Рось квадратная, изначальная
Глава 1, в которой в очередной раз подтверждается старая истина – пить надо меньше
Ежели какая-нибудь неприятность может случиться, она случается.
«Апофегмы»
Наконец-то до трактира добрался, ядрена вошь, как раз под самый вечер! Все ноги ж за день оттоптал! Ладно, глянем, что тут и как…
По углам просторного зала, столов на двадцать, весело коптят горючкой жестяные светильники, освещая многолюдное сборище. Народу – яблоку упасть негде, шум, хохот, крик, гул голосов вьется под потолком, словно дым от костра в ветреную погоду. Кого здесь только нет – торгаши и ремесленники с местного кона, работники Станции, балабойники, жители окрестных весей, приехавшие кто за покупками на кон, а кто и просто так, поразвлечься, да и просто разные путешественники (мало ли по каким делам люди шляются из домена в домен?). Всем досталось удобное местечко и добрая чарка браги.
Авось, и мне что обломится?
Ага, за дальним от входа угловым столом, что справа, где о чем-то беседуют трое славов, по всем признакам – коренных жителей домена Рось, еще свободно одно место... Ну-ка, приглядимся к ним, спокойные ли люди, не обидят ли старика, ежели подсесть?
Парню, что расположился лицом к входу, удобно прислонившись спиной к стенке, на вид лет двадцать. Широкоплеч и русоволос, дороден и высок, лицо круглое, добродушное, прямо кровь с молоком, да еще раскрасневшееся от браги и доброй беседы, подбородок выбрит чисто, нос картошкой, глаза голубые, брови выгнуты удивленными подковами. Красный, расписанный золоченой вязью по краям армяк распахнут на груди (и в правду, жарковато в трактире), открывая белую шелковую рубаху, заправленную в край синих плисовых штанцов. Ежели украдкой глянуть под стол, то можно разглядеть черные сафьяновые сапоги на модных, скошенных каблуках. Не из бедных парень, явно не из бедных, может, он и поднесет чарочку, на халявку?
Так, подсядем-ка потихоньку, словно невзначай, да послушаем, о чем промеж них речь идет… поглядели-то как косо, все трое, но ничего, не гонят пока. Дюже увлечены разговором молодцы-славы, не до старикана какого-то, меня то есть. Зато теперь можно рассмотреть и остальных собокальников, да струны старой верной балабойки изладить – вдруг поиграть доведется, бабку-другую зашибить…
Второй парень, что слева, на вид даже помощнее первого будет. Белобрысый, лицо скуластое, из-под крупного, покрасневшего от выпивки носа свисают пышными пшеничными снопами усы, квадратный подбородок ершится двухдневной щетиной, мощная короткая шея основательно сидит на широких плечах, затянутых в дорогой малиновый армяк. Да уж, от этакого детины так и прет силушкой молодецкой… На нем пахать – не перепахать, только вот взгляд бледно-зеленых глаз жесткий, с прищуром, с хитринкой – себе на уме. Сам кого хочешь пахать заставит. Этот явно не подаст, не облагодетельствует…
Может, третий? Худощавый, гибкий, порывистый в движениях, кудрявый, русоволосый красавчик с аккуратной бородкой клинышком, с тонкими усиками под изящно выточенным прямым носом, глаза карие, юркие, так и постреливают с одного собеседника на другого, с чувственно очерченных губ не сходит насмешливая улыбка… Наверняка девицам нравится – спасу нет! Только и этот не подаст, ядрена вошь. Я калач тертый, всякого в жизни повидал, в людях разбираться давно научился! Вся надежда на первого, добродушного увальня в красном армяке. Интересная штука жизнь! Вот ведь все одногодки сидят, и друг дружку знают явно не первый год, верно – из одной веси, но все такие разные…
Так-так, а что ж это я совсем не слухаю, о чем глаголют? Балабойку и после успею изладить, ядрена вошь, все равно ухи развешивать никто пока не собирается, да и кроме меня балабойников, отрабатывающих свой хлеб, уже хватает. Вон, на помосте, разряженная парочка так и наяривает – голосистые, прямо страсть, куда мне, старику, за ними угнаться…
– Разве ж это не по-мужски, парни? – это заливается худощавый красавчик, кстати, щеголявший в отличие от приятелей в одной белой рубашке, без армяка. – Разве ж это не по-мужски – выбрать невесту самому, разогни коромысло, а не ждать, когда она изберет одного из вас? Вот представьте себя там, перед ней, в Невестин-то День. Я так и вижу, как стоите, словно два дудака, и ждете, какое решение она примет. Ну а как, Выжига, она выберет Благушу? Как ты себя будешь чувствовать? Да как оплеванный, разве нет?! Или наоборот – как тебе понравится быть отвергнутым, Благуша, друган, да при людях, разогни коромысло, да самой невестой? Поверьте мне, я в такую ситуацию уже попадал, так мне потом год людям в глаза смотреть стыдно было! Ну, бывают в жизни оказии, ну влюбились вы оба в одну и ту же, так что ж теперь, унижаться друг перед дружкой, ханыгами друг на дружку смотреть?! Да лучше решить дело по-молодецки, по-честному, в Отказной!
