Россия без Интернета

Глава 1. Три пятнадцать

Свет в мониторе мигнул. Не погас, не ушёл в спящий режим — именно мигнул, как лампа накаливания перед тем, как перегореть, коротко, резко, на грани восприятия. Майя потянулась к мышке машинально, пальцы сами легли на пластик, но курсор не двигался. Застыл посреди макета лендинга, который она верстала последние три часа, — серая стрелка, смотрящая в никуда.

— Мира, у нас роутер лёг, — сказала она, не оборачиваясь.

Мирослав не ответил. Он сидел в трёх метрах от неё, за своим столом, в тех же наушниках, что и час назад, но пальцы его замерли над клавиатурой. Не замерли — зависли, как у пианиста, который вдруг забыл ноты. Экран перед ним показывал командную строку, чёрное окно, заполненное белыми символами, и последняя строчка обрывалась на полуслове.

— Мира.

— Вижу.

Он снял наушники. В комнате стало слышно дыхание Алисы из детской — ровное, спокойное, с лёгким присвистом, который они оба научились различать среди любых других звуков. Присвист означал, что уровень сахара в норме, что помпа работает, что сон глубокий и не гипогликемический. Они слушали этот присвист каждую ночь уже четыре года, с тех пор как Алисе поставили диабет первого типа, и он стал для них единственной музыкой, под которую можно спать.

— У меня сеть упала, — сказала Майя. — Полностью. Даже локальная.

— У меня тоже. Но это не роутер.

Мирослав встал. Он был высокий, сутулый, с пальцами, которые всегда двигались чуть быстрее, чем требовалось для обычного человека, — профессиональная деформация программиста, привыкшего вводить команды быстрее, чем думать. Сейчас пальцы его сжались в кулаки. Он подошёл к роутеру, висевшему на стене у входной двери, и посмотрел на индикаторы.

Все лампочки горели зелёным. WAN, LAN, Power — всё работало. Но пакеты не шли.

— Может, провайдер? — спросила Майя. — У них бывают аварии.

— В три часа ночи? Они все аварии чинят днём, когда нагрузка минимальная. Ночью никто не роет кабели.

Он достал телефон. Сеть оператора показывала одну палочку, потом ноль. Не «Нет сигнала» — сигнал был, базовые станции работали, но интернета не было. Только голосовая связь, и та с перебоями.

Майя встала из-за стола. Ей было тридцать четыре, у неё были коротко стриженные волосы, которые она красила в красный цвет раз в три месяца, и привычка ходить по квартире босиком, даже зимой, даже когда батареи едва тёплые. Она не любила обувь, потому что в детстве носила ортопедическую, и теперь, когда никто не заставлял, ходила так, как хотела. Босиком. По холодному полу. С красными волосами и усталыми глазами.

— И что это значит? — спросила она.

Мирослав не ответил сразу. Он смотрел в телефон, потом на роутер, потом на свой ноутбук. Он пытался сложить пазл из симптомов, как делал всегда, когда ломалась сеть. Сбой DNS? Нет, тогда бы не открывались только сайты по именам, а IP-адреса работали бы. Проблема на магистрали? Тогда бы упала скорость, а не всё целиком. DDoS-атака? В три часа ночи? На кого?

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Я не знаю, и это хуже всего. Потому что я всегда знаю.

Он сел обратно за стол и начал стучать по клавиатуре. Команды, которые он вводил, были древними, как сам интернет: ping, traceroute, nslookup. Все они возвращали одно и то же: timeout. Никто не отвечал. Ни один сервер. Ни один узел. Ни одна точка на карте.

Майя подошла к окну. Они жили на девятом этаже, в спальном районе Москвы, где все дома были похожи друг на друга, как коробки из-под обуви. Сейчас, ночью, они светились окнами — кое-где горел жёлтый свет кухонь, кое-где синели экраны телевизоров. Привычная картина, от которой она отвыкла замечать.

Но сегодня что-то изменилось. Синих экранов стало меньше. Нет, они гасли один за другим, как будто кто-то шёл по району и выключал телевизоры. Жёлтый свет ещё держался — люди вставали, ходили по комнатам, смотрели в свои телефоны. Но синий исчезал. Экран за экраном. Окно за окном.

— По всей стране, — сказал Мирослав. — Это не только у нас. Это по всей стране.

Майя обернулась. Он показывал ей экран ноутбука, хотя показывать было особенно нечего — только строки логов и красные надписи «connection failed». Но он смотрел на неё так, как смотрел в тот день, когда им поставили диагноз Алисы. Не паника. Не страх. Мгновенное, ледяное осознание того, что мир изменился, и назад дороги нет.

— Я попробовал через резервные каналы. Через спутник. Через VPN в Казахстан. Через прокси в Беларусь. Ничего. Вообще ничего. Как будто России нет на карте интернета.

— Так не бывает.

— Да, — сказал он. — Так не бывает. Но оно случилось.

В детской заплакала Алиса. Не закричала — именно заплакала, тонко, сонно, с тем особенным всхлипом, который означал, что ей приснилось что-то плохое и нужно, чтобы мама подошла, погладила по голове и сказала, что всё хорошо. Майя двинулась в детскую, но на полпути остановилась.

— Мира, помпа.

— Что помпа?

— Она же передаёт данные. Через интернет. Врачу. Если интернета нет…

— Помпа работает локально, — сказал Мирослав. — Инсулин подаётся по расписанию, независимо от сети. Данные просто не уходят в облако.

— А мониторинг?

Мониторинг. Маленький датчик на плече Алисы, который измерял уровень сахара каждые пять минут и отправлял данные на телефон Майи. Если сахар падал, телефон вибрировал. Если поднимался — тоже. Всю последнюю неделю он работал идеально.

Майя взяла телефон. Приложение мониторинга открылось, но показывало последнее измерение двадцатиминутной давности. Семь и два. Хороший показатель. Но новых данных не поступало.

— Он работает без интернета, — сказал Мирослав. — Bluetooth от датчика к телефону. Всё будет нормально.

— А если не будет?

Он не ответил.

Алиса плакала громче. Майя пошла в детскую, поправила одеяло, погладила дочь по голове, поцеловала в лоб. От Алисы пахло молоком и больницей — этот запах они привезли из последней госпитализации и никак не могли выветрить из квартиры. Он впитался в подушки, в занавески, в мягкие игрушки, разбросанные по полу. Больничный запах, смешанный с запахом инсулина и спиртовых салфеток.

— Мам, почему так тихо?

— Спи, солнышко. Уже поздно.

— Холосо?

— Хорошо. Всё хорошо.

Она вернулась в комнату. Мирослав стоял у окна, прижавшись лбом к стеклу, и смотрел вниз. Майя подошла и встала рядом. Девять этажей внизу медленно просыпался район. Люди выходили на балконы, курили, смотрели в телефоны. Свет в окнах гас и загорался снова — кто-то ещё надеялся, что перезагрузка роутера поможет.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросил Мирослав.

— О чём?

— Об инсулине. У нас его на две недели. Если ничего не изменится — через две недели нам понадобится новая партия. А её заказывают через интернет. Аптеки заказывают через интернет. Поставщики принимают заказы через интернет. Заводы получают сырьё через интернет.

— Мира.

— Я просто говорю.

Он отвернулся от окна, подошёл к своему столу и начал набирать текст на клавиатуре — не команды, а заметки, простой текст в блокноте. Майя видела, как бегут строки: «DNS — нет ответа. ICMP — все пакеты теряются. BGP — маршрутов нет. Корневые серверы — недоступны. Магистрали — обрыв».

— Что ты делаешь?

— Пишу. Буду фиксировать. Если это надолго — нужно знать, с чего всё началось.

— Кому это будет нужно?

Он остановился. Пальцы замерли. Потом он повернулся к ней, и она увидела его глаза. Не испуганные. Злые. Он всегда злился, когда не мог решить проблему, — программистская черта, которую она когда-то полюбила. Он не сдавался перед багом, он не сдастся и сейчас.

— Нам, — сказал он. — Это будет нужно нам. И Алисе.

С улицы донёсся звук автомобильной сигнализации. Одна, вторая, третья — они включались по очереди, как будто кто-то шёл по парковке и бил по колёсам. Майя выглянула: машины стояли неподвижно, вокруг никого не было. Сигнализации срабатывали сами по себе, без причины. Как и всё сегодня.

— Ложись спать, — сказал Мирослав. — Утром разберёмся. Может, это какая-то авария, и к утру всё починят.

— Ты сам в это не веришь.

— Не верю. Но больше нам ничего не остаётся.

Майя пошла в ванную, умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Красные волосы, тёмные круги под глазами, трещина на губе, которую она прикусывала, когда нервничала. Ей тридцать четыре. Её дочери четыре. Её муж умеет чинить сети, а она умеет находить людей — любой человек в интернете оставляет след, и она, проработав десять лет журналистом-расследователем, могла пройти по этому следу, как охотник по снегу. Только сейчас интернета не было. Не было следа. Не было ничего.

Она выключила свет и пошла в спальню. Мирослав ещё сидел за столом, что-то дописывал в свой блокнот. Экран ноутбука освещал его лицо снизу, делая его старше, резче, жёстче. Он был похож на человека, который знает больше, чем говорит. Она легла, но не спала — слушала тишину в квартире, дыхание Алисы, стук клавиш. Потом клавиши затихли, и Мирослав лёг рядом, не раздеваясь.

— Майя.

— Что?

— Я слушал эфир. На коротких волнах. У меня приёмник старый, ещё отцовский. Там сейчас каша. Военные частоты активировались. Все сразу. Как будто кто-то включил рубильник.

— И что это значит?

— Это значит, что они тоже не знают, что происходит. И пытаются понять.

Она повернулась к нему, положила голову на плечо. От него пахло кофе и паяльником — он вечно что-то паял по ночам, старые платы, детали, провода. Она никогда не спрашивала зачем. Просто знала: ему нужно, чтобы руки были заняты.

— Что мы будем делать? — спросила она.

— Ждать. Пока ждать — думать. У нас есть две недели. За две недели можно найти что угодно, если знать, где искать.

— А если искать негде?

Он промолчал.

На улице завыла сирена — проехала машина полиции, потом ещё одна. Сигнализации на парковке наконец замолчали. Свет в окнах напротив почти везде погас, только в одной квартире горела свеча — настоящая, восковая, тёплого оранжевого цвета. Кто-то готовился к худшему заранее. Или просто любил свечи.

Майя закрыла глаза и попыталась уснуть. Перед тем как провалиться в сон, она услышала последнее, что сказал Мирослав. Он сказал это шёпотом, ей на ухо, в полной темноте спальни, как будто их могли подслушать.

— Если они отключили всё, значит, у них есть запасной вариант. У тех, кто это сделал. Закрытая сеть. Интранет. И если она есть, я её найду.

Она не ответила. Провалилась в сон, в котором не было интернета, не было сетей, не было данных — только бесконечное поле, покрытое снегом, и она идёт по нему босиком, с красными волосами, и где-то впереди плачет Алиса, но снег гасит все звуки.

Проснулась она в шесть утра от того, что телефон больше не ловил даже голосовую связь.

Экран телефона показывал три слова: «Нет сети. Экстренные вызовы».

Она нажала на вызов, просто чтобы проверить. Тишина. Даже гудка не было.

В спальню вошёл Мирослав с чашкой холодного кофе в руке. Он не спал совсем.

— Поздравляю, — сказал он. — Мы официально в новом мире. Интернета нет. Связи нет. Деньги на картах — фантики. Инсулин в холодильнике — на четырнадцать дней.

— Сколько?

— Четырнадцать. Я посчитал. Если экономить, может, пятнадцать. Но лучше не экономить на ребёнке.

Майя села на кровати. За окном светало — серое октябрьское утро, дождь, низкое небо. На парковке кто-то пытался завести машину, стартер надрывался, но двигатель не схватывал.

— Что будем делать? — спросила она.

— Выживать, — сказал он. — И искать. Я кое-что нашёл ночью. На средних волнах. Очень слабый сигнал. Похожий на пакетную передачу данных. Он идёт не из Москвы. Из Рязани.

— И что в Рязани?

— Не знаю. Но кто-то там передаёт информацию по протоколу, которого не должно существовать без интернета. Кто-то там уже построил свою сеть. И если у них есть сеть, у них может быть всё остальное. Инсулин в том числе.

Майя встала, подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. В квартире напротив женщина кормила ребёнка с ложки — кашей, наверное, или супом. Обычное утро. Обычные люди. Только интернета больше не было, и мир за одну ночь перестал быть прежним.

— Когда выезжаем? — спросила Майя.

— Сегодня. Как только соберём вещи.

— А Алиса?

— Берём с собой. Куда мы — туда и она.

— А если там ничего нет? Если это просто помеха? Если твой сигнал — просто шум?

Мирослав допил кофе, поставил чашку на подоконник и посмотрел на неё тем самым взглядом — злым, упрямым, программистским взглядом человека, который не сдаётся перед багом.

— Тогда мы умрём, — сказал он. — Но не здесь. Не сидя на диване и глядя в потолок. Мы поедем туда и проверим. Потому что другого шанса у нас нет.

В детской заплакала Алиса. На этот раз громко, требовательно — она хотела есть. Майя пошла к ней, взяла на руки, прижала к себе. Четыре года, двенадцать килограммов веса, инсулиновая помпа на поясе, датчик мониторинга на плече. Ребёнок из цифрового мира, который исчез за одну ночь.

— Мама, а мультики сегодня будут?

— Не сегодня, солнышко. Сегодня мы поедем в путешествие.

— На машине?

— На машине.

— А куда?

Майя посмотрела на мужа. Он уже собирал рюкзак — консервы, вода, паяльник, ноутбук, радиоприёмник. Вещи, которые должны были помочь им выжить в мире без интернета. Мире без всего, к чему они привыкли.

— В Рязань, — сказала она. — Мы поедем в Рязань. Там, говорят, есть интернет

Глава 2. Нулевой километр

Сборы заняли два часа. Не потому, что вещей было много, — потому что каждую нужно было взвесить, в прямом смысле, на руке, и спросить себя: это поможет Алисе дожить до следующей недели? Если ответ был «нет», вещь оставалась на полу. Книги остались на полу. Планшет остался на полу. Фотографии в рамках, мамина фарфоровая чашка, коллекция виниловых пластинок, которую Мирослав собирал десять лет, — всё осталось на полу. Брали только то, что можно съесть, выпить, вколоть или использовать для защиты.

Майя укладывала рюкзак Алисы: запасные картриджи для помпы, инфузионные наборы, спиртовые салфетки, глюкометр старого образца — тот, что колет палец и не требует подключения к телефону. Она нашла его на дальней полке в ванной, в коробке с надписью «На всякий случай». Случай настал. От одной мысли об этом сводило челюсть — они готовились к отключению электричества, к перебоям с поставками, даже к тому, что аптека закроется на карантин. Но не к тому, что исчезнет сама возможность заказать лекарство. Что мир, в котором инсулин появлялся в холодильнике по нажатию кнопки, перестанет существовать.

— Сколько у нас бензина? — спросила она.

— Полбака, — ответил Мирослав. Он стоял у двери, уже в куртке, с рюкзаком за плечами и старым радиоприёмником в руке. Приёмник был тяжёлый, советский, с верньерной настройкой и длинной антенной, которую приходилось держать под углом, чтобы поймать сигнал. — И ещё канистра в гараже. Двадцать литров. Хватит до Рязани, если не петлять.

— А если петлять?

— Тогда будем решать по ходу.

Алиса сидела в коридоре на маленьком стульчике, в своём розовом комбинезоне, с рюкзачком в виде совы, и смотрела, как родители мечутся по квартире. Она не плакала — она вообще редко плакала, даже когда брали кровь из пальца, даже когда меняли катетер помпы. За четыре года болезни она привыкла к тому, что тело иногда предаёт, а взрослые вокруг напряжены. Но сейчас она чувствовала что-то другое — не обычное напряжение перед поездкой в больницу, а глухое, взрослое, непонятное беспокойство, которое исходило от мамы с папой, как тепло от батареи.

— Мы надолго? — спросила она.

— На несколько дней, — сказала Майя. — Как в прошлый раз, когда ездили к бабушке.

— К бабушке есть интернет?

Майя и Мирослав переглянулись. Ребёнок четырёх лет не должен спрашивать про интернет. Ребёнок четырёх лет должен спрашивать про мультики, про конфеты, про то, можно ли взять с собой плюшевого зайца. Но Алиса росла в семье фрилансеров, где слово «дедлайн» она выучила раньше, чем слово «лошадка», а «вайфай» — раньше, чем «здравствуйте».

— Там посмотрим, — сказал Мирослав. — Зайца берём?

— Берём. И ещё динозавра.

— Динозавр не влезет в рюкзак.

— Тогда зайца.

Они вышли из квартиры в половине девятого утра. Лифт не работал — электричество пока было, но лифт стоял, то ли из-за аварии, то ли потому, что диспетчерская больше не могла им управлять. Спускались пешком, с рюкзаками, с Алисой на руках. В подъезде пахло табаком и кошками — как всегда. Но тишина стояла другая. Не ночная, не утренняя — ватная, глухая, как перед грозой. Из-за дверей не доносилось звуков телевизоров. Никто не слушал радио. Никто не разговаривал по телефону.

На первом этаже им встретилась соседка снизу, Галина Петровна, женщина лет семидесяти, которая всю жизнь проработала на почте и знала всё про всех. Она стояла у своей двери с газетой в руке — бумажной, настоящей, из почтового ящика. Газета была за прошлую среду, но она держала её так, будто это был единственный источник информации. Потому что так и было.

— У вас интернет работает? — спросила она вместо приветствия.

— Нет, — сказал Мирослав. — И, кажется, уже не заработает.

— И у меня нет. И телевизор не показывает. Только помехи. А радио шипит. Что делается-то?

— Сами не знаем.

— Вы куда с вещами?

— К родственникам, — соврала Майя. — В область.

Галина Петровна посмотрела на Алису, на рюкзак-сову, на серое лицо Мирослава. Она хотела спросить что-то ещё, но передумала. То ли поняла, что ей не скажут правды, то ли испугалась этой правды. Просто кивнула и закрыла дверь.

На улице было холодно. Октябрь в Москве — это всегда лотерея: может быть плюс десять и солнце, а может быть ноль и дождь со снегом. Сегодня выпал дождь со снегом. Мелкий, колючий, он залетал за шиворот и таял на асфальте, делая его скользким. Машины на парковке стояли припорошенные, с замёрзшими стёклами. Кто-то уже пытался их заводить — слышно было, как стартеры надрываются в разных концах двора. У кого-то получалось, у кого-то нет. Запах бензина смешивался с запахом мокрого асфальта и палых листьев.

Их машина завелась с третьей попытки. Старенький «Форд Фокус», купленный три года назад на гонорар от большого расследования, которое Майя делала для одного федерального издания. Издания больше не существовало — оно перешло в онлайн три года назад, а теперь, когда онлайна не стало, исчезло окончательно. Осталась только машина, и та держалась на честном слове и молитве механика из соседнего гаража.

Алису усадили в детское кресло, пристегнули, дали зайца. Майя села рядом, Мирослав — за руль. Он вырулил со двора, выехал на проспект и сразу попал в пробку.

Пробка в восемь тридцать утра в Москве — это нормально. Ненормально было то, что она стояла. Не двигалась. Не ползла. Просто стояла — сотни машин, водители которых не знали, куда им ехать, потому что навигаторы не работали, карты не грузились, и каждый пытался найти дорогу по памяти. Светофоры ещё работали — электричество пока подавалось, — но перекрёстки забились мгновенно. Кто-то ехал на красный, кто-то стоял на зелёный. Кто-то разворачивался через двойную сплошную и уезжал обратно во дворы, решив, что никуда ехать не надо. Кто-то сигналил без остановки, просто чтобы выплеснуть злость.

Мирослав заглушил двигатель.

— Объезжать будем дворами, — сказал он. — Тут до МКАДа три километра, но если так постоим, будем ехать до вечера.

— Ты помнишь дорогу?

— До Рязани — да. По М5. Прямая трасса. Если на неё выехать.

— А если её перекрыли?

— Кто?

— Военные. Ты же сам говорил — частоты активировались.

Мирослав задумался. Он сам говорил это ночью, но сейчас, при свете дня, собственные слова казались ему паранойей. Военные не перекрывают трассы без приказа. А приказ не может прийти без связи. А связи не было. Значит, либо военные действуют по какому-то довоенному плану, либо не действуют вообще. Оба варианта были плохи.

— Будем решать по ходу, — повторил он.

Они свернули во дворы. Здесь было тише — машины стояли, но хотя бы не сигналили. Люди выходили из подъездов, собирались группами, обсуждали что-то. Кто-то кричал в телефон, прижимая его к уху, хотя телефон не работал. Привычка. Кто-то пытался поймать радиосигнал на магнитолу в машине, выставив антенну на всю длину. У продуктового магазина на углу собралась небольшая очередь — человек пятнадцать, с сумками, с пакетами, с напряжёнными лицами. Магазин ещё работал, но кассы, судя по всему, принимали только наличные. Безналичные платежи умерли вместе с интернетом, и те, у кого в кошельке не было бумажных денег, стояли у витрины и смотрели внутрь, как в аквариум.

— У нас есть наличка? — спросила Майя.

— Десять тысяч рублей и триста долларов. Доллары лежат с прошлого года, когда мы в Турцию собирались.

— Хватит?

— На еду по дороге — да. На инсулин — не знаю. Инсулин сейчас, наверное, дороже золота.

— Или вообще не продаётся.

Они выехали на Рязанский проспект. Здесь было свободнее — видимо, основная пробка осталась на кольце. Но картина была та же: машины ехали медленно, водители крутили головами, высматривая указатели и ориентиры. Один указатель, большой, электронный, висел над дорогой и транслировал чёрный экран. Обычно на нём писали «Затор на таком-то участке» или «Ведутся дорожные работы», но сейчас он был мёртв, и это пугало больше, чем любые предупреждения.

Мирослав включил радио. Поймал сначала шипение, потом обрывок голоса: «…повторяем, сохраняйте спокойствие, власти работают над восстановлением…» — и снова шипение. Он покрутил настройку. Нашёл другую станцию — там играла музыка, попса девяностых, автоматический плейлист, который кто-то запустил и забыл выключить. Нашёл третью — там молчали. Просто открытый микрофон, в который было слышно, как кто-то ходит по комнате и переговаривается вполголоса.

— Это не восстановят, — сказал он. — Если бы могли восстановить, уже бы включили. Прошло шесть часов. За шесть часов можно поднять даже полностью упавшую сеть, если есть физический доступ к оборудованию. Если не подняли — значит, доступа нет. Или оборудования нет.

— Или того и другого.

— Да.

Майя посмотрела на Алису. Девочка заснула — укачало в машине, как всегда. Голова свесилась набок, заяц выпал из рук на сиденье. Помпа тихо жужжала, подавая микродозы инсулина в крошечную иглу под кожей. Жужжания почти не было слышно за шумом мотора, но Майя слышала его — она научилась различать этот звук среди любых других, как мать различает дыхание ребёнка.

— У неё сахар был пять и шесть утром, — сказала она. — Я измерила старым глюкометром.

— Это хорошо?

— Это идеально. Почти как у здорового.

— Но инсулин всё равно нужен.

— Нужен. Даже если сахар в норме, без базального инсулина организм разрушается. Через несколько дней начнётся кетоацидоз. Ещё через несколько — кома.

— Я знаю, Майя. Я читал.

— Я не тебе говорю. Я себе.

Машина выехала за МКАД. Кольцевая была забита фурами — дальнобойщики, которые ночью въехали в Москву, теперь не могли выехать обратно, потому что не работали накладные, не работали терминалы, не работали диспетчерские. Они стояли вдоль обочины, курили, звонили куда-то по телефонам, которые не работали. Некоторые просто сидели в кабинах и смотрели в одну точку. Их груз — продукты, техника, одежда — застыл в прицепах и теперь, возможно, никогда не доедет до получателей.

Трасса М5 была свободнее. Навигаторов не было ни у кого, поэтому все держались основной дороги, и поток шёл ровно, без рывков, километров шестьдесят в час. Встречались посты ДПС — пустые, без инспекторов. Будки стояли с открытыми дверями, внутри горел свет, но людей не было. То ли ушли помогать на трассу, то ли просто ушли.

На тридцать пятом километре они увидели первую аварию. Две легковушки столкнулись на перекрёстке — видимо, не поделили дорогу без светофора. Машины стояли с разбитыми капотами, вокруг суетились люди, кто-то кричал, кто-то лежал на земле. Скорая не ехала. Полиция не ехала. Никто не ехал.

— Остановимся? — спросила Майя.

— Нет, — сказал Мирослав. — Прости. У нас нет времени. И у нас нет медикаментов для чужих людей.

— Там может быть кто-то ранен.

— Там точно кто-то ранен. Но если мы остановимся, мы потеряем час. А может, и больше. Каждый час, который мы теряем, — это час без инсулина в конце пути.

Майя сжала зубы. Она работала журналистом-расследователем десять лет и привыкла, что её работа — помогать людям. Находить пропавших. Докапываться до правды. Восстанавливать справедливость. А теперь она проезжала мимо раненых, и это было правильным решением. Самым отвратительным правильным решением в её жизни.

Алиса проснулась, когда они проехали ещё двадцать километров.

— Мам, я хочу пить.

Майя дала ей бутылку воды. Проверила сахар по глюкометру — четыре и восемь. Низковато. Достала из сумки яблочное пюре в мягкой упаковке, выдавила Алисе в рот. Девочка съела, не просыпаясь до конца, и снова заснула. Помпа продолжала жужжать.

— Знаешь, что самое страшное? — сказал Мирослав, глядя на дорогу. — Не то, что интернет исчез. Не то, что деньги исчезли. Не то, что мы не знаем, где брать инсулин через две недели. Самое страшное — что никто не понимает, почему. Никакой официальной информации. Никакого заявления. Никто не вышел и не сказал: «Граждане, произошло то-то и то-то, мы делаем то-то и то-то, ожидайте восстановления тогда-то». Тишина.

— Может, они сами не знают.

— Не знают — или не хотят говорить. И то и другое означает, что мы сами по себе. Что государство, которое должно нас защищать, сейчас занято чем-то другим. Или вообще не функционирует.

— Ты думаешь, всё настолько плохо?

— Я думаю, что девять корневых серверов не падают случайно. Я думаю, что четыре магистральных кабеля не рвутся одновременно. Это был план. Кто-то это спроектировал и реализовал. И если это был план, то у тех, кто его реализовал, есть следующий шаг. Мы просто не знаем какой.

На семьдесят восьмом километре они остановились на заправке. Колонки работали — электричество пока подавалось, — но терминалы для карт не работали. Заправщик, пожилой мужчина в замасленной куртке, принимал только наличные и только по курсу, который он сам установил утром. Литр девяносто пятого стоил двести рублей. Вчера он стоил пятьдесят пять.

— Почему двести? — спросил Мирослав.

— А почему нет? — ответил заправщик. — Завтра будет триста. А послезавтра, может, и не будет никакого бензина. Берите, пока даю.

Мирослав заплатил две тысячи, залил полный бак и канистру. Заправщик пересчитал купюры, спрятал в нагрудный карман и кивнул на Алису, которая смотрела в окно.

— Дочка?

— Дочка.

— Куда едете?

— В Рязань.

— Зачем?

Мирослав не ответил. Заправщик пожал плечами и отошёл к следующей машине.

Они выехали с заправки. Трасса сузилась, пошла через лес. Октябрьский лес стоял мокрый, чёрный, с редкими пятнами жёлтой листвы. Ветер гнал по дороге обрывки газет и пластиковые пакеты. На обочине валялся чей-то чемодан — раскрытый, пустой, с вырванной подкладкой. Кто-то уже проверил, не осталось ли внутри чего ценного.

Через три часа они въехали в Луховицы. Городок стоял тихий, притихший, с заколоченными киосками и пустыми остановками. На центральной площади горел костёр — люди жгли старые покрышки и грелись. Вокруг костра стояло человек тридцать, с детьми, с колясками, с узлами. Беженцы? Уже? Или просто те, кому не сиделось дома.

Мирослав притормозил, опустил стекло.

— Что случилось? — спросил он у ближайшего мужчины.

— А ты не знаешь? — мужчина говорил с одышкой, глаза красные, то ли от дыма, то ли от слёз. — Интернета нет. Связи нет. Магазины закрыты. А у меня мать диабетик. Инсулин нужен. В аптеке сказали — нет и не будет. Всё. Конец.

Майя вздрогнула на заднем сиденье. Мирослав почувствовал это спиной.

— А в Рязани? — спросил он. — Там аптеки работают?

— А я знаю? Я из Москвы еду. В Москве то же самое. Везде то же самое. Ты езжай, мужик, езжай. Только не знаю, найдёшь ли чего.

Мирослав закрыл окно и нажал на газ. Они выехали из Луховиц, миновали ещё один пустой пост ДПС, проехали мост через Оку. Река была серая, тяжёлая, с белыми барашками волн. Небо над ней висело низкое, рваное, как старая простыня.

