в литейке проработал, мужик добрый, хоть и привычки немецкие, бороду бреет, водку почти не пьёт. От своих он ничего не скрывал, но и не навязывался с советами, добрый человек сам поймёт, а худых в литейке отродясь не бывало. Не задерживались худые люди в литейке, работа опасная и тяжёлая, кто сам убегал, кого и припугнуть приходилось, расплаву плеснуть рядом или ещё как.
После испытания отливки отковали на самом сильном молоте, чтобы пустоты внутренние убрать и напряжение в металл посадить. Кованное железо, ещё предки наши заметили, крепче и качественней выходит. Тут немцы немного перестарались, заготовки под стволы вышли в три аршина, на пол аршина длиннее станка сверлильного, что Владимир сделал. Всем интересно стало, что немец делать станет, заготовку сразу обрубит или сначала торцы срежет, чтобы до ровной поверхности дойти. Тот удивил всех, поместил всю заготовку на станок, выставил дополнительный крепёж на салазки, сменил зажим на задней бабке, и начал обтачивать трёхаршинную заготовку. Тут сразу стало ясно, что сталь в отливке исключительная, резцы летели через каждые четверть часа. Заготовку Владимир точил полдня, дойдя до половины.
Начальство к тому времени, понятное дело, ушло, рабочих мастера разогнали по местам, но, нет — нет, да подойдут сами, любопытно. Два дня ушло на наружную обработку заготовки, сверлил и растачивал внутреннюю поверхность ствола немец всю неделю. На обработку второй заготовки попросились рабочие, всем интересно такое дело попробовать, тут Владимир не скрытничал, показал всё, как есть. До самого Рождества заводские рабочие и мастера, не реже раза в неделю приходили в токарную мастерскую, взглянуть, как немец работает, таких станков и приспособ, что он напридумывал, никто и не видал. Однако, всё у него шло хорошо, народ и понял, что у себя на родине Владимир знатным мастером был. С кондачка такие инструменты не сделаешь, чувствовалось, привык он ими работать. Да и друг его, Андрюха, нисколько не удивлялся тому, что происходит, частенько навещал и обсуждал, со знанием дела.
Одним словом, пока все Рождество отмечали, оба немца в мастерской засиживались. К концу рождественской недели представили две пушки начальству. Управляющий, понятно, пальчиком потрогал, на дуло изнутри посмотрел и говорит,
- Жаль, нельзя испытать эти красавицы, пороха мало, только для солдатских ружей.
- Так, Ваше превосходительство, - не моргнул глазом Владимир, - для наших пушек и заряд уже готов. Его мне Андрей Быстров изготовил, на полсотни выстрелов хватит. Даже банники выструганы, и десяток ядер имеется, как раз по калибру ствола.
О том, что для пушки особые заряды Андрюха ладит, половина кузнечного цеха знала, они ему помогали огромный чан заклепать. В этом чане немцы и варили своё снадобье для пороха, прямо в литейке установили, у самых печей, чтобы жар не тратить зря. Варево своё, Андрей, правда, на дворе обрабатывал, больно скверный запах выходил. Порох свой, немецкий, он тоже на дворе сушил, под навесом, укладывая в мешки. Их он и показал Алимову-то, уже снаряжённые, готовые для стрельбы. Так Сергей Николаевич, даром, что взрослый мужчина, затрясся весь. Тут же велел пушки вывезти в лог у проходной, для испытаний. Потом возчики рассказывали, что первый выстрел делал сам Владимир, остальное начальство попряталось, кто куда. Грохнуло сильно, заряд-от холостой был, пушка после выстрела только подскочила, в порядке осталась, немец сразу второй заряд сунул в ствол, да, опять выстрелил. Потом, словно пирожки пёк, один за другим стрелял, управляющий, глядя на это, сам рискнул стрельнуть.