Ух ты, это уже интересно – гонку Отказную им предлагает! Весьма редко такое деется, рискованное удовольствие, да и дорогое… Впрочем, парни бедняками не выглядят…
Уел их кудрявый красавчик в самую печенку – задумалась женихи-соперники, буйные головушки от тяжких дум повесили, обмозговывая его явно нежданное предложение. Добродушный увалень, что Благушей был назван, вздыхает тяжко, голубые глаза с тоской в пустой бокал глядят, словно ответ там потеряли. Встряхивает головой, подливает из кувшина, но не пьет… Мне бы налил, ядрена вошь, что ли? Второй же, крепыш Выжига, мрачно усмехается, топорщит усищи, ровно тараканий Пахан, щурит правый глаз в сторону помоста, где птицей-трепыхалой заливаются балабойники, затем недовольно цедит сквозь зубы:
– Так-то оно так, Скалец, да больно уж расходы большие, песий хвост! Я на новую хату откладывал, семью заводить – значит, от стариков отделяться, иначе жизни никакой не будет, а с этой Отказной…
– Ладно, не скаредничай, братец, – ухмыляется красавчик. – Мы ж тебе не чужие, разогни коромысло, знаем, что бабок у тебя и на три хаты хватит, да еще останется. Да и нынешний день на торговые сделки был весьма удачным, лучше не бывает, скажешь – нет?
Выжига свирепо зыркает на меня, вгоняя душу старика в пятки. Не понравилось, видать, что красавчик личные дела при постороннем обсуждает – при мне то есть.
– Ты чего, дед, песий хвост, не пьешь? Отдыхать, что ли, сюда приперся?
– Ась? – На всякий случай прикидываюсь глухим.
– Я говорю, чего сидишь, как пень?! – Рявкает Выжига, аж брага в бокалах всплескивается. – Нам балабойка твоя без надобности!
– Ась? Кхе-кхе…
Стою на своем. Глухой я как пень, ребятушки, ничегошеньки не слышу.
– Да глухой он, как пень, – Скалец откровенно ржет. – Эй, дед, выпить хочешь?
– Ась? – Голос едва не дрогнул – конечно, хочу! Но испортил бы весь сюжет.
– Оставь его в покое, – вмешивается Благуша и подвигает свой бокал ко мне – а бокал-то полный! – Выпей, отец, за здоровье наше, да за удачу!
Хватаюсь за бокал обеими руками – жест слава и глухому понятен, невнятно благодарю, припадаю к краю, тяну, глоток за глотком, чувствуя, как внутри разливается блаженное тепло. Спасибо, слав, спасибо, сынок, удружил, выручил! Не ошибся я в тебе, душа у тебя добрая! Пожелаю я тебе удачи, да только тебе одному и пожелаю!
– Ну, что решили-то? – тормошит собокальников Скалец. – Три дня до Невестина Дня осталось, не больше, не меньше, ровно столько, сколько для Отказной и надо! Кто первый за три дня вернется на родной домен, тому невеста и достанется!
– Не гони камила, песий хвост, – хмурится Выжига. – Не так все просто…
Благуша молчит, тоже бровями двигает, лоб морщит. Сразу видать, что затея ему не по душе. Не робей, парень, я тебе удачи пожелал, да не просто удачи, а Удачи! А я никто иной, как… Хм, однако – понесло. Имя мое без особой надобности даже в мыслях называть не следует. Главное, парень, вот что – чтобы ты сейчас ни решил, все у тебя получится!
В трактир заглядывает стражник по прозвищу Обормот, спиной-то я его, конечно, не вижу, но зычный бас мостовика-раздрайника перекрывает трактирный шум, как горный водопад шепот грибного дождика.
– Эй, народ! – ревет Обормот. – Ежели кто желает покинуть домен сегодня, халваш-балваш, то самое время поторапливаться, так как до смещения осталось всего ничего! И не говорите потом, что не слышали!
Закончив речь, стражник звучно хряскает древком служебной алебарды об пол.
С разных сторон от трактирного люда Обормоту несутся дружеские приглашения присоединиться и опрокинуть бокальчик-другой, и мостовик, явно сменившись с дежурства, одно из приглашений благосклонно принимает. Я не оглядываюсь. Во-первых, и так слышно и понятно, во-вторых, я же «глухой». Цежу себе потихоньку из бокала, растягивая удовольствие, поглядываю ненавязчиво на заинтриговавшую меня троицу. Даже после столь многих лет, сколь мало кому выпадает прожить, простые людские дела все еще вызывают во мне немалый интерес. Впрочем, сейчас делать все одно было нечего…
Благуша снова вздыхает, явно не зная чем занять осиротевшие руки на столе, бросает взгляд в сторону стойки трактирщика, и начинает нехотя подниматься, но Скалец ловко перехватывает его порыв.
– Сиди, Благуша, сиди, друган, я сам сбегаю. Принесу тебе бокал, разогни коромысло, да и кувшин заодно наполню.
– Трогаться уже пора, оторви и выбрось, – ворчит слав, плюхаясь обратно на скамью.
– Ничего, кувшинчик еще успеем уговорить, – отмахивается кудрявый красавчик, улыбаясь с каким-то затаенным смыслом.
Возвращается он на удивление быстро, грохает перед Благушей бокал и наливает всем, кроме меня, но добрая душа слава и на этот раз не забывает о старике:
– Налей и ему, я плачу.
– Как скажешь, друган, как скажешь, разогни коромысло…
Признательность моя уже не имеет границ, так и рвется наружу, так что еле успеваю ее топить в халявной браге. Прикладываются и остальные, без тостов, на посошок.
– Ладно, подводим итоги, – говорит Скалец, отставляя посуду и утирая губы изрядно запятнанным рукавом белой рубахи. – Ты как, Выжига, согласен?
– Надоел ты мне до смерти, песий хвост, – ворчит усатый крепыш, не зная, на что решиться. – Пристал, как банный лист.
– Я что тут, даром битый час распинаюсь! – обижается Скалец. – Давай конкретно, разогни коромысло!
– Согласен, – Выжига пожимает мощными плечами. – Только ежели Благуша тоже согласится.
– Отлично, – красавчик сразу веселеет и поворачивается к Благуше. – А ты?
– Ну, не знаю… – слав мнется. – Не решил еще, оторви и выбрось.
– Разогни коромысло! Ладно, не буду пока настаивать, время еще есть – решишь по дороге. А теперь двигаем. Кувшин по флягам разольем?
– Старику оставь, – Благуша кивает на меня. – Пусть повеселится.
– Да ты что! – возмущается красавчик. – Там же еще половина!
– Не твоя забота, оторви и выбрось, свои бабки плачу.
– Оставь его, песий хвост, – поддерживает тут и Выжига. – Спокойный дед, не мешал, не клянчил. К тому же и глухой еще, убогий. Заработал. Ладно, пошли.
– Спасибо, ребятки, кхе-кхе, уважили мою старость, – благодарю торгашей уже вослед.
– Не за что, дед, – откликается Благуша. – На здоровье.
– И тебе, парень, и тебе Здоровья и Удачи! Кхе…
Не докашляв, испуганно вжимаю голову в плечи. Вот же угораздило ляпнуть в ответ! Так глупо обмишуриться! Хоть бы не заметили! Но уже чувствую, спиной чувствую – остановились, все трое, оглянулись, смотрят.
– Погоди, дед, так ты не глухой? – недобрым голосом спрашивает Выжига, и я понимаю, что все-таки влип. Но храбро молчу, присосавшись к бокалу. Спиной я не вижу, а ухи снова оглохли, спасая положение.
– Да ладно, пошли, чего время терять, оторви и выбрось! – слегка запинаясь, торопит Благуша.
– Ну-ну, – смуро бурчит Выжига, после чего славы, явно махнув на меня рукой, удаляются восвояси.
Ух ты, все-таки пронесло… Снова выручил Благуша. Ну, точно, не ошибся я в этом парне!
Кряхтя, я пересаживаюсь на противоположную скамью. Балабойку, так и не излаженную, да уже и ненужную, кладу на стол, задумчиво провожаю троицу взглядом. Славы удаляются в обнимку, белая рубаха Скальца маячит свечкой между красным армяком Благуши и малиновым Выжиги. Что-то подозрительное было в поведении красавчика, больно уж легко уступил он Благуше. Вряд ли дело только в нехватке времени. Да и походка моего благодетеля показалась мне какой-то неуверенной. Я подгребаю к себе его бокал, опускаю в него нос, нюхаю, затем осторожно пробую остаток браги языком. Странный привкус… И вдруг узнаю. Ну точно, подмешал кудрявый подлец, подмешал настойки из сон-травы!
Да только ничего у тебя не выйдет, паршивец! Я, лично Я пожелал ему Удачи! А пожелание Сказителя всегда сбывается!
Ну, почти всегда… и не всегда так, как думалось… а иной раз и вовсе не так. Но что-нибудь да сбудется непременно, ядрена вошь!
Глава 2, в которой друг бросает друга
Жизнь принуждает человека многое делать добровольно.
«Апофегмы»
Выжига спрыгнул с передка остановившейся телеги, прошел назад и в нерешительном раздумье остановился возле спящего другана. Остальные торгаши с Рось-домена, с которыми вместе отмечали удачный день в трактире на Станции, давно уехали вперед, горланя песни не хуже обожравшихся валериановым корнем кошар, и сейчас, судя по едва доносившимся напрочь лишенным певческого слуха воплям, пересекали или уже пересекли Раздрай-Мост над Бездоньем. Выжига специально подгадал ехать последним, чтобы без лишних вопросов сделать то, что предложил ему коварный двоюродный братец.
Стояла ясная ночь, небосвод был густо усыпан яркими глазастыми звездами, и дорога, стыдливо прикрывшая бока редким лесом, отлично просматривалась в обе стороны на три-четыре десятка шагов. Всхрапнувший за спиной конь заставил Выжигу вздрогнуть. Тяжко вздохнув, словно не он, а конь принял за него это решение, торгаш ухватил спящего под руки, стащил его с телеги и отволок в неглубокий овражек, усыпанный опавшей хвоей. Да там и оставил, прислонив спиной к смолистому стволу низкорослой сосенки, торчащей из оврага, как свеча из плошки. Постоял немного, с мимолетным сожалением глядя на туго набитый бабками кошель, подвешенный к поясу бессильно склонившего голову Благуши, но махнул рукой. Он не ворюга. Он и так получает фору, которую другану трудно будет покрыть. Лихого зверья здесь не водится, местность населенная, так что ничего с ним до рассвета не станется, и потревожить его здесь никто не потревожит, что вполне могло случиться в трактире. Тот же Обормот, например, в обязанности коего входит присматривать за припозднившимися чужаками с других доменов, мог разбудить Благушу раньше времени. Ведь насильственный сон, вызванный сонником, уже через пару часов обычно переходит в естественный, хотя дурь в голове сохраняется еще долго. Продрал бы глаза Благуша, сообразил бы, что к чему, и… и за Милку состязаться пришлось бы честно.
Раздраженно выругавшись вполголоса, Выжига виновато отвел взгляд от спящего Благуши, выглядевшего сейчас абсолютно беспомощным, беззащитным. Эх, судьбина его нелегкая… Любовь, безрассудная любовь, проклятая любовь толкала его на этот шаг, хоть и разрешенный правилами Невестина Дня, но, в общем-то, шаг подлый. Кто же после такого друганом твоим останется?
Огорченно крякнув, Выжига вернулся к телеге, забрался на передок и, подобрав вожжи, с силой хлестнул гнедую пару коняг по гладким бокам, вымещая раздражение на ни в чем не повинных животинах. Отдохнув за день на кону, те бодро тронулись с места, и колеса ворчливо заскрипели, тревожа ночную тишину.
Теперь оставалось сделать не так много – проверить смещение лично, так как домены могли с равной вероятностью как смениться, так и не смениться. А то получится, что он, Выжига отправится в долгий путь, а Благуша прочухается до вечера и вернется обратно в Рось-домен, Раздрай перейти – невелика задача. Да и телегу нужно было перегнать на свою сторону, в родную весь, Светлую Горилку, не оставлять же свое и напарника добро в чужом домене за здорово живешь.
Ну, а ежели все будет в порядке, то чесать ему обратно на Станцию.
Глава 3, в которой Выжига продолжает подличать
Ежели у веревки есть один конец, значит, у нее должен быть и другой.
«Апофегмы»
По ту сторону Раздрай-Моста, или, по-простому – Раздрая, как и уговаривались, Выжигу поджидал Скалец, нервически вышагивая взад-вперед перед ожидальней – небольшой деревянной беседкой, предназначенной для самых нетерпеливых, кому позарез надо было попасть в чужой домен сразу после смещения и потому вынужденных ожидать возле Раздрая. В этот час скамья ожидальни пустовала, время близилось к полуночи, и весь честной народ давно уже почивал на мягких перинах – что обоим заговорщикам только было на руку. Чем меньше свидетелей, тем лучше. Стражники же, перегораживающие проход через Бездонье от неимущих бездельников по обе стороны Раздрая, были не в счет – их эти дела не касались.
Тем не менее, Скалец заметно нервничал.
Благодетель хренов, с неожиданно накатившей злостью подумал Выжига, прикладываясь кнутом поочередно к обеим конячьим задницам, чтоб бежали резвее. Небось, гадает, плут, не передумал ли он, Выжига. Да за столь гнилую помощь и морду набить бы не мешало… И набью, мрачно сдвинул брови торгаш. Ежели все зазря окажется, то непременно набью.
Приметив, наконец, Выжигу, Скалец встрепенулся и заторопился навстречу, но дальше заставы, конечно, не поперся. И не холодно же засранцу круглый год в одной рубахе щеголять! Чтоб лучше было видно в ночи, что ли, когда свиданки девицам назначает? За это, кстати, девицы его тоже любят – за удаль показную, а за смазливую внешность ими же Скалец прозван был Красавчиком. Ну что за человек! Куда ни плюнь – везде гнильца. И ведь двоюродным братцем приходится! Удавил бы такого братца…
И этих дармоедов тоже, песий хвост, неприязненно подумал Выжига при взгляде на стражников, охранявших Раздрай. Он привычно бросил одному из мостовиков-мангов, заступившему было дорогу с алебардой наперевес, положенные пять бабок, и тот отвалил в сторону, разрешая проезд, а коняги ступили на мост. Понарасставили с обеих сторон Раздрая бездельников с алебардами, и плати непременно и тем, и другим, как же, каждая застава ведь свой домен представляет. Хорошо еще, что при проезде в одну сторону только одной стороне и платишь, за въезд...
Удавил бы, повторил про себя Выжига понравившуюся мысль. По настроению он сейчас готов был передавить половину народа обоих доменов, соседствующих вместе последние минуты, хотя до сих пор не отличался особо крутым нравом. По крайней мере, он так считал. Бывало, правда, по пьяной лавочке полвеси разгонял коромыслом по домам – но то ведь дело совсем другое, сейчас-то он был тверезый, как родниковая водица.
Телега меж тем гулко прогрохотала по ребристой, сверкающей первозданной чистотой поверхности стального моста, перекинутого еще Неведомыми Предками через Бездонье, и съехала уже на землю Рось-домена. Стражники на родной стороне, Гоголь с Моголем, неприступные и важные лицом на службе, знавшие Выжигу давно и не раз вкушавшие с ним брагу за его счет, сурово пошевелили уставными усами и кивнули, пропуская торгаша, как и положено, беспрепятственно. Остановив коняг, Выжига устало соскочил наземь и бросил поводья услужливо подскочившему Скальцу.
– Держи, песий хвост! Бери да гони домой, вражья душа!
– Ай-ай, ты чего ругаешься словами такими нехорошими? – покачал головой Красавчик, скрывая за развязной ухмылкой несказанное облегчение, когда заметил, что Благуши в телеге уже нет. – Я ж тебя не заставлял, разогни коромысло, верно? Ты ж сам с усами, не малый хлопец уже…
– Вот я тебе сейчас усы и повыдергиваю, песий хвост… – буркнул Выжига. – А заодно и бороденку твою куцую.
– Шуточки у тебя, братан, – Скалец на всякий случай отодвинулся на шаг – кулак у осерчавшего Выжиги бывал весьма тяжек, как неоднократно пришлось убедиться еще в течение долгого босоного детства.
– Ты тоже хорош, – Выжига сердито ударил кнутовищем по сапогу, зыркнул ханыгой. – Не подлил бы сонника в бокал Благуше, песий хвост, соревновались бы сейчас по-честному!
– А тебе это надо?
– Надо, не надо, я тебя не просил! – огрызнулся Выжига, повышая голос. – Тоже мне, выискался тут знаток душ человечьих! И с чего это тебе-то обо мне такая забота?
– Ну, друган я тебе али не друган, разогни коромысло? На мой взгляд, ты с Милкой в паре лучше смотришься. И потом, братец я тебе али не братец?
– Двоюродный, – сказал торгаш, как плюнул.
– Да хоть бы и троюродный! – деланно обиделся Красавчик. – Братец же, разогни коромысло!
Но Выжига уже не слушал – всучив кнут Скальцу, он подхватил с телеги заранее припасенную котомку со всем необходимым в пути, пристроил ее за плечами, да с каким-то обреченным видом махнул рукой.
– Нашим все сам объяснишь. А я пошел. Пора уж. До встречи, песий хвост…
– Погоди! На вот, возьми. – Скалец вытянул из кармана штанцов черную пляжку размером в пол-ладони и протянул Выжиге.
– Сонник? – смекнув, нахмурился слав.
– Он самый, разогни коромысло. Бери, пригодится еще!
– И откуда у тебя такие доходы? – подозрительно осведомился Выжига. – Ты же ленив, как…
– Да ладно, ладно тебе! Не бери в голову, бери в руки и топай, время уже!
– Благодарить не буду, – сухо сказал Выжига, пряча пляжку в карман армяка. – Все, до встречи.
– Как пожелаешь, братец, – ничуть не смутившись, белозубо осклабился Скалец. – А только зря ты на меня лаешься! Я ж добра тебе желаю!
Хлопнув Выжигу ладонью по плечу, Красавчик ловко запрыгнул на телегу и, хлестнув коняг, лихо рванул с места. Развевающаяся белая рубаха плута понеслась в ночи над землей аки привидение с погоста. А Выжига, развернувшись кругом, в третий раз за эти сутки заплатил мостовую пошлину молча, но заинтересованно взирающим на происходящее стражникам-дармоедам, и снова перешел по Раздраю в Простор-домен. Теперь, естественно, не препятствовали манги, но один счел нужным обеспокоиться:
– Ты что надумал, слав? Сейчас смещение будет.
– Да я здесь остаюсь, – проворчал Выжига. – По делам.
– А-а, ну смотри.
Стражники потеряли интерес.
Торгаш проковылял вправо от Раздрая, мимо начального вехового олдя, оба каменных лица которого, развернутые в разные стороны и соединенные между собой затылками, сверлили проходящих грозно-вопрошающим взглядом ярко горящих в ночи обсидиановых глаз. Типа: а достоин ли ты, человече, чтобы стоять перед моими очами? А не натворил ли чего предосудительного? Хмуро косясь на двуликую статую, Выжига отошел шагов на десять в сторонку и встал перед Бездоньем, возле самого Края, чтобы дождаться полночи.
Да и задумался невольно.
Загадочная штука, это Бездонье. Ширина ее во всех доменах одинакова – тридцать шагов, а глубина непостижима – там, далеко внизу, всегда клубится тяжелый белесый туман, скрывающий дно. В Бездонье невозможно упасть. Швырни камешек – и с такой же силой он вернется обратно, отброшенный незримой стеной, растущей над Краями. Потому и преодолеть-перейти Бездонье можно только по Раздрай-Мосту. Но самым загадочным являлось то, что даже ежели встать ночью около пропасти, и смотреть на ту сторону, в соседствующий домен, не моргая (хоть прутиками веки подопри), смещения все равно не увидишь. Многие пробовали. Едва наступит полночь – перед глазами все поплывет, затуманится, а когда очухаешься, то по ту сторону бездны будет уже другой домен, другой кон. Никто не знает, как и почему это происходит. Просто таковы законы мироздания Универсума, непостижимые и неподвластные простому человеческому разуму.
Наручная клепсидра показывала, что полночь вот-вот наступит. Время от времени, погруженный в невеселые размышления, Выжига слегка встряхивал прозрачную чашку с запаянным донцем, прихваченную к запястью тонким ремешком и обращенную выпуклой стороной вверх, чтобы сонная клепсидра не забывала о своих немудреных обязанностях. Ящерка в ответ слабо плескалась в водице и тыкалась мордочкой в текущую временную метку.
Ночная тишина была столь полной, что слабый шелест пришедшего в движение Раздрая заставил его вздрогнуть. Выжига резко вскинул голову. Разделившись точно посередке, половинки широкого стального полотна поползли, исчезая, каждый в своем Крае. Все, клепсидру можно оставить в покое, пусть дрыхнет. Теперь уже совсем чуть осталось. Как только Мост втянется сам в себя полностью, так…
Вдруг навалилось беспамятье, затуманило очи, и облегченно вздохнул Выжига, поняв, что сместились-таки домены, ушел его родной Рось-домен неизвестно на какую Грань Универсума. Теперь ни у него, ни у Благуши не осталось иного выбора, как начать Отказную гонку.
Спустя десять минут, проходя мимо леска, где был оставлен Благуша, Выжига невольно ускорил шаг – давали знать себя проклятущие угрызения совести. Лишь увидев светлеющий в ночи под яркими звездами огромный купол Станции, он сумел-таки выбросить сожаление по поводу содеянного из головы и перевести мысли на предстоящее.
Все козыри, конечно, так и так были у него.
Во-первых, отрыв во времени ему обеспечен часов на шесть-семь.
Во-вторых, Махина уйдет как раз к этому времени, даже раньше, что поставит другана перед выбором – брать бегунка или коняг.
Бегунки… Скупить самому всех? Глупо. Да и кто ему их продаст, тем более что бабок для такой затеи воз понадобится. А ежели… Выжига даже рассмеялся, хотя и скованно, от пришедшей в голову идеи. Все гениальное – просто! Раз уж началось все с сонника, так чего останавливаться, верно? А на одних конягах – хоть загоняй их пачками, до центра Простор-домена и за двое суток не успеешь! Теперь он предусмотрел все. Благуше просто не хватит времени. Так что, когда тот появится в Рось-домене, Милка будет уже женой Выжиги, а другану придется смириться…
Что ж, время покажет, насколько он прав.
* * *
Четыре лампады, развешанные по углам «курятника», довольно сносно освещали помещение внутри. Осмотром предложенного строфокамила Выжига остался доволен, но как истинный торгаш виду не показал. Наоборот, недовольно насупил брови и снова прошелся взад-вперед вдоль ряда гигантских птиц, деловито работавших клювами в корытах с зерновой сечкой и не обращавших на потенциального покупателя ни малейшего внимания. Что с них взять, с этих глупых птиц, так пренебрежительно обращенных к нему заросшими белыми перьями задницами.
Зато строфник, дряхлый дедок-манг, согнутый ревматизмом в три погибели, с клюкой в руках, наблюдал за Выжигой от ворот загона с явным интересом, ожидая его решения. Выглядел дед столь ветхим, что оставалось удивляться, как его еще носят ноги, а не ветер, а удерживался в вертикальном положении явно только с помощью деревянной клюки. Вцепившиеся в изогнутую, отполированную долгим употреблением рукоять пальцы напоминали когти его подопечных, а длинный острый нос – птичий клюв. Наткнувшись на взгляд Выжиги, сморчок приветливо улыбнулся беззубым ртом. Сама невинность, как же, видали мы таких. Мангам пальца в рот не клади, тут же по самое плечо откусят...
Выжига снова повернулся к своему бегунку. К своему – потому что уже выбрал. Третий в ряду здоровенный строфокамил, ростом аж в четыре десятка ладоней, способный, ежели взбредет в маленькую клювастую и глупую птичью голову, размазать человека по земле одним небрежным ударом длинной, в рост Выжиги, голенастой лапы, лишь бездумно косил большим лиловым глазом на нового хозяина, продолжая сосредоточенно работать клювом в корыте.
Проблема была в упряжи. Выжиге она не понравилась. Металлические крепления седлового мешка-лежака казались истертыми, кожаные ремни – изношенными и ветхими, да и сам мешок выглядел полной рухлядью, заплата на заплате. Под стать самому деду-строфнику. И Выжига справедливо опасался, что упряжь может его подвести.
А дело было вот в чем. Скорость, с которой строф бегал, не позволяла обойтись без специального снаряжения вообще. Во-первых, просто задохнешься от встречного ветра, во-вторых, ежели не привязаться ремнями, тем же самым ветром тебя сорвет с седла, в-третьих, заработаешь переохлаждение, в-четвертых, обезвоживание, в-пятых… в-пятых уже не будет. Отдашь Смотрящему Олдю душу. Чтобы ничего этого не случилось, требовалось с головой залезть в специальный кожаный мешок, надежно закрепить ноги и руки во внутренних кожаных петлях и лечь лицом вниз на упругое ложе лежака, причем ногами к движению. Выглядывать из мешка не было никакой возможности, но этого и не требовалось – приученный бегать только возле железнодорожного полотна, строф сам, без помощи седуна доставлял живой груз по назначению. В крайнем случае, ежели так уж захотелось осмотреться, бег камила можно было замедлить, выпростав руку из горловины мешка и дернув того за хвост, после чего можно было высовывать наружу и голову. Но делать этого не рекомендовалось. От лишнего разгона бегунок мог «перегореть» и попросту сдохнуть.
Еще раз окинув придирчивым взглядом ветхий лежак на спине строфокамила, Выжига с крайне возмущенным видом обернулся к смотрителю загона и накинулся на него так, словно тот торговался с ним уже битый час, упорно пытаясь всучить эту птицу с дрянным мешком:
– Ты что, пытаешься меня надуть, дедуля? Песий хвост! Меня, прожженного торгаша?! Да такое снаряжение ломаной бабки не стоит! Никак угробить меня задумал? За мои же честные бабки, каковые я собираюсь тебе заплатить? Отвечай, старый перхун, клюв тебе в глотку!
– Кхе-кхе… – слабо прокашлялся старик, не сходя с места. – Бог с тобой, халваш-балваш, слав, сынок. Отличное снаряжение, сколько раз проверено-перепроверено, халваш-балваш, туда-сюда езжено, все доехали благополучно! Кхе... И ты, халваш-балваш, доедешь, слав, сынок, не сомневайся! Долетишь, аки птица бескрылая! А что тертым лежак выглядит, так то даже хорошо! Значит, испытано! Значит, проверено! Значит, выдержал скорость немыслимую!
– Вот именно, что немыслимую, – проворчал Выжига, остывая. Он снова повернулся к строфокамилу, еще раз окидывая внимательным взглядом мешок и крепления. Все-таки, сто вех в час – это не шутка… выпадешь – убьешься насмерть, и никакое чудо не спасет. Но, наверное, прав перхун старый. Ежели столько раз седельный мешок не подвел, значит, и еще раз довезет без накладок. Заплаток, правда, подозрительно многовато…
Осталось разобраться с остальными бегунками, но проклятый старик не спускал с него глаз. И Выжига снова «вспылил»:
– Нет уж, дедуля, меняй лежак, песий хвост, или птицу брать не буду!