В Рязань они въехали в три часа дня. Город встретил их тишиной. Не мирной, не спокойной — тревожной тишиной, какая бывает перед ураганом или перед дракой. На улицах было мало машин, ещё меньше людей. Магазины стояли с закрытыми ставнями. Аптеки — с табличками «Закрыто» на дверях. У одной аптеки сидели две женщины с детьми на руках. Дети плакали. Женщины молчали.

Мирослав остановил машину у тротуара, достал из рюкзака радиоприёмник и выставил антенну. Он долго крутил верньер, вслушиваясь в шумы и трески. Майя смотрела на него, не дыша. Алиса снова заснула, теперь уже с зайцем в обнимку.

— Есть, — сказал он наконец. — Тот же сигнал. На средних волнах. Пакетная передача данных. Идёт из южной части города.

— Откуда именно?

— Не могу определить без нормального оборудования. Но направление примерно есть. Там промышленная зона. Заводы, склады. И ещё, кажется, какой-то НИИ. Старый, ещё советский.

— Ты знаешь, что это за НИИ?

— Нет. Но узнаю. Поехали.

Они тронулись с места. Серая Рязань смотрела на них пустыми окнами пятиэтажек. Где-то вдалеке залаяла собака. Ветер гнал по мостовой обрывок газеты с фотографией улыбающегося человека и заголовком «Цифровая экономика: Россия в пятёрке лидеров».

Мирослав посмотрел на газету и прибавил скорость. Он не знал, что ждёт их в южной промзоне. Но он знал одно: где-то там работала сеть, которой не должно было существовать. И если в этой сети был хоть один шанс найти инсулин, он найдёт её. Или умрёт, пытаясь

Глава 3. Человек, который умел паять

Промзона начиналась внезапно — за полосой гаражей, за ржавой железнодорожной веткой, за бетонным забором, расписанным выцветшими граффити. Ещё пять минут назад они ехали мимо жилых кварталов, а теперь вокруг высились корпуса без окон, ангары с просевшими крышами и трубы, которые не дымили уже лет двадцать. Асфальт кончился, пошла бетонка, разбитая лесовозами в пыль. Машина запрыгала на ямах.

— Здесь, — сказал Мирослав, глядя на радиоприёмник. — Сигнал идёт откуда-то отсюда. Мощность выросла в три раза.

Он говорил спокойно, но Майя слышала, как изменился его голос — появилась та особая частота, которая бывает у него только в моменты, когда он нападает на след ошибки в коде. Азарт пополам со злостью. Он выглядел как гончая, взявшая запах.

Она огляделась. Промзона была мёртвой, но не пустой. У дальнего ангара стояли две «Газели» с тёмными тонированными окнами. Рядом — легковой «Мерседес», старый, но ухоженный, с рязанскими номерами. У ворот проходной, заколоченных крест-накрест досками, сидел человек в камуфляжной куртке. Он не курил, не пил, не смотрел в телефон — просто сидел и смотрел перед собой. На коленях у него лежало ружьё. Обычное охотничье ружьё, вертикалка, с потёртым прикладом.

— Там охрана, — сказала Майя.

— Вижу.

— Может, это военные?

— Не военные. У военных форма уставная, а у этого камуфляж рыболовный. И ружьё гражданское. Это частная охрана. Или бандиты.

— А разница?

Мирослав не ответил. Он свернул за груду бетонных блоков, заглушил двигатель и вышел из машины. Майя осталась сидеть, положив руку на спинку сиденья, ближе к Алисе. Девочка не спала — смотрела в окно широко раскрытыми глазами, прижимая к себе зайца.

— Мам, а почему дядя с ружьём?

— Наверное, что-то охраняет.

— Что?

— Не знаю. Сиди тихо.

Мирослав достал из рюкзака бинокль — старый, советский, с металлическим корпусом. Он купил его на блошином рынке три года назад, когда увлекался выживанием в дикой природе. Тогда это было хобби. Теперь это было необходимостью. Он настроил фокус и долго рассматривал проходную, ангары, «Газели», человека с ружьём.

— Там ещё двое, — сказал он наконец. — У входа в главный корпус. У одного автомат. У второго рация. Рация аналоговая, старого образца. Значит, связь у них есть, но не через интернет. Локальная.

— Они нас видят?

— Пока нет. Мы за блоками.

Он опустил бинокль и задумался. Майя знала это выражение лица — оно означало, что он просчитывает варианты. Просчитывает быстро, перебирая их, как строчки кода, и отбрасывая те, что ведут к ошибке. Вариант «подойти и спросить» был отброшен первым. Вариант «ждать темноты и лезть через забор» — вторым. Вариант «найти другой вход» — третьим.

— Там с торца забор разобран, — сказал он. — Видишь? Бетонная плита сдвинута. Кто-то уже лазил. Может, местные. Может, такие же, как мы.

— И что? Мы полезем через дыру в заборе на территорию, которую охраняют люди с автоматами?

— Нет. Ты и Алиса останетесь здесь. Я пойду один.

— Мира, нет.

— Майя, у нас нет времени на «нет». У нас тринадцать дней инсулина. Тринадцать. Каждый час, который мы тратим на споры, — это час, который мы не ищем. Я пойду, посмотрю, что там. Если внутри действительно сеть и если там действительно есть инсулин — я найду способ договориться. Или украсть. Или обменять. Что угодно.

— А если тебя схватят?

— Тогда ты уедешь. Вернёшься в Москву. Попробуешь найти другой выход.

— Какой другой выход?

Он не ответил, потому что ответа не было. Другого выхода не было. Был только этот сигнал, эта промзона, эта дыра в заборе. И тринадцать дней.

— Я пойду с тобой, — сказала она. — Алису оставим в машине.

— Ты с ума сошла?

— Я не оставлю тебя одного. И я не отпущу тебя одного. Мы вместе. Мы — семья. Мы решаем вместе. И идём вместе.

Мирослав посмотрел на неё. Красные волосы, усталые глаза, трещина на губе, которую она опять прикусила. Он знал, что спорить бесполезно. Когда она говорила таким голосом — ровным, как линия горизонта, — она уже всё решила.

— Алиса, — сказала Майя, повернувшись к дочери. — Мы с папой отойдём ненадолго. Ты сидишь в машине, никуда не выходишь, ни с кем не разговариваешь. Если кто-то подойдёт, сигналишь. Вот кнопка. Поняла?

— Поняла. А вы куда?

— Посмотреть, что там дядя охраняет.

— А если он злой?

— Мы не будем к нему подходить. Мы с другой стороны.

Алиса кивнула. Она не заплакала, не заканючила — просто взяла зайца, пристегнула его ремнём безопасности и стала смотреть в окно. Ребёнок из цифрового мира, который за одну ночь научился не задавать лишних вопросов.

Они вышли из машины, пригнувшись, перебежали к забору. Дыра была в торце — бетонная плита, сдвинутая внутрь на полметра. Кто-то подложил под неё кирпичи, чтобы не соскользнула обратно. Мирослав пролез первым, осмотрелся, махнул рукой Майе. Она пролезла следом, разодрав рукав куртки об арматуру.

Территория НИИ была огромной. Советские НИИ строили с запасом — корпуса, переходы, склады, котельные, бомбоубежища. Всё это десятилетиями ржавело под дождём, но не разваливалось, потому что строили на совесть, с тройным запасом прочности. Сейчас территория напоминала декорацию к фильму про апокалипсис: разбитые окна, груды металлолома, опрокинутые цистерны с надписью «Огнеопасно» и ни одного человека.

Почти ни одного.

У входа в главный корпус стояли те двое, которых Мирослав заметил в бинокль. Один — высокий, в такой же рыболовной камуфляжной куртке, с автоматом Калашникова на плече. Второй — пониже, в гражданском, с рацией в руке. Они о чём-то переговаривались, но слов было не разобрать — ветер относил звуки в другую сторону.

Мирослав и Майя обошли корпус с тыльной стороны, прижимаясь к стене. Тыльная сторона была глухой — только узкие окна под самой крышей, куда без лестницы не забраться. Но внизу, у самой земли, Мирослав заметил вентиляционную решётку. Старую, ржавую, но державшуюся на честном слове. Он потянул за край — решётка подалась.

— Ты серьёзно? — прошептала Майя.

— Там подвал, — прошептал он в ответ. — Подвал означает коммуникации. Коммуникации означают серверную. Серверная означает сеть. Сеть означает данные. Данные — это то, что нам нужно.

— Ты хочешь залезть в вентиляцию?

— Я хочу, чтобы наша дочь выжила. И ради этого я залезу куда угодно.

Он снял рюкзак, достал фонарик — маленький, налобный, на батарейках. Надел на голову. Потом снял куртку, чтобы не цепляться, и полез в решётку. Майя осталась снаружи. Она стояла, прижавшись спиной к холодной бетонной стене, и считала секунды. Тридцать. Шестьдесят. Сто двадцать. Из решётки не доносилось ни звука. Она уже хотела лезть следом, когда услышала шаги.

Шаги были тяжёлые, мужские, и приближались со стороны главного входа. Она вжалась в стену, задержала дыхание. Шаги остановились в десяти метрах от неё. Кто-то закурил — запах дешёвого табака поплыл вдоль стены. Потом мужской голос сказал:

— Говорю тебе, Петрович сказал — никого не пускать. Хоть с бабами, хоть с детьми, хоть с золотом. Никого. У нас приказ.

Второй голос, помоложе, ответил:

— А если они сами полезут? Вон, забор раздолбан. Я утром двоих шуганул. Местные. Ищут, чем поживиться.

— Вот и шугай дальше. У нас через три дня инвентаризация. Если чего недосчитаются — шкуру спустят. И с тебя, и с меня.

— Да понял я, понял. Просто баба с ребёнком — это как-то...

— Что «как-то»? Ты на войне, Витя. Забудь про баб с ребёнком. Думай про себя.

Шаги удалились обратно. Майя выдохнула. У неё дрожали руки. Не от страха — от злости. «Забудь про баб с ребёнком». Эта фраза засела в голове, как заноза. Они были не просто людьми, попавшими в беду. Они были расходным материалом. Помехой. Тем, что можно шугануть.

Через пять минут из решётки показался Мирослав. Он был весь в пыли и паутине, но глаза горели.

— Я нашёл её.

— Серверную?

— Нет. Её. Женщину, которая тут главная.

— Женщину?

— Да. Она сидит в кабинете на втором этаже. Я пролез по шахте до первого, а там лестница. На втором — кабинет с компьютером. Работающим компьютером, Майя. У неё есть сеть. Внутренняя сеть, которая работает без интернета. И она в ней что-то ищет. Я видел через щель в двери.

— Кто она?

— Не знаю. Лет пятьдесят, может, больше. Седая, в очках. Похожа на научного работника. И она одна. Охрана снаружи, а она внутри одна.

— Ты с ней говорил?

— Нет. Я вернулся. Решил — сначала посоветуемся.

Майя посмотрела ему в глаза. Она знала, о чём он думает. Можно попробовать договориться с женщиной внутри. Можно попробовать обойти охрану и проникнуть в кабинет. Можно попробовать украсть данные. Можно попробовать обменять. Но всё это — риски. Всё это — время. А у них тринадцать дней.

— Иди к ней, — сказала она. — Прямо сейчас. Иди и скажи всё как есть. У нас нет времени на игры.

— А охрана?

— Я отвлеку охрану.

— Как?

— Увидишь.

Она сняла с плеча рюкзак, достала из него маленький газовый баллончик — единственное оружие, которое у них было. Потом посмотрела на мужа.

— Иди. Я справлюсь.

Мирослав хотел возразить, но передумал. Он просто кивнул и снова полез в решётку. Майя осталась одна. Она подождала минуту, потом выглянула из-за угла. Двое охранников стояли у входа, курили. Третий, с ружьём, всё ещё сидел у ворот. Она набрала в лёгкие воздуха и пошла к ним — прямо, не прячась, глядя перед собой.

— Стоять! — крикнул тот, что был с автоматом. — Стоять, женщина! Ты откуда здесь?

Она остановилась, подняла руки. Не чтобы сдаться — чтобы показать, что у неё нет оружия. Кроме баллончика в кармане куртки. Но этого они не видели.

— У меня ребёнок, — сказала она. — У меня ребёнок, ему нужен врач. У вас есть врач?

Охранники переглянулись. Тот, что помоложе, нахмурился. Тот, что постарше, опустил автомат, но не убрал палец со спускового крючка.

— Какой ребёнок? Ты чего сюда пришла? Это закрытая территория.

— Я знаю. Я извиняюсь. Но у меня ребёнок, ему плохо, у него диабет. Ему нужен инсулин. Или хотя бы врач. Я видела у вас машины, думала, может, здесь есть люди. Может, кто-то поможет.

— Здесь нет врачей, — сказал старший. — И лекарств нет. Уходи.

— Но там, внутри, может быть...

— Сказал — уходи. Или хуже будет.

Она сделала ещё шаг вперёд. Младший напрягся, перехватил автомат. Старший шагнул к ней, протянул руку, чтобы схватить за плечо. И в этот момент она выхватила баллончик и брызнула ему в лицо. Перцовый газ ударил струёй, охранник заорал, схватился за глаза, выронил автомат. Младший дёрнулся, но Майя уже бросила баллончик ему под ноги и рванула обратно, за угол, в лабиринт бетонных блоков и ржавых цистерн.

Сзади закричали. Затопали ноги. Кто-то побежал за ней, спотыкаясь о кирпичи. Она неслась между корпусами, не разбирая дороги, цепляясь за арматуру, скользя по грязи. Она не знала, сколько охранников на территории. Не знала, есть ли у них собаки. Не знала, выйдет ли отсюда живой. Она знала только одно: Мирослав сейчас должен быть в кабинете. Он должен говорить с женщиной за компьютером. И он должен найти инсулин.

Она завернула за угол, забежала в какой-то ангар, забитый старыми станками, и присела за ржавым токарным станком. В ангаре было темно, только свет из разбитого окна падал косыми полосами на бетонный пол. Она сидела, зажимая рот рукой, и слушала, как шаги приближаются, останавливаются, снова приближаются. Двое. Или трое. Они перекрикивались между собой, но слов она не разбирала — только интонации, злые, матерные, напуганные.

А потом она услышала другой звук. Не шаги. Не крики. Скрип. Металлический скрип, как будто открывалась тяжёлая дверь. Он доносился откуда-то снизу, из-под пола. Под ангаром был подвал. И в этом подвале что-то двигалось.

Она замерла. Скрип повторился — теперь ближе. Потом раздался щелчок, и в дальнем углу ангара открылся люк, которого она раньше не заметила. Из люка показалась голова. Седые волосы, очки, бледное лицо.

Женщина.

Та самая женщина из кабинета на втором этаже. Она выбралась из люка, отряхнула халат, поправила очки и посмотрела прямо на Майю.

— Вы мать девочки? — спросила она. Голос у неё был спокойный, деловой, как у врача на приёме. — Ваш муж только что рассказал мне про диабет. Я могу помочь. Но вам придётся пойти со мной. Быстро. Пока эти идиоты не вызвали подкрепление.

Майя смотрела на неё, не двигаясь. Подмога? Из-под земли? Это не укладывалось в голове.

— Кто вы? — спросила она.

Женщина поправила очки. В полутьме ангара стёкла блеснули, как два маленьких монитора, отражающих несуществующий свет.

— Моя фамилия Воронцова. Анна Борисовна. Я — директор этого НИИ. А теперь быстро, у нас мало времени. Инсулин в подвале. Но туда можно попасть только через меня.

Глава 4. Рязанский подвал

Люк вёл вниз, в темноту, которая пахла машинным маслом, старой изоляцией и чем-то ещё — чем-то сладковатым и химическим, что Майя не могла опознать, но что инстинктивно вызывало тревогу. Лестница была железная, приваренная к стене ещё в советские времена, с выщербленными ступенями, на которых нога скользила, как по льду. Воронцова спускалась первой, не глядя под ноги — она знала здесь каждый выступ, каждый поворот. Майя — за ней. Мирослав ждал внизу, в тусклом свете аварийной лампы, и когда Майя спрыгнула с последней ступеньки на бетонный пол, он шагнул к ней и молча обнял. Без слов. Без вопросов. Просто прижал к себе на три секунды — ровно столько, сколько можно было позволить, когда где-то наверху, в ангаре, охранники прочёсывали территорию.

— Алиса в машине, — сказала Майя. — Одна.

— Я знаю, — ответил он. — Но здесь мы быстрее найдём то, за чем приехали.

Воронцова уже ушла вперёд по коридору — длинному, узкому, с трубами под потолком и кабелями, свисавшими со стен, как лианы. Лампы здесь горели через одну, и свет от них был неестественно жёлтым, больничным, выхватывающим из темноты то ржавый вентиль, то пучок проводов, то старую табличку «Убежище № 4». Они шли за ней молча, и каждый шаг отдавался эхом в бетонном чреве бывшего НИИ.

— Как вы нашли сигнал? — спросила Воронцова, не оборачиваясь. Голос её звучал сухо, как будто она спрашивала не про спасение жизни, а про лабораторную работу.

— У меня старый радиоприёмник, — ответил Мирослав. — На средних волнах. Я засёк пакетную передачу данных. Нетипичную для гражданского диапазона.

— «Океан-214»? — спросила она.

— «Океан-209». Отцовский.

Воронцова хмыкнула. В этом хмыке было что-то похожее на уважение — профессиональное, скупое, какое бывает у старых инженеров, встретивших того, кто ещё помнит, с какой стороны держать паяльник.

— Ваш отец был связистом?

— Радиолюбителем. Всю жизнь просидел в гараже с осциллографом.

— Хорошая школа. Сейчас таких почти не осталось. Все привыкли, что интернет — это воздух. А воздух, как видите, можно перекрыть.

Коридор кончился тяжёлой железной дверью с колесом-штурвалом, как на подводной лодке. Воронцова крутанула штурвал — он пошёл на удивление легко, видимо, механизм регулярно смазывали. Дверь открылась, и за ней обнаружилось помещение, от которого у Мирослава перехватило дыхание.

Это была серверная. Не та серверная, которую представляют себе офисные работники — белые шкафы, кондиционеры, мигающие синие лампочки. Это была серверная старой школы, построенная людьми, которые помнили, что такое аналоговый сигнал, релейная логика и перфоленты. Стойки с оборудованием уходили под потолок — советские ЭВМ, похожие на железные шкафы с бесконечными рядами тумблеров и лампочек. Но рядом с ними, на отдельных стеллажах, стояли и современные серверные шкафы — чёрные, блестящие, с оптоволоконными кабелями, уходящими в стену. Кабели были подключены к каким-то самодельным переходникам, спаянным вручную, — мост между эпохами, между технологиями, между мирами.

— Это невозможно, — сказал Мирослав. — Всё это не должно работать без внешнего питания. Электричество в городе подаётся по часам.

— У нас свой источник, — ответила Воронцова. — Дизель-генератор в соседнем отсеке. Топлива хватит на полгода автономной работы. А когда кончится — будем решать следующую задачу. Мы, инженеры, живём от задачи к задаче. Это единственный способ не сойти с ума.

Майя не слушала их. Она смотрела по сторонам, пытаясь понять, где здесь могут храниться лекарства. Серверы, провода, лампочки — всё это было чужим, непонятным, не имеющим отношения к тому, за чем она сюда пришла. Ей нужен был инсулин. Не сеть. Не данные. Не мост между эпохами. Холодный флакон с прозрачной жидкостью, который можно вколоть дочери.

— Где инсулин? — спросила она.

Воронцова остановилась. Повернулась. В жёлтом свете аварийных ламп её лицо казалось вырезанным из старой кости — резкие скулы, тонкие губы, очки в металлической оправе, за которыми прятались глаза человека, видевшего больше, чем ему хотелось бы.

— Вы прямая, — сказала она. — Это хорошо. Прямые люди не воруют за спиной. Они просят в лицо. Пойдёмте.

Она провела их через серверную в соседнее помещение — склад. Настоящий подземный склад, заставленный стеллажами от пола до потолка. Чего здесь только не было: ящики с консервами, мешки с мукой, канистры с бензином, коробки с патронами, баллоны с кислородом, упаковки антибиотиков, бинты, шприцы, системы для переливания крови. И — отдельный холодильник, работающий от генератора, с красным крестом на дверце. Воронцова открыла его, и Майя увидела полки, уставленные флаконами. Инсулин. Короткий, длинный, средней продолжительности. Картриджи для помп. Одноразовые шприц-ручки. Запас, которого хватило бы на год бесперебойного лечения.

— Это стратегический резерв, — сказала Воронцова. — Не мой личный. Государственный. Точнее, то, что от государства осталось. Когда интернет упал, я сразу поняла, что наверху начнётся хаос. Мы спустили сюда всё, что успели вывезти из аптек и больниц за первые сутки. Потом начались погромы, и вывозить стало нечего.

— За первые сутки? — переспросил Мирослав. — Вы знали, что интернет упадёт?

— Знала.

— Откуда?

Воронцова сняла очки, протёрла их краем халата и надела снова. Это был жест не усталости — раздумья. Она решала, сколько им можно рассказать.

— Я проработала в этом НИИ тридцать восемь лет. Последние двенадцать мы занимались разработкой закрытых сетей связи для государственных нужд. Не тех, о которых пишут в газетах, — «суверенный интернет» и прочая пропагандистская шелуха. Настоящих сетей, которые могут работать без глобальной инфраструктуры. Автономных. Защищённых. Неубиваемых. Мы построили такую сеть для Министерства обороны. Потом — для спецсвязи. Потом — для Центробанка. А потом, два года назад, нам заказали проект сети, которая должна была заменить интернет в масштабах всей страны.

— Кто заказал? — спросила Майя.

— Администрация президента. Точнее, один очень высокопоставленный человек из его окружения. Он называл это «Планом Б». Мы должны были создать протокол, который позволил бы в любой момент отключить Россию от глобального интернета и мгновенно переключить всю критическую инфраструктуру на внутреннюю сеть. Полностью изолированную. Полностью контролируемую. Полностью подчинённую.

— И вы создали?

— Создали. Но когда проект был готов, я поняла, что он слишком хорош. Слишком эффективен. С его помощью можно было не только переключить страну на внутреннюю сеть — можно было уничтожить внешнюю. Одним нажатием. Девять корневых серверов, четыре магистральных кабеля — всё это было завязано на протоколы, которые мы разработали. Мы встроили в них закладку. На всякий случай. Чтобы если кто-то попытается отключить нас — мы могли отключить их в ответ. Обоюдоострое оружие.

Она замолчала. В серверной гудели вентиляторы, жужжали дизели, щёлкали реле. Тишина здесь была не настоящей — механической, наполненной работой сотен устройств, которые продолжали функционировать, когда весь остальной мир встал.

— И кто-то нажал? — спросил Мирослав.

— Кто-то нажал. Но не мы. Кто-то, у кого был доступ к нашему коду. Кто-то, кто знал про закладку. И этот кто-то использовал её не для защиты. Для атаки. Для того, чтобы отключить всех. И нас, и их. Всю страну. Весь интернет.

— Зачем?

— Я не знаю. Может быть, чтобы посеять хаос. Может быть, чтобы на хаосе построить новый порядок. Может быть, чтобы уничтожить старую элиту и привести к власти новую. А может быть, просто потому, что мог. Знаете, есть люди, которые ломают не ради выгоды, а ради самого процесса. Чтобы посмотреть, как система рушится.

Майя стояла у холодильника, не в силах отвести взгляд от флаконов с инсулином. Они были так близко. На расстоянии вытянутой руки. Но она понимала, что сейчас, в эту минуту, просто взять их нельзя. Сначала нужно было понять, что здесь происходит. Понять правила игры, в которую они попали.

— Вы сказали, что мы можем получить инсулин, — сказала она. — Что для этого нужно?

Воронцова посмотрела на неё с интересом, почти с симпатией.

— Для начала — ответьте на вопрос. Ваш муж — он ведь не просто радиолюбитель? Он программист?

— Системный архитектор, — сказал Мирослав. — Занимался распределёнными сетями и криптографией.

— А вы? — она повернулась к Майе. — Вы не технический специалист. У вас другое лицо.

— Я журналист-расследователь. Занималась поиском людей и восстановлением цифровых следов.

— Журналист. — Воронцова усмехнулась. — В моё время журналисты были совсем другими. Ладно. У меня к вам предложение. Мне нужны люди, которые умеют искать. Не информацию — живых людей. И мне нужен специалист по сетям, который понимает, как работает этот протокол. У меня есть серверы, есть интранет, есть запасы. Но у меня нет команды. Все мои сотрудники разбежались в первые сутки. Кто-то уехал к семьям. Кто-то просто испугался. Кто-то попытался продать наши наработки на чёрном рынке. Я осталась одна.

— Что вы хотите? — спросил Мирослав.

— Я хочу понять, кто нажал на кнопку. У меня есть логи — неполные, повреждённые, но есть. В них зафиксирован момент активации закладки. Три часа пятнадцать минут. Команда пришла не отсюда. Она пришла извне, через один из наших же протоколов, как нож в спину. Я хочу знать, кто это сделал. И зачем.

— И если мы поможем вам это выяснить...

— То инсулин ваш. Весь, сколько нужно. Больше того — я дам вам доступ к сети. К настоящей, работающей сети, в которой есть биржа, связь, базы данных. В которой есть всё, что исчезло наверху. Вы станете частью нового мира, а не жертвами старого.

Майя и Мирослав переглянулись. В жёлтом свете аварийных ламп их лица казались старше, чем были на самом деле. Они проехали двести километров, пролезли через вентиляцию, отвлекли охрану и нашли подземный бункер с инсулином. Теперь им предлагали работу. Как будто мир не рухнул, а просто превратился в странный стартап с очень высокими ставками.

— Что конкретно нужно сделать? — спросила Майя.

— Для начала — найти одного человека. Его зовут Глеб Ильич Ремезов. Бывший замминистра связи, уволенный три года назад после какого-то внутреннего скандала. Он был одним из идеологов «Плана Б». Он же имел полный доступ к протоколам. И он исчез за три дня до отключения. Никто не знает где он. Но я знаю, что он жив — его личный идентификатор мелькнул в нашей сети через два часа после отключения. Он заходил в систему из точки, которую я не могу определить. И сразу вышел. Как будто проверял, работает ли.

— Почему вы не можете определить точку?

— Потому что он использовал мой же протокол для маскировки. Умный, гад. Умнее меня, как мне казалось когда-то. Теперь мне нужно, чтобы кто-то умнее меня нашёл его. Ваш муж разбирается в протоколах. Вы разбираетесь в поиске людей. Вместе вы — идеальная команда.

Мирослав подошёл к стойке с серверами, провёл рукой по холодному металлу. Его пальцы, привыкшие к клавиатуре и паяльнику, почувствовали знакомую вибрацию работающих машин. Где-то внутри этих машин были данные. Следы. Закладки. Ключи к тому, что произошло.

— Мне нужно увидеть логи, — сказал он. — Все, что у вас есть. И нужен доступ к вашему интранету. Полный.

— Полный ты не получишь, — отрезала Воронцова. — Есть вещи, которые даже я не могу тебе показать. Но всё, что касается Ремезова и отключения, — получишь.

— Тогда ещё одно условие, — сказала Майя. — Наша дочь. Она сейчас в машине, одна. Ей четыре года, у неё диабет первого типа, и ей страшно. Можно привести её сюда?

Воронцова помедлила. По лицу её пробежала тень — что-то похожее на боль, или на воспоминание, или на то и другое сразу.

— У меня тоже была дочь, — сказала она. — Давно. Она умерла пятнадцать лет назад. Рак. Не спасли. С тех пор я пытаюсь спасать то, что ещё можно спасти. Сети, протоколы, оборудование. Это проще, чем люди. Люди всегда умирают.

Она повернулась и пошла к двери.

— Приводите девочку. Здесь холодно, но безопасно. Пока что.

Когда Майя выбралась из люка обратно в ангар, охранников уже не было. То ли Воронцова дала им команду отступить, то ли они сами потеряли след и ушли докладывать начальству о сумасшедшей женщине с газовым баллончиком. Она добежала до машины — Алиса сидела на заднем сиденье, не плакала, смотрела в окно. Заяц лежал у неё на коленях. Помпа тихо жужжала.

— Мама, ты долго, — сказала она.

— Прости, солнышко. Мы нашли тебе лекарство.

— Много?

— Много. Очень много. На целый год.

Алиса кивнула. Она не улыбнулась — она вообще редко улыбалась в последнее время, как будто болезнь забрала у неё не только здоровье, но и часть детства. Но в глазах что-то изменилось. Какая-то тень ушла.

Майя взяла её на руки, прижала к себе, понесла к люку. Алиса смотрела на ржавые станки, на свисающие с потолка цепи, на тёмный провал в полу и молчала. Ребёнок, который вырос в мире смартфонов и доставки еды, спускался в бункер, построенный людьми, готовившимися к ядерной войне. И не задавал вопросов. Потому что вопросы кончились вчера, в три часа пятнадцать минут ночи.

В серверной Воронцова уже расчистила угол — поставила раскладушку, бросила на неё старое солдатское одеяло, придвинула стул. Рядом поставила коробку с сухим пайком и бутылку воды.

— Здесь будете жить, — сказала она. — Удобств мало, но душ есть в соседнем отсеке. Вода из скважины. Чистая. Еду будете получать по норме. Если справитесь с задачей — норму увеличу.

— Мы не останемся здесь навсегда, — сказала Майя.

— Этого никто не знает. Наверху хаос. Ваша квартира в Москве, скорее всего, уже разграблена. Денег у вас нет. Работы нет. Связи нет. Здесь у вас есть цель. И лекарство для ребёнка. По-моему, выбор очевиден.

Мирослав уже сидел за терминалом — старым, но рабочим монитором, подключённым к серверной стойке. На экране бежали строки кода, логи, временные метки. Он читал их, как книгу, и лицо его постепенно менялось. Страх уходил. Любопытство возвращалось. Азарт. Злость.

— Я нашёл первую точку входа, — сказал он не оборачиваясь. — Ремезов заходил не из Рязани. И не из Москвы. Он использовал промежуточный узел. Где-то в районе Владимира. Старая военная часть связи.

— Вы знаете эту часть? — спросила Майя у Воронцовой.

— Знаю. Она закрыта десять лет назад. Но оборудование там осталось. Если у него есть доступ к военной сети, он может сидеть где угодно и управлять чем угодно.

— Тогда мы едем во Владимир.

— Завтра, — сказала Воронцова. — Сегодня — работайте здесь. Утром получите координаты, карту и сопровождение. И помните: каждая минута, которую вы тратите на поиск, — это минута, которую я трачу на поддержание этой сети. Генератор не вечен. Топливо не бесконечно. У нас есть полгода. Потом — тьма.

Ночью, когда Алиса заснула на раскладушке, а Воронцова ушла в свой кабинет на втором этаже, Майя и Мирослав остались вдвоём в серверной. Гудели машины, щёлкали реле, где-то капала вода. Они сидели на бетонном полу, прижавшись спинами к тёплой стойке с сервером, и молчали. Говорить не было сил. Да и не нужно было — они понимали друг друга без слов, как понимают люди, прожившие вместе десять лет и прошедшие через болезнь ребёнка.

— Ты веришь ей? — спросила наконец Майя.

— Воронцовой? Не знаю. Она рассказала нам ровно столько, сколько нужно, чтобы мы согласились работать. Не больше. Но одно я знаю точно — инсулин настоящий. Я проверил упаковку, срок годности, серию. Это не подделка. Это стратегический запас Минздрава.

— Значит, она не врёт хотя бы в этом.

— В этом — нет. В остальном — посмотрим.

Майя положила голову ему на плечо. Её красные волосы, уже начавшие отрастать у корней, пахли пылью и страхом. Но под этими запахами был ещё один — запах решимости. Такой же, как в тот день, когда Алисе поставили диагноз. Тогда она сказала: «Мы справимся». И они справились. Теперь она не говорила ничего. Просто сидела рядом и слушала, как гудят серверы — единственный звук, который остался от цивилизации.

— Я найду его, — сказал Мирослав. — Ремезова. Где бы он ни прятался.

— Мы найдём, — поправила она. — Вместе.

Наверху, в мёртвом городе, шёл дождь. Люди жгли костры и делили еду. Патроны становились валютой. Дети рождались без документов. Где-то в московском бункере президент слушал доклады и не мог принять решение. А здесь, в рязанском подвале, два фрилансера из московской двушки сидели на бетонном полу и смотрели, как строки кода бегут по экрану — строка за строкой, след за следом, ключ за ключом.

Им нужно было найти человека, который нажал на кнопку.

И они знали, с чего начать.

Глава 5. След улитки

Утро пятого дня без интернета началось с того, что у Алисы поднялся сахар.

Не критично — девять и четыре, — но выше нормы, и Майя, едва открыв глаза, поняла это по дыханию дочери. Оно стало чаще, суше, с тем самым металлическим оттенком, который она научилась различать за четыре года болезни. Так пахнет ацетон — не из аптечного флакона, а тот, внутренний, который выделяет организм ребёнка, когда инсулина не хватает, когда клетки начинают голодать, когда тело медленно, но верно начинает пожирать само себя.

Она встала с раскладушки. В серверной всё так же гудели вентиляторы — этот звук уже стал фоном, как шум моря или ветра, и Майя перестала его замечать. Мирослав спал рядом, прямо на бетонном полу, подложив под голову рюкзак и накрывшись курткой. Он работал до трёх утра, просматривая логи, которые дала Воронцова, и заснул только когда глаза перестали различать строки на экране. Его пальцы даже во сне слегка подрагивали — то ли от усталости, то ли от привычки нажимать невидимые клавиши.

Алиса сидела на раскладушке, обхватив колени руками, и смотрела на мать. Заяц валялся на полу — она сбросила его во сне, и теперь он лежал, уткнувшись плюшевым носом в бетон, как будто тоже устал и больше не мог притворяться живым.

— Мам, я хочу пить, — сказала она. Голос был тихий, с той особой хрипотцой, которая появлялась при высоком сахаре.

Майя дала ей бутылку. Достала глюкометр, протёрла палец спиртовой салфеткой, проколола. Капля крови выступила на подушечке — тёмная, почти чёрная в жёлтом свете аварийных ламп. Глюкометр пикнул: девять и четыре.

— Сколько? — спросил Мирослав, не открывая глаз.

— Девять и четыре. Помпа работает, но, видимо, дозу нужно корректировать.

Он сел, потёр лицо ладонями, посмотрел на экран сервера. Там по-прежнему бежали логи — бесконечные строки с временными метками, IP-адресами, идентификаторами протоколов. Ночью он нашёл ещё две точки входа, которые использовал Ремезов, и теперь карта его перемещений постепенно проступала, как фотография в проявителе.

— У неё стресс, — сказал он. — Организм выбрасывает кортизол, кортизол поднимает сахар. Ей страшно, она не понимает, где находится, и это влияет на обмен веществ. Мы должны найти способ её успокоить.

— Как? Мы в бункере. Наверху хаос. Вокруг — люди с автоматами. Чем её успокаивать? Мультиков нет. Интернета нет. Врачей нет. Ничего нет.

Вошла Воронцова. Она сменила халат на тёплую вязаную кофту, но очки остались те же — в металлической оправе, блестящие, как два маленьких монитора. В руке она держала термос и три жестяные кружки.

— Чай, — сказала она. — Настоящий, не пакетированный. Заварка у меня с прошлого года, но ещё пахнет. И сухари. Сухари сегодня вместо хлеба, хлеб кончился.

Она разлила чай, протянула кружки. Майя взяла свою, согрела ладони. Тепло было почти болезненным — она не замечала, как замёрзла за ночь. В бункере было градусов пятнадцать, не больше, и одеяло, которое дала Воронцова, грело плохо.

— Девочке нужно больше движения, — сказала Воронцова, глядя на Алису. — И солнца. Хотя бы на час в день. В бункере можно жить, но ребёнку нужен свет. Выработка витамина D, циркадные ритмы, психологический фон — всё это завязано на солнце. Иначе через неделю у неё начнётся депрессия. А депрессия у диабетика — это прямой путь к кетоацидозу.

— Вы врач? — спросила Майя.

— Я инженер. Но инженер — это тот же врач, только лечит не людей, а системы. А человек — это тоже система. Биохимическая, электрическая, гормональная. И её можно отладить, если знать принципы.

Она подошла к Алисе, присела на корточки, посмотрела ей в глаза — не сверху вниз, а на равных. Алиса не отодвинулась. Она вообще редко боялась взрослых — то ли характер такой, то ли насмотрелась на врачей за четыре года и перестала воспринимать их как угрозу.

— У меня была дочка, — сказала Воронцова. — Она боялась темноты. Знаешь, что я делала? Я давала ей фонарик и говорила: темнота — это не отсутствие света. Это просто пространство, которое свет ещё не заполнил. Ты можешь заполнить его сама. Вот, держи.

Она достала из кармана маленький светодиодный фонарик на батарейках и вложила Алисе в руку. Девочка повертела его, нажала кнопку — луч ударил в потолок, выхватив из темноты пучок кабелей и старую табличку с надписью «Запасный выход».

— Сама, — повторила Алиса. — Я сама.

— Да. Сама. Свети, куда хочешь. Здесь везде есть что посмотреть.

Алиса нажала кнопку ещё раз. Луч скользнул по стенам, по серверным стойкам, по лицу матери, по рукам отца, лежащим на клавиатуре. Она улыбнулась — впервые за двое суток. Майя почувствовала, как что-то отпускает в груди. Не страх — страх никуда не делся. Но к страху добавилась благодарность. Скупая, почти невыносимая, потому что она не привыкла быть благодарной чужим людям.

— Спасибо, — сказала она Воронцовой.

— Не за что. Это просто фонарик. А теперь — к делу. Что вы нашли за ночь?

Мирослав повернулся к терминалу. Его пальцы забегали по клавиатуре — он открывал файлы, которые подготовил под утро, и на экране одна за другой появлялись схемы, карты, таблицы.

— Ремезов использовал три точки входа, — начал он. — Первая — здесь, в Рязани, через ваш же сервер. Вторая — во Владимире, старая военная часть связи, закрытая в две тысячи двенадцатом. Третья — и это самое интересное — находится в Москве. Но не в центре. Где-то в промзоне на юго-востоке, в районе Капотни. Я не смог определить точный адрес, потому что сигнал шёл через несколько прокси-серверов, но общий квадрат — вот здесь.

Он увеличил карту. На экране появился спутниковый снимок — старый, загруженный ещё до отключения, но вполне читаемый. Промзона, нефтеперерабатывающий завод, какие-то склады, железнодорожная ветка, уходящая в сторону области.

— Капотня, — повторила Воронцова. — Там у нас был запасной узел связи. Небольшой, законсервированный. Я думала, о нём никто не знает.

— Ремезов знает. Более того, он использовал его через два часа после отключения. Зашёл, проверил что-то и вышел. Как будто хотел убедиться, что сеть работает. Что всё идёт по плану.

— Или наоборот — что что-то пошло не по плану, — сказала Майя.

Она подошла к экрану, вгляделась в карту. Её профессиональная привычка — искать не цифры, а людей. Цифры оставляли следы, но следы эти были человеческими. Кто-то принимал решения. Кто-то нажимал кнопки. Кто-то заметал следы. И каждый такой кто-то оставлял отпечаток — не цифровой, а поведенческий. Паттерн. Привычку. Слабость.

— Смотрите, — сказала она. — Он заходит в систему всегда в одно и то же время. Три ночи, пятнадцать минут. Ровно. Минута в минуту. Потом — Владимир, шесть утра. Потом — Капотня, девять вечера. Это не случайность. Это график. Как приём лекарств. Или как привычка курить после еды.

— И что это значит? — спросила Воронцова.

— Это значит, что он человек привычки. Он не импровизирует. Он следует плану. И если он следует плану, то и перемещается по плану. Скорее всего, он до сих пор где-то в Москве. Или рядом с Москвой. Потому что из Капотни он выходил в сеть позже всего.

— Но из Москвы мы только что уехали, — сказал Мирослав.

— Значит, придётся возвращаться.

Воронцова сняла очки, протёрла их, снова надела. Этот жест уже становился знакомым — как глоток чая перед трудным разговором.

— Есть проблема, — сказала она. — Москва сейчас — это зона бедствия. Я получаю обрывочные сообщения по закрытому каналу. Там начались бои. Не с внешним врагом — внутри города. Какие-то группы захватывают склады, какие-то — обороняют. Милиция не работает. Армию развернули в помощь гражданским, но солдаты такие же растерянные, как все. Въезд в город перекрыт. Выезд — тоже. Если вы поедете в Москву, вы можете не вернуться.

— А если не поедем — мы не найдём Ремезова, — сказала Майя. — И не получим инсулин.

— Инсулин я могу дать вам сейчас. В обмен на ту работу, которую вы уже сделали. Вы нашли след. Это больше, чем я ожидала за одну ночь.

Майя покачала головой.

— Нет. Мы сделаем всё. Мы найдём его. Потому что нам нужно не просто лекарство. Нам нужно будущее. А будущее — это знать, кто всё это сделал. И можно ли это исправить.

Воронцова долго смотрела на неё. Потом перевела взгляд на Алису, которая сидела на раскладушке и водила лучом фонарика по стене, рисуя невидимые фигуры. Девочка напевала что-то себе под нос — мелодию из старого мультика, который они смотрели ещё до отключения. Про улитку, которая ползла по склону Фудзи.

— Хорошо, — сказала Воронцова. — Я дам вам машину. И водителя. И оружие — на всякий случай. Но запомните: если вас схватят, вы меня не знаете. Вы — обычные беженцы из Рязани, которые ищут родственников в Москве. Ни слова про бункер, про сеть, про инсулин. Ни слова.

— Договорились, — сказал Мирослав.

Воронцова кивнула и вышла. Её шаги стихли в коридоре, и снова остался только гул серверов и тихое пение Алисы.

— Ты понимаешь, на что мы подписываемся? — спросил Мирослав.

— Понимаю, — ответила Майя. — Мы подписываемся на то, чтобы найти человека, который уничтожил интернет. И спросить его — зачем.

— А если он не захочет отвечать?

— Тогда мы просто заберём то, что нам нужно, и уйдём. Информацию, доступ, лекарство. Я не собираюсь вершить правосудие. Я собираюсь спасать дочь. А для этого нужно знать, как работает этот новый мир. И Ремезов — ключ.

Мирослав отвернулся к терминалу и снова начал печатать. Его пальцы летали над клавиатурой, и на экране одна за другой появлялись строки команд. Он готовил программу — анализатор трафика, который мог бы вычислить точное местоположение Ремезова, если тот снова выйдет в сеть. Это был его способ справляться со страхом — превращать его в код, разбивать на задачи, решать.

Майя села рядом с Алисой, обняла её, прижала к себе. Девочка положила голову ей на плечо и продолжала петь — тихо-тихо, почти шёпотом.

— Мам, а улитка доползёт до вершины?

— Доползёт, солнышко. Медленно, но доползёт.

— А зачем ей на вершину?

— Чтобы увидеть, что там. Может, там солнце. Может, просто ветер. Но улитка этого не узнает, пока не доползёт.

Алиса задумалась. Луч фонарика остановился на старой табличке «Запасный выход», и в его свете было видно, как по стене ползёт настоящая улитка — маленькая, коричневая, неизвестно как попавшая в бункер. Она двигалась медленно, оставляя за собой влажный след, который блестел в электрическом свете, как серебряная нить.

— Смотри, — сказала Алиса. — Она тоже ползёт.

— Вижу.

— Значит, и мы доползём.

Через час они были готовы. Воронцова выделила им старый внедорожник «Нива» с полным баком и канистрой в багажнике. За руль сел один из охранников — тот самый молодой, Витя, который вчера говорил, что бабу с ребёнком шугать как-то не по-людски. Сегодня он был молчалив, сосредоточен, и ружьё его лежало не на коленях, а в багажнике, аккуратно завёрнутое в тряпку.

— До Москвы двести километров, — сказал он. — По прямой — часа три. Но трассу перекрыли. Говорят, там военные ставят блокпосты. Придётся объезжать через Егорьевск и дальше дворами. Это часа четыре, может, пять.

— Пять часов — это нормально, — сказала Майя. — Главное — доехать.

— Доехать доедем. Вопрос — куда именно.

Мирослав показал ему карту на планшете. Планшет не был подключён к интернету, но карты на нём были загружены заранее — ещё до отключения. Витя долго вглядывался в экран, потом кивнул.

— Капотня. Знаю. Там нефтезавод, промзона и куча заброшенных складов. Место гиблое. В девяностые там бандиты прятались. Сейчас, наверное, тоже кто-то прячется.

— Вот к ним мы и едем.

— Понял. Тогда по коням.

Они погрузились в машину. Алису усадили на заднее сиденье, пристегнули, дали фонарик и сухари. Майя села рядом, Мирослав — впереди, с ноутбуком на коленях. Воронцова вышла проводить их к воротам. В утреннем свете — сером, разбавленном дождём — она выглядела старше, чем в бункере. Как будто подземелье скрывало её возраст, а поверхность обнажала каждую морщину, каждую складку у рта, каждый седой волос.

— Держите связь, — сказала она. — У вас будет рация. Частота записана на бумажке в бардачке. Если попадёте в беду — вызывайте. Но учтите: рация работает только в радиусе тридцати километров от Рязани. Дальше — тишина.

— Мы справимся, — сказал Мирослав.

— Я знаю. Потому и отпускаю. Таких, как вы, сейчас мало. Большинство людей либо сидят по норам и ждут, либо бегут сломя голову неизвестно куда. А вы идёте вперёд. Это редкость. Берегите её.

Она развернулась и ушла обратно в бункер. Тяжёлая дверь закрылась за ней с тем же металлическим скрипом, что и вчера. Майя проводила её взглядом и вдруг поняла, что так и не спросила самого главного. Как звали её дочь? От чего она умерла? И почему женщина, потерявшая ребёнка пятнадцать лет назад, до сих пор помнит, как успокаивать чужих детей в темноте?

«Нива» выехала из промзоны, миновала ржавую железнодорожную ветку, гаражи, бетонный забор с граффити. Рязань просыпалась — если можно назвать пробуждением то, что происходило на её улицах. Люди стояли в очередях у закрытых магазинов, жгли костры из старых покрышек, тащили на себе узлы с вещами. Кто-то нёс клетку с попугаем. Кто-то вёз на тележке старый телевизор — зачем, непонятно. Одна женщина сидела на скамейке у подъезда и плакала, прижимая к груди стопку бумажных фотографий — единственное, что осталось от её цифрового архива. Цифра исчезла. Бумага осталась.

На выезде из города их остановил блокпост. Не военный — стихийный. Поперёк дороги стоял старый «Камаз» с прицепом, а вокруг него — человек десять мужиков с охотничьими ружьями и бейсбольными битами. У одного на поясе висела рация, у другого — старый бинокль на шее. Ни формы, ни знаков отличия. Просто люди, которые решили, что порядок теперь будут устанавливать они.

Витя притормозил, опустил стекло.

— Кто такие? Куда едете?

— В Москву, — сказал он. — К родственникам.

— Чего везёте?

— Ничего. Детские вещи, еду на пару дней.

Мужик с биноклем заглянул в салон, посмотрел на Алису, на Майю, на Мирослава с ноутбуком. Его взгляд задержался на ноутбуке дольше, чем на людях.

— Компьютер? Работает?

— Нет, — соврал Мирослав. — Батарея села. Зарядить негде. Так, груз мёртвый, как память.

— А зачем везёшь?

— Привычка. Вдруг электричество дадут.

Мужик хмыкнул, сплюнул на асфальт и махнул рукой.

— Проезжайте. Только аккуратнее там, за Егорьевском. Там вчера фуру разграбили. Водителя убили. Кто — не знаем, но лучше не останавливаться.

— Спасибо за предупреждение.

Витя нажал на газ, и «Нива» покатила дальше. Блокпост остался позади — кучка людей, которые пытались контролировать то, что уже не контролировалось никем.

— Знаешь, что самое страшное? — спросил Мирослав, когда они отъехали на пару километров. — Не то, что они нас чуть не обыскали. А то, что они спросили про ноутбук. Не про еду. Не про бензин. Не про оружие. Про компьютер. Как будто компьютер — это самое ценное, что может быть у человека.

— Так и есть, — сказала Майя. — Компьютер — это доступ. К сети, к информации, к Воронцовой. А без доступа мы никто.

— Нет, — сказал он. — Без доступа мы — просто люди. И это их пугает больше всего. Что они — просто люди. Без статуса, без денег, без цифрового следа. Голые обезьяны на холодной земле. И неизвестно ещё, кто из нас к такому готов.

Алиса перестала петь и посмотрела в окно. За окном тянулись поля — мокрые, серые, с редкими пятнами жёлтой стерни. В небе висели низкие облака, и где-то вдали, над горизонтом, поднимался дым. Не от костра — от большого пожара. Что-то горело в стороне Москвы, и дым этот был чёрным, жирным, как будто горела не древесина, а нефть или пластик.

— Мам, а это что горит?

— Не знаю, солнышко. Что-то горит.

— Это плохо?

— Это просто дым. Он рассеется.

— Как интернет?

— Нет. Интернет не рассеется. Интернет — он как вода. Ушёл под землю и течёт там, где мы его не видим. Но мы его найдём.

Алиса кивнула и снова включила фонарик. Луч упёрся в потолок машины, и по обивке поползло световое пятно — медленно, как улитка, оставляющая за собой серебряный след.

Где-то впереди была Москва. Где-то в Москве был Ремезов. Где-то в груди у Майи билось сердце — часто, гулко, с тем самым ритмом, который появляется, когда идёшь по следу и знаешь, что след вот-вот приведёт к добыче. Она не была охотником. Она была журналистом, матерью, женщиной с красными волосами и усталыми глазами. Но сейчас в ней просыпалось что-то древнее, злое, упрямое — то, что заставляет человека идти вперёд, даже когда впереди только дым.

Глава 6. Мертвые банкоматы

Егорьевск встретил их тишиной. Не той тревожной, звенящей тишиной, которая стояла над Рязанью в первые часы после отключения, — другой. Густой, вязкой, как кисель. Тишиной места, из которого ушли все, кто мог уйти, и остались только те, кто уже не мог.

«Нива» катила по центральной улице — мимо пятиэтажек с выбитыми окнами, мимо супермаркета, у которого стояла очередь не за едой, а просто так, по инерции, потому что люди привыкли стоять в очередях и не знали, чем ещё занять утро, — мимо отделения Сбербанка с распахнутыми настежь дверями. Из дверей банка на тротуар выдувало бумажные чеки, квитанции, бланки — мусор, который ещё вчера был деньгами, а сегодня не стоил ничего.

Витя сбросил скорость и посмотрел на банк.

— Гляньте, — сказал он. — Банкоматы.

Банкоматы стояли прямо в дверях, встроенные в стену, как три мёртвых глаза. Экраны их были чёрными, но кто-то уже попытался их разбить — по пластику шли трещины, как паутина по стеклу. Рядом валялся кирпич. Кто-то бросил кирпич в банкомат, надеясь, что оттуда посыплются деньги. Не посыпались. Деньги были внутри, но достать их не мог никто — ни владелец счета, ни грабитель с кирпичом. Деньги стали призраками: они существовали где-то в памяти серверов, которые больше не отвечали на запросы, и от этого их существование было ещё более мучительным, чем если бы они просто исчезли.

— Знаешь, что меня бесит? — спросил Мирослав, глядя на банкоматы. — Ведь кто-то наверху, в правительстве, наверняка знал, что так будет. Знал, что банковская система держится на интернете, как люстра на одном крюке. И ничего не сделал. Ни резервных каналов, ни плана эвакуации данных, ни хотя бы чёртовых бумажных сертификатов. Просто надеялись, что пронесёт.

— Может, не надеялись, — сказала Майя. — Может, им так и надо было.

— Кому — им?

— Тем, кто нажал на кнопку. Тем, кто проектировал этот коллапс. Если ты хочешь перестроить мир, сначала надо уничтожить старый. До основания. Чтобы люди забыли, что такое деньги, что такое собственность, что такое права. Чтобы они стали глиной. А из глины можно лепить что угодно.

Мирослав хотел ответить, но не успел — Витя резко затормозил. Посреди дороги стоял человек. Мужчина лет сорока, в разорванной рубашке, без куртки, хотя на улице было не больше пяти градусов. Он стоял, расставив руки, и не двигался. Глаза его были открыты, но смотрели сквозь машину, сквозь людей, сквозь город — в какую-то точку за горизонтом, где, возможно, ещё оставался интернет.

— Эй! — крикнул Витя через стекло. — Отойди!

Человек не шевельнулся. Тогда Витя вышел из машины, обошёл его, помахал рукой перед лицом. Никакой реакции. Зрачки были расширены, губы шевелились, но слов не было слышно.

— Он под кайфом, что ли? — спросил Витя.

— Или в шоке, — сказала Майя. — Я видела такое в зонах боевых действий. Когда человек теряет всё в одну секунду, мозг иногда просто выключается. Как предохранитель.

Мирослав тоже вышел. Он подошёл к мужчине, прислушался к его шёпоту. Сначала ничего не мог разобрать — просто поток звуков, похожий на молитву или на бред. Потом вычленил слова.

— Счёт... заблокирован... попробуйте позже... обратитесь в отделение... счёт заблокирован...

Человек повторял фразу, которую слышал в последнем телефонном разговоре с банком. Его сознание зациклилось на ней, как заезженная пластинка. Он стоял посреди дороги и говорил с автоответчиком, который больше никогда ему не ответит.

— Что будем делать? — спросил Витя.

— Отнесём на тротуар, — сказал Мирослав. — Не можем же мы его тут оставить.

Они взяли мужчину под руки — он не сопротивлялся, просто продолжал бормотать, — и отвели к скамейке у закрытого киоска «Союзпечать». Посадили. Кто-то из местных, проходивших мимо, даже не обернулся. В Егорьевске уже привыкли к таким — к людям, которых интернет лишил всего, включая рассудка, и которые теперь бродили по улицам, как живые памятники ушедшей эпохе.

— Знаете, сколько у него могло быть на счету? — спросил Мирослав, когда они вернулись в машину. — Миллионы. Или миллиард. Или сто рублей. Какая разница? Теперь это просто цифры в мёртвой базе данных. Он мог быть владельцем заводов, а стал человеком, который разговаривает с автоответчиком.

— И таких, как он, сейчас миллионы, — сказала Майя. — Люди, которые верили в цифру. Люди, которые держали все сбережения на картах. Люди, которые брали ипотеку в интернет-банке и теперь не знают, должны они или уже нет. Вся эта система держалась на одном предположении — что интернет вечен. Как воздух. Как вода. Как солнце. А он взял и погас.

Витя тронулся, и «Нива» покатила дальше. За Егорьевском дорога пошла через лес — тот самый мокрый, чёрный, октябрьский лес, который тянулся вдоль трассы, как бесконечный траурный коридор. Деревья стояли голые, и сквозь их ветки было видно небо — серое, низкое, без единого просвета.

Алиса спала на заднем сиденье, прижавшись к Майе. Во сне она снова напевала что-то — тихо, прерывисто, и Майя гладила её по голове и думала о том, как странно устроен мир. Ещё неделю назад она волновалась о дедлайнах, о правках к статье, о том, что пора менять картридж в помпе. Теперь она волновалась о том, найдут ли они человека, который спрятался где-то в московской промзоне, и не убьют ли их по дороге люди с бейсбольными битами. Масштаб тревоги изменился, но сама тревога осталась прежней — тупая, ноющая, как зуб под пломбой.

— Я думал, будет хуже, — сказал Мирослав.

— Что именно?

— Дорога. Я думал, будет больше блокпостов. Больше мародёров. Больше насилия. А пока — только очередь у супермаркета и человек, который сошёл с ума. Это даже как-то... буднично.

— Это потому, что мы едем по малым городам, — сказала Майя. — В малых городах люди привыкли, что государство их не защищает. Что скорая не едет. Что полиция не приезжает. Для них отключение интернета — это просто ещё одна проблема в списке. У них есть печки, погреба, запасы на зиму. Они переживут. А вот Москва...

— Что Москва?

— Москва — это десять миллионов человек, которые не умеют топить печку. Которые привыкли, что еда приезжает по звонку. Что вода течёт из крана, а тепло — из батареи. Что деньги лежат в телефоне. Когда у них всё это исчезнет — вот тогда начнётся настоящий ад.

Она замолчала и посмотрела в окно. Лес кончился, начались поля — бескрайние, серые, перерезанные линиями электропередач. На одной из опор висел человек. Не двигался. Просто висел, как тряпичная кукла, раскачиваясь на ветру. Витя перекрестился и прибавил скорость. Никто не сказал ни слова.

Через час они подъехали к первому серьёзному блокпосту. Этот был военным — настоящим. Поперёк дороги стоял БТР с закрашенными бортовыми номерами, рядом — солдаты в полной экипировке, с автоматами, с нашивками «Военная полиция». За БТРом — бетонные блоки, колючая проволока, пулемётное гнездо. Всё по-взрослому. Как будто они въехали не в Подмосковье, а в зону боевых действий.

Витя остановился за двадцать метров до блокпоста. К машине подошёл офицер — молодой, лет двадцати пяти, с лицом человека, который не спал двое суток и уже перестал чувствовать усталость, потому что она перешла в какое-то другое состояние, пограничное между сном и явью.

— Документы, — сказал он.

Документов у них не было. Точнее, были — паспорта, водительские права, даже свидетельство о рождении Алисы, — но они лежали в рюкзаке, и доставать их пришлось долго. Офицер ждал молча, переминаясь с ноги на ногу. Его автомат висел на плече стволом вниз, но палец лежал на спусковой скобе — привычка, выработанная за последние дни.

— Куда едете?

— В Москву, — сказал Мирослав. — К родственникам.

— Москва закрыта. Въезд только по спецпропускам.

— У нас нет пропуска. У нас ребёнок. Диабетик. Ей нужен инсулин.

Офицер заглянул в машину, увидел Алису, помпу, глюкометр, который Майя держала в руке, — и на секунду его лицо дрогнуло. Что-то человеческое промелькнуло в глазах. Но только на секунду.

— У нас приказ — не пропускать никого без пропуска, — сказал он. — Можете развернуться и ехать обратно.