Второе орудие не оплошало, оставшиеся двадцать выстрелов расстреляли начальники быстро. А все десять ядер улетели так далеко, что Алимов не поверил, сам туда на санях отправился и ядра искал, пока не нашёл. Говорят, на три версты улетели, да, наши сомневаются, на таком расстоянии и не увидишь, куда стрелять, зачем это? Управляющий на радостях велел премии выдать всем рабочим, кто пушки ладил, по целых три рубля. Сколь-то, видать и немцам обломилось, но, про то никому не говорили.
Вот про то, что управляющий после пушек обоих немцев стал в свой дом приглашать, на Господскую улицу, номер один, весь посёлок узнал сразу. Туда, ведь, даже старшие мастера не удостаивались чести попасть, на обед-от. Так, зайти по работе в кабинет, доложить, да выслушать указания начальства, не больше того. Чтобы кого в воскресенье, да на обед пригласили, не в жизнь. И, то сказать, все мастера, как и рабочие, приписные были, не свободные. Управляющий же, одних господ к себе пускал, там и доктор бывал с супругой, батюшка с попадьёй, городовой, поручик из заводской охраны. Вот, пожалуй, и все местные господа, остальные всё чиновники приезжие были, да купцы из Сарапула или Перми. А тут, на тебе, простых работяг Сергей Николаевич в гости позвал, да всему обществу представил. С другой стороны, оба немца свободными были, не в крепости, с ними и господам не зазорно рядом сесть. Опять же, по-немецки и по-аглицки, оба баяли, не хуже господ наших.
Видать, не простыми оказались оба немца, почти каждый месяц их на Господскую улицу приглашать стали, там их управляющий и с купцом Лушниковым познакомил, из Сарапула. Тот приезжал кровельное железо покупать для своего хозяйства, а тут, как раз Андрюха управляющего с честной кампанией на охоту позвал, своё ружьё показать. Неудобно выходило, пацаны поселковские стреляют, а начальство даже не видало ружья немецкого. Лушников, он накануне, в субботу ещё приехал, дела все сделал, да прослышал об охоте, намеченной на воскресенье, для показа немецкого ружья. Акинфий Кузьмич и договорился с управляющим, чтобы его на охоту прихватили, любопытно ему на немецкое ружьё глянуть. Он купцом второй гильдии к тому времени был, не меньше дюжины судов по Каме гонял, богатейший купец на весь Сарапульский уезд, пожалуй.
Двух лосей они тогда взяли, патронов андрюхиных больше сотни извели, всё по мишеням стреляли, ребята после рассказывали. Лушников, бают, в понедельник так и не уехал, после работы к Андрею в избу пришёл, упрашивал ружьё продать. Немец, не лыком шит, оказался, мозги купчине сразу вправил.
- Ружьё, допустим, я тебе продам, - ухмылялся он, - а патроны где будешь брать? Без моих патронов такие ружья стрелять не будут, либо им одна дорога, в штуцер переделывать и кремень в курок вставлять. Тогда и ружьё такое не надобно.
- Ты мне секрет патронов своих продай, сто целковых даю, - не отставал Лушников, привык, поди, с крестьянами торговаться, думал, обведёт работягу вокруг пальца.
- За секрет пороха десять тысяч выкладывай, сию минуту расскажу, - не промах оказался Андрюха, - только учти, на одном порохе патроны не стреляют. За секрет капсюля я сто тысяч попрошу, зато без обмана, сначала деньги, потом рецепт.
Лушникова едва родимчик не стукнул, покраснел весь, трясётся от жадности, не знает, что делать. А прибыль от ружей ему все мозги застила, так денежное дело упустить не желает. Андрей ему и растолковал всё подробно, получай, мол, разрешение на оружейное производство, да бери нас в долю, Андрея Быстрова и Владимира Кожевникова. Без нас ни патронов тебе не видать, ни станков, на которых стволы точить придётся. Да и сталь сварить не сможешь нужную. Оболтал он купчину, подписали договор на кумпанство, шесть десятых оружейного завода у Лушникова будет, за его хлопоты и деньги вложенные, по две десятых у каждого из немцев. За это они наладят всё производство, сталь варить научат рабочих, станки сделают, и выпуск патронов наладят.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге