Росомаха

ПРОЛОГ

— Нет, сынок, решительно, Голубые Луга — лучшая местность в этой проклятой стране. И вот только не надо опять этого твоего нытья, мол, не бывает в кипящем котле спокойного угла. Бывает, если котёл достаточно большой, а огонь не самый жаркий.

Андис и не думал возобновлять привычный спор. Впервые, наверное, за всё время путешествия он хотел одного — тишины. Голубые Луга открылись ему в тот чарующий момент между первым лучом солнца и окончательным рассветом, когда самый заурядный пейзаж преображается в зрелище, услаждающее глаз. Как самой отчаянной дурнушке магия юности дарит немного времени не считаться таковой, так молодое солнце рассеивает на несколько минут уныние болот и затхлость пустырей, превращает обычный лес в волшебную чащу. Дальше — жестокое похмелье, но только если вино и в самом деле дрянь.

Счастлив тот муж, чья жена не теряет красоту с возрастом, благословенна местность, которая, чем выше солнце, тем пленительней для зрячего путника. С каждой минутой Андис всё больше влюблялся в залитые ярким светом сочные травы необыкновенного оттенка, а извилины перебежавшей им дорогу реки по изяществу в его глазах соперничали с изгибами бёдер танцовщицы. Остановить повозку, сделать паузу, окунуться в прохладные воды — о чём ещё можно думать, глядя вперёд?

— Я знаю, о чём ты думаешь, что страна увязла в жестокой войне. Крестьяне голодают, а города поглотила преступность. Обезумевший тиран преследует за каждое слово, его Чёрная Стража не знает пощады ни к женщинам, ни к детям, ни к старикам. Все честные люди этой страны давно в тюрьме, за границей или на кладбище. Вот только мы сейчас так далеко на востоке, что можно наплевать, чем закончится война на западе. Это, во-первых.

Лишь когда от бродячего цирка остались один юный жонглёр и один немолодой гаер, первый узнал, насколько болтлив второй. Пересмешник (настоящего своего имени он никому в труппе так и не сказал) на арене пел смешные куплеты разными голосами и рассказывал сальные анекдоты, остроумно отвечал на самые каверзные вопросы зрителей, моментально приходил на помощь хоть акробатам, хоть дрессировщикам, если их номер срывался, находчивой репризой. Но стоило публике разойтись, мужчина превращался в угрюмого молчуна.

Если бы Пересмешник видел лично расправу над цирком, Андис объяснил бы резкую перемену в характере душевным потрясением. Но нет, они оба счастливо избежали резни, покупая инвентарь для фокусов.

Не было времени даже хоронить, не то что выяснять, кто перебил всех их товарищей, от силача Баро, гнувшего подковы, до воздушной гимнастки Лили, миниатюрной даже для своих двенадцати лет, не пощадил и зверей в клетках. Чёрная Стража ли искала измену среди разноцветных шатров, или одна из распоясавшихся банд Легиона Смерти решила, что пожитки циркачей представляют из себя какую-то ценность. А, может, просто какой-то из наводнивших страну ветеранов сошёл с ума, вообразил, что кругом враги? Мало ли таких случаев? Конечно, в одиночку, будь ты хоть трижды волчий гвардеец, такую массу людей не перебьёшь, не дав никому сбежать. Но, как поговаривают в тавернах, после первого же отпора свихнувшийся приводит своих друзей-ветеранов, а дальше они уже с полным окружением, по всем правилам военного искусства…

Один шерифский сыск мог узнать правду, но кто с пустой мошной в здравом уме туда обращается? Только не в Ронсевэле. Ну, во всяком случае, не в правлении Ивэ Кровавого.

Кем бы ни были и какими бы мотивами не руководствовались убийцы двадцати циркачей, оставшимся двум не было никакого резона ждать, когда они вернуться докончить начатое. И вплоть до первой развилки Пересмешник оставался тем неразговорчивым мужчиной под пятьдесят, которым его знал в отсутствие публики девятнадцатилетний жонглёр. Но стоило Андису повернуть мулов в сторону ближайшего порта, Пересмешника прорвало.

Костеря спутника последними словами, гаер напомнил, что выезд из страны второй год, как полностью закрыт — раньше надо было валить, раньше. Андис робко ответил, что в Ронсевэле деньгами решается всё. Пересмешник уточнил: «не просто деньгами, а большими деньгами». И предложил ехать в Голубые Луга.

— А теперь, во-вторых. Обрати внимание, какой ладный мост. Его строили явно, не чтобы своровать деньги казны. К чёрту вороватых наместников! Голубые Луга на полном самоуправлении, и даже никакого феодала над ними никогда не было. Эти парни не только вскормили на своих чудесных травах самых могучих на континенте коней, но и вовремя догадались обеспечивать ими королевскую конюшню. Абсолютно бесплатно.

Первые обитатели Голубых Лугов, которых Андис встретил сразу же за мостом, укрепили его в мысли, что рассказы Пересмешника были правдой: воистину рай на земле. Конечно, он и раньше видел знаменитых коней Луговой Породы — лучших дистриэ в истории. Но на турнирах и парадах их могучие тела были каждый раз прикрыты доспехами и попонами, мешали оценить первозданную красоту.

Удивительную гармонию между лазурным небом, бирюзовой травой и разномастными, но одинаково рослыми лошадьми с мощным экстерьером, составляли всадники. Спины дистриэ были созданы, чтобы носить знатных рыцарей в сверкающих латах, мальчишки смотрелись на них мышатами, запутавшимися в шерсти медведя, но сколько беззаботности, от которой Андис уже успел отвыкнуть, было в их лицах, сколько задора в их смехе, что жонглёр прощал им этот лёгкий диссонанс. Вот неумолкающий ни на секунду Пересмешник — действительно, как железом по стеклу.

— Не замечать потока гробов с запада и переполненных тюрем, радоваться тому, что тебя ещё не зарезали бандиты, вместо того, чтобы сочувствовать соседу — единственный способ остаться счастливым при Ивэ Кровавом. Можешь опять назвать мою позицию лицемерием, но я буду стоять на своём. И в Голубых Лугах проще всего придерживаться данной стратегии. Всё хорошо, пока тебя не коснётся — съязвишь ты. Здесь — не коснётся. Будет тебе мой ответ.

Если это была его цель, он всё-таки добился своего: в благоухание трав словно стал примешиваться смрад пыточных костров, а глаз против воли метался по райским красотам в поисках привычных виселиц. Вся так умиротворившая в первые минуты пастораль казалась уже какой-то неестественной, фальшивой.

Андису захотелось закричать на Пересмешника. Почему он, уверявший, что эти пустые споры лишь отравляют ему дорогу, затеял их как раз тогда, когда Андису стало, наконец, на них наплевать? Зачем он неделями мечтал скрыться здесь от мрачного мира, чтобы помешать забыть о нём сейчас?

— И всё, что тебе остаётся, по обыкновению напомнить мне про Шутовскую Ночь. Чёрт дёрнул признаться, что я не всегда был балаганным комиком.

Гаер прочистил горло и завопил голосом Андиса:

— «Конец стране, где даже шутам не разрешают говорить правды!». «Нет шансов там, где стали вешать шутов!».

Помахав рукой и улыбнувшись слегка встревоженным его воплем мальчишкам, Пересмешник снова обратился к Андису, на этот раз шёпотом:

— И, конечно, ты будешь, наслаждаясь моими мучениями, смаковать подробности расправы, которые я тебе же и выболтал. Будешь опять удивляться, как же наивен был мой цех, когда не понимал суть тирана. Потом, спохватившись, пожалеешь старика, скажешь, что тирану же и хуже. Дни Ивэ сочтены, он забыл, что шут — не просто комик при дворе, а мистический двойник короля. Убивая шутов, король обрекает себя. Но знаешь… мне плевать на короля. Сколько там протянет — неважно. В Голубых Лугах о смене королей узнают последними. Я не для того единственный выжил в Шутовскую Ночь, чтобы воспоминания о ней мешали мне быть счастливым. И я буду счастливым, как бы твой гнилой язык не добивался обратного!

Андис хотел ответить очень грубо, но сдержался, и постарался просто перевести тему. И это ему удалось. Вопрос «у кого же мы остановимся?» заставил морщины на лбу Пересмешника разгладиться, а глаза заиграть непривычно шаловливыми для его возраста огоньками.

— Эх, Джиа Ро́са! Я совершил три ошибки на своём веку: когда польстился жизнью при дворе, когда оказался с тобой, дураком, в одном цирке, и когда не женился на Джиа. Клянусь, я бы отдал всех своих графинь и баронесс в обмен на неё! Только не вздумай зубоскалить, страсть ко всему низкому — тайный порок высокого света. Сколько знатных дам прошло через постель паяца — не снилось самому надушенному франту. А Джиа?.. У Джиа я не осмелился взять даже один поцелуй в благодарность за то, что подобрал её голодную и неприкаянную. Я был глупый романтик, навроде тебя, но на дюжину лет старше.

Трогательный рассказ о встрече с выброшенной на берег после кораблекрушения молодой иностранкой заставил Андиса по-другому взглянуть на своего спутника. Обладатель по-настоящему дурного характера в молодости оказался способен на настоящие чувства. И не было никаких сомнений, что Пересмешник говорит чистую правду. С каждым словом он словно избавлялся от тяжкого груза, который семнадцать лет носил на душе.

-…И видя, как Джиа встаёт в тупик при первом порыве объясниться с предметом своей страсти, я испытывал сразу и ревность и стыд: ведь именно я, обучая бедняжку нашему языку, всячески избегал любой лексики, связанной со словом «любовь». Чтобы ненароком самому не проговориться о своих чувствах.

— А каким был её родной язык, тебе не удалось узнать? И она так и не вспомнила, что делала на том корабле и откуда он плыл?

Воображение юноши разыгралось. Ведь Джиа Роса вполне могла оказаться и иноземной принцессой — сколько подобных сюжетов разыгрывали менестрели на его глазах. Но знакомый не понаслышке с дипломатическим этикетом мужчина разочаровал:

— Любые визиты такого рода заранее согласовываются. Думаешь, я не прошерстил архивы, когда была такая возможность? Нет, никаких кораблей с послами в тот год, когда я нашёл на берегу Джиа, мы не ожидали.

— Принцессу могли похитить! — не сдавался воспитанный на песнях менестрелей юноша. — Она могла следовать в наше королевство не по доброй воле!

Во взгляде Пересмешника появилась жалость напополам с насмешкой.

— У тебя, парень, чувствуется, почти вся жизнь пришлась на правление Ивэ Кровавого, когда разгул преступности — такая же привычная деталь повседневности, как утренние глашатаи и вечернее закрытие ворот. Но в правление его отца Бормонта Филина, поверь, даже лодки контрабандистов старались наши порты обходить стороной. А тут целый корабль с похищенной принцессой!

Пересмешник явно преувеличивал. Первые годы правления Ивэ мало, чем отличались от последних лет славной эпохи короля Бормонта. Но Андис не стал его поправлять, его интересовало другое.

— А если корабль плыл не в Ронсевэль, а наоборот? Если одна из двух сестёр Ивэ не была предательски убита подозрительным тираном, а спаслась?

Последовала короткая лекция, что песни менестрелей — не хроники летописцев, поэты любят для усиления эффекта менять даты местами. Но даже убедившись, что Ивэ убил сестёр, заподозрив в заговоре, на десятый год своего правления, а не, как утверждала пара известных песен, ещё будучи принцем, заранее зачищая дорогу к престолу, Андис не хотел до конца избавиться от версии, что Джиа именно принцесса. Но скепсис Пересмешника был непробиваем, Андис объяснял это нежеланием признать, что ты добровольно отдал другому не просто красивую девушку, а, возможно, голубых кровей, а Пересмешник — жизненным опытом.

— Подавайся в писаки, когда Кровавый сдохнет, фантазии у тебя, что у матёрого вора, когда он вешает лапшу на уши молодому сыскарю. Ну да, можно предположить, что Бормонт, подобно Родрику Всеславному, держал, опасаясь врагов, рождение одного своего ребёнка в тайне, а слуги воспитывали его на чужбине, как простолюдина. И тогда даже отсутствие характерных манер и осанки объяснимо. Но, сынок…. Чёрт подери! Такие меры предосторожности иногда принимают к мальчикам. Но девчонку-то прятать зачем? Особенно когда у тебя уже двое сыновей.

Дав Андису возможность прочувствовать всю горечь своего поражения, Пересмешник произнёс с тягучим вздохом:

— Что вам, дуракам, так приелись эти принцессы? Ладно, рыцарские щенки, а ты-то наш парень, простой. Видел-перевидел я всяких принцесс при дворе. Общего у них с принцессами из песен балаболов не больше, чем у татуировки храма на груди каторжника с настоящим собором. Вот только здесь не кольщик уродовал прекрасную натуру, а наоборот: оригинал не стоит и гроша.

— Чем же тебя так прельстила, не пойму, эта Джиа?

Пересмешник погрузился в глубокое молчание. Табуны остались далеко позади, и ничто не отвлекало, кроме скрипа колёс, пения птиц, да мерного цоканья копыт мулов от поиска нужных слов.

Слов мужчина по прозвищу Пересмешник знал много. Причём не только на низкой Ронсе — языке хижин, но и на высокой — языке дворцов. Да что Ронсевэль? — он мог разговаривать, не заглядывая в словарь, с подданными шести королевств. Но не со своим сердцем. Его порывы, судя по затянувшейся паузе, оставались для владельца непонятыми.

— Увидишь — поймёшь, — наконец, сказал, через десять минут мужчина и прибавил: — Конечно, она сейчас не так красива, как в двадцать, но разве в одной красе дело? Она — живое воплощение доброты. Доброта и любовь ко всему живому живёт в её словах и её поступках, в её глубоко-голубых глазах и нежной походке.

— По описанию — точно принцесса, — буркнул, не удержавшись, Андис.

Уже не зная, как иначе бороться с этой манией всюду видеть принцесс, гаер влепил юноше лёгкую затрещину. Андис не обиделся. Вот теперь тот мрачный мир, укрытие от которого ему обещал спутник, действительно остался позади: всё происходящее в Голубых Лугах жонглёру теперь виделось в розовом свете.

— Чем драться, лучше скажи, давно ли ты её видел последний раз? — сказал, прикрыв покрасневшее ухо, тёмно-русый юноша в комбинезоне в жёлто-алую клеточку.

Он носил, не снимая, костюм жонглёра не потому что был так предан профессии, а потому что просто не накопил на другую одежду. Чем вызывал неизменные насмешки своего спутника, который имел солидный гардероб, и менял цирковое облачение на тряпки обывателя при первой же возможности.

— Так, когда вы там последний раз виделись? — переспросил Андис, испытывая непонятную радость от того, что и этот простой вопрос вызвал у спутника затруднения.

Мужчина запустил пятерню в волосы, на четверть седые, на три четверти чёрные, как воронёная сталь.

— Дай-ка вспомнить. На десятом… нет, получается, на одиннадцатом году от коронации Ивэ.

— За два года…. Нет, за год до начала Западной войны?

— Браво! Считать умеешь!

— Думаешь, спустя пять лет она тебя узнает?

— Думаешь, у меня раньше был хвост и копыта? Без них не признать никак?

— Ты понимаешь, о чём я.

Понять здесь было легко каждому, кто хотя бы чуть-чуть знает женщин. На несколько секунд лицо Пересмешника собралось в печальную гримасу, но, тряхнув головой, он словно сбросил наваждение.

— Нет, кто угодно, но не малышка Роса!

ЧАСТЬ 1. ТЕНЬ РОСОМАХИ. Глава 1. Уютный домик на окраине посёлка.

Миновав пару деревень, снабжавших посёлок коневодов питанием, спутники въехали на улицы, мостовым которых позавидовали бы многие столичные кварталы.

Андис заранее настроился на тяжёлый конский дух, но поселяне держали конюшни в отдалении от своих домов. Вместо запаха навоза Андиса встретило благоухание садов.

Сад был неизменным атрибутом каждого дома, а дома здесь были на любой вкус: и в западном стиле и в восточном; и с обилием балюстрад, колонн и лепнины и в аскетичном духе; и подражавшие купеческим имениям и напоминавшие уменьшенные копии рыцарских летних замков.

— Как ты мог догадаться по Луговой Породе, её заводчики не любят однообразия. Ты не встретишь одинаковой масти, как в их табунах, так и среди их жилищ. Но дом Джиа Росы оригинален даже на таком пёстром фоне. Ведь её муж поэт.

Андис очень хотел посмотреть центр посёлка, но Пересмешник повёл их вокруг.

— Если её муж обожает толпу, то Джиа всегда тянуло к уединению, сынок.

Домик на южной окраине посёлка, действительно, оказался самым оригинальным из тех, которые Андис видел за свои девятнадцать лет. Вместо четырёх стен он имел семь, все неравномерные по длине и высоте, и фасад каждой представлял собой гигантский барельеф на мифологические сюжеты про муз — языческих покровительниц искусств.

— Согласен, больше пафоса, чем уюта. Но внутри всё иначе. Там царство Джиа Росы, а не её тщеславного мужа.

Прежде чем попасть внутрь, им пришлось стать свидетелями странной сцены. Вначале раздался крик:

— И чтоб ноги твоей не было в моём доме, подлец, променявший служение истинному искусству на поклонение золотому тельцу!

А следом из дверей выкатился кубарем толстяк в шитом золотом камзоле. Отряхнувшись, он погрозил дверному проёму кулаком и крикнул:

— И это вместо благодарности за то, что пытаюсь вытянуть тебя из твоего провинциального болота? Ну и подыхай дальше в безвестности вместе со своим чистым искусством!

— Дети, кто помнит, где мой арбалет? — раздалось из дома.

Поспешность, с которой толстяк припустил к калитке, сделала бы честь многим парням и помоложе, и постройней. Когда он остановился перевести дух возле повозки циркачей, Андис ожидал от своего товарища какой-нибудь остроумной издёвки, но Пересмешнику было явно не до шуток. Даже в первые дни бегства жонглёр не видел его таким встревоженным.

Но, когда толстяк в золотом камзоле прекратил ловить воздух ртом и поднял голову, гаер уже полностью овладел собой.

— Спасибо, что довёз! — сказал он потрясённому Андису одним из своей богатой коллекции голосов, спрыгнул с повозки и бросил монетку. — На новый цирк не хватит, но все с чего-то начинают. Признаться, ты меня сильно выручил. Как тебя хоть зовут, парень, за кого свечку ставить в церкви?

— Андис, — медленно протянул юноша. — А тебя?

— А какая разница? — улыбнулся Пересмешник, глядя на Андиса так, словно и в самом деле был всего лишь его случайным попутчиком. — Всё равно мы больше никогда не увидимся.

Толстяк нахмурил лоб и внимательно посмотрел на Пересмешника.

— Скажите, пожалуйста, мы с вами раньше никогда не встречались?

— А где именно, уточните? — попросил Пересмешник всё так же, не своим голосом.

— Ну, например, при дворе господина Ивэ Благословенного.

Пересмешник засмеялся и сказал, что если бы он вёл придворную жизнь, вряд ли бы пользовался услугами случайных перевозчиков. Этот аргумент показался толстяку логичным. Извинившись, что обознался, он отвязал от забора своего коня, не без труда влез в седло и ускакал.

Как только топот копыт затих, Пересмешник, не дав времени Андису задать сами собой напрашивающиеся вопросы, подбежал к дверям и крикнул голосом только что вытолканного взашей гостя:

— Войпрекс Войприкс, он же Войпрекс Вечное Перо, последний раз предлагаю вам засунуть себе в задницу ваши, несомненно, прекрасные, но никем не изданные стихи, и заработать немного деньжат на ниве продажной литературы!

— Ты ещё здесь? — донеслось из-за дверей. — Хорошо, я уже нашёл арбалет.

— А что сразу арбалет? — едва сдерживая смех, продолжал ломать комедию Пересмешник. — А один на один, как мужчине, слабо? Дети, знайте, ваш папка трус!

— Ах, я трус?! Ну, ты сам, жирная рожа, напросился!

Хозяин дома успел сбить, схватив за ноги, нового гостя на землю и занести над ним кулак, прежде чем понял, что стал жертвой розыгрыша.

— Критик? Я должен был догадаться! Откуда ты знаешь голос этого бездаря? Неужели он когда-то купил твою рецензию?

Надежды Андиса, наконец, узнать настоящее имя своего спутника, не оправдались. Зато парень узнал о том, с чего он начинал.

— Вся наша настоящая литература, за исключением тебя, конечно, ещё до Западной войны переехала за рубеж, — сказал Пересмешник, когда Вечное Перо помог ему подняться. — А писать рецензии на тех, кто остался, это как искать жемчужину в океане дерьма — староват я для золотаря, даже на полставки. Нет, я не знаю, кто этот толстяк, я просто слышал ваш разговор.

Друзья крепко обнялись.

Глядя на Войпрекса, Андис не мог скрыть своего разочарования. Уже нарисовав себе в воображении принцессу, он ждал супруга ей под стать. А вместо этого увидел не лишённого обаяния, но в целом довольно заурядного мужчину лет сорока пяти с небольшим животиком, который не мог скрыть домашний халат. Адилс никогда не считал Пересмешника красавцем, но этот провинциальный поэт уступал ему по всем статьям. С трудом верилось, что именно Войпрексу Пересмешник уступил семнадцать лет назад любимую девушку.

— И чем же ты занимался все эти пять лет? — спросил, закончив обниматься, Вечное Перо.

— Я вёл незаметную жизнь в одном маленьком монастыре в горах.

Пересмешник говорил легко и уверенно: он давно и в деталях обдумал легенду, под какой явится в Голубые Луга.

— Ты и монастырь? — на лице Войпрекса появилось сожаление. — Слушай, друг, когда я намекал, что пора уже тебе забыть прежние чувства к моей жене, я имел в виду найти себе девушку. Жениться, наконец.

— Ты меня знаешь, моей истинной женой всегда будет литература. И если современная выродилась, ничего не остаётся, кроме как заняться изучением старой. А где, как не в монастырях лучшие собрания древних рукописей? Да самые прославленные библиотеки столицы не дали бы мне столько ценного материала! Кстати, о библиотеке. Я, думаю, посёлок давно созрел для неё. И кто, как не я, мог бы стать её лучшим хранителем? Ты до сих пор председательствуешь в Луговом Совете?

— Уже нет. Стихи поглощают всё свободное время. Но о делах Совета я в курсе и до сих пор имею там серьёзный вес. Воистину, небеса послали тебя. Мы уже давно подумываем об общественной читальне и даже нашли нужное помещение. Проходи пока в дом, посиди с детьми, кого-то ты из них видел младенцем, но большинство тебя должно вспомнить. Поешь, отдохни с дороги, а я быстро сбегаю, здесь рядом, решу твой вопрос.

— Погодите! — воскликнул Андис. — Мы разве ехали не цирк строить?

Пересмешник изобразил такое искреннее непонимание, что Войпрекс зашёлся смехом.

— Юноша, наш Критик, конечно, любит пошутить, но какой из него к чёртовой бабушке циркач? Ну, посмотрите на это умное лицо, вы его сами-то представляете в дурашливом гриме?

Посмеиваясь, Войпрекс удалился к соседнему дому, даже не переодев халат (чувствовалось, его там давно принимают за своего), и Пересмешник лишь руками развёл на немой вопрос путника.

— Ну, станешь вместо жонглёра помощником библиотекаря — подумаешь, трагедия!

— Какие библиотеки? Я читаю по слогам!

— Ну, значит, будешь просто задарма получать жалование. Всё наше чиновничество так делает, и ещё никто не умер от угрызений совести. И ты тоже переживешь.

Дав понять, что с ним спорить бесполезно, Пересмешник зашёл в дом. Андис последовал за ним, чтобы продолжить возмущаться, но забыл свою цель, перешагнув порог.

Как часто он, сирота и бродяга, мечтал о родном угле. Он давно выбрал краску для стен и продумал расположение комнат. Но как сделать жилище уютным — здесь Андис заходил в тупик. Слово «уют» было для него неведомой абстракцией, всё, что жонглёр знал, что его обеспечивает женщина. И, как знавший об океане только из рассказов караванщиков, житель пустыни всё равно узнает его, только вдохнув солёный запах и утонув взглядом в бесконечных волнах, так Андис сразу понял, что имели в виду под словом «уют», когда впервые его встретил.

Даже не растопленный камин так и приглашал вытянуть у него ноги. Даже не успевшее устать тело всеми членами просилось отдохнуть на длинном диване.

Стены были покрашены в неброские приятные цвета. Пол покрывал со вкусом подобранный ковёр, а многочисленные комнатные цветы и мебель стояли так гармонично, что не крали пространство, здесь его было достаточно аж для восьми детей.

Ближе всех к Андису находилась девочка лет пятнадцати в белом платье. Сидя под большими часами, чей овал был талантливо вписан в мраморную скульптуру рыцарского замка, она выводила на клавесине милую мелодию, а худенький мальчик лет двенадцати в чёрном костюмчике, который, на удивление, не придавал ему мрачный вид, расположившись прямо на полу, у ног сестры, читал какую-то большую книгу, время от времени поправляя очки в тонкой оправе.

Мальчик выбрал такую позицию не из любви к музыке: только здесь он чувствовал себя в безопасности от носившихся, лавируя между вазами с цветами с ловкостью контрабандистов, уводящих свои баркасы от патрулей, братьев.

Их было трое, всем лет по семь или восемь. Вопреки обыкновению многих родителей одевать близнецов в одинаковую одежду, костюмы этих тройняшек имели общего только крой и фасон, но не цвета. Красный, жёлтый и оранжевый — словно три маленьких солнца устроили перегонки.

Время от времени на малышей бросала недовольные взгляды и отпускала в их сторону ядовитые реплики парочка ребят (один — лет пятнадцати, второй — лет десяти), играющая в шахматы за столиком у камина. Мальчик постарше носил фиолетовый камзол и синие штаны, помладше — наоборот, и он был трогательно-комичен в своей жажде казаться взрослым, подчёркнутом нежелании быть заодно с «этими малявками».

Несмотря на все попытки Пересмешника приучить Андиса к благородной забаве, он предпочитал шахматам старые добрые кости. Однако даже ему было очевидно, что старший мальчик со слоном и одной ладьёй имеет мало шансов против младшего с одним слоном, двумя ладьями, да ещё одной фигурой, заморское название которой вечно вылетало у Андиса из головы. Поначалу Андис решил, что старший поддаётся — обычная практика в обучении. Но когда подростка аж передёрнуло, от того, что брат лишил его последней ладьи, циркач смекнул, что всё по-честному.

«Зачем же он сел играть, если знал, что слабее?» подумал Андис, а потом обратил внимание на серебряную цепь, закреплённую на груди подростка с помощью причудливой броши, присмотрелся к тому, как часто паренёк её поправляет, с каким удовольствием осознаёт, что он здесь один отмечен таким украшением, словно бы сей факт сам по себе возвышал его над миром, и всё стало ясно: адекватная самооценка явно не была сильной стороной этого мальчишки с надменным лицом.

Лицо. Не только высокомерием оно резко констатировало с остальными членами семьи. Ни одна из самых незначительных черт братьев или сестёр не отражалась в его облике. Он отличался от них так же резко, как Андис — абсолютно чужой этой семье человек.

«Видимо, приёмыш», — подумал жонглёр. — «У Джиа Росы большое сердце».

Довершала картину девочка в белом фартуке поверх зелёного платья. По возрасту, она смотрелась чуть младше той, которая играла на клавесине, но была заметно красивее её. То напевая песенку, то отчитывая тройняшек за то, что хватают фрукты со стола, красавица раскладывала всей семье обед в фарфоровую посуду. Поначалу Андис принял её за слугу, но потом заметил семейное сходство, и ещё одну деталь, которая объединяла всех детей, давала понять, что все они от одной матери. Очень заботливой матери. И дажё приёмыша она, в этом плане, не отличала от родных детей.

Шарфы. Лёгкие летние шарфы. Каким-то внутренним чутьём Андис понял, что она сама им их сшила, сама подобрала цвета, сама придумала орнамент, каждому — свой. В одном причудливо сплелись шахматные фигуры, в другом — звери, в третьем — птицы, в четвёртом — растения. Девочке в зелёном платье достались эльфийские руны, а в белом — ноты и нотные линии. Юный книголюб видимо часто болел, его шарф был не из шёлка, а из шерсти и с украшениями в виде каких-то текстов (скорее всего, цитаты из знаменитых книг), а подросток с серебряной цепью поручил в дар от приёмной матери шарфик с облачным узором.

Заметив гостей, лишь трое самых старших, пусть далеко не сразу, но узнали одного из них: девочка в зелёном платье пригласила «дядю Критика» за стол, в белом — бросилась ему на шею обниматься, подросток с серебряной цепью удовольствовался кивком. Книгочей оторвался от строк, на несколько секунд лишь затем, чтобы понять, что он не помнит этих людей, и погрузиться снова в чтение, маленький шахматист посмотрел на них с недовольством (зачем мешаете партии?) и вернулся к игре, а тройняшки робко застыли. Куда-то испарился их бойкий нрав, они жались к стенке, прячась друг за друга.

Пока Пересмешник размышлял, как себя с ними вести, Андис сразу занялся поисками контакта.

— Эй, а кто это у нас там спрятался? Неужели он хочет пропустить представление?

Начал Андис с разноцветных мячиков, с которыми не расставался, как профессиональный жонглёр. Подбрасывая их в воздух разным манером, он сделал краткое дефиле до тройняшек, взял у одного из них украденное со стола яблоко, и малыши захлопали в ладоши от восторга, когда юноша стал жонглировать и им. Следующими предметами стали шахматные фигуры, это не понравилось одному из игроков, но смех маленьких близнецов был Андису важнее оскорблённых чувств подростка-шахматиста.

Нет лучшего способа наладить взаимопонимание с детьми, чем пара цирковых трюков. Но все предметы полетели об пол, когда Андис заметил портрет.

Это было очень свежее изображение, судя по яркости красок и тому, что вся семья была в сборе, включая даже тех детей, которые отсутствовали: пятилетнего малыша и рослого подростка с острым взглядом и в голубом костюме для верховой езды. То есть, их мать, занимавшая центр композиции, была написана не той, какая она была в молодости, а той, какая она сейчас.

— И кто мне теперь скажет, что она не принцесса? — восторженно прошептал юноша.

Он, конечно, никогда не жил во дворце и не встречал, в отличие от спутника, придворных красавиц, но в девушках знал толк. Во всяком случае, он так думал до того, как переступил порог этого дома. Сейчас Андису весь его прошлый опыт казался ничтожным: вот единственная женщина, достойная поклонения.

Если Пересмешник ничего не путал, Джиа было сейчас тридцать семь лет, но на этом портрете ей никто бы не дал и тридцати. Сохранившая даже после такого количества родов фигура, свежесть лица… женщина казалась старшей сестрой своим детям, если бы не глаза — действительно, добрые, как и говорил спутник, но чересчур усталые, чтобы принадлежать юной девушке.

Её волосы колебались между светло-русым оттенком и чистым образцовым блонд, не были собраны ни в какую причёску, а спадали вольными прядями на плечи, но это не придавало ей простецкий или неопрятный вид. Одев своих детей, как маленьких франтов, себе она оставила скромный, почти как одеяние выпускницы монастырской школы, наряд, впрочем, не лишённый пары декоративных элементов. Шею Джиа украшало какое-то заморское колье, а левое запястье — серебряный браслет с какими-то иероглифами.

Пристальней вглядевшись в изображение женщины, Андис вдруг отметил, что никогда раньше не встречал такого типа лица. Он не был учёным и не мог точно проанализировать, чем именно, но это лицо явно отличалось от любых женских лиц Ронсевэля. Чуть более худое, изящное, воздушное что ли. Инаковость, но не эльфийская, а именно человеческая. Юноша не пожалел бы половины жизни в уплату чёрным колдунам, если бы знал, как их найти, чтобы они помогли Джиа вспомнить, откуда она родом, какая неведомая земля порождает такие милые овалы лиц и такие притягательные шеи.

— А ваш спутник что, не присоединится к нашей трапезе?

Голос девочки в зелёном словно вывел Андиса из забытья. Он ещё раз бросил взгляд на изображение Джиа в поисках недостатков, но нашёл только один: небольшие мозоли на ладонях, и то, они её совсем не портили. Оставалась ещё надежда, что художник просто польстил хозяйке, но, судя по тому, как беспристрастно он изобразил впавшего в мещанство хозяина, это был правдивый живописец.

— Слушай, сынок, еда уже стынет, а Майки старалась! — сурово окликнул спутника будущий библиотекарь.

Девочка в зелёном платье и белом фартуке сделала стеснительный поклон.

— Подумать только, в нашу последнюю встречу, ты если и готовила, то лишь куклам, — с улыбкой произнёс Пересмешник. — Запах соблазнительный, надеюсь, этот суп доживёт до Голубого Всадника и, как там, говоришь, зовут вашего младшенького?

— Бомси! — ответили хором за девочку тройняшки.

— А вы чего суётесь, разве вас спрашивают? — сделал суровую нотацию маленький шахматист.

— Ну, ты и зануда, Янь! — протянул один из близнецов, а другие двое показали свои языки.

— Велли, Мэлли и Рэтти, они же Рыбка, Зверёк и Деревце, все вместе — стихийное бедствие, — представил Андису тройняшек подросток с серебряной цепью. — А своё имя я не люблю, все в семье это знают.

— Не слушай его, Андис, его мама дала ему прекрасное имя! — вскричал Пересмешник. — Бормонт — так звали лучшего из королей!

— Ваши сведения устарели, Бормонтом он был записан в святцах пять лет назад, — со смехом сказал Янь. — С тех пор он сменил шесть имён, каждый раз сводя с ума мать с отцом, и заставляя беситься господина епископа.

— Ну, да, понятно, — покачал головой Пересмешник. — Но для вас он останется Бароном.

— Вас очень давно не было, мы его тут повысили до Графа, — в глазах девочки в зелёном блеснули шаловливые огоньки, сквозь налёт скромности просвечивал озорной нрав.

— Графа Воображалы с Лугов, — уточнил, не поднимая взгляда от строк, мальчик в чёрном. — Так звучит его полный титул.

— Не верьте Гертрофу, Критик! — перебирая цепь, воскликнул Граф. — Во мне нет ни капли надменности. Я прост и доступен, в отличие от него, заумника и книжной крысы.

— Сам ты, крыса, — меланхолично ответил Гертроф, переворачивая страницу. — А ещё тебе мат через четыре хода, я успел посмотреть.

— Я и без тебя знаю, что через четыре хода — я просто даю Яню шанс показать себя.

— Ну, да, ну, да. И в прошлый раз тоже, и в позапрошлый, и неделю назад.

Больше того, что мальчик заставляет его выглядеть глупо при взрослых, подростка раздражало только как он это делает — не отрываясь от книги, и холодным, равнодушным тоном, то есть, как бы между делом.

— Книжная крыса нарывается на трёпку?

— При всём моём уважении, Граф Воображала способен, из присутствующих, задать трёпку лишь близнецам, и то, если они не нападут втроём.

То ли потому что и, вправду был физически неразвит, то ли стесняясь начинать драку при гостях, Граф предпочёл действиям продолжение перебранки:

— Почему ты всегда в чёрном? Готовишься к монашеству, паренёк с дурацким именем? У тебя никогда не будет девушки. Гертроф — тьфу, как в коровью лепёшку наступил!

Гертроф ничего не ответил, видимо, посчитал, что спорить дальше — ниже его достоинства, а, может, и книга увлекла. Зато нашлось, что сказать Яню:

— Хорошее или плохое, но у Гертрофа хотя бы есть имя!

— И у меня тоже есть. Но то, которое мне дала моя настоящая мать, когда-нибудь я найду её замок и всё узнаю.

— Только не плачь, когда вместо замка увидишь хлев. Да с чего ты вообще вообразил, что тебя подкинула знатная женщина?!

Вместо ответа Граф с любовью пригладил свою брошь, но только спровоцировал насмешки Яня. Выяснилось, что его брошь, действительно, похожа на гербовую, вот только Гертроф не нашёл в книгах сходства ни с одним гербовым зверем в этом украшении.

— Твой монах с шерстяным шарфом мог и соврать! — не сдавался Граф. — Ни за что не поверю, что он пролистал сотни страниц только затем, чтобы опровергнуть моё благородное происхождение.

Гертроф, судя по его лицу, был явно оскорблён обвинениями во лжи, но Янь не стал их оспаривать. Только сказал, что даже если и так, то его мать могла быть служанкой, которая просто украла этот предмет из богатого замка.

— Ну, крестьянка ещё куда ни шло, но называть мою настоящую мать воровкой…

Ситуация стала ещё ближе к драке.

— Хватит позорить меня перед дядей Критиком! — в отчаянии попробовала призвать братьев к порядку девочка в белом.

Предотвратить побоище ей удалось. Братья моментально переключились на сестру. Из шуток про малышку, влюблённую много лет в большого дядю, прозвучавших сразу из нескольких детских уст, Андис узнал, что старшую дочь зовут Джиа, как и её мать.

— Это не любовь, это уважение! — оправдывалась, краснея, Джиа Младшая. — Соплякам не понять.

— А Голубой Всадник твой старший брат? — спросил, чтобы отвлечь жертву ребячьих языков, жонглёр.

— Да, он лучший наездник в Голубых Лугах и мечтает стать рыцарем. Прошли слухи, что после гибели большинства рыцарства в Западной войне, король стал раздавать золотые шпоры направо и налево. Когда он вернётся, пожалуйста, объясните вместе с дядей Критиком, что не всяким слухам можно верить. Пусть лучше пишет стихи, у него это получается, только между нами, лучше папы.

— Я объясню, Джиа Младшая. А где он сейчас?

— Мама и папа так боятся, что он сбежит добывать золотые шпоры, что отпускают его только в сопровождении. Не бросит же он младшего брата, чтобы поехать он войну? На днях он отбыл показать маленькому Бомси цирк в Сеуань — столицу провинции. А вы, кстати, сами не циркач? У вас… такой костюм и вы умеете так здорово кидать мячики…

Но рассказать о своей профессии Андис не успел. Как и поесть. Влетел отец семейства, глянул на часы и, чертыхаясь, убежал наверх. Вернулся он оттуда через пять минут переодевшимся и чем-то очень озабоченным.

— Дети, я побежал. Вернусь не скоро.

Никто не ответил на его слова. При появлении отца каждое детское лицо, за исключением, то ли не знавших того, что знают остальные дети, то ли не понимавших этого в силу возраста тройняшек, приняло напряжённое выражение.

Андису стало тревожно. Как-то не вязалось происходившее с изображением идеальной семьи на холсте.

— Дружище, а как же я? — обратил на себя внимание Войпрекса его старый друг.

Несколько секунд Вечное Перо смотрел на Критика, словно вспоминал, кто это, а потом произнёс:

— Я всё уладил. Тебе нужно лишь официальное разрешение на работу.

— А, может, сразу в солдаты, а?

— Тебя не поставят на военный учёт, если скажешь, что живёшь в Голубых Лугах. Всё улажено. В конюшне номер девятнадцать возьми себе со спутником любых лошадей, и учти, что придётся обивать пороги даже с моей протекцией, я дам тебе адрес недорогой гостиницы, месяц в Сеуани ты точно проторчишь.

Войпрекс говорил с Пересмешником, но мыслями был явно далёко от него. Ещё раз глянув на часы, он посоветовал другу отправляться в путь до темноты.

— Но я вообще-то ещё не повидался с Джиа Старшей. Где она? Неужели ты думал, что я уеду, не поговорив с красивейшей женщиной Голубых Лугов?

От холодного взгляда Войпрекса улыбка сползла с лица Пересмешника.

— Вы вряд ли… вряд ли сегодня увидитесь. Тебе лучше ехать… ехать сейчас.

Поняв, что от Войпрекса он больше ничего не добьётся, Пересмешник обратился к его детям:

— Где ваша прекрасная мать? В гостях? Или… — Пересмешник сглотнул ком. — В больнице?

— Зачем ей в больницу? — с непонятной злостью сказал Граф. — У нас тут единственный больной, причём душевно.

Он даже не посмотрел в сторону приёмного отца, но сразу стало понятно, что Граф намекает на него.

— Мне кажется, оскорблять папу — не лучшая стратегия, чтобы вернуть маму, — осторожно сказал Гертроф, вжав голову в плечи и, прикрывшись, словно щитом, книгой.

— Он сам себе оскорбил, когда согласился на этот фарс! — настаивал на своём Граф. — Признайтесь все, что вы просто трусы. Без своего лидера в голубом наряде вы только и способны, что придумывать мне обидные клички!

— Так возглавь бунт сам, раз такой смелый! — сбросив шахматные фигуры с доски, прорычал Янь.

— А я что? — развёл руками Граф. — Я такой же, как и вы. Моя рыцарская кровь постепенно вырождается в доме мещан.

Тройняшки, заткнув уши, убежали в свою комнату. Майки, не сказав ничего, закрыла лицо руками, и зарыдала. Джиа Младшая, сжав кулачок, шагнула навстречу отцу.

— Папа… мы все… каждый из нас… если с мамой что-то случится… мы никогда… никогда тебе этого…

— Да что с ней может случиться! — перебил дочь, мужчина, пряча от неё глаза. — Заурядная юридическая процедура. Большие уже дети, а панику подняли.… Обещаю, вечером ваша мать будет дома. Я же её… люблю.

Слишком неуверенно произнёс последние слова поэт, чтобы бывший критик теперь от него отстал. Железным тоном Пересмешник заявил, что не покинет Голубых Лугов, пока не узнает, что произошло с той женщиной, судьбу которой он вверил другу.

— Ну, тебя ещё не хватало! Ничего не произошло, ничего! Пока. Не произошло. Пошли на улицу. Не при детях. А, впрочем, лучше сам всё увидишь.

Глава 2. Кто сам без греха?

— Джиа Роса, клянётесь ли вы говорить правду, только правду и ничего, кроме правды?

Первое, что узнал Андис о Джиа Росе при встрече с ней, что она, в отличие от своего мужа, не из болтливых — даже вместо положенной клятвы ограничилась коротким кивком.

Председатель суда, он же верховный епископ провинции, специально прибывший по такому случаю в Голубые Луга, отче Кирэ недовольно сдвинул брови.

— Будь вы в королевском или сеньорском суде, я не смог бы принять такую клятву. Юриспруденция не признаёт языка жестов, но…

Судебный исполнитель, раскручивая кнут, сделал шаг к подсудимой, но лоб епископа уже разгладился, а в голосе появилось сочувствие:

— Но в суде церковном, так уж и быть, будем снисходительны к некоторым нарушениям. Ибо снисходительность путь милосердных, а милосердие — основа веры в Бога Небес. Коварен и жесток его враг, и неисчислимы козни его демонов. Но истинная вера даст нам…

Отче Кирэ прервался, а потом вдруг сказал обвиняемой, с улыбкой и совсем не протокольным языком:

— Джиа, ну, не смотри так, ради всех святых! Я помню тебя совсем юной, я венчал ваш брак. Я не причиню тебе вреда, я просто хочу установить истину.

— Истина в том, что я ни в чём не виновата и мне не в чем каяться, — смиренно ответила Джиа.

— Тогда разбирательство будет быстрым и лёгким, — мягким тоном произнёс отче Кирэ. — Первое слово, по традиции, предоставляется обвинению.

— Я ни в чём не обвиняю свою жену, — стараясь не встречаться взглядами ни с Джиа, ни с Пересмешником, ни с Андисом, промямлил поэт. — Я всего лишь хочу знать правду.

— Ну да, конечно, хочет он знать правду! — саркастически заметил Пересмешник. — Семнадцать лет верил жене, а сейчас — прозрел. А Джиа — да, выждала момент. Всё, родила девятерых, айда изменять мужу! Самое время!

В зале засмеялись, Войпрекс гневно сжал кулаки, а председатель сказал, что ещё одна реплика с места и он удалит говорливого свидетеля защиты из суда.

По просьбе председателя Войпрекс подробно, но, к его чести, довольно тактично, изложил суть своих подозрений. И они выглядели очень вескими, но только пока слово не взяла обвиняемая, решившая защищать себя сама. И насколько долгим был рассказ мужа, настолько коротким ответ жены:

— Отпускать меня каждую субботу, не спрашивая, куда и зачем, было одним из условий брака.

Опять последовали долгие признания, как несчастный муж вначале посчитал это требование лёгкой причудой, милым капризом, проверкой на ревнивость, как он мучился, когда по деревне поползли тёмные слухи, как страдал, когда сплетни стали отравлять ему жизнь, как переживал, что один из детей у Джиа, возможно, от другого мужчины, а, может, статься, и все. И опять ответ обвиняемой был краток и выразителен:

— Почему я должна отвечать за чужие чёрные мысли?