— Обратно — это куда? В Егорьевск? Там аптеки разграблены. В Рязань? Там то же самое. В Москве у нас знакомый врач. Он обещал помочь.

— Фамилия врача?

Майя посмотрела на Мирослава. У них не было заготовленной легенды. Вся их легенда строилась на том, что они — обычные беженцы, но обычные беженцы не едут в Москву, из которой все бегут. Обычные беженцы едут в деревню, в глушь, подальше от города. А они рвались в самое пекло.

— Ремезов, — вдруг сказала Майя. — Глеб Ильич Ремезов. Он эндокринолог. Работал в Первой градской. Мы с ним договаривались ещё до отключения.

Она не знала, почему назвала это имя. Может быть, потому что оно вертелось в голове последние сутки. Может быть, потому что хотела проверить — знает ли офицер эту фамилию? Связан ли он с теми, кто построил закрытую сеть? Или он просто солдат, выполняющий приказ?

Офицер нахмурился. Что-то в его лице изменилось — не страх, не узнавание, скорее, смутное воспоминание, как будто он слышал эту фамилию где-то, но не мог вспомнить где.

— Подождите, — сказал он и отошёл к БТРу.

Через минуту он вернулся. С ним был другой человек — в гражданском, в тёмной куртке без знаков отличия, с короткой стрижкой и внимательными, цепкими глазами. Он не представился. Просто подошёл к машине, обвёл взглядом пассажиров и остановился на Мирославе.

— Вы сказали — Ремезов?

— Да. Глеб Ильич. Эндокринолог.

— Ремезов Глеб Ильич — не эндокринолог. Он бывший замминистра связи. И он пропал три дня назад. Откуда вы его знаете?

Тишина в машине стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Витя положил руку на рычаг передач, готовый в любой момент дать по газам. Мирослав смотрел на человека в гражданском и пытался понять, кто перед ним — враг, союзник или просто ещё один человек, потерявший всё и пытающийся найти виноватых.

— Мы не знаем его лично, — сказала Майя. — Нам дали его контакты. Сказали, что он может помочь с лекарством. Мы не знали, что он замминистра.

— Кто дал контакты?

— Женщина. В Рязани. Мы не знаем её имени. Она сказала, что Ремезов — врач. Мы поверили.

Человек в гражданском долго смотрел на неё. Потом усмехнулся — не весело, скорее, устало.

— В Рязани, значит. Ну-ну. Ладно. Проезжайте. Но учтите: в Москве сейчас комендантский час. После восьми вечера на улицах стреляют без предупреждения. Если у вас нет спецпропуска, лучше до темноты найти укрытие.

— Спасибо, — сказал Мирослав.

— Не за что. И ещё — если действительно найдёте Ремезова, передайте ему кое-что. Скажите: «Нулевой километр ждёт ответа». Он поймёт.

БТР сдвинулся, освобождая проезд. «Нива» проехала мимо солдат, мимо колючей проволоки, мимо пулемётного гнезда — и покатила дальше, в сторону Москвы. В зеркале заднего вида ещё долго маячил человек в гражданском — он стоял и смотрел им вслед, засунув руки в карманы куртки.

— Что это за «Нулевой километр»? — спросила Майя, когда блокпост скрылся из виду.

— Не знаю, — ответил Мирослав. — Но звучит как позывной. Или как название операции. Или как код, который знают только свои. И Ремезов, судя по всему, — свой.

— А мы тогда кто?

— Мы — неизвестная переменная. Икс в уравнении. И мне кажется, что иксом мы сейчас будем для всех. И для Воронцовой, и для Ремезова, и для того человека на блокпосту. Никто не знает, на чьей мы стороне. Может, мы и сами не знаем.

Он замолчал и отвернулся к окну. За окном проплывали подмосковные дачи — заколоченные, тёмные, с мокрыми заборами и пустыми собачьими будками. Где-то далеко, в стороне Москвы, по-прежнему поднимался дым. Чёрный, жирный, он стоял над горизонтом, как столб, и не рассеивался. Что-то большое горело в столице — нефтебаза, или завод, или целый район. И в этом дыму, где-то среди промзон и складов, прятался человек, который знал, почему всё это случилось.

Алиса проснулась и попросила пить. Майя дала ей бутылку, проверила сахар — семь и два, норма. Помпа работала. Запас инсулина в рюкзаке — на двенадцать дней. Время таяло, как лёд на ладони.

— Мам, мы уже приехали?

— Почти, солнышко. Ещё немного.

— А там будет интернет?

— Может быть. А может, и нет.

— А зачем мы тогда туда едем?

Майя посмотрела на мужа. Он по-прежнему смотрел в окно. Потом повернулся и встретился с ней глазами. В его взгляде было что-то новое — не страх, не злость, не азарт охотника. Что-то похожее на понимание. Как будто он только сейчас осознал, что они не просто ищут инсулин. Они ищут ответ. На вопрос, который ещё не сформулировали.

— Мы едем, чтобы понять, — сказала Майя. — Почему всё стало так, как стало. И можно ли это исправить.

— А если нельзя?

— Тогда мы хотя бы будем знать. И это уже кое-что.

Алиса кивнула. Она взяла фонарик и снова включила его — луч упёрся в спинку переднего сиденья, и по ткани пополз световой зайчик. Улитка продолжала свой путь, только теперь она была не на стене бункера, а в машине, которая ехала в сторону дыма.

До Москвы оставалось сорок километров. Дорога шла через лес, и лес этот был полон звуков — шорохов, криков птиц, далёкого лая собак. Но людей не было. Люди ушли. Остались только машины — брошенные на обочине, с пустыми баками, с распахнутыми дверцами. Одна из них ещё дымилась — видимо, сгорела недавно. Рядом валялся чемодан с вывалившимися вещами: женские туфли, детская курточка, книга в мягкой обложке. Книга называлась «Как заработать миллион в интернете». Её страницы мокли под дождём, и буквы расплывались, превращаясь в бессмысленные серые пятна.

Мирослав достал рацию, которую дала Воронцова, и попытался вызвать бункер. Шипение. Ещё раз — шипение. Они были слишком далеко. Рязань молчала. Москва молчала. Весь мир молчал, и только «Нива» шуршала шинами по мокрому асфальту, унося их всё дальше в сердце тьмы.

Глава 7. Ноль и единица

Москва начиналась не с домов и не с дорожных указателей. Она начиналась с запаха. За двадцать километров до МКАДа в салон «Нивы» просочился он — сладковатый, химический, с примесью горелой резины и ещё чего-то, что Майя не могла опознать, но что инстинктивно заставляло её прижимать Алису ближе к себе. Так пахнет беда. Не та беда, о которой пишут в новостях, — настоящая, безымянная, та, что приходит без предупреждения и остаётся надолго.

Витя крутил головой, пытаясь сориентироваться. Навигатора не было, дорожные указатели либо отсутствовали, либо были сорваны — кто-то уже снял их на металлолом или просто из озорства, — а карта в планшете Мирослава показывала только довоенную Москву. Ту Москву, в которой были пробки, курьеры, светофоры и интернет. Той Москвы больше не существовало.

— Нам бы на юго-восток, — сказал Мирослав, вглядываясь в карту. — Капотня, нефтезавод, промзона. Если Ремезов прячется там, значит, нам нужно искать подъезды со стороны МКАДа.

— Там блокпост на блокпосте, — возразил Витя. — Военные, менты, дружинники — все, у кого есть оружие и желание командовать. Если поедем в лоб, нас просто развернут. Или того хуже — реквизируют машину.

— Тогда в объезд. Через Бронницы, потом дворами на Лыткарино, потом к Москве-реке и вдоль неё в Капотню.

— Ты знаешь эти места?

— Нет. Но карта знает.

Они свернули с трассы на просёлочную дорогу. «Нива» запрыгала на колдобинах, Алиса проснулась и захныкала — не от страха, а от тряски. Майя дала ей сухарь и снова проверила сахар. Шесть и один. Идеально. Слишком идеально для ребёнка, который вторые сутки живёт в машине и питается сухарями. Организм Алисы пока справлялся, но Майя знала: этот ресурс не бесконечен. Стресс накапливается, как вода за плотиной. Рано или поздно плотину прорвёт.

Просёлок вывел их к небольшой деревне. Деревня была пуста — ни людей, ни собак, ни дыма из труб. Только ветер гонял по улице обрывки полиэтилена и сухие листья. У крайнего дома стояла машина с открытым багажником — старая «десятка», забитая узлами и коробками. Рядом лежал человек. Не сидел, не стоял — лежал, лицом вниз, раскинув руки. Лужа под ним была тёмной, почти чёрной, и Витя, едва взглянув, перекрестился.

— Не останавливайся, — сказал Мирослав.

— Я и не собираюсь.

Они проехали мимо. Майя зажала Алисе глаза ладонью, но девочка уже увидела — или почувствовала, дети чувствуют такое кожей, как перемену погоды. Она не заплакала, просто прижалась к матери и затихла.

— Почему он лежит? — спросила она шёпотом.

— Спит, — сказала Майя. — Просто спит.

— На дороге не спят. На дороге холодно.

— Он очень устал.

Алиса замолчала. Она не поверила, но задавать следующий вопрос не стала — то ли испугалась ответа, то ли поняла, что ответ ей не понравится. Майя поймала себя на мысли, что её четырёхлетняя дочь за последние дни научилась тому, чему люди учатся годами: отличать ложь во спасение от правды, которую лучше не знать.

За деревней дорога снова пошла через лес. Здесь было темнее — деревья смыкались над дорогой, образуя тоннель, и в этом тоннеле звук мотора отражался от стволов, множился, превращался в гул, похожий на рой пчёл. Мирослав включил рацию, покрутил настройку. Шипение. Ещё шипение. Потом — обрывок мужского голоса: «…квадрат семнадцать, нужна эвакуация, повторяю, нужна эвакуация…» — и снова тишина.

— Военные, — сказал он. — Или кто-то, у кого есть военная частота. Кому-то в Москве совсем плохо.

— В Москве всем плохо, — сказала Майя.

Она достала из рюкзака свой старый диктофон — журналистскую привычку, от которой не могла избавиться даже теперь. Диктофон был цифровой, но работал от батареек и не требовал интернета. Она нажала кнопку записи и сказала в микрофон:

— День пятый без интернета. Мы подъезжаем к Москве. В деревнях — трупы. На блокпостах — люди, которые ищут Ремезова. Сам Ремезов где-то в Капотне. Зачем мы его ищем? За инсулином. За ответом. За смыслом. Я не знаю, услышит ли кто-нибудь эту запись. Но если услышит — знайте: мы ещё живы. Пока.

Она выключила диктофон. Мирослав посмотрел на неё, но ничего не сказал. Он привык к её диктофону за десять лет совместной жизни — к тому, что она записывает свои мысли в самые неподходящие моменты. Раньше это помогало ей писать статьи. Теперь это помогало ей не сойти с ума.

На тридцать пятом километре от Москвы они снова выехали на асфальт. Трасса была пуста — только ветер и мусор. Но впереди, у съезда на Лыткарино, что-то двигалось. Что-то большое, медленное, похожее на колонну.

— Тормози, — сказал Мирослав.

Витя затормозил. Они съехали на обочину, заглушили мотор и стали смотреть.

По трассе шли люди. Не десятки — сотни. Может быть, тысяча. Они растянулись на километр, а может, и больше, и двигались пешком в сторону Москвы. У некоторых были тележки, у некоторых — детские коляски, забитые не детьми, а вещами. Кто-то нёс на плечах мешки, кто-то катил перед собой мотоцикл с пустым баком. Люди шли молча — не кричали, не плакали, не пели. Просто шли, глядя под ноги, как будто каждый из них был один в целом мире.

— Это ещё кто? — спросил Витя.

— Беженцы, — сказала Майя. — Только наоборот. Они не из Москвы бегут. Они в Москву идут.

— Зачем?

— А куда ещё? В деревнях еды нет. В райцентрах — погромы. Власть — только в Москве. Или её иллюзия. Люди идут туда, где, как им кажется, ещё остался порядок. Они ещё не знают, что порядка нет нигде.

Мирослав вышел из машины и подошёл к краю дороги. Колонна текла мимо — лица, фигуры, узлы. Старуха с иконой в руках. Мужчина в деловом костюме, перепачканном грязью. Подросток с гитарой без струн. Женщина с двумя детьми-погодками, которые цеплялись за её юбку и хныкали. У женщины было лицо человека, который уже всё решил, — спокойное, пустое, как выключенный монитор.

— Откуда вы? — спросил Мирослав у неё.

— Из Коломны, — ответила она, не останавливаясь. — Там завод встал. Муж на заводе работал. Сказали — всё, конец. Зарплату не дали. Деньги на карте — ноль. В магазинах — пусто. Мы в Москву, к сестре.

— В Москве то же самое.

— Не может быть. Москва — столица. Там должно быть по-другому.

Она прошла мимо. Мирослав не стал её догонять. Какой смысл? Она всё равно не поверит. Люди верят в столицу, как в бога, — пока не увидят своими глазами, что бог умер.

Они вернулись в машину и поехали дальше, обгоняя колонну по встречной полосе. Встречных машин не было — только брошенные остовы на обочине. Один раз им пришлось объезжать автобус, который стоял поперёк дороги с распахнутыми дверями. Внутри никого не было, только детский рисунок на спинке сиденья — солнце, дом, человечек с палкой. Человечек улыбался.

Через час они въехали в Лыткарино. Город был цел, но мёртв. На улицах — ни души, только ветер носил обрывки афиш: «Концерт группы…», «Распродажа…», «Приходите на выборы…». Слова, потерявшие смысл. Выборы не состоятся. Концерт не начнётся. Распродажа уже прошла — самая большая распродажа в истории, на которой распродали целую страну.

У супермаркета «Пятёрочка» стояла очередь — не такая, как в Егорьевске, где люди стояли по инерции. Здесь стояли по-настоящему: с сумками, с тележками, с угрюмыми лицами. Двери супермаркета были открыты, но внутри было темно — электричества не было. Несколько мужчин с фонариками стояли у входа и запускали людей по одному, как в бомбоубежище.

— Работает? — спросил Витя, опустив стекло.

— Работает, — ответил один из мужчин. — Только наличка. И только по списку. У кого нет списка — не заходи.

— Какой список?

— Список жителей. Мэрия составила. По прописке. У кого прописка лыткаринская — заходит. Остальные — мимо.

— А если не местный?

— Тогда иди на рынок. Там, может, чего и дадут. Если есть чем платить.

Рынок обнаружился на центральной площади — стихийный, разбитый прямо на брусчатке, как в девяностые. Люди торговали с земли: консервы, сигареты, патроны, аптечные лекарства, водка, самогон, старые мобильные телефоны, которые уже никогда не зазвонят. Цены называли шёпотом, на ухо, как будто боялись, что кто-то услышит и отнимет.

— Бензин, — сказал Витя. — Мне нужен бензин. У нас полбака, а обратно ещё ехать.

— Обратно? — переспросил Мирослав. — Ты собираешься возвращаться?

— Я Воронцовой обещал. Довезу вас — и обратно. У меня там тоже семья.

Мирослав посмотрел на него. Витя был молодой, лет двадцати пяти, с рязанским говором и руками, привыкшими к рулю и ружью. Он не спрашивал, зачем они ищут Ремезова. Не спрашивал, почему инсулин важнее бензина. Он просто вёз. И это было больше, чем они могли ожидать от случайного охранника.

— Спасибо, — сказал Мирослав.

— Не за что. Сочтёмся.

Они оставили Майю с Алисой в машине и пошли на рынок. Бензин продавал мужик в кожаной куртке, с лицом, которое не улыбалось уже лет двадцать. Он стоял у ржавой цистерны, похожей на перевёрнутую подводную лодку, и считал патроны.

— Литр бензина — пять патронов двенадцатого калибра, — сказал он. — Или двадцать сигарет. Или одна банка тушёнки.

— Деньги берёшь? — спросил Витя.

— Какие деньги? — мужик усмехнулся. — Рубли? Кому они нужны, твои рубли? Ими печку топить — и то толку мало. Горит плохо.

— Тогда у нас патронов нет.

— А что есть?

Витя достал из кармана складной нож — хороший, шведский, с деревянной ручкой. Мужик повертел его в руках, попробовал лезвие пальцем, хмыкнул.

— Три литра.

— Пять.

— Четыре. И это только потому, что нож хороший. Больше не дам.

Витя кивнул. Четыре литра бензина за шведский нож. Ещё неделю назад этот нож стоил три тысячи рублей. Теперь он стоил четыре литра топлива. И это была хорошая цена.

Мирослав тем временем ходил между рядами, высматривая что-то. Не еду, не бензин — информацию. Он искал людей, похожих на связистов. На техников. На тех, кто мог знать про закрытые сети. Рынок был полон случайных людей, но среди них попадались и профессионалы — электрик, который чинил проводку за еду, сантехник, который менял прокладки за сигареты, программист, который пытался продать старый роутер и не мог понять, почему его никто не покупает.

— Роутер? — Мирослав подошёл к нему. — Зачем?

— Не знаю, — честно ответил программист. — Привычка. Вдруг заработает.

— Не заработает. Там, откуда сигнал идёт, нужно другое оборудование.

Программист поднял глаза. Ему было лет тридцать, он был в очках, с трёхдневной щетиной и пальцами, которые дрожали то ли от холода, то ли от отсутствия клавиатуры.

— Ты связист? — спросил он.

— Вроде того.

— Тогда скажи — почему всё упало? Я три дня голову ломаю. Это не DDoS. Не блэкаут. Не авария. Такое ощущение, что кто-то просто взял и выключил рубильник. Но где этот рубильник? И кто его включит обратно?

— Рубильник — это протокол, — сказал Мирослав. — Его встроили в систему несколько лет назад. Активировали три дня назад. Кто — мы пока не знаем.

— Мы? Ты с кем?

— С семьёй. И с теми, кто хочет всё вернуть.

Программист снял очки, протёр их о рукав. Рукав был грязный, очки стали ещё грязнее.

— Если найдёшь того, кто включит обратно, — скажи мне. Я здесь, на рынке. Меня Серёгой зовут. Я Java-разработчик. Раньше в Яндексе работал. Теперь — торгую роутерами. Ирония, да?

— Ирония, — согласился Мирослав. — Если найду — скажу.

Он вернулся к машине. Витя уже залил бензин в бак и ждал за рулём. Майя кормила Алису яблочным пюре — последней банкой, которую они взяли из дома. Следующая еда для ребёнка будет уже неизвестно где и неизвестно какая.

— Что узнал? — спросила она.

— На рынке есть программист из Яндекса. Торгует мёртвыми роутерами. Говорит, что всё упало не само.

— Это мы и так знали.

— Значит, мы не одни такие. Люди начинают понимать. Медленно, но начинают.

Они выехали из Лыткарина и двинулись дальше, к Москве-реке. Дорога шла вдоль берега — серого, замусоренного, с пятнами мазута у кромки воды. На том берегу дымили трубы — не заводские, а какие-то стихийные, словно люди жгли костры прямо в цехах. Дым поднимался в небо и смешивался с облаками, и от этого казалось, что горит само небо.

Ближе к Капотне запах стал невыносимым. Нефтезавод работал — не на полную мощность, но работал. Кто-то продолжал качать нефть, перегонять её, жечь факелы. Кому-то это было нужно даже сейчас, когда всё рухнуло.

— Нефть — это валюта, — сказал Мирослав. — Даже когда деньги умерли, нефть осталась. Тот, кто контролирует нефтезавод, контролирует всё. Бензин, солярку, мазут. А значит — транспорт. А значит — снабжение. А значит — власть.

— Думаешь, Ремезов здесь из-за нефти?

— Думаю, он здесь, потому что это единственное место, где ещё есть электричество. Нефтезавод вырабатывает своё. Значит, у него могут работать серверы. А где серверы — там сеть. А где сеть — там он.

Они въехали в промзону. Бетонные заборы, ржавые ворота, колючая проволока. Грузовики, брошенные прямо на проезжей части. Запах нефти, смешанный с запахом гари. И тишина — та самая тревожная тишина, которая предшествует взрыву.

У одного из складов стояли машины. Не брошенные — припаркованные, аккуратно, как на офисной стоянке. «Мерседес», «Лексус», ещё один «Мерседес». Рядом — люди в штатском, но с выправкой военных. Они курили и переговаривались, и когда «Нива» появилась из-за угла, один из них поднял руку — стой.

Витя остановился. Человек подошёл, заглянул в салон.

— Вы кто? — спросил он без предисловий.

— Беженцы. Ищем родственников.

— Здесь нет родственников. Здесь закрытая территория. Разворачивайтесь.

— Нам нужен Ремезов, — сказала Майя.

Человек моргнул. Всего один раз, но этого было достаточно. Он знал эту фамилию.

— Какой Ремезов?

— Глеб Ильич. Бывший замминистра. Он здесь. И нам нужно с ним поговорить.

Человек отступил на шаг, достал рацию и что-то сказал в неё — коротко, неразборчиво. Через минуту дверь склада открылась, и оттуда вышел ещё один человек. Постарше, в очках, в сером пальто, которое было ему велико. Он щурился на дневной свет, как человек, который провёл под землёй не один день.

— Кто спрашивает Ремезова? — спросил он.

— Мы, — сказал Мирослав и вышел из машины. — Семья Буквиных-Правдиных. У нас к нему разговор.

— О чём?

— О том, кто нажал на кнопку. И зачем.

Человек в пальто снял очки, протёр их — совсем как Воронцова, тем же самым жестом, — и внимательно посмотрел на Мирослава.

— Вы из Рязани?

— Да.

— От Воронцовой?

Мирослав помедлил.

— Да.

Человек кивнул, как будто ожидал этого ответа.

— Меня зовут Глеб Ильич Ремезов. Проходите. Только быстро. У нас мало времени.

Он развернулся и пошёл обратно к складу. Мирослав обернулся к Майе. Она уже выходила из машины с Алисой на руках. Витя остался за рулём.

— Я подожду здесь, — сказал он. — Если что — сигнальте. У меня ружьё в багажнике.

— Спасибо, Витя.

— Да ладно. Идите уже. Найдите его. Найдите того, кто всё это сделал.

Они пошли к складу. Тяжёлая дверь открылась, и изнутри пахнуло теплом, светом и гулом серверов — тем самым гулом, который они впервые услышали в рязанском подвале. Здесь тоже была сеть. Здесь тоже был интранет. И здесь был человек, который знал то, чего не знал никто.

Ремезов провёл их через ангар, заставленный оборудованием, в маленькую комнату без окон. В комнате стоял стол, два стула и монитор, на котором бежали строки кода.

— Садитесь, — сказал он. — Разговор будет долгим. И он вам не понравится.

Глава 8. Код на бумажке

Ремезов сел за стол, положил руки перед собой — ладонями вниз, пальцы чуть растопырены, как у пианиста перед сложной партией. Он не нервничал. Он вообще, кажется, не умел нервничать — или разучился за те годы, что проектировал системы, способные пережить ядерную войну. От него исходило странное спокойствие, какое бывает у врачей, которые уже поставили диагноз и теперь просто ждут, когда пациент перестанет отрицать очевидное.

Майя посадила Алису на колени. Девочка тут же достала фонарик и принялась водить лучом по стенам — бетон, кабели, старая карта СССР на стене, кто-то приколол её кнопками ещё при Брежневе и забыл снять. На карте красным фломастером были обведены города: Москва, Рязань, Владимир, Новосибирск, Хабаровск. Под каждым городом — дата и время.

Мирослав заметил карту сразу. Его мозг, заточенный на поиск паттернов, мгновенно выстроил связь: города, даты, время — это узлы. Узлы сети. Той самой сети, которая должна была заменить интернет.

— Это ваш «План Б»? — спросил он, кивнув на карту.

Ремезов обернулся, посмотрел на карту, потом снова на Мирослава.

— Это план эвакуации данных. Не спрашивайте, откуда он у меня. Достаточно сказать, что я участвовал в его разработке.

— И что же пошло не так?

— Всё, — Ремезов снял очки и положил их на стол. Без очков его лицо стало другим — старше, уязвимее, человечнее. — Абсолютно всё пошло не так. «План Б» задумывался как страховка. Понимаете? Страховка на случай, если нас отключат извне. Мы знали, что такая вероятность существует — западные партнёры не раз угрожали отключить Россию от глобальной сети. Мы должны были быть готовы. Переключиться на внутреннюю сеть за секунды. Сохранить критическую инфраструктуру. Банки, связь, энергетику, оборонку. Чтобы страна не рухнула в один момент.

— А что случилось на самом деле?

— На самом деле кто-то использовал «План Б» не для защиты, а для нападения. Кто-то активировал закладку, которую мы встроили в протоколы на случай внешней угрозы. Но активировал её против нас. Против своих. И теперь мы имеем то, что имеем: ни внешнего интернета, ни внутреннего. Ничего. Ноль.

— Кто? — спросила Майя. — Кто это сделал?

Ремезов посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом перевёл взгляд на Алису, которая уже потеряла интерес к карте и теперь светила фонариком в щель между стеллажами.

— У вашей дочери диабет? — спросил он.

— Да.

— Первый тип?

— Да.

— Я тоже диабетик. Уже двадцать лет. Поэтому я здесь, а не в кремлёвском бункере. Когда всё рухнуло, я понял: инсулин станет валютой. Нефть — это для машин. А для людей — инсулин. И я сделал так, чтобы у меня был запас.

Майя почувствовала, как что-то сжалось в груди. Не страх — что-то другое. Странное, почти мистическое совпадение. Человек, который спроектировал конец цифрового мира, сам зависел от лекарства, которое без этого мира почти невозможно достать.

— Вы не ответили на вопрос, — сказала она. — Кто активировал закладку?

— Ответ сложный. Потому что технически её активировал я.

Тишина в комнате стала такой густой, что её можно было резать ножом. Даже Алиса перестала светить фонариком и замерла, почувствовав напряжение взрослых.

— Объясните, — сказал Мирослав. Голос его прозвучал глухо, как из-под земли.

— Закладка была моей идеей, — сказал Ремезов. — Я её спроектировал. Я её встроил. Я написал код, который может отключить корневые серверы и магистральные кабели. Это был мой шедевр. Моя «Мона Лиза». Только вместо улыбки — смерть сети. Я думал, что создаю оружие возмездия. Что если нас отключат — мы отключим всех в ответ. Обоюдное гарантированное уничтожение, как в ядерной доктрине. Но я не учёл одного.

— Чего?

— Что мой код украдут. Три года назад, когда меня уволили из министерства. Уволили с позором, с формулировкой «за превышение полномочий». На самом деле — потому что я отказался передать код определённым людям. Людям, которые хотели использовать его не для защиты. Для нападения.

— Кому? — спросила Майя.

— Группе лиц из ближнего круга президента. Они называли себя «Архитекторы». Красивое название, правда? Архитекторы нового цифрового мира. Суверенного. Закрытого. Полностью контролируемого. Они хотели не защититься от отключения — они хотели отключить всех сами. Устроить цифровой потоп. А после потопа — построить новый интернет, в котором у каждого пользователя будет цифровой паспорт, цифровая подпись, цифровая история, привязанная к личности. Никакой анонимности. Никакой свободы. Никакого внешнего влияния. Идеальная тюрьма, в которую люди сами попросятся, потому что альтернативы не будет.

— И они украли ваш код?

— Они украли всё. Мои наработки, мои протоколы, мои закладки. Они знали, что код существует. Знали, что он может отключить сеть. И они ждали подходящего момента. Три года ждали. И дождались.

— Но зачем? Зачем им отключать интернет сейчас?

Ремезов вздохнул. Он выглядел как человек, который сто раз прокручивал этот разговор в голове и всё равно не нашёл слов, которые сделали бы его менее чудовищным.

— Потому что через интернет нельзя построить цифровой концлагерь. Люди привыкли к свободе. К анонимности. К тому, что можно зайти на любой сайт, написать что угодно, перевести деньги куда угодно. Интернет — это хаос. А Архитекторы ненавидят хаос. Им нужен порядок. Чтобы построить порядок, нужно сначала уничтожить хаос. Уничтожить интернет. А потом — предложить людям новый. Свой. Единственный.

— Но это безумие, — сказала Майя. — Люди умирают. Дети умирают. Моя дочь может умереть без инсулина. И всё это ради какого-то цифрового порядка?

— Для них это не «какой-то порядок». Для них это — проект всей жизни. Они верят, что интернет развратил человечество. Что анонимность породила преступность, терроризм, порнографию, фейки, вмешательство в выборы. Что открытая сеть — это раковая опухоль на теле цивилизации. И что её нужно вырезать. Хирургически. Без наркоза.

— А люди? Обычные люди, которые потеряли всё? Они — побочный ущерб?

— Для Архитекторов — да. Побочный ущерб. Они считают, что хаос продлится месяц-два. Потом они запустят новый интернет — управляемый, безопасный, с цифровыми паспортами и биометрической идентификацией. Люди будут счастливы. Люди будут благодарны. Люди забудут, что когда-то было иначе.

— И вы им верите? — спросил Мирослав.

— Я? — Ремезов усмехнулся. — Я сижу на складе в Капотне, прячусь от людей, которые хотят меня убить, и пытаюсь понять, как откатить то, что я создал. Нет, я им не верю. Но я их знаю. Я работал с ними. И я знаю, на что они способны.

Он встал, подошёл к сейфу в углу комнаты, открыл его — не ключом, а кодом на цифровой панели. Из сейфа он достал папку. Обычную картонную папку с тесёмками, какие бывают в бухгалтериях. Открыл её и выложил на стол листы бумаги.

— Что это? — спросила Майя.

— Код. Настоящий код закладки. Не тот, что украли Архитекторы, — тот был неполным, они не смогли скопировать всё. Здесь — полная версия. С комментариями. С картой узлов. С протоколами деактивации.

— Деактивации? — переспросил Мирослав. — Вы хотите сказать, что закладку можно отключить?

— Можно. Но для этого нужно физически добраться до всех девяти корневых серверов и четырёх магистральных узлов. Они разбросаны по всей стране. Москва, Новосибирск, Хабаровск, Калининград, Владивосток. Некоторые — под землёй, в бункерах. Некоторые — на военных объектах. Некоторые — на спутниках, которые больше не отвечают.

— И вы предлагаете нам проехать через всю страну и вручную перезагрузить серверы? Без интернета? Без связи? Без карт?

— Я предлагаю вам шанс. Единственный шанс, который у нас есть. У меня есть коды доступа. У меня есть пароли. У меня есть ключи шифрования, записанные на бумаге, потому что цифровые носители подводят. Но я не могу выйти отсюда. Архитекторы знают, что я жив. Они ищут меня. Если я покину склад — меня убьют в течение часа. И тогда код исчезнет навсегда.

— А мы? Почему мы?

— Потому что вы пришли. Вы — единственные, кто пришёл. Воронцова прислала вас, значит, она вам доверяет. А я доверяю Воронцовой, хоть мы и не виделись пятнадцать лет. Она — единственная, кто предупреждал меня, что код украдут. Я не послушал. Теперь слушаю.

Майя смотрела на бумаги. Обычные листы А4, исписанные убористым почерком. Схемы, стрелки, IP-адреса, команды. Код, который убил интернет. Код, который мог его воскресить. Он лежал на столе, как старое завещание, и ждал тех, кто решится его исполнить.

— У нас дочь, — сказала она. — У нас дочь, которой нужен инсулин. Мы не можем ехать через всю страну. Мы не спасатели. Мы — просто семья.

— Именно поэтому вы и должны это сделать, — сказал Ремезов. — Вы — не военные. Не политики. Не Архитекторы. Вы — просто люди. Простые люди, которые хотят, чтобы их ребёнок выжил. Таких, как вы, — миллионы. Они не знают, что интернет ещё можно вернуть. Они думают, что это навсегда. А вы теперь знаете.

Он взял со стола один лист — самый мятый, сложенный вчетверо, как будто его много раз перечитывали.

— Здесь — первый узел. В Москве. В пяти километрах отсюда. Подземный бункер связи под Каширским шоссе. Если перезагрузить его, поднимется московский сегмент сети. Только московский. Но это уже что-то. Это даст людям надежду. А надежда сейчас — это единственное, что может остановить хаос.

Мирослав взял лист. Его пальцы слегка дрожали — то ли от усталости, то ли от осознания того, что он держит в руках. Он прочитал команды, написанные от руки: reset, reboot, restart. Простые слова. Простые действия. Но цена каждого из них могла оказаться непомерной.

— Допустим, мы попробуем, — сказал он. — Что нам понадобится?

— Физический доступ к серверной стойке. Терминал с правами администратора. И код активации, который я вам дам. Без него система не примет команду. Код меняется каждые сутки, я генерирую его здесь, вручную. Если вы не успеете за сутки — код сгорит, и узел останется заблокированным навсегда.

— А инсулин? — спросила Майя. — Вы сказали, что у вас есть запас.

Ремезов кивнул. Он встал, подошёл к холодильнику в углу комнаты — такому же, как в бункере Воронцовой, с красным крестом на дверце, — и открыл его. Внутри, аккуратно разложенные по полкам, лежали флаконы. Десятки флаконов.

— Это стратегический запас Минздрава. Я вывез его в первый день. Не спрашивайте как. Скажем так, у меня остались друзья на складах. Возьмите столько, сколько нужно на месяц. Если справитесь с первым узлом — получите ещё. Если нет...

Он не закончил. Майя сама закончила за него мысленно: если нет, инсулин им больше не понадобится.

Алиса сползла с колен и подошла к столу. Она посмотрела на бумаги, на схемы, на коды — и, не найдя в них ничего интересного, повернулась к Ремезову.

— Дядя, а почему вы прячетесь?

Ремезов посмотрел на неё. На его лице появилось выражение, которого Майя не видела раньше, — нежность, смешанная с болью.

— Потому что я сделал ошибку, — сказал он. — Большую ошибку. И теперь пытаюсь её исправить.

— А вы исправите?

— Не знаю. Но твои мама и папа могут помочь. Если захотят.

Алиса повернулась к родителям. Её лицо было серьёзным, как у взрослого человека, который понимает больше, чем ему говорят.

— Мам, пап, вы поможете дяде?

Майя и Мирослав переглянулись. В этом взгляде было всё: страх, сомнение, злость на Ремезова, на Архитекторов, на весь этот рухнувший мир. Но была и решимость. Та самая, которая заставила их выехать из Москвы в Рязань, пролезть через вентиляцию, отвлечь охрану газовым баллончиком. Решимость людей, которым нечего терять, кроме ребёнка.

— Да, — сказала Майя. — Поможем.

Ремезов кивнул. Он взял со стола чистый лист бумаги, написал на нём несколько строк и протянул Мирославу.

— Это адрес бункера и время, когда там минимальная охрана. Сейчас там дежурят двое. Они ждут Архитекторов. Но Архитекторы пока не добрались до этого узла — у них своих проблем хватает. Если пойдёте сегодня ночью, есть шанс, что вас не заметят.

— А код активации?

— Код я дам перед выходом. Не раньше. И ещё — вот это.

Он достал из сейфа старый, потёртый пистолет Макарова и две запасные обоймы.

— Это на случай, если охрана всё-таки заметит. Я надеюсь, вам не придётся его использовать. Но в новом мире надежда — это плохая страховка.

Мирослав взял пистолет. Он не держал оружия в руках ни разу в жизни, и сейчас пистолет казался ему инородным предметом, чем-то из параллельной вселенной, где люди стреляют друг в друга за еду и бензин. Но эта вселенная стала реальностью. И он должен был научиться в ней жить.

— Мы вернёмся, — сказал он. — Сделаем первый узел и вернёмся.

— Возвращайтесь, — сказал Ремезов. — И помните: если вас схватят — вы меня не знаете. Вы — обычные мародёры, которые искали еду и забрели не туда. Ни слова про Архитекторов, про код, про Воронцову. Ни слова.

— Мы поняли.

Они вышли со склада. Витя ждал у машины, курил, нервно поглядывая на охранников. Увидев Майю с Алисой на руках, он выдохнул и затушил сигарету.

— Ну что?

— Едем дальше, — сказал Мирослав. — У нас новый адрес. И новое задание.

— Какое?

— Перезагрузить сервер. Один из девяти. Тот, что в Москве.

Витя присвистнул.

— Вы серьёзно? Мы теперь ещё и интернет будем чинить?

— Выходит, так.

— А инсулин?

— Инсулин дали, — Майя показала сумку с флаконами. — На месяц. Если справимся — дадут ещё.

— А если нет?

— Тогда нам инсулин уже не понадобится.

Витя помолчал, потом махнул рукой.

— Ладно. Куда едем?

— Каширское шоссе. Там подземный бункер. Если верить Ремезову, в нём — московский сегмент сети.

— Если верить Ремезову, — повторил Витя. — А ему можно верить?

Мирослав посмотрел на бумагу с адресом, на пистолет, который оттягивал карман куртки, на жену и дочь, сидящих на заднем сиденье.

— Не знаю, — сказал он. — Но выбора у нас всё равно нет.

«Нива» завелась и выехала из промзоны. Сзади, в клубах выхлопных газов, исчезали склад, нефтезавод и человек, который написал код, уничтоживший интернет. Впереди была Москва — тёмная, холодная, опасная. Где-то под её землёй, в бетонном бункере, работал сервер, который мог стать первой каплей в море восстановленного мира. Или не стать. Или стать последней каплей, которая убьёт их всех.

Алиса снова включила фонарик. Луч упёрся в потолок машины и пополз по обивке — медленно, как улитка. Она напевала свою песенку, и Майя вдруг поняла, что это за мелодия. Старая колыбельная, которую пела ей её собственная мать, когда она была маленькой. Про кота, про дом, про то, что всё будет хорошо.

— Всё будет хорошо, — сказала она вслух, сама не зная кому — Алисе, Мирославу, себе.

Никто не ответил. Но в тишине, наступившей после её слов, было что-то похожее на веру.

Машина катила по мёртвому городу, и где-то впереди, под землёй, ждал сервер, который не перезагружали уже пять дней. Пять дней без интернета. Пять дней без связи. Пять дней без мира. И где-то наверху, в кремлёвском бункере, Архитекторы дописывали код нового порядка, не зная, что обычная семья из московской двушки уже держит в руках ключи от их цифровой тюрьмы.

Глава 9. Под Каширкой

Выехали, когда уже смеркалось. Дни в октябре короткие, как спичка: чиркнуло — и нет. Серое небо над Москвой потемнело, налилось чем-то сизым, тяжёлым, и Витя, глянув вверх, сказал то, чего никто не хотел слышать:

— Снег будет.

— В октябре? — переспросила Майя.

— В октябре, в ноябре — какая теперь разница. Природа тоже с ума сошла. Как люди.

Первые снежинки упали на лобовое стекло, когда они выезжали из Капотни. Крупные, мокрые, они не кружились, как положено снегу в рождественских фильмах, а падали отвесно, тяжело, словно небо выжимало из себя остатки влаги. Через десять минут дорога побелела, а ещё через двадцать — превратилась в ледяную кашу, по которой «Нива» плыла, а не ехала.

— Как думаешь, они поедут за нами? — спросила Майя, имея в виду людей Ремезова. Или Архитекторов. Или тех, других, с блокпоста. Она уже запуталась, кто за кем охотится, и единственное, что оставалось твёрдым в этом мире, — необходимость добраться до бункера под Каширским шоссе.

— Не знаю, — ответил Мирослав. Он сидел на переднем сиденье и перебирал бумаги, которые дал Ремезов. Схема бункера, план коммуникаций, пароли. Настоящий шпионский набор, только вместо смокинга — грязная куртка, а вместо Aston Martin — колхозная «Нива» с канистрой в багажнике. — Ремезов сказал, что Архитекторы пока не добрались до этого узла. Но это не значит, что они не доберутся сегодня. Или что они не следят за бункером удалённо.

— Как они могут следить, если интернет не работает?

— У них есть своя сеть. Та, которую строил Ремезов. Та, ради которой всё это затеяли. Если у них есть доступ к закрытому интранету — они могут мониторить состояние узлов. И если московский узел вдруг начнёт перезагружаться, они поймут, что кто-то вмешивается.

— И приедут?

— Приедут. Или пришлют кого-то, кто уже здесь. У них везде есть люди. Воронцова говорила: они годами встраивали своих в силовые структуры, в министерства, в банки. Это не заговор кучки психов. Это операция, спланированная на десятилетия вперёд.

Алиса на заднем сиденье чихнула. Майя тут же обернулась, проверила шапку, застегнула молнию на курточке до самого подбородка.

— Холодно?

— Немножко.

— Потерпи. Скоро будем на месте.

На самом деле она не знала, где это «место» и что их там ждёт. Адрес на бумажке был написан от руки: «Каширское шоссе, владение 47, строение 12. Бомбоубежище № 6-к. Вход со стороны трансформаторной будки». Ни номера телефона, ни схемы проезда, ни намёка на то, как найти трансформаторную будку среди десятков таких же строений вдоль шоссе.

Каширка встретила их пробкой. Не из машин — из людей. Те же беженцы, что шли в Москву утром, теперь заполонили обочины. Они жгли костры прямо на асфальте, грелись, сушили мокрую одежду. Над шоссе стоял гул — не моторов, а голосов. Сотни, тысячи голосов, перемешанных в один сплошной шум, похожий на прибой.

— Здесь не проехать, — сказал Витя. — Придётся в объезд.

— Где объезд? Тут везде люди.

— Значит, дворами. Я тут в студенчестве подрабатывал в такси, ещё когда навигаторов не было. Должен помнить.

Он свернул в какой-то переулок, потом в другой, потом в третий. «Нива» петляла между панельными девятиэтажками, перескакивала через бордюры, объезжала брошенные машины. Света не было нигде — только в редких окнах горели свечи. От этого дома казались мёртвыми, с пустыми глазницами, в которых изредка загорался огонёк, как последний нейрон в умирающем мозгу.

— Знаешь, о чём я сейчас думаю? — спросил Мирослав.

— О том, как мы полезем в бункер без оружия и без подготовки?

— Нет. О том, что мы — единственные люди в этом городе, которые едут не от проблемы, а к ней. Все бегут из Москвы или прячутся по норам. А мы ищем бункер, в котором сидят вооружённые люди и, возможно, зомбированные фанатики. И это кажется мне совершенно нормальным.

— Потому что у нас нет выбора.

— Выбор есть всегда. Просто иногда он хуже, чем его отсутствие.

Владение 47 обнаружилось не сразу. Пришлось проехать вдоль всего шоссе, вглядываясь в тёмные силуэты строений. Снег усилился, теперь он валил стеной, и видимость упала до нескольких метров. Витя матерился сквозь зубы, протирал стекло рукавом, щурился. И наконец — вот она, трансформаторная будка. Кирпичная, приземистая, с ржавой дверью и табличкой «Опасно для жизни».

— Здесь, — сказал Мирослав. — Если верить схеме, вход в бункер — в десяти метрах от будки, под старым рекламным щитом.

Щит был на месте. Огромный, ещё советский, с выцветшей надписью «Слава труду!». Рабочий на щите улыбался и держал в руке гаечный ключ. Его лицо облупилось, и казалось, что он плачет ржавыми слезами.

Майя осталась в машине с Алисой. Витя достал из багажника ружьё, Мирослав — пистолет, который дал Ремезов. Вид у обоих был нелепый: программист с «макаровым» в дрожащей руке и охранник с вертикалкой, похожий на персонажа советского фильма про деревенских детективов. Но других героев у этого города не было.

— Если через час не вернёмся — уезжай, — сказал Мирослав жене.

— Я не уеду.

— Майя...

— Я сказала: не уеду. Хватит с меня этих «уезжай без меня». Мы вместе. Если ты туда лезешь, я жду здесь. Если не выходишь — я иду за тобой. И точка.

Он не стал спорить. За десять лет он выучил: когда Майя ставит точку, запятой там уже не место.

Вход в бункер нашёлся там, где и было обещано, — за рекламным щитом, под кучей мусора и спрессованных листьев. Тяжёлая металлическая дверь, врезанная прямо в землю, как люк подводной лодки. На двери — кодовый замок. Старый, советский, с вращающимися барабанами. Ремезов сказал: код — 2409. Дата рождения его дочери. Он говорил это с таким лицом, что Майя не стала спрашивать, жива ли дочь.

Мирослав набрал код. Замок щёлкнул — и дверь подалась, открывая чёрный провал вниз. Из провала пахнуло теплом, машинным маслом и чем-то ещё — тем же сладковатым химическим запахом, который преследовал их от самой Рязани. Запахом закрытой сети.

— Ну, с богом, — сказал Витя и первым полез в люк.

Мирослав — за ним.

Внизу оказался коридор. Длинный, узкий, освещённый тусклыми аварийными лампами. Стены — голый бетон, пол — решётка, под которой угадывались кабели. Где-то далеко гудели генераторы. Бункер был живой — не заброшенный, не забытый. Кто-то поддерживал его в рабочем состоянии.

Они прошли по коридору метров двадцать и упёрлись в развилку. Налево — дверь с табличкой «Узел связи А-7». Направо — «Комната отдыха персонала». Прямо — «Серверная. Посторонним вход воспрещён».

— Нам прямо, — сказал Мирослав.

— А если там охрана? — спросил Витя.

— Тогда мы скажем, что заблудились.

— С пистолетом?

— С пистолетом скажем, что заблудились.

Они двинулись прямо. Дверь в серверную была приоткрыта — из неё сочился всё тот же жёлтый больничный свет. Мирослав заглянул внутрь. Серверная была меньше, чем в Рязани, но оборудование стояло современное: чёрные шкафы, мигающие синие лампочки, оптоволоконные кабели. И ни одного человека. Охраны не было.

— Где они? — прошептал Витя.

— Может, смена не пришла. Может, ушли, когда всё рухнуло. Может, их вообще здесь не было. Ремезов сказал: минимальная охрана.

Он подошёл к главной стойке — той, что стояла в центре зала. На ней горел монитор — единственный работающий экран во всём бункере. На экране бежали строки: статус сети, температура процессора, нагрузка на память. Всё работало. Всё ждало.

Мирослав достал бумагу с кодом активации, положил её рядом с клавиатурой. Пальцы привычно легли на клавиши — он столько раз вводил команды за свою жизнь, что мог бы делать это с закрытыми глазами. Но сейчас руки дрожали.

— Что, если не сработает? — спросил Витя.

— Тогда мы попробуем другой узел. Или другой код. Или что-то ещё. Мы не для того сюда ехали, чтобы сдаться.

Он набрал первую команду. Система запросила пароль. Он ввёл. Система запросила код активации. Он посмотрел на бумагу — строки, написанные рукой Ремезова. Аккуратные, печатные буквы. Как рецепт на лекарство. Как завещание.

Он ввёл код.

Система задумалась на секунду — и на экране появилось сообщение: «Активация протокола восстановления. Требуется подтверждение».

— Подтверждаю, — сказал Мирослав вслух и нажал Enter.

В серверной что-то загудело сильнее. Лампочки на стойках замигали чаще. Монитор показал прогресс-бар: 1%, 5%, 12%. Где-то под ногами, в толще бетона, просыпались кабели, которые не передавали сигнал уже пять дней. Где-то наверху, на улицах Москвы, люди ещё не знали, что интернет возвращается. Они жгли костры и мёрзли под снегом, и их телефоны лежали в карманах мёртвыми кусками пластика. Ещё несколько минут — и всё изменится.

— Слышишь? — спросил Витя.

— Что?

— Тишина. Генераторы стали тише.

Мирослав прислушался. Действительно, гул изменился. Что-то переключилось в недрах бункера — и наступила тишина. Не мёртвая, а рабочая, как будто система перешла в другой режим.

На экране было: 87%, 92%, 98%.

100%.

«Восстановление московского сегмента завершено. Перезагрузка узлов через 30 секунд».

— Получилось? — спросил Витя.

— Получилось.

А потом свет погас. Весь. Одновременно. Аварийные лампы, монитор, синие лампочки на стойках — всё стало чёрным. Тишина сделалась абсолютной, такой глубокой, что Мирослав услышал, как бьётся его сердце.

— Что это? — голос Вити дрогнул.

— Не знаю. Может, перезагрузка. Может, генератор не выдержал.

— А может, они нас засекли и отрубили питание?

Они стояли в полной темноте, посреди подземного бункера, и не знали, что делать дальше. У Мирослава был фонарик — тот самый, что он брал с собой в Рязань, — но он остался в рюкзаке, а рюкзак — в машине.

Внезапно свет включился снова. Не весь — только аварийные лампы, тусклые, жёлтые. И с ними включился звук. Не гул генераторов — другой звук. Металлический, ритмичный. Шаги. Кто-то спускался по лестнице.

Витя вскинул ружьё. Мирослав — пистолет. Оба смотрели на дверь серверной.

Шаги приближались. Кто-то шёл по коридору — не спеша, уверенно, как хозяин. Дверь открылась, и на пороге появился человек.

Это был не охранник. Не солдат. Не Архитектор.

Это была Воронцова.

— Анна Борисовна? — выдохнул Мирослав. — Вы? Здесь? Откуда?

Она стояла в дверях, в своём бессменном халате, с очками на носу, и смотрела на них, как учительница на опоздавших учеников.

— Вы думали, я сижу в Рязани и жду вашего возвращения? — она усмехнулась. — У меня тоже есть машина. И водитель. И доступ к этому бункеру. Я приехала, как только Ремезов сообщил, что вы согласились.

— Ремезов? — переспросил Витя. — У вас есть связь с Ремезовым?

— У нас есть закрытый канал. Через спутник. Да, спутники ещё работают, если знать, на какой частоте передавать. Ремезов сказал, что вы поехали перезагружать московский узел. И я решила, что вам понадобится помощь.

— Но мы уже всё сделали, — сказал Мирослав. — Узел перезагружен. Московский сегмент работает.

Воронцова посмотрела на монитор — тот снова горел, показывая статус сети. Потом перевела взгляд на Мирослава, и в её глазах было что-то, чего он раньше не видел. Не гордость — уважение.

— Поздравляю, — сказала она. — Вы только что совершили первый акт цифрового сопротивления. Архитекторы узнают об этом через несколько часов. И тогда начнётся настоящая охота. За вами. За мной. За Ремезовым. За всеми, кто попытается вернуть старый интернет.

— Мы не пытаемся вернуть старый интернет, — сказал Мирослав. — Мы пытаемся спасти дочь.

— Иногда это одно и то же.

Она развернулась и пошла обратно по коридору.

— Пойдёмте. У нас мало времени. Следующий узел — во Владимире. И теперь Архитекторы знают, что мы существуем

Глава 10. Хлеб утром

Снег перестал так же внезапно, как начался. Небо над Москвой очистилось, но легче от этого не стало — теперь город лежал под белым покрывалом, чистым и холодным, как покойник в морге. Снег спрятал грязь, мусор, брошенные машины, и на секунду Майе показалось, что всё нормально. Что это просто зима, просто Москва, просто очередной октябрьский снегопад, после которого выйдут дворники с лопатами, и жизнь пойдёт дальше.

Но дворники не вышли. Жизнь не пошла.

Она сидела в машине, прижимая к себе спящую Алису, и смотрела, как из люка бункера один за другим появляются Мирослав, Витя и — она не поверила глазам — Воронцова. Анна Борисовна собственной персоной, в том же халате поверх тёплой кофты, в тех же очках, забрызганных снегом. Она вылезла из-под земли, как персонаж древнегреческого мифа — богиня, решившая посмотреть, что там наверху натворили смертные.

— Вы? — только и смогла выговорить Майя.

— Я, — ответила Воронцова, отряхивая снег с рукавов. — И давайте без драматических пауз. Я здесь по делу. Ваш муж только что перезагрузил московский узел. Через пару часов Архитекторы заметят, что их сеть больше не монопольна. И тогда начнут действовать.

— Как действовать?

— Жёстко. У них есть люди в армейском командовании, в МВД, в остатках спецслужб. Они объявят нас террористами. Диверсантами. Врагами цифрового суверенитета. К утру наши портреты будут висеть на каждом блокпосту — не в интернете, интернета пока нет, а в бумажных ориентировках. Знаете, как в сорок первом: «Разыскивается опасный преступник». С типографским шрифтом и мутной фотографией.

— У них есть наши фотографии? — спросил Мирослав.

— У них есть всё. Вся база данных МВД, все паспортные столы, все камеры наблюдения, которые ещё работали на момент отключения. Архитекторы годами копировали государственные базы в свою закрытую сеть. Они знают, как вы выглядите. Знают, где вы жили. Знают, что у вас ребёнок. И скоро они узнают, что вы были в этом бункере.

Витя выругался — тихо, беззлобно, как человек, который давно перестал удивляться. Он стоял у машины, привалившись плечом к ржавому рекламному щиту, и смотрел на Воронцову с выражением, в котором смешались усталость, уважение и что-то похожее на обречённость.

— И что теперь? — спросил он. — Куда нам деваться?

— Пока — греться, — сказала Воронцова. — И есть. Вы не ели нормально уже сутки. Ребёнок — тем более. У меня здесь, в бункере, есть запас. Спускаемся. Заодно обсудим следующий шаг.

Бункер встретил их теплом. После улицы, где температура упала до минус трёх, пятнадцать градусов под землёй казались почти курортными. Воронцова провела их в комнату отдыха персонала — ту самую, мимо которой Мирослав и Витя прошли полчаса назад. Теперь здесь горел свет, и на столе стояли: термос с чаем, банка тушёнки, пачка галет и — Майя не поверила глазам — буханка хлеба. Настоящего, чёрного, с поджаристой коркой, от которого шёл запах, сводивший с улы.

— Откуда? — спросила Майя.

— Пеку сама, — ответила Воронцова. — В бункере есть печь. Старая, ещё с тех времён, когда здесь дежурили офицеры связи. Мука в стратегическом резерве, дрожжи тоже. Замешиваю ночью, когда не спится. Хлеб — это терапия. Руки заняты, голова отдыхает.

Она нарезала хлеб толстыми ломтями, разложила по жестяным тарелкам, подвинула тушёнку. Алиса проснулась, увидела хлеб и молча, без капризов, начала есть. Она ела сосредоточенно, по-взрослому, откусывая маленькие кусочки и долго пережёвывая, и Майя вдруг поняла, что дочь за последние дни стала старше. Не физически — ментально. Она больше не спрашивала про мультики. Не просила конфет. Она понимала: еда — это не удовольствие. Еда — это топливо. И его может не хватить.

— Итак, — сказала Воронцова, когда все поели. — Давайте подведём итоги. Московский узел перезагружен. Это значит, что в пределах МКАДа интернет скоро появится. Не сразу, не у всех, но появится. Провайдеры увидят, что корневой сервер отвечает. Базовые станции начнут подхватывать сигнал. Телефоны будут пищать, люди — плакать от счастья, а Архитекторы — скрипеть зубами.

— А они могут снова его отключить? — спросил Мирослав.

— Могут. Но не сразу. Протокол, который мы написали с Ремезовым, построен так, что перезагрузка меняет ключи шифрования. Старые ключи сгорают. Чтобы отключить узел повторно, Архитекторам придётся физически приехать сюда и заново ввести код. А они сейчас заняты — пытаются удержать контроль над тем, что ещё осталось. Так что у нас есть фора. Может, день. Может, два.

— А потом?

— А потом — Владимир. Там второй узел. Если мы перезагрузим его, восточный сегмент сети тоже оживёт. Потом Новосибирск — сибирский сегмент. Потом Хабаровск — дальневосточный. Каждый узел, который мы возвращаем, делает сеть Архитекторов меньше, а нашу сеть — больше. Это как перетягивание каната, только вместо каната — интернет.

— Но чтобы проехать до Владимира, нам нужен бензин, — сказал Витя. — Чтобы до Новосибирска — ещё больше бензина. Еда. Патроны. Безопасный маршрут. Мы не армия, Анна Борисовна. Нас четверо взрослых и ребёнок.

— Пятеро, — сказала Воронцова. — Я еду с вами.

За столом повисла пауза. Даже Алиса перестала жевать и подняла глаза на старую женщину в халате.

— Вы? — спросила Майя. — А как же бункер? Как же ваша сеть?

— Сеть теперь работает автономно. Я перенесла управление на распределённые узлы — Рязань, Владимир, Новосибирск. Если один узел падает, остальные держат нагрузку. Этому меня научил Ремезов, когда мы ещё работали вместе. А бункер... — она обвела взглядом бетонные стены, — бункер — это просто коробка. Коробок много. Я построила их по всей стране. А людей, которые могут перезагрузить сеть, — единицы. Вы — из них.

— Мы не специалисты, — сказал Мирослав. — Я — системный архитектор, Майя — журналистка. Мы не бойцы. Мы не диверсанты.

— Ты только что перезагрузил московский узел с первой попытки. Без подготовки. Без инструктажа. С бумажки. Ты — специалист, Мирослав Правдин. И твоя жена — специалист. Она умеет находить людей и разговаривать с ними так, что они открывают двери. Вы — именно те, кто нужен этой миссии.

Майя посмотрела на мужа. Он сидел, ссутулившись, над пустой тарелкой, и на его лице читалось то же, что она чувствовала внутри: страх, усталость и странное, почти неуместное возбуждение. Как будто они всю жизнь готовились к этому моменту, сами того не зная. Она — разыскивая пропавших людей по цифровым следам. Он — понимая, как устроены сети. Всё, что они умели, вдруг стало нужным.

— Хорошо, — сказала она. — Мы едем. Но у меня условие.

— Какое?

— Алиса. Если мы едем через полстраны, то Алиса должна быть в безопасности. Не в машине под обстрелом, не в бункере на осадном положении. Где-то, где её накормят и согреют. И где есть инсулин.

Воронцова кивнула — медленно, как будто соглашаясь с чем-то, что уже обдумала сама.

— В Рязани остался мой заместитель. Женщина, которой я доверяю. Врач. Она присмотрит за девочкой. Бункер охраняется, там тепло, есть еда и лекарства. Если мы оставим Алису там — она будет в большей безопасности, чем с нами.

— Разлучиться? — Майя почувствовала, как внутри всё сжалось. — Нет. Мы не можем её оставить.

— Майя, — тихо сказал Мирослав. — Подумай. Если мы поедем дальше, мы будем в разъездах неделями. Может, месяцами. Блокпосты, погони, перестрелки. Мы не знаем, что будет завтра. Если с нами что-то случится — Алиса погибнет с нами. А если она будет в Рязани — у неё есть шанс.