— Да что мешало, если тебе, действительно, дорога семья, отказаться от своего глупого условия?! — взорвался муж.

— Счастливые дети, вкусная еда, уютный дом, всегда чистое бельё, — спокойно перечислила женщина, — я выполнила столько твоих условий, почему не заслужила право требовать одно своё?

В зале поднялся такой ропот, что отче Кирэ пришлось пригрозить божьими карами, чтобы успокоить народ.

— Есть ли у вас доказательства неверности вашей жены? — обратился он к поэту. — Или ничего, кроме измышлений?

Войпрекс попросил выслушать своего свидетеля, точнее, свидетельницу.

— А ты ещё жива, гадюка! — прошептал Пересмешник, когда узнал её. — Смотри, Андис. Эта тварь хотела выйти замуж за Вечное Перо ещё когда он не был Вечным Пером. Но не потому, что так любила этого дурака, а чтобы войти в число поселковых. Забыть крестьянский труд и жить, купаясь в деньгах коневода. Но пришлось крестьянке стать женой крестьянина. С чего бы тебе сейчас вспомнить свою ненависть к разлучнице? Хм, вдовий платок. А это что за девица смотрит выпученными глазами на мамашу? Теперь она хочет войти в поселковые через дочку! Точно, вот её план. Не удивлюсь, если у неё вторым пунктом значится извести детей нашего дурака, прямо как в сказке про братьев-лебедей. Её надо остановить, Андис, понимаешь, остановить?!

Женщина тем временем уже начала свой рассказ. Зашла издалека: Джиа чужеземка без прошлого, она никогда не станет здесь родной. А потом пришёл черёд козырей.

— Видели ли вы, что она делает в лесу? — спросил отче Кирэ, когда свидетельница закончила.

— Ну, не по грибы же ходила, раз без корзинки, налегке! — воскликнула женщина. — И, главное, туда идёт каждый раз, как на пытку, а возвращается потная и счастливая!

— Почему вы не проследили за Джиа дальше? — полюбопытствовал епископ.

— Знамо почему — мы ж, луговые, леса боимся, заплутать там легко.

Последние слова вызвали одобрительные кивки в зале — местные, действительно, недолюбливали лес.

— Правду ли говорит свидетельница? — спросил отче обвиняемую.

Обвиняемая кивнула.

— Можете ли вы сказать, что вы делали всю ночь в лесу?

Обвиняемая замотала головой. Толпа снова зароптала. На лице епископа появилось недоумение, а лицо уже не сомневавшегося в своих подозрениях мужа скривилось от боли.

— Почему, Джиа?

— Потому что я не хочу лгать, отче.

— Тогда скажите правду.

— Правда, … правда разрушит мою семью.

В тишине, которая настала следом, было слышно только как скулит, словно побитый пёс, отец, не знавший, кто из девяти детей его.

— И вы считаете, что вам по-прежнему не в чем каяться, и вы ни в чём не виноваты?

— Перед мужем — ни в чём.

Кто-то из зала назвал чужеземку сумасшедшей. Кто-то — хитрой змеёй. Кто-то предположил, что она просто издевается и над судом и над мужем и над каждым жителем посёлка.

Отче Кирэ устало протёр глаза.

— Хорошо. Давайте попробуем так. Можете ли вы дать клятву, что не виновны ни в одном из Великой Квинты смертных грехов: богохульстве, прелюбодеянии, убийстве, воровстве, заговоре против короны?

— Нет… не могу.

— Вы уверены?

— Я… ничего в жизни ни у кого не украла. Я… я не плету заговоров против короны… я…

— Остановитесь. Такие слова в оправдательный вердикт не занесёшь. Ну, имейте хоть небольшое уважение к форме процесса. Клятва звучит иначе. Спасением души своей и здоровьем близких пятикратное нет квинте великого грехопадения — воровству, убийству, прелюбодеянию, богохульству и заговору против короны, не виновна сейчас, не виновна и в прошлом.

— Я…. Не могу в такой форме… поклясться вам…

С великим стоном Войпрекс рухнул перед женой на колени и завопил:

— Кто — мой? Хотя бы один — мой? Хотя бы первенец!

Больше толпа не могла сдерживаться. В обвиняемую полетели огрызки яблок и глиняная посуда. Джиа со странным смирением и не думала закрываться, даже когда осколки порезали ей плечо. Андис, час назад готовый убивать за ту, которую возвёл в принцессы, не смел вмешаться. Джиа Роса собственными словами неверной женщины уничтожила собственное очарование. Для Андиса, но не для человека, который первым в Ронсевэле полюбил её.

— Кто здесь самый смелый — нападать на беззащитную женщину?! — крикнул Пересмешник, закрывая обвиняемую своим телом. — Вас явно не хватает на полях Западной войны!

Никогда не знавшие солдатской доли поселяне сразу стали тише воды, ниже травы. Не все из них помнили Пересмешника, как Критика, он вполне мог оказаться и королевским вербовщиком.

— Отче, я единственный свидетель защиты. Прошу, дайте мне слово.

Епископ откинулся в кресле и, скрестив пальцы, долго гляделна неожиданного защитника, прежде чем спросить:

— Неужели вам, после всего этого, ещё есть что сказать?

— Мне — нет, но не ей, — дал неожиданный ответ Пересмешник.

— Хотите, чтобы она всё-таки призналась, от кого какой ребёнок, как требует муж? — не понял епископ. — Может, они уже как-нибудь сами, после развода, без свидетелей?

Он не стал добавлять, что разводом дело не ограничиться, это только первая часть наказания для неверных жён, все и так это понимали. И что времени поговорить с Джиа у обманутого ей поэта будет совсем немного, пока не подъедет палач.

— Вы не можете развести эту пару. Она и, правда, не изменяла мужу.

Пересмешник рассказал, как учил чужеземку Ронсе — вначале низкой, а потом высокой. Обучение было сложным, потому что он не знал языка, на котором говорит Джиа. И так и не узнал, из какой она страны.

— Но знаете, что я понял про её народ? Мышление этих людей… устроено немного иначе. Смотрите, вот в нашем языке можно спокойно менять подлежащее и сказуемое местами. Точнее, в низкой Ронсе можно, а в высокой нельзя. Формально нельзя, всё равно вас поймут. А во многих языках поменять подлежащее и сказуемое… вас и, правда, не поймут. Точнее, поймут, но очень не сразу. Разные языки — разное мышление.

— К чему это вы?

— Дабы получить точный ответ от Джиа, вам надо задать ей правильный вопрос. Призовём логику — величайший дар Бога Небес роду человеческому. Разум и только разум отличает нас от животных. Джиа, действительно, зачем-то ходила в лес — первая посылка. То, чем она там занималась, может разрушить её семью — вторая посылка. Но из этого не следует вывод, что она там изменяла мужу.

В, до этого скучающем, взгляде епископа появилась заинтересованность. Воодушевлённый Пересмешник продолжил:

— Мы точно знаем, что Джиа там не воровала и не плела заговоры — с кем? С белками? Безумие считать, будто многодетная мать занималась убийствами людей в безлюдном лесу. Что остаётся из Великой Квинты грехов? Всего два. Но с чего мы решили, что в остатке прелюбодеяние?!

— Ты богохульствовала, дочь моя? — епископу показалось, что он правильно понял свидетеля защиты.

— Нет, я никогда не возводила хулы на вашего бога, — чётко произнесла Джиа.

— На вашего! — предупреждая реакцию толпы, воскликнул, подняв большой палец вверх, Пересмешник. — Она сказала «на вашего». Джиа, скажи, ты… веришь в Бога Небес, которому поклоняемся мы?

— Нет, я не верю, — после короткого раздумья, ответила женщина.

— А что ты помнишь о своей прежней родине, помнишь ли ты её Бога? — спросил с торжествующей улыбкой свидетель защиты. — Ты что-то такое говорила, но я подзабыл.

— Я помню, что на моей родине было много богов, — спокойно сказала женщина.

Пересмешник поаплодировал — то ли смелому признанию, то ли собственной дедукции — и повернулся лицом к толпе.

— А теперь прекратим мучить обвиняемую разговорами на сложную для неё тему, разговорами на языке, сама структура которого противоречит её мышлению. Лучше призовём снова логику. Только что Джиа призналась нам, что язычница. Как мы знаем, чаще всего языческие культы вертятся вокруг деревьев. А где деревья, как не в лесу? Джиа просто справляла свои языческие обряды. Неудивительно, что она боялась этим признанием разрушить брак со своим мужем, верным сыном нашей церкви. Не возводя впрямую хулу на истинного бога, она, тем не менее, не была уверена, что её действия по восхвалению ложных богов, не являются богохульством.

Повернувшись от притихшей толпы к задумавшемуся о чём-то епископу, свидетель защиты подвёл итог:

— Джиа чиста пред мужем, но порочна перед церковью. Осталось вам, уважаемый отче Кирэ, вынести вердикт в соответствие с законами Церкви Неба и указами лучшего из королей.

Вердикт был скорым.

-… «Но, дабы облегчить переходный период жителям Новых территорий, мы, король Ронсевэля Ивэ Девятый, прозванный нашими подданными Благословенным, единственный повелитель ронсов, вронов и народов Запада, отменяем на десять лет все антиязыческие законы». Таким образом, брак Джиа Росы с Войпрексом Войприксом не расторгается, а приостанавливает своё действие ровно на год. Джиа Роса год проводит в покаянии и чтении богоугодных книг в одном из ближайших скитов на свой выбор, Церковь Неба берётся обеспечить кающуюся на это время пропитанием и одеждой.

Овациями встретила толпа мудрое решение епископа. Равнодушно узнала свою участь Джиа Роса, лишь, когда её глаза пересеклись с глазами Пересмешника, по её лицу пробежала благодарная улыбка.

— А дети? Что будет с моими детьми? — последнее, что она спросила, прежде чем её увезли в лесной скит.

— Им уже назначена на это время опекунша, — ответил епископ. — На этот год она заменит им мать.

Ни для кого не стало неожиданностью имя вдовы, которая станет жить в доме поэта.

— Я тоже читал сказку про братьев-лебедей, — сказал хитрой крестьянке на прощание Пересмешник, отведя её в сторонку. — Так вот, как в сказке — не будет! Возмездие накроет злодейку раньше. Не дай Бог, если по моему возвращению, хоть с одним из детей Джиа что-то случится.

— И что тогда будет? — с наглой улыбкой ответила женщина. — Запретишь мне посещать библиотеку? Так у нас пока всё равно нет библиотеки.

Когда они покинули Голубые Луга, Андис дал волю эмоциям:

— Не стыдно — выгораживать такую змею? Просто поставь себя на одну минуту на место её мужа! В твоих глупых книгах не пишут, как жить после такого?!

Пересмешник молчал.

— Или ты… или ты и в самом деле поверил в ту чушь, про языческие обряды, которую сам же и сочинил?

Пересмешник лишь подстегнул коня, которого, как и было обещано, получил в конюшне номер девятнадцать. Андис только через пять минут его нагнал и спросил с глумливой смехом:

— А не от тебя ли часть этих детей? А не тебя ли она надеялась снова встретить, каждую субботу, ночуя в безлюдном лесу?

— Я тебе ничего не скажу, кроме того, что когда-нибудь ты сам будешь горько каяться в своих словах, — сказал, даже не посмотрев в сторону путника, бывший литературный критик. — И просить у Джиа Росы за них прощения.

Глава 3. Чиновники, судьи, палачи и один старый друг.

Голубые Луга были единственной территорией, не имевшей иного начальника, кроме самого короля, в Сейросе — самой восточной из восемнадцати провинций королевства (если забыть про Гаврию — узкую полосу побережья Китового моря). В деревнях, как и положено, правили знатные феодалы, среди которых особо выделялись четыре графские семьи, вечно враждовавшие между собой за звание наиболее древней фамилии. Правда, Западная война, небывалая по своей жестокости, поставила точку в этих спорах: все представители каждого графского рода, кроме совсем недорослей, давно сложили свои головы в бесчисленных битвах, и крестьяне вздохнули спокойнее. Юные аристократы предпочитали не утруждать себя хозяйственными вопросами, проводили время в охоте и воинских упражнениях, препоручая всё остальное управляющим, а управляющие, в свою очередь, охотно распродавали земли доверившихся им мальчишек Новым Ронсам — купцам из ближнего к королю круга, разбогатевшим на войне и пролоббировавшим разрешение на владение землёй людям торгового сословия, без вассальных обязательств, но со специальным военным налогом.

Новые Ронсы, дабы расположить к себе крестьян, значительно снижали оброк и почти не пользовались правом сеньорского суда в только приобретённых владениях, поэтому землепашцы не могли нарадоваться на такую привольную жизнь. И, если крестьяне других провинций больше любого оброка боялись остаться без рыцарской защиты в условиях, когда король помиловал десятки тысяч преступников в обмен на военную службу, то для Гаврии и Сейроса Легион Смерти всё ещё оставался абстрактной организацией, которая что-то там устроила на Западе.

Так жили крестьяне Сейроса, и горожане могли им только завидовать. Ибо над ними стоял самый вздорный и несговорчивый наместник из всех, каких только присылали сюда короли.

Никто не знал, за что господин Торус впал в немилость к Ивэ Кровавому, но своё назначение он, привыкший к дворцовым развлечениям, воспринимал, как ссылку, и вымещал злобу на местном населении. Сеуань, главный город провинции, заметно потускнел за два года его правления — люди сворачивали своё дело, не в силах работать в таких условиях. Казалось, эта обстановка не поколебала лишь одного человека — привычного ко всему мужчину, который не любил называть своё настоящее имя, предпочитал ему прозвища Критик и Пересмешник.

— Это они ещё настоящей бюрократии, как в центральных провинциях, не видели, — говорил он каждый раз своему спутнику, когда слышал чьи-то жалобы в трапезной гостиницы, где торчал, как и предупреждал Войпрекс, уже почти месяц.

Спутник не отвечал. С той поры, когда у Пересмешника официально закончились сбережения, они жили за его счёт. Пока Пересмешник простаивал в очередях к чиновникам, Андис давал представления на площадях. Они встречались лишь во время ужина и почти не разговаривали.

Однажды вечером Андис появился в трапезной позже обычного и с большим синяком под левым глазом.

— Неплохой бланш! — встретил его подначкой вместо сочувствия Пересмешник. — Кто засветил? За что — не спрашиваю. Бабы! Какая ещё причина для подобных украшений в твоём возрасте?

— Нет, не бабы, — хмуро ответил Андис.

— Неужели, мужики? — продолжил насмехаться бывший шут. — А вроде из наших, простых парней. Что ж тебя потянуло на эти извращённые развлечения распоясавшейся богемы? Пресытился или экспериментировал?

Любому другому человеку за подобные намёки жонглёр разбил бы лицо, но не последнему товарищу по погибшему цирку. Он проглотил обиду и сказал правду:

— Меня побили за моё представление.

— Ты взялся жонглировать чьими-то кошельками и забыл один вернуть?

— Нет, меня отлупили за то, что я вообще осмелился выступать.

— Твоя жадность тебя погубит. Сказано же было: два медяка. Два медяка стражнику, и он тебя не замечает.

— Вот только местный цирк платит страже не медью, а золотом. Циркачи отделали бы непрошенного гастролёра ещё сильнее, если бы у них не скончался жонглёр. Кстати, тебя тоже приглашают: их гаер совсем не смешной.

— Нашёл дурака — кривляться за гроши, когда непыльная и денежная работа уже у меня в кармане.

Довольный донельзя мужчина показал бумагу, на которой появилась долгожданная девятая, последняя печать.

— Так что, заказывай, что угодно. Я плачу.

Андис побагровел так, словно бы ему предлагали не выпивку и яства за чужой счёт, а пробежаться голым по улицам.

— Старая ты скотина, ты же клялся, что у тебя больше нет денег!

— А как иначе было вытолкать тебя на работу? — Пересмешник, хохоча, развёл руками. — Мои деньги — это наш стратегический резерв, а не повседневные траты.

Андис разбил об пол глиняную кружку, которую собирался швырнуть в приятеля и крикнул:

— Да катись ты к дьяволу и всем его демонам, ко всём чёртовым чертям со всеми своими резервами! Моё дело — развлекать людей, а не сохнуть над книгами. Особенно в компании с таким пройдошливым козлом, как ты!

Он сказал, что покидает его навсегда, но ночью вернулся. Не сказав ни слова, ввалился в номер, не раздеваясь, лёг на кровать и уставил взгляд в потолок.

— Ты так соскучился по мне или они тебе рассказали про испытательный срок? — раздалось с соседней кровати.

— Просто понял, что это, быть может, моя единственная возможность научиться нормально читать.

— А зачем тебе книги? — с интересом спросил Пересмешник и даже отложил в сторону листок, который изучал. — Не ты ли говорил, что только такой дурак как я предпочтёт читать про красивых баб, чем тискать их самому?

— Тискать баб особого ума не надо, а вот понимать их… — Андис грустно улыбнулся. — Ты понимаешь людей. Ты даже то, что я вернусь, знал, не переселился в номер на одного, чтобы сэкономить в последнюю ночь.

— Поверь, сынок, иногда и меня люди способны удивить, — очень серьёзным голосом сказал Пересмешник.

На несколько минут настала тишина. Пересмешник щурился, силясь разглядеть в тусклом свете дешёвой свечи буквы на листке, а Андис продолжал смотреть в потолок.

— А Джиа Роса тебя хоть раз удивляла? — внезапно спросил юноша, повернув голову к приятелю. — Для тебя и, правду, стало неожиданностью, что она и оказалась неверна мужу?

— Ну, вот! Снова здорово? — схватился одной рукой за голову Пересмешник. — А как всё хорошо начиналось: книги, хочу стать умней.

— Слушай! — Андис вскочил с кровати. — Мы единственные выжившие из цирка Бродячая Песня, мы знакомы с тобой уже почти два года. Можешь ты из уважения к тому пуду соли, который мы вместе съели, и в память о том море похлёбки, которую вместе ложками вычерпали, сказать мне, наконец, правду? Ну, какой тебе смысл её передо мной-то выгораживать? Я не судья и не палач. Я просто хочу знать!

Пересмешник долго смотрел на взволнованного юношу, а потом спросил, почему он думает, что свидетель защиты сказал там, в суде, неправду. Юноша опустил глаза.

— Я тебе скажу так. Десять дней мы были в дороге, двадцать шесть торчим в Сеуани. Итого с суда над Джиа Росой прошло тридцать шесть дней. За это время ты, по моим сведениям, успел завести интрижку, как минимум, с двумя девушками — горничной и той, в платке, которая махала тебе рукой на прошлой неделе, а ты сделал вид, что её не узнал. И всё равно у тебя не идёт из головы именно Джиа Роса.

Пересмешник подошёл к Андису и заставил его заглянуть себе прямо в глаза.

— А теперь скажи мне, могла ли заурядная лгунья и обманщица так крепко запасть в душу парня, который знал-то её всего два часа? Подумай над этим. А я уже сказал всё, что мог сказать.

Они снова разошлись по своим кроватям: Пересмешник — читать, Андис — спать. Но на просьбу юноши погасить свечу, мужчина ответил отказом.

— Я читаю очень важный документ — позорный список.

— Неужели и в этой дыре ищут заговор против короны?

— Масштабы, конечно, несопоставимы с центром страны, но…

— А ты говорил, что здесь тишь да благодать. Врал?

— Скажи, сынок, это идея твоей жизни — кого-то вечно обвинять во лжи?

— Тогда объясни.

— Глухому не объяснишь смысл обедни, слепому всё едино — что день, что ночь.

— Не понял?

— Говорю, чего тебе объяснять, ты в Сеуани уже месяц, сам всё должен был увидеть.

— Что я должен был увидеть?

Пересмешник понял, что парень от него не отстанет. Ему очень не хотелось делиться с кем бы то ни было, особенно с этим горячим юношей, которого он сам же и сманил в Сейрос, новым поводом для тревоги, но Андис не оставил выхода.

— Если бы ты не пользовался каждой свободной минутой, чтобы уткнуться в грудь нашей горничной, а хоть изредка присматривался к тому, что происходит в городе, то тебе бы открылось главное: новый наместник так рвётся в столицу, что дал Чёрной Страже белый свет.

Заметив, как резко помрачнел парень, мужчина постарался скрасить неприятную новость:

— Но не переживай. Найдут по-настоящему громкий заговор, переведут неугомонного наместника поближе к дворцу, пришлют сюда снова какого-нибудь доживающего свой век чиновника и все пузыри улягутся: провинциальное болото заживёт своей прежней болотной жизнью. У тебя всё?

— Нет, последний вопрос. Позорные списки — запретная литература?

— Да, больше нет открытых судов над заговорщиками, если они не знатного рода. Но есть предприимчивые стражники, делающие копии списков приговорённых для всех любопытных — а куда это пропал мой сосед?

— Почему ты тратишь деньги на позорные списки, а послушать бесплатно глашатаев, которые рассказывают о знатных заговорщиках, ни разу не приходил?

— Во всём мире меня сейчас интересует всего одна фамилия. Далеко не дворянская.

Дурные предчувствия не обманули мужчину. Через полчаса он разбудил прикорнувшего было юношу и сказал, что, пока тот верил клевете на ангела в женском обличье, настоящая ехидна продолжила плеваться ядом.

— Дай мне сонного зелья, без него я не сомкну глаз. А мне понадобятся силы с утра. Чтобы вырвать старшего сына Джиа из пут змеи, пригретой его дурным папашкой.

И, не обращая внимания на протесты Андиса, желавшего узнать все подробности истории немедленно, Пересмешник выпил сонного зелья, самую большую дозу, которую могло выдержать его немолодое сердце. Что произошло, Андис узнал только утром, по дороге в судейский квартал.

— Не надо быть дипломированной ищейкой, чтобы понять, что она начнёт со старшего сына. И только тот, кто давно не был в Ронсевэле, не знает самого очевидного способа. Донос. Ты-то, считай, не знал иной жизни, а представь, каково мне видеть, как нация великих мореплавателей и знаменитых учёных, благородных рыцарей и трудолюбивых землепашцев, умелых ремесленников и богобоязненных монахов выродилась в нацию доносчиков. Думал ли Ронс Первородный, когда повелел вашим предкам заселить эту землю, чем всё закончится? У первых ронсов доносить считалось подлым даже на врагов, а при Ивэ Кровавом ронсы не стесняются сдавать лучших друзей. Но не сегодня! Даже в нашем скором на расправу государстве есть время спасти невинного. Я скажу, что мальчика оклеветала его опекунша, чтобы скрыть собственное зломыслие против короны! Им выгоднее казнить немолодую крестьянку, чем ребёнка — слишком много мальчишек скончалось в последний год в застенках Чёрной Стражи, недалеко до всенародного бунта даже с нашим народом прирождённых рабов. И потом, змея ещё только надеется получить свой куш — это игра в долгую, не один год ей потребуется, чтобы завладеть домом Джиа Росы. А у меня уже есть золотые, чтобы занести их кому следует. Да, сынок, я их берёг как раз для подобного случая. Но Войпрекс Войприкс, конечно, редкостный дурак — поверить клевете на первенца!

К удивлению Пересмешника он нашёл в судейском квартале совсем другого Войприкса. Не юношу, которого так жалел, а отца, которого так костерил. И нашёл ожидающим уже не суда, а исполнения приговора.

— Его никто не имел права пытать раньше, чем через два дня после ареста! — воззвал к закону короля возмущённый мужчина.

— Клянусь всеми демонами, я к нему даже не притронулся, — лениво ответил широкоплечий мужчина в колпаке палача, грубо заталкивая Войпрекса Войприкса Вечное Перо в карету Чёрной Стражи. — Мы законы знаем.

— Он говорит правду, — с печальной улыбкой сказал Войпрекс. — Я во всём сознался сам. Я писал стихи оскорбительные короне. Я изменник.

— Господин судья, произошла чудовищная ошибка! — воззвал Пересмешник к краснощёкому человеку в парике и мантии. — Я знаю этого, с позволения сказать, литератора с детства. Он плохой поэт, но благонадёжный поданный! Он пишет про цветочки и бабочек, закаты и рассветы — привычный дрянной набор всех дрянных бумагомарак! Легче отыскать крамолу в старинных колыбельных, чем в его приторных, как патока, виршах.

Судья (по такому громкому поводу председательствовал лично господин Баланд Ворвон, начальник всех судей в провинции) не обязан был ничего объяснять этому ворвавшемуся на задний двор судейского дома мужчине, но человек в ливрее городского сыска поверх кольчуги, что-то шепнул ему на ухо, и тот предоставил сомневающемуся в справедливости вердикта одну бумагу.

— Здесь нет измены! — воскликнул Пересмешник, прочитав стихи. — Здесь только горечь, что рыцарские замки опустели!

— Рыцарские замки не пустеют! — прижав палец к губам, сказал человек из сыска. — Слухи о том, что бездарные полководцы короля сгубили на полях сражений весь цвет нашей нации, пущены врагами государства, дабы сломить дух ронсов. Потерь нет, рыцари прежним числом и умением, как и четыре года назад, сражаются за своего короля.

«И набирали армию из каторжан вы, конечно, со скуки, а не от безысходности» чуть не сказал Андис. Он держался в стороне от приятеля, чтобы ненароком не подумали, что они вместе — палач, чувствовалось, так и ждёт повод затолкать в карету обречённых второго человека. Если бы не сыскной, он, быть может, это и сделал. Андис уже догадался, что Пересмешник с ним знаком, когда приятель прекратил это держать втайне и от остальных.

— Так вот ты кем стал, Гундор Черноглазый, — с болью в голосе произнёс Пересмешник. — Думали ли наши общие преподаватели, чем ты займёшься вместо науки!

— Я в курсе, где ты работал последние годы, — проявил неожиданную осведомлённость Гундор. — Тоже совсем не то, к чему тебя готовили в университете.

Махнув рукой, Пересмешник повернулся к последнему из участников осуждения Войпрекса. Тому, кто принимал клятвы на священных книгах, что все стороны процесса говорят правду и только правду.

— Епископ Кирэ, вы же венчали брак этого человека! Неужели и вы видите в его стихах хулу на короля?

— И на Бога! Прочтите строки, где автор жалуется, что милосердие иссякло в наш жестокий век. Как может иссякнуть милосердие, когда Церковь ещё жива?

— Сейчас посмотрю. Уверен, что это всего лишь метафора!

Пересмешник ещё раз заглянул в документ и вдруг его осенило:

— Господин судья, господин епископ, Гундор, старый ты дурак! Это не его почерк!

Пересмешник хлопнул себя по лбу и захохотал. Теперь он был уверен, что дело в шляпе.

— Ха-ха-ха! Как же я сразу не понял. Ха-ха-ха! Совсем другой стиль — сильный, смелый, Войпрексу в жизни так не написать, поверьте бывшему критику. Это стихи не его, это стихи…

Озарённый страшной догадкой, Пересмешник сразу прекратил смеяться и заткнул себе обеими руками рот, а Войпрекс пришёл в неистовство, и если бы не палач, наверняка бы вырвался из кареты и, даже с руками в кандалах, сумел бы дать бой не в меру смышлёному другу.

— Не слушайте его! — беснуясь в руках палача, визжал осужденный поэт. — Это мои стихи! У меня иногда бывают озарения! И я писал их левой рукой! Суд окончен, вы не имеете права продолжать разбирательство!

Когда карета повезла Войпрекса в центр страны, где беднягу ждала смерть в первый же большой праздник на большой арене перед глазами короля, он уже успокоился. Последнее, что приговорённый успел крикнуть другу, это просьба позаботится о детях и «изгнать змею из дома».

Когда судья и епископ удалились, а скрип кареты обречённых затих, Пересмешник сел прямо на мостовую и спрятал лицо в ладони. Его плечи чуть заметно дрожали.

— Всё, чем я могу помочь — это сообщить, с какой стороны подул чёрный ветер, — сказал Гундор, дождавшись, когда пройдёт самый первый, самый сильный приступ скорби. — Впрочем, ты и сам всё знаешь. Возвращайся в Голубые Луга, прогони змею из дома. Со стороны закона я тебя прикрою.

— Лучше скажи, кому и сколько занести, — оторвав руки от мокрого лица, попросил Пересмешник. — У нас же в стране все вопросы только так решаются?

— Не в этот раз, наместник, полный восторга, уже пакует чемоданы, — сказал Гундор, помогая Пересмешнику подняться.

— А не рановато ли? Один заговорщик — мелко.

— Говорю то, что видел. Чемоданы уже упакованы.

— А что говорят твои приятели в Чёрной Страже?

— Нет у меня там приятелей, — сдвинув брови, процедил Гундор. — Они используют криминальный сыск, как инструмент, а дальше оттесняют нас от дела.

— Ну, ты ж не беззащитная девица, чтобы тебя вот так вот использовали.

Приятели по университету долго смотрели друг другу в глаза. Один искал понимания, второй ждал раскаяния.

— У меня не было выбора, — с тяжёлым вздохом произнёс сыскной. — Или отец или сын.

— Выбор был, — не согласился Пересмешник. — Не мараться.

— Отказ от дела равняется увольнению. И кто вместо меня будет ловить убийц и насильников? Ты что ли? Или твой спутник-циркач?

— Ты и, правду, не понимаешь, что Легион Смерти обнуляет весь твой пафос?

Шёпотом, всё-таки они до сих пор не покинули судейский квартал, Пересмешник стал перечислять самые громкие имена помилованных в обмен на полгода в солдатах преступников. Безжалостные убийцы, беспринципные разбойники, торговцы дурманом, сутенёры, извращёнцы-насильники и даже людоеды и расчленители.

— И вот они все будут жить, — подытожил Пересмешник, переведя дух. — А он, безобидный поэт, умрёт.

— Ты не представляешь, как мне его жаль! — ударив себя кулаками в грудь, простонал сыщик. — Клянусь Богом Небес и всеми его ангелами, клянусь нашим студенческим братством, мне было нелегко это сделать! Но поставь себя на моё место!

— Уже поставил. И понял, что я бы оставил службу ещё раньше. В час, когда государство впервые начало прощать убийства, но казнить за слова. Прощай, Гундор Черноглазый, я не желаю тебя знать и проклинаю каждую минуту нашего знакомства.

Судорога сожаления пробежала по лицу сыщика. Чувствовалось, Пересмешник многое значит для него, и его слова бьют в самое сердце.

— Я всего лишь исполняю свой долг. А ты спеши исполнить свой. Пока змея в доме, дети в опасности. И да, для них, для матери Войпрекса с больным сердцем, для всей деревни, я позаботился, Войпрекс оправдан и приглашён придворным поэтом — отказывать нельзя. Джиа Роса, после того, как покинет скит, сама решит, когда дети созреют для правды, а от мамы Войпрекса лучше всё скрывать до конца.

Пересмешник застыл, не зная, что сказать. Бывший шут явно не ожидал от сыскного такой заботы о детях и матери человека, которого арестовал. Довольный эффектом, Гундор улыбнулся, но в чёрных глазах продолжала таиться грусть.

— Как видишь, не так уж и плохо, что замарался именно я, а не другой следователь. Последний совет: не давай воли гневу, когда увидишь её. Простого изгнания достаточно. И, несмотря ни на что, рад был встретиться. Я был уверен, что ты уже мёртв — я знаю о твоей жизни больше, чем ты думаешь. И обещаю молчать.

Пересмешник очень хотел выразить как-то признательность, сказать хотя бы «спасибо», но не смог себя заставить даже пожать протянутую к нему руку. Покидая улицу, Гундор постоянно оглядывался — проводит ли его бывший друг хотя бы взглядом. Но Пересмешник, скрестив руки на груди, смотрел совсем в другую сторону.

Андис думал, что они отправятся в путь немедленно, но Пересмешник заявил, что вначале ему надо выпить. Много выпить, слишком печальные событие произошли.

— Два-три дня уже ничего не решат, сынок. Змея затаилась, боясь разоблачения, и не скоро снова ужалит.

Он просидел, наливая и себе и спутнику, в тавернах не два, не три, а целых пять дней. И жалел об этом всю оставшуюся жизнь.

Что всё плохо они поняли, ещё даже не въехав в посёлок. Но жестокая действительность превзошла все самые ужасные догадки.

Глава 4. Кровь и пепел.

— Упокой Отец Небес твою душу. Ты была настоящей ведьмой, но подобной участи не заслуживала.

Сколько раз, обуреваемый тревогами за детей Джиа Росы и одолеваемый болью за судьбу её мужа, он желал смерти женщине, с которой всё началось. Но не такой.

Дочке, повезло: изнасиловав, ей сразу прорубили голову мечом. А мать видно что-то успела сказать насильникам, сказать такое, что они отрезали от неё по кусочку.

Андис был уверен, что ничего страшнее разгромленного цирка Бродячей Песни он в своей жизни никогда уже не увидит. Как же он ошибался.

— Может, не будем заглядывать в дом? — справившись с очередным приступом рвоты, попросил юноша. — Вряд ли кто-то уцелел.

Он был прав. Сложно было надеяться отыскать выживших в посёлке, от которого за две мили разило пеплом, а на улицах от трупного смрада выедало глаза.

Масштаб бедствия поражал: ни одного неповреждённого дома, ни одного уцелевшего деревца. Дома, каждый из которых был маленьким архитектурным шедевром, после того, как по ним прошёлся огонь, стали пугающе похожи один на другой — потемневшие, с зияющими провалами окон, а сады, которыми коневоды так гордились, обернулись для них ловушкой. Если кто и выжил в резне, то неминуемо сгорел в пламени или задохнулся в дыму — пламя бежало, что в густом лесу, прыгало с дерева на дерево, как бешеная белка, а потом, через забор, в соседний сад, и так до самой последний окраины.

— Здесь знатно горело, — медленно произнёс Пересмешник, обводя тяжёлым взглядом округу.

Он словно подводил итог — больше в посёлке делать нечего. И, тем не менее, он остался. Как выяснилось, не зря.

— Воды! Андис, ради всех святых, воды!

Причудливая архитектура дома спасла одну из его обитательниц. Отец Джиа Младшей ставил не дом — храм музам, которых чтил неодинаково. Пытаясь вписать в проект желания поэта уделить одной музе внимания больше чем другой, архитектор создал небольшой «карман», который и заслонил от дыма и пламени девушку. Судя по тому, что Андис вытащил её тело из петли, не к её радости.

— Оставьте меня, дядя Критик! — прохрипела несчастная, когда её привели в чувство. — Я не хочу жить! Я не должна жить!

— Это они не должны жить, те, кто это сделал! — крикнул Пересмешник, пытаясь её успокоить.

Бесполезно. Жажда умереть придавала девочке-подростку небывалые силы. Раз за разом она вырывалась из рук мужчины, чтобы засунуть голову в неумело завязанную петлю, и раз за разом мужчина её валил обратно на землю. Девушка то рыдала навзрыд, то рычала, как пантера, и просила о смерти с тем упорством, с каким не вымаливают еды голодные и воды жаждущие.

Лишь когда Пересмешник начал петь ей колыбельную, она стала успокаиваться. Он пел не своим голосом, а голосом её отца, и это возымело магический эффект: глаза девушки закрылись, рыдания прекратились, через несколько минут она спала, как младенец. Мужчина шёпотом попросил Андиса расстелить плащ, а, когда он исполнил его просьбу, бережно закутал измученного переживаниями подростка.

Чем-то Младшая не приглянулась налётчикам — на её лице не было никаких следов, кроме пары царапин, и даже платье осталось нетронутым. В отличие от сестры-красавицы — на Майки из целого остался только шарф, и тот не обвивал шею, а тугим узлом держал руки за спиной.

Глядя, как сильно истоптана земля возле её тела, страшно было представить, сколько обладателей тяжёлых мужских сапог через себя пропустила эта четырнадцатилетняя девочка, прежде чем милосердный кинжал вскрыл ей горло.

— Майки всегда отличалась своенравием, — стараясь не глядеть на труп, сказал Пересмешник. — С виду — домашняя скромница, любит готовить и убирать, но как коснёшься — маленький чертёнок. Такую не продашь в рабство, поэтому они взяли её сами. А Младшую видно хотели дорого продать, как девственницу.

— Но пожар слишком разошёлся, и они всё бросили, — закончил за него рассуждения Андис. — Значит, ещё кто-то мог уцелеть.

Десять минут назад он не советовал Пересмешнику заходить в дом, а сейчас подталкивал поступить иначе. Но знал бы Андис, сколько мерзкого и жуткого там их поджидает, предоставил бы поиски выживших спутнику, а сам остался во дворе, присматривать за вздрагивающей во сне девушкой.

Разбитые вазы, изрубленная мебель, изуродованные ударами мечей часы. Единственное, что осталось в доме относительно целым, это семейный портрет — погромщики только сорвали его со стены и выкололи глаза изображённым людям.

Когда юноша, по просьбе товарища, поднял портрет, чтобы повесить на своё место, то тут же выронил его. Под холстом лежал труп мальчика.

Андис слышал, что при короле Филине победители шахматных состязаний и рыцарских турниров пользовались одинаковым почётом. Видно, надеясь на возвращение этих времён, отец так способствовал увлечению Яня древней игрой. Увы, его мечтам не суждено было сбыться: Янь умер, не успев увидеть не то что больших шахматных битв, а даже свою одиннадцатую весну.

При жизни мальчик обладал не только большим умом, но и храбрым сердцем: защищая себя или других, он не побоялся драться со взрослыми мужчинами. Его кулачки, сведённые предсмертной судорогой, продолжали сжимать обломки шахматной доски с чьей-то запёкшейся кровью. Ни одной фигуры Андис и Пересмешник не нашли, кроме той, которая торчала изо рта отважного ребёнка.

— Губы порваны, зубы выбиты, они заставляли его глотать их, глотать, пока он не задохнулся, — заключил Пересмешник после осмотра тела.

Андис не знал, где его спутник берёт силы держаться — казалось, он постарел лет на десять за этот жуткий день.

Пересмешник очень надеялся, что кто-то из детей догадается укрыться в щели в одной из стен, которую их отец уж лет десять собирался заделать. Ведра с раствором уже стали давней приметой этого угла и темой для остроумных и не очень шуток жены и детей про Господина Недоделкинса. Сейчас вёдра были пусты, а щель, наконец, заделана. Из скрепившегося раствора торчал только детский шарфик. С рисунком, который Андис видел только на семейном портрете — пряники, конфеты, леденцы на палочке.

— Бомси! — захрипел в ужасе Пересмешник.

Схватив кочергу, он бил по застывшему раствору, пока не пошли трещины. Андис не мешал ему, хотя понимал, что щель слишком мала, чтобы дать достаточно воздуха для замурованного заживо ребёнка.

Андис молчал и когда уже явно мёртвому мальчику Пересмешник начал делать искусственное дыхание, и когда он пытался влить в неживые уста бодрящий напиток из фляги, и, когда, осознав тщетность своих попыток, упал на пол и плакал, плакал, проклиная себя, короля, страну, всех причастных за то, что произошло, и всех непричастных за то, что они могут жить, зная, что подобное происходит.

Их испытания на этом не закончились. На кухне они нашли перевёрнутый котел, из-под которого выползли почерневшие краешки шарфов тройняшек. Из ручек котла торчали обгорелые древка копий, прижимавших его к полу, вокруг лежали груды углей.

— Знаешь, какое самое страшное орудие пыток в истории человечества? — вдруг спросил Пересмешник и сам же ответил на свой вопрос: — Это Медный бык Великого Островного Тирана. Когда людей сжигали, они задыхались от дыма зачастую до того, как пламя начинало пожирать их плоть. Медный бык решал эту проблему. Не сжигать, а запекать заживо — какая же больная фантазия порой бывает у людей. Хотя, люди ли они после такого?

Он с трудом отвёл взгляд от котла и сказал, что они перевернут его позже. Когда он отыщет в этом доме остатки спиртного и вылакает всё до капли. А потом упал на колени и застонал:

— Господь всемогущий, великий Бог Небес! Пусть останется в живых хотя бы ещё один! Если в тебе, ублюдке с облаков, допускающем муки детей и торжество злодеев, есть хоть капля того милосердия, кое-тебе приписывают лживые епископы, оставь в живых хотя бы ещё одного! А если ты не хочешь мне в этом помочь, то катись, я готов молиться хоть твоему врагу и всем его демонам, не так уж он плох, как пишут в твоих книгах, если поможет уцелеть хотя бы ещё одному! А если вы оба решите не вмешиваться, то проклинаю вас обоих, обращаюсь к языческим богам!

Неизвестно, кто из богов откликнулся на зов мужчины, но только ещё один выживший и, правда, нашёлся.

Даже Пересмешник ничего не знал об этом убежище, которое Гертроф, судя по всему, оборудовал сам, чтобы читать в тишине. Здесь он ничего не видел, но всё слышал, что происходило с братьями и сёстрами. Его глаза смотрели в пустоту, руки теребили шарф, и он никак не откликался на поцелуи, которыми покрывал его лоб счастливый до слёз Пересмешник.

— Они пытались спрятаться от них, — заговорил ребёнок, лишь, когда его вывели на свежий воздух. — Кто в Мастерской Недоделкинса, а кто-то думал, что их не найдут под котлом. Но они всех нашли. И всех убили. Они смеялись. Им это показалось забавным. Но что в этом забавного?

И снова замолчал, на этот раз надолго.

Во дворе их ждала Младшая. Старшая дочь несчастного поэта проснулась так же неожиданно, как заснула, и уже успела достаточно оправиться, чтобы рассказать, что произошло с остальными.

— Это сделал Граф, — сказала она, протягивая голубой шарф с рыцарским орнаментом и следами крови. — Увёл брата к реке, а вернулся с окровавленным мечом и этим шарфиком. Им понравилось, они взяли его в стажёры.

— Голубой Всадник с шести лет готовился стать рыцарем, а подкидыш только свистел про свою рыцарскую кровь, — не поверил Пересмешник. — Как он мог его одолеть?

— Просто один был безоружен и связан, а второй не связан и с мечом, — в глазах девочки собрались новые слёзы. — Боже, как он мог? Мы смеялись над ним, но любили, как родного! Клянусь!

— Я знаю, милая, знаю, — погладив её по голове, сказал Пересмешник. — А старший так вообще в нём души не чаял. Один вопрос: Бормонт сам предложил свою помощь или они его заставили, в обмен на жизнь?

— Это они придумали.

— И Граф сразу согласился?

— Нет, только, когда… когда Майки умерла. Это… что-то меняет?

— Немногое, но меняет.

— А ещё он оставил свой шарф, сказал, что более его недостоин. Это тоже что-то меняет?

— Не всё. Но тоже. Меняет, Младшая, меняет.

Рассказа, кто уничтожил мирный посёлок, Пересмешник не требовал. Всё и так было понятно: несколько чёрных стражников, судя по эмблемам на шлемах, батальона Багровой Луны, не успели вовремя сбежать с награбленным и задохнулись в дыму.

Оставался один вопрос — причина нападения?

— Даже Ивэ Кровавый не убивает сотню за преступление одного, — сказал очевидную вещь Андис. — Если только… о, нет! Косматые!

— То, что король пустил Косматую Орду в свои земли для усмирения бунтов, не значит, что он перенял их дикие обычаи. Нет, сынок, здесь что-то иное.

Бросив мешочек с деньгами Андису, Пересмешник сел на коня.

— В соседней деревне есть ледник. В другой деревне есть опытный бальзамировщик. Свези трупы в ледник, а потом приведи бальзамировщика. Джиа Роса сама их похоронит, по обычаю своих предков, в бога нашей церкви я больше не верю.

— Ты едешь к ней?

— Нет, к одному старому знакомому. Встречаемся через две недели у Часовни Всех Святых. И позаботься о детях!

Путь, который обычно занимает у всадника десять дней, Пересмешник проделал за семь. Но он опять опоздал, его друг уже был мёртв.

Вынув тело Гундора из петли (профессиональной, не то что неумелый узел домашней девочки) Пересмешник прикрыл его чёрные, когда-то очень знаменитые среди красавиц университетского городка глаза, а потом прочёл предсмертную записку. Она была короткой. Гундор клялся, что ничего не знал, но всё равно просил прощения, что служил жестокой власти. А ещё умолял друга не соваться в это дело.

— Ну, уж нет! — сказал самому себе Пересмешник, разрывая записку в мелкие клочья. — И я даже знаю, кто мне поможет вместо тебя.

В этом городе у Пересмешника ещё оставался один старый знакомый.

Уже в самом начале своего хождения по чиновникам, мужчина вызнал, где он живёт, и сразу заподозрил неладное, когда выяснилось, что придворный франт так и не покинул далёкую провинцию. Поделиться бы этими сомнениями вовремя с другом из криминального сыска…

— Кто там? — спросил сонный голос из-за тяжёлой двери.