— Я не могу.

— Ты можешь. Ты — мать. А мать делает не то, что легче. Мать делает то, что лучше для ребёнка.

Майя замолчала. Она смотрела на Алису, которая доела хлеб и теперь сидела, положив голову на стол, и смотрела на взрослых сонными глазами. Она не плакала. Не просилась на руки. Просто ждала, когда взрослые решат её судьбу.

— Мы отвезём её в Рязань, — сказала наконец Майя. — А потом — во Владимир. Но я хочу знать: сколько узлов? Сколько нам ещё перезагружать?

Воронцова достала из кармана сложенную вчетверо карту. На ней красными кружками были отмечены города — те же, что на карте Ремезова. Москва, Владимир, Новосибирск, Хабаровск, Калининград. И ещё один, перечёркнутый чёрным крестом.

— Всего девять корневых серверов и четыре магистральных узла. Из них пять — на территории России. Остальные — за границей, до них мы пока не доберёмся. Московский вы перезагрузили. Осталось четыре.

— Четыре, — повторил Мирослав. — Владимир, Новосибирск, Хабаровск и Калининград. Это же вся страна. С запада на восток.

— Да. Вся страна. От Москвы до Тихого океана.

— И вы верите, что мы справимся?

Воронцова сняла очки, протёрла их краем халата — привычный жест, который уже стал почти родным.

— Я верю в одно, — сказала она. — Интернет не был идеальным. В нём было много грязи, лжи, шума. Но он был свободным. Люди могли говорить. Могли спорить. Могли находить друг друга. Архитекторы хотят заменить это на цифровой концлагерь, где каждое слово будет под контролем. Я не допущу этого. И вы, кажется, тоже.

— Мы просто хотим, чтобы наша дочь выжила.

— Иногда этого достаточно, чтобы изменить мир.

В бункере было тихо. Где-то далеко гудели генераторы. Алиса заснула прямо на стуле, положив голову на руки, и Майя перенесла её на старый диван, накрыла курткой. Девочка не проснулась — только вздохнула во сне и прижала к себе фонарик, который по-прежнему сжимала в руке.

— Давайте спать, — сказала Воронцова. — Завтра с утра — в Рязань. Потом — во Владимир. Дорога длинная, а мы ещё даже не начали.

Ночь прошла без происшествий. Утром Майя проснулась от запаха хлеба — Воронцова снова пекла. Она стояла у печи, в том же халате, и смотрела, как поднимается тесто. В этом было что-то почти религиозное — женщина, которая печёт хлеб в подземном бункере, пока наверху рушится мир.

— Который час? — спросила Майя.

— Семь утра. Или около того. Часы врут, я их давно не заводила.

— А какой день?

— Шестой. Шестой день без интернета.

Майя встала, подошла к столу. На столе лежали карта, бумаги, пистолет — всё, что стало их новым бытом. Она взяла карту, провела пальцем от Москвы до Владимира. Двести километров. По старым меркам — два часа езды. По новым — неизвестно сколько.

— Анна Борисовна, можно вопрос?

— Задавайте.

— Почему вы с нами? Вы могли бы сидеть в Рязани, управлять сетью оттуда. Зачем вам ехать через всю страну, рискуя жизнью?

Воронцова вынула хлеб из печи, положила на стол, накрыла полотенцем. Потом села, сняла очки и посмотрела на Майю — прямо, без уклончивости.

— Потому что я старая, — сказала она. — И потому что я устала быть полезной только машинам. Сети, протоколы, серверы — это всё важно, но это всё железо. А железо не помнит. Не прощает. Не любит. Я хочу перед смертью сделать что-то для людей. Не для государства. Не для корпорации. Для людей. И вы — первые люди за последние пятнадцать лет, которые напомнили мне, ради чего я всё это строила.

Майя не нашлась что ответить. Она просто сидела и смотрела на старую женщину, которая пекла хлеб и собиралась перезагрузить интернет. И чувствовала, как внутри растёт что-то тёплое, почти забытое. Надежда.

Через час они собрались. «Ниву» загрузили под завязку: канистры с бензином, ящик с консервами, сумка с инсулином, оружие. Воронцова сменила халат на тёплую куртку, но очки оставила те же. Она сидела на заднем сиденье рядом с Алисой и смотрела в окно — на заснеженную Москву, на дымящиеся развалины, на очереди у булочных.

— Сегодня должен быть хлеб, — сказала она. — Если московский сегмент заработал, банки ещё не проснулись, но хлебозаводы уже могут получить заказы. Люди увидят хлеб. И это будет первым знаком.

— Что интернет возвращается?

— Что жизнь возвращается. Интернет — это не только котики и соцсети. Это хлеб. Это поставки. Это логистика. Если завод знает, куда везти хлеб, он везёт. Если не знает — хлеб гниёт на складе. Вчера он гнил. Сегодня — поедет.

Они выехали на трассу. Впереди была Рязань — двести километров по заснеженной дороге. А потом — Владимир, Новосибирск, Хабаровск, Калининград. Вся страна, от края до края.

Где-то позади, в московском бункере, гудели серверы. Где-то впереди, в кремлёвском кабинете, президент слушал доклады и не мог принять решение. А где-то в Рязани их ждала женщина-врач, которая присмотрит за Алисой, пока родители будут перезагружать интернет. Один узел за другим. Один город за другим. Один день за другим.

Майя посмотрела на мужа. Он сидел за рулём, сосредоточенный, спокойный, и на его лице было то самое выражение, которое она полюбила десять лет назад: злость и азарт. Человек, который не сдаётся перед багом.

— Знаешь, что я думаю? — сказал он.

— Что?

— Если мы выживем — это будет лучшая история, которую ты когда-либо рассказывала.

— Если мы выживем, — ответила она, — я вообще ничего не буду рассказывать. Я буду сидеть дома, есть хлеб и смотреть, как Алиса играет в снегу. И этого будет достаточно.

— Достаточно, — повторил он. — Хорошее слово.

«Нива» катила на восток. Солнце вставало над заснеженной равниной, и снег блестел так ярко, что было больно глазам. Где-то далеко, на горизонте, дымили трубы — не то костры, не то заводы. Жизнь продолжалась. Несмотря ни на что.

Глава 11. Площадь рабов

До Рязани добрались затемно. Трасса, ещё вчера пустая и мёртвая, сегодня ожила — нет, не машинами, машины по-прежнему стояли брошенными на обочинах, а людьми. Люди шли вдоль дороги, цепочками, по трое, по пятеро, с узлами, с детьми, с тележками. Они шли на Москву. Потому что кто-то сказал, что в Москве заработали банкоматы. Кто-то сказал, что в Москве дают хлеб. Кто-то сказал, что в Москве интернет.

Сарафанное радио работало быстрее любого оптоволокна. Новость о том, что московский сегмент поднялся, разлетелась по Подмосковью за полдня — не через соцсети, не через мессенджеры, а через очереди, через рынки, через блокпосты, где солдаты шептались между собой. Люди ещё не видели интернета своими глазами, но они уже верили: Москва ожила. И значит, нужно идти в Москву.

— Они идут на хлеб, — сказала Воронцова, глядя в окно. — Правильно идут. Утром в Москве должны были запустить хлебозаводы. Я передала распоряжение через закрытый канал. Если мои люди не подвели — сегодня на прилавках был хлеб.

— Ваши люди? — переспросила Майя. — У вас есть люди на хлебозаводах?

— У меня есть люди везде. Не армия, не партия — просто инженеры. Связисты. Программисты. Те, кто понимает, как устроена инфраструктура, и кто не хочет жить в цифровом концлагере. Мы связывались по закрытому каналу последние дни. Их немного, но они есть.

Мирослав промолчал. Он думал о том, что Воронцова знает больше, чем говорит. И что её «закрытый канал» — это, возможно, единственная нить, связывающая разрозненные островки сопротивления по всей стране. Если эта нить порвётся — всё рухнет.

В Рязань въехали через южные ворота. Город изменился за те двое суток, что они отсутствовали. На улицах стало меньше людей, но больше порядка — или того, что пыталось казаться порядком. На перекрёстках стояли дружинники с красными повязками на рукавах. У здания мэрии горели костры и висела растяжка: «Талоны на хлеб — с 8:00. Сохраняйте очередь». Очередь уже была — человек триста, не меньше, и она извивалась вдоль улицы, как змея, которую придавили камнем, но не убили.

— Талоны, — сказала Майя. — Уже.

— Да, — кивнула Воронцова. — Бумажные талоны — это первое, что делает любая власть, когда рушится электронная система распределения. Их будут подделывать, их будет не хватать, за них будут драться. Но пока они есть — это лучше, чем ничего. Лучше, чем драка за буханку.

У бункера их встретила та самая женщина-врач, о которой говорила Воронцова. Её звали Лариса Петровна, ей было лет сорок пять, у неё были усталые глаза и руки, привыкшие к шприцам и капельницам. Она вышла из люка, едва услышав шум мотора, и первым делом подошла к Алисе.

— Значит, вот ты какая, — сказала она, присаживаясь перед девочкой на корточки. — Героиня. Мне Анна Борисовна всё рассказала. Хочешь, покажу, где у нас живут кролики?

— Кролики? — Алиса подняла глаза, и в них впервые за много дней зажёгся интерес. — Настоящие?

— Настоящие. Три штуки. И ещё морская свинка. Пойдём.

Майя хотела пойти с ними, но Лариса Петровна остановила её жестом.

— Я справлюсь. У вас разговор с Анной Борисовной. А мы с Алисой пока познакомимся.

Алиса взяла врача за руку и пошла, не оглянувшись. Майя смотрела им вслед и чувствовала, как внутри что-то рвётся — тонкая нить, связывающая её с дочерью. Она знала, что так надо. Знала, что в бункере безопасно. Но знание не помогало. Помогало только понимание, что если они не сделают то, что должны, — безопасных мест не останется нигде.

В бункере Воронцова сразу прошла в серверную. Мирослав и Майя — за ней. Витя остался у машины — он сказал, что ему нужно проверить свечи и поменять масло, но Майя понимала: ему просто нужно побыть одному. За эти дни он стал частью их команды, но всё ещё оставался чужим — человеком, которого наняли охранять склад, а он вдруг оказался в эпицентре войны за интернет.

— Садитесь, — сказала Воронцова, когда они зашли в серверную. — Разговор будет короткий. Завтра с утра выезжаем во Владимир.

— Почему не сегодня? — спросил Мирослав.

— Потому что сегодня у вас другая задача. Вы должны попрощаться с дочерью. И вы должны выспаться. И то и другое — критически важно. Уставший человек делает ошибки. Человек, который не попрощался, — думает не о деле, а о том, что не успел сказать.

Майя хотела возразить, но не стала. Воронцова была права, как всегда, — сухо, инженерно, не оставляя места для сантиментов. Она говорила о прощании так же, как о перезагрузке сервера: это необходимая процедура, без которой система не запустится.

— Теперь о деле, — продолжила Воронцова. — Владимирский узел находится не в самом городе, а за его пределами, в старой военной части связи. Часть закрыта, но не заброшена. По моим данным, там до сих пор дежурит смена — три человека, гражданские, нанятые Архитекторами. Они не военные. Они просто техники. Но у них есть оружие и инструкция стрелять в любого, кто попытается проникнуть на объект.

— Три человека, — повторил Мирослав. — Это не так много.

— Это три человека, которые знают, что их могут атаковать. Они вооружены. Они настороже. И самое главное — у них есть связь. Если они успеют передать сигнал тревоги, через час к ним приедет подкрепление из Нижнего Новгорода. А это уже не техники. Это бывшие спецназовцы, которых Архитекторы наняли для охраны объектов.

— Значит, нужно действовать тихо, — сказала Майя.

— Нужно действовать хитро, — поправила Воронцова. — У меня есть план.

Она развернула на столе карту Владимирской области. Красным кружком была обведена военная часть — квадрат среди лесов, в двадцати километрах от города.

— Вот смотрите. Часть стоит на отшибе. Подъезд к ней один — дорога через лес. Если мы поедем по этой дороге, нас увидят за километр. Но есть другой путь. Вот здесь, — она указала на тонкую линию, змеящуюся через лес, — старая лесовозная колея. Она заброшена, но проходима для «Нивы». Мы подъедем с тыла, со стороны бывшего склада ГСМ. Там забор проржавел насквозь, можно пролезть.

— А дальше? — спросил Мирослав.

— Дальше — ты и твой ноутбук. В части есть серверная. Она на втором этаже административного корпуса. Охрана сидит на первом. Если Майя отвлечёт их — ты сможешь подняться наверх и перезагрузить узел.

— Почему я? — спросила Майя.

— Потому что вы умеете разговаривать с людьми. Вы журналист. Вы умеете убеждать. И ещё — вы женщина. Трое мужиков, которые сидят в лесу уже неделю, скорее откроют дверь женщине, чем мужчине с оружием.

Майя задумалась. В словах Воронцовой был резон — циничный, но резон.

— Что я должна им сказать?

— Что вы беженка из Москвы. Что ваш муж погиб, а ребёнок болен. Что вы ищете врача. Что вы заблудились. Что угодно, лишь бы они открыли дверь и отвлеклись. Вам не нужно, чтобы они поверили навсегда. Вам нужно пятнадцать минут.

— А если они не откроют?

Воронцова достала из кармана пистолет — тот самый, что дал Ремезов.

— Тогда пойдём по-плохому. Но я надеюсь, до этого не дойдёт. Стрельба — это шум. Шум — это сигнал тревоги. Сигнал тревоги — это подкрепление из Нижнего. А подкрепление — это смерть.

Вечером Майя сидела с Алисой в комнате отдыха. Лариса Петровна устроила для девочки настоящий пир: какао на сухом молоке, галеты с вареньем и кролики. Живые, тёплые, пушистые кролики, которые тыкались носами в ладони и смешно дёргали ушами. Алиса смеялась — впервые за много дней по-настоящему, заливисто, и этот смех был лучшей музыкой, которую Майя слышала в жизни.

— Мам, смотри, этот белый, как снег.

— Вижу, солнышко.

— Его зовут Снежок. А этого — Уголёк. А морская свинка — Кнопка. Лариса Петровна разрешила мне их кормить.

— Это хорошо.

Алиса помолчала. Потом подняла глаза на мать — и взгляд её стал серьёзным, как тогда, в машине, когда она спросила про человека, лежащего на дороге.

— Мам, а вы с папой завтра уедете?

— Да. Ненадолго.

— Вы опять за лекарством?

Майя замялась. Она не знала, как объяснить четырёхлетнему ребёнку, что они с мужем пытаются перезагрузить интернет. Что они едут через полстраны, чтобы вернуть людям связь, деньги, хлеб. Что они делают это не ради идеи, а ради неё. Ради того, чтобы у неё был мир, в котором можно жить.

— Мы едем, чтобы починить одну важную штуку, — сказала она наконец. — Она сломалась, и теперь всем плохо. А мы можем её починить.

— Как папа чинит роутер?

— Примерно.

— Тогда почините. А я подожду здесь. С кроликами.

Майя обняла дочь и прижала к себе. От Алисы пахло какао и сеном. Она была тёплой, живой, настоящей — единственное, что имело смысл в этом рухнувшем мире.

Ночью, когда Алиса заснула на раскладушке в обнимку с игрушечным кроликом, которого ей подарила Лариса Петровна, Майя и Мирослав сидели в серверной. Воронцова ушла спать, сказав, что старым людям нужен покой. Витя тоже лёг — он теперь спал в машине, говорил, что так спокойнее: и вещи целы, и двигатель под боком.

— Страшно? — спросил Мирослав.

— Страшно, — ответила Майя. — Но уже не так, как в первый день. Тогда я боялась всего. Темноты. Тишины. Людей. Сейчас я боюсь только одного — что мы не успеем.

— Успеем. Мы же Буквины-Правдины. Мы всегда успеваем. Даже дедлайны сдавали вовремя.

— Дедлайны, — Майя усмехнулась. — Помнишь, как мы сдавали тот проект для «Яндекса»? Ты не спал трое суток, пил растворимый кофе и говорил, что это конец.

— Это был конец. Мы сорвали дедлайн на два часа. Клиент был в бешенстве.

— А потом прислал благодарственное письмо.

— Потому что мы сделали лучше, чем он ожидал. Мы всегда делаем лучше.

Он взял её за руку. Рука была тёплая, шершавая от грязи и холода, но всё ещё её. Всё ещё его.

— Мы вернёмся, — сказал он. — Заберём Алису. Поедем дальше. Перезагрузим все узлы. А потом вернёмся домой.

— Дома больше нет, Мира. Наш дом разграблен. Квартира пуста.

— Дом — это не квартира. Дом — это мы. Ты, я, Алиса. Всё остальное — стены.

Она положила голову ему на плечо. В серверной гудели машины, мигали лампочки, бежали строки кода. Где-то наверху, в мёртвом городе, люди жгли костры и ждали хлеба. Где-то впереди, за лесами, ждал Владимир. А где-то за горизонтом, в кабинетах Кремля, Архитекторы дописывали код нового мира, не зная, что их время уже пошло на минуты.

Утром они выехали. Алиса стояла у люка с Ларисой Петровной и махала рукой. В другой руке она держала игрушечного кролика. На её лице не было слёз — только сосредоточенность, как у человека, который понял что-то важное и теперь ждёт, когда взрослые тоже поймут.

«Нива» выехала из Рязани и взяла курс на восток. До Владимира было двести сорок километров. До следующего узла — один день. До следующего прощания — неизвестно сколько. Они ехали через заснеженную страну, и на заднем сиденье Воронцова что-то писала в блокноте, а Витя крутил баранку и тихо материл дорожников, которые не чистили трассу уже неделю. А Майя смотрела в окно и считала столбы. Это успокаивало — считать столбы. Столбы были всё те же. Деревянные, с проводами, которые больше ничего не передавали. Может, и к лучшему. Может, им нужно было сначала перезагрузить себя, а потом уже интернет.

Глава 12. Копирайтер идёт грузчиком

Владимирская область встретила их тишиной. Не такой, как в Москве, — та тишина была тревожной, наэлектризованной, как перед грозой. Здесь тишина была другой — старой, устоявшейся, как будто лес и поля давно привыкли обходиться без людей и не заметили их отсутствия. Снег лежал нетронутый, без следов, без колей, и «Нива» плыла по нему, как корабль по белому морю, оставляя за собой две чёрные полосы.

Витя сбросил скорость и прищурился, вглядываясь вперёд.

— Там кто-то есть, — сказал он.

На обочине, у покосившегося указателя «Владимир — 40 км», стояла фигура. Человек. Один. Без машины, без тележки, без рюкзака. Просто стоял и смотрел на дорогу. Когда «Нива» подъехала ближе, Майя разглядела его: мужчина лет тридцати пяти, в дорогом пальто, совершенно не приспособленном для снега, в городских ботинках, промокших насквозь. Он дрожал, но не от холода — от какой-то внутренней лихорадки, которая заставляла его переминаться с ноги на ногу и теребить в руках мятую визитку.

— Подберём? — спросил Витя.

— Спросим сначала, — ответила Воронцова. — В новом мире каждый незнакомец — это уравнение с неизвестным количеством переменных. Иногда переменные стреляют.

Витя остановился в нескольких метрах от человека. Мирослав опустил стекло. Мужчина вздрогнул, как будто его разбудили, и шагнул к машине. Лицо у него было интеллигентное, с трёхдневной щетиной и следами хронического недосыпа — такие лица Мирослав видел сотнями в московских коворкингах. Маркетологи, дизайнеры, копирайтеры. Люди, чья профессия умерла в три часа пятнадцать минут ночи, даже не попрощавшись.

— Вы до Владимира? — спросил мужчина. Голос у него был сиплый, как будто он долго молчал или долго кричал.

— До Владимира, — ответил Мирослав. — А ты кто?

— Меня Антоном зовут. Антон Келлер. Я… — он запнулся, как будто то, что он собирался сказать, больше не имело смысла. — Я был креативным директором. В агентстве. В Москве. А теперь я иду пешком во Владимир. У меня там мать. Она старенькая, без интернета не может ни вызвать врача, ни заказать еду. Я должен её забрать.

— Пешком? Из Москвы?

— Машина заглохла под Покровом. Бензина нет. Деньги на карте — всё, что было. Налички — ноль. Я пытался объяснить на заправке, что я креативный директор, что у меня счёт в Альфа-банке… — он осёкся и посмотрел на свои мокрые ботинки. — Знаете, что мне сказали? «Ты теперь не креативный директор. Ты теперь никто. Иди лесом».

В салоне повисла тишина. Каждый из них слышал это слово — «никто» — в своей голове последние дни. Никто. Ноль. Пустота. Но одно дело думать так про себя, и совсем другое — услышать от чужого человека, который ещё неделю назад сидел в тёплом офисе и утверждал макеты.

— Садись, — сказала Майя. — У нас есть место.

Антон моргнул, как будто не веря. Потом кивнул и полез на заднее сиденье, рядом с Воронцовой. От него пахло костром и старым потом — запахом человека, который ночевал под открытым небом.

— Спасибо, — сказал он. — Я… у меня нет денег. Но я могу заплатить по-другому. У меня есть золотое кольцо. Обручальное. Мы развелись два года назад, а кольцо осталось. Вот.

Он начал стаскивать кольцо с пальца, но Майя остановила его.

— Не надо. Заплатишь рассказом. Что в Москве? Мы уехали три дня назад.

Антон посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который задал самый страшный вопрос. Потом выдохнул и начал говорить.

Москва, по его словам, превратилась в город-рынок. Не метафорически — буквально. Вся деловая жизнь переместилась на улицы. Офисные работники, оставшиеся без интернета, вышли на площади и начали торговать тем, что умели. Юристы составляли бумажные договоры за еду. Бухгалтеры считали чужие долги за патроны. Дизайнеры рисовали портреты за банку тушёнки. А копирайтеры — копирайтеры писали объявления. Бумажные. От руки. С ошибками, потому что спелл-чекер больше не работал.

— Я сам написал тридцать два объявления за последние два дня, — сказал Антон. — «Меняю золото на бензин». «Ищу мать, уехавшую во Владимир». «Требуется грузчик, плачу едой». Знаете, что самое смешное? Я никогда не писал объявлений. Я писал стратегии. Концепции. Биг-айди. А теперь я — билборд. Ходячий билборд с мелом в руке.

— А грузчиком почему не пошёл? — спросил Витя. — Если платят едой.

— Я пробовал. В первый день. Нашёл на Тверской стихийную биржу — люди стоят с табличками, как рабы на рынке. «Нужен электрик — плачу хлебом». «Нужна сиделка — плачу лекарствами». Я подошёл к мужику, который искал грузчика. Он посмотрел на мои руки и сказал: «Ты, видно, мешки никогда не таскал. У тебя пальцы пианиста. Не возьму — надорвёшься, а мне потом отвечать». И я пошёл дальше. Пальцы пианиста, — он поднял руки и посмотрел на них, как на чужую вещь. — Десять лет я печатал на клавиатуре. Десять лет я был востребованным специалистом. А теперь мои пальцы не стоят ничего. Потому что клавиатура умерла. Потому что интернет умер. Потому что я умер — тот я, который умел придумывать слоганы и запускать рекламные кампании.

— Ты не умер, — сказала Майя. — Ты идёшь спасать мать. Это больше, чем делают многие.

— Мать, — повторил он. — Да. Мать. Я иду к ней. Но знаете, что самое страшное? Я не знаю, жива ли она. Я не могу позвонить. Не могу написать. Не могу проверить. Я просто иду — в надежде, что она ещё дышит. И, может быть, когда я дойду, окажется, что она умерла три дня назад от сердечного приступа, а я тащился через всю область пешком, и всё зря.

Он замолчал и отвернулся к окну. За окном проплывал лес — голый, чёрный, с редкими пятнами снега на ветках.

Воронцова, которая всю дорогу молчала, вдруг заговорила:

— Ваша мать — она во Владимире живёт?

— Да. В частном доме, на окраине.

— Адрес помните?

— Конечно. Улица Полевая, семнаднать.

Воронцова достала из кармана блокнот, что-то записала.

— Когда мы доедем до Владимира, я свяжусь со своими людьми. Если ваша мать жива и если она дома — мы её найдём. И врача, если нужно, тоже найдём.

Антон посмотрел на неё с недоверием.

— У вас есть люди? Там, где нет связи?

— Связь есть всегда. Просто не та, к которой вы привыкли.

Она не стала объяснять дальше. Антон не стал спрашивать. Он уже научился не задавать лишних вопросов — эта наука давалась людям в новом мире быстрее, чем таблица умножения.

Через час они въехали во Владимир. Город был меньше Москвы и меньше Рязани, и беспорядка здесь было меньше — не потому, что власть работала лучше, а потому, что людей было меньше, и они знали друг друга в лицо. На центральной улице стояли те же очереди за талонами, те же стихийные рынки, те же костры. Но лица у людей были другие — не испуганные, не озлобленные, а скорее растерянные. Как будто они ещё не до конца поняли, что произошло, и надеялись, что это временно. Что интернет вернётся сам. Что государство что-то придумает. Что всё как-нибудь обойдётся.

— Где военная часть? — спросила Майя.

— За городом, — ответила Воронцова. — Но сначала мы отвезём Антона к матери. И потом — заедем на рынок. Нужно пополнить припасы.

— На рынок? Зачем?

— Затем, что я хочу посмотреть на людей. Рынок — это лучший индикатор. По ценам, по настроениям, по тому, чем торгуют, можно понять, в какой стадии коллапса находится город.

Рынок во Владимире располагался на бывшей автостоянке у стадиона. Машины отсюда убрали — или они уехали сами, или их убрали, — и теперь на асфальте стояли столы, ящики, коробки. Люди торговали с земли, с капотов, с раскладных стульев. Чего здесь только не было: старые мобильники, которые никому не нужны; золотые украшения, которые отдавали за бесценок; книги — бумажные, настоящие, — которые вдруг стали товаром, потому что читать больше нечего; консервы, сигареты, патроны, водка, самогон, просроченные лекарства.

— Смотрите, — сказал Мирослав, указывая на дальний угол рынка.

Там, у кирпичной стены, сидел человек с ноутбуком. Ноутбук был открыт, экран горел — значит, у человека был доступ к электричеству. Вокруг него собралась небольшая толпа. Люди стояли и смотрели на экран, как на икону.

— Что там? — спросила Майя.

— Давайте подойдём.

Они вышли из машины и направились к толпе. Человек с ноутбуком оказался молодым парнем лет двадцати, в очках, с длинными волосами, собранными в хвост. Он сидел на корточках и набирал текст на клавиатуре. На экране был открыт простой текстовый редактор.

— Что ты делаешь? — спросил Мирослав.

Парень поднял глаза.

— Пишу новости.

— Новости? Какие новости? Интернета нет.

— Интернета нет, — согласился парень. — А новости есть. Люди приходят на рынок, рассказывают, что где случилось. Я записываю. Потом распечатываю на принтере — он у меня дома, на батарейках работает, — и раздаю листовки. Бесплатно. Это единственная газета, которая сейчас выходит во Владимире.

— Как называется? — спросила Майя.

— «Владимирский вестник». Раньше я был блогером. Вёл канал про городские новости. Двадцать тысяч подписчиков. Теперь я — стенгазета.

— Двадцать тысяч подписчиков — это серьёзно, — сказал Мирослав. — А что люди рассказывают?

Парень откинулся на спину, потёр глаза.

— Разное. Говорят, в Москве заработал интернет. Врут, наверное. Говорят, в Нижнем Новгороде расстреляли мародёров. Врут или нет — не знаю. Говорят, по Владимирке идёт колонна военной техники. Этого я сам не видел, но люди говорят. Я записываю всё подряд. Правду, слухи, сплетни. Потому что сейчас любая информация — на вес золота. Даже ложная. Люди хотят знать хоть что-то. Хоть какую-то картину мира. Иначе они сходят с ума.

Майя посмотрела на Мирослава. Он кивнул — едва заметно, но она поняла. Этот парень, сам того не зная, делал то же, что и они. Восстанавливал связь. Не цифровую — человеческую. Информационную. Ту, без которой общество превращается в стадо.

— Как тебя зовут? — спросила Майя.

— Игорь.

— Слушай, Игорь. Ты можешь написать в своей газете кое-что важное?

— Что именно?

— Что интернет в Москве действительно заработал. И что это не слух. И что есть люди, которые пытаются восстановить его по всей стране. Не называй имён. Просто напиши: «Интернет возвращается. Держитесь».

Игорь посмотрел на неё долгим взглядом.

— Вы — эти люди?

— Мы просто знаем, — сказала Майя. — Напиши.

— Хорошо. Напишу.

Они оставили ему банку тушёнки — в качестве гонорара — и вернулись к машине. Воронцова ждала их, стоя у «Нивы» и глядя на рынок. Антон сидел на заднем сиденье, прижимая к себе рюкзак — единственное, что у него осталось.

— Ну что, едем к матери Антона? — спросила она.

— Едем.

Улица Полевая оказалась на самой окраине — частный сектор, старые деревянные дома, заборы, покосившиеся от времени. У дома номер семнаднать стояла женщина. Старая, в тёплом платке, с клюкой в руке. Она смотрела на дорогу, как будто ждала кого-то. Антон выскочил из машины, не дожидаясь остановки, и побежал к ней.

— Мама!

— Толя? — женщина прищурилась. — Толя, ты? Я же говорила — не езди в эту Москву. Я же говорила…

Она заплакала. Антон обнял её и стоял так, посреди заснеженной улицы, прижимая к себе старую женщину, которая ждала его, не зная, жив ли он. И в этот момент он не был креативным директором. Не был копирайтером. Не был никем. Он был сыном. И этого было достаточно.

Воронцова смотрела на них из машины. Её лицо было непроницаемым, но Майя заметила, как она сняла очки и долго протирала их краем платка.

— Поехали, — сказала она наконец. — Нам пора.

Они оставили Антона с матерью и выехали из Владимира на восток, в сторону военной части. Солнце садилось за лесом, и снег окрашивался в розовый. Где-то там, за деревьями, пряталась старая часть связи. Трое техников с оружием. Серверная на втором этаже. И второй узел, который нужно было перезагрузить до того, как Архитекторы поймут, что охота началась.

В салоне было тихо. Витя крутил баранку. Воронцова перебирала чётки — старые, деревянные, неизвестно откуда взявшиеся. Мирослав проверял код на бумажке. А Майя смотрела в окно и думала о том, что мир стал другим, но люди остались теми же. Они искали матерей. Писали новости. Ждали хлеба. Верили, что интернет вернётся.

И он вернётся. Потому что они его вернут.

Глава 13. Без интернета нельзя родиться

Военная часть связи встретила их запахом гари. Не свежей — старой, въевшейся в бетон, как будто здесь что-то горело много лет назад и с тех пор этот запах никто не потрудился выветрить. КПП зиял пустыми глазницами окон. Шлагбаум был поднят и заржавел в этом положении намертво. На вышке, где когда-то сидел часовой, теперь гнездились вороны — три чёрные птицы, которые проводили «Ниву» равнодушными взглядами.

— Не похоже на охраняемый объект, — сказал Витя.

— Охрана внутри, — ответила Воронцова. — Они не выставляют постов. Не хотят привлекать внимания. Но камеры работают, я гарантирую. Нас уже засекли.

— Откуда электричество?

— Дизель-генератор. Такой же, как у меня в Рязани. Старый, советский, почти неубиваемый. Если знать, как за ним ухаживать, он будет работать до второго пришествия.

Она указала на административный корпус — серое трёхэтажное здание с облупившейся штукатуркой и решётками на окнах первого этажа. Решётки были новые, приваренные недавно: металл блестел даже в сгущающихся сумерках.

— Серверная на втором. Охрана на первом. Вход — через центральную дверь, но она стальная и, скорее всего, заблокирована изнутри. Зато есть чёрный ход — вон там, с торца. Раньше там была пожарная лестница.

— Раньше — это когда? — спросил Мирослав.

— Когда я здесь работала. Восемьдесят девятый год. Я тогда была молодым инженером, только после института. Эта часть была моим первым местом службы.

Майя посмотрела на Воронцову. Анна Борисовна редко говорила о себе, и каждое такое слово было на вес золота. Она попыталась представить её молодой — без седины, без морщин, в такой же инженерской робе, с теми же очками на носу. Молодая женщина, которая пришла работать в военную часть связи в год, когда рушилась страна. Что она видела? Что поняла? Почему осталась в профессии, когда всё вокруг разваливалось?

— План такой, — продолжила Воронцова, выходя из машины. — Я иду к центральному входу. Стучусь. Говорю, что я бывший сотрудник, что у меня есть доступ к архивам части, что мне нужно забрать кое-какие документы. Они начнут проверять мои слова — у них есть связь с Нижним, они позвонят начальству. Это даст нам время.

— А что в это время делаем мы? — спросила Майя.

— Вы с Мирославом заходите с чёрного хода. Поднимаетесь на второй этаж. Находите серверную. Дверь туда заперта, но замок старый, советский, его можно открыть отмычкой. Отмычка у меня есть. Мирослав знает, что делать дальше.

— А я? — спросил Витя.

— Ты остаёшься здесь. С машиной. Если через полчаса мы не выйдем — уезжаешь. Без нас.

— Я не уеду.

— Уедешь. Потому что если нас схватят, ты будешь последним, кто знает, где мы. И последним, кто сможет рассказать Ремезову, что случилось. Это приказ.

Витя хотел возразить, но передумал. Он уже понял: с Воронцовой не спорят. Она была как операционная система — если сказала «выполнить», значит, нужно выполнять.

Они двинулись к зданию. Снег под ногами скрипел, и этот скрип казался оглушительным в тишине заброшенной части. Где-то далеко, в лесу, ухнула сова. Вороны на вышке снялись с места и улетели на запад, в сторону Москвы.

У чёрного хода Воронцова остановилась, достала из кармана отмычку — набор тонких стальных пластинок в потёртом кожаном чехле.

— Держите. Замок на серверной точно такой же, как на этом входе. Я проверяла, когда была здесь в последний раз.

— Когда это было? — спросил Мирослав.

— Пять лет назад. Я приезжала сюда с инспекцией. Убедилась, что часть законсервирована правильно. И что замки не меняли с восьмидесятых годов. Бюрократия иногда полезна.

Она вставила отмычку в скважину, повернула — замок щёлкнул и открылся. Дверь подалась, открывая чёрный провал коридора. Пахнуло всё той же гарью, пылью и чем-то ещё — сладковатым, химическим, уже знакомым. Запахом работающей сети.

— Всё, — сказала Воронцова. — Дальше вы сами. Я пошла отвлекать.

Она развернулась и зашагала к центральному входу — прямая, как антенна, в своём неизменном халате поверх куртки, с седыми волосами, выбивающимися из-под шапки. Майя смотрела ей вслед и думала: вот как выглядит мужество. Не в кино. Не в книжках. В жизни. Старая женщина, которая идёт стучаться в дверь к вооружённым людям, чтобы дать другим время перезагрузить сервер.

— Пошли, — сказал Мирослав.

Они вошли в чёрный ход. Коридор был узкий, тёмный, с облупившимися стенами и полом, покрытым линолеумом, который пузырился от сырости. Где-то гудели трубы. Где-то капала вода. Лестница на второй этаж нашлась сразу — железная, с шаткими перилами, — и они поднялись по ней, стараясь ступать как можно тише.

Второй этаж был пуст. Длинный коридор с дверями по обе стороны. На дверях — таблички: «Узел связи А-1», «Узел связи А-2», «Серверная». Последняя дверь была заперта. Мирослав достал отмычку, вставил в скважину. Руки дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения. Пластинка не хотела заходить, цеплялась, и он чертыхался сквозь зубы.

— Дай я, — сказала Майя.

— Ты умеешь?

— Я журналист-расследователь. Ты думаешь, я никогда не вскрывала замки?

Она взяла отмычку, вставила, повернула — замок щёлкнул почти сразу.

— Где научилась? — спросил Мирослав.

— В двухтысячных, когда работала над делом о коррупции в Минобороны. Пришлось научиться. Источники не всегда открывают двери добровольно.

Серверная была маленькой — гораздо меньше, чем в Москве или Рязани. Всего три стойки с оборудованием, монитор на столе, кресло с продавленным сиденьем. Но оборудование работало — горели синие лампочки, крутились вентиляторы, мигали индикаторы сетевой активности. Владимирский узел был жив. Он ждал.

Мирослав сел за монитор. На экране бежали строки логов. Он достал бумагу с кодом — тот самый лист, исписанный рукой Ремезова, — и начал вводить команды. Пальцы теперь не дрожали. Они делали привычную работу.

— Сколько времени? — спросила Майя.

— Пять минут. Может, меньше.

— Я послежу за коридором.

Она вышла из серверной и встала у окна в конце коридора. Из окна было видно центральный вход и площадку перед ним. Воронцова стояла у двери и разговаривала с человеком в камуфляже. Разговор шёл спокойно — без криков, без оружия. Охранник слушал, кивал, потом исчез внутри. Через минуту он вернулся с другим человеком — постарше, с усами, в такой же камуфляжной куртке.

— Давай, Анна Борисовна, — прошептала Майя. — Тяни время.

В серверной что-то пискнуло. Потом ещё раз. Мирослав ввел последнюю команду и нажал Enter. На экране появился прогресс-бар: 1%, 5%, 12%.

— Пошло, — сказал он. — Теперь только ждать.

Внизу, у центрального входа, разговор продолжался. Усатый что-то говорил, размахивая руками. Воронцова стояла неподвижно, как скала. Потом усатый достал рацию и начал говорить в неё.

— Они звонят в Нижний, — сказала Майя. — Проверяют её слова.

— Сколько у нас?

— Не знаю. Минута. Может, две.

Прогресс-бар показывал 67%. 72%. 81%. Майя смотрела на цифры и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Внизу усатый закончил говорить по рации и повернулся к Воронцовой. Его лицо изменилось — стало жёстким, подозрительным. Он что-то сказал своим людям. Те начали оглядываться по сторонам.

— Они поняли, — сказала Майя. — Мира, они поняли!

— Ещё немного. 94%. 97%.

— Быстрее!

— 100%. Готово. Владимирский узел перезагружен.

Внизу закричали. Усатый схватил Воронцову за руку. Она не сопротивлялась — стояла всё так же прямо и смотрела на него с выражением, которое Майя не могла разглядеть с такого расстояния, но которое легко могла представить: спокойное, чуть насмешливое, как у учительницы, поймавшей ученика за шпаргалкой.

— Бежим, — сказал Мирослав.

Они бросились вниз по лестнице, через чёрный ход, в снег. Сзади слышались крики, топот ног, лязг оружия. Кто-то выстрелил — пуля ударила в бетонную стену над головой, посыпалась крошка. Майя не оборачивалась. Она бежала за Мирославом, проваливаясь в снег, спотыкаясь о какие-то железки, и думала только об одном: Воронцова.

Они выбежали из-за угла. «Нива» стояла там же, где они её оставили. Витя уже завёл двигатель. Задняя дверца была открыта.

— Где Анна Борисовна? — крикнул Витя.

— Там! — Майя махнула рукой. — Они её схватили!

— Я за ней.

— Стой! — Мирослав схватил его за плечо. — У них автоматы. У тебя — охотничье ружьё. Мы ничего не сделаем втроём.

— И что? Бросим её?

— Мы не бросим. Но сейчас мы только погибнем вместе с ней. Нужен другой план.

В этот момент центральная дверь распахнулась, и на пороге появилась Воронцова. Она шла сама, без конвоя, и за ней — трое охранников с оружием, наставленным ей в спину. Усатый что-то кричал. Воронцова остановилась, обернулась, сказала что-то ему в лицо — коротко, резко, — и пошла дальше, к машине. Охранники не стреляли. Они стояли и смотрели, как она уходит.

— Что она им сказала? — прошептал Витя.

— Не знаю. Но это сработало.

Воронцова подошла к машине, села на заднее сиденье, закрыла дверь. Лицо её было бледным, но спокойным.

— Поехали, — сказала она. — Быстро.

Витя дал по газам. «Нива» вылетела с территории части, проскочила КПП и понеслась по заснеженной дороге обратно к Владимиру. Сзади, в клубах снежной пыли, исчезали серые корпуса, вышка с воронами и трое охранников, которые так и не поняли, что произошло.

— Что вы им сказали? — спросила Майя. — Почему они вас отпустили?

Воронцова сняла очки и долго протирала их, хотя они были чистыми.

— Я сказала, что у них в серверной заложена бомба. Что если они меня не отпустят, бомба взорвётся через пять минут. Они побежали проверять.

— Но там нет бомбы.

— Конечно, нет. Я инженер, а не террорист. Но им я сказала правду. С их точки зрения, бомба была. Потому что правда — это то, во что люди верят.

Она надела очки и посмотрела на Мирослава.

— Узел перезагружен?

— Да. Владимир работает.

— Значит, у нас два из пяти. Москва и Владимир. Осталось три.

— Новосибирск, Хабаровск, Калининград, — перечислил Мирослав.

— Именно. Но сначала нам нужно вернуться в Рязань. Нужно отдохнуть, пополнить припасы и связаться с Ремезовым. Он должен знать, что мы продвигаемся. И ещё — нужно решить, что делать с ребёнком.

— С Алисой? — Майя напряглась. — Что с ней решать?

— Я не знаю, сколько продлится наша миссия. Месяц? Два? Год? Чем дальше мы едем, тем опаснее. Владимир был лёгкой прогулкой. Дальше будет хуже. Новосибирск — это три тысячи километров. Хабаровск — ещё четыре. Мы пересечём всю страну. И на каждом шагу нас будут искать.

Майя молчала. Она смотрела в окно на заснеженный лес и думала об Алисе. О том, как дочь обняла её на прощание. О том, как она сказала: «Почините эту штуку». О том, как она держала игрушечного кролика и не плакала.

— Мы вернёмся в Рязань, — сказала она. — Заберём Алису. И поедем дальше. Все вместе. Потому что я не оставлю её снова. И потому что мы — семья. А семья не бросает друг друга.

Воронцова посмотрела на неё долгим взглядом. Потом кивнула — медленно, как будто соглашалась не с решением, а с чем-то большим. С правом матери решать.

— Хорошо, — сказала она. — Едем все вместе.

«Нива» катила сквозь снег, обратно к Рязани. Где-то позади остался Владимир. Где-то впереди ждали Новосибирск, Хабаровск, Калининград. А где-то далеко, в Кремле, Архитекторы получили доклад о том, что восточный сегмент их сети только что перестал быть монопольным. И они начали понимать: это не случайность. Это война.

Глава 14. Свеча в роддоме

В Рязань вернулись глубокой ночью. Город спал — или притворялся спящим. Окна были тёмные, улицы пустые, только на перекрёстках горели костры дружинников, и красные отсветы плясали на снегу, как отблески далёкого пожара. Витя вёл машину медленно, объезжая брошенные остовы и кучи мусора, которые ещё неделю назад были чьими-то вещами.

— Я отвезу вас до бункера и поеду домой, — сказал он. — Жена там. Не видел её с того дня, как Воронцова меня к вам приставила.

— Она знает, где ты? — спросила Майя.

— Нет. Связи-то нет. Но она у меня понятливая. Скажет: «Витька, ты где шлялся?» — а потом обнимет. И всё.

Он улыбнулся, но улыбка вышла кривая. Майя вдруг поняла, что Витя устал сильнее их всех. Они с Мирославом хотя бы были вместе — муж и жена, команда. А Витя был один. Чужой среди чужих, он возил их через полстраны, рисковал жизнью и даже не спрашивал зачем. Просто делал свою работу.

— Спасибо, Вить, — сказала она. — Если бы не ты…

— Да ладно, — перебил он. — Сочтёмся. Вы интернет почините — я с женой по видеосвязи поговорю. Вот и расчёт.

Бункер встретил их теплом и запахом хлеба. Воронцова сразу ушла в серверную — проверять логи, связываться с Ремезовым, смотреть, как распространяется восстановленная сеть. Майя и Мирослав спустились в комнату отдыха. Алиса спала на раскладушке, обняв игрушечного кролика. Рядом, на стуле, сидела Лариса Петровна и читала при свете керосиновой лампы старую, потрёпанную книгу.

— Как она? — шёпотом спросила Майя.

— Хорошо, — ответила Лариса Петровна, откладывая книгу. — Сахар в норме. Ела с аппетитом. Играла с кроликами. Спрашивала про вас.

— Плакала?

— Нет. Она вообще не плачет. Странный ребёнок. Как будто всё понимает.

— Она и понимает, — сказала Майя. — Она с четырёх лет живёт с болезнью, которая может убить её за сутки. Такие дети взрослеют быстро.

Лариса Петровна кивнула. Она была из тех врачей, которые не задают лишних вопросов. За свою жизнь она видела достаточно, чтобы понимать: иногда лучше не знать правды. Иногда достаточно просто делать своё дело. Лечить. Кормить. Ждать.

— У меня к вам просьба, — сказала она. — Завтра с утра мне нужно в роддом. Тут недалеко, на соседней улице. У них там роженица, которая не может разродиться уже вторые сутки. Схватки слабые. Нужна стимуляция. И кесарево, возможно.

— А вы акушер? — спросил Мирослав.

— Я вообще-то эндокринолог. Но сейчас какая разница. Врачей нет. Больницы пустые. Роддом работает на честном слове — электричества нет, вода из скважины, лекарств почти не осталось. Я пошла туда в первый день, когда всё рухнуло. С тех пор хожу каждый день. Помогаю чем могу.

— И много там рожениц? — спросила Майя.

— Сейчас одна. Но за эти дни было четверо. Трое родили нормально. Одна умерла. Ребёнка не спасли.

Лариса Петровна сказала это буднично, как говорят о погоде. Но Майя слышала в её голосе что-то ещё — ту особую усталость, которая бывает у врачей, привыкших к потерям, но так и не научившихся их принимать.

— Я пойду с вами, — сказала Майя. — Утром.

— Зачем?

— Потому что я мать. И потому что я не могу сидеть в бункере и ждать, пока мой муж перезагружает интернет. Мне нужно что-то делать. Что-то полезное. А в роддоме, наверное, нужны руки.

Лариса Петровна посмотрела на неё оценивающе, потом кивнула.

— Руки нужны. Чистые руки и крепкие нервы. Приходите.

Утром они вышли затемно. Снег перестал, но холод усилился — минус десять, не меньше, и ветер пробирал до костей, несмотря на тёплую куртку. Роддом оказался в двух кварталах от бункера — старое кирпичное здание с облупившейся вывеской «Родильный дом № 2». Окна первого этажа были заколочены фанерой. Из труб не шёл дым. Но над крышей вился тонкий дымок — где-то внутри топили печь.

Внутри было темно. Коридоры освещались только керосиновыми лампами и свечами — их расставили на подоконниках, на полу, на каталах. Свечи были разные: хозяйственные, церковные, декоративные, с запахом ванили. Кто-то принёс их из дома, когда электричество отключили, и теперь они горели круглосуточно, создавая в роддоме странную, почти храмовую атмосферу.

— У нас тут как в катакомбах, — сказала Лариса Петровна, перехватив взгляд Майи. — Первые дни было жутко. Теперь привыкли.

В коридоре, у двери с табличкой «Родовая палата», сидел мужчина. Совсем молодой, лет двадцати пяти, в расстёгнутой куртке и с трёхдневной щетиной. Он сидел на корточках, обхватив голову руками, и не двигался. Услышав шаги, он поднял глаза — красные, воспалённые, как у человека, который не спал двое суток.

— Ну что? — спросил он. — Она родит?

— Родит, — сказала Лариса Петровна. — Куда денется. А ты иди поешь. Там на посту медсестра кашу варила. Тебе нужно быть в форме.

— Я не могу есть.

— Можешь. Иди. Ты жене нужен сильным, а не голодным.

Мужчина нехотя поднялся и побрёл по коридору. Лариса Петровна проводила его взглядом и вздохнула.

— Это Серёжа. Муж роженицы. Хороший парень. Местный. Работал на заводе, пока завод не встал. Теперь сидит тут вторые сутки. Молится. Хотя, по-моему, он и молитв-то не знает.

— А роженица? — спросила Майя.

— Лена. Двадцать три года. Первые роды. Ребёнок крупный, тазовое предлежание. В нормальной ситуации — кесарево. Но у нас нет анестезиолога. И наркоза почти нет. Будем рожать сами.

— Это опасно?

— Это смертельно опасно. Но выбора нет.

Они вошли в родовую палату. Это была маленькая комната с одним окном, заклеенным старыми газетами. В углу стояла кровать, на кровати — женщина. Совсем девочка, белокурая, с лицом, искажённым болью. Она не кричала — экономила силы. Только дышала часто, прерывисто, и смотрела в потолок глазами, полными страха.

— Лена, это я, — сказала Лариса Петровна. — И я не одна. Это Майя. Она будет помогать.

Лена перевела взгляд на Майю.

— Вы акушерка?

— Нет. Я просто мать.

— Это ничего, — сказала Лена. — Мать — это уже много. Держите меня за руку. Пожалуйста.

Майя взяла её за руку. Рука была горячая, влажная, и пульс бился часто-часто, как пойманная птица. Она вспомнила свои роды — Алису, схватки, страх, облегчение. Это было четыре года назад. Тогда работал интернет. Тогда можно было позвонить мужу, вызвать скорую, посмотреть в смартфоне, как дышать во время схваток. Тогда мир был целым.

— Схватка, — сказала Лариса Петровна. — Лена, тужься.

Лена закричала. Майя держала её за руку и чувствовала, как чужая боль проходит через неё, как электрический ток. Она не знала эту женщину. Она не знала её мужа. Но в этот момент они были связаны чем-то большим, чем знакомство. Чем-то древним, как сама жизнь.

— Не получается, — сказала Лариса Петровна. — Ребёнок не идёт. Нужно перевернуть.

— Вы умеете?

— В теории. На практике — никогда не делала. Но выбора нет.

Она начала работать — быстро, сосредоточенно, как будто перед ней была не женщина, а сложный механизм, который нужно починить. Майя держала Лену за руку и говорила с ней — что-то бессвязное, успокаивающее, те самые слова, которые говорят роженицам во все времена: «Всё хорошо, ты справляешься, ещё немного, дыши, дыши…»

А потом случилось чудо. Ребёнок пошёл. Лариса Петровна вскрикнула — не испуганно, а торжествующе, — и через минуту палата наполнилась звуком, которого Майя не слышала уже целую вечность. Детский плач. Тонкий, требовательный, живой.

— Девочка, — сказала Лариса Петровна. — Здоровая девочка.

Она положила ребёнка Лене на грудь. Та заплакала — беззвучно, одними губами, — и прижала дочь к себе. В палате горели свечи, и в их неровном свете лицо молодой матери казалось иконописным: измученное, но светлое.

— Как назовёте? — спросила Майя.

— Надя, — прошептала Лена. — Надежда. Потому что только надежда и осталась.

В коридоре Серёжа, услышав плач, упал на колени и заплакал сам. Лариса Петровна вышла к нему, сказала что-то короткое, и он побежал в палату, чуть не сбив Майю с ног.

А потом наступила тишина. Та особая тишина, которая бывает после родов, — уставшая, но мирная. Майя сидела в коридоре на старом стуле и смотрела, как догорают свечи. Лариса Петровна мыла руки в ведре с холодной водой.

— Знаете, что самое странное? — сказала она. — Этого ребёнка нельзя зарегистрировать. ЗАГС не работает. Базы данных умерли. Серверы, на которых хранились записи о рождениях, лежат в московском дата-центре и не отвечают. Надя юридически не существует. Она есть — а в документах её нет.

— Поколение без цифрового следа, — сказала Майя. — Мой муж так это назвал.

— Хорошее название. Страшное, но точное. Эти дети — они появятся на свет без документов, без номеров, без записей. И когда интернет вернётся, их придётся вписывать в базы задним числом. Если интернет вернётся.

— Вернётся, — сказала Майя. — Мы его вернём.

Лариса Петровна посмотрела на неё.

— Ваш муж — он ведь не просто связист?

— Он системный архитектор. А ещё — отец. И он хочет, чтобы у его дочери было будущее. С интернетом. С врачами. С лекарствами. С возможностью зарегистрировать рождение.

— Тогда идите, — сказала Лариса Петровна. — Идите и возвращайте. А я пока здесь. Буду принимать роды. При свечах, без электричества, без наркоза. Но буду.

Майя вернулась в бункер, когда уже рассвело. Мирослав сидел в серверной с Воронцовой — они обсуждали маршрут до Новосибирска. На столе лежала карта, испещрённая пометками. Алиса сидела тут же, на полу, и кормила кролика морковкой.

— Ну что? — спросил Мирослав, поднимая глаза. — Как всё прошло?

— Девочка. Здоровая. Назвали Надей.

— Красивое имя.

— Да. Очень.

Она села рядом, взяла его за руку. Он был тёплый, живой, настоящий.

— Знаешь, — сказала она. — Я сегодня поняла кое-что. Мы не просто перезагружаем серверы. Мы возвращаем людям будущее. Возможность рожать детей и регистрировать их. Возможность лечить. Возможность жить. Это больше, чем интернет. Это — мир.

Мирослав ничего не ответил. Он просто обнял её и прижал к себе. А где-то в роддоме на соседней улице маленькая Надя спала на груди у матери, и свечи догорали на подоконниках. Она не знала, что родилась в мир без интернета. И не знала, что где-то рядом, в подземном бункере, сидят люди, которые пытаются вернуть этому миру связь. Один сервер за другим. Один город за другим. Одна жизнь за другой

Глава 15. Свой уходит первым

Сборы заняли всё утро. Воронцова, как выяснилось, готовилась к этому дню заранее — у неё был список, написанный от руки на листе бумаги, и она вычёркивала пункты один за другим. Канистры с бензином. Ящик с консервами. Коробка с патронами. Аптечка — отдельное внимание, потому что в ней теперь лежали не только бинты и йод, но и инсулин. Много инсулина. Столько, что хватило бы на полгода бесперебойного лечения.

— В Новосибирске холоднее, — сказала Воронцова, сверяясь со списком. — Минус двадцать, может, ниже. Нужна тёплая одежда. У меня на складе есть армейские бушлаты. Они старые, но целые.

— Откуда у вас армейские бушлаты? — спросила Майя.

— Списанное имущество. Я же сказала: я работаю в этом НИИ тридцать восемь лет. У меня есть запасы, о которых не знает даже Министерство обороны.

Алиса сидела на раскладушке и смотрела, как взрослые носят вещи. Свою сумку она собрала сама: заяц, фонарик, кролик, подаренный Ларисой Петровной, и книжка с картинками, которую она нашла на полке в комнате отдыха. Книжка была старая, ещё советская, про девочку, которая путешествовала по стране и помогала людям. Алиса не умела читать, но картинки рассматривала подолгу.

— Мы далеко поедем? — спросила она.

— Далеко, — сказала Майя. — В Новосибирск.

— Там есть кролики?

— Не знаю, солнышко. Может быть.

— Тогда ладно. Возьму своего.

Она прижала игрушечного кролика к груди. Майя смотрела на дочь и думала о том, что за последнюю неделю Алиса ни разу не спросила ни про мультики, ни про конфеты, ни про детскую площадку. Она спрашивала про еду, про бензин, про кроликов. Её мир сузился до размеров выживания. И это было, пожалуй, самым страшным из всего, что случилось.

В полдень пришёл Витя. Он был в той же камуфляжной куртке, но теперь — с рюкзаком за плечами и охотничьим ружьём в чехле. Жена, по его словам, собрала ему еды на три дня и сказала: «Если через три дня не вернёшься, я сама пойду тебя искать». Он рассказал это с улыбкой, но Майя видела в его глазах что-то новое. Решимость. Или обречённость. Или то и другое вместе.

— Ты уверен? — спросила она. — Дальше будет только опаснее.

— Я вам должен, — ответил Витя. — За Владимир. За Москву. За то, что вы делаете. И потом — если вы не вернёте интернет, моя жена так и будет сидеть без связи. А она у меня беременная. Четвёртый месяц. Я хочу, чтобы мой ребёнок родился в мире, где можно позвонить врачу.

Майя ничего не сказала. Просто пожала ему руку — крепко, по-мужски, как пожимают перед боем.

К обеду всё было готово. «Ниву» загрузили под завязку. Воронцова пересела за руль — она сказала, что знает дорогу до Новосибирска лучше всех, потому что ездила по ней десятки раз в командировки. Витя сел рядом с ней. Мирослав, Майя и Алиса — на заднем сиденье. Алиса тут же достала фонарик и начала водить лучом по обивке, оставляя на ней световые узоры.

— Всем пристегнуться, — сказала Воронцова. — Едем долго. Три тысячи километров. По старым меркам — двое суток. По новым — не знаю. Может, неделя. Может, больше.

— А бензина хватит? — спросил Мирослав.

— На первое время хватит. Дальше будем решать по ходу. У меня есть заначки на складах в нескольких городах. Если склады не разграблены — заправимся.

— А если разграблены?

— Тогда будем менять. У нас есть патроны, есть консервы, есть лекарства. В новом мире это валюта.

Она завела мотор. «Нива» выехала из промзоны, миновала ржавую железнодорожную ветку, гаражи, бетонный забор. Рязань осталась позади — город, который на несколько дней стал им домом. Майя обернулась и посмотрела на бункер в последний раз. Лариса Петровна стояла у люка и махала рукой. В другой руке она держала медицинский саквояж — видимо, опять шла в роддом. Две женщины, которые делали одно дело: спасали жизни. Одна — принимая роды при свечах. Другая — перезагружая серверы. Каждая по-своему.

Трасса М5 «Урал» была пуста и бела. Снег замёл обочины, и дорога сливалась с полями, превращаясь в бесконечную белую ленту, убегающую за горизонт. Машин почти не было — только брошенные остовы на обочинах и следы гусениц на снегу. Кто-то ездил здесь на танках. Или на БТРах. Или на тракторах, переоборудованных под бронетехнику.

— Военные, — сказала Воронцова, проследив за взглядом Мирослава. — Здесь проходила колонна. Скорее всего, из Нижнего Новгорода в сторону Казани. Армию разворачивают для подавления бунтов и раздачи гуманитарной помощи.