— Неужели для наместника Сейроса есть в его столице закрытые двери? — спросил голосом Торуса мужчина, обладавший даром копировать речь любого человека, которого хотя бы раз слышал.

— Я уже сделал, что вы просили! — голос из-за двери стал жалобным, даже плаксивым. — Не надо, умоляю!

— Ты откроешь сам или приказать страже вышибить дверь?

Конечно, старый знакомый открыл сам — Пересмешник чуть с ума не сошёл от нетерпения, слушая лязг бесчисленных замков и скрип нескольких ставень, прежде, чем его взгляду предстало жирное, трясущееся от страха лицо.

Не дав времени удивиться, что с ним разговаривал не Торус, Пересмешник, схватив обитателя комнаты за тяжёлой дверью левой рукой за ворот камзола (золотые нити треснули, а янтарные пуговицы покатились по полу), а правой впечатал кулак ему в лицо. Одной рукой избивая толстяка, второй, придерживая, он дошёл с ним до кровати, позволил толстяку упасть, а потом вытащил нож.

— Забирайте всё, но оставьте в живых! — выплёвывая кровь, взмолился избитый.

— Нужны мне твои деньги, Урдюк Урдикс, — с презрением сказал Пересмешник. — От них воняет так же, как и из твоего рта, ведь ты зарабатываешь их, вылизывая задницу нашей власти. И из Войпрекса Войприкса хотел сделать такого же как ты, придворного льстеца. А теперь признавайся, почему не уехал, когда получил отказ?

— А, это ты, попутчик циркача? — Урдюк сразу подбоченился. — Почему это я должен держать ответ перед вшивым мужиком из покосившейся повозки?

— Не корчи из себя героя, Золотой Хряк, я знаю тебя настоящего.

Урдюк отшатнулся.

— Откуда ты…

— Ты про свою обидную кличку? Так я же тебе её и дал!

И, чтобы у придворного поэта не осталось никаких сомнений в том, кто перед ним стоит, Пересмешник продекламировал:

— Он так стремился стать творцом, но написал один лишь мрак. Звезда придворных анекдотов, наш толстозадый Урдюк Хряк.

И состроил одну из тех смешных рож, которые так обожал их общий наниматель — король Ивэ Кровавый, до того, как стал видеть в самой невинной остроте угрозу государству.

— Жалкий шут! Как ты выжил?

— Милостью небес. Бог любит дураков. А вот таких как ты, умников, ненавидит. Признавайся, что ты знаешь о погроме в Голубых Лугах?

— Признаюсь, если ты поклянёшься оставить меня в живых.

— Хорошо, клянусь. Но, поверь, ты сильно пожалеешь. Я бы зарезал тебя быстро. А человек, который придёт за тобой после меня, не будет столь милосердным. Прежде чем убить, он заставит тебя, живого, завидовать мертвецам Голубых Лугов. Худшему врагу я бы не пожелал с ним встречи.

— Ты мне угрожаешь? Чьим именем? Кто должен прийти вслед за тобой?!

— Ты ставишь слишком много условий, Золотой Хряк. Давай, рассказывай, пока я не забрал свою клятву назад.

История, которую поведал перепуганный Урдюк Урдикс, началась в доме одного богача.

Глава 5. Прибыльное дело.

У Карела Кампарикса было много домов по всей стране, и каждый узнавали издалека. Не по родовому гербу — права на него он не имел, не по фасаду или ограде — Карел был равнодушен к архитектуре, а только по изобилию охраны. В полных рыцарских доспехах, но без золотых шпор на сабатонах, и, чтобы их точно не путали с благородным воинством и не доставали просьбами о защите вдовы и сироты, с кривыми мечами вместо прямых, наёмники Новых Ронсов стали характерной деталью улиц и дорог Ронсевэля во второй период Западной войны.

Одна от другой частные армии богатейших торговцев страны отличались, в отсутствие гербов, только цифрами на кирасах. Всего двенадцати своим самым ближайшим друзьям король Ивэ даровал право выкупать рыцарские земли. Карел значился в этом списке последним, но никогда не унывал по данному поводу, он был уверен, что когда-нибудь достигнет права именоваться Первым Другом короля. Главное, видеть дальше, чем те, кто носит более высокие цифры не по праву. Пока остальные Новые Ронсы игнорировали богатые китами, но скудные торговлей восточные моря, Карел обхаживал наместников Гаврии и Сейроса, искал там возможность увеличить прибыль.

— …И на пятое лето Западной Войны, как видите, нашёл.

— Но почему, объясните, вы считаете их промысел таким перспективным?

На испорчённом излишествами (в тридцать пять он смотрелся на все сорок три) лице Торуса Бервая, королевского наместника, не дрогнул ни мускул, когда Карел рассказал, что задумал, его интересовала только причина. Делец, признаться, ожидал от прославившегося распутством, но не жестокостью на весь Сейрос, чиновника большего сочувствия коневодам. Он даже заподозрил неладное и возблагодарил небо, что встреча происходит в его доме, где точно нет соглядатаев, но потом вспомнил, откуда занесла Торуса судьба на периферию королевства, претендующего на империю, и куда он стремится так обратно попасть, и сразу успокоился: чувствительные натуры не выживают при дворе тирана. Если бы в камине жарилось не мясо кабана, а визжал от боли человек, его бы и это не смутило — во дворце Ивэ Кровавого и не такое встретишь.

Карел задумался: стоит ли посвящать мужчину в чёрном (прежний любитель модных костюмов словно носил траур по столичным балам) в выводы своих аналитиков. Почуяв запах настоящей наживы, не съел бы он эту добычу сам, не оставив автору идеи и обглоданных костей, да ещё разрушив ненароком те далеко идущие грандиозные планы, которые уж точно Карел пока никому не собирался сообщать.

Лишь вглядевшись в его глаза, и не увидев в них и искорки того делового блеска, который был так хорошо ему лично знаком, а одно лишь любопытство, богач решился:

— Да, действительно, торговля дистриэ сейчас переживает не лучшие времена. Голубые Луга держатся во многом из-за престижа породы, а остальные уже дошли до того, что продают элитных коней в каменоломни.

— Я лично был свидетелем, когда инспектировал один прииск, — тяжело вздохнул Торус. — Кони, предназначенные возить роскошных рыцарей, таскают уродливые глыбы — нет зрелища печальней. Эх, какие раньше турниры проводились! Вы помните?

Его тоска по уходящим в прошлое турнирам объяснялась исключительно любовью к ставкам. Карел знал, поэтому в душе посмеялся над этими охами-вздохами.

— Не знаю, насчёт турниров, но на поля сражений дистриэ ещё вернутся.

Не только Торус, даже далёкий от военных дел, как благочинная девственница от блуда, епископ с сомнением покачал головой, а верховный судья Сейроса Баланд Ворвон так вообще с трудом сдерживал смех.

— Господин Кампарикс, — сказал он. — Простите, но переехав на восток, вы словно забыли, что уже пятый год творится на западе. Или вы думаете, отцы тех детей, чьи земли вы так рьяно скупаете, просто в отъезде?

— Часть из них, действительно, в некотором роде в отъезде, — стараясь не показывать, как его задела насмешка судьи, процедил Карел. — Не скажу, чтобы мы, Новые Ронсы, так верили в их возвращение, но… Их замки никто не выкупил, даже после того, как корона всё конфисковала. Даже после того, как скинула цену до смешного…

Настала неловкая пауза. Даже в своей компании люди старались не вспоминать Орден Свободы — рыцарей, которые перешли на сторону западных язычников, обвинив благословенного короля в тиранстве и сознательном истреблении благородного сословия. Первым нарушил тишину Баланд Ворвон:

— Павэльское побоище, Апрельская Резня, Бойня в Великой Роще, Битва тысячи шпор…

Казалось, списку громких поражений не будет конца. За каждым стояли опустевшие замки и чей-то прервавшийся род. Любому ронсу-аристократу их перечисление было бы за пытку, но за чьим-то падением всегда следует чьё-то возвышение. Карел бы только рад был выслушать обстоятельства, которые способствовали его обогащению, если бы не тон Баланда. Судья словно отчитывал нерадивого школьника, будто учил прописным истинам слабоумного. Карел тянул изо всех сил любезную улыбку, но, чувствовал, что его предел терпения не безграничен.

— Думаете, мне не страшно было отпускать преступников, которых я же и сажал, когда король создавал Легион Смерти? — сказал Баланд в конце. — Но эта была вынужденная мера, когда тяжёлая конница уже изжила себя на полях сражений, а времени на массовую подготовку пехоты…

— Хватит говорить со мной языком королевских глашатаев! — всё-таки сорвался на крик Карел. — Если тяжёлая конница так плоха, почему остальные королевства так за неё держатся? А язычники, если так уверены в своих цепах и топорах, почему так холят и лелеют наших бронированных предателей, ищут поддержки именно у государств с развитым рыцарством, а, главное, уже создают себе аналоги нашего феодального устройства, хоть это и противоречит их традициям? Может потому, что рыцарская армия всё ещё не так плоха, особенно когда ведут её в бой настоящие военачальники?

Он задавал риторические вопросы. Правду о том, что королевские полководцы бездарны и глупы, не знал, похоже, только сам король. Или не хотел знать. Страшно признаваться даже самому себе, что ты обескровил руководство собственной армией, казня умных, но независимых, и возвышая льстецов и лизоблюдов.

— А что, по-вашему, лучше было, когда командовал самый знатный? — похоже, Баланду нравилось выводить Карела из себя. — Мы, кажется, из-за этого чуть не проиграли Косматой Орде при короле Филине.

— А потом пустили её в свои земли добровольно, — напомнил Карел. — И неужели вы думаете, подавлять мятежи? Бросьте, Чёрная Стража и так неплохо справлялась. Нам нужен был мир с Ордой, чтобы снять южных рыцарей со своих наделов и направить их на запад. Южная знать примет на себя настоящее бремя войны, а ваш хвалёный Легион Смерти лишь вроде временной затычки, чтобы плотина не рухнула. Кстати, о знати.

Он позвонил в колокольчик и приказал слуге допустить в зал утреннего просителя. Держа в одной руке шлем, а во второй — пергамент, вошёл остроносый рыжеволосый паренёк лет семнадцати в старинных доспехах с гравировкой солнца на кирасе. На его ногах блестели золотые шпоры, а меч был прямым — с каким презрением мальчишка смотрел на охранников Карела Кампарикса.

— Господин Ойрэ Ойрэль рыцарь Рыжего Солнца, единственный наследник рода Ойрэль и владелец замка Ойр.

Ойрэ не говорил, почему он явился на приём не в обычной одежде, а в латах, все и так понимали причину: у него нет денег на приличный костюм. Карел вежливо напомнил юнцу, что замок уже не его; принял пергамент с прошением вернуть всё прежнему владельцу, разумеется, не бесплатно, и само собой, в долг; пообещал дать самый скорый ответ; попричитал о бессовестном управляющем, который, воспользовавшись малолетством последнего из Ойрэлев, оставил его без родового гнезда; заверил, что ничего не знал о наследнике, а потом внезапно попросил паренька продемонстрировать своё владение мечом. Точнее, посостязаться в этом умении с его лучшим телохранителем.

— Я вам не циркач! — отказался юнец. — Мой меч покидает ножны, защищая справедливость, веру и корону, а не для развлечения ваших дружков.

С каким надменным выражением лица он произнёс слово «дружков». Ойрэ то ли, действительно, не знал наместника в лицо, то ли был очень смелым молодым человеком.

— Вы просите рассмотреть прошение человека, который хоть и стал рыцарем, но ещё не достиг возраста совершеннолетия, — объяснил свою просьбу Карел. — Должен же я хоть как-то убедиться, что вы, несмотря на годы, полностью взрослый и зрелый муж, настоящий воин, носите шпоры по праву.

Ойрэ вспыхнул, заставив всех присутствующих снисходительно улыбнуться, но потом согласился на представление.

Карел попросил юношу надеть шлем и сказал, что победителем будет считаться тот, кто дольше всех сможет выписывать фигуры мечом в полных латах. Прежде чем глаза Ойрэ скрыл шлем-армэ, богач успел прочесть в них разочарование — мальчишка явно рассчитывал на поединок с одним из ненавистных Кривых Клинков.

Два клинка — прямой и изогнутый — стали быстро вращаться. Первую минуту их обладатели работали на равных, но затем фигуры владельца кривого клинка стали проще, движения неувереннее, а его тяжёлое прерывистое дыхание заставляло вспоминать картины загнанных на скачках лошадей. Наконец, телохранитель Карела выронил меч и упал на колени, сорвав шлем и ловя воздух ртом. В ответ на это юный рыцарь только увеличил скорость, порхания его клинка стали почти неуловимы глазу.

— Довольно! — крикнул Карел.

Рыцарь Рыжего Солнца убрал меч в ножны и снял шлем. Лишь лёгкий румянец покрыл щёки юноши, тогда как его противник до сих пор был пунцовым, как варёный рак.

— Так я могу надеяться? Клянусь честью, все деньги я верну в течение десяти лет! От силы — пятнадцати.

— Я бы рад, но среди моих друзей, здесь присутствующих, есть судья. Как он посмотрит на то, что я заключаю сделку с лицом, не достигшим восемнадцати?

— Но разве мои золотые шпоры не дают мне…

— Мы решим эту юридическую коллизию позже, когда у моего друга-судьи будет время. Ждите курьера с ответом…эээ…. Где вы сейчас изволите проживать?

Сконфузившись, молодой человек назвал самую дешёвую гостиницу Сеуани, и покинул помещение. Вслед за ним вышел, пошатываясь от усталости, осрамлённый телохранитель.

— Как видите, принцип первородства не так уж и плох, — сказал Карел гостям, попросив телохранителя задержаться. — Мои парни упражняются работать в полных латах до изнеможения. И они, действительно, хороши. Но только пока рядом не встанет паренёк, который учился этому с восьми лет. Чей род, на протяжении веков, продолжали только самые умелые воины, а слабаки умирали молодыми на полях сражений. И, если даже рыцарство, действительно, уйдёт в прошлое, с нашим вечно ищущим измену королём, то кто-то же должен прийти ему на смену?

Карел спросил телохранителя, как поживает его сынишка, нравится ли ему в пансионе. Суровый мужчина расцвёл в улыбке, когда стал рассказывать о сыне. Карел внимательно выслушал, поблагодарил за службу, а потом выдал ему премию за усердие и покорность — купить сыну гостинцев.

— Сейчас один рыцарь стоит пяти Кривых Клинков, — сказал богач, когда его телохранитель, рассыпаясь в благодарностях, ушёл. — В следующем поколении пропорция уменьшиться. Один к одному? Хотелось бы, но скорее всего, один к двум. Тоже результат. У нас двенадцать частных армий. Им всем понадобятся дистриэ лет через десять, когда произойдёт смена поколений. Нужно будет много, очень много дистриэ. А лучшие дистриэ пасутся в Голубых Лугах. И я боюсь даже представить, какой прибылью потом обернётся их захват сейчас.

— А почему именно захват? — спросил наместник. — Не то, чтобы мне было кого-то жалко, но не проще ли решить вопрос деньгами? Тем более, торговля рыцарской породой на спаде, вы сами говорили, много они не потребуют.

— Вы совсем не знаете местных людей, — заговорил до того молчавший епископ. — Ещё нужно поискать более упёртых ослов, чем эти коневоды. Их чванство стало у нас притчей во языцех. Они не продадут дело своих предков ни за какие деньги.

— Но господин Карел хотя бы пытался? — бросив испытующий взгляд на богача, произнёс Торус.

— Зачем? Пока они созреют с ответом, слух о том, что кто-то интересуется покупкой их породы, разнесётся очень далеко. Мне не нужно, чтобы и другие поняли, что торговля дистриэ не вечно на спаде.

— Тогда по рукам! — дал своё согласие наместник. — Вот только долго ли ждать повода? Меня уже тошнит от этой затхлой провинции.

— Можете уже паковать чемоданы в столицу, — с загадочной улыбкой молвил богач. — Люди везде одинаковы. Зависть, ревность, жадность… чтобы поймать на эту наживку, даже не требуется закидывать удочку. Нам нужен всего один донос, неважно, чей и неважно на кого, а дальше уже господин судья раздует из искры пламя, превратит одного заговорщика в банду. Целый посёлок готовит заговор против короля! Бунт и отделение от страны! Звучит, как заголовок? Кстати, о заголовках.

Карел попросил до этого державшегося в тени Урдюка присоединиться к беседе.

— Вы очень кстати оказались здесь. Не спешите уезжать. Ваш талант получит достойную плату. Десяток памфлетов, пара обличительных поэм… Их нужно подготовить заранее. Когда всё случится, тексты уже должны получить хождение по стране. Чтобы ни у кого не оставалось сомнений: здесь, действительно, готовили восстание. Справитесь?

— Это будет сложно.

— Двойной гонорар?

— Вы читаете мои мысли!

— Тогда договорились. Будут ли какие-то отдельные просьбы?

Урдюк замялся, а потом попросил за одного местного поэта.

— Мы с ним как-то пересеклись на одном закрытом мероприятии для начинающих литераторов. Потом несколько раз пили вместе.… Не сказать, чтобы это был уж такой мой особый приятель.… Но….

— Хорошо, он останется в живых. Если только донос, которого мы так ждём, будет не на него лично. Тут уж вы понимаете…

— Исключено, мой приятель далёк от политики, безобидный чудак, которого все любят. Я скорее поверю в языческие предания об оживших деревьях и говорящих камнях, чем в то, что найдётся хоть один желающий донести на Войпрекса Войприкса.

— У него есть жена и дети, — вдруг вспомнил епископ. — Быть может, вы хотите попросить и за них?

— Я их не знаю, — пожал плечами поэт. — И по мне любая семья творческому человеку лишняя ноша. Если бы не семья, Войпрекс может, не чах бы в провинции.

— Итак, договорились! — Карел потёр руки. — Служитель муз получает двойной гонорар, я — чудесных коней, наместник — возвращение в столицу, Чёрная Стража — посёлок на разграбление, предупредите: конюшни и пастбища не должны пострадать. А господин судья? Сколько хочет господин судья?

Баланд хитро прищурился и огорошил Карела вопросом:

— Вы сейчас о золотых монетах или предлагаете долю в грядущем предприятии?

Карел мысленно выругался, а потом прискорбным тоном сообщил, что предприятие может и не выгореть, коммерция — дело рисковое. Что если его аналитики ошибались? Получится, господин Баланд работал за «кота в мешке».

Сошлись на трёх тысячах золотых.

Оставался ещё отче Кирэ. Его роль заключалась в том, чтобы прикрыть одну клевету другой: если народ не клюнет на историю про мятежников, добавить к ним обвинения в колдовстве.

Карел приготовился к долгой торговле — всё-таки Кирэ начинал простым священником в деревенском приходе, в пяти милях от Голубых Лугов, он знал лично многих коневодов. Но, к удивлению богача, епископ отказался от всякой награды.

— Посёлок тот погряз в гордыне. Он заслужил свою участь.

Если бы застал миловидную девушку за разделкой обобранного трупа, богач был бы меньше поражён. Знакомый всем, кто его знал, как участливый, добрый и далеко не самый замаранный в стране, где даже церковь погрязла в коррупции, человек сейчас преобразился. Плохо скрываемая радость от грядущей гибели целого посёлка заставляла дрожать его губы и блестеть нехорошим блеском глаза. Даже организатор грядущего злодейства не испытывал никакой злобы к будущим жертвам: дело есть дело, их вины нет в том, что они стоят на пути к небывалому богатству и огромному влиянию.

— Что-то личное? — проявил резонный интерес Карел. — У вас есть какая-то затаённая обида на свою паству?

— Как вы могли так подумать обо мне, господин Карел? Разве может служитель церкви примешивать личные интересы? Да во всём аду не сыщется мук достойных такого греха!

Богач сделал вид, что поверил епископу. Но себе взял на заметку этого человека — он не так прост, как кажется.

Деньги, церковь, суд, власть и искусство договорились: Голубые Луга были обречены, теперь оставалось слово за их обитателями. Пожар, где погибнут лучшие в стране коневоды, им предстояло зажечь самим.

— Один донос, всего один донос, — прошептал Карел, проводив последнего гостя. — И, если никто его не напишет, значит, там живут не люди — праведники святые.

Но по своему жизненному опыту он знал, что праведников не бывает, поэтому уже думал, где заказать новое клеймо на несколько тысяч жеребцов и кобыл элитной породы. Но главное, конечно, не эти конюшни, а то, что последует дальше. Если, конечно, он всё правильно рассчитал, а уж в чём, в чём, а в расчётах купец был дока.

Карел прижал пальцы к губам, в страхе обронить вслух то, о чём имел роскошь пока только думать.

Глава 6. Горе матери.

Больше, чем трупы детей в фургоне, Андиса пугала только необходимость передать каждый их матери. Сколько ужасов он пережил, прежде чем пять мальчишеских тел и одно девочки-подростка оказалось в руках бальзамировщика — один запах, который скрывал перевёрнутый котёл, преследовал его целую неделю. А как Андис искал на берегу труп Голубого Всадника — пытался опознать по лицу на портрете среди десятков изрубленных трупов одного подростка, пока не стало плохо. Но он бы предпочёл остаться жить в вымершем посёлке, чем рассказывать Джиа Росе как погибли её дети, видеть её глаза после того, как она заглянет в провонявший могильными бальзамами фургон, слышать её рыдания, лицезреть её скорбь.

Увы, Пересмешник остался глух к мольбам юноши.

— Младшая очень плоха, а Гертроф, если и, правда, так и не заговорил, тоже не хорош. За одним ребёнком я, в дороге, может, и пригляжу, но двух не потяну, мне не двадцать лет. Ты едешь с нами, без обсуждений. И спасибо, что догадался выторговать у бальзамировщика ещё и фургон, в одной повозке с трупами даже я бы не выдержал.

— А что если оставить детей…

— Где? Кому? Кто тут согласится принять сына и дочь заговорщика?

Путь до скита занял ещё неделю и здесь, к облегчению Андиса, Пересмешник взялся сообщить печальную новость Джиа Росе наедине. Он ушёл к скиту, оставив спутника с детьми, и вернулся через час с глазами красными от слёз.

— Джиа надо пережить эту новость… без свидетелей. Мы заночуем на выселке рядом. Джиа сама нас найдёт, когда будет готова.

— А мы? — спросила Младшая. — Нас она не хочет увидеть?

— Хочет, — ответил Пересмешник. — Очень хочет. Просто не хочет, чтобы вы её видели… такой.

— Какой? — не поняла Младшая.

— Умоляю, хватит вопросов! — попросил срывающимся голосом Пересмешник.

Гертроф ничего не сказал, словно ничего не слышал. Он продолжал смотреть в одну точку перед собой, накинув капюшон на лоб и намотав шарф по самые глаза. Даже обещание Пересмешника купить ему кучу новых книг, если он заговорит, его, заядлого книгочея, не оживило.

На выселке было полно свободных хижин — всех мужчин отсюда забрали на войну, а женщины с детьми подались в город, на заработки. Несколько старух не стали препятствовать желанию Пересмешника здесь временно поселиться.

Когда и на десятый день Джиа Роса не появилась, Андис потребовал, чтобы спутник ему всё рассказал.

— Как она среагировала? Рыдала, рвала на себе волосы, проклинала наместника? Или свою судьбу? Или женщину, с которой всё началось? Или, наоборот, проявила признаки сумасшествия, стало хохотать? Ты поэтому хотел, чтобы дети её не видели? Ждёшь, когда она сама придёт в себя?

На этот поток вопросов Пересмешник дал один ответ:

— Если тебе была так интересна её реакция, тебе надо было идти со мной к скиту, а не отсиживаться трусливо у повозки.

Вечером Андис вернулся к этому разговору. Он настаивал, что они поступили опрометчиво, оставив женщину с таким горем одну.

— Переживаешь, что она покончит с собой? Этого не случится.

— Тебе-то почём знать?

— Я её знаю… эээ… существенно больше, чем ты.

— Знай ты её чуть менее существенно…

— Ты на что это снова намекаешь?..

Руки Пересмешника сжались в кулаки, зубы оскалились. В его глазах блеснул такой огонь, что Андис, уверенный всегда в том, что если их конфликты перейдут в горячую стадию, он легко одолеет немолодого спутника, невольно отпрянул.

— Сопляк сопляком, а хуже бабки-сплетницы! — сплюнув, процедил Пересмешник и приложился к фляге с брагой, которую сторговал у старух с выселка за два медяка.

Андис вышел из себя. Оттолкнув не ожидавшего нападения мужчину так сильно, что незакрытая фляга выпала из его рук, он пнул её.

— И как ты можешь пить после того, что произошло? Если бы один старый пьяница чуть поспешил.… Но нет, таверна дороже!

Юноша приготовился к драке. Но грозный воин, которого увидел минуту назад в бывшем шуте, так же внезапно пропал, как появился. Сгорбившийся, словно старик, мужчина сделал несколько шагов по направлению к фляге, но, не дойдя, тяжело сел на землю. Андис, чувствуя себя подонком, ударившим в самое больное, попробовал всё исправить:

— Прости меня! Это бы всё равно ничего не изменило! Мы же не знали, что готовится нападение! Только прогнали бы интриганку с дочкой. Погибли бы сами вместо неё.

Пересмешник ничего не ответил. Он сидел в понурой позе, а Андис стоял позади, полный раскаяния, пока их не позвал истошный крик Младшей:

— На помощь! Кто-нибудь!

Прибежав к дому, который стал им ночлегом, Андис и Пересмешник увидели девушку, которая боролась с братом, каталась по земле возле фургона, из которого выехал один труп. Янь смотрел в небо, словно силился разглядеть в нём бога, допустившего его смерть, и потребовать объяснений: почему именно он? Совсем ещё ребёнок. Если и виноватый, то лишь в простительных по своему малолетству грехах. Почему не тиран-король, не его палачи, не убийцы из Легиона Смерти, а опять никому и ничего не сделавший плохого ребёнок?

Губы его, все в аккуратных стежках, обнажали неестественно белые вставные зубы — с трупом поработали на славу, приготовили к проводам. Но глаза ребёнка, открывшиеся то ли под сменой температур, то ли от тряски в фургоне, были словно живые. Особенно на фоне покрытой толстым слоем бальзама кожи.

— Я должен их сжечь! — рычал Гертроф, пытаясь ткнуть сестру догорающим факелом, который крепко сжимал. — Сжечь вместе с собой! Они меня сами об этом просили! Неужели ты их не слышишь? Или для тебя их просьбы ничто?!

Помощи жонглёра хватило, чтобы обезоружить мальчика, но даже увещеваний мудрого шута оказалось мало, чтобы остановить его безумие.

— Прости меня, Янь! — кричал он, повернув, насколько позволяли руки Андиса, голову в сторону труповозки. — Я пытался, сам видел. Скажи Младшей то же, что сказал мне, а то она не верит!

Только мать смогла его успокоить.

Она появилась так внезапно, что даже Андис вначале принял её за видение. Джиа Роса оделась по-дорожному, волосы её были собраны в пучок, но глаза смотрели так же по-доброму, как на том портрете, который так поразил юношу. Под этим взглядом Гертроф затих, словно по волшебству. Его губы расплылись в улыбке, а по щекам побежали слёзы счастья.

— Мамочка, отругай Младшую. Она мешает мне говорить с Янем.

— Яня больше нет, маленький. Яня больше нет.

Она прикрыла Яню веки и осторожно, словно бы он не умер, а только заснул, вернула его голову в фургон и задёрнула ткань.

— Ты не обманываешь, мамочка? Я же слышал его голос.

— Разве мама тебя когда-то обманывала, сыночек? Ты слышал не Яня.

— А кого тогда?

— Никого. Тебе показалось. Это ветер шумит.

Андис отошёл от мальчика, давая матери возможность его обнять. Прижавшись к груди Джиа, Гертроф силился что-то произнести, но выходило телячье мычание. Лишь когда мама начала его гладить по волосам, по щекам, он сказал:

— Царапушки, мамины царапушки!

И с умилительным смехом, закрыв глаза, стал тереться об её, запримеченные Андисом ещё на портрете, мозольки на ладошках.

Джиа легко, словно это был младенец, подхватила худенького мальчика и отнесла в дом, где заботливые старухи уже разожгли печь и разогрели похлёбку. Поев, мальчик сразу же заснул, и тогда мать обратила свой взгляд на дочь.

— А ты не хочешь маминых царапушек?

— Хочу, очень хочу. Но я их недостойна.

— А Майки была достойна?

— Да. Она была хорошей.

— Но Майки больше нет. Так получи ты её долю.

И больше не в силах сдерживаться Джиа Младшая бросилась в объятия старшей. Она то тёрлась щеками о мозольки мамы, которые, конечно, не царапали, а лишь слегка дразнили, то целовала их, а та свободной рукой перебирала её волосы и гладила шею.

Когда они обе утомились играми, мать попросила дочь отойти ко сну.

— Мне нужно поговорить наедине. С моим другом и его спутником.

Младшая послушно ушла в комнату, которую они приспособили под спальню. Джиа Роса взглядом дала понять сердобольным старухам, что больше не нуждается в их помощи. Когда за ними захлопнулась дверь, она взяла миску с остатками похлёбки, последний кусок хлеба со стола, прижалась спиной к печке и стала есть. Только сейчас Андис понял, как он продрогла и проголодалась с дороги.

Юноша смотрел, не отрываясь, на эту удивительную женщину и проклинал себя за всё плохое, что о ней сказал или подумал.

Как только дети легли спать, глаза их матери сразу потускнели. Ласковая добринка исчезла, очи Джиа заполнила печаль. По мешкам под глазами, которые, на удивление, её не портили, а только делали ещё более живой, настоящей, Андис понял, что женщина мало спала все эти дни. И всё равно она держалась молодцом для человека, потерявшего разом чуть ли не всю семью.

Поужинав, Джиа перехватила взгляд Андиса, и грустная улыбка тронула её уста.

— Влюбился? — спросила она, и сказала, не дожидаясь ответа: — Ещё один.

Андис отвернулся, чтобы не давать повода Джиа утвердиться в своей догадке. Разглядывая о чём-то шепчущихся во дворе старух, он услышал скрип половиц — Пересмешник решился подойти поближе к Джиа. Андису страшно захотелось обернуться, чтобы увидеть — обнял он её или нет. Но он сдержался, понимая, как женщина расценит его ревнивый взгляд.

— Боги леса или боги реки? — спросил Пересмешник Джиа так тихо, что Андис едва услышал.

— Лес, — решительно ответила Джиа. — Но никаких богов, кроме вашего.

За спиной у Андиса послышался тяжкий вздох, а потом опять заскрипели половицы — от печки к двери, потом снова к печке.

— Ты уверена? Назад дороги не будет.

— Да. Мой муж тоже бы так поступил.

— Стоит ли себя ставить на место предателя?

— Он всё искупил, взяв на себя обвинения нашему первенцу.

Пусть и отрёкшись от Бога Небес, формально Пересмешник пребывал всё ещё в лоне его церкви. И Андису было непонятно то упорство, с которым он склонял тайную язычницу похоронить своих детей по её обрядам, вместо того, чтобы поддержать приступ благочестия. Точнее, больше не благочестия, а уважения к церкви, в которой их венчали с мужем, как предположил Андис.

— Подумай, Джиа!

— У меня было много времени подумать.

Андис решил, что теперь-то можно обернуться, не навлекая на себя новых подозрений во влюблённости.

Он увидел взволнованного, словно бы речь шла о, действительно, важных вопросах, а не о споре о похоронных ритуалах, Пересмешника и Джиа, завернувшуюся в плащ. Уставившись взглядом в одну точку перед собой, она сейчас удивительно напоминала одного своего сына. Гертроф, чисто внешне, если не обращать внимание на болезненную худобу, взял больше всего от своей матери.

— Поздно, мой славный друг, поздно, — сказала женщина слегка дрожащими губами. — Росомаха уже взяла след, росомаха уже идёт по следу.

— Что за росомаха? — не понял Андис.

Джиа и Пересмешник посмотрели на Андиса так, словно бы до этого не знали, что он остался с ними в одной комнате.

— Это одна поговорка с моей бывшей родины, — объяснила, слегка улыбнувшись, Джиа. — Росомаха — так мы называем судьбу. Безжалостную судьбу. От которой никому не деться. А ты веришь в судьбу, мальчик?

Улыбка Джиа стала чуть шире, когда Андис улыбнулся ей в ответ. Конечно, его чуточку расстроило, что женщина, судя по обращению, не видит в нём мужчину, но то, что она улыбается, впервые после произошедшей трагедии по-настоящему, без грусти, иронии или желания угодить детям, улыбается, многое стоило. Сколько раз за этот тяжёлый вечер он мечтал увидеть именно такую, ничем не отягчённую улыбку на её лице, и как затрепетало его сердце, когда вышло так, что улыбка предназначалась ему, именно ему.

Кто ещё, кроме одного патентованного брюзги мог испортить этот момент.

— Мальчику уже девятнадцать лет, — мрачно сказал Пересмешник. — Достаточный возраст, чтобы понять, что плохой тон лезть в чужие разговоры.

Андис очень хотел ответить Пересмешнику как он того заслуживает. Но гиблое дело — затевать перебранку с бывшим шутом. Особенно в присутствии интересной тебе женщины.

Впервые с появления в мёртвом посёлке, Андису снились не мертвецы. Он видел во сне Джиа Росу, прикасался к ней руками, скакал с ней верхом на гигантской росомахе по лесам, полям, лугам, одним прыжком перемахивая широкие реки и глубокие озёра.

Он знал, что это непростая росомаха. Это его, Андиса, судьба, неведомым образом слитая теперь воедино с судьбой одной женщины. Он понятия не имел, куда она их несёт, чем всё закончится. Но никакой тревоги не испытывал.

Глава 7. Склеп в лесу.

Как это и бывает в дальних провинциях, отдельные языческие пережитки сохранились и через тысячу лет после победы единобожия. Сколько епископов повидали на своём веку и Сейрос и Гаврия — не сосчитать, и никто не смог отучить местных жителей от привычки давать «на дорогу» покойнику несколько монет. В отсутствии свидетелей, некому было рассказать, пригодились ли кому-то в раю деньги, но уж кто точно имел неплохую выгоду с древней традиции, так это люди, обречённые попасть в ад за грех татя.

Чтобы отвадить кладбищенских воров, жители Голубых Лугов хоронили своих близких у опушки так нелюбимого всей округой леса. А самые богатые и чванливые ставили склепы прямо в чаще. Судя по разбитым дверям, им это не особо помогло. Лишь несколько склепов, закрытых на особые иноземные замки, «с секретом», остались нетронутыми. В их числе и фамильная усыпальница рода Войприкс, хоть и не дворянского, но очень гордого.

Старший Войприкс, не самой храброй души человек, как женился, ни разу здесь не бывал. За семнадцать лет трое его близких скончались, и все три раза он препоручал хоронить их жене. Так что она хорошо знала и дорогу сюда и «секрет» к замку.

Пока женщина готовила внутри место для новых покойников, Андис и Пересмешник переносили их и складывали у дверей. Дети уже, видно, выплакали все свои слёзы, и только шептали слова прощания вслед братьям и сёстре и махали ладошками. И никакие причитания не произвели бы большего впечатления на юного жонглёра, чем этот трогательный жест. Он глотал слёзы каждый раз, когда проходил мимо Младшей и Гертрофа, и всё, что утешало Андиса, что на этом его мучения должны были закончиться: похоронить несчастных, а дальше — всё.

Что — всё?

Только сегодня он задумался, что будет дальше. Куда пойдёт Джиа Роса со своими детьми? Продолжат ли они с Пересмешником сопровождать её? Захочет ли она такого сопровождения?

С горечью Андис осознал мудрость народа Джиа, который сравнил судьбу с росомахой. Удары судьбы, как росомашьи когти срывают с тебя кожу, проникают в самое нутро. А время лечит раны, но не стирает шрамы. Андис неизвестно откуда совершенно точно знал, что если после поминального ужина Джиа скажет, что их пути расходятся, он всё равно останется с ней незримо связан. И, в будущем, конечно, найдёт себе девушку и не одну, но счастлив не будет — память о Джиа Росе не даст, как не дала Пересмешнику.

Андис по-новому взглянул на спутника: «неужели он — это я, спустя тридцать лет?». Не нашедший себя нигде, не создавший семьи стареющий циркач без своего угла и детей. Живущий только воспоминаниями, мечтой, которой не дано осуществиться.

И ему захотелось встать на колени перед Джиа и немедленно признаться ей во всём. Но запах забальзамированных тел напомнил, что сейчас, для этого, мягко говоря, неподходящее время.

— Склеп уходит глубоко под землю, — сказал Пересмешник, когда все приготовления были закончены. — Мы с Джиа провозимся где-то час или два. У вас будет достаточно времени зажечь костёр и приготовить ужин. На дрова пускайте фургон бальзамировщика, всё равно никто из вас никогда не сядет в него.

— Я вполне справлюсь одна, — мягко сказала Джиа. — Сопровождать меня необязательно.

Пересмешник помотал головой. Джиа пожала плечами и скрылась в склепе. Пересмешник последовал за ней, закрыв дверь изнутри — оказаться замурованным заживо он не боялся, замок «с секретом» работал в обе стороны.

Андис и дети остались одни. Младшая и Гертроф не осмелились даже подойти к фургону, ставшему труповозкой для их родных, Андису пришлось работать топором одному. Он так устал, что готовку предоставил целиком Младшей, хотя Пересмешник и намекал, что она, в отличие от Майки, так себе кулинарка и пара советов ей не помешала бы.

Пока Младшая пыталась не испортить продукты, а Гертроф что-то чертил палочкой на земле, Андис смотрел на склепище и думал, как здесь жутко ночью, если даже днём от каждой двери тянет тоской и унынием, за каждым камнём ждёшь привидения.

Не лучше был и лес кругом — дикий, нехоженый. Даже Андису, привычному к густому бору жителю центрального Ронсевэля, было тут неуютно, что уж говорить о парнях и девушках, выросших среди лугов — неудивительно, что они так невзлюбили женщину, которая ходила сюда каждую неделю.

Андис никогда не считал себя знатоком следопытства, но не сомневался, что они пересекли по пути несколько кабаньих троп, а на деревьях лишь слепой не заметил бы шерсти медведя. Изредка доносившийся волчий вой окончательно убеждал в том, что этот лес — действительно, опасное место. И как же надо любить своих языческих богов, чтобы в одиночку проводить здесь обряды.

Юноша, который был уверен, что во всём уже разобрался, опять встал в тупик. Для истовой язычницы, какой её представил в суде Пересмешник, Джиа проявила слишком много рвения, стараясь похоронить бедняг именно по обычаю местной церкви.

Где-то вдали волк провыл ещё раз, а потом совсем недалеко хрустнули ветки.

Андис сжал сильнее топор и бросил тревожный взгляд на детей. Это была его роковая ошибка — смотреть надо было туда, где хрустели кусты. До них было не меньше пятнадцати шагов, но неизвестный преодолел их в два прыжка.

Словно тупой кол воткнулся юноше в спину, заставив выпустить топор, затем последовал мощный толчок и раздался сиплый голос:

— Стоять, цыпа! Стоять, цыплёнок! Иначе я вашему дружку череп проломлю, и пискнуть не успеете!

Прижатый к земле тяжёлым сапогом, задыхающийся от боли Андис не видел, кто его ударил и чем, метясь в почки, но судя по всему это было древко какого-то оружия.

— Не слушайте его, бегите! — крикнул он из последних сил и получил пинок под копчик.

Разумеется, дети Джиа Росы не бросили спутника в беде. С довольным смехом нападавший позволил Андису перевернуться на спину.

Андис увидел мужчину лет сорока пяти с копной свалявшихся от грязи волос, омерзительной улыбкой, показывающей ужасные, зачем-то подпиленные зубы, и похотливыми узкими глазками. Каторжные татуировки покрывали его ладони и шею, а на изрядно поношенной военной ливрее виднелся череп с костями. Лёгкие доспехи, положенные легионерам Смерти, он то ли уже пропил, то ли просто не считал нужным носить в глубоком тылу. А, если кто и сомневался в принадлежности напавшего к ветеранам подразделения с печальной славой, оружие развеивало всякие сомнения.

Широкий тесак на поясе и боевой молот в руках, точнее, правильнее было бы сказать «боевая кувалда». Король так жаждал захватить каждого рыцаря Ордена Свободы живым — не для выкупа, как это обычно бывает, а для пыток — что запретил своим новым бойцам клюв или боёк, как на настоящем боевом молоте. Оглушить предателя, а не пробить ему латы вместе с плотью, и доставить королю на расправу — таким видел их предназначение Ивэ. К тому же, настоящим боевым молотом надо учиться работать, а кувалда привычна любому обитателю каторги на каменоломнях.

То ли в больших провинциях криминальных сыск всё-таки внял мольбе простых подданных и взялся всерьёз за помилованных преступников, и в поиске безнаказанности им пришлось перебираться в окраинные земли. То ли отставные легионеры уже украли в центре страны всё, что можно украсть, и сами подались на восток. Так или иначе, но для Сейроса солдаты-бандиты оставались в диковинку, хотя, конечно, наслышан был о них каждый. На эти, к сожалению, правдивые слухи и рассчитывал нападавший, растолковывая свои намерения:

— В общем, расклад такой, цыплята. Вы сами видите кто я и откуда. Моя кличка Щука. Жаловаться на меня бесполезно, я могу вас тут хоть всех троих во все дыры оприходовать, а потом пожарить, да сожрать, и ни хрена мне за это не будет. Ну, повоюю ещё полгодика, а там снова милость королевская. Не всякий сыскарь при таких порядках даже дело заведёт, хоть вы ему в ногах валяйтесь. Так что быстро объясняйте, как склеп открыть, и, на каторжанина отвечаю, идёте своей дорогой.

Пока Андис размышлял, как быть, Гертроф не тянул с выводами:

— Всего лишь бравада. Даже полгода на войне — это много, а сыскные всякие бывают. Особенно у нас, где Легион Смерти никогда не видели, а, значит, не очень-то пока его боятся. Вы бы не называли нам свою кличку и скрывали бы лицо, если бы не хотели нас убить. Мы умрём в любом случае.

— А цыплёнок-то с мозгами!

Щука довольно засмеялся, а потом пнул Гертрофа в грудь. Он чуть не проломил грудину двенадцатилетнему мальчику так легко, словно бы это был гнилой забор, который мешал пройти, а не живой и абсолютно беззащитный ребёнок. Шокированная Младшая застыла, а Андис рванул к своему топору, отброшенному преступником, но война научила Щуку кое-чему ещё, кроме нападения из засады — он опередил юношу, сделав кувырок с подкатом, и обрушил молот на его голову. Всё, что успел сделать Андис, это подставить предплечье с предсказуемым результатом.

Зрелище, как юноша воет от боли, прижимая неестественно изогнутую руку к животу, так забавляло Щуку, что он передумал его убивать, во всяком случае, сразу, и просто подсёк ему ноги рукоятью молота.

— Даю вам второй шанс, ребята. Убивать я вас и, правда, не буду. Я отсюда намылился в Китовое море, хочу к пиратам примкнуть, тошно мне уже разбойничать на суше. Потому и нет смысла кличку таить и рожу прятать.

— Мы просто не знаем, как открыть этот склеп! — соврала, видимо, испугавшаяся встречи злодея со своей матерью и мужчиной, в которого была всё детство влюблена, Младшая. — Возьмите всё что у нас есть и уходите.

— А что у вас есть? — спросил Щука, оценивающе посмотрел на девушку, а потом попросил её встать на колени и задрать платье.

Из глаз девушки брызнули слёзы, а из горла вырвался стон. Избежать насильников Чёрной Стражи только для того, чтобы подарить свою девственность легионеру Смерти, давно не мывшемуся каторжанину с заострёнными зубами — что могло быть хуже?

— Я сказал: на колени! Или хочешь, чтобы цыплёнок заменил цыпу? В тюрьме это считается обычным делом, так что лучше не провоцируй.

Девушка, вздрогнув, посмотрела на пришедшего в себя после удара мальчика, потом на похотливую улыбку Щуки и, поняв, что он не шутит, покорно опустилась на колени.

— Ты это видишь? — кротко спросила она, подняв голову к небесам. — Теперь ты меня простишь?

За что именно небесам надо прощать ангела, жертвующего собой во имя брата, девушка не уточнила. Её руки взялись за подол платья, но застыли, когда она услышала сдавленный стон Гертрофа:

— Не надо, сестрёнка!

— Надо, поверь, надо. Об одном, братик, прошу: закрой глаза и заткни уши.

— Нет! — не согласился Щука. — Пусть всё видит. Или смотришь в оба глаза, мальчик, или один я тебе вырежу, на каторжанина отвечаю!

От боли в руке у Андиса подкашивались ноги, а в голове металась подленькая мысль, что и девочка ему не сестра и не кузина, и мальчик ему не брат и не племянник, а лес так близко, и в погоню Щука вряд ли рванёт, опасаясь, что разбегутся и остальные жертвы. Но стоило только представить глаза Джиа Росы, когда она узнает, что он позволил такое сотворить с её дочерью, как тело само метнулось в новую схватку. Такую же безуспешную, как и первую: героизм героизмом, но голые руки против боевого молота, как любят говорить каторжане, «плохой расклад».

Очередной удар пришёлся Андису в бедро. В этот раз кость уцелела, но новая боль заставила на несколько секунд потерять сознание. А, когда юноша очнулся, Щука, насвистывая, уже расстёгивал штаны. Несчастная девушка грызла землю в ожидании кошмара, её брат, как и требовал бандит, приготовился, теребя шарф зубами от ужаса, на всё смотреть, но новые участники драмы у склепа не дали свершиться гнусному насилию.

— Ого, как далеко заплыла наша Щука! — воскликнул мужчина с лёгкой проседью, худой, но очень жилистый, с таким же боевым молотом и знаком черепа с костями, но не на ливрее, а прямо на кожаных доспехах с кольчужными вставками.

Не ответив на приветствие, и даже не застегнув до конца штаны, Щука попытался улизнуть, обежав склеп, но с обеих сторон его уже поджидали ещё два легионера Смерти.

— Ребят, я хотел просто помочиться, — попробовал оправдаться несостоявшийся насильник. — Кто я такой, чтобы брать девку раньше атамана?

— Ага, конечно, и секрет замка ты не спрашивал, не дожидаясь своей братвы, — усмехнулся жилистый мужчина, видно и бывший за того самого атамана.

— Исключительно, чтобы вам было меньше потеть потом! — ударив себя кулаками в грудь, воскликнул Щука. — Век свободы не видать, Кузнец!

— Кого ты лечишь, перхоть? — осклабился Кузнец. — Ты опять всё хотел получить единолично — и ценности, и девку. Мы за тобой идём по пятам. Зря ты просидел за картами уроки по разведывательному делу.

Лицо Щуки, до того полное мнимой заботы о подельниках, скривилось от ненависти к ним. Кузнец сдвинул брови и сверкнул глазами. В этом взгляде читался приговор бывшему приятелю, и конец ужасам для его жертв. Как же они ошибались, когда так подумали. Главный ужас был ещё впереди. И кто-то из них предпочёл бы умереть, чем с ним встретиться.

Глава 8. Ужас у склепа.

Поняв, что разоблачён, Щука молча принял бой. Кузнец не позволил вмешаться Гурману и Бешеному, как он назвал своих друзей. Чтобы не уронить престиж атамана, мужчина должен был разобраться с предателем общего интереса лично.

Бой вышел коротким. От первого удара Щуки Кузнец уклонился, второй отбил древком, а потом ударил сам и с такой силой, что Щуке не помог даже блок. Выронив от боли молот, Щука упал, схватившись за раздробленное колено.

— Вяжите эту падаль! — крикнул Кузнец Гурману и Бешенному. — Сейчас судить будем.

Суд каторжной братвы оказался не менее суровым, чем королевское правосудие, скорым, как военный трибунал, и с полным игнорированием такой юридической нормы, как состязательность процесса. Перечислив все проступки обвиняемого перед криминальным миром, Кузнец, не давая возможности Щуке, опутанному по рукам и ногам, оправдаться, занёс молот над его привязанной к пню головой.

Щука завизжал от ужаса, Младшая закрыла глаза сама и прикрыла их брату, но первый удар Кузнец пронёс мимо головы приговорённого. В этом и состояла пытка: каждый раз Щука думал, что сейчас ему конец, и каждый раз молот падал совсем рядом, заставляя Кузнеца улыбаться, а Гурмана с Бешенным хохотать, как безумные. И лишь когда Андис уже уверовал в то, что никакой расправы не будет, что Кузнец решил просто припугнуть дерзкого подчинённого, молот приземлился Щуке прямо на лицо. Затем второй раз. Потом третий.

Хруст костей уже превратился в мерзкое чавканье, а Кузнец всё бил и бил, словно бы это была не казнь, а всего лишь экзекуция, и ему платили за каждую розгу. Лишь после двенадцатого удара палач позволил себе опереться на покрытый кровью и мозгами двуручный молот, и, отодрав от лица прилипший осколок черепа, подмигнул Андису.

Юноша воспринял этот жест, как приглашение к беседе.

— Спасибо, — с трудом выдавил из себя он, попробовав подняться, но тут же снова опустился на землю от боли. — Это жестоко… Но, может с насильниками и надо только так?

— Да кто будет так зверствовать, заступаясь за какую-то девку? — поморщился Кузнец. — Не надо у своих воровать. А девчатину или золото — без разницы. Предупреждали дурака, да без толку.

Кузнец выдвинул к ошарашенной девушке, мальчику и юноше те же требования, что и Щука, но только без куража, будничным, каким-то даже скучающим тоном, а потом, дав им немного времени прийти в себя, дополнил:

— И да, мы и, правда, вас в любом случае убьём, мальчонка был прав. Вот только не потому, что боимся стражи, а потому что не хотим связываться с начальством Легиона. По нашему кодексу пятая часть идёт верховному командиру. Но только что ж останется от добычи, если с каждого ограбленного склепа заносить долю верховному? Проще не оставлять свидетелей. Но и смерть смерти рознь, на примере Щуке вы убедились. Есть разница с простым ножом в сердце, согласны? И да, девчонка перед смертью обслужит братву, но чистым блудом, без мерзоты, а в этом я ручаюсь. Ну, чего, акробат? Ты же акробат, раз носишь такие тряпки? Младшие может и, правда, не знают, в чём секрет замка, но не ты.

Нет ничего горше для человеческой души в час ужасных событий, чем воспылать надеждой на спасение и тут же её потерять. Слова Кузнеца буквально пригвоздили Андиса к земле, ввели в ступор. Кузнец понял это, как неверие в полноту своих намерений.

Крик Гертрофа и визг его сестры вернули Андиса в реальность и то, не сразу. Когда юноша, наконец, начал снова понимать, что происходит вокруг, мальчик уже был привязан так же, как до этого был обездвижен Щука, и первый удар уже чуть не размозжил ему лицо с зажмуренными от страха глазами. Несчастная Младшая билась в руках Бешенного, не в силах помочь брату. Понимая, что её вряд ли отпустят, она тоже закрыла глаза, её веки только дёргались, когда руки бандита позволяли себе лишнее.

— Вы же люди! — взвыл Андис, в отчаянии царапая себе лицо. — Ужасные, грешные, но люди! Неужели вы не видите: то, что вы творите, за гранью человеческого! Какая-никакая, но душа есть у каждого из вас. Что в ней происходит, когда вы казните ради жалких побрякушек покойников двенадцатилетнего мальчика и готовы подвергнуть насилию пятнадцатилетнюю девочку?

Кузнец убрал в сторону молот. Андис, воодушевлённый его жестом, продолжил. Вспоминая уроки красноречия, которые получил от Пересмешника, движимый самым благородным из всех страхов — страхом за ближнего, искренний в каждом своём слове, он, полуграмотный жонглёр, был так убедителен, как не смог бы в его ситуации самый дипломированный оратор:

— Вспомните, как с вами поступает стража. И чем вы лучше стражников сейчас? Вы хоть знаете, что пережили эти дети? Видели руины посёлка за лесом? Это их посёлок! Чёрная Стража насиловала их сестру, убивала их братьев, сожгла их дом. Для чего они выжили?! Для того чтобы через полтора месяца принять ту же участь, но только от врагов стражи? Не кажется вам, что это безумие? Освободите их, если не из любви к себе, то хотя бы из ненависти к страже. Освободите и вам непременно это зачтётся! Какие бы самые чёрные грехи не висели у вас на душе, это милосердие вам непременно зачтётся там, на небесах!

— К чёрту небеса! — усмехнулся атаман. — Не пугай меня муками ада, я их видел воочию.

Андис прикусил язык. Обращение к Богу было лишним дополнением к речи, которая, казалось, тронула этого бывалого грешника, и смазало весь её эффект.

— Запомни, щенок, — с ожесточением произнёс Кузнец. — Настоящий ад там, на войне, а не в книгах церковников. И мы в этом аду были лучшими! И не тебе, никогда не видевшему войны, сопляку, учить нас. Спрашиваешь, что у нас на душе?

Он посмотрел на своих спутников, а потом открыл Андису, за что они сидели, и спросил, есть ли душа у человека, который съел двух соседей, или у человека, который из-за ничтожного повода в приступе ярости убил нескольких родных.

— Не говори за других, говори за себя, — ответил Андис. — У тебя есть душа? Тебе самому нравится, в кого ты превратился?

— Ты не имеешь права задавать мне такие вопросы, — скрипнув зубами, произнёс Кузнец. — Вы меня сами породили, ублюдки, я не хочу таким быть!

Андис выслушал, не перебивая, то, что дальше сказал главарь бандитов. Чувствовалось, он давно носил эти мысли внутри.

— Я был плохим человеком, даже когда работал в кузне, а не грабил и убивал людей. Но не таким как Бешенный или Гурман. Таким я никогда не был! Пока не получил самый страшный опыт для таких как я — безнаказанности. Каждый раз, когда я убивал или грабил человека, там, в душе, тогда у меня ещё была душа, я знал, что это плохо. А потом вы прощаете мне все мои преступления! Потом вы сами мне вручаете оружие в руки и посылаете убивать и грабить людей, вся вина которых в том, что они не желают жить под вашим королём и променять своих бесчисленных богов на вашего одного! Я делаю абсолютно то же самое, что всегда, но теперь мой грех почитается за подвиг, мою низость возводят в геройство. Даже в церкви я причащаюсь в первых рядах, порой даже не смыв невинную кровь с рук! Знаешь, мне, честно, раньше казалось безумием убить старика или ребёнка. Но когда я точно знаю, что мне ничего за это не будет… Что ещё полгода войны, на которой я один раз уже выжил, всё, что мне грозит.… И в моей душе словно поднял голову какой-то страшный зверь, во мне родилось какое-то дьявольское любопытство… Зверь, да, зверь! Об этом звере я всегда знал, наверное, я с ним родился. Но вы вскормили его, не я! Вы приманили моего зверя косточкой. Дали ему вначале пожрать слабейших из вас, а потом мою собственную душу. А теперь нос воротите?!

— Я здесь причём? — наконец, получилось вставить слово Андису. — Король, а не я даровал тебе безнаказанность.

— А ты что ж, ничего не знал? — всплеснул руками Кузнец. — Не знал, что король выпускает у тебя под боком матёрых убийц, но сажает за неудобную правду? Они, те, кто сейчас занимают наши места на каторге, кто хотя бы пытался открыть королю глаза, имеют право нос воротить. А ты — нет. Ты просто верил, что тебя лично не коснётся. А, как видишь, коснулось.

Кузнец сделал паузу, чтобы перевести дыхание, а потом взялся снова за своё страшное оружие.

— Смотри внимательно, потому что следующим под этим молотом окажешься ты.

Но опустить молот атаман не успел.

Между лязгом замка, скрипом двери и свистом клинка, несомненно, прошло какое-то время, но только первого и второго Кузнец, увлечённый своей речью, не услышал, а последнее раздалось уже над его ухом.

Закалённая сталь прошла кожаный рукав и кольчужную перчатку так легко, словно бы это были натянутые тряпки, взрезала плоть и, разрубив кость, вышла с другой стороны, заставив правую кисть атамана вместе с зажатым в ней молотом покатиться по земле.

— Дети, заклинаю вас, не открывайте глаза, пока я не скажу!

Дети послушно зажмурились ещё сильнее. Зато Андис видел всё.

Вначале он не узнал её: так дико смотрелись кожаные доспехи (необычной, совершенно незнакомой юноше конструкции) со стальными элементами на женщине, которую он представлял себе только как участливую мать и заботливую домохозяйку. Во всём прежнем облике Джиа Росы лишь мозолькам, характерным (как никто раньше этого не заметил) скорее для неистовых упражнений с мечом, чем для домашней работы, пришлось впору боевое облачение неизвестной армии.

На стальном, специальном «женском» нагруднике виднелся рисунок оскалившейся росомахи, характерные когтистые росомашьи следы украшали правый наплечник Джиа, а что было на левом Андис не видел из-за развевающихся разноцветных шарфов. Да, шарфы всех детей, которые были убиты или она сама считала их мёртвыми, Джиа Роса повязала себе на руку, от локтя до дельтовидной мышцы, как напоминание. В правой руке женщины был зажат уже испивший свежей крови (короткий, но с длинной, позволяющей работать и двумя руками, рукоятью) меч, а в левой — кинжал с хорошо развитой гардой.

Шлем то ли не полагался этому вида доспеха, то ли Джиа Роса не успела его надеть, торопясь помочь детям, то ли она просто не нуждалась в наголовье с такими лёгкими противниками. Да, именно так скромная женщина и смотрела на грозных легионеров Смерти, самую эффективную пехоту короля после Волчьей Гвардии, людей, точнее, нелюдей, которых, по слухам, побаивались даже Косматые варвары, которые, как известно, не боятся ничего. Как на лёгких, ничего из себя не представляющих противников.

А ещё было в её взгляде что-то, чего Джиа Роса неспроста стеснялась перед своими детьми. Что-то, что заставило зверского атамана вспомнить давно забытое чувство — страх.

И атаман бросился бежать впервые в своей жизни. Матёрый преступник, смеявшийся в лицо избивавшей его страже, прошедший с честью все самые адские тюрьмы королевства, не пасовавший в самых грозных сражениях с западными язычниками, улепетывал, прижимая окровавленную культю к груди, от женщины, всего лишь женщины, пусть с мечом и в боевых доспехах, но женщины — самого презираемого из живых существ по тюремному кодексу. Словно все вдовьи слёзы, за которые он был в ответе, застыли в ледяную статую, а потом статуя ожила и с холодной ненавистью, обещавшей нечеловеческую жестокость, во взгляде, отправилась его искать.

Если бы людоед по кличке Гурман видел те же глаза, он бы тоже предпочёл бегство. Но Джиа Роса стояла к нему боком.

С уханьем вращая боевым молотом, он кинулся на женщину. Для скольких рыцарей Свободы последним, что они слышали на поле боя, было это зловещее уханье. Жертв Гурмана узнавали среди пленных сразу — он отрезал им уши или губы, чтобы потом съесть. Имел людоед кулинарные планы и на этого противника, но только им не суждено было сбыться.

Отбросив бесполезный в блокировании ударно-дробящего оружия кинжал, Джиа взялась за свой меч двумя руками и стала терпеливо ожидать приближения молотобойца. На её губах играла лёгкая усмешка.

Оружие, проламывающее латы, оказалось лишь обузой в схватке с умелым фехтовальщиком, одетым в лёгкие доспехи. Уклоняясь от грозного молота, Джиа наносила укол за укол противнику, не утруждая себя даже поиском слабых мест его облачения, с её силой удара она протыкала плоть и так. На пятом уколе кровь так хлестала из людоеда, что он, обессилев, рухнул. Не утруждая себя добиванием, Джиа легко перепрыгнула через его дёргающееся тело, и направился к парню, державшему в заложниках её дочь.

— Мама, уже можно открывать глаза? — дрожащим голосом спросила Младшая и получила бандитской ладонью по губам.

— Это ты зря, — сказала, играя клинком, женщина. — Теперь у тебя один шанс сохранить свои колокольчики — немедленно отпустить её.

— Вначале ты положи свой меч! — потребовал Бешеный.

Джиа театрально отбросила оружие. Бешенный тотчас отпустил Младшую и попытался проломить её матери череп. Ничего не вышло. Из наручей Джиа вылезли стальные когти и, молниеносными движениями перерезав сухожилия на руках противника, она заставила его выпустить молот. Затем Джиа нанесла прямой удар ногой ему в живот. Потом, когда он поднялся, опрокинула его снова тем же ударом. Потом снова. И лишь, когда позади избитого мужчины оказались врата склепа, Джиа подключила руки. Её «когти» в несколько взмахов превратили лицо Бешенного в окровавленную маску из театра ужасов, и, судя по тому, как он начал метаться, лишили его глаз.

Нащупав, наконец, проход, мужчина побежал, натыкаясь на стены, Джиа последовала за ним, по пути, чуть не столкнувшись с мрачным Пересмешником. Пересмешник тяжёлым взглядом проводил и беглеца и преследовательницу в темноту склепа, он прикладывался к фляге каждый раз, когда до него доносился новый вопль.

Через промежуток времени, показавшийся Андису бесконечным, Джиа вернулась. На её доспехах заметно прибавилось кровавых пятен, кровь в изобилии присутствовала и на лице и на волосах. Но непохоже было, чтобы женщину это смущало. Она даже позволила себе пошутить в ответ на осуждающий взгляд Пересмешника:

— Всё в порядке, колокольчики я ему сохранила. Насчёт остального уговора не было.

В поисках следов сбежавшего вожака, Джиа окончательно утратила всё, что напоминало Андису о скромной женщине с семейного портрета. Временами казалось, что она потеряла даже человечий облик, скорее напоминала гончую собаку на охоте. И даже взвыла не по-человечески от радости, когда поняла, в какую сторону бежал, пачкая кусты кровью, покалеченный мужчина.

— Кто она на самом деле такая? — спросил, дрожа, как в лихорадке, Андис.

— Уже не Джиа Роса, — всё, что сказал Пересмешник. — Во всяком случае, не тот человек, которого знают в этой стране под этим именем. Я предупреждал, я пытался предотвратить, но что я мог сделать, если росомаха уже взяла след?

Через двадцать минут лес огласили дикие крики. Они не прекращались до ночи. Пересмешник успел оказать всю необходимую помощь Андису, убрать подальше трупы и уложить спать детей. Верные последнему приказу матери, они так и не осмелились открыть глаза, то, что они заснули, взрослые поняли только по тому, что их тела прекратили вздрагивать на каждый вопль из леса.

Наконец, настала тишина, и Пересмешник начал греть воду, зная, что Джиа Росе её много понадобиться.

Она возвратилась усталая, но довольная, и даже словно скинула лет пятнадцать, приняв омовение чужой кровью. Андис вздрогнул, вспомнив показания против женщины в суде.

— Нет, только тренировки с мечом, — словно прочла его мысли Джиа. — Чтобы не забыть навык. Ну… разве что пару волков, наглого кабана, лося в период гона…

Андис думал, что первым делом Джиа смоет кровь с лица или хотя бы очистит её с меча и доспехов. Но сначала Джиа занялась шарфами.

Кровь тяжело отстирывается, но женщина знала секрет. Добавляя в воду то от одного, то от другого пузырька, она добилась того, чтобы её шёлковые украшения полностью избавились от бурых пятен. И, лишь развесив их сушиться на краю повозки, занялась собой.

— Почисти! — приказала она Пересмешнику с твёрдостью, с какой не помыкают бывалые рыцари своими оруженосцами, и кинула свой меч, а потом избавилась от доспехов.

Женщина осталась в одной сорочке, а затем на землю полетела и она.

Сколько раз уже Андис мечтал увидеть предмет своих желаний совсем без одежды, а сейчас не чувствовал никакого возбуждения. И не потому, что ему не давала покоя боль в гематоме на бедре или сломанной руке. Нет, просто он смотрел на это гибкое и сильное тело, без капли той дряблости, что уже начинает просачиваться в облик многих женщин её возраста, и поневоле представлял, как эти мускулы вели безжалостный клинок, как эта кожа с упоением принимала брызги чужой крови.

Теперь-то Андис понимал любовь матери десяти детей к скромным платьям. Подчёркивая свои женские прелести, Джиа поневоле привлекла бы внимание и, к не по-женски, развитым мышцам. Лишь один человек из её знакомых знал об этих мышцах и для чего они предназначены. Лишь его друг видел это тело каждую ночь, но по наивности своей не задумывался, откуда оно у мирной женщины. Что и говорить, если даже многочисленные шрамы не навлекли на Джиа подозрений.

— Он принимал следы битв за раны, оставленные кораблекрушением, — пояснил, заметив, какие детали наиболее интересны юноше в теле Джиа, Пересмешник. — Чудак он и есть чудак. Может, за это Джиа его и полюбила.

Переодевшись снова в дорожный костюм, и, завернувшись в плащ, Джиа подсела к костру и тем же тоном, не терпящим возражений, каким потребовала обеспечить чистоту своего оружия и доспехов, поделилась необходимостью подкрепить силы.

Передавав ей остатки ужина, Пересмешник мотнул головой в сторону леса и спросил:

— С этим всё?

— Почти, — уклончиво ответила женщина.

Из леса донёсся рык голодных волков, а затем новый мужской крик.

— А вот теперь точно всё! — сказала Джиа и с жадностью принялась за еду.

Андис спокойно дождался, когда женщина насытится, а потом задал ей всё тот же мучивший его вопрос:

— Кто? Ты? Такая?

Во взгляде Джиа появилась насмешка. Ей словно доставляло наслаждение видеть, как влюблённость в неё уступила место страху перед ней.

— Демон ты или человек хотя бы? — перефразировал вопрос Андис.

— Даже так? — хмыкнула Джиа.

В тоне женщины сквозила игривость настолько неуместная, что Андису даже захотелось её ударить. Он прекрасно осознавал последствия и не хотел умирать, но всё равно, если бы Джиа продолжила в том же духе, приложился бы ей по щеке. И Джиа словно бы это почувствовала.

— Не надо, мальчик, — сказала она, сделавшись серьёзной. — Кузнец успел рассказать, как ты дрался за моих детей. Ты мог бежать, но остался. Я не хочу с тобой ссориться, я должна тебе.

— Отдай долг рассказом о себе!

— Это очень длинная история. Я не мастер длинных историй. В отличие от Рабарта Раппара. Рабби, у тебя и, правда, лучше получится.

Она справедливо решила, что у этого костра, в обстоятельствах, которые их всех объединили, Пересмешнику нет причины скрывать свою настоящую личность.

Андис наморщил лоб. Имя и фамилия почему-то казались ужасно знакомыми, но гораздо больше занимала история, которую препоручила устам бывшего шута и литературного критика Джиа Роса.

— Позже, — продолжая чистить доспехи, сказал Пересмешник. — Когда дети проснутся. Не собираешься же ты скрывать от них правду и дальше? Теперь они имеют право знать всё.

— Нет, не всё! — вырвав ветошь из его рук, воскликнула женщина. — Ты не расскажешь им всё, поклянись! Только то, что можно!

— Ты не сможешь просить их держать глаза закрытыми вечно, — с жалостью взглянув на Джиа, произнёс Рабби.

Джиа вернула ему ветошь, прищурившись, посмотрела на костёр, словно языческий жрец, пытающийся разглядеть волю богов в пляске пламени, а потом объявила:

— Росомаха выдохлась. Росомаха подумает об этом завтра.

И, не пожелав никому спокойной ночи, легла, сомкнув очи, рядом со своими детьми.

Дети вздрагивали во сне, особенно, мальчик, а дыхание их матери было ровным и безмятежным — словно бы она весь вечер вышивала, а не убивала людей. И это, признаться, пугало одного из мужчин у костра, больше, чем зрелище жестокой расправы. Второй мужчина оставался спокоен. Он слишком хорошо знал, на что способна его старая знакомая, чтобы удивляться её недавним выходкам.

— Поверь, это ещё не самое страшное, что ты видел, — сказал Рабби Пересмешник Андису-жонглёру, пытаясь прогнать его спать. — Всё-таки возраст на неё повлиял, в юности она совсем не знала берегов.

Он пытался успокоить паренька, но достиг обратной цели. Теперь и король демонов не смог бы заставить Андиса заснуть у одного костра с Джиа Росой. Во всяком случае, в эту ночь.

Глава 9. Первый шарф.

— Вы не находите, что осень пришла в этот год очень рано? — спросил Баланд Ворвон своего гостя, закрыв окно, чтобы дождь не намочил шторы. — Чем мы так прогневали Господа, что он пожалел нам хорошей погоды?

— Сын мой, вы впали в слабоумие или, действительно, считаете, что чисты пред небом?

Грубость была так нехарактерна для отца Кирэ, что Баланд чуть не выронил бокал с дорогим (по двести золотых за бутылку) вином.

— Э, нет! — сказал судья, шутливо погрозив хмурому епископу пальцем. — Нашу затею придумал Карел, одобрил Торус, обеспечил ей законность я, а исполнил батальон Багровой Луны, но благословили божьим именем резню именно вы, друг мой, а, значит, взяли на себя весь грех.

— Я не знал, что будет резня, — процедил епископ. — Мне говорили, что детей и женщин Чёрная Стража обычно продаёт Косматой Орде в рабство, но не убивает. Почему в этот раз они так разошлись?

— Скорее всего, коневоды разозлили их своим сопротивлением, — смакуя вино, рассудил чиновник.

— Если бы было сопротивление, Чёрная Стража потеряла бы больше людей, — не согласился Кирэ. — Сдаётся мне, Карел заключил особенные условия с батальонным командиром за нашей спиной. Он решил перестраховаться и не оставить никого из законных наследников элитной породы дистриэ.

— Смелая версия. Неплохо было бы потолковать с командиром с глазу на глаз по этому поводу, но он сейчас далеко вместе со всем своим отрядом. Карел всегда обгоняет на один ход соперника. А союзника сразу на два.

За окном сверкнула молния. Вздрогнув, словно она предназначалась ему, епископ зашептал молитву. Судья терпеливо дождался, когда у гостя закончится приступ благочестия, и предложил ему вернуться к партии в шахматы.

— Неужели я такой достойный противник, что вы согласны каждый раз терпеть моё общество? — уступая просьбе, пробормотал Кирэ. — Я не пью ваше вино, не люблю вашу роскошь, я неприятен вам.

— Тем приятнее наносить вам поражение за шахматной доской! — улыбнулся Баланд. — И да, вы и, правда, достойный противник. На фоне Карела вы, конечно, совсем терялись, и даже наместнику уступали. Но и Карел и Торус сейчас не в Сейросе, а вы-то всегда под рукой.

— Вы ошибаетесь, господа! — раздался откуда-то голос Торуса. — Я никуда не уехал.

Сразу за этими словами сверкнула новая молния, и грянул гром. Изумлённый судья (он лично провожал наместника) завертел головой, а епископ снова зашептал молитвы.

— Меньше страсти, святоша, ты ж к Господу сейчас обращаешься, а не убалтываешь бордельных девок. А ты, судейка, сейчас похож на очень удивлённую сову — глаза, что две сковородки. Да здесь я, здесь, в своём любимом кресле за нашей любимой игрой!

Баланд и Кирэ одновременно повернулись к шахматному столику и вместо Торуса увидели немолодого мужчину в костюме шута. Побренчав погремушкой, шут пожурил своим настоящим голосом хозяина дома:

— Разве так встречают людей моей почтенной профессии, господин судья? По этикету нам положено трижды поцеловаться. Ну, ладно, уговорил, дважды.

Шут довольно легко для своих лет вскочил и отклячил зад, обтянутый цветным трико.

— Тебе какую половинку — левую или правую? Особо не старайся, оставь что-то шептале в рясе. И давай без языка — мы не настолько близки, к тому же я щекотки боюсь.

От гнева Баланд раздавил бокал в своей руке, чем привёл шута в неописуемый восторг:

— Ха-ха! Видел бы ты себя со стороны! Варёный рак дал бы тебе сто очков форы в состязании на самый красный цвет.

— В этом состязании победит твоя спина, когда за неё возьмутся палачи! — крикнул, перекрывая очередной удар грома, судья. — У тебя один шанс умереть быстро — рассказать, как ты выжил в резне шутов, и кто тебя пустил сюда.

— Не суди по одёжке, — назидательным тоном заметил незнакомец. — В пироге главное начинка, а не форма. Ты вот почему-то носишь судейскую мантию, а не жабью кожу, а твоя знакомая крыса научилась ходить на задних лапках и даже сменила серую шубку на рясу священника. Но разве от этого подлая крыса прекратила быть подлой крысой? Моё имя Рабарт Раппар, может, слышал? Если да, то вовсе не в списках знаменитых шутов.

Судья, как всякий образованный человек, хорошо знал Рабарта Раппара, только, как и многие, считал, что речь идёт о сатирическом персонаже, а не реальном писателе. Писателе настолько бездарном, что все забыли его единственную книгу, но остроты о его плохом стиле и скучных сюжетах сочиняли и спустя тридцать лет. Его имя стало нарицательным для плохого литератора.

Когда Баланд зашёлся хохотом, Рабби удовлетворённо хмыкнул.

— Что мне сказать в своё оправдание? Я как та снежинка, мечтающая приносить людям тепло, как тот огонёк, который хотел немного хладнокровия. Я искренне считал себя хорошим писателем. И кто знает: выстрелила бы моя вторая книга с меткостью королевского арбалетчика или пролетела бы мимо читателя. Меня, литературного сопляка, сломали пополам критики. Я ничего не придумал лучшего, как самому стать критиком. Потом я, действительно, успел причаститься дворцового балагурства, ныне запрещённой профессии. Кто я теперь? Спросите мои бубенцы, они лучше знают. Куда вы смотрите, пошляки?! Вверх смотреть надо, вверх!

И Рабби затряс бубенцами на своём колпаке, как безумный. Баланд снова захохотал.

— Ты не узнаешь его? — вдруг спросил судью епископ. — Это же приятель покойного Гундора, просил за арестованного поэта. Наверняка пришёл по поводу резни в Голубых Лугах.

Баланд сразу прекратил хохотать и потребовал второй раз, чтобы Рабби ответил, кто его впустил.

— Моя голова становится как решето, стоит надеть дурацкий колпак — ничего не помню! — сокрушённо сказал Рабби. — Может, у твоих телохранителей память получше?

Он побежал к центральной двери и отпер её. На пол, к ужасу судьи, упал труп его лучшего телохранителя.

— Слушай, приятель, это не ты меня впустил? — спросил, наклонившись к трупу, шут. — А? Не слышу! А может, твой приятель в курсе?

Он побежал ко второму выходу и за ним обнаружился труп второго телохранителя, над которым шут тоже стал глумиться.

— Ась? Что ты сказал? Слушай, то ли я оглох от грома, то ли твои грозные телохранители робкие, как монастырские девочки — разговаривают только шёпотом. Давай я лучше с тобой, судейка, поговорю. Вопрос на миллион золотых: что с твоей охраной во дворе?

Ответ был очевиден.

— Они все мертвы? — тихо произнёс судья, бегая глазами в поисках оружия.

— Мне нравится этот парень! — Шут подмигнул епископу и ткнул пальцем в судью. — Признавайся, твой дед согрешил с ведьмой? Ничем иным я не могу объяснить подобную проницательность.

Зубы Баланда выстукивали тарантеллу, а его приятель, наоборот, стал удивительно спокоен. Словно Господь, которому он служил, о чём-то таком предупредил его накануне.

— Прекрати издеваться, — попросил Баланд. — Скажи прямо, зачем пришёл.

— Искать! — подняв обе руки вверх, с пафосом крикнул Рабби.

— Золото в сундуке наверху, драгоценности в подвале, внизу, — без раздумий выдал свои тайники судья.

Но Рабби имел в виду совсем другое.

— Искать себя, дурья ты голова! Писателя из меня не вышло, критика чужих книг больше не привлекает, из шутов вы меня сами выгнали. Сегодня я себя попробую в амплуа учителя. Присаживайтесь поудобнее, мои маленькие любители географии, речь пойдёт о Пегасовых Островах.

Пара ударов погремушкой по лбу убедила епископа и судью принять сидячее положение.

Рабби начал свой длинный монолог, в течение которого он расхаживал по зале, зачем-то гася одну за другой свечи и светильники, постепенно погружая дом в полную, если не считать пламени камина, темноту.

— Пегасы там вымерли ещё быстрее, чем у нас порядочные люди, а вот название осталось. Над всеми островами стоял один остров — Стальной. Нет, это была не гигантская плавающая наковальня, как вы подумали, а всего лишь богатая железной рудой земля. Особенной рудой, в руках умелых мастеров она оборачивалась так называемой островной сталью. Лучшие клинки ронсов-кузнецов, да простят меня патриоты, это картонные мечи против оружия из островной стали. И нет бы Стальному Острову продавать свои славные изделия по всему миру! Он вознамерился мир с их помощью завоевать, как будто бы есть большая разница: ползают перед тобой на коленях за твои деньги или из страха перед твоими мечами. На весь мир запала Стального Острова не хватило, а вот родной архипелаг они нагнули — мама не горюй. Всё население Стального Острова, со временем, состояло только из тех, кто руду добывает, тех, кто куёт из неё оружие, и тех, кто с помощью этого оружия заставляет остальные острова обеспечивать завоевателей всем необходимым. Вот только список необходимого с каждым годом всё расширялся, и многого Пегасовы Острова просто физически дать не могли, например, там не растёт виноград, а, следовательно, не производят вина. Это одна из причин, моё мнение, почему новый расчёт правителей Стального Острова был на удивление трезв. Завоевать мир, к тому сроку это уже стало очевидно даже призракам истреблённых пегасиков, им не по силам. Торговать своим единственным ресурсом — оружием? Недальновидно! А ну как прибегут тебя потом твоим же мечом и унижать и это при живой-то жене? Хотя, не всякое оружие можно обратить против его владельца. Если оружие — это человек? Человек преданный только правителю Стального Острова и больше никому. Вы скажите: человек-оружие? Так не бывает! Отнюдь, мои маленькие невежды, отнюдь.

Последняя свеча погасла. Для епископа и судьи это был шанс сбежать, но священник покорно ждал своей участи, словно бы заранее к ней приготовился, а его приятеля монолог шута словно загипнотизировал, лишил воли к сопротивлению. А шут, позвякивая в темноте погремушкой, продолжил рассказ. Теперь он говорил не занимательным, а замогильным голосом:

— Представьте себе людей, которые не помнят свою мать и не знают отца. Людей, которых с четырёх лет учили разведке, с пяти — шпионажу, а с шести — убивать, убивать, убивать!.. Быстро, эффективно, без жалости. Людей, из которых вытравливали много поколений милосердие и способность сопереживать. Остаётся ли человеком всякий, прошедший подобную школу? Или становится зверем? Например, … Росомахой!

Блеснула молния, в свете которой разноцветный шут показался своим жертвам демоном из преисподней. Епископ сложил руки в молитве, отгоняющей адские отродья, а судья завизжал от ужаса. Рабби довольно захохотал.

— Ха-ха-ха! И знаете, что самое смешное? В этом специальном отряде служили только женщины. Вначале их отобрали со всех островов, искали и среди рабов по всему миру. Самых крепких, но при этом не теряющих красоты девочек. Потом стали отсеивать по принципу злобы, жестокости, равнодушия к чужим страданиям. Похожим способом выводили бойцовских псов варвары. Затем профессия Росомахи стала наследственной. С семнадцати лет Росомаха выполняет заказы на убийство и кражи от родного правителя и всех, кто может ему заплатить. А после тридцати оставляет активную службу, чтобы рожать от лучших воинов Стального Острова детей. Мальчики остаются с отцами, а вот девочек, отлучив от матери, отправляют в школу Росомах. Тренировки в этой школе столь суровы, что наши лучшие воины-мужчины не продержались бы там и недели. А девчонки, даже с таким отбором, такой наследственностью… выдерживает одна из четырёх. Зато те, кто добрались до права носить особые доспехи и особенное оружие, способны в одиночку повернуть вспять историю, похитив наследника короны из полного охраны замка; столкнуть целые народы лбами, выкрав и уничтожив ценные документы из любого тайника; обезглавить целую армию, устранив её полководца. Там, где лучший разведчик-мужчина пасует, они используют своё женское обаяние. Да, пока её меч в ножнах, Росомаха — это богиня обольщения, но стоит ей взяться за клинок, она преображается в безжалостного зверя. Неудивительно, что на одних заказах Росомах правитель Стального Острова построил самый богатый дворец в истории. Увы, сейчас оценить роскошь его убранства могут лишь рыбы да осьминоги. Как вы думаете, почему?

Он рассчитывал сам ответить на свой вопрос, но, оказалось, епископ тоже кое-что об этом слышал.

— Семнадцать лет назад сам Господь возмутился преступлениями этого острова и жестокостью нравов его народа. Он погрузил оплот страха в пучину океана. Не выжил никто. Лодки с немногочисленными спасшимися потопили корабли соседних островов, так они мстили за много веков унижений и боли.

— Отличное знание, если не географии, так хотя бы истории! — радостно закричал шут, играющий в учителя, а потом зацокал и сказал разочарованным тоном: — Хотя, нет, на отлично не тянет. Ты же не знал ни названия острова, ни названия архипелага, скорее всего не покажешь этих мест на карте. Ты знал только о каре небесной за злодеяния Стального Правителя, скорее всего, из уст пилигримов, и то, держу пари на свои твои колокольчики, считал всю историю просто легендой. Поэтому — тройка. Но зато твёрдая, хорошая тройка. Три балла за ответ мальчику в рясе!

В епископа полетели одним за другим два подсвечника и кочерга. Подсвечники пролетели мимо даже не думавшего закрыться мужчины, но кочерга рассекла ему лоб. Стерев кровь рукавом рясы, отче Кирэ спросил, что же дальше.

— Терпение, мальчик, терпение. Может быть, мальчик-судейка тоже хочет ответить? — раздалось из темноты. — Вопрос из лингвистики. Кто же является, на данный момент, последним носителем стального диалекта Пегии — языка Пегасовых Островов?

— Никто? — заранее закрывшись руками от возможных прилётов, пролепетал судья. — Все же островитяне умерли семнадцать лет назад.

— Ну, это даже не тянет на двойку. Единица тебе, плохой мальчик!

Раздалось тяжёлое пыхтение, скрип, и судья поздно понял, что в него летит предмет, от которого бесполезно закрываться. И слишком длинный, чтобы даже не отличавшийся меткостью бывший литератор промахнулся.

Тряся ушибленными от удара скамьёй руками, стеная от боли, Баланд, тем не менее, не смел покинуть кресло. Довольный такой покорностью шут продолжил:

— Росомахи! Ответ очевиден, мои маленькие двоечники! Конечно же, Росомахи! Так вышло, что большинство были на заданиях, когда произошла катастрофа. Впервые в жизни им стало некуда возвращаться, впервые в истории каждая Росомаха оказалась подчинена только себе.

Шут вышел из темноты, подбросил свежих дров в камин, и спросил епископа без злобы, как-то даже ласково, верит он, как служитель Бога, в чудеса. И, не дождавшись его ответа, продолжил:

— Главное чудо в нашей жизни — это любовь. Двойное чудо, когда любовь зарождается в душе, для этого никак не предназначенной. Одни Росомахи, оставшись без родины, присоединились к тем или иным отрядам наёмников. Другие стали охотниками за головами на вольных хлебах. Кто-то возглавил воровские гильдии, кто-то — гильдии убийц.

В глазах Рабби внезапно заблестели слёзы, а на устах появилась трогательная, без тени шутовства улыбка.

— А она стала простой домохозяйкой. Любящей матерью и верной женой. Добровольно сменила меч и кинжал на иголку с ниткой, боевое облачение на кухонный фартук. Одна короткая встреча с одним мужчиной, и вот уже девочка-убийца ползает в коленях у случайного знакомого и умоляет о помощи в борьбе со своей звериной натурой. Знакомая раньше лишь с одной радостью — видеть трепыхающийся труп у своих ног, познаёт счастье первого свидания и первого поцелуя. Предаёт забвению жестокость, и учится любить и быть любимой. Не передать словами, что я испытал. На моих глазах иссохшая земля разродилась чудесными цветами, проросла чарующими травами, по ней побежали звонкие ручьи!

Рабби сделал паузу. Улыбка медленно сползала с его лица, уступая место гримасе ожесточения.

— А потом пришли вы и вырвали цветы, вытоптали травы, осушили животворные ручьи! И тогда мёртвая земля пошла трещинами, и появилась одна лапа, усеянная длинными когтями, потом вторая. Разрывая землю, на свободу вышел семнадцать лет спавший зверь. Познакомьтесь с ним. Я выполнил твою просьбу, Джиа Роса, теперь твой выход.

Прямо из огня камина появилась чёрная фигура — человечья, но с когтями, как у зверя. Судья схватился за сердце, а епископ обречённо закрыл глаза.

— Рано, отче, рано, — сказала Росомаха, избавляясь от огнеупорного комбинезона. — Вы закроете глаза навечно не раньше, чем через три дня.

— Ты говорила два, — напомнил Рабби.

— Я передумала, — точа «когти» друг о друга, хмыкнула женщина-убийца.

— Надеюсь, насчёт права на защиту уговор в силе? — с тревогой спросил Пересмешник. — Ты станешь не лучше, чем твои враги, если не будешь давать обвиняемому шанс объясниться.

Джиа нехотя кивнула и зачитала мужчинам их приговор:

— Я, Росомаха в семнадцатом поколении, особый воин под номером двадцать два,

известная вам как Джиа Роса женщина, обвиняю вас на основании показаний Урдюка по кличке Золотой Хряк и выводов своего собственного расследования в смерти моих невинных детей и аресте моего безвинного мужа, в гибели их друзей и соседей. Что вы можете сказать в своё оправдание?

— Десять тысяч золотых, — первым нашёл свой аргумент защиты судья. — Ты ещё не старая — найдёшь нового мужа, родишь новых детей.

Епископ послал полный презрения взгляд своему приятелю, а потом обратил глаза к Джиа Росе. В них не было ни на унцию страха. Он ждал своей смерти с непонятным ни Джиа ни её спутнику вызовом и не собирался пользоваться правом на защиту.

— Может, двенадцать тысяч? — сделал новое предложение Баланд Ворвон. — И корабль за мой счёт в любую точку на карте!

Даже не взглянув в сторону чиновника, Джиа обратилась к служителю Господа:

— С этим всё ясно, а что подвигло вас, отче? Неужели вам так повелел ваш старик на небесах? Боги моей жестокой родины и вполовину менее суровы, если я угадала.

— Тебе обязательно богохульствовать, перед тем как меня убить? — промолвил епископ.

— Гнида ты в рясе, просто назови свой мотив! — взорвался Рабби. — Загляни в глаза женщине, которую ты венчал и объясни смерть детей, которых ты сотни раз причащал.

— Я не рассчитывал, что дети погибнут! — в искренней ярости, вскочив с кресла, закричал Кирэ. — Я ни разу не видел Чёрную Стражу в действии! Был уверен, что они сами распускают о себе тёмные слухи, чтоб больше боялись.

— Ага, значит, детей тебе жалко, а их отцы правильно, что погибли?

— Да, жалкий шут, да! Ты это хотел услышать? Думал, что знаешь Голубые Луга? Да ничего ты о них не знаешь! А я родился здесь, вырос. В голодные годы мы, крестьянские дети, жевали лебеду, а они продолжали кормить своих коней просом! Я похоронил мать и двоих братьев в Трёхлетнюю Засуху, а им хватало денег закупать пшено за границей! И хоть бы один мешок в деревню, которая их кормила, пока не пришли три засушливых лета подряд! Сколько раз меня избивала их молодёжь просто за то, что я ношу крестьянские обмотки, а не их поселковые сапоги. Но только став священником, не потому что я такой уж набожный, просто иного способа пробиться наверх не видел.… Но только став священником.… Только приняв сан, я познал, сколько похоти, алчности скрывается за стенами их великолепных домов! Клянусь небом, я мыл руки после каждой второй исповеди. Да спроси свою любимую Джиа Росу, как можно испортить жизнь человеку, не нарушая закон! Она изучила их обычаи, их песни, их традиции, их историю лучше, чем они сами, и всё равно её травили, как чужеземку, травили все семнадцать лет! Она всё снесла ради своего дурака-мужа и своих чудесных детей. Но чем счастливее была её семья, тем больше посёлковые бабы хотели сделать её саму несчастной!

— Да, ты родился и вырос и умрёшь здесь, в Сейросе, а я поездил по стране и повидал мир, — сказал Рабби, когда епископ выдохся. — И нигде на нашёл рая на земле. Везде одни и те же страсти, одни и те же грязные пороки за фасадами красивых домов. Но ты хотя бы имел шанс изменить хотя бы свою паству! Если бы любил их со всеми их грехами, как велит тебе твой священный устав, а не ненавидел, ты смог бы на них повлиять. Если бы думал о том, как сделать Голубые Луга лучше, а не о том, как им отомстить за своих братьев и свою мать. Если бы заботился о будущем прихода, а не рассматривал его, лишь как первую ступень к манящей должности епископа провинции.

— Оставайся при своём мнении, а я останусь при своём, — устало сказал Кирэ и повернулся к Джиа Росе. — Прости меня за своих детей, дочка. В остальном я не раскаиваюсь. Давай, пытай меня! Три дня, как хотела. Только адскими муками я искуплю хотя бы частично перед Господом свой страшный грех.

— Размечтался! — крикнула Джиа, а потом вскрыла стальными когтями ему горло.

— Пятьдесят тысяч семьсот два золотых и полный сундук драгоценностей! — сделал последнее предложение судья. — Больше у меня ничего нет! Клянусь!

— И я тебе клянусь. Я ни возьму ни медяка из твоих запасов, даже после того, как ты умрёшь. Пусть знают, что я пришла как мститель, а не вор!

Джиа Роса сняла со своего плеча шарф с орнаментом из шахматных фигур и натянула словно удавку.

Судья обречённо подставил горло.

— В конце, судейка, в конце. А сейчас жри!

Росомаха показала на шахматную доску. Жертва замотала головой.

— Это не еда. Это игра.

— Хорошо, давай поиграем.

Судья не успел и глазом моргнуть, как в его правой глазнице оказался ферзь.

— Шах! — довольно сказала Росомаха и присовокупила, выколов фигурой короля второй глаз: — И мат!

Дождавшись, когда Баланд Ворвон прекратить орать от боли и кататься по ковру, женщина-убийца наклонилась к его уху.

— Всё. Я выиграла. Ещё одну партию?

Баланд в ужасе прошептал:

— Нет!

— Тогда жри!!!

Три часа ушло у Баланда Ворвона, чтобы, искрошив зубы до основания, съесть все фигуры, которые ему подсовывала Джиа Роса. Несколько раз он давился, но заботливая Росомаха не давала ему умереть раньше времени, освобождая каждый раз его дыхательные пути нажатием на диафрагму.

— Это всё? — прохрипел мужчина, когда фигуры закончились.

— Что ты, судейка? — нагревая стальные когти в пламени камина, засмеялась Джиа. — Это начало, самое начало, три дня впереди.

Рабби по прозвищу Пересмешник всего этого не видел. Он покинул, всё так же, через камин и трубу, воспользовавшись ещё одним огнеупорным комбинезоном, загородный дом судьи сразу после смерти епископа. Ему ещё предстояло рассказать о Росомахах двум детям и одному юноше, но прежде решить, что они должны знать, а что лучше утаить.

Дождь не прекратился, молнии продолжали сверкать, но желания вернуться и переждать непогоду у бывшего шута не возникло.

Глава 10. Страшная правда.

Никогда в далёком от большой политики Сейросе на улицах не мелькало столько воронёных доспехов — зловещего облачения Чёрной Стражи. А красные ливреи Прелатской Гвардии вообще здесь увидели впервые со времени охоты на колдунов.

Присутствие псов государевых и церковных не нравилось никому, но их прибытие было ожидаемым. Шутка ли — в одну ночь убиты и епископ провинции, и её главный судья. Один задушен шарфом после долгих пыток, второму вспороли горло. В собственном доме судьи, который остался заперт изнутри на все засовы, словно бы убийцы умели ходить сквозь стены.

Напрасно криминальный сыск, уязвлённый тем, что у них опять отобрали громкое дело, заверял, что это обычное ограбление, любому мистицизму, со временем, найдётся логическое объяснение, а все таинственные трюки грабители провернули для отвода глаз. Может и получилось бы им спасти провинцию от нашествия красно-чёрного воинства, если бы не один истерик из собственных рядов.

— Это шарфик сыночка чужестранки из Голубых Лугов! — закричал, как полоумный, следователь, знакомый с покойным Гундором и часто бывавший в посёлке коневодов. — Они восстали из мёртвых! Они явились за нами! За всеми нами, мы все одинаково виновны в том, что происходит в стране!

И, не дожидаясь духов мести, тем же вечером повторил судьбу Гундора.

Каждый знает, что лишь невинно убиенный не умирает после смерти, а остаётся на земле — мстить своим врагам, поэтому анонимные памфлеты, разоблачающие громкий заговор в Голубых Лугах, моментально потеряли своих читателей. До открытого восстания было ещё далеко, но несколько стычек с чёрными стражниками всё-таки произошли. Присовокупив погибших в этих столкновениях горожан к тем, кого стражники бросили в темницу, подозревая по тем или иным причинам, в основном по наличию судимостей и отсутствию денег на дорогого защитника, неудавшийся писатель, бывший литературный критик и когда-то знаменитый шут Рабарт Раппар получил число в двести семнадцать человек.

— Двести семнадцать невинных жизней! — шепотом, чтобы не услышали дети, сообщил он Андису в перерывах между возлияниями. — Словно мало народа забрало избиение коневодов, ещё двести семнадцать человек потерял Сейрос. В какую цену обойдётся дальнейшее желание Джиа Росы мстить?

Они сидели в самом дальнем углу самой неприметной таверны городка Понвэль, за которым кончалось восточное захолустье, и начинались большие провинции, и ждали назначенной встречи. Пока Рабби успокаивал себя вином, Андис находил утешение в, довольно вкусной для приграничных городков, еде, а Младшая — в молитвах. Лишь Гертрофа, словно не волновало, придёт мать одна или появится под конвоем Чёрной Стражи, он снова отрешился от окружающего мира, погрузившись в чтение подаренной Пересмешником книги. Как ему завидовал Андис, особенно в минуты, когда в таверну заглядывал человек в чёрных доспехах или со знаками Прелатской Гвардии.

Наконец, Джиа появилась. Одетая уже по-зимнему и, действительно, не одна. К счастью, это был не чёрный стражник, а всего лишь рыцарь, совсем мальчишка, как выяснилось, когда он снял шлем. Рыжий и остроносый, лет семнадцати на вид.

— Ойрэ Ойрэль рыцарь Рыжего Солнца, единственный наследник рода Ойрэль и владелец замка Ойр, — представился он, щёлкнув шпорами.

— Меня зовут Жэбер, книготорговец, путешествую с племянниками и слугой, — бойко забарабанил придуманную накануне легенду Рабби.

— Это не твои племянники, а дети Гиены, — сразу от чего-то помрачнев, сказал Ойрэ. — Гиена мне всё рассказала, не утруждайся.

Если Андис с трудом сдерживался, чтобы не оскорбить рыцаря при мече в ответ на оскорбление Джиа, то Пересмешника интересовала только её легкомысленность.

— Это, на каких это занятиях Росомах учат доверяться первым попавшимся рыцарям?

— Доверять собственным вассалам — это нормально, — огорошила его Джиа.

— Прошу уточнений, Гиена не мой сюзерен! — подняв палец в латной перчатке, воскликнул Ойрэ. — Я всего лишь дал клятву ей служить. Не вечно, а один год.

— Ничего не скажу, кроме того, что твой очередной поклонник… немного оригинальничает с ласковыми прозвищами, — покачав головой, произнёс Рабби.

— Что?! — на лице Ойрэ появилось возмущение. — Вы посчитали её моей Дамой Сердца? Да я скорее буду поклоняться гадюкам, признаюсь в любви болотной жабе!

— Болота уже замёрзли, — заметил, не отрываясь от книги, Гертроф. — Вы слегка запоздали с признанием. Это первое. А второе: ещё раз вы обзовёте мою маму гиеной, — мальчик поднял голову и снял очки. — Я вас… я вас ударю.

— И я тоже! — устыдилась своей робости, когда брат проявил отвагу, Младшая.

— А как мне ещё назвать женщину, которая напала на меня исподтишка? — с детской обидой спросил подросток в латах. — Меня, который ей не сделал ничего плохого!

Дети и взрослые, не сговариваясь, посмотрели на Росомаху. Росомаха пожала плечами и сказала, что его меч, коня и латы можно было дорого продать, и клеймо Двенадцатого Друга короля на боку дистриэ, она, думала, даёт ей право на такие меры.

— Прошу уточнений! — опять поднял указательный палец Ойрэ. — Я не служил, и никогда не буду служить мерзкому дельцу Карелу Кампариксу! Чтобы рыцари Рыжего Солнца и ходили в вассалах у безродных выскочек? Да не бывать такому!

— Откуда у тебя тогда его лошадь? — не понял Андис.

— Это мой конь! — Ойрэ стукнул кулаком по столу так, что чуть не попадала посуда. — Я езжу на нём с двенадцати лет! Я не смог вернуть себе замок, не смог землю, но мой Огник не будет носить его жирную задницу!

— Мам, он что, украл коня у Карела? — фыркнула Младшая. — Тоже мне, рыцарь!

— Не украл, а вернул своё! — не согласился Ойрэ. — Или ты мне прикажешь идти к королю за справедливостью пешком?

— Формально, это всё равно воровство, — проинформировал Гертроф. — Вас лишат золотых шпор и сломают меч над головой, когда поймают.

— Я действую не из личной корысти, а во имя общего блага! — попробовал оправдаться Ойрэ. — Вначале мы хотели ехать в столицу все вместе, все юные рыцари Сейроса и Гаврии, которых Карел лишил земли, которые к восемнадцати годам узнали, что не имеют дома. Но потом решили, что любую вооружённую большую колонну Чёрная Стража может принять за начало восстания. Лучше я один передам все наши требования.

— Ну, да, откроешь ты Ивэ глаза, — сыронизировал Пересмешник. — Нет, ты и, правда, веришь, что король не знает о злоупотреблениях Новых Ронсов?

— Пусть верит, во что хочет, после того, как отслужит своё мне, — не дала разгореться дискуссии Росомаха.

Ойрэ с досадой запустил обе ладони в свои рыжие волосы. Каждое напоминание о ненавистном долге заставляло его, в целом, красивое лицо кривиться от злобы.

— Сделай взгляд попроще, солнце, — попросила Джиа. — У тебя был выбор: дать моему кинжалу спокойно уйти в щель твоего забрала и никаких клятв.

— До тебя так и не дошло, Гиена? Я последний из своего рода!

— Ну, тогда сиди и не вякай.

Отмахнувшись от юного рыцаря, как от мухи, женщина повернулась к старому другу и попросила заказать ей ужин. Самый лучший, который только может предоставить это заведение.

— Может, ты вначале поинтересуешься, есть ли у меня на него деньги?

— Прошу, не зли. Благодаря тебе меня пытаются выдать за простую воровку.

Джиа нехорошо посмотрела на Пересмешника. Пересмешник закатил глаза.

— Да сыскные сами же и вскрыли сундук! У них есть и специалисты и инструмент, а мне судья не успел раскрыть секрет замка.

— Я знаю, я всё слышала. Но у тебя звякало в карманах, когда ты уходил.

— Двадцать золотых! Сгрёб, не глядя, со столика.

— Накрыть стол любимой женщине хватит с лихвой.

Поняв, что спорить с Джиа бесполезно, Рабби раскошелился. После трапезы женщина заметно подобрела. Она снова заговорила со старым другом, на этот раз не требовательным, а заискивающим тоном:

— Рабби, ты узнал?

— Да. Батальона Багровой Луны давно нет в Сейросе.

— Где он? В столице?

— Ещё дальше.

— Неужели дела на западе совсем плохи?

— Пока Чёрная Стража патрулирует тыл, но, думаю, скоро мы услышим, каково ей на поле боя.

Росомаха опустила голову. Пересмешник положил ей руку на плечо и, вкладывая как можно больше мягкого участия в свой голос, сказал:

— Вот видишь? Злой рок нашёл их и без твоей помощи. Биться против языческой армии — это не тоже самое, что избивать мирных протестующих. Уже следующей весной от батальона Багровой Луны не останется и знамени.

Росомаха в ответ только сжала кулаки.

— Что касается этого жалкого бумагомараки, то, поверь, и ему не жить. Он так долго был вне подозрений мнительного тирана, что уверовал в собственную неуязвимость. Распространённая при дворе болезнь, запущенный случай. Одна неосторожная метафора, один криво истолкованный эпитет, и вот уже хвалебная ода превращается в глазах Ивэ в сатирический проект. Пример коллег ничему не научил Золотого Хряка. Он уверен, что всё хорошо, но по всем приметам его час близок.

Рабби резко замолчал — в таверну ввалились промочить горло два чёрных стражника. А, когда они ушли, первой заговорила Джиа Роса. Подняв сверкающие глаза, она спросила Пересмешника, что же с Карелом и Торусом.

— Обоих потащит на дно Урдюк. Я знаю эту скотину. В клетке у палача он запоёт соловьем, только увидев усеянную гвоздями жёрдочку. И Карелу с Торусом больше всех достанется в этих песнях. Мол, зачем вам я, мелкий поэт, когда измена притаилась среди друзей короля.

— И ты думаешь, Урдюку поверят?

— Он бездарнее даже твоего мужа, прости за неприятную правду, Джиа. Но в страхе за свою шкуру способен на озарения. Он сочинит такое, что рука Ивэ сама потянется к яду, не для себя, конечно. Просто чтобы не влезать в драку с Кривыми Клинками, думаю, тиран по-тихому отравит Двенадцатого Друга. А вот казнью бывшего наместника Сейроса мы лично полюбуемся на площади.

Джиа Роса задумчиво поглядела в окно. На улице уже падал первый робкий снег.

— Пережди хотя бы зиму с детьми. Помнишь Немого из Гаврона — главного порта Гаврии? Вашего тайного представителя в нашем королевстве. Ему больше никто не платит за то, чтобы встречать Росомах из-за океана, но он всё ещё должен тебе лично. В его доме много комнат, хватит места всем.

— Хорошо, что напомнил. А то я прямо не знала, где оставить дочь с сыном. Монастырским приютам я, закоренелая язычница, никогда не доверяла. А уж после истории с епископом Кирэ…

Тон Джиа говорил, что разубеждать её бесполезно. Но Пересмешник всё равно попытался это сделать.

— Опомнись, дура! — уже не стесняясь слов, закричал Рабби. — Этим ты не вернёшь мёртвых детей, а вот живых точно потеряешь! Страшно даже не то, что ты можешь погибнуть, гоняясь за теми, кто и так не уйдёт от возмездия судьбы. А то, что ты становишься другим человеком. Чем дольше ты идёшь тропой Росомахи, тем меньше в тебе Джиа Росы! Не боишься, что вернувшись, ты будешь им уже не нужна?!

Джиа медленно отвернулась от окна и, уставив в Пересмешника немигающий взгляд, спросила:

— Почему?

— Да потому что они человеческие дети, а не росомашьи щенки! Им нужна добрая и ласковая мать, а не хищник со стекающей с клыков кровью!

Джиа поджала нижнюю губу. Сколько печали появилось в её глазах — даже на лице ненавидевшего эту женщину рыцаря проступила жалость. Правда с лёгкой толикой радости, ведь откажись Джиа от опасного путешествия, и его клятва теряет смысл. Но плохо знал Ойрэ Росомаху, раз понадеялся именно на такой исход.

— Моё решение твёрдо, Рабби. Разговор окончен.

С тяжёлым вздохом Пересмешник спросил, когда они выезжают, ему ещё надо успеть обделать пару дел в Сейросе. Ответ Росомахи привёл его в возмущение.

— Нет, понятно, сопляк. У него ещё лапа не зажила, ему только с детьми и сидеть. Но я-то?! Я, знаток столицы и дворца! Ты, дама из провинции, там без меня и шагу не ступишь, не попав в какую-нибудь историю! И никакая школа убийц и диверсантов не выручит.

— Я тоже не останусь с Андисом! — воскликнул Гертроф.

— Наоборот, ты останешься в первую очередь, — ткнув пальцем в стол, заявила Джиа. — Только твоих болезней мне в пути и не хватало!

Гертроф упрямо помотал головой, а потом сложил в мольбе ладошки.

— Не оставляй меня, мама! Я хоть и ребёнок, но умнее сотни взрослых, ты знаешь, и очень тебе пригожусь! Язык Пересмешника откроет тебе замки, к которым не подберёшь ключи, а я стану мозгом твоих тайных операций. Мама, прости, но ты слишком горяча для холодного, учитывающего все детали, плана.

Ойрэ едва не зашёлся смехом, столкнувшись с такой уверенностью в своём интеллекте у двенадцатилетнего ребёнка, но, заметив, что даже самый старший в этой странной компании молчит, словно признавая превосходство мальчонки, сдержался.

Тем временем, желание присоединиться к мстительнице выразила и её дочь:

— Есть ещё такие привратники, которых не купишь ни золотом, ни красноречием. А за ними — врата, которые даже наш маленький умник не знает, как открыть. Но перед сетями обольщения бессильны большинство мужчин. Хотя, кому я рассказываю? Вот только, прости, мама, ты уже не так молода, чтобы работать, как настоящая Росомаха — не только отличный боец, но и коварная соблазнительница. Здесь, на отшибе, ты ещё востребована, как объект поклонения, а в больших провинциях в цене молодость! Давай оставим мне последнюю тактику. Я не подведу, мама! Я тоже хочу мстить! Я не успокоюсь, пока не отомщу!

Андис прокашлялся и напомнил, что, у когда-то считавшейся совершенной убийцей, женщины, есть ещё одно слабое место, кроме вышеупомянутой горячности и возраста.

— Тебя, видно, совсем не учили никакому стрелковому бою. Помнишь, как ты разозлилась, когда я предложил купить тебе арбалет?

— Ну, положим ты прав. И что мне с твоей компании? Ты у нас замаскированный лучник?

— Нет, лучше.

Схватив со стола нож свободной от лубков рукой, Андис, почти не глядя, бросил его в стену. Пришлось одолжить денег у Пересмешника, чтобы успокоить недовольного такой выходкой тавернщика. Когда вопрос был улажен, Джиа спросила:

— Только ли ножи?

Лицо Андиса расплылось в самодовольной улыбке.

— Спрашиваешь? Меня, профессионального жонглёра? Ножи, топоры, камни, любые предметы, которые умещаются в руке.

— А ещё ты нас очень обижаешь, отказываясь от нашей помощи, но таская за собой этого бронированного телёнка, — привёл ещё один аргумент Пересмешник. — Он-то тебе зачем? Прикрывать от стрел своим телом?

Чтобы ответить на последний вопрос, Росомаха прибегла к небольшой демонстрации.

— Смотрите, — сказала она, доставая меч. — Сейчас это оружие больше пригодно для рубки, но стоит мне сделать так…

Джиа что-то нажала на рукояти, и несколько вылезших откуда-то ребёр жёсткости превратили меч в подобие короткого гранёного эстока.

Андис покачал головой. Если бы Росомаха не показала, он так бы и не догадался, хотя видел её меч в деле.

— Росомахи переключают режимы в доли секунды, прямо во время фехтования. Этот навык вбит нас тысячами часов тренировок, мы пользуемся им, не задумываясь. Поэтому ты ничего и не заметил. В режиме рубки мы, шутя, отхватываем конечности, а в режиме укола со своей силой, скоростью и сноровкой способны поражать даже полный белый доспех.

Она внезапно (для всех, кроме готового к такому трюку Ойрэ) ткнула своим мечом в юного рыцаря. Меч даже не оцарапал его латы.

Не останавливаясь, Джиа продемонстрировала полную неуязвимость лат и для кинжала и, (убедившись, что рядом нет стражи) для когтей Росомахи.

— Подумать только, белые латы, которые не пробить белым оружием! — саркастично воскликнул Пересмешник.

— Даже из островной стали? Даже в руках Росомахи?

— Джиа, мм, как бы повежливей сказать… мм…, а тебе не приходило в голову, что ты просто уже не так сильна, при всех своих тренировках, как в двадцать лет?

— Приходило. А теперь слушайте дальше.

Вначале она упомянуло какое-то «оружие последнего шанса» из арсенала в склепе, которое Росомахи по причине громоздкости оставляют за стеной, и только выбравшись из замка жертвы, если от погони иначе не уйти, пускают в ход. Затем рассказала об эксперименте с топором, клевцом, алебардой и двуручником, одолженными в ближайшей оружейной лавке.

— Результат тот же. Никаких сомнений, это колдовство, помощь которого никогда не будет лишней. Я буду таскать с собой это бронированное солнышко, пока его латы не поменяют цвет. Верный признак, что рядом колдун, их породивший.

— Прошу уточнений! — повторил свой прежний жест с пальцем Ойрэ. — Я, лично, убеждён, что мои славные и благочестивые предки никогда не имели дела с колдунами. Просто раньше латы делали на века, не то, что сейчас.

— А ещё, всех колдунов уничтожили в нашей стране больше ста лет назад, — напомнил Гертроф.

— Значит, у меня просто будет бесплатный слуга целый год, — рассудила Джиа.

— Можешь отпустить рыцаря, раз дело только в этом, мы прекрасно тебя обстираем и займёмся готовкой, — улыбнулась Младшая. — Мы же твои дети.

Казалось бы, у них собралась пусть и не самая идеальная команда для грядущей заварушки, зато очень сплочённая и с чётким распределением ролей.

Но Джиа Роса была непреклонна — дети с ней не едут.

— И чтобы у вас не возникало даже желания меня сопровождать, вот вам страшная правда. Я так боялась, что Рабби её выболтает, но вынуждена сказать сама.

Судя по жалостливому взгляду матери, Младшей и Гертрофу предстояло услышать что-то действительно неприятное. Охваченный тяжёлым предчувствием, мальчик даже заткнул уши, но, осознав, что это выглядит совсем по-детски, а ему, как-никак, целых двенадцать лет, через несколько секунд убрал пальцы.

Пауза была долгой. Джиа держала её не для драматического эффекта, она просто пыталась понять, переводя взгляд с одного ребёнка на другого, правильно ли поступает. В напряжённой тишине слышалось только взволнованное детское дыхание и жадное урчание Пересмешника — Рабби решил, что самое подходящее время вернуться к выпивке.

— Договаривай, раз начала, — попросил Андис. — Неужели не видишь, как ты их мучаешь ожиданием?

Просьба жонглёра придала Росомахе сил. Набрав полную грудь воздуха, она произнесла такие простые, но такие страшные из уст родной матери для любого ребёнка слова:

— Я не люблю вас, дети.

Гертроф зажмурил глаза и сморщил лицо, словно пытаясь сдержать крик боли, а Младшая недоверчиво помотала головой. Росомаха развела руками, словно бы извиняясь, но от слов своих не отказалась.

— За что? — тихо спросила Младшая. — Меня — ещё можно понять, но Гертроф идеальный сын!

— Любят не за что-то, а просто так. Не корите себя ни в чём, вы ни в чём не виноваты. Всех виновных поглотил безжалостный океан.

Глаза Росомахи сощурились, а взгляд остекленел. Она смотрела уже не на детей, а куда-то вглубь пространства, словно силилась проникнуть мыслью сквозь время, увидеть собственное прошлое.

— Они растили меня не способной на любовь, это лишнее чувство для профессионального убийцы и шпиона.

Женщина провела ладонью по лицу, и словно сдёрнула маску, прятавшую счастливую улыбку и полный неги взгляд. Обращённый по-прежнему в прошлое, но не то, которое хочется забыть, а то, в котором хочется остаться.

— Да, вопреки всему, чему в меня заложили, я полюбила. Полюбила, к собственному удивлению, вашего отца и продолжаю любить даже сейчас, после того, как он меня предал. Люблю неистово и дико, какой-то звериной, непонятной людям любовью. Истинная это любовь или то, что я принимаю за это чувство — не знаю. До встречи с вашим отцом любовь для меня была… ну, такая далёкая…

— Абстракция? — подсказал, сглотнув ком, Гертроф.

Его слова словно вернули Джиа из прошлого в настоящее.

— Да, мой маленький умник. Абстракция. Абсолютно чуждое чувство.

— А мы? — с надеждой спросила Младшая. — Что ты тогда чувствуешь к нам?

Росомаха пожала плечами, словно нерадивая школьница, которой задали вопрос на докторскую степень.

— Мамочка, пожалуйста, постарайся найти определение, — умоляюще прошептал Гертроф.

— Ну… как бы не соврать… чувство долга, что ли. Вы… вы — моя цена за выход из одной кровавой игры. Вы моя плата по договору с судьбой. Но судьба нарушила договор первой, а, значит, и я возвращаюсь в свою игру.

— И всё равно я не верю тебе, — неуверенно произнесла Младшая.

— А Рабби, мужчине, в которого ты была влюблена с малолетства, веришь? Рабби, подтвердишь?

Но Рабби уже так нахлестался, что не смог бы ничего ни опровергнуть, ни подтвердить, при всём желании. На все вопросы вместо ответов он рыгал, пел или разражался глупым смехом.

Младшая закрыла лицо руками. Хуже, чем ей, в этом помещении было сейчас только её брату.

Громко дыша, несчастный мальчик ёрзал на стуле, словно бы сидел на иголках, то снимал, то снова надевал очки, дёргал нитки из шарфа и сминал, чего с ним, почтительным книголюбом, никогда раньше не случался, страницу в кулак. Он искусал все губы, чтобы сдержать слёзы, но глаза всё равно предательски краснели. Джиа Роса, облокотившись об стол и положив подбородок на сложенные ладони, с грустью смотрела на страдания своего ребёнка, но не делала ничего, чтобы их прекратить.

— Хорошая попытка, мамочка! — наконец, воскликнул Гертроф, стукнув своими маленькими кулачками по разложенной книге. — Думаешь, теперь мы точно за тебя не будем переживать? Думаешь, нашла гарантию, что мы не потащимся за тобой, подвергая и себя опасности?

— Я знала, что ты найдёшь для себя спасение именно в этой версии, — не поменяв позы и взгляда, сказала Джиа. — Думай так, если тебе будет легче. И Младшую тоже постарайся убедить.

Гертроф, театрально забросив шарф за шею, откинулся на спинку стула, и, скрестив руки на впалой груди, преувеличенно громко захохотал.

— Ха-ха-ха! Вы только посмотрите на неё! Держится до конца — истинная Росомаха! Вот только я не один из тех дурачков-дознавателей, которых вас учили обманывать.

Мальчик передвинул светильник поближе к лицу матери, чтобы не пропустить ничего из её мимики. Он был бы комичен в своём желании быть похожим на настоящего следователя, если бы не трагичность ситуации.

— Взглянем фактам в лицо, мамочка. И соседи, и друзья, и недруги признавали: ни одна мать в посёлке так не заботится о своих детях, как ты. Неужели только из чувства долга?

— И страха нарушить договор с судьбой.

— А что, если не материнская любовь, подсказало тебе, как быть хорошей мамой?

— Наблюдения за другими матерями и книги. Много книг. Тебе ли, мой маленький умник, не знать, сколь много могут книги дать человеку.

Ни мускул ни дрогнул на лице Джиа Росы, несмотря на все усилия новоявленного следователя её растормошить. Она отвечала спокойно, без эмоций, а вот Гертроф, наоборот, опять стал близок к тому, чтобы заплакать.

— Лучшие в мире колыбельные… Игры… Участие… Забота… неужели всё это шло не от сердца? Хватит, мама! Это невозможно — так искусно притворятся! Невозможно морочить голову стольким детям так долго времени! И чтобы ни один, ни один из них не почувствовал подвоха! Дети всегда чувствуют, когда их любят на самом деле, а когда лишь делают вид!

— Только если это дети колдунов, умеющие читать мысли. Любовь — ключ, которым отворяют многие ворота. Умению изображать её уделялось очень много времени в школе Росомах, Рабби же вам рассказывал.

— Любовь к мужчине, но не любовь к детям! Она профессиональной диверсантке без надобности!

— Тем удивительней, что я и здесь достигла успехов, правда?

На этом ответе допрос закончился — Гертроф не выдержал и всё-таки заплакал. Его сестра, убрав руки от мокрого лица, спросила мать:

— Неужели совсем.… Десять детей и совсем-совсем никого?

— Ты точно хочешь это знать?

— Да, мамочка, да!

— Хорошо, дочка. Я никогда не любила тебя, но души не чаяла в твоём старшем брате. Он был моим первенцем, через него я открывала тяжесть беременности и муки родов. А ещё глаза, черты лица, любовь к стихосложению… в нём я больше всего узнавала мужа, от которого была без ума.

Бесстрастное на протяжении всего допроса, который ей учинил Гертроф, при воспоминаниях о Голубом Всаднике, лицо Джиа ожесточилось. В её глазах заиграла звериная ненависть, а рука сама собой легла на кинжал.

— Голубой шарф я затяну последним на шее последней жертвы. С любой смертью я могла бы смириться, но не первенца. Этот счёт они захлебнуться оплачивать!

Заметив, как испугалась Младшая резкой перемены в матери, Джиа постаралась сделать лицо добрее.

— И всё? Больше моя мамочка никого не любила?

— Ещё Бормонта. Да, он мне даже не родной. И он всё делал, чтобы его не любили. Но чем больше Граф напрашивался на взбучку, тем больше мне хотелось обнять и приласкать его. Не спрашивай, почему. Для меня самой это загадка. Вопросы закончились?

— Нет, ещё один остался! — ответил за сестру уставший просто рыдать Гертроф.

Сверкая красными глазами из-под запотевших очков, мальчик потребовал сказать, к какому из детей Джиа было сложнее, чем к остальным, изображать любовь. Забота о ком ей далась тяжелее всего.

— Я уведу ребёнка наверх, — вмешался Андис. — Мы сняли комнату.

Он взял Гертрофа за руку и столкнулся с нешуточным сопротивлением. В тщедушного мальчика словно бес вселился. Вырываясь от крепкого юноши, он требовал назвать ещё одно имя.

— Будь мудрой, Джиа! — взмолился Андис. — Промолчи, мальчишка не в себе! Ему всего двенадцать!

— Вначале попробуй хранить столько тайн столько лет, потом и раздавай советы, — не вняла его просьбе Джиа. — Раз мой сын так настаивает, пусть и этот камень сойдёт с моей души. Гертроф. Ты больше любого из детей похож на меня лицом, но в тебе меньше всего меня настоящей. Ты — болезненный, слабый, зажатый — словно пародия на меня, сильного и отважного человека.

— И ты бы предпочла, чтобы выжил твой первенец и приёмыш, а не я с Младшей? — Гертроф готов был забиться в истерике. — Договаривай, мама, договаривай!

— Мне больше нечего сказать, я сняла все камни со своей души, — сухо ответила сыну Джиа и положила перед Андисом несколько мелко исписанных листов. — Когда Рабби протрезвеет, передашь ему. Здесь список, какие продукты нельзя Гертрофу, как его лучше всего лечить, когда это ходячее недоразумение снова простудится, и прочие необходимые его опекуну сведения. Последний листок — краткая информация о Младшей, она не такой проблемный ребёнок, с ней будет легче.

— И сколько лет ему заботиться о чужих детях, ожидая твоего возвращения? Ты даже не спрашиваешь его согласия, просто манипулируешь его любовью к тебе!

— Это для его же блага. Посмотри на него. Если ему не дать цель в жизни, он окончательно сопьётся.

Джиа дождалась, когда Андис уведёт детей наверх, и объявила рыцарю, что они едут немедленно.

— Э, Гиена, а, может, поужинаем перед дальней дорогой?

— Я уже ужинала.

— Но я-то нет!

— Ну, значит, перекусишь чем-нибудь в дороге! О чём речь?

И, не слушая возмущение рыцаря, покинула таверну. Чертыхаясь, что сапожник, благородный всадник вынужден был последовать за ней.

Погода успела сильно испортиться за последние полчаса. Сразу за дверью их встретил снег с дождём. Кутаясь в плащ, Ойрэ бросил тоскливый взгляд на таверну.

— Одна ночь что-то решит?

— Не ной. Уезжать в плохую погоду — хорошая примета.

Они выехали на двух лошадях, с двумя мулами для поклажи, в полном одиночестве. Приметы приметами, но здоровье дороже — больше никто не решился покинуть городок в час битвы между уходящей осенью и приближающейся зимой.

Бойцы обеих армий — холодный хлёсткий дождь и липкий, как болотная жижа, снег — начинали сражение в воздухе, а заканчивали на земле, превращая её в испытание для людских сапог и лошадиных копыт. А когда подул ветер, стало совсем невмоготу. Даже плащи и надвинутые по самые брови капюшоны не помогали уберечь лица.

— У меня была одна девушка, — вдруг сказал Ойрэ, выплёвывая воду. — Не подумай, не Дама Сердца, а так, для телесных благ. Так вот, она любила дождь. Знаешь за что? За то, что в дождь не видно слёзы.

Джиа словно не услышала спутника. А спутник не унимался:

— Ты, может, и вернёшься к детям. А я твоих щенков, Гиена, уж точно больше не увижу никогда. Мне-то можешь признаться, что это было? Ты и, правду, соврала, чтобы сопляки не увязались за тобой? Или, действительно, сняла все камни с души?

Через три мили Джиа, сжалившись больше над лошадьми, чем над любопытным рыцарем, выпросила ночлега в часовне. Но и тогда Ойрэ не получил ответа на свой вопрос.

Наконец, поужинав, правда, не шикарными блюдами таверны, а постной монашеской пищей, и просохнув у печки, Ойрэ завалился на предложенную ему лежанку и проснулся только под утро. Джиа Росы в часовне не было.

Он нашёл её во дворике. Снег признал своё поражение, и обрадованный капитуляцией дождь салютовал звонкими струями мёрзлой чёрной земле. А ветер, улюлюкая, срывал последние листья с деревьев с нетерпеливостью насильника.

Волосы Джиа Росы слипшимися прядями развевались за её мокрой, как лист кувшинки, спиной. Не прикрывшись от буйства стихии ни плащом, ни капюшоном, словно бы принимая епитимью от свинцовых туч, она смотрела вдаль, скрестив руки на груди, и многое бы дал её спутник, чтобы понять, куда направлен этот взгляд — на запад, где несколько убийц ждут отмщения, или на восток — где несколько безутешных детей не понимают, за что с ними так жестоко поступила мама.

Но солнце ещё не взошло, а определять иным способом стороны света юноша не умел. С обеих сторон дорога терялась в густом лесе, скрывшем и пограничный городок Сейроса и первое селение большой провинции.

ЧАСТЬ 2. ОХОТА РОСОМАХИ. Глава 1. Новогодняя столица.

Первые три годы войны великий и могучий, привольно раскинувшийся на берегах трёх рек Ронсан жил параллельной всей стране жизнью, далёкая Гаврия меньше страдала от королевских планов на западные земли. Даже такой недальновидный правитель, как Ивэ, понимал, что столичные бунты намного опаснее провинциальных, поэтому ни зёрнышка пшеницы не ушло из богатых закромов Ронсана на нужды армии, ни одного бойца его ополчения не затребовал фронт. Сам Легион Смерти предпочитал бесчинствовать за стенами столицы, верховный командор лично за этим следил. И, конечно, здесь искали злоумышленников против короны, вот только не Чёрная Стража, а Белая — именно в такие доспехи обрядил, по настоянию советника Никэ Прэйна, городской глава столичный сыск. По какому-то неведомому стечению обстоятельств все заговорщики и бунтовщики, которые попадали белым стражникам в руки, имели на своей совести и иные преступления, в основном тяжкие, за которые им и без того грозила смерть, вот только менее мучительная, чем изменникам, и с правом на помилование в обмен на службу в Легионе Смерти.

Когда сам король заинтересовался таким чудесным совпадением, мэр Айрис по традиции пробормотал что-то невразумительное, а потом бросил умоляющий взгляд на советника.

— Вот доказательство того, что нет греха подлее, чем восставать против законного правителя! — не моргнув глазом, сказал Никэ. — За человеком с такой чёрной душой всегда найдётся и насилие самого гнусного толка, и детоубийство. Молва видит бунтовщиков искренне заблуждающимися героями. Стараниями Белой Стражи мы развеиваем этот миф.

— Почему же тогда мои парни ничего не нарыли на своих бунтовщиков? — злобно спросил присутствовавший при разговоре Чёрный Шериф Рукк Растер по прозвищу Волкоокий.

— Видимо, из милосердия к их матерям! — с пафосом в голосе и издёвкой во взгляде, предположил советник мэра, повернув голову к Рукку. — Вы жалеете этих выродков.

Чёрный Шериф получил монаршее порицание за то, что вмешивается без разрешения в беседу, а Никэ Прэйн — очередную государственную награду.

Но в последний год даже мудрость этого человека перестала способствовать сохранению статуса Ронсана, как райского острова посреди ада репрессий, нищеты, разгула преступности и военных поборов — всего того гнёта, от которого стонал центральный Ронсевэль. Ещё весной король заставил мэра Айриса снарядить десять тысяч воинов на войну, затем его интенданты сделали первый налёт на столичные склады. До расформирования Белой Стражи ещё было далеко, но чёрные стражники уже получили право работать и в городе трёх рек. Правда, чтобы узнать результаты этой работы, надо было ехать из столицы в Жунтран — один из её пригородов, получивший в народе прозвище Пыточный Городок. Именно там происходили все казни ввиду затянувшегося ремонта Большой Арены Ронсана.

— И всё равно, это твоё поражение! — сказал как-то советнику принц Ивэль.

— Ничего подобного, всего лишь временное отступление, — почтительным тоном, но с лукавой улыбкой ответил Никэ.

Забота о единственном сыне короля формально лежала на столичном мэре, но и эту лямку в одиночку тянул Никэ Прэйн. Никэ не роптал — своя ноша не тянет. Именно он и стал перед самым началом Западной войны инициатором, чтобы мальчик переехал из дворца.

— Вы знаете, я единственный говорю вам правду, как бы горька она ни была, — сказал он в свой очередной визит во Дворец на Крови, как его стали называть в народе в последний год. — Ивэль больше не может оставаться при вас!

— Если скажешь, что обстановка дворца в последнее время плохо влияет на ребёнка, будешь обсуждать это с его покойной матерью! — сурово произнёс король, смывая с рук кровь очередного заговорщика, которого он пытал лично.

— Ивэль обязан стать правителем таким же суровым, как вы, иначе нам не искоренить измену! — ответил Никэ. — Ваш дворец идеальное место, чтобы дать ему именно такое воспитание, от изгороди из копий с насаженными на них головами врагов до комнаты для травли заговорщиков волками. Но жестокая правда состоит в том, что здесь больше всего измены. Я мог бы привести статистику Белой Стражи, но нет, я буду опираться на данные из отчётов Чёрного Шерифа, своего неприятеля, чтобы быть объективным. Нити всех самых опасных заговоров ведут в ваше самое близкое окружение. Ваш дворец отпугивает мелких изменников, но влечёт, как прикормленный омут, самых опасных, самых крупных рыб. Они согласны ежедневно рисковать, лишь бы быть к своей жертве поближе. Лишь вдали от дворца ваш сын будет в безопасности. Вам не предлагаю переезд, вы привыкли смеяться над опасностью, смотреть ей в лицо, но Ивэль ещё ребёнок… И он — будущее вашей династии!

После таких доводов, разумеется, подозрительный король лично собрал в дорогу единственного сына.

— Тебе одному я могу доверять, честный Никэ, в этой змеиной норе! — сказал он столичному советнику на прощание. — Ну, почему ты не родился знатным?

— Нет славнее титула, чем слуга короля Ивэ! — произнёс Никэ, прижав руку к сердцу.

— Ты не только верен, но и бескорыстен. Но без титула тебе никак нельзя, ты должен завоевать доверие аристократии.

И Ивэ поделился планами привести во владения короны языческие земли.

— Пышная Роща — самый богатый край в этой стране. Я нарекаю его герцогством Прэйн, а тебя — его первым герцогом. Встань на колено, прямо сейчас я посвящу тебя в рыцари.

За четыре года изнурительной войны королевские войска отвоевали в Пышной Роще всего десяток селений и один город, поэтому титул Никэ стал скорее насмешкой. Аристократия его так и не признала. «Пёсий герцог» такое прозвище он получил от них.

Фанатичная любовь Никэ к животным была чужда и непонятна привыкшему считать охоту самым благородным из развлечений рыцарству. Сокол — единственная птица, а конь и собака — единственные звери, которые почитались в замках живыми, а не в виде трофеев, гербовых украшений или мяса на столе. Да и то не все — смешно ставить на одну доску благородного дистриэ или породистую скаковую лошадь против жалких пахотных лошадок. И, конечно, только такой чудак, как Никэ Прэйн способен проникнуться сочувствием к бродячим псам. Поговаривали, что всё началось, когда будущий герцог и серый кардинал столицы сам жил на улице.

Никэ добился принятия жестоких законов против живодёрства и ощутимых штрафов за оставление домашнего животного. Все бродячие собаки, которых казна могла принять, стали жить в специально созданных приютах, а теми, которые не могли там поместиться, занялась особая служба. Каждый квартал имел Звериного Комиссара — специалиста, который следил за питанием собак, а, главное, за их воспитанием, ведь основные нападения бродячих псов происходят вследствие того, что они, в отличие от домашних, не воспринимают людей, как свою стаю, не знают элементарной дрессуры. Звериный Комиссар получал хорошее жалование, но отвечал головой за любое неспровоцированное нападение собак, особенно, на детей.

— Вот только где конкретная польза? — спросил принц Ивэль одним декабрьским днём на прогулке. — Вас все преподносят, как натуру практическую, а тут такое расточительство…

Никэ заиграл бровями. Принц нахмурился и сказал, играя желваками:

— Вам кажется смешным смеяться над вопросами наследника?

Сложно было представить более непохожих людей, даже если забыть про тридцатилетнюю разницу в возрасте. Принц пошёл весь в мать, единственную женщину, которую, не считая одной уличной плясуньи, Ивэ любил (тем мучительнее ему было жить, зная, что он же её и погубил) — светловолосый, с тонкими, будто резьба по кости, чертами лица, а Никэ был плешив и нескладен, хотя и дьявольски (по слухам) силён. Ивэль был не чужд франтовства, уже в четырнадцать лет знал толк в одежде, а столичный советник одевался по-простому, даже золотые шпоры носил лишь на парадах, а куртку с гербом отдавал на прогулках воспитаннику (по понятным причинам мальчик не мог носить свой настоящий герб в столице). Ивэль вырос очень эмоциональным мальчиком, а Никэ предпочитал держать свои настоящие чувства глубоко в себе. Воспитатели принца — великанского роста рыцарь Горвиг по прозвищу Гром и молодой учёный Синс — часто брали на себя функцию посредников в общении между опекуном и опекаемым.

— Всё, что делает наш мудрый советник, идёт на благо города, — ответил за Никэ Синс. — С запретом на убийство животных сократились посягательства на человеческую жизнь, особенно преступления против детей. Видите ли, многоуважаемый принц, все закоренелые убийцы и мучители, кто убивает и мучает не за деньги, или из зависти, или из ревности, а находя в этом непонятную нормальному человеку сладость, вначале пробуют силы на животных. Мы можем, если хотите, подробно разобрать этот вопрос на вечернем уроке.

— Да хрен тебе с маслом, а не вечерний урок! — оправдывая своё прозвище, громовым голосом воскликнул возмущённый рыцарь. — Не для того меня оторвали от моих сражающихся на Западе братьев, чтобы я здесь плевал в потолок! Сегодня у принца занятия с мечом и баста! Мы и так много пропустили!

Уставший от перебранок учителей мальчик пришпорил лошадь, но за первым же поворотом был выброшен ей из седла.

Огромный, не меньше двухсот фунтов веса, волк, испугавший лошадь принца (не грозного дистриэ, конечно, а породы для лёгких прогулок) зловеще рыча, приближался к мальчику, чей меч отлетел далеко при падении.

Никэ последовал сразу за Ивэлем, оставив учителей ругаться в одиночестве, но что мог сделать он — не воин, рыцарь только по названию — со своим лёгким мечом против этого хищника.

Оказывается, мог.

Его свист был почти не слышен человеческому уху, но для живущих на этой улице псов словно стал сигналом. Грозным кольцом они окружили волка, не давая ему приблизиться к мальчику. А там подоспел и хозяин лесного зверя — мужчина в бригантном доспехе, грамотно украшенном вставками из звериных шкур. На заброшенном на спину щите виднелся зигзаг, напоминающий молнию, вместо меча или копья он был вооружён зигзагообразным боевым крюком.

— Куда прёшь прямо моему волку в пасть, сопляк?! — прикрикнул он на поднявшегося с земли Ивэля (Никэ постарался, чтобы как можно меньше людей знали принца в лицо). — Не слышал боевую песню Волчьей Гвардии? Мы в здешней таверне отдыхаем.

Заметив герб на рукаве распахнувшейся куртки, шитый серебром камзол под ней и благородную осанку, он сбавил тон — лесные отшельники не любили ни горожан, ни поселян, но издревле имели хорошие отношения с охотившимися в их чащах рыцарями.

— Ладно, я, может, тоже виноват. И помни, что величие знатного дома понимают по его слугам. Твой одет чуть лучше бродяги.

Никэ нисколько не обиделся, что его приняли за слугу, наоборот, на его лице заиграла довольная улыбка.

Десятник Волчьей Гвардии привязал волка к ограде таверны, и вернулся пировать, а за его спиной подоспевшие, наконец, учителя принца, били перед ним поклоны и обещали, что больше не оставят его в беде. Особенно сокрушался рыцарь Гром, исполнявший роль ещё и телохранителя наследника.

— Мы прощаем вас, — ответил наследник, не сводя благодарного взгляда с советника.

Когда они покинули опасную улицу, Никэ подмигнул принцу.

— Вы занялись бродячими собаками за два года до того, как король возвысил заклинателей волков, — с уважением произнёс Ивэль. — Вы предсказатель?

Никэ опять вместо ответа заиграл бровями, но теперь принца это не злило.

Чем ближе они подъезжали к центральным кварталам, тем быстрее забывалось происшествие с волчьим гвардейцем.

Столица готовилась праздновать Новый Год. Стены домов украшали разноцветные ленты, на каждом перекрёстке звенели хрустальными шарами ёлки, над головами развевались полотнища с добрыми пожеланиями, из каждого окна доносились застольные песни.

— Люди имеют право хотя бы на одну ночь забыть всё плохое и поверить во всё хорошее, — прокомментировал масштаб празднества советник. — Никаких волчьих хвостиков и галочьих крыльев хоть на пару недель!

Разумеется, столица, как и все города страны, была переполнена изображениями волчьего крюка и крыльев галки, превратившихся из отличительного знака новой пехоты короля и лучшей на континенте лёгкой конницы в символы вторжения в западные земли, войны до победного конца. Волчьи крюки и галочьи крылья рисовали на стенах, ими клеймили лошадей, скульптурные изображения гигантского волчьего крюка обязаны были стоять на каждой улице. Присутствовало всё это и в столице, но совет городского благоустройства как-то сумел вывернуться, чтобы волчьи знаки и птичьи приметы не бросались в глаза и в обычное время, а уж перед Новым годом тем более.

Ивэль изо всех сил старался сохранить приличествующий наследнику короны важный вид, но, когда увидел ребят, играющих в снежки, не удержался и, вывернув наизнанку гербовую куртку, чтобы от него не шарахались дети простолюдинов, влез в игру. Он так задорно смеялся, был так счастлив почувствовать себя ненадолго обычным подростком, что даже самый суровый к его выходкам учитель дал слабину.

— А что? — сказал, словно оправдываясь перед самим собой, Горвиг. — Неплохая тренировка меткости!

Наигравшись, Ивэль вернулся к опекуну и учителям, и, оказавшись в седле, резко погрустнел.

— Я вспомнил… отец хочет встретить смену года со мной.

— Мы снимем для вас гостиницу Золотой Двор целиком.

— Нет, Никэ…. Он хочет, чтобы я ехал во Дворец на Крови.

Печаль мальчика была понятна. Лишь на второй год опекунства над наследником короны Никэ прекратил слышать его жалобы на кошмары о прежней жизни, во дворце.

— Мэрский лекарь придумает убедительную причину, почему вы должны остаться в столице. Сейчас появилось столько малоизученных болезней.

— Не надо. Я и так редко вижу отца.

Несколько минут они ехали, молча, а потом мальчик, смотря не на собеседника, а куда-то вперёд, спросил Никэ: ему не страшно, что он продолжает любить своего отца.

— Это нормально для детей — любить папу.

— Даже такого, как он? Точнее… не такого, каким он был, был в моём раннем детстве. А такого… такого, каким он стал сейчас?

Никэ попросил у принца время на раздумья. Когда он придумал, что ответить, мальчика это уже не интересовало. Его глаза продолжали смотреть куда-то вдаль, но теперь они радостно горели.

— Ну, уж теперь ты от меня не уйдёшь! Постой! Я просто хочу познакомиться! Ты прекраснейшая из женщин!

Всё произошло так внезапно, что даже Никэ позволил принцу далеко вырваться вперёд.

Они догнали Ивэля только через три квартала. С растерянным лицом, бросив лошадь, принц носился по улице и, пугая прохожих, повторял:

— Одна встреча, леди! Всего одна встреча! Клянусь честью, я не обижу вас!

— Она опять словно ушла в стену, будто растворилась в воздухе? — стараясь не выдать тревогу, спросил Никэ.

Ивэль страдальчески кивнул.

— Но мне не показалось! Клянусь, не показалось! Да, я слишком мал для неё, но я и не просил о свидании. Просто о встрече! Ни к чему не обязывающей куртуазной встрече!

— Снова неземная красавица на вид лет тридцати?

— Не знаю. Может младше, может старше, но точно не моя сверстница.

— Волосы светлые?

— Да, почти как у меня. Вы знаете её?

— Возможно, знал.

— Умоляю вас, советник!

— Поговорим вечером. Я ни в чём не уверен.

У ворот своего особняка советник препоручил принца заботам слуг, а сам отозвал для серьёзного разговора Синса и Горвига.

— Вы всё сами видели и подтвердите, если король решит, что мы просто препятствуем их встрече. Принцу опять мерещилась его покойная мать. Нельзя ему туда, где её убили, он только внешне полностью здоров, а внутри он на грани. Умалишённый наследник всё равно, что никакого, королю этого не надо.

— Мы всё подтвердим, но причём здесь убийство? — спросил Горвиг таким шёпотом, словно бы и не ему дали прозвище рыцарь Гром. — Разве королева не скончалась в результате несчастного случая?

Никэ запоздало вспомнил, что до конца откровенным в правление Ивэ Кровавого нельзя порой быть даже перед лучшими друзьями.

— Я оговорился. Конечно, она сама упала с лестницы.

Отпустив учителей, Никэ послал курьера Белому Шерифу. Он чувствовал необходимость усилить охрану резиденции принца, по совместительству своего дома, по крайней мере, вдвое, а собственных ресурсов ему для этого не хватало.

В истинных причинах своей тревоги Никэ боялся признаваться даже самому себе.

Глава 2. Двое на одном чердаке.

Если бы не валявшиеся невдалеке латы и меч, его можно было бы принять за бродягу, который тайком от хозяев ночует на чердаке, а не снял его вместе со спутницей, сетуя хозяину дома на бедность. Здесь не было даже лежанок, они спали на сене. Точнее, он спал, а она проснулась рано, сделала то, что хотела, и вернулась так же, как и ушла, через крышу.

Её прыжок разбудил Ойрэ. Сладко потянувшись, рыжий лежебока с улыбкой смотрел, как голодная женщина поглощает его стряпню.

— Говорила раньше, скажу ещё: ты готовишь даже хуже, чем моя старшая дочь.

— Какие претензии, Гиена? Я рыцарь, а не стряпуха.

Женщина махнула рукой и продолжила есть холодную, невкусную еду. Улыбка Ойрэ стала ещё шире. Это не понравилось Джиа.

— Мальчик, тебе чего?

— Ещё бы поспать часок.

— Ну, так спи!

— Не могу. Меня преследует, как сказал бы один твой заумный сын, открытие мирового масштаба! Я нашёл ещё одну твою слабость. Ты любишь вкусно пожрать. Отбери у тебя меч и привычку с ним упражняться, ты превратишься в редкостную толстуху.

— Как твоя мама?

— Гиена ты и есть гиена — оскорблять покойников!

— Ах ты, бедный сиротка! Меня не проймёшь этим, я вообще никогда не знала свою покойную мать.

У Джиа было очень плохое настроение, и причиной была явно не ужасная еда, к ней она за пару месяцев с Ойрэ успела привыкнуть. Пересчитав шарфы, вылетевшие из её сумочки на столик, Ойрэ, кажется, всё понял.

— Не переживай. Не в этом году, так в следующем. Раз ты его уже нашла, никуда он от тебя не денется.

— Уже делся, — кинув жилистую куриную ножку в стену, процедила Джиа.

Ойрэ, решив, что ошибся, начал снова считать шарфы. Заметив его прищуренный взгляд, Джиа сказала, что у неё просто не было на это времени, они пересеклись случайно, в относительно людном месте.

— Ну, так и отложила бы расправу. Месть — это блюдо, которое подают холодным.

— Не говори мне про холодную еду, горе-стряпуха, иначе остатки этого ужасного обеда я запихаю тебе знаешь куда?

— А по существу вопроса?

— По существу, я просто воспользовалась моментом его припугнуть, чтобы до новой нашей встречи он жил в страхе. А выяснилось, он и так жил в страхе. Рабби, подонок, кто его просил, здорово напугал толстяка. Он знал, что за ним рано или поздно придут спросить за Голубые Луга, но не знал кто именно. Со своим воображением поэта сколько он себе всего нафантазировал. Моя угроза стала последней каплей, сердце Золотого Хряка не выдержало. Зря я два месяца придумывала ему пытку. Проклятый Рабби!

Ойрэ несколько секунд молчал, а потом, подняв указательный палец, выдал новое суждение:

— Ещё одна твоя слабость. В любых твоих провалах всегда виноваты другие, но не ты!

Насупившись, Джиа избавилась от своего городского платья и легла отдыхать, повернувшись к юноше спиной. Ойрэ как бы невзначай переместился поближе и положил ей руку на бедро, слегка задрав сорочку.

— Вот это поворот! А кто это клялся, что скорее полюбит болотную жабу?

— Какая любовь? Ты ещё меня в церковь венчаться потащи! Так, снять телесное напряжение. Полезно нам обоим.

— Не стыдно? Я больше, чем вдвое старше тебя.

— Да, старушка, я в курсе, что оказываю тебе великую честь.

Не в силах больше сносить этот диалог Джиа взяла юношу за ладонь и скрутила его руку на болевой приём.

— Больно?

— Нет, хорошо. Твоя грудь так приятно массирует мне спину.

На лице Джиа появилось что-то напоминающее не любовь, но почти материнскую нежность. Прижатый животом к сену рыцарь этого не видел, но тон Джиа говорил сам за себя:

— У меня ещё есть муж, дурачок.

Она отпустила юношу и села, обхватив колени. Потирая руку, Ойрэ удивился, что Войприкса не казнили на Праздник Урожая.

— Не успели.

На целых полтора часа на чердаке настала тишина, если не считать скрипа толстых палок, из которой Росомаха сделала подобие перекладины и брусьев. Рыцарь Рыжего Солнца воспользовался предложением ещё часок поспать, а Джиа пережигала свои неудачи в телесных упражнениях. Она успела даже принять омовение, сходив на первый этаж, пока её спутник валялся на сеновале, и надеть новое платье, старое бросив в корзину с грязным бельём. Проснувшись, Ойрэ пропустил мимо ушей очередные упрёки в том, что для воина он слишком много времени проводит в дрёме, и поинтересовался, когда они приступят к Торусу и Карелу.

— Хотелось бы успеть до праздника.

— Не выйдет. Торус не вылезает с балов во Дворце на Крови, а столичный дом Карела слишком хорошо охраняется. Я ещё не знаю, как к нему подступиться.

— Ты? Не знаешь?! А разговоров-то было! Лучший в мире диверсант, непревзойдённый убийца!

— Что ты понимаешь, балда? Я не играла в эту игру семнадцать лет!

Зевая, Ойрэ рассудил, что Джиа зря отказалась от помощи сына и друга, уж ходячая энциклопедия со знатоком дворцовой жизни точно бы что-то придумали, и уже в третий раз заснул. Ненадолго. Джиа разбудила его через полчаса и сказала, что они меняют место дислокации.

— Что? Твой след всё-таки взяла Чёрная Стража?

— Хуже. Ещё один влюблённый щенок. Совсем кроха, даже младше тебя. От силы на пару лет постарше Гертрофа.

— Так уж и кроха! Я именно в четырнадцать лет начал встречаться с дамами. Может, станешь его первой, сделаешь мальчику подарок на Новый Год?

— Моё тело — самое совершенное оружие убийства, а не благотворительная организация!

Джиа собрала свой багаж быстро и без суеты. Ойрэ, игнорируя недовольные взгляды Росомахи, за это время успел только одеться и обуться.

— И куда мы идём? — спросил он, принимаясь паковать латы.

— Придумаем по дороге.

— Да ничего ты не придумаешь! — махнул рукой Ойрэ и, оставив латы, завалился, прямо в одежде опять на сеновал. — А вот Рабби, уверен, придумал бы.

— В бездну твоего Рабби! Собирайся!

— Вначале, скажи, куда. К чёрту на кулички?

Юноша закрыл глаза, поэтому не видел, как далеко готова зайти столкнувшаяся с сопротивлением слуги Росомаха. Джиа Роса вынула кинжал и примерилась к уху, торчащему из рыжей копны волос, но вовремя взяла себя в руки.

— Мы снимем гостиницу.

Ойрэ поднял веки и выпучил глаза.

— А кто говорил, что в гостинице небезопасно? Что мы не должны привлекать внимание?

— Безопасность гостиницы зависит от твоих финансов, — снисходительно пояснила Джиа. — Анонимность стоит денег.

— Вот только как мы без Рабби поймём, хозяин какого заведения, действительно, умеет хранить тайны, а какой тайком работает на сыск?

Рыцарь Рыжего Солнца демонстративно повернулся на другой бок. Разгневанная женщина снова обнажила кинжал, и в этот раз всё-таки пустила его в ход, правда, более щадящим способом, чем планировала вначале. В последний момент холодная рука дрогнула, и вместо уха строптивый подросток лишился всего лишь пряди волос.

Ойрэ сразу же вскочил. Несколько секунд он, красный от гнева, то смотрел в глаза Джиа, то косился на свой меч, но в итоге ограничился словами:

— Минус месяц службы!

И снова упал на сеновал.

Джиа тяжёло вздохнула.

— Ну, извини меня, благородный рыцарь.

— Подавись своими извинениями, старая гиена! Скажи, детей ты также, кинжалом воспитывала?

— Давай закончим этот разговор в другом месте?

— Где? У Чёрной Стражи в застенках? Чувствую, именно туда ты меня сейчас и притащишь.

— Всё будет в порядке! Репутацию каждой гостиницы я изучила ещё на корабле. Это был самый обстоятельный список за все три года моей самостоятельной работы. Клиенту было очень важно, чтобы я не тратила время на сбор данных, чтобы заказ был исполнен как можно скорее.

Обида в голосе юноши уступила место любопытству:

— Кстати, а кто тебя нанял? Кого благодарить за то, что в нашем, далёком от Чёрного Континента королевстве, завелась своя собственная гиена?

— Росомахи не раскрывают имена заказчиков даже сёстрам по оружию.

— А каким оно было, твоё последнее задание? Кого ты завалила? Кто из ронсов стал первой жертвой твоего клинка?

Женщина приложила палец к губам, услышав юный голос на улице. Но нет, это оказался всего лишь хозяйский сынок. Так же осторожно, как прильнула к окошечку, Джиа отошла от него и сделала последнюю попытку договориться с рыцарем.

— Ты будешь меня во всём слушаться, если я расскажу тебе всю правду о своём последнем заказе?

— Включая имя нанимателя?

— Исключено. Репутация Росомах зиждется на громких именах жертв, но тишина — ответ на любой вопрос о заказчике. За всю историю нашего боевого сестринства не было исключений. Почти не было.

— Дешёвый пафос! Достаточно понять, кому выгодна чья-то смерть.

— А зачем тогда люди создали сыск? Просто хватай и вешай каждого, у кого есть мотив!

— Хорошо. Здесь ты права. Признаю. Вот только смысл тебе держаться этих клятв? Сестринства Росомах больше нет! Кто знает, может ты вообще последняя?

Новый голос с улицы опять заставил Джиа нервничать. Убедившись, что это снова не её поклонник, который мог спутать все планы, а только приятель хозяйского сына, она ушла одна, взяв багаж и сказав своему спутнику на прощание:

— Клятва даётся один раз и навеки. Мальчику, который, рыдая, вымолил себе жизнь за честное служение, а потом заартачился, что молодой осёл, не понять. Если памфлеты Ордена Свободы не лгут, и король и, правда, задумал извести рыцарство, то он зря старается. От благородного сословия в вашей стране и так остался пустой звук. Слово рыцаря нерушимо, только если сказано не на высокой Ронсе. Прощай, Ойрэ. Я освобождаю тебя от служения себе. Если бы ты знал, как я устала за эти недели от твоей болтовни, твоей стряпни, твоей привычки дрыхнуть даже в седле и твоего стручка, который как бы ненароком, хотя бы раз, да и упрётся в меня за ночь! Когда промотаешь все деньги, которые тебе дали на дорогу товарищи, можешь сдать меня Чёрной Страже, мстить не буду. Только не продешеви, последняя Росомаха — дорогой товар.

Чтобы соседи дома, ставшего им за приют, не задавали ненужных вопросов, они оставили дорогого дистриэ Ойрэ и дорожного коня Джиа на платной конюшне. Поэтому у хозяина женщине оставалось получить только мула для перевозки багажа, но уйти, ведя его под узды, Росомаха не успела. На улицу выскочил Ойрэ с виноватым лицом и схватил её за руку.

— Специально я в тебя ничем не тыкался! Ты сама признала, что я много дрыхну. Поэтому я ничего такого не помню, но скорее всего, я просто видел прекрасных дев во сне и неудачно повернулся.

— Хорошо. Оправдан. Что-то ещё?

— Да. Золото друзей я вынужден тратить, чтобы ты больше не занималась мелким грабежом. Подозреваю, именно на хороший грабёж ты и рассчитывала, когда вспомнила, что за большие деньги отдельные гостиницы могут тебя укрыть надёжнее зачарованных лесов. Но большой город — это не большая дорога. Здесь тебя быстро сцапают.

— Придётся рисковать. Мне ничего не остаётся, когда ты отрёкся от своей клятвы и тем отделил меня от своих денег.

— Я не отрекался. Верное служение не подразумевает слепое подчинение. Наоборот, преданный вассал постарается отговорить сюзерена от необдуманного поступка!

— Ну, да, конечно. Мальчишка, выскуливший рыцарские шпоры раньше срока, чтобы подписывать прошения и участвовать в судах, лучше понимает в безопасности, чем убийца и шпион с профессиональной подготовкой!

— Я провёл с тобой много времени, я вижу тебя насквозь. Не знаю, как ты убиваешь, ни разу не видел тебя в деле, но очень неплохо, судя по тому, как ты легко справляешься в наших стычках со мной. А вот насчёт остального.… Признай, Джиа, ты многое потеряла за семнадцать лет. В прежние времена ты за пару дней бы избавилась от обоих, а сейчас ты топчешься возле Карела и Торуса, просто не зная, как к ним подступить. Ты в растерянности, Джиа! А много ли хлопот тебе причинит очередной поклонник? Ты просто в панике, что не можешь сбить слежку даже такого мальчишки! Нет, я не отпущу тебя. Если бы ты помнила тот список, то сразу бы обратилась в одну из безопасных гостиниц.

— Хочешь проверить мою память?

— Не утруждай себя. Это ничего не изменит. Безопасные тропы за семнадцать лет вполне могли обрасти ловушками.

— Какая забота! Сейчас разревусь!

— Ты мне никто, чтобы я о тебе заботился. Я просто следую клятве.

— Повторить? Я тебя от неё освободила.

— Я сам надел на себя эти оковы и только мне решать.

Джиа больше не стала ничего объяснять, она просто развернулась к юноше спиной. Юноша воспользовался этим, чтобы продеть свои руки ей под мышки и положить их на шею в борцовском захвате.

— Что? Не ожидала? Я тоже кое-что умею! Я в борцовском зале тоже не баклуши бил! Ты не покинешь этого дома, Джиа, он для тебя идеальное убежище.

— Не тебе решать! — процедила Джиа, приготовившись вырываться из захвата, но, пока, ничего не предпринимая. — Считаю до пяти. Я не хочу тебя калечить.

Но ей и не пришлось.

— Подонок! — потряс декабрьскую улицу звонкий, как апрельские ручьи, голос. — Как ты смеешь нападать на беззащитную женщину?

Ойрэ мгновенно распустил захват, не из страха, а чтобы не создавать ненужного ажиотажа, но было поздно — кулак, который ему летел в лицо, было уже не остановить.

Лёжа на земле, юноша стирал с губы кровь. Заступник женщины стоял прямо перед ним. Одной рукой он держал потрясённую Джиа под локоть, а вторую положил на рукоять меча с серебряной головой филина на навершии. Меч и осанка говорили о благородном происхождении, но гербовая куртка была простой, какую дают слугам знатного дома, а не его наследникам.

По светлым волосам, тонким, почти женственным, чертам лица и возрасту, который легко читался, несмотря на высокий рост, Ойрэ сразу узнал влюбчивого мальчишку из описаний Джиа. Впрочем, сейчас его не интересовали ни его чувства, ни, как он сумел выследить Джиа всего через несколько часов, как она запутала свой след. Он думал лишь о том, что его, самого знатного человека Сейроса, из не имеющих графского титула, ударили кулаком по лицу, словно какого-то уличного прощелыгу. Ударили в присутствии женщины.

И неважно, что наглец только выскочил из пажеских колготок. Это было не из тех оскорблений, где действуют скидки на возраст.

Впрочем, мальчишка и сам считал, что разговор ещё не окончен.

— Я не наблюдаю герба на вашей куртке, но вижу меч на поясе и золотые шпоры на ваших ногах. Сердце моё трепещет от негодования, что подонком оказался рыцарь, но душа полна радости, что теперь я имею возможность взять с него плату кровью за обиду женщины. При вас нет лат, я тоже без доспехов, поединок будет равным. Не пугайтесь, леди, я моложе этого негодяя, но сумею, клянусь честью, преподать ему урок.

Если бы принц Ивэль по прозвищу Светлый, единственный наследник династии Ивлин, не был в таком упоении от своей роли спасителя, он бы понял, что принимает за страх растерянность. Росомаха смотрела на двух подростков, готовых обнажить мечи, и не знала, как ей поступить. Её мысли путались, она даже гипотетически не рассматривала подобную встречу, успешно завершив слежку, мальчишка застал уходившую когда-то от целых дозорных команд женщину врасплох.

Ойрэ Ойрэль был прав: убийство у неё было в крови, но по остальным предметам росомашьей школы она сильно сдала. Знай Джиа, что происходит в этот самый момент у трупа Урдюка Урдикса по прозвищу Золотой Хряк, ей стало бы ещё хуже.

Глава 3. Здоровая конкуренция.

— Клянусь вашим богом и нашими духами, я не убивал Хряка! У него были причины меня ненавидеть, за мой успех, а у меня его — нет.

В сильном волнении певец сказал больше, чем нужно для продолжения успешной карьеры. Впрочем, то, что его народ лишь формально придерживается веры в единого Бога, было и так известно. Хотя и назвать их полноценными язычниками было бы ложью.

Когда-то вроны, первые обитатели этой земли, обладали развитой религией, основанной на поклонении бесчисленным духам и хищным зверям, а их шаманы умели своими песнями поднимать бури и устраивать наводнения. Впрочем, к прибытию Ронса Первородного и его кораблей, песенная магия выродилась до воодушевляющих гимнов и управления животными, священные волки сильно измельчали, когда-то многочисленный народ контролировал лишь малую часть своей территории, а стройная религиозная система превратилась в набор слабо связанных традиций и обрядов, смысл которых мало кто мог до конца объяснить.

Вроны без особого сопротивления приняли веру в Небеса в обмен на право сохранять свои традиции, и пустили чужаков на, всё равно пустующие, земли.

С той поры минуло больше тысячи лет. Ронсы подчинили себе всю бывшую территорию вронов. Новая держава раскинулась от северных королевств до благоприятных торговле южных вод, рассекая на две части земли Косматой Орды; от границы с народами Запада до Китового моря. Вроны не препятствовали. Они жили в своих лесах, пересекаясь с ронсами лишь высокого происхождения, когда рыцари хотели испытать себя настоящей охотой. И только Ивэ Кровавый, когда Легион Смерти прекратил, вслед за рыцарской кавалерией, оправдывать свои надежды, сумел выманить вронов из густых чащ на войну с Западом.

Заклинатели волков были слишком малочисленны, чтобы выступить самостоятельно на полях сражений, но они стали десятниками в новой пехоте — Волчьей Гвардии.

Каждый десяток Волчьей Гвардии состоял из десяти ронсов, одного врона-воина, одного боевого волка и одного шамана. Врон и волк, облачённый в специально под него разработанные латы, действовали как одно целое. Волк хватал коней Ордена Свободы за ноги, а его хозяин стаскивал всадников крюком из седла. А прикрывали эту пару десять солдат, слабую подготовку которых (ресурс профессиональных военных Ивэ исчерпал в первые два года войны) компенсировала неуёмная ярость, желание биться до конца, которые им дарили песни шамана.

Вместе с Галками — легкой конницей, которая покончила с рейдами и налётами язычников в тылу, Волчья Гвардия чуть не переломила ход войны. Волчьи пехотинцы и всадники на низких неприхотливых лошадках, как и легионеры Смерти, имели собственное начальство, поэтому меньше зависели от вошедшей в поговорки бездарности полководцев Ивэ. Лишь невероятное мужество язычников, да тайная помощь северных королевств, даже не сколько недовольных таким усилением Ронсевэля, а сколько испытывающими ужас перед порядками Ивэ Кровавого, помогли устоять Западу в новый период жестокой войны. А ещё нездоровая конкуренция между различными формированиями.

Они не любили друг друга. Лошади Галок боялись волков, Волчьи Всадники смеялись над перьями, украшавшими доспехи Галок, а уж бывших заключённых из Легиона Смерти презирали все, в особенности южные рыцари, вступившие в войну после заключения договора с Косматой Ордой. Солдаты, предоставленные городами, кичились своей свободой перед набранными из закабалённых крестьян копейщиками рыцарей, а чужеземные наёмники считали, что им все должны за то, что они удержали фронт в тот короткий, но страшный для Ронсевэля период, когда рыцарские армии уже были разбиты, а легионеры Смерти ещё не прибыли.

Если бы нашёлся в окружении Ивэ хоть один военачальник, способный объединить эту разношёрстную толпу своим гением. Или хотя бы шаман, способный воодушевить не десяток солдат, а десятки тысяч. К последним явно не относился молодой мужчина по имени Дро, который стоял с бледным лицом около трупа придворного поэта, и лепетал оправдания, хотя его пока ещё никто не обвинял.

Дро тоже имел шаманское происхождение, вот только его талант не был способен вдохновить даже одного солдата, не то, что десять, на героическую смерть. Да, когда он начинал петь, глаза людей загорались, грудь начинала тяжело вздыматься, но это была не настоящая ярость, а лишь её видимость, испарявшаяся при первом же свисте стрелы. Изгнанный из родных чащ, он был обречён на бродяжничество, если бы не война. Уже через год уличный певец был нарасхват у мэров и наместников. Им было всё равно, что огонь, которым он зажигал толпу своими гимнами во имя короля и его великой войны, мгновенно гас, стоило певцу замолкнуть. Их не интересовал реальный уровень преданности своих людей короне, им было важно продемонстрировать энтузиазм проверяющим. И плевать, что автор песни «Я — ронс» на самом деле врон, плевать, что призыв «Встанем, пока с нами Господь» исходит из уст полу-язычника.

Урдюк не раз предлагал Дро сотрудничество, но Дро считал, что вполне обойдётся и своими текстами.

— И сегодня тоже?

— Да, господин следователь. Только в этот раз как-то более вяло. Словно больше, чем пристроить свои стихи в мой репертуар, он был озабочен совсем иными проблемами.

Оба, и следователь и певец, уронили голову на грудь, когда в здание зашёл Двенадцатый Друг короля. Сопровождали Карела восемь телохранителей с кривыми мечами, четыре телохранителя-арбалетчика, какой-то чиновник, явно навеселе, и два человека, которые были родными братьями, но их очень редко видели вместе.

Оба начинали обычными следователями, без денег и связей, и, казалось, не имели шансов на успешную карьеру, первый помощник городского шерифа — потолок. И то, если город небольшой. Но старший возвысился за счёт своего таланта, сумев раскрыть кражу родового алмаза династии Ивлин — дело, пред которым спасовали десятки сыщиков, а второй дождался своего часа, когда король Ивэ задумался о полном искоренении измены в королевстве.

Первый набор в Чёрную Стражу проходил с трудом, нравы ещё не успели испортиться настолько, чтобы политический сыск стал почётным. Рокк Растер по прозвищу Прекрасноволосый прямо сказал своему младшему брату, что прекратит с ним общаться, как только он наденет чёрные доспехи. Рукк Растер по прозвищу Волкоокий рассмеялся ему в лицо.

Всю жизнь Рукк завидовал талантам брата, но в Чёрной Страже больше всего ценилась преданность королю и ненависть к его врагам. Рукк постарался быть первым в обеих дисциплинах, поэтому очень быстро прошёл путь от рядового следователя до Чёрного Шерифа. И на первое же немалое жалование на этом высоком посту затеял пирушку, радуясь новости, что Белую Стражу тоже заставили заниматься так ненавистными её главарю политическими делами.

Даже сейчас братья старались не смотреть друг на друга, в такую сильную взаимную ненависть выросло их старое соперничество.

— Господин сыскной, — с вежливой улыбкой сказал Карел. — Я не вправе вами командовать, но мне кажется, что вам стоит, изложив все обстоятельства, покинуть помещение. Это дело явно политическое, то есть, не в вашей компетенции.

Следователь не стал спорить. Он только не знал, кому из двух братьев стоит отчитываться.

— Говорите мне, — разрешил его сомнения Карел.

Когда следователь закончил, олигарх рассудил, что Дро явно не имеет отношения к делу, и ему тоже следует уйти. Белый Шериф утвердительно кивнул, лицо Чёрного Шерифа выражало сомнения.

— Хорошо, пусть останется, — промолвил богач. — А вы, господин сыскной, уже свободны.

Как только он ушёл, чиновник подошёл к трупу и пожелал мира его праху, впрочем, без особого сочувствия.

— И где тут убийство? Я не лекарь, но здесь явно обыкновенный сердечный приступ. Лишний вес до добра не доводит. Наш Хряк мостил дорожку каждый обед именно к такому исходу. Пошлите, лучше выпьем, Карел, мне удалось урвать у дворцового виночерпия такой чудесный нектар!

— Вы и, правда, Торус, не видите никакой связи с убийством в Сейросе?

— А какая может быть связь? Там — долгие пытки и таинственный шарф. Здесь — мгновенная смерть.

Карел попросил телохранителей встать у дверей, потом посмотрел на дрожащего певца и спросил его, понимает ли он, что ему не стоит нигде не распространяться о том, что он здесь может услышать. Певец быстро закивал. Даже без знаменитого своими зверствами Волкоокого, Карел умел внушить людям страх. Его тон был вежливым и предупредительным, но глазами он словно затягивал на шее Дро удавку.

— Я не требую с вас никаких клятв, господин певец. Мне достаточно вашего честного слова.

— Честное слово. Я… я — никому.

— Спасибо, Дро. Теперь ваше слово, господа шерифы.

Первым высказался Прекрасноволосый. Он заметил, что, действительно, выглядит подозрительным, что умирает уже третий участник одного разговора в Сейросе, о котором Двенадцатый Друг вспомнил по пути. Но, пока Карел или Торус не раскроют суть этой беседы, у него нет никаких версий. Его брат был прямее:

— В доме первого убитого был найден шарф из Голубых Лугов. И чего бы вам, господа, так всполошиться, если вы не имели к избиение луговых отношения? А?

Дро почувствовал, как у него подгибаются колени. Он и, правду, услышал больше, чем нужно. Но Торус только засмеялся в ответ на обвинения, а Карел сказал спокойным голосом:

— Дело о Голубых Лугах закрыто, приговор приведён в исполнение. К чему эти вопросы? Лучше скажите, с чего начнёте расследование.

Почти одновременно младший брат вызвался допросить свидетеля, а старший — осмотреть труп.

Чёрный Шериф дал сразу же понять, что ему плевать на все регалии Дро, что для него он обычный подозреваемый, а не популярный певец. Неудивительно, что под таким давлением вначале потомок шаманов безо всякой магии вспомнил каждого из их общих знакомых, которые присутствовали на пирушке, а потом и одну женщину, которую никогда раньше не видел.

— Волосы — блондинка. Но не такая блондинка, какой была, например, покойная королева, да хранит её Господь на небесах, а чуть темнее что ли. Скромное платье. Недорогая сумочка. Возраст… сложно сказать. Я бы дал лет двадцать семь на лицо. Походка, как у восемнадцатилетней девушки. Но речь…

— Что — речь? Ты, лесное отродье, будешь сам говорить или мне из тебя тянуть каждое слово клещами?!

— Она так смеялась над одним старым анекдотом о первом бале короля Ивэ…. Она явно вошла в возраст балов ещё до кончины короля Филина.

— Ага, значит, утром поём песенки про любовь к королю, а вечером рассказываем про него анекдоты?!

Дро упал на колени и схватил сурового шерифа за руку. Карел дал понять главе политического сыска, что он отвлекается. Шериф кивнул и вернулся к основной теме допроса:

— Что подозрительного ещё заметил в девице? Быстро и по существу!

— Ничего. Она была здесь явно случайно, буквально ошиблась дверью.

— Такой ответ меня разочаровывает. Ты знаешь судьбу людей, которые разочаровали Чёрного Шерифа?

— Подождите! Я вспомнил… Вспомнил! Шарф!

— На улице зима и тебе показался подозрительным шарф на шее женщины? Ты сейчас издеваешься над своим шерифом?

— В том-то и дело, что шарф был лёгкий! Летний. И не на шее женщины, он торчал из её сумочки. Зачем ей с собой его таскать?

С лица Торуса при упоминании шарфа слетела пьяная улыбка. Карел насмешливо посмотрел на не желавшего до последнего верить, что убийства как-то связаны, приятеля. Тем временем, Белый Шериф закончил осмотр трупа.

— Язык нормального цвета, характерный запах изо рта отсутствует. Это не яд. Он, действительно, умер от сердца, но не лишний вес был тому виной. Его ногти искусаны, рукава изжёваны, под глазами синяки, сосуды в глазах полопались, в карманах бумажки от снотворного и успокоительного. Урдюк пребывал в сильной тревоге последние недели. Он буквально извёл себя.

Чёрный Шериф достал из кармана письмо с подписью «о волнениях в Сейросе», быстро нашёл нужные ему сведения и сказал, что было бы неплохо допросить этого заговорщика, с которого всё началось, шарф в доме судьи принадлежал его ребёнку.

— Если только у тебя в тюрьме стали заключённых отпускать на денёк, ну, там, погулять немного, кого-то укокошить, — выразил несогласие Белый Шериф. — Во всех остальных случаях смысла нет.

Ироническое замечание брата не понравилось Чёрному Шерифу.

— У заговорщика могли остаться на воле сообщники.

— У заговорщика — могли. У несчастного бездарного поэта, которого вы назначили на эту роль, нет.

— Что ты знаешь об этом деле? Даже если у тебя есть свои люди в моём ведомстве, они тебе ничего донести не могли, батальон Багровой Луны отбыл на запад, не заходя в столицу.

— Ты прав, я не видел дела. Но, хочешь, кое-что о нём скажу?

— Ну, давай! С радостью посмеюсь над твоими фантазиями.

Когда Рокк сообщил те подробности о резне в доме судьи, которые знал, пока, только один сыскной в Сейросе да глава Чёрной Стражи, Рукк даже отшатнулся от него. Брат не раз поражал его своей проницательностью, но сейчас, если бы не общие родители, он бы обвинил его в родственных связях с ведьмами.

— На теле жертвы, действительно, присутствуют раны, напоминающие следы когтей? Можешь ничего не отвечать. Я прав, у тебя это написано на лице. Ещё одна причина, почему ты плохой сыщик — не владеешь своими эмоциями. Волчьи глаза хороши для того, чтобы пугать дураков и соблазнять романтичных дур, а в сыскном деле тебе больше пригодился бы лисий взгляд. А теперь к вам, господин певец. Та женщина, вы говорите, зашла через дверь. Но ушла иначе, словно бы растворилась в воздухе: раз и её нет! Я же прав? Почему вы пропустили такую важную деталь?

— Я боялся, что мне не поверят, — пробормотал Дро, поражённый осведомлённостью Рокка.

Белый Шериф заявил, что узнал всё, что ему нужно. Белая Стража расследует это дело самостоятельно, в сотрудничестве с Чёрной Стражей она не нуждается. Чёрного Шерифа его самоуверенность привела в ярость.

— Катись ко всем демонам, братец! Тебя касаются только столичные дела, а первое убийство произошло в Сейросе!

— Да хоть в Гаврии! Всё равно у тебя не хватит ума найти настоящего убийцу. Только обвинить безвинно десяток-другой очередных бедолаг.

Карел сказал, что он не возражает, если обе службы будут вести каждая своё независимое расследование. А первого следователя, кто придёт к финишу, ждёт щедрая награда.

— Она по праву принадлежит Чёрной Страже! — с пафосом воскликнул Рукк.

— Белая Стража расследует это дело раньше из чувства долга, а не за презренное золото! — заверил Рокк. — На этом прошу меня отпустить. Мне нужно срочно встретиться с советником Никэ.

— Беги, виляй хвостом перед своим пёсьим герцогом! — злобно произнёс Волкоокий.

Отпустив шерифов и готового потерять сознание от пережитого Дро, Карел спросил Торуса не желает ли он воспользоваться помощью Кривых Клинков для своей охраны. Торус помотал головой. Короткое потрясение, которое его вывело из состояния беспечности, уже прошло.

— Я так рвался сюда из далёкой провинции не чтобы сидеть дома взаперти под охраной. Чего мне боятся? Сразу два шерифа идут по следу. Если у убийцы есть хоть немного ума, он затаится.

— Не всегда нашими поступками движет разум, — философски заметил Карел. — Иногда нами управляют эмоции.

— По тебе не скажешь! — воскликнул Торус. — Ты-то всё делаешь по расчёту. Хотя, не всегда верному.

На лице Карела появилось непонимание. Торус, прищурившись, помахал пальцем, тем показывая, что не верит, будто богач не догадывается, о чём речь.

— Ты заставил нас уничтожить Голубые Луга ради их лошадей. Но до сих пор, у меня тоже есть свои шептуны, не подал заявки на регистрацию нового дела. Почему ты не спешишь? А? Твои аналитики сели в лужу и ты попал на серьёзные деньги? Или… история с дистриэ для отвода глаз? Ты задумал что-то другое?

Карел сказал, что другой причины не смог бы ему нафантазировать даже поэт, над трупом которого они сейчас стоят. Просто аналитики и, в самом деле, подвели.

— И да, вы совершенно правы, Торус. Новогодняя столица слишком весёлое место, чтобы сидеть по вечерам дома. Шерифы сделают своё дело, вам не стоит ничего опасаться. А лишняя охрана только мешает развлекаться.

Торус со смехом предложил выпить за победу гедонизма над прагматизмом. Карел со смехом согласился, но в глазах его не было веселья. Не застилай Торусу хмель взора, он бы обратил внимание на этот холодный блеск, эти сдвинутые брови.

Торус стал лазать по шкафам в поисках вина, отпуская время от времени шутки насчёт покойного, Карел охотно над ними смеялся.

Прежде, чем откупорить бутылку, Торус задержался у трупа Урдюка. Своим лицом застывшим в последней гримасе переживаемого столько дней ужаса он словно пытался о чём-то предупредить беспечного чиновника. На секунду Торуса пронзил страх, он вдруг словно увидел свой труп рядом с телом Золотого Хряка. Но первый же глоток развеял тревогу.

Пить и веселиться — зачем он ещё так рвался в столицу? За что ещё погибли Голубые Луга?

Глава 4. Поклонник.

— Недостойный воин недостоин во всём. Фу! Так запустить своё оружие!

— Что ты понимаешь в оружии, сопля? Это не ржавчина, это рыжая сталь — элита! Только кузнец замка Ойр знает, как её ковать! Ну, что ж, Лисёнок, пришла пора тебя испытать в бою!

— Ха-ха-ха! Он меня будет называть соплёй? Взрослому клинку дал детское имя! Сейчас Коготь Филина развалит твоего Лисёнка пополам! Уж он-то, поверь, был в бою не раз, пусть и не в моих руках.

— Держите меня! Назвать своё оружие в честь легендарного меча короля Бормонта! Сам-то ничего оригинальней придумать не смог?

Ивэль прикусил язык. Открыв имя меча, он чуть не сдал своё происхождение.

Уже минуты две они, привлекая внимание случайных прохожих, вместо того, чтобы драться, лишь осыпали друг друга оскорблениями. Оба ни разу до этого не принимали участие в смертном поединке, поэтому их робость была объяснимой.

— А что если ты просто украл этот меч? — сказал Ойрэ, а потом замер, поражённый страшной догадкой. — Слушай, а с чего я вообще взял, что ты знатного происхождения? У тебя нет золотых шпор, ты носишь гербовую куртку простецкого кроя.

— А так? — спросил Ивэль, распахнув куртку, чтобы противник оценил шитьё серебряными нитями. — Простолюдины разве носят такие камзолы?

— Носят, если ходят в слугах у чванливых хозяев.

Рыжий юноша помрачнел. Дуэль с простолюдином — это даже хуже, чем получить от него по лицу. Наглых простолюдинов или бьют палками или сдают страже. Драться с ними на равных — неслыханный позор.

— Я Ойрэ Ойрэль, рыцарь Рыжего Солнца и наследник замка Ойр. Теперь назовись ты!

— Моё имя… моё имя… имя моё…

— Что ты там мямлишь?

— Меня зовут… ну… зовут меня…

— Всё ясно. Расскажешь стражникам, — Ойрэ со смехом опустил меч и завертел головой в поисках блюстителей закона. — Сегодня же наешься плетей за то, что напал на рыцаря. А ещё и от своего хозяина получишь.

Вмешательство стражи было уж совсем ни к чему профессиональной убийце. В отличие от Ойрэ, она сделала правильные выводы: мальчик из очень знатной семьи, но в силу тех или иных причин скрывает своё имя. И уже знала, как это использует.

— Прошу вас простить этого юношу, мой славный спаситель! А вы, молодой человек возвращайтесь в дом, чтобы подумать о своём недостойном поведении! Стыдно, стыдно нападать сзади на отказавшую вам женщину!

Ойрэ от изумления аж уронил челюсть. Впервые Джиа открылась ему с этой стороны. Он, конечно, слышал от неё, как хладнокровных убийц учат прикидываться слабыми беззащитными девушками, но не ожидал, что на практике у них это так хорошо получается.

— Рыжий болван, дай мне спокойно охмурить бедного мальчика! — крикнула Джиа на своём родном языке, которым, со скуки, немного овладел за два месяца Ойрэ. — Три месяца служения скидываю, если простишь ему тот удар.

— На каком вы языке говорите? — поинтересовался Ивэль.

Джиа наугад назвала язык одного из западных народов и на ходу сочинила не вызывающую подозрений версию, как ему выучилась.

— А теперь не сопроводители ли вы меня, юный господин, до ближайшей гостиницы? Мало ли, кто мне встретится по пути.

— Почту за честь, леди!

С трепетом мальчик взял под руку женщину, о которой грезил всю неделю.

Один квартал он прошли молча. Затем женщина спросила, случайна ли их встреча. Зардевшись, мальчик признался, что нет, он следил за ней. Это и нужно было Джиа. Заставь поклонника ощущать чувство вины — первое правило манипуляции, которому учат в школе Росомах.

— Как вы могли? — воскликнула она, в притворном ужасе отшатнувшись от Ивэля. — Словно преступницу, беглянку! Чем я провинилась? Ваши родственники, случаем, не служат в Чёрной Страже? И сколько времени я провела, сама того не ведая, под вашим бдительным оком? Что вы успели увидеть, бродя под моими окнами?

— Я не бродил под вашими окнами! — забормотал мальчик. — Я не следил за вами! Я просто случайно вас несколько раз увидел, а потом…

— Не желаю слушать! — сказала женщина и ускорила, подгоняя мула, шаг.

Ей было очень любопытно узнать, как же сопляк взял её след, разгадал трюк «взлететь по стене», но второе правило манипуляции гласит — никогда не давай жертве объясниться. Пусть мучается недоговорённостью, цепче привяжется.

— Постойте! Быть может, чашка горячего глинтвейна заставит вас забыть о вашей обиде? Это… это для начала.

Будь Ивэль постарше, он бы имел шанс выбраться из паутины, понять, как это странно, когда ты, помогая добровольно, лишь по зову сердца, оказываешься ещё и кому-то что-то должен, просишь прощения, ничего не совершив. Но ему было всего четырнадцать. Хотя, разумеется, объекту своих желаний, когда они оказались в дорогой таверне с горячим глинтвейном в руках и с недешёвыми закусками на столе, он сообщил, что ему все шестнадцать.

— А мне двадцать восемь, — решила поиграть в ту же игру Джиа.

В школе Росомах её научили правилу двенадцати — декларируемая разница в возрасте не должна превышать двенадцать лет. «Он не должен знать, что ты годишься ему в матери».

Несколько минут, делая вид, что поглощает предложенные закуски, Джиа любовалась мальчиком. Нет, он совершенно ей не нравился внешне при всей своей эстетичной красоте. Джиа не переносила нехватку внешнего мужества. Её заворожила прелесть первого чувства, которое буквально захватило это тело вчерашнего ребёнка, от нервно поджатых ног до демонстративно раскованных плеч, от вихра на макушке, не слушавшегося гребня, до играющих с кружкой пальцев.

Мальчик был счастлив так, как ни один влюблённый. Он отыскал свою возлюбленную в полумиллионном городе, всего три раза её увидев. Их знакомство произошло в ситуации, о которой мечтает каждый парень, но мало кому так везёт: она — жертва, он — её спаситель от грозного врага. А ещё с ним не случилось самое страшное — его ни разу не попрекнули разницей в возрасте, женщина, словно не замечала, кто перед ней, видела в нём, со всем его недавно сломавшимся голосом и лёгким пушком над губой, уже мужчину, а не ребёнка.

Происходящее напоминало сон, но было настолько реальным, что даже в голову не приходило щипать себя за руку. Всё вокруг словно было создано только для него, для Ивэля Светлого — и эта чудесная женщина с иноземным лицом и горячий, ароматный глинтвейн. Огонь в камине трещал так ласково специально для него, и морозы сложили свои узоры на окнах только для того, чтобы ему и ей было уютней в тёплой таверне, музыканты играли именно те мелодии, которые им хотелось слышать.

Счастье мальчика было слишком велико, чтобы принадлежать только ему, невидимыми лучами оно расходилось по всему залу, зажигая потухшие глаза, неслышными ручейками оно растекалось в воздухе, пробуждая иссохшие души. Глядя на этого мальчишку с пунцовыми щеками и его прекрасную спутницу, становилось стыдно за свои ссоры другим парам, они спешили примириться. Девушки из прислуги вдруг ни с того ни с сего начинали верить, что и им когда-то улыбнётся удача в виде принца на белом коне, и даже затюканный полотёр вдруг понимал, что живёт не напрасно — пока по его полам ходят такие счастливые люди, они просто обязаны блестеть.

Знай они все, что творится на самом деле на душе спутницы заразительного в своём счастье мальчика…

Глаза — смущённая скромность, лицо — сама невинность, а внутри — мечущаяся росомаха.

Словно весь этот зал, от раскачивающихся на люстре свечей до тающего в прихожей снега, знает о том, что она задумала, и умоляет этого не делать.

Не смей Росомаха! — требовали пейзажи на стенах.

Не надо, Росомаха! — молили половицы, скрипевшие под танцующими парами.

Оставь его, Росомаха! — просила за мальчика птица, бившаяся в окно.

Поздно! — мысленно ответила всем им Джиа Роса. — Не я пришла к нему, а он сам пошёл по следу Росомахи — это судьба.

Она уже была готова нанести удар, но прежде требовалось усыпить внимание жертвы.

— Вы что-то хотите спросить меня, юный рыцарь?

— Увы. Я пока ещё не рыцарь. Мне осталось четыре, то есть два года до золотых шпор. Кстати, откуда вы? Вы не с Запада, хоть и знаете западные языки, всё, что я о вас знаю.

— А почему вы думаете, что я не ронсейка или из вронов?

— У вас лицо… я сразу понял, что вы чужеземка. Если бы не иноземные черты, вы были бы очень похожи на мою маму, она-то уж наша, настоящая ронсейка.

Ивэль схватился за собственные губы. Ему показалось, что он обидел женщину, как-то намекнул, что она слишком стара для него. Но женщина нисколько не обиделась. Только задумалась.

— Может, я её и видела. Тогда понятно, почему ваши черты кажутся мне знакомыми. Она никогда не была в Сейросе?

— Зачем моей маме быть в Сейросе?

— Например, выбрать лучшего дистриэ для своего сына. Вы же знаете, что Сейрос родина лучших рыцарских коней?

— Какой будущий рыцарь этого не знает? Моя мама рано умерла, я многого о ней не знаю, но вряд ли она так далеко покидала наш дворец. В смысле, наш замок. Наш замок был столь красив, что я его считал маленьким за дворец.

Джиа стало ещё грязнее на душе, когда она узнала, что напоминает мальчику о его матери — быть может, это истинная причина, почему он тебя так быстро полюбил, а ты с ним так?

— А вы, о, прекрасная девушка? Какого вы сословия?

— Это имеет значение?

Джиа вся похолодела от мысли, что мальчишка сейчас ей предложит руку и сердце, словно забыв, что законы королевства требует его немного подрасти для подобных шагов. И нанесла удар раньше, чем рассчитывала, рискуя, что жертва недостаточно созрела. Но ей повезло.

— Да, я клянусь своей честью, что исполню любое ваше желание.

— Достаньте мне билет на предновогодний Вечер Измены в Жунтране! В первые ряды!

Просьба попасть в Пыточный Городок столь не вязалась с образом нежной и романтичной натуры, который Ивэль успел нарисовать в своей голове, что мальчик переспросил, не ослышался ли он.

— Да-да, в Жунтран. А в чём дело? Неужели я ошиблась, и ваша семья недостаточна знатна или богата для таких подарков?

— Нет, мы очень богаты. И… ведём род от первых ронсов. Но Вечер Измены… там будет… вы точно приехали издалека, раз не понимаете, что там происходит.

Он и сам ни разу не был в Жунтране, но, зная своего отца, не сомневался, что своё жуткое прозвище пригород полностью оправдывал.

Минуту назад пунцовые, словно грудки снегирей, щёки Ивэля словно покрылись инеем. Перед внутренним взором впечатлительного мальчика будто наяву предстали дни, когда дом его детства стал превращаться во Дворец на Крови.

— Да, да, я знаю, что там происходит. Как это прекрасно — лично лицезреть правосудие короля! Наблюдать из первых рядов муки изменников! Вы не согласны? Неужели вы не патриот?

Мальчик ничего не ответил. Он просто достал из одного кармана деньги, из второго перстень с витиеватым вензелем.

— Это за ужин. А это — вам. Клятвы надо блюсти. С этим перстнем вас пропустят хоть в самые первые ряды. Только не надевайте белое, совет. Брызг будет много, не отстираете.

— Мы ещё увидимся?

— Я… я не думаю.

— Скажите на прощание хотя бы своё имя?

— Нет смысла, леди, нет смысла.

Ивэль чувствовал, что если прямо сейчас не окажется на улице, то просто задохнётся. Словно не воздухом, а ртутью заполнило заведение.

Как только он ушёл, глазам Джиа предстало видение. Богиня Судьбы, с её погибшей родины (действительно, имевшая облик гигантской росомахи) которая делает пометку своим безжалостным когтем в её личном свитке. Джиа вдруг вспомнила, что у неё остался ещё один сын, который уже через год или два войдёт в возраст первого влечения, и ему точно так же может попасться точно такая же женщина. И она уже не сможет спросить с богов, за что.

В несколько прыжков Джиа Роса, сжимая в руке так дорого доставшийся перстень, оказалась, расталкивая посетителей, возле дверей.

Скорей догнать. Сказать, что пошутила. И отныне оставлять на своей тропе Росомахи только трупы взрослых подонков, но не искалеченные детские души.

Широко распахнув дверь, Росомаха добежала до ограды, легко перемахнула её и чуть не врезалась в спину мальчика, рыдающего на плече нескладного рано полысевшего мужчины.

Женщина сделала несколько шагов назад. Они не виделись очень давно, но она узнала этого мужчину. Мужчина тоже узнал её. Одной рукой похлопывая рыдающего подростка по спине, второй он приложил палец к губам, а затем сделал отмахивающее движение. Джиа кивнула и ушла в тень.

— И… и ты понял, Никэ, кем она оказалась? Я думал, а она.… А что если она с самого начала использовала меня? А что если и драка с тем рыцарем был спектакль, чтобы выманить из меня этот треклятый билет? Ты же знал, что я снова сбегу? Ты с самого начала следишь за мной?

— Да, малыш. Я всё видел. И смею тебя заверить, всё было на самом деле, ты и, правда, спас девушку. Рыцарь Гром и учёный Синс подтвердят.

Учёный закивал, а рыцарь почти семи футового роста голосом, от которого у Джиа чуть не заложило с непривычки уши, поклялся, что гордится таким смелым поступком ученика.

— Почему она, в итоге, так поступила, — Никэ грозно сверкнул глазами туда, где пряталась Джиа, — мы обязательно, со временем, узнаем. Раз она чужестранка, возможно, возникло недопонимание. А сейчас тебе нужно отдохнуть, малыш.

— Может, я просто полежу дома? — попросил успокоившийся мальчик.

— А вот домой тебе никак сегодня нельзя, — неожиданно воспротивился опекун. — Я жду гостей. Ты тоже сходи в гости, к Грому или Синсу на твой выбор.

— Конечно, ко мне! — воскликнул Гром. — Я тебе покажу свои трофеи и секретный удар!

— Ага, а ещё свои необъятные запасы вина! — недовольно сказал Синс. — Лучшее лекарство от душевных ран, как известно, книга. В моём доме вы найдёте лучшую в городе библиотеку.

— Решите по дороге этот вопрос, — поторопил учителей советник. — Вы всё равно живёте рядом.

Как только они ушли, Джиа Роса вышла из тени.

В одинаковой позе — скрестив руки на груди — они долго смотрели друг на друга.

— Ты постарел, — сделала замечание Джиа.

— Зато ты всё ещё достаточно молода для манипулирования влюблёнными мальчиками, — хмуро ответил Никэ. — Но только если ещё раз коснёшься этого мальчишки, клянусь Богом, тебя не спасёт никакая школа Росомахи!

— Кто он тебе?

Профессиональный убийца — последний человек в мире, которому Никэ планировал открыть происхождение опекаемого им подростка.

— Как ты думаешь, если у нас одинаковая гербовая одежда? Мой сын, кто же ещё?

— Ай да, забыла! Ты ж у нас теперь герцог, у тебя есть собственный герб.

Джиа внимательно посмотрела по сторонам.

— Что ты там ищешь? — с ехидной улыбкой произнёс Никэ. — Свою совесть?

— Нет, твоего белого пуделя. Неужели он, наконец, выучился устраивать засады?

— Он ждёт нас у меня дома. Это тебе убить человека легче, чем нашему полоумному монарху. А я вначале всегда предлагаю переговоры.

— Не всегда. Отнюдь не всегда. Сдала память с возрастом? Не помнишь даже, как мы познакомились?

— Один раз и то был исключительный случай! Карета ждёт за углом, о муле не беспокойся, за твоим чудесным оружием и прочим багажом присмотрят.

Прежде, чем сесть в карету, Джиа спросила, не боится ли Никэ остаться с ней наедине.

— Думаешь, я забыл? Я и Немой из Гаврии. Два человека, которых ты не смеешь тронуть в нашей стране, хоть мы к тебе во двор мочиться придём и воровать твоих гусей.

— С чего ты решил, что я всё ещё соблюдаю кодекс погибшего сестринства?

— Я просто на это надеюсь! — с обезоруживающей улыбкой сказал Никэ.

Глава 5. Переговоры.

Пёсий замок — так иронично прозвали аристократы особняк «пёсьего герцога». Псов здесь, и, правда, было много. Они жили прямо в саду, в специально оборудованных красивых конурах, но выглядели очень ухоженно, словно бы домашние собаки. Своего хозяина они приветствовали радостным лаем, а вот на его гостью наоборот, недовольно рычали. Джиа отвечала холодным взглядом, от которого самые смелые из псов меняли настрой — начинали жалобно скулить.

— Представляю, какие здесь царят ароматы весной, — злобно пошутила она. — Когда сходит снег и все гостинцы твоих пёсиков выходят наружу.

— Волшебные, просто волшебные, — серьёзно ответил Никэ. — Ароматы роз, тюльпанов, черёмухи. У меня много слуг, они убирают песьи гостинцы раньше, чем те успевают их закопать.

— А все твои слуги ходят, упираясь руками в землю? — поинтересовалась Джиа, увидев фигуру в традиционной форме привратника.

— Нет, Фендор исключение.

Обезьяна с почтением открыла им дверь и приняла их верхнюю одежду.

— Спасибо, Фендор. Судя по запахам из трапезной, ужин уже накрыли. Будет неплохо, если ты украсишь его бутылочкой слабенького северного. Зелёная бутылка.

Никэ дополнил свою просьбу жестом, который обезьяна, похоже, поняла лучше, чем поток слов.

— А готовит тебе, наверное, барсук? — предположила женщина.

— Раньше готовил, пока его не переманили на королевскую кухню, — ответил с улыбкой Никэ.

Через несколько шагов стало понятно, почему Никэ держал собак в саду — дом был полон кошек. Чёрные, белые, серые, полосатые, пятнистые, с дымчатой шерстью — они тёрлись о ноги хозяина, но избегали Джиа, словно бы чувствуя хищного зверя, живущего у неё внутри.

— Если собака лает на всякого чужака, то кошки шарахаются лишь от плохих людей, — произнёс с лёгкой насмешкой Никэ. — Ты никогда не задумывалась: вдруг ты плохой человек?

— Проконсультируюсь у твоей ручной обезьяны, когда буду уходить. Как я понимаю, она самая умная в этом доме.

— Была, пока не появилась ты.

Когда они уже заходили в трапезную, раздался громкая механическая мелодия.

— Мы не опоздали! В точности время ужина! Подожди, сейчас поставлю сэр Будильник на отход ко сну.

В сэры Будильники Никэ произвёл когда-то одну черепаху. Ползя к приманке, она задевала панцирем большой музыкальный ящик, тем приводя его в действие. В зависимости от расстояния, на которое Никэ оттаскивал черепаху, он мог примерно рассчитать, через какое время сработает «будильник».

В трапезной, среди поющих в клетках птиц, Джиа ждал, действительно, роскошный ужин, приготовленный явно не барсучьими лапками.

— Выглядит, конечно, аппетитно, но, может, вначале решим наши дела?

— Брось! — раздалось сзади. — Когда это ты отказывалась от хорошей еды? Я ещё первый раз подумал, а эта юная обжора точно величайший убийца на свете или мой друг пошутил?

Джиа уже знала, что обернувшись, она увидит Рокка. Предводитель Белой Стражи, словно специально, чтобы подчеркнуть свою красоту перед лысеющим приятелем, распустив всё ещё кудрявые и даже прекрасные, но уже слега седеющие волосы по плечам, сидел в кресле с кипой уголовных дел, одно из которых читал. Она приготовилась сказать ему какую-нибудь гадость, когда Никэ повторил предложение сесть за стол.

— В самом деле, когда это ты и проходила мимо качественной жратвы! Да ты бы ни в одно платье не влезла, кабы не истязала себя физическими упражнениями.

— Вы же знаете, у меня было детство без излишеств! — процедила, сощурив глаза, Джиа.

— А у Никэ? — ухмыльнулся Рокк. — Ты детство провела хотя бы в помещении.

— Я в курсе, сколь скуден был ужин уличного бродяжки, наверное, гораздо скромнее даже обедов в школе Росомах. Вот только его не заставляли отжиматься до потери пульса за каждую порцию.

— Так мы ни к чему не придём! — примирительно поднял руки Никэ. — Рокк, ты, раз уже притащил сюда свои дела, занимайся ими, пока не пригласили в беседу. А ты замучила уже корчить из себя пищевую недотрогу! Если тебе будет легче, твоя порция предназначалась не тебе. И я тоже умну кусочек, если тебе так будет приятнее.

Они сели друг напротив друга и несколько минут ели молча. Когда Фендор принёс бутылку северного, слабого вина, Никэ задал свои первые вопросы:

— И где ты скрывалась все эти семнадцать лет? В какой стране? Чем занималась, наёмничала?

Пока Джиа прикидывала, о чём можно из своей биографии сказать прямо, а что лучше утаить, за неё ответил Рокк:

— Пока мы гадали на твою дорогую по иноземным картам, она преспокойно кормилась в Сейросе. Судя по всему, была скромной домохозяйкой.

С торжествующим видом шериф посмотрел на недовольную такой осведомлённостью Джиа.

— Вот только в чьём доме? — поинтересовался Никэ. — Огры давно вымерли, а других чудовищ, которые строят дома, я не знаю.

— Да нет, она вела хозяйство в доме одного поэта.

— Нашёлся простой человек, который приютил наше чудовище? За это стоит выпить!

Выпив, Никэ тут же налил себе ещё.

— Как тебя теперь величать, дорогая Роса?

— Джиа Роса. Чуть длиннее, чем раньше.

— За тебя, Джиа! Женщину, которая умеет удивлять.

Осушив в этот раз только половину бокала, Никэ задал новый вопрос. Очень короткий:

— Кто они?

И снова, прежде Джиа открыла уста, всё сказал шериф Рокк:

— Торус, бывший наместник Сейроса, Карел, Двенадцатый Друг короля, и, подозреваю, у неё есть претензии к одному из батальонных командиров Чёрной Стражи. Остальных пробиваю, хотя не исключено, что больше никого нет.

— Слушай! — вскочив из-за стола, воскликнула Джиа. — Зачем тебе я, если твой белый пудель уже и так всё разнюхал?

Никэ осушил бокал до конца, напомнил Рокку о просьбе не влезать в беседу, пока его не позовут, извинился перед Джиа и попросил её вернуться за стол. Джиа нехотя послушалась просьбы. Свою злость она сорвала на жарком, расправившись с ним, как настоящая росомаха — быстро, без уловок этикета, как она привыкла в детстве, дерясь за каждую дополнительную порцию с сёстрами по оружию.

— А заказчика ты мне, разумеется, не скажешь, — задумчиво произнёс Никэ, вертя пустой бокал.

Джиа отставила от себя пустую тарелку, вытерла губы салфеткой и надолго замолчала, пустыми глазами рассматривая скатерть. Никэ деликатно не торопил её с ответом. Даже птицы в клетках приумолкли, словно им передалась печаль женщины.

— Нет заказчика, — тихо произнесла Джиа. — Это личное.

Она открыла сумочку и разложила на столе шарфы ручной работы. Слишком узорчатые, чтобы их носили взрослые. Пересчитав шарфы, советник стёр резко выступивший пот с лица.

— Соболезную. Почту их память ещё одним бокалом.

Выпив, Никэ покачал головой:

— Чтобы у тебя и дети…. Нет, ты точно умеешь удивлять!

Он попросил Джиа дать ему обсудить ситуацию с другом. Рокк и Никэ на несколько минут покинули зал. Пока они совещались за дверью, Джиа сидела, откинувшись на спинку стула и прикрыв веки. Её не морило в сон, ей было больно видеть уют вокруг. Впервые после двух месяцев таверн, трактиров, часовен, чердаков и шалашей она ужинала в домашнем тепле, и поневоле вспоминала свой дом, уничтоженный Чёрной Стражей. Словно читая её мысли, Никэ, когда вернулся, заговорил именно о доме.

— Своего тебе не вернуть, но всегда можно построить новый. Деньги — не проблема. Но одно условие — ты должна уехать. Немедленно. Пропуск из страны я тебе достану.

— Уехать куда?! — вспылила Джиа. — Моя родина лежит на дне океана!

— Хорошо, если тебе так прикипело, оставайся у нас, — быстро пошёл на попятный Никэ. — Но обычной домохозяйкой, а не профессиональным убийцей. Ты ещё не потеряла шанс найти нового мужа, родить новых детей.

— А дети от прошлого брака пусть останутся неотомщенными?! Их убийцы пусть и дальше наслаждаются жизнью? У тебя, говоришь, тоже есть сын. Смог ты жить спокойно, если бы его, скажем, замуровали живьём в стену?

Джиа едва сдерживала желание вцепиться горе-дипломату в глотку, а Рокк изумлённо приподнял бровь — он явно ничего не знал ни о каком сыне советника. Никэ предупредительно приложил палец к губам и попросил Росомаху дать им ещё время посовещаться.

Они ушли на целые четверть часа, за которые Джиа несколько раз порывалась покинуть дом через окно, и вернулись с новым, менее радикальным предложением:

— Чиновника и командира батальона забирай, а с Карелом придётся повременить.

Никэ, судя по лицу, был уверен, что его слова, как минимум, заставят Джиа задуматься.

Женщина медленно свернула и убрала в сумочку шарфы, а потом спросила:

— Как долго?

— Четыре года. Через четыре года я тебе сам отворю двери в дом этой твари и вручу в руки оружие. И даже согласен оформить это как заказ. Но сегодня — нет.

— Почему?

— Это очень большая политика.

— Я не маленькая девочка, постараюсь понять.

— Да не в этом дело. От того, как долго я сумею сохранить в тайне свой план, зависит судьба страны.

— А моей страны больше нет. Почему я должна с участием относиться к судьбам вашей?

— Ты права, здесь мы не найдём понимания. А вот боль за близких тебе близка, тут мы схожи. Джиа Роса, я не могу тебе доверить эту тайну, потому что от неё зависит жизнь самого близкого мне человека.

— Это я-то и не умею хранить тайны? Объективно, белый пудель заслуживает меньше доверия, с таким-то братцем!

— Этого, как ты его называешь, пуделя, я знаю почти четверть века! — не выдержав, Никэ швырнул пустую бутылку в стену. — А тебя знал несколько месяцев, а потом потерял на семнадцать лет!

Испуганные птицы бились в клетках, теряя перья. Тяжело дыша, Никэ смотрел на упрямую женщину и сжимал кулаки. На попытку Рокка его успокоить он только дёргал плечом.

Ему часто приходилось испытывать гнев, но очень редко кому-то скрытный советник его показывал.

— Сколько ты говоришь, четыре года? — спросила Джиа, дождавшись, когда Никэ снова возьмёт себя в руки.

— Да! — обрадовано воскликнул Никэ. — И полное обеспечение до окончания этого срока. Ну, зачем тебе убивать сейчас кого-то бесплатно, если через четыре года за его же труп дадут хорошие деньги? И не только за Карела. Заказы так и посыплются на тебя, устанешь кинжалом работать.

Ни лице Никэ играла довольная улыбка — наконец-то они договорились. Но не тут-то было.

— Почему я должна верить вашим обещаниям? — нахмурившись, произнесла Джиа.

— Потому что мы их никогда не нарушаем! — снова пришёл в гнев советник. — В отличие от тебя!

Джиа очень не хотела этого показывать, но Никэ всё равно прочитал по её лицу, что он задел женщину за живое.

— Я вернула аванс, поэтому не считаю свою репутацию запятнанной. Прощай, нам больше не о чем говорить!

Женщина решительно направилась к выходу, но крик Никэ заставил её задержаться.

— Постой! Рокк, скажи ей.

Джиа вопрошающе посмотрела на Рокка. Белый шериф извиняющимся, словно бы он был в ответе за поступки ненавистного родича, тоном сообщил:

— Мой брат уже взял твой след. Затаиться прямо сейчас — твой единственный шанс.

— Так уж и единственный? — Джиа хитро сощурилась. — Он даже не подозревает, с кем имеет дело.

— И в этом его козырь. Его не сковывает страх людей перед Росомахами.

— У тебя на этом всё?

— Почти, но сначала тебе должен кое-что сказать Никэ.

Советник, чувствовалось, не хотел прибегать к последнему аргументу, но ему ничего иного не оставалось, когда такие желанные переговоры зашли в тупик.

— И даже если у Чёрного Шерифа ничего не выйдет… Мне очень неохота это говорить.… Но, Джиа. Я вынужден буду лично принять меры.

— Меры к чему?

— Ты сама всё понимаешь.

— Нет, не понимаю!

— Мм… к ликвидации угрозы.

Со зловещим смехом Джиа достала кинжал, бросила сумочку и приняла боевую позу.

— Ну, зови всех, кто в доме, начинайте прямо сейчас!

Никэ поаплодировал мужеству женщины, а потом остановил Рокка, готового дунуть в свисток.

— У нас с тобой, друг, не так много преданных людей, чтобы рисковать ими в схватке с Росомахой.

Рокк убрал свисток, но Джиа не спешила убрать кинжал. Её глаза с подозрением смотрели на Никэ. Советник миролюбиво улыбнулся.

— Я всегда даю время подумать. До талых снегов Карелу поможет с охраной Белая Стража. А дальше ты должна или покинуть страну или вернуться в Сейрос. После первого марта твоё дальнейшее пребывание в больших провинциях я буду считать за угрозу, от которой необходимо избавиться. И, поверь, я уже нашёл способ.

Джиа встретила его угрозы хохотом. Она была уверена, что советник блефует. Ей стало не до смеха, когда в беседу вернулся Рокк. Никэ уже выложил на стол свой последний козырь, а Белый Шериф ещё нет.

— А, может, мы всё-таки сумеем договориться? — сказал он, похлопывая по одному уголовному делу. — Может, ты хочешь… за кого-то попросить?

Кровь отступила от щёк Джиа, когда он прочла имя на папке. С большим трудом она сохранила контроль над собой.

— Нет, он меня предал. То, что я его до сих пор люблю, не означает, что я его простила. Пусть изопьёт свою чашу до конца, как испила её я.

Когда она ушла, Никэ прошёл с Рокком в свой кабинет и там долго сидел, гладя кошек и думая о ситуации. Рокк почтительно молчал, пока его не стало поджимать время.

— У тебя появился сын? — даже в ситуации цейтнота, прежде чем завершить дела, Прекрасноволосый хотел удовлетворить своё любопытство.

— У меня полмиллиона сыновей и дочерей. Я забочусь, как родной отец о каждом жителе столицы. — Никэ хитро улыбнулся. — Ну, ты же сыщик. Сам должен был догадаться, кого я представил ей, как своего сыночка.

Бросив короткий взгляд на часы, Рокк спросил:

— Ты тоже считаешь, что она блефовала насчёт мужа?

— Если бы я не разгадал этот блеф, меня бы перестали уважать мои кошки. Какая бы вина за ним не числилась, она давно простила отца своих детей.

— Кого отрядить в засаду в Пыточном Городке?

— Забудь! У нас перемирие до весны. Я дал слово.

Раздалась новая мелодия — сэр Будильник сигнализировал об отходе ко сну. В кабинет зашли слуги, обязанные ухаживать за кошками. Каждую несли к миске с молоком словно бы королевского первенца к кормилице, и каждая принимала как должное подобное обращение. Только своей любимицей Леди Царапкой, оставлявшей острыми когтями памятки каждому, кто осмелится её тронуть, кроме хозяина, Никэ занялся сам. Накормив кошку, советник сказал, что если у одной росомахи есть ума хотя бы на мышиную голову, она и так не рискнёт освобождать мужа.

— Зная, что Чёрный Шериф уже взял след? Исключено! На подобное безрассудство может толкнуть только страсть. Большая страсть. Я верю, что Джиа Роса способна на любовь к детям, но чтобы эта стерва, хладнокровно манипулирующая мужчинами, искренне полюбила одного из них… Она, конечно, умеет удивлять, но… Нет, отказываюсь верить!

Глава 6. Королевский праздник.

Сразу же за стенами столицы словно начинался другой мир, полный грязи, нищеты и страха. Когда-то богатый и желанный для жизни Центральный Ронсевэль был разорён войной почище новых западных провинций. Сюда не проникали со своими рейдами вражеские отряды, их роль с успехом выполняли собственные ветераны, особенно из Легиона Смерти. И только тяготами повседневной жизни Никэ оправдывал народную жажду посмотреть чью-то смерть.

— Я тоже расстроен, леди Царапка — шептал он, гладя любимую кошку в карете, которой приходилось ехать среди толп простолюдья, спешивших на королевский праздник. — Это всё-таки мой народ. Он плохо живёт и просто не знает иного выхода для своего горя, чем радоваться чужому. Они наслаждаются муками заговорщиков, представляя на их месте сборщиков налогов, ростовщиков и грабителей с большой дороги. Компенсируют их болью свою боль за погибших в бездушной войне родичей. Парадокс заключается в том, что те, чья смерть их приводит в такой экстаз, за редким исключением, как раз и хотели, чтобы никого не грабили мытари, ростовщики и прочие воры. Мечтали остановить войну, хотели мира. В этом их единственное преступление против короны. О, мой народ! Несчастный, обманутый, развращённый.

Он оправдывал этих людей, отгоняя чёрные мысли о драконьем пламени для толпы с волчьими крюками на рубахах и гигантскими галочками на флагах. В такие моменты Никэ порой начинал ненавидеть весь человеческий род, и душой и телом стремился в свой особняк, к своим домашним животным — существам, которым неведомы человеческие пороки. Потом, через день-два он отойдёт, снова станет тем человеком, который служит не себе, а полумиллионному населению Ронсана, стремится сделать жизнь каждого горожанина лучше, а сейчас, будь его воля, он отрёкся бы и от них — прекрасно знающих, что в пригороде происходит такое безумие, и делавших вид, что их это не касается.

Только когда оказались заполнены все трибуны — и первые ряды строго по приглашению, и следующие по полсотни золотых, и предпоследние по медяку, и самые задние, для победителей конкурсов на лучшее почитание короля — из подтрибунных помещений под улюлюканье толпы показались заговорщики, предатели и дезертиры. Одинаково изуродованные пытками и измученные голодом, в безликом рубище, здесь рыцарей можно было отличить лишь по осанке и походке, духовников — по заковыристым молитвам, остальные представляли городское сословие. Искать крестьян здесь было бесполезно, крестьяне присутствовали только на трибунах, разумеется, в задних рядах.

Почему самые бесправные люди в королевстве сильнее всех преданы королю? — в который раз уже задавал себе мысленно этот вопрос Никэ.

Уже занявший своё место в личной ложе короля, рядом с Двенадцатью Друзьями, Чёрным Шерифом, избранными чиновниками и немногочисленной высшей аристократией Центрального Ронсевэля, кто ещё сохранял доверие Ивэ, советник знал наизусть сколько палачи выгнали на арену людей: триста сорок четыре человека. Ровно на двести пятьдесят восемь больше, чем в списке, который он неделей ранее представлял королю. Собственно, этот список и был основной причиной, по которой Никэ заставлял себя не пропускать ни одного праздника в Пыточном Городке.

Пока народ развлекал себя оскорблениями приговорённых и бросанием в них тухлых овощей, король бегло просматривал список, который изучил накануне.

Он был всего на пару лет старше Никэ, но сильно сдал за последний год — выглядел на шестьдесят, много кашлял, щурил глаза при чтении.

А может и не придётся ждать четыре года, — подумал советник. — Может, его сожрёт раньше собственная ненависть.

Он стоял и вспоминал, как, ещё не советник столичного мэра, а всего лишь его псарь — первый в мире псарь, который, хоть и не равнодушен к выпивке, но больше предпочитает книги — впервые увидел Ивэ. Вопреки образу принца из детских сказок совершенно некрасивого, полностью в свою мать из северных королевств (нужную Бормонту по прозвищу Филин лишь в качестве союзника в битве с Косматыми варварами) и уже тогда внешним обликом старше своих лет. Из молодого Ивэ пил соки навязанный отцом брак с представительницей крупнейшего герцогства в стране. Брак с нелюбимой женщиной, брак, обречённый на бездетность вследствие врожденной болезни невесты, брак, единственной целью которого было создать повод для передачи престола второму наследнику, любимому сыну от любимой девушки — заморской принцессы… ну, и, конечно, обеспечить пошатнувшуюся после пары военных неудач с Косматой Ордой, лояльность герцогов Тариэль правящей династии. То, что всю фамилию Тариэль можно просто истребить, обвинив в измене (заодно хороший повод развестись с одной бездетной бабой) как поступил его сын, Бормонту даже в голову бы не пришло. Да и сам Ивэ, поверил бы в молодости, что окажется способен на такое злодейство?

— Мы вычёркиваем двух человек, — отвлёк «пёсьего герцога» от его воспоминаний, король. — Братья Рориксы. Если бы они своим грязным языком коснулись лично нас, но нет, они прошлись и по нашему единственному сыну.

— Вы знаете, как я люблю Ивэля, — отвесив почтительный поклон, начал Никэ. — Но эти два придурка скорее смешны в своих россказнях, чем противны. Ивэль умён, а, значит, ироничен, порой он сам заставляет меня рассказывать о слухах, почему никто не видел наследника пять лет. И смеётся до слёз, когда узнаёт, что в народе считают, будто вы его тайком уморили. Его — единственного и обожаемого сыночка, последнего представителя древнейшей династии, если не считать вас! Анекдотец, будто бы наследник столь уродлив и страшен, что вы прячете его от людей, его бы тоже позабавил. Давайте покажем братьям Рориксам принца, чтобы они лично убедились, как далеки их бредни от реальности, а потом мы их с Ивэлем лично выпорем, этого будет для них более чем достаточно.

— Плешивый выродок! — воскликнул Чёрный Шериф, вскакивая со своего места. — Каждый раз твой список всё длиннее и длиннее! Тебе бы каждого изменника спасти от смерти!

— Да, каждого, — не стал отрицать Никэ. — Мы не искореним измену, пока не будем знать все имена! То, что изменник не заговорил сейчас, не значит, что он не заговорит через год, два года или десять лет. Я не понимаю, у тебя что, нехватка мест в тюрьмах, ты их тайком сдаёшь в аренду, вместо того, чтобы содержать преступников? Не ты ли прожужжал все уши величайшему из королей, что нити всех самых опасных заговоров тянутся к самому близкому монаршему окружению, но таинственно обрываются, стоит за них потянуть? Годы прошли, а воз и ныне там — ты так и не нашёл высокопоставленного покровителя заговорщиков. И, я, конечно, не хочу никого обвинять, но такое хроническое невезение, по крайней мере, подозрительно.

— Да как ты смеешь, пёсий герцог!

Забывшись, Рукк схватился за меч, но обнажить его не успел, потому что прежде выдал злобные намерения сверканием своих знаменитых волчьих глаз — старший брат был прав, владеть эмоциями Чёрный Шериф не умел. Железная рука советника успела лечь ему на ладонь. Несколько секунд Рукк, побагровев от натуги, пытался обнажить меч, а советник без особого напряжения не давал ему это сделать. А потом одним сильным движением Никэ отправил шерифа обратно в своё кресло.

— Хватит! — попросил король. — Нам больно видеть, как верные псы грызутся почём зря. Вы оба преданны короне, но понимаете преданность каждый по-своему. Немедленно помиритесь!

— А я ни с кем и не ссорился! — с улыбкой сказал Никэ. — Все мои попреки Рукку лишь от любви к нему. Я хочу раззадорить его, заставить работать лучше.

Король со смехом похлопал по плечу вначале советника, потом шерифа и отдал глашатаю список помилованных.

Угасающая вера Никэ в людей начинала сиять новым огнём, когда он видел, сколько народа, правда, пряча лица, покидало трибуны после первой части праздника — они пришли только порадоваться за помилованных, а не наблюдать казнь. Но душа ожесточалась, когда он замечал, сколько осталось.

— Ты в этот раз хотя бы задержишься? — поинтересовался король. — Специально для тебя мы решили начать с белого списка, а уже потом Чёрный Шериф представит своих преступников.

Плача от радости, благодаря небеса, до конца не веря, что это всё-таки случилось, помилованные уже покинули арену, а кардинал прочёл проповедь о недопустимости измены. К чану с кипятком тащили первого приговорённого. Татуированный мужчина бесновался в руках палачей, клялся, что виновен только в насилии над маленькими девочками, а стишки против короля ему подбросили белые стражники, он сам и читать-то не умеет.

— Легион Смерти! — завизжал он, когда горячий пар уже стал обжигать ему ноздри. — Я имею права искупить свой грех в Легионе Смерти!

— Нет такого права у изменника! — крикнул палач, отправляя его пинком в кипящий котёл.

Когда вопли приговорённого смолки, Никэ сказал, что вынужден променять радость лицезреть королевское правосудие на заботу о королевском будущем.

— Вы знаете, что язык рыцаря Грома столь же правдив, как грозен его голос. Наследник нуждается в ежедневном присмотре.

— Ты прав, верный Никэ. Спасибо тебе ещё раз за преданность. Закажи большой молебен за упокой души моей милой Маргиэн. Быть может это поможет прекратить видения Ивэля.

— Завтра же с молитвы за упокой леди Маргиэн начнутся службы во всех соборах Ронсана!

И Никэ с облегчением покинул королевскую ложу. За его спиной людей варили заживо в кипятке, пилили гигантской пилой, колесовали, сдирали с них кожу, и выпускали им всю кровь по капле — любимая расправа короля, за которую он и получил прозвище «Кровавый». Вопли казнённых, трубы глашатаев и рёв довольной толпы давали советнику возможность выговориться хотя бы самому себе:

— Как у тебя хватает наглости просить о молитвах? Ты же её и убил, урод! Ты, ты, ты, я всё видел! Тоже мне величайший из королей, дикарей лесных одолеть пятый год не может! Когда же ты сдохнешь, тварь?!

К моменту, когда Никэ вышел за пределы Арены, он уже вполне овладел собой. На каждое приветствие «Слава королю» отвечал «Величайшему королю» и салютовал обеими руками штандартам с волчьим крюком.

Он уже садился в карету, когда новая беседа с Леди Царапкой неожиданно отложилась. Среди гостей праздника, опоздавших к его началу, он заметил знакомую фигуру.

— Джиа! — прошипел советник, хватая женщину с цветами за руку. — Что ты здесь делаешь?

Потрогав Джиа чуть выше запястья, он всё понял — под платьем пряталось боевое облачение Росомахи.

— Меч, как понимаю, в букете. Дорого же ты заплатила за цветы зимой. Кого ограбила? А оружие последнего шанса далеко спрятала?

— Тебе какое дело?

— Мне очень пригодятся твои навыки профессионального убийцы, но не сейчас, а через четыре года. Не уверен, что ты столько продержишься в застенках Чёрной Стражи.

— Не переживай. У меня есть план. Правда, рискованный.

— Тебе незачем рисковать. Того, кого ты хочешь освободить, на арене нет. Я позаботился.

Ресницы Джиа дрогнули, а рука ослабла. Никэ, воспользовавшись моментом, потащил её к карете.

— Эй, Леди Царапка, уступи место леди Росомахе. Не ворчи, ты прекрасно устроишься у меня на руках.

Усадив поудобнее Росомаху, Никэ приготовился отдать приказ кучеру, но замер, услышав всхлипы.

Никогда он не думал, что увидит её, грозную и хладнокровную убийцу, плачущей. Плачущей настоящими искренними слезами, а не с целью манипуляции мужчиной.

Осторожно, словно опасаясь своими прикосновениями опять разбудить в этой женщине хищника, он обнял её. Поливая ему куртку слезами, Джиа шептала одно слово:

— Спасибо!

— Он стоит того, раз терпел тебя столько лет, — отвечал ей советник.

Но всё-таки лучше бы он сперва отдал приказ кучеру.

Новый вой труб возвестил о новой партии приговорённых. И первое же имя, которое прокричали глашатаи, заставило Джиа вырваться из объятий Никэ.

Всё ещё красное от слёз лицо женщины исказила звериная ярость.

— А ведь я тебе почти поверила!

И, присовокупив пару проклятий на языке своей родины, она выпрыгнула из кареты, и быстрыми прыжками, останавливаясь только затем, чтобы показать стражникам заветный вензель, помчалась к трибунам.

— Дай мне всё объяснить! — крикнул ей в спину Никэ.

Но Джиа Роса его даже не слышала. Всем её существом овладела одна мысль — успеть!

Подкупленные на деньги Ойрэ люди разошлись, не дождавшись её в срок. До необходимого инструментария под одной из трибун она уже не успевала добраться. Весь хитроумный план летел в тартары из-за одного лживого мужчины, вырвавшего из неё драгоценное время. У Джиа ничего не осталось, кроме силы, скорости и специальных боевых навыков Росомахи, но что они стоили против личной охраны короля и двух рот Чёрной Стражи, оцепивших арену.

Джиа Роса не думала. Её вёл не разум, её вела страсть.

— Любимый, нет! — закричала Джиа, увидев, что не успевает, что казнь уже началась.

И следом все голоса на арене перекрыл звук, которого никто из присутствующих раньше, на его счастье, не слышал. Ввергающий в дрожь даже бывалых воинов боевой клич отряда Росомах.

Первый вставший у неё на пути стражник рухнул со сломанной шеей, второго она отбросила ударом ноги в толпу. Разорванное на бегу платье осталось где-то на ступеньках, на арену прыгнула не беззащитная женщина, которой Джиа предстала при въезде в Пыточный Городок, а одетый в необычный доспех, украшенный шёлковыми шарфами, безжалостный боец. Из вороха тюльпановых лепестков показалось лезвие короткого меча, из наручей вылезли стальные когти, а из глотки вырвался новый клич:

— За Стальной Остров! За боевых сёстёр! Звериная ярость — нерушимая сталь!

Глава 7. Затравленный зверь.

Джиа сразу узнала этого палача: по голосу, по широкой фигуре. Тот самый мужчина, который увозил несчастного поэта из Сейроса, и казнил его. По плану палача поэт должен был истечь кровью от капканов с острыми, разрывающими плоть зубцами. Для увеселения толпы и короля наступать на них он должен был сам, бегая с мешком на голове по огороженному кругу. Но успел только лишиться ноги по лодыжку.

— Прочь от изменника, тварь!

Палач попытался, выхватив тесак, взять на испуг женщину-бойца, но с тем же успехом можно было пугать медведя ножницами.

Лишив одним взмахом меча палача правой кисти, она натянула ему колпак чуть ли не до пупа и погнала по капканам, которые он приготовил для её мужа. Капканы с лязгом закрывались, отрубая палачу ступни, вырывая куски из его тела, причиняя большие кровавые раны.

Перешагнув через трепыхающегося мужика в красном колпаке, Джиа перехватила шарфом культю мужчины с мешком на голове, останавливая кровь, подняла его на плечо, и побежала, держа меч наготове, к воротам. Лишь три человека (двое из охраны короля и один стражник) попытались её остановить, подарив знатокам фехтования с первых рядов изысканное, правда, кратковременное удовольствие. На одном мастерстве женщина в лёгких доспехах нивелировала преимущество противника в численности и более длинных мечах, а охране короля не помогло и совершенное бронирование. Прибавив ещё три трупа к длинному списку своих грехов, женщина вложила меч в ножны, снова подхватила мужчину, которому хотела спасти жизнь, и побежала, тяжело дыша, по ступенькам.

Больше проливать кровь на трибунах Джиа не пришлось. Останавливать её было некому — никто в толпе и среди стражи не мог сказать уверенно, не является ли то, что они видят, частью театрального представления, в которое любил превращать массовые казни король, а сам Ивэ, побледневший от страха, вцепившись обеими руками в вырванный у кардинала молитвенник, похоже принял Росомаху за демона из преисподней, явившегося спросить с тирана за кровожадность.

Но был один человек в королевской ложе, который сохранил хладнокровие. Он слабо подготовился к тому, что произойдёт на арене, потому что просто не ожидал такой наглости от предполагаемого преступника, и, честно говоря, был шокирован, что это женщина (девушку из показаний Дро Рукк посчитал лишь приманкой, но не исполнителем), но предусмотрел кое-что другое.

— Не переживайте, ваше величество! — воскликнул Чёрный Шериф, протрубив в охотничий рог. — Мы затравим этого дикого зверя для вас! Никто не смеет препятствовать исполнению королевского правосудия!

У выхода с арены Джиа растерялась.

— Прыгай в карету! — крикнул ей никуда не уехавший Никэ. — Прыгай, пока никто не видит, я сумею тебя вывезти в столицу, а там тебя никто не найдёт!

Джиа не сомневалась, что карета лживого советника привезёт её прямо в темницу. Рассчитаться с предателем не хватало времени — с нескольких сторон к ней неслась конная стража.

Росомаха успела отвязать своего коня, кинуть ему на спину спасённого мужа и сама запрыгнуть в седло, когда её настиг первый всадник с обнажённым мечом. От его удара получилось уйти лишь частично, только кожа вымерших пегасов, лёгкая, но намного прочнее той, которая обычно идёт на доспехи, спасла от серьёзного ранения.

Чёрные стражники носили открытые шлема, поэтому Джиа без труда пробила лицо противнику стальными когтями и пустила коня в галоп. Она планировала затеряться в густо застроенном городе, но после слов Никэ ждала у столичных ворот засаду. Засада, действительно, была, но не там — Чёрный Шериф ожидал появления мстителя из Сейроса со стороны леса.

Как только сразу за пригородом показались новые конники, Джиа поняла, что это конец. Против свежих лошадей у неё не было ни шанса. Но помощь пришла с неожиданной стороны.

— Скачи дальше, старушка! Я их задержу!

Она переоценила способности провинциального кавалера ориентироваться в большом городе и его пригородах. Он должен был её ждать у столичных ворот, но, проплутав в тесных улочках Пыточного Городка, выехал к противоположным.

— Не надо, я справлюсь! — крикнула Джиа.

Разумеется, она бы не справилась, но против своей воли женщина привязалась к этому рыжему мальчишке и не хотела его гибели. А в том, что он погибнет даже со своим колдовским непробиваемым доспехом, не было никаких сомнений, первый бой — испытание, которое лучше проходить под присмотром боевых товарищей, чем одному.

Ойрэ показал настоящий класс конной рубки, снеся одним ударом чёрному всаднику голову, но вид хлещущей из провала на шее крови на несколько секунд привёл юношу в замешательство. Товарищ убитого воспользовался этим, чтобы спрыгнуть со своего коня рыцарю на спину и утянуть его на землю.

В рукопашной схватке с Ойрэ стащили шлем, прежде чем он свернул противнику шею. Лицо юноши скривило от досады, когда он увидел, что, пока он возился с одним стражником, другие отогнали его Огника.

— Беги, дурак, ты последний из своего рода! — напомнила Джиа.

— Думай не о моём роде! — крикнул Ойрэ, приготовившись драться пешим против конных. — Думай о своём муже!

И, словно откликаясь на его слова, одноногий мужчина затрепыхался, заставляя Джиа вспомнить, что жестокие боги обожают эту игру — заставлять людей выбирать между близкими.

— Прощай, лежебока! — крикнула Джиа, и, глотая слёзы, ускорила ход коня.

Жертва Ойрэ оказалась напрасна. Один за другим из-за каждого поворота появлялись новые стражники на новых лошадях. Лес маячил так близко, но силы лошади Джиа были уже на исходе.

Всё, что оставалось Джиа, это кричать, вкладывая в крик всю свою боль, всё непомерное отчаяние. Мало человеческого было в этом крике, так кричал бы затравленный зверь. И он помог там, где оказалась бессильна упряжь.

Лошадь рванула так, словно бы поверила, что везёт настоящую разъярённую росомаху, и быстрый бег — единственная возможность сбросить её со спины. Только арбалетный болт в грудь остановил бедное животное.

Из леса показались несколько стрелков-наёмников, перезаряжая на ходу арбалеты. На их рукавах были чёрные повязки, как знак сотрудничества с Чёрным Шерифом. Думая, что уходит от погони, Джиа мчалась в ловушку.

Сорвав с мёртвой лошади два древка, женщина соединила их в двулезвийную глефу, то самое оружие последнего шанса Росомах. Вот только никакого шанса ей давать арбалетчики не собирались.

Они стреляли не все сразу, а по очереди, не давая Джиа приблизиться. Несколько болтов Росомаха перерубила стремительными движениями глефы, несколько соскользнули со стальных элементов доспеха, но везение вечным быть не могло. Вначале Джиа ранили в ногу. Потом в руку. Потом ещё раз в ногу. Потом ещё раз, в ту же руку, заставив всё-таки выпустить глефу. Третий арбалетный снаряд в то же бедро опустил Джиа в снег.

— Деритесь, как мужчины! — требовала Джиа. — Примите честный бой!

Она словно забыла заветы собственной школы, учившей, что честный бой возможен только между своими, но не с врагом. Что умей она стрелять, то, на месте арбалетчиков, точно так же воспользовалась бы преимуществом дальнего боя. Но на Пегасовых Островах не было достаточно дерева для стрел, поэтому там не изобретали лука.

Последнее, что хотела сделать Джиа перед смертью, это ещё раз поцеловать своего мужа. И попросить прощения за то, что не смогла его спасти. Но мужчина был уже мёртв — не выдержал болевого шока и потери крови. А, главное, в этом она убедилась, когда стянула мешок с головы…

Это был не её муж. Это был абсолютно незнакомый ей человек.

Внутреннему взору Джиа снова предстали жестокие боги её погибшей родины. Они смеялись, хохотали, тыча пальцем в глупую смертную, задумавшую обмануть судьбу.

Джиа покорно опустила голову. В школе Росомах её учили совсем иначе принимать смерть, но ей сейчас было не до глупых обычаев несуществующей страны.

— Рано сдаёшься, старушка!

Верхом на могучем дистриэ Ойрэ потоптал и порубил половину арбалетчиков, пока остальные не догадались рассыпаться по опушке.

Спрыгнув с коня, юноша подбежал к женщине. Шлем, сорванный в предыдущей схватке, он так и не сумел себе вернуть и его уже успели приложить чем-то по голове, судя по окровавленному лбу. Закрыв затылок и уши латными перчатками, он повалил Джиа на спину, чтобы прикрыть от новых выстрелов.

В воображении Росомахи возник недовольный Рабби.

— Зачем ты берёшь его с собой? — вспомнила она слова старого гаера. — Прикрываться им от стрел?

— Надеюсь, сейчас там в тебя ничего не упирается? — пошутил Ойрэ, принимая на колдовские латы целый поток арбалетных снарядов. — Если что, это всего лишь гульфик.

И тут же обмяк.

Джиа попробовала выбраться из-под рыцаря, но её силы куда-то девались, словно вытекли из неё вместе с кровью из ран.

Над самым ухом раздался топот копыт, а потом звук спрыгивающих людей.

— Господин шериф, вот его шлем. Его не брало никакое оружие.

— Прелатская Гвардия разберётся с этим колдовством. А он ещё жив, падаль! Болт не пронзил ему череп, а оглушил, скользнув по перчатке. Эта стерва, похоже, тоже ещё шевелится.

— Пакуем обоих?

— Позже. Мне надо потолковать со стервой наедине.

— Но господин шериф…

— Этот без сознания, а стерва едва дышит от ран. Ничего они мне не сделают.

Чёрный Шериф совершал большую глупость, оставаясь даже с раненой Росомахой наедине. Но Джиа и не думала воспользоваться представившимся шансом. Её охватила странная апатия, пронзи ей глаз кинжалом, она бы подставила врагу второй.

Её веки были прикрыты, а в голове проносились все, кого она когда-либо знала, от подруг по школе Росомах до первых убитых людей, от бесчисленных врагов до немногочисленных друзей, и, конечно, её дети — и любимые, и не очень.

Особое место в памяти женщины занимали мужчины, которых она когда-либо влюбляла в себя, даже не подозревая, что такое любовь на самом деле; влюбляла только, чтобы использовать, не потому, что была такой злой, а потому что её так учили; влюбляла без шансов даже на крохотную взаимность, на самый невинный поцелуй, словно бы предвидела, что где-то в Голубых Лугах ждёт единственный человек, который достоин сорвать её лепесток.

Но единственный ли?

Образ Рабби задержался чуть дольше других перед её внутренним взором. Никэ был первым человеком, который не поддался на её манипуляции, а Рабби первым, который их разгадал. Но всё равно не прекратил любить её. Беззаветно, преданно, без шанса на взаимность.

Губы Джиа скривились в горькой усмешке. Боги её родины очень жестокие шутники, но Бог Ронсевэля тоже ещё тот насмешник. Зачем он закрыл для любви к Рабби сердце гостьи с мёртвой земли, но открыл для его друга? Какой в этом смысл?

— Джиа, Джиа, как же ты красива, даже когда измучена битвой! — сказал Рабби в её голове.

— Прости меня, старый друг, прости за всё, — шёпотом сказала Джиа.

— Тебе не за что просить прощения, в отличие от меня — я запоздал со своей помощью.

Джиа открыла глаза, и видение никуда не пропало. Да, это был Рабби, завернувшийся в чёрный плащ так, чтобы не было видно его лица — нелишняя деталь, когда подделываешь чей-то голос.

— Андис, чего ты телишься? Давай скорей, в любой момент настоящий Чёрный Шериф может встретить своих болванов.

Да, Андис тоже был здесь. Кряхтя от натуги, он пытался затащить рыцаря на спину его коня.

— Воспользуйся её глефой, как рычагом, это же очевидно! — не выдержал наблюдавший за потугами юноши мальчик.

— Скотина, — вяло ругнулась на Пересмешника Джиа. — Как ты смел захватить в опасное путешествие моё дитё?

— Детей, а не дитё, — сказал Пересмешник. — Младшая ждёт нас в условленном месте с ужином и свежим бельём. Ты удивишься, но она всё-таки выучилась готовить.

Когда раненые получили первую помощь и оказались на спинах лошадей, Гертроф озвучил неприятную новость:

— Не хочу вас огорчать. Но, кажется, кто-то нас раскусил и возвращается обратно.

— Их не больше пятнадцати человек, — пересчитал приближающегося врага Пересмешник. — Жонглёр, ты справишься?

— А то! — воскликнул Андис, пуская своего коня в арьергард отряда.

Четверых преследователей он выбил из седла меткими и очень сильными бросками топориков, а остальные разбежались сами, когда он бросил какой-то маленький мячик, ставший облаком пламени и грома при приземлении.

— Что за колдовство?! — испугалась Джиа.

— Я назвал эту штуку бомбой, — успокаивающим тоном произнёс Гертроф. — Никакой магии, наука. Не моё изобретение, я увидел рецепт в старинной книге. Автор назвал смесь нерабочей, но я нашёл его ошибку и исправил состав.

Поправив очки, Гертроф подмигнул матери.

— Может, оставить лошадей? — предложил Андис. — Пешим ходом проще заметать следы.

— Небо всё сделает за нас! — уверенно произнёс Пересмешник. — Все приметы говорят о сильнейшем снегопаде.

Когда лесная тропа вывела их к охотничьему домику, где Рабби оборудовал временное убежище, первое, что сказала Джиа Гертрофу и выбежавшей навстречу Младшей:

— Вы совершили глупость, дети. Я не врала. Я, действительно, не люблю вас. Мне просто не дано, Рабби подтвердит.

— Видишь ли, мамочка, — с лукавой улыбкой произнёс Гертроф. — Ты попала в логическую ловушку. То, что ты не любишь нас, вовсе не подразумевает то, что мы от этого разлюбим тебя.

Глава 8. Грустная встреча.

Арбалетные болты проникли не так глубоко в женскую плоть, благодаря коже вымерших пегасов. Наутро Джиа, пусть и сильно хромая, но была готова тронуться в путь.

Её юный спутник выглядел намного хуже. Любая попытка встать заставляла его падать обратно на лежанку, схватившись за виски.

— Я тебе должна, мальчик, — сказала Джиа, взяв его за руку. — Твоё служение исполнено, твои деньги будут тебе возвращены. Со временем. Что ты ещё хочешь за свой подвиг?

— Ничего, — слабо улыбаясь, ответил Ойрэ. — Разве что….

Рука юноши сжала женщине грудь.

— Мальчик, — Джиа смущённо кашлянула. — Вообще-то здесь мои дети.

Ойрэ только сейчас заметил, что они с Джиа не одни. Младшая накрыла лицо ладонью, а Гертроф вытаращил глаза. Ойрэ тотчас отдёрнул руку и принял виноватый вид.

— Мама, — сглотнув ком, сказал Гертроф. — Если это наш новый папа… лучше убей нас с Младшей. Пожалуйста.

— И меня тоже! — попросил недовольный Рабби.

Один Андис находил эту сценку забавной и не особо сдерживал смех. Впрочем, тут же смолк, когда Росомаха жёстко посмотрела на него.

— Во-первых, между нами ничего нет, — начала Джиа, обращаясь сразу ко всем присутствующим. — Во-вторых, даже если и было бы, это никого здесь не касается. А в-третьих, … как я могу искать своим детям нового папу, когда я ещё не знаю, что со старым?

Она надеялась прояснить его судьбу в столице. Дети, Андис и Пересмешник готовы были взяться за оружие, лишь бы её туда не пустить.

— Наоборот, нас здесь быстрее найдут, — объяснила свою позицию Джиа. — А в Ронсане нас есть, кому укрыть.

Джиа коротко рассказала о советнике Никэ.

— Видел его при дворе, — вспомнил Рабби. — Наверное, единственный достойный муж в этом гадюшнике. Его слову можно верить. Но удивлён, что вы знакомы.

— Ещё дольше, чем с тобой, — сказала Джиа и уточнила: — Если говорить про заочное знакомство. Вживую я его увидела только, когда мы с тобой достигли столицы.

— Неужели он тот самый….

— Я не могу сказать. Но ты очень умён и уже сам всё понял.

— Тогда начинаем сборы, — взял Пересмешник командование на себя.

На лице Ойрэ появилось страдальческое выражение.

— Мы поедем очень осторожно, — Рабби попытался успокоить расстроенного перспективой дорожной тряски раненого рыцаря. — Главное, попасть за стены. Чёрный Шериф, держу пари на голову Андиса, перекрыл все входы и выходы, но контрабандисты Чикриса Языкастого нам помогут. Его шайка собирается в селе в трёх милях отсюда, и мы хорошо знакомы. Когда-то Чикрис тоже был шутом.

Их знакомство с гаером-контрабандистом и путь мимо патрулей Чёрной Стражи были бы достойны целой книги, но эти увлекательные события прошли для Джиа как в тумане. В её ушах после первой же мили пути зазвенело, видимо, последствия ран, и она погрузила в болезненную дрёму, из которой полностью вышла лишь, когда предстала перед лицом советника Никэ.

Он принимал её уже не в собственном доме, а на тайной квартире Белой Стражи и не сразу признал в одеянии монахини.

— Подалась в монастырь? Правильное решение! Вот только ты уверена, что тебе хватит одной жизни, чтобы замолить все свои грехи?

— Моим богам монастырей не строят, и они не видят греха в деятельности Росомах. Всего лишь маскировка, Никэ.

— Да уж. Она тебе не помешает. У нас только и разговоров, что о демонической женщине со стальными когтями — весь город гудит, словно улей! Только прямых свидетелей твоего безрассудства Чёрный Шериф устанет до Нового года опрашивать. На твоём месте я бы в ногах ползал, чтобы один добрый советник достал мне пропуск из страны.

— Я никогда не ползаю в ногах, — с холодной гордостью произнесла Джиа. — Именно поэтому я Росомаха, а ты — всего лишь пёсий герцог.

Сколько раз советник сам иронизировал по поводу своего прозвища, но впервые женщина его унижала вместо благодарности за спасение любимого мужчины. И железный человек потерял бы самообладание.

— Пошла вон!

— Я не уйду без своего мужа!

Хромая, бледная, безоружная она бы не справилась со всеми белыми стражниками, которые бы прибежали на зов советника. Вытолкать её взашей было бы самым верным решением. И если бы не вспыхнувшее в голове воспоминание о рыдающей несчастной женщине в карете, Никэ так бы и поступил.

— Вначале — предупреждение: ты вряд ли будешь рада вашей встрече.

— Я, может, и нет, но дети…

— Дети пусть пока останутся в укрытии. Когда увидишь Войпрекса, сама всё поймёшь.

— Хорошо, пошли.

— Подожди. Теперь условие. Оно осталось прежним: четыре года неприкосновенности для Карела Кампарикса, Двенадцатого Друга короля!

— Четыре месяца.

— Нет, четыре года. Дело не в моей принципиальности, дело в обстоятельствах, которые я тебе, пока, не могу изложить.

— А когда сможешь?

— Через год. Если ты сумеешь продержаться год и не нарушить слово, я пойму, что тебе можно доверять.

— По рукам!

Она долго гадала, куда же её поведёт Никэ, какое заведение в столице стало прикрытием для спасённых из-под носа у палача узников. Всю дорогу Никэ молчал, ответив лишь на один вопрос, кем был тот мужик, который заменил Войприкса на арене.

— Подлец и негодяй. Шпион Чёрной Стражи в отряде его брата.

— Ты так ненавидишь подлецов? Почему же из кожи вон лезешь, продлевая жизнь заказчику бойни в Голубых Лугах?

Но Никэ опять превратился в самого молчаливого человека на свете.

Достигнув северных окраин столицы, они пересели из кареты в лодку.

На острове посреди крупнейшей из трёх рек, на которых стоял Ронсан, возвышалось мрачное здание с решётками, как в тюрьме, но белого цвета, как будто бы это больница. Берег встретил их нечеловеческими воплями и лязганьем цепей.

Колени Джиа дрогнули — она всё поняла.

— Ещё не поздно вернуться, — с участием произнёс Никэ.

— Я Росомаха. То, что для обычных людей ужас, для меня пустяк.

Джиа зря храбрилась. Сама Дрокса Одноглазая — самый жестокий преподаватель росомашьей школы, женщина, успевшая повидать своими глазами, пока один из них не вырвали сокамерники, самые ужасные тюрьмы мира — не захотела бы здесь второй раз побывать.

Каждая дверь сотрясалась от попыток бесновавшихся больных выбраться наружу. Некоторые грызли решётки, некоторые пытались плюнуть в Джиа и все, поголовно все сообщали, что сделают с ней, если её положат к ним в палату, и от их извращённых фантазий поплохело бы многим умудрённым развратникам.

Но намного страшнее были палаты, где никто не бесновался, где пациенты просто смотрели в окошечко на двери, держась за решётку, смотрели взглядом, которого Джиа не встречала, даже пересекаясь с отъявленными убийцами, ещё более безжалостными, чем она. Словно само зло глядело из-под их сдвинутых бровей, будто бы самые ужасные из богов Пегасовых Островов вселились в эти смертные тела.

— Спасибо тебе, что не позволил взять сюда детей, — сказала Джиа советнику.

— Просто унижай меня пореже, и мы в расчёте, — ответил Никэ.

Он шёл медленно, чтобы за ним поспевала хромающая женщина, но остановился, заметив, что Джиа уже едва ноги волочит, и не только раны были тому виной.

— Что с тобой, Росомаха? Тебе плохо?

— Неужели мой любимый среди них? — с ужасом прошептала женщина.

За Никэ ответил человек, которого главный лекарь дал им в сопровождающие. Мужчина со светлой бородой, в опрятной сорочке и белых штанах, попросивший называть его Сияющий. Это прозвище очень шло его доброму лицу и блестящим глазам — удивительно, как он смог всё это сохранить в таком тягостном заведении.

— Здесь те, у кого разум отнял Дьявол. Твой муж с теми, кому запретил много думать Господь.

Джиа потребовала подробностей, Сияющий ответил отказом:

— Слова — всего лишь посредник между своим и чужим взором. Скоро вы сами увидите то же, что вижу я.

— А вас в университете учили разговаривать загадками?

— Нет, милая женщина. Я не врач. Не санитар. Меня привёло сюда не моё любопытство, а мой недуг.

Тело Джиа поневоле приняло боевую стойку — не самую эффективную, но единственную, какую ей позволяли раны.

— Успокойся, Росомаха, — заступился за мужчину Никэ. — Сияющий самый мирный и тихий пациент за всю историю лечебницы, неспроста ему доверяют уход за другими больными. Все уверены, что он давно здоров.

— И что же он тогда здесь делает?

— Живёт!

— Разве это существование можно назвать жизнью?

— Он может тоже самое сказать о ежедневной гонке за еду и крышу над головой во внешнем мире.

— Я так никогда не жила!

— Благодаря мужу конезаводчику. Ты бы ещё дворянское сословие вспомнила!

Настала долгая пауза. Джиа ждала, что Сияющий, наконец, вставит своё словечко в разговор, но он стоял с таким невинным видом, словно бы Никэ со своей спутницей обсуждали не его, а какого-то совсем другого человека. Советник посмотрел на особенного пациента со странной смесью жалости и уважения.

— Он здесь провёл большую часть своего бытия. За островом — чужой, непонятный мир. А тут ему всё привычно и знакомо. Здесь его настоящий дом. Да-да, Джиа, бывает и такое.

Когда они покинули палаты буйных больных, Джиа сказала, что чувствует за каждым из этих людей или нелюдей, она не знает, как сказать правильно, ужасные преступления.

— Ты права, — подтвердил советник. — Просто так в это отделение не попадают. Здесь те, кого не исправит даже тюрьма, кто не боится самой страшной казни, кем брезгует даже Легион Смерти. И помолись своим богам, чтобы проект Безумного Легиона остался на бумаге, этим ветеранам даже Белый Шериф будет нипочём.

Следующее отделение показалось настоящим раем в сравнении с предыдущим. Лишь немногочисленная часть пациентов была привязана к кроватям, остальные свободно разгуливали и не проявляли никакой агрессии к Сияющему и его спутникам. Поначалу, казалось, что это абсолютно нормальные люди, и, только приглядевшись, можно было заметить их странности.

Один что-то шёпотом говорил невидимому собеседнику. Второй вздрагивал, случайно коснувшись другого человека, и тут же спешил к рукомойнику. Третий, взрослый бородатый мужчина, собирал детскую игрушку только затем, чтобы тут же её разобрать, а потом собрать снова.

— Исход один, но путь у каждого сюда свой, — снова заговорил Сияющий.

— А ты как попал в лечебницу? — не могла не спросить Джиа.

— Хотел убить короля, — признался Сияющий так легко, словно бы речь шла о воровстве конфет из гостиничного буфета. — Давно, ещё когда он был принцем. Мне было видение про все ужасы его правления. Если слухи, которые доносятся с воли, правдивы, оно было пророческим. Я дождался совершеннолетия Ивэ, чтобы не осквернять душу убийством ребёнка, и пошёл исполнять предначертанное.

Джиа внимательно вгляделась в самого знаменитого пациента острова-больницы. И не нашла в нём и слабой тени того, чего было с избытком в ней, в легионерах Смерти, и в чудовищной ненормальной пропорции у обитателей дверей с решётками.

— Я был тогда другим человеком, — ответил на немой вопрос Сияющий. — Плохим, злым. Никого нельзя наказывать за преступления, которых он ещё не совершил.

— И как они поняли, что тебе нужно сюда, а не на плаху? — поинтересовалась Джиа.

За Сияющего ответил Никэ:

— Он планировал умертвить принца, читая ему нотации из старинной книги.

Дальше их ждал двор больницы. Снегопад загнал большую часть пациентов внутрь, но один нашёл здесь уединение, необходимое творческим людям. Завернувшись в одеяло, спрятавшись в беседке, согревая чернила теплом собственного тела, дуя время от времени на озябшие пальцы, он покрывал мелкими знаками листы бумаги, и не отреагировал, даже когда Джиа позвала его по имени.

Снова Никэ увидел Росомаху плачущей по-настоящему, и в этот раз испытал стыд за себя. Когда Джиа показывала, что ей тоже не чужды подлинные человеческие чувства, она словно обнажала свою душу, а любое обнажение не подразумевает лишних свидетелей.

Десятки поцелуев, сотни нежных слов, объятия, слёзы и ласки не возымели никакого эффекта: Войпрекс Войприкс словно не видел и не слышал свою жену и мать своих детей, его интересовал только текст.

Когда Джиа скинула с него одеяло и закатала сорочку в поисках следов пыток, Никэ сказал, что виной не палач, виной люди, которые рассказали ему о гибели семьи. Дальше слово взял Сияющий:

— Когда ему не давали бумагу, он писал на стенах. Когда лишали чернил, грыз себе руки и писал кровью.

— Это же просто каракули! — воскликнула Джиа, заглянув в бумаги.

— Нет, это структурированный текст, — сказал Никэ. — Я проверял. Не стихи, проза. Видимо, роман. Он доверяет бумаге пережитое, но не доверяет людям, поэтому шифрует текст одному ему понятным способом.

— И когда к нему вернётся разум? — спросила Джиа у Сияющего с такой надеждой, словно он был не пациентом, а лучшим из лекарей.

— Когда закончится его путь, — загадочно произнёс Сияющий. — Разум — это лишняя ноша, когда идёшь его тропой. В конце пути Господь ему его вернёт.

— Обещаю тебе сообщить, когда Войпрекс закончит книгу! — заверил женщину Никэ и повёл к лодке.

Глава 9. Новогодние традиции.

Традицией праздновать смену лет не с началом весны, а в день зимнего солнцестояния, ронсы отличались от всех соседних народов ещё на своей прародине. Когда старая земля оскудела и промёрзла (по заверениям епископов в наказание, что ронсы слишком поздно приняли веру в единого бога с небес) Ронсу Первородному было видение, что новую он найдёт в первый день следующего года. Когда же и после зимнего солнцестояния океан не закончился, на кораблях поднялся бунт, по подавлению которого Ронс дал истинное толкование пророческого сна: новая земля принесёт новую дату нового года. Первого января, когда уже вызревал новый бунт, ещё более опасный, чем предыдущий, наконец, из морского тумана выплыл берег, где шаманы вронов ждали исполнения своих вещих снов: о появлении гостей с востока.

Не все новогодние традиции ронсы вели от предков, и не каждую одобряла церковь. Например, украшать ель впервые начали вроны, и епископы долго сопротивлялись перенятому обычаю, видя в нём поклонение деревьям. Не нравились церковникам и взятые у язычников Запада традиции новогодних желаний, здесь они видели магизм, желание купить волю божества через определённый ритуал.

О каждый из этих, ныне незыблемых постулатов новогоднего кодекса, в своё время было сломано немало копий в богословских спорах. Бесполезная трата времени, если вспомнить наставление сына Ронса Первородного, Ивлина Покорителя, первого короля новой страны, основателя и ныне здравствующей династии Ивлин: «В каждом доме свой новый год, он силён семейными традициями». И такая большая и дружная семья, какая была когда-то у Джиа Росы, просто не могла не поучаствовать в состязании, которое благословил сам Ивлин Первый, самом мирном и добродушном соревновании, где единственный противника — скука, а победитель получает лучший приз — признание родных.

Джиа засмеялась, прямо на улице, когда представила лица своих единственных выживших детей, если бы они узнали, что их любимая новогодняя игра — это видоизменённая праздничная традиция Стального Острова, вот только в роли снеговика, с которого надо сбить шляпу, на жестокой родине их матери выступал пленник, а вместо снежков использовались острые камни.

— Над чем ты там ржёшь, тварь? Поделишься сейчас или дождёшься, когда попадёшь в лапы к палачу?

Джиа остановилась, выждала момент, когда на улице никого не будет, сняла с головы своего пленника мешок, и вставила ему кляп в рот — будет знать, как отвлекать от приятных воспоминаний.

Она всё ещё хромала и едва действовала одной рукой, но для того, чтобы схватить одного беспечного чиновника и потащить с собой на верёвке этого было достаточно.

— Покаяние и смирение! Смирение и покаяние! — монотонно распевала она, и люди с уважением освобождали дорогу монахине с надвинутом на лоб капюшоном и её спутнику, который решился на покаянный путь в канун великого праздника, да ещё по старым канонам: с мешком на голове, символизирующим слепоту ложных взглядов, с путами на руках, как символе пребывания в плену у грешных страстей.

Будь эти нарядные мужчины и женщины, с сумками, полными подарков и угощений, магами-телепатами, то ужаснулись бы, заглянув в голову «доброй монахини». Пока они мечтали вытянуть ноги у трещащего камина, она мысленно раскаляла в печке щипцы, и вовсе не для того, чтобы завивать волосы. Когда весь город спешил домой, она стремилась в зловещую заброшенную хижину за стенами. Туда, где вместо ели в углу стоял заранее заточенный осиновый кол с перекладиной, чтобы тело слишком сильно не сползло, даря своему хозяину быструю смерть, как спасение от долгих мук; вместо гирлянд планировались человеческие кишки, вместо ёлочных шаров — глаза, уши, пальцы, всё до чего дотянется нож. Пока нормальные люди собирали по всему городу близких и родичей, она с утра носилась по рынкам в поисках ножниц и иголок, молотка и мясорубки, и ещё целой кучи мелочей, без которых не обойдётся ни одна серьёзная пытка в отсутствие специального палаческого инструментария.

Она планировала начать с первым ударом полночных колоколов и закончить не раньше, чем через две недели.

Полночь. Колокола. Двенадцать ударов… эта традиция была самая молодая в их доме, Войпрекс придумал её, когда у него появился десятый ребёнок.

— Я начинаю сказку, а вы её продолжаете. На каждый удар колоколов — новая фраза. Получившее произведение я потом запишу и повешу на стену.

— Получается, лепет младенца Бомси тоже будет на этих скрижалях?

— Меньше желчи, Граф. Пока он не подрастёт, за него будет говорить мама.

— Но, папа! За один удар колокола невозможно придумать достойное продолжение любой истории. Мы будем молоть первое, что придёт в голову.

— В этом и весь смысл, Гертроф: всласть позабавиться. Никто не планировал рождение мощной прозы в итоге.

Как забава «литературные колокола» вполне удались. Сколько хохота было, когда семья читала первую получившуюся новогоднюю сказку. Это было смешнее, чем даже шутливые выборы новогоднего старосты, где в последнем туре всегда боролись Граф и Гертроф, и почти так же интересно, как конкурс «похвали соседа», где опять сверкали Гертроф и Граф — что может быть увлекательней, чем наблюдать, как недолюбливающие друг друга братья соревнуются во взаимной лести за сладкий приз.

И, конечно, у каждой семьи есть своё дополнение к традиционному для всех ронсов, от Гаврии до западных провинций, новогоднему столу (жареный гусь, рыба с овощами и салат «Всё пришлось»). В доме Джиа Росы это были обожаемые на Пегасовых Островах, но совсем неизвестные за их пределами, «гребешки пегасики»; сельдь по-гаврски, которую Джиа выучилась стряпать у корабельного кока (хоть и не ронса, но знакомого с ронсейской кухней), когда плыла в Ронсевэль, чтобы хоть как-то забыть скуку и забыться от мыслей о родине, погибшей практически на её глазах; и торт «Любовь», рецепт которого бывшая убийца, став домохозяйкой, придумывала три года и обещала унести с собой в могилу.

К торту прилагался не один напиток, а целая Чайная Феерия: Джиа заварила каждому из обитателей дома и гостей свой вид чая и разливала по разноцветным кружкам с крышечками — пока не откроешь, не узнаешь, что досталось. Кружки выбирали наугад, и семейное предание гласило, что вкус и аромат чая предсказывает судьбу на следующий год. Так чай с лесными ягодами предупреждает о необходимости избегать ещё больше нелюбимых обитателями лугов чащ, а порой и их даров — они едва выходили три года назад Графа, не внявшего совету новогодних духов и отравившегося грибами. Чай со вкусом заморских пряностей (семья обеспеченного коневода могла их позволить) обещал дальнее путешествие и точно, аккурат после Нового года Войпрексу пришло приглашение на международный поэтический конгресс в одном из северных королевств, откуда отец семейства вернулся только к лету, исхудалый и угрюмый — организаторы ошиблись с адресом, они ждали другого поэта, признанного всем миром, а не только в кругу семьи. А сколько беззлобных шуток прозвучало, когда одной маленькой девочке достался чай с ароматом роз, и вот, надо же, в тот же год посёлок снова посетил один старинный друг семьи, и уже на второй день Младшая созналась (вначале маме, тайком, а потом уже братьям и сестре), что влюбилась в дядю Критика, и не отреклась от своей любви, как от детских фантазий, и когда стала старше.

Вспомнив, чем закончилась Чайная Феерия в последний раз, Джиа так сильно дёрнула за верёвку, что её пленник упал. Перед глазами женщины как наяву предстали кислые лица домочадцев, когда выяснилось, что покупать чаи у бродячих торговцев, а не в проверенной лавке, плохая идея — вместо разнообразных вкусов всем досталась горькая жижа, не сулившая никому ничего хорошего в предстоящем году. Лишь легендарный торт Джиа Росы, который получился в том году лучше, чем обычно, вернул семье новогоднее настроение, но заметку насчёт будущего праздника она себе сделала. И только закупив самые дорогие чаи, которые смогла себе позволить на деньги, вырученные с продажи трофейного оружия и арбалетов (хитрый Рабби успел ограбить трупы) вспомнила, что никакого Нового года не будет.

Это домашний праздник, а у неё больше нет дома. Это семейное торжество, а от её семьи уцелели жалкие остатки. Это традиция людей, а она больше не человек, она снова голодная до вражьей крови росомаха.

С неприятным чувством Джиа смотрела на тайную квартиру Белой Стражи, украшенную для встречи Нового года. Кто это сделал? Дети?

Нет, она сама, но только незаметно для себя. В поисках информации об уединённом месте за городом для молитв (на самом деле для долгой и мучительной казни), заодно купила маленькую, но пышную ель. Продумывая план нападения на чиновника (ничего сложного, он совсем не думал о безопасности), вешала на неё стеклянные шары. Вспоминала уроки пыточного дела в школе Росомах за готовкой гребешков и сельди. Она даже успела купить подарки и подписать их.

Вернувшись душой к профессии убийцы, Джиа не смогла изгнать из своего тела инстинкты, выработанные годами нежного материнства и страстного супружества. Вот и сейчас, думая, что направляется к воротам, она на самом деле шла от них.

Как это повелось ещё с подросткового возраста во время каждого провала, в голове Джиа зазвучал мерзкий смех Дроксы Одноглазой и её любимая присказка.

— Ты не настоящая Росомаха! — кричала безумная учительница, добавляя к оскорблениям рукоприкладство. — Ты родилась для бабской доли, а не кровавого ремесла!

— Не я, а ты! — отвечала ей, как и тогда, Джиа. — Ты провалила первое же задание!

Все одноклассницы так думали, все без исключения. Но только Джиа осмеливалась говорить это Дроксе в лицо. Никакие избиения и унижения не пугали её. Стирая с лица кровь, с трудом стоя на отбитых ногах, она готова была повторять неприятную правду в ответ на каждое оскорбление снова и снова.

Особенно неприятную, если вспомнить, что Дрокса считалась лучшей выпускницей школы убийц за последние сто лет, и все учителя пророчили ей блестящую карьеру. Особенно неприятную, если вспомнить, что, потеряв после тюремных лишений возможность рожать детей, Дрокса не имела даже призрачного шанса стать той самой «обычной бабой». Особенно неприятную, если учесть, что Джиа помнила, какой Дрокса покидала эти стены — сильной, наглой, уверенной в себе. И стала случайным свидетелем её возвращения через четыре года — сломленной, истерзанной. Готовой вымаливать на коленях прощения за то, что под дикими пытками всё-таки сдала заказчика — второй случай за всю историю боевого сестринства.

Уже на первом уроке она увидела другую Дроксу — свирепую, злую, готовую драться в одиночку против всей группы, доказывая, что она по праву ходит в учителях, хоть и немногим старше некоторых своих учениц. Новая преподавательница дисциплины Выживание с ходу заявила, что поблажек не будет даже выпускному классу, и сдержала слово, превратив последний год обучения Джиа в настоящее испытание тела и духа. Усугублять этот ад своей строптивостью не было никакого смысла, но Джиа знала, что иначе она потеряет самоуважение. Если бы кто-то тогда сказал девчонке, что совсем скоро она и, правда, променяет вольготное существование Росомахи на добровольное рабство семьи, сколько удовольствия это бы доставило Дроксе, а Джиа просто бы не поверила, что такое возможно.

— Не отвлекайся! — приказала сама себе Джиа и неприятные воспоминания, словно подчиняясь приказу, съежились от яркого пламени до крохотных огоньков.

Контролируя теперь каждый свой шаг, Джиа Роса сменила направление.

Глашатаи, расставленные по кварталам, чтобы читать за пять минут до боя колоколов новогоднее обращения короля к подданным, с удивлением смотрели, как монахиня, вопреки покаянному канону, ведёт грешника назад. Их внимание не нравилось женщине, попавшей в розыск к Чёрной Страже. Ещё ниже опустив капюшон, она, превозмогая боль в ноге, прибавила шаг, заставляя и пленника ускориться, и уже была близка к успеху, когда почти у самых ворот её взяла «в коробочку» группа из одного мужчины, двух юношей, одной девушки и двенадцатилетнего мальчика, и оттеснила в ближайший двор.

— Рабби, ты можешь объяснить, что происходит? — недовольно спросила Джиа предводителя группы.

— Два часа до Нового года, вот что происходит! — в тон ей ответил старый друг.

— Я оставила записку. Я не могу ждать, пленный чиновник это слишком даже для тайной квартиры.

— Ты не сможешь вернуться за стены, — сказал Андис очевидную вещь. — Второй раз контрабандисты такой трюк не провернут.

— А зачем мне возвращаться? Следующий человек в списке сейчас за пределами страны. Если не передумали помогать мне, встречаемся через две недели в деревне контрабандистов. Жду три дня, мы должны успеть до возобновления военных действий летом.

— Мама, а как же Новый год? — тихо спросила Младшая. — Наш Новый год. По-нашему!

— Квартира украшена, ель стоит и даже угощение готово, — женщина, казалось, искренне не понимает, куда клонит дочь. — Празднуйте, я-то вам зачем?

— Как зачем? — Младшая закусила губу. — Ты же наша мама! Какой Новый год без мамы?

— Спроси об этом Рабби. Он потерял маму лет десять назад. Или лежебоку с жонглёром, они вообще сироты.

— И спрашивать нечего, — нахмурился Рабби. — Плохой. Очень плохой Новый год без мамы. Даже для меня в мои сорок с лишним лет. А теперь представь ощущения этого маленького мальчика и девочки-подростка.

Ойрэ согласно кивнул своей перекрашенной в чёрный цвет (рыжий рыцарь тоже был в списке разыскиваемых) шевелюрой, а Андис сказал:

— Они заслужили больше всех в этом королевстве нормальный Новый год, если вспомнить, что твоим детям пришлось пережить в старом.

— А виновник этой трагедии заслужил мучительную смерть! — огрызнулась Джиа. — Плохо, что ты забыл!

— И ты считаешь это справедливо? — без ложного пафоса, но с искренним чувством произнёс Андис. — Воздавать злодею за счёт новых страданий его жертв?

Джиа задумалась над его словами. Гертроф хотел чем-то дополнить их, но Рабби предупредил поток аргументов, приложив палец к губам.

— Зачем вам мама, которая не любит вас? — спросила Джиа мальчика в очках и девушку в нарядном платье. — Не любит по-настоящему, так, как положено любить своих детей. Рабби же подтвердил, что я вас обманывала всё ваше детство, но не солгала ни словом в той таверне у границы провинций.

— Это ты так думаешь, — усмехнулся Рабби. — На самом деле, я ничего не подтверждал и не опровергал. И не собираюсь хоть под пытками ничего не подтверждать, ни опровергать.

— Тебе нравится мучить их ложными надеждами?

— Мне не нравится, что ты назначила, меня не спросив, мне роль карающего меча любой обидной для тебя правды и щита от самой удобной тебе лжи. Я был бы рад, чтобы было иначе, но это только твои, и никак не мои дети. Тебе одной нести ответственность за их судьбу!

На лице Джиа появилось удивление — она явно не ожидала открытого бунта от такой старой жертвы своих чар.

— Есть предложение оставить выяснение вопроса, что ложь, а что правда на следующий год, — наконец, взял своё слово Гертроф. — А на эту ночь восстановить статус кво.

— Изъясняйся яснее, ходячее недоразумение! — не смогла женщина скрыть раздражения сыном.

Когда Пересмешник разъяснил понятными словами предложение Гертрофа, Джиа опять впала в задумчивость. Уставший от этого разговора отставной шут не выдержал:

— Порадовать живых детей или отомстить за мёртвых — охренеть, какой сложный выбор! Откуда сомнения, Джиа? Две недели с чиновником-злодеем или главная ночь в году с чудесным сыном и чудесной дочерью! Выбор же очевиден!

Джиа молчала. А, и без того немноголюдный, двор уже совсем опустел — люди спешили домой, закончить приготовления к Новому году.

— Не знаю, какой в этом смысл, но я уже слепил по просьбе детей снеговика и пожертвовал ему старую шляпу, — задорно сказал Андис. — Видимо, нас ждёт что-то интересное. Соглашайся, Джиа!

Джиа Роса продолжала молчать.

— Я, так уж и быть, начну первый звонить в литературные колокола! — с улыбкой произнёс Рабби. — И уже подготовил предвыборную программу к голосованию на новогоднего старосту. Соглашайся, Джиа!

Джиа Роса беззвучно шевельнула губами, словно готовилась что-то сказать, но в итоге продолжила молчать.

— Я заказал романтичную песню у уличных певцов, — с гордым видом сообщил Ойрэ. — Новогодняя песня под окнами замка — наша семейная традиция. Тебе понравится, соглашайся, Джиа!

В глазах Джиа Росы блеснуло любопытство, но, бросив взгляд назад, на пленника, она продолжила молчать.

— Мы украсили стены нашими рисунками, как ты любишь, — Младшая старательно выводила каждое слово, словно бы на уроке красноречия. — Или, во всяком случае, любила. Соглашайся, мама!

Губы Джиа Росы тронула лёгкая улыбка, но женщина всё равно продолжила молчать.

— А ещё твоя дочь разгадала рецепт «Любви», — подмигнув сестре, открыл Гертроф их главный новогодний сюрприз. — Это был твой единственный просчёт в подготовке праздничного стола, но зря что ли Майки столько лет подсматривала за тобой на кухне? Младшая обнаружила её записи случайно, в начале лета, и хорошо запомнила. Соглашайся, мамочка! Умоляю тебя, соглашайся!

Казалось, Джиа Роса сейчас всё-таки заговорит. Но она опять промолчала.

— Хватит, дети! Мы бьёмся лбом о каменную стену, — подытожил Пересмешник, когда пленник попытался сбежать, и в его поимке Росомаха проявила вдвое больше прыти, чем можно было ожидать от хромой женщины. — У вашей матери уже есть с кем встретить Новый год. Мы все — лишние на их интимном свидании.

Понурой походкой дети поплелись назад. Подарив Джиа Росе на прощание презрительный взгляд, Пересмешник пошёл следом. Словно извиняясь за его грубость, Ойрэ сделал красивый поклон, потом пожал плечами, сказал, что никогда не поймёт такую плохую мать и тоже ушёл.

Последним Джиа покинул Андис. Но не успел он сделать и двадцати шагов, как мимо его уха (дистанционный бой продолжал оставаться слабым местом женщины-убийцы) просвистел снежок.

— Эй, ребята! Обернитесь на секундочку! Один вопрос: чем Младшая пропитала бисквиты для основы «Любви»?

— Бисквиты? — Младшая озадаченно потёрла висок. — Разве основа «Любви» — бисквиты? Прости, у твоей второй дочери просто был такой ужасный почерк.

— Так я и знала! — с досадой воскликнула Джиа. — Помогите мне найти укромное место, и побежали спасать ваш Новый год!

Затащив Торуса с помощью Андиса и Пересмешника на безлюдный пустырь, Джиа скинула с его головы мешок и достала из сумки шарф малыша Бомси.

— Тебе сказочно повезло, чинуша! — со зловещим смехом сказала она. — Видел бы ты, какие гостинцы тебя ждут в заброшенной хижине…

Джиа спросила, будут ли дети отворачиваться.

— Вообще-то, он виновен и в смерти наших братьев и сестры, — ответила сразу за себя и за Гертрофа Младшая.

— А слово защиты? — неожиданно вспомнил Пересмешник.

Джиа нехотя кивнула и вытащила изо рта чиновника кляп.

— Подонок, одобривший уничтожение Голубых Лугов, посёлка, где жили мои дети, у тебя есть, что сказать, в своё оправдание?

— Тебе конец, безумная монахиня! — заверещал Торус. — Не тому человеку ты перешла дорогу, тебя живьём сожгут палачи!

— Будем считать, что защита высказалась, — промолвила Джиа, снова затыкая чиновнику рот.

И двумя быстрыми, особенно для женщины, у которой с трудом работала одна рука, движениями вначале сделала из шарфа петлю, потом набросила её на шею жертвы.

— С Новым годом, Торус! — крикнула Джиа, повернувшись к чиновнику спиной и с хрустом натягивая шарф себе на плечи.

Она даже не придушила Торуса, а просто сломала ему шею резким движением. И доля секунды на расправу казалась лишней, отвлекала от Нового года с семьёй.

Торуса нашли только на следующий день. Всю ночь его труп пролежал рядом с уже ненужной сумкой с пыточным инструментом в нелепой позе на пустыре, пока столица встречала Новый год. И не было в этом огромном городе счастливее дома, где под бой полночных колоколов придумывали сказку, традиционный стол дополнили иностранными заимствованиями и оригинальным рецептом, предсказывали судьбу по кружке с чаем и играли со снеговиком под песни уличных певцов.

Казалось невозможным забыть даже на одну ночь всё то, что произошло с этими людьми с конца лета, но у них это получилось. Может быть, в силу разного рода случайностей, а, может, потому, что они все, действительно, заслужили больше остальных быть счастливыми. Пусть и на одну ночь.