— Армия на нашей стороне? — спросила Майя.

— Армия на стороне того, кто отдаёт приказы. А приказы отдаёт Кремль. А в Кремле — три лагеря, и никто не знает, какой победит. Военные хотят военного положения. Дипломаты хотят переговоров с Западом. Архитекторы хотят строить новый цифровой мир. Президент слушает всех. И молчит.

— Значит, мы сами по себе.

— Как и все сейчас.

Они ехали час, другой, третий. Пейзаж за окном почти не менялся: заснеженные поля, перелески, редкие деревни с дымами из труб. В одной деревне на обочине стояли люди — женщина с двумя детьми и старик с велосипедом. Они подняли руки, голосуя. Воронцова не остановилась.

— Почему? — спросила Майя.

— Потому что мы не можем взять всех. Потому что каждая остановка — риск. Потому что если мы не доедем до Новосибирска, никто не доедет.

— А если бы мы доехали и без остановки, а они бы замёрзли?

— Тогда мы бы приехали в Новосибирск и перезагрузили сервер. И интернет бы заработал. И «скорая» бы приехала к их деревне. И они бы выжили. Понимаете? Мы спасаем не одного человека. Мы спасаем систему, которая спасёт миллионы.

Майя замолчала. Она понимала логику Воронцовой. Но от этого не становилось легче. Где-то внутри неё жила та, старая Майя — журналистка, которая привыкла помогать конкретным людям, а не абстрактным миллионам. И этой Майе было больно.

Ближе к вечеру они въехали в Муром. Город стоял на Оке, и над рекой висел туман — густой, молочный, скрывающий тот берег. Мост через Оку охранялся. Не военными — местными. Мужики с охотничьими ружьями и красными повязками на рукавах. Увидев «Ниву», один из них поднял руку.

— Стой. Кто такие?

— Беженцы, — ответила Воронцова. — Едем в Новосибирск, к родственникам.

— Через Муром не проехать. Мост закрыт. Объезжайте через Касимов.

— Почему закрыт?

— Потому что мы так решили. У нас тут свой порядок. Припасы для местных. Чужих не пускаем.

Воронцова спорить не стала. Развернулась, и они поехали в объезд — через Касимов, теряя время и бензин. Витя достал карту и начал прокладывать новый маршрут.

— Это надолго, — сказал он. — Касимов — это крюк в сто километров. И неизвестно, что там.

— Там будет то же самое, — сказала Воронцова. — Каждый город теперь — крепость. Каждый мост — граница. Страна распадается на маленькие княжества. Так всегда бывает, когда исчезает связь. Люди перестают чувствовать себя частью целого. Остаются только свои и чужие.

Они ехали молча. Алиса заснула, положив голову Майе на колени. Мирослав смотрел в окно, и по его лицу было видно, что он думает о чём-то тяжёлом.

— О чём ты? — спросила Майя.

— О Ремезове, — ответил он. — О том, что он сказал про Архитекторов. Что они хотят построить новый интернет, в котором не будет свободы. И знаешь, что я думаю? Может, они правы.

— Что?

— Не в том, что свобода — это плохо. А в том, что старый интернет был хаосом. Люди верили фейкам. Травили друг друга в комментариях. Воровали данные. Взламывали счета. Может, нам и не нужен старый интернет. Может, нам нужен какой-то третий путь. Не Архитекторов и не хаоса. Что-то посередине.

— Ты сейчас рассуждаешь как философ, а не как программист.

— Я сейчас рассуждаю как отец. Я хочу, чтобы Алиса жила в мире, где можно найти врача, не боясь, что твои данные украдут. Где можно написать другу, не боясь, что тебя заблокируют за слово «война». Где можно быть свободным, но не одиноким.

— Это утопия.

— Может быть. Но утопии — это то, за что стоит бороться.

Он замолчал. Машина катила сквозь туман, и фары выхватывали из темноты только белую пелену и редкие стволы деревьев.

В Касимов въехали ночью. Город был тих и тёмен — ни костров, ни дымов, ни людей. Только на центральной площади горел одинокий фонарь, питаемый, видимо, от какого-то автономного генератора. Под фонарём стоял человек с винтовкой за плечом и смотрел на «Ниву» без всякого выражения.

— Стоянка для транзитных — у стадиона, — сказал он. — Там есть костёр и вода из колонки. Еду не даём — самим мало.

— Спасибо, — сказала Воронцова.

— Не за что. Только учтите: завтра с рассветом уезжайте. Мэр приказал транзитных дольше суток не держать.

— А если не уедем?

— Тогда пеняйте на себя.

Стадион оказался в двух кварталах от площади. На его поле, прямо на снегу, горел костёр, вокруг которого сидели люди — человек десять, не меньше, с рюкзаками и узлами. Такие же беженцы, как и они. Кто-то ехал в Москву, кто-то — из Москвы, кто-то — в Сибирь, к родственникам, кто-то — просто куда глаза глядят.

— Ночуем здесь, — сказала Воронцова. — Завтра с рассветом — дальше.

Они разбили лагерь у самого костра. Витя достал консервы и хлеб, Майя накормила Алису, Мирослав проверил бензин и уровень масла в двигателе. Воронцова сидела у огня и смотрела на пламя.

— Анна Борисовна, — сказала Майя, садясь рядом. — Можно личный вопрос?

— Задавайте.

— Почему вы не уехали? Когда всё рухнуло. У вас была машина, бензин, связи. Вы могли бы добраться до границы. Уехать в Европу. В Азию. Куда угодно. Почему вы остались?

Воронцова долго молчала. Потом сняла очки и принялась их протирать — привычный жест, который Майя уже знала наизусть.

— Я родилась в этой стране, — сказала она наконец. — Я прожила в ней всю жизнь. Я строила здесь сети, учила студентов, растила дочь. Моя дочь похоронена здесь, в рязанской земле. Куда мне уезжать? Кому я нужна там, за границей? А здесь — здесь я ещё нужна. Вам. Вашей дочери. Этим людям у костра. Я не герой, Майя. Я просто старуха, которая не хочет умирать на чужбине.

— Вы не старуха. Вы — инженер.

Воронцова усмехнулась.

— Это одно и то же. Инженер — это человек, который чинит то, что сломалось. Неважно что — сеть, страну, жизнь. Мы чиним. Это наша работа.

Майя не нашлась что ответить. Она просто сидела рядом и смотрела в огонь. Где-то далеко выла собака. Где-то ещё дальше гремело — не то гром, не то взрыв. Но здесь, у костра, было тепло и почти спокойно.

Утром они выехали затемно. Касимов остался позади — ещё один город на карте, ещё один мост, который не пустил чужих. Впереди были Нижний Новгород, Казань, Урал и бесконечная сибирская равнина, уходящая за горизонт.

А где-то далеко, в бункере под Москвой, Архитекторы получили доклад о том, что владимирский узел перезагружен, а московский сегмент расширяется. И они поняли: это не случайность. Это не одиночки. Это организованное сопротивление. И пора принимать меры. Жёсткие меры. Такие, после которых никто не выживе

Глава 16. Патрон дороже доллара

Нижний Новгород встретил их не тишиной — грохотом. Где-то в центре города, на левом берегу Оки, шёл бой. Не перестрелка — настоящий бой, с разрывами гранат, с пулемётными очередями, с дымом, поднимающимся над крышами сразу в трёх местах. Воронцова остановила «Ниву» на въезде, у покосившегося щита «Нижний Новгород — 500 лет», и долго всматривалась в горизонт.

— Кто с кем? — спросил Витя.

— Понятия не имею, — ответила она. — Но выяснять не будем. Объезжаем.

— Как? Мост через Оку вон он, а за мостом — стреляют.

— Значит, ищем другой мост.

Она развернула карту. Карта была старая, бумажная, с пометками, сделанными ещё в девяностые. Воронцова водила пальцем по линиям дорог и рек, бормотала что-то себе под нос. Майя смотрела на дымы над городом и думала о том, что ещё неделю назад здесь жили люди. Ходили на работу, пили кофе, смотрели в телефоны. А теперь они стреляют друг в друга. Из-за чего? Из-за еды? Из-за бензина? Из-за того, что один сказал что-то не так, а другой ответил?

— Есть старая переправа у Бора, — сказала Воронцова. — Понтонный мост, его ещё в прошлом году наводили на время ремонта основного. Если его не разобрали и не взорвали — проедем.

— А если взорвали? — спросил Мирослав.

— Тогда будем искать лодку.

Понтонный мост оказался на месте. Он качался на воде, припорошенный снегом, и выглядел так, будто вот-вот развалится. Но держался. Воронцова въехала на него медленно, на первой скорости, и «Нива» поплыла над серой октябрьской водой, над льдинами, над отражением низкого неба. Алиса прилипла к окну и смотрела вниз.

— Рыбы там нет, — сказала она. — Холодно им.

— Рыбы спят, — ответила Майя. — На дне.

— Как интернет?

— Интернет не спит. Он просто ушёл. А мы его будим.

Алиса кивнула. Она всё понимала. Или делала вид, что понимает. Майя уже не могла отличить одно от другого.

За Окой началась Нижегородская область — леса, поля, редкие деревни. Здесь было спокойнее: бои остались в городе, а сельская местность жила своей жизнью. Люди топили печи, чистили снег, стояли в очередях у сельских лавок. Но спокойствие это было обманчивым. У каждой деревни стоял свой блокпост — из тракторов, брёвен, мешков с песком. И на каждом блокпосте — люди с ружьями, которые не хотели видеть чужаков.

— Почему они так боятся? — спросила Алиса, глядя на очередную баррикаду.

— Потому что они не знают, кто мы, — ответила Воронцова. — А то, чего не знаешь, всегда пугает. Раньше они могли зайти в интернет и прочитать, кто едет по их земле. Теперь интернета нет. Остался только страх.

— А мы не страшные.

— Мы — нет. Но они этого не знают.

У одной из деревень их остановили. Не просто махнули рукой — вышли на дорогу втроём, с ружьями наперевес, и один из них, пожилой мужик с окладистой бородой, положил руку на капот.

— Куда?

— В Новосибирск, — сказала Воронцова.

— Зачем?

— К родственникам. У них там дом, печка, картошка. Хотим переждать зиму.

— А чего у себя не пережидаете?

— У себя нечего пережидать. Квартира в Москве, а в Москве сейчас ад.

Мужик помолчал, разглядывая пассажиров. Его взгляд задержался на Алисе, на её игрушечном кролике, на помпе, прикреплённой к поясу.

— Ребёнок больной?

— Диабет, — сказала Майя.

— Лекарства есть?

— Есть. Пока есть.

Мужик кивнул, отошёл от машины и махнул своим.

— Пропускай. И вот что — тут за поворотом будет заправка. Не работает, но там мужик один, Коля, у него бензин в канистрах. Скажете, что от Михалыча. Может, даст по-человечески.

— Спасибо, — сказал Мирослав.

— Не за что. Детей жалко. У меня у самого внучка в Нижнем осталась. И не знаю, жива ли. Связи-то нет.

Он отвернулся и пошёл обратно к баррикаде. «Нива» поехала дальше.

Заправка нашлась за поворотом — старая, советская, с ржавыми колонками и будкой оператора без окон. Рядом стоял мужик в ватнике и валенках. Он курил самокрутку и смотрел на дорогу.

— Коля? — спросил Витя, выходя из машины.

— Допустим.

— Мы от Михалыча. Бензин нужен.

Коля сплюнул в снег и затушил самокрутку.

— Бензин есть. Но даром не даю. Меняю. Что у вас?

— Консервы. Тушёнка, сгущёнка. Патроны двенадцатого калибра.

— Патроны — это хорошо, — Коля оживился. — Патроны сейчас в цене. Давай пять штук за канистру.

— Три.

— Четыре. И это последняя цена. Бензин, считай, золото. Завтра и за десять патронов не отдам.

Витя посмотрел на Воронцову. Та кивнула. Он достал из багажника четыре патрона и протянул Коле. Тот взвесил их на ладони, хмыкнул и вытащил из будки двадцатилитровую канистру.

— Забирайте. И вот что — если поедете дальше на восток, не суйтесь в Кстово. Там казаки всем заправляют. Они чужих не жалуют. Объезжайте через Лысково, там спокойнее.

— Спасибо за совет.

— Совет бесплатно. А патроны — спасибо.

Они залили бензин и поехали дальше. День клонился к вечеру, и солнце висело низко над горизонтом, окрашивая снег в розовый. Майя смотрела на эту красоту и думала о том, что мир, оказывается, может быть прекрасным даже без интернета. Но прекрасным — и смертельно опасным.

В Лысково они остановились на ночлег. Городок был маленький, но в нём нашёлся постоялый двор — точнее, бывшая гостиница «Волга», которую хозяин, предприимчивый мужик по имени Арсен, превратил в убежище для транзитных. Он брал плату едой, патронами или золотом, а у кого не было ни того, ни другого — брал работой: наколоть дров, починить крышу, посторожить ворота.

— Номера холодные, — предупредил Арсен. — Отопления нет. Но есть печка в холле и кипяток. Грейтесь.

Они заняли один номер на всех — маленькую комнату с двумя кроватями и облезлыми обоями. Воронцова сразу легла — сказала, что старые кости требуют покоя. Алиса устроилась рядом с ней, прижав к себе кролика. Витя пошёл помогать Арсену колоть дрова — ему нужно было чем-то заплатить за ночлег. А Майя и Мирослав остались вдвоём в тёмном холле, у печки.

— Я тут кое-что посчитал, — сказал Мирослав. — У нас осталось инсулина на пять месяцев. Если не будет задержек — хватит до Новосибирска и обратно. Но если мы застрянем где-то надолго — могут быть проблемы.

— А бензин?

— Бензина — на две тысячи километров. До Новосибирска — три тысячи. Где-то по дороге придётся искать ещё.

— Значит, будем менять. Патроны, консервы, лекарства. У нас есть что менять.

— Пока есть. Но чем дальше мы едем, тем дороже всё становится. Ты заметила цены? В Москве банка тушёнки стоила сто рублей или пять патронов. Здесь — уже десять патронов. К Уралу будет двадцать. К Сибири — пятьдесят. И так со всем.

— Ты хочешь сказать, что мы можем не доехать?

— Я хочу сказать, что мы должны быть готовы ко всему. И что Воронцова права: эта миссия — не на неделю и не на месяц. Это надолго. Может быть, навсегда.

Майя посмотрела на огонь. Он плясал за стеклом печной дверцы, и тени от него метались по стенам.

— Я не хочу навсегда, — сказала она. — Я хочу вернуться. В Москву. В наш дом. Чтобы у Алисы была школа, друзья, мультики по утрам. Чтобы мы с тобой сидели на кухне и спорили, чья очередь мыть посуду. Я хочу обычной жизни.

— Обычной жизни больше нет. И не будет. Даже когда мы перезагрузим все узлы и интернет вернётся — мир уже будет другим. Люди запомнят этот страх. Они запомнят, как стояли в очередях за хлебом. Как меняли золото на бензин. Как рожали детей при свечах. Это не забудется. Никогда.

— И что нам делать?

— Жить. Растить дочь. Перезагружать серверы. Делать то, что мы делаем. А там — посмотрим.

Он обнял её. Она прижалась к нему и закрыла глаза. От него пахло бензином, дымом и чем-то ещё — тем самым запахом, который она полюбила десять лет назад. Запахом человека, который никогда не сдаётся.

Ночью Майя проснулась от крика. Кричала Алиса. Она сидела на кровати, прижимая к себе кролика, и плакала — впервые за всё время их путешествия. Майя бросилась к ней.

— Что? Что случилось?

— Мне приснилось, — всхлипывала Алиса, — что вы уехали. Без меня. И я осталась одна. В бункере. Навсегда.

— Мы никогда не уедем без тебя, — Майя прижала дочь к себе. — Никогда. Слышишь? Мы — вместе. Мы — семья. Семья никогда не бросает.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Алиса затихла. Она дышала часто, но ровно — помпа работала, сахар был в норме. Майя держала её на руках и думала о том, что их дочь видит кошмары. Не про монстров. Не про темноту. Про то, что её бросят. И это, наверное, и был самый страшный кошмар нового мира.

Утром они выехали затемно. Арсен дал им в дорогу буханку хлеба и банку мёда — сказал, что это подарок, потому что Витя наколол ему дров на неделю вперёд. Воронцова села за руль, и «Нива» покатила на восток.

Впереди были Чебоксары, Казань, Уральские горы и бесконечная Сибирь. Три тысячи километров дороги. Четыре оставшихся узла. И Архитекторы, которые уже знали, что кто-то охотится на их сеть. Где-то впереди, на обочине трассы, их уже могла ждать засада. Или нет. В новом мире ни в чём нельзя было быть уверенным.

Кроме одного: они едут. Они дышат. Они вместе.

Глава 17. Диспетчер не может позвонить водителю

За Чебоксарами дорога пошла под уклон — сначала плавно, потом всё круче, и в какой-то момент «Нива» начала сползать на обледенелом асфальте, виляя задом, как испуганная лошадь. Воронцова вырубила скорость, вывернула руль и чудом выровняла машину у самого отбойника. Секунду все молчали, глядя на серую ленту Волги, блестевшую внизу под косогором. Потом Витя выдохнул и сказал то, что думали все:

— Ещё метр — и купались бы.

— В октябре не купаются, — ответила Воронцова. — В октябре тонут.

Майя обернулась на Алису. Девочка сидела, вцепившись в своего кролика, и смотрела в окно с тем же серьёзным выражением, которое не сходило с её лица последние дни. Она не заплакала. Даже не вскрикнула. Просто ждала, когда машина перестанет скользить, — как ждала всего остального: хлеба, тепла, возвращения родителей из бункера.

— Всё хорошо, — сказала Майя. — Мы справились.

— Я знаю, — ответила Алиса. — Ты же обещала.

До Казани оставалось сто двадцать километров, когда они увидели первую фуру. Она лежала на боку поперёк всей трассы, перегородив проезд, — огромная, с прицепом, из которого высыпались коробки. Коробки были вскрыты, выпотрошены, и ветер гонял по снегу обрывки упаковочной плёнки. Рядом с фурой стояли две легковушки с распахнутыми дверцами. Людей не было. Только на асфальте, у самой кабины, валялся чей-то ботинок.

— Не останавливайся, — сказал Мирослав.

— Я и не собираюсь, — ответила Воронцова.

Она объехала фуру по обочине. «Нива» запрыгала на мёрзлых кочках. Из-под колёс брызнула снежная каша. Алиса прижалась лицом к стеклу и смотрела на ботинок. Майя хотела заслонить ей обзор, но передумала. В новом мире не было смысла прятать от ребёнка ботинки. Завтра она могла увидеть что-то похуже.

Через пять километров они увидели вторую фуру. Потом третью. Они стояли на обочине — не перевёрнутые, просто брошенные, с пустыми баками и открытыми кабинами. Дальнобойщики ушли. Куда — неизвестно. Может, назад, в города. Может, вперёд, пешком. Может, в лес, где, по слухам, прятались дезертиры и мародёры.

— Вся логистика встала, — сказал Мирослав. — Смотрите: это же федеральная трасса. По ней каждый день шли тысячи грузовиков. Продукты, лекарства, запчасти, топливо. Теперь — кладбище машин.

— Потому что диспетчер не может позвонить водителю, — сказала Воронцова. — Вся система грузоперевозок держалась на интернете. Заявки, накладные, маршруты, связь с водителем. Исчез интернет — исчезла логистика. Водитель не знает, куда везти груз. Диспетчер не знает, где водитель. Заказчик не знает, приедет ли товар. И всё. Коллапс.

— Но это же можно было предвидеть, — сказала Майя. — Неужели никто не подумал о резервной системе?

— Думали. Но резервная система тоже требовала интернета. Другого интернета — военного, защищённого. Но Архитекторы вырубили и его. Чтобы никто не мог координироваться. Чтобы каждый остался один.

Майя смотрела на брошенные фуры и думала о том, что где-то там, в этих коробках, мог быть инсулин. Или хлеб. Или тёплая одежда. Или что угодно — всё, что сейчас нужно людям. И всё это лежало мёртвым грузом на мёртвой трассе, потому что один человек не мог позвонить другому.

В Казань они въехали под вечер. Город стоял над Волгой, огромный, серый, с иглами минаретов, протыкающими низкое небо. Дымы здесь были другие — не чёрные, не нефтяные, а белёсые, туманные, словно город дышал паром, как усталый зверь. Блокпостов не было видно, но на улицах было пустынно. Только ветер носил по мостовой обрывки афиш и старые чеки из банкоматов.

— Где здесь можно заправиться? — спросила Воронцова.

— Не знаю, — ответил Витя. — Но в Казани у меня есть знакомый. Если жив. Мы вместе в армии служили, в связи. Он после армии здесь остался, на грузоперевозках работал. Диспетчером.

— Диспетчер? — Мирослав оживился. — Ты знаешь диспетчера грузоперевозок?

— Знал. Пять лет назад. Но адрес помню.

— Едем к нему, — сказала Воронцова. — Если он жив и если он на месте — он знает, где топливо. А топливо — это наш билет до Новосибирска.

Адрес, который помнил Витя, оказался на окраине — частный сектор, деревянные дома, заборы из профнастила. Дом номер четырнадцать по улице Приволжской стоял в глубине участка, за яблоневым садом. Яблони были голые, чёрные, и на их ветках висели последние сморщенные плоды, которые никто не собрал.

Витя постучал в калитку. Долго никто не открывал. Потом за дверью дома послышались шаги, и на порог вышел мужчина лет сорока, в расстёгнутой телогрейке, с дробовиком в руке.

— Кто?

— Руслан, это я, Витя. Витя Семёнов. Помнишь? Связь, учебка под Калугой, две тысячи двенадцатый?

Мужчина долго всматривался в темноту. Потом опустил дробовик.

— Витька? Ты? Откуда?

— Из Рязани. Долгая история. Впусти. Поговорить надо.

Руслан впустил их в дом. Внутри было тепло — топилась печь, на плите стоял чайник, на столе лежала карта города с какими-то пометками. Женщина в платке — видимо, жена — молча поставила на стол кружки и вышла в другую комнату. Двое детей выглянули из-за занавески и тут же спрятались обратно.

— Ты с семьёй? — спросил Руслан, глядя на Майю и Алису.

— С семьёй. И с товарищами. Мы едем в Новосибирск. Нужен бензин.

— Бензин? — Руслан усмехнулся. — Бензин сейчас только у военных. И у бандитов. Остальные — на нуле. У меня самого «Газель» стоит с пустым баком уже неделю.

— А как же твоя работа? Ты же диспетчер?

— Был диспетчером. Теперь — никто. В первый день ещё пытался что-то делать. У меня рация была, старая, ещё с работы. Я по ней водителей вызывал, которые в рейсе были. Кто-то отозвался, кто-то нет. А потом рация сдохла. Батареи кончились. И всё. Тишина.

— И что ты делал? — спросила Майя.

— Что делал? Ходил по городу. Искал, где чего дают. Талоны эти дурацкие получал. Жену с детьми кормил. А ещё — слушал.

— Что слушал?

— Эфир. У меня приёмник старый, ещё отцовский. Там сейчас такое творится — не поверите. Военные частоты забиты под завязку. МЧС пытается координировать раздачу помощи. Милиция вызывает подкрепление в какие-то квадраты. А поверх всего — чей-то сигнал. Странный. Как будто морзянка, но не морзянка. Цифровой. Кто-то передаёт данные.

— Откуда? — спросила Воронцова.

— Из центра города. Где-то в районе Кремля. Я пытался запеленговать, но без оборудования — только примерно. Казанский Кремль, подземные сооружения. Там, говорят, ещё при Сталине бункер строили.

Воронцова и Мирослав переглянулись.

— Узел, — сказал Мирослав. — В Казани есть узел.

— Какой узел? — не понял Руслан.

— Резервный узел закрытой сети. Архитекторы построили их по всей стране. Москва, Владимир, Казань, Новосибирск, Хабаровск. Мы думали, что казанский узел неактивен. Но если кто-то передаёт данные — значит, он работает.

— Кому передаёт?

— Не знаю. Может, другим узлам. Может, спутникам. Может, Архитекторам. Но если он работает, мы можем его перезагрузить. И тогда поволжский сегмент сети оживёт. Казань, Самара, Саратов, Волгоград — весь юго-восток.

— Подожди, — сказал Руслан. — Вы что, интернет чините?

— Пытаемся.

— Вы из этих? Из Архитекторов?

— Мы против них. Мы — те, кто хочет вернуть старую сеть.

Руслан долго молчал. Потом встал, подошёл к окну, посмотрел на тёмную улицу.

— Я с вами, — сказал он.

— Что?

— Я с вами. Всю неделю я сидел здесь и ждал. Ждал, что кто-то придёт и скажет: «Руслан, вставай, есть дело». Я диспетчер. Я умею координировать. Умею читать карты. Умею работать с рацией. Если вы правда хотите перезагрузить казанский узел — я помогу.

— У тебя семья, — сказал Витя.

— Именно поэтому. Если я буду сидеть и ждать, моя семья умрёт с голоду. Или от холода. Или от того, что в городе начнутся бои. А если мы вернём интернет — всё изменится. Вернутся деньги. Вернутся поставки. Вернётся связь. Я хочу, чтобы мои дети жили в мире, где можно позвонить.

Воронцова сняла очки, протёрла их и снова надела.

— Хорошо. Ты знаешь Казанский Кремль?

— Знаю. Я там каждое лето в футбол гонял, когда пацаном был.

— Тогда веди.

Они вышли из дома затемно. Алису оставили с женой Руслана — та, узнав, что девочка диабетик, молча достала из шкафа банку варенья и сказала: «Если сахар упадёт — это лучшее, что есть». Майя не хотела оставлять дочь снова, но выбора не было. Она поцеловала Алису в лоб, сказала: «Мы скоро», — и вышла в ночь.

Казанский Кремль стоял на холме, подсвеченный луной и редкими кострами, которые жгли на набережной. Белые стены, башни, минарет Кул-Шариф, похожий на голубой цветок, занесённый снегом. Всё это выглядело бы красиво, если бы не было так жутко. Тишина над Кремлём стояла такая, что шаги по снегу казались выстрелами.

— Вход в подземелья — со стороны башни Сююмбике, — сказал Руслан. — Там раньше была диспетчерская гражданской обороны. Я был там один раз, на учениях.

— Охрана? — спросил Витя.

— Не знаю. Неделю назад была. Сейчас — кто его знает.

У башни Сююмбике их встретила железная дверь, врезанная прямо в каменную кладку. Дверь была приоткрыта. Изнутри тянуло всё тем же знакомым запахом — сладковатым, химическим. Запахом работающей сети.

— Они здесь, — сказала Воронцова. — Архитекторы. Или те, кто на них работает.

— Что делаем? — спросил Руслан.

— Заходим. Тихо. Без стрельбы, если возможно. Нам нужен доступ к серверной. Всё остальное — не наша задача.

Они вошли. Подземелье оказалось длинным коридором, выложенным кирпичом. На стенах горели аварийные лампы — жёлтые, тусклые, как в рязанском бункере. Где-то далеко гудели генераторы. И ещё — голоса. Люди разговаривали. Слов было не разобрать, но интонации — спокойные, деловые.

— Они не знают, что мы здесь, — прошептала Воронцова.

Серверная нашлась за второй дверью налево. Она была больше, чем во Владимире, но меньше, чем в Москве. Стойки с оборудованием, мониторы, мигающие индикаторы. И — ни одного человека. Охрана, видимо, сидела в другом конце коридора, у главного входа.

Мирослав сел за терминал, достал бумагу с кодом. Пальцы его больше не дрожали. Он делал это в третий раз, и это почти стало рутиной — страшной, смертельной, но рутиной.

— Сколько времени? — спросила Майя.

— Десять минут. Может, меньше.

— Я послежу за коридором.

Она встала у двери. Витя и Руслан — рядом. Воронцова склонилась над монитором, глядя на строки логов.

— Есть, — сказал Мирослав. — Казанский узел перезагружен.

— Уходим.

Они вышли тем же путём. Охрана их не заметила. Казанский Кремль остался позади — белые стены, башня, минарет. Город спал. И где-то в его недрах, в подземном бункере, только что проснулся сервер, который связывал Поволжье с остальной страной.

В доме Руслана их встретили горячим чаем и хлебом. Алиса спала, прижав к себе кролика. Жена Руслана сидела у печки и смотрела на мужа с выражением, в котором смешались страх и гордость.

— Получилось? — спросила она.

— Получилось, — ответил Руслан. — Теперь в Казани будет интернет. Не сразу, но будет.

— А ты?

— А я с ними. До Новосибирска. Если они не против.

Воронцова кивнула.

— Нам нужен человек, который умеет координировать. И у которого есть рация. Добро пожаловать в команду.

Утром они выехали впятером. «Нива» катила на восток, к Уральским горам. Впереди были Екатеринбург, Тюмень, Омск и бесконечная сибирская тайга. А где-то далеко, в Кремле, Архитекторы получили доклад о том, что поволжский сегмент их сети только что перестал существовать. И они поняли: война идёт не на жизнь, а на смерть. И тот, кто перезагружает серверы, не остановится, пока не дойдёт до последнего.