– Да мой внучок, халваш-балваш, слав-сынок, куда-то запропастился, а сам я не смогу, ждать надобно…
– Ты что, дед, спятил? – Выжига состроил зверскую рожу и завопил столь оглушительно, что в лампадах заметалось пламя, грозя угаснуть и оставить их в темноте: – У меня нет времени, песий хвост! Клюв тебе в глотку, лапу в старую задницу! Чтобы ты своих камилов на завтрак жрал каждое утро по одному! Чтоб они все передохли! Чтоб…
Охнув, старик выронил клюку, и с неожиданной резвостью юркнул в пристройку возле ворот, – исправлять оплошность, пока грозный слав чего не натворил. Выхватив из кармана обсидиановую пляжку с настойкой сонника, Выжига выдернул деревянную затычку, нагнулся над питьевой кадкой и ловко, без плеска, утопил пляжку в мутной, взбаламученной камилами водице. Пляжку было жалко, стоила она немало, но, во-первых, досталась она ему даром, а во-вторых, время было дороже – выливать настойку из посуды было некогда. Затем, донельзя довольный собой, Выжига выпрямился и крикнул в сторону пристройки, где сейчас шумно возился дед, подбирая снаряжение.
– Эй, дедуля! Я передумал, песий хвост! Жаль мне твои седины, да и времени больно мало, не надрывайся! Беру то, что есть!
Растрепанная голова деда недоверчиво высунулась из проема пристройки.
– Ась? Передумал, халваш-балваш?
– Отвязывай камила, дед! И получай бабки! Расценки залога, надеюсь, не изменились, три матрешки? И две с половиной – возврат по прибытию, так? Да, и положенный глоток бодрячка не забудь поднести, песий хвост, а то знаю я вас, мангов, все сэкономить на нас, славах, норовите…
Сморщенное, как высушенное яблоко, лицо строфника расплылось в радостной беззубой улыбке.
* * *
Вскоре Выжига энергично топал по перрону, таща за собой строфокамила на поводке и ощущая после принятого внутрь бодрячка необыкновенный прилив сил (без этого ядреного наркотического зелья вынести тяготы и лишения суточной скачки на камиле было бы попросту невозможно, но и злоупотреблять им не стоило). Чтобы вывести бегунка на старт, нужно было сначала выбраться из-под освещенного изнутри вечными огнями купола в ночь. Пока же Станция, строение Неведомых Предков, основательно разлеглась длинным перроном перед торгашом с Роси. Любые пристройки – что внутри, что снаружи купола, теснящиеся на полу, карабкающиеся на сотворенные из неразрушимого лазурного байкалита стены, – не могли изменить облик древнего здания. Века, да что века, сама вечность в лице Станции взирала на Выжигу сейчас, но тому всегда было начхать на высокие материи, и думал он исключительно о своем, приземленном.
А на перроне царила суета – бегали грузчики, кричали десятники – заканчивалась разгрузка Махины, стоявшей пока передом к входящим на Станцию. Огромный самоходный механизм выглядел внушительно даже для тех, кто видел его не в первый раз. Приземистая стальная туша Махины распласталась на рельсах, выложенных двумя широкими, в восемь шагов, параллелями двареди, гигантским чудищем из детских страшилок. Четко, как вылупленные глаза, выделялись фары, охранная решетка сверкала зубьями рта, а по верху Махины и десятка вагонов шел алый гребень свернутых в щитовые колоды парусов, которые еще никто и никогда не видел при деле. Странным наростом высилась над Махиной отводящая труба, испускающая слабые клубы пара. Так и мнилось – чудовищная Махина отдыхала словно живая, готовясь к очередному стремительному броску от края домена к его центру.
Раздался звук колокола – низкий тяжелый гул поплыл под древними, но вечно молодыми сводами Станции. Выжига невольно остановился, чтобы поглазеть на зрелище Разворота, и топавший сзади строфокамил тут же вытянул любопытный клюв у него над головой, гортанно крякая от возбуждения. Чем-то этот маневр привлекал гигантских птиц даже больше, чем зевак из людей.
Свистящий крик облаком густого пара вылетел из трубы. Махина дернулась, загремев железом вагонных сцепок, и медленно поползла к Завесе, выглядевшей как абсолютно черный зев туннеля, словно нарисованный на стене купола в конце рельсового пути. Только какой это может быть туннель, ежели снаружи Станции на этом же самом месте можно было углядеть лишь глухую стену? Одна из загадок Предков…
А Махина уже нырнула стальной мордой в Черную Завесу, не спеша втягивая гигантское стальное тело в никуда. Махинист, необычайно огромного роста рыжий и усатый молодец, лихо спрыгнув на перрон прямо перед самой чернотой, важно сложил руки на груди и замер в привычном ожидании. Вот голова Махины скрылась полностью, уменьшив звук грохота состава ровно настолько, сколько производила сама, и в черноту послушно потянулась длинная сегменчатая туша из вагонов, поделенных на два цвета – шесть грузовозов щеголяли легкомысленным голубеньким окрасом, а четыре людских – веселеньким желтым. Этакая желто-голубая змея. С каждым исчезнувшим вагоном на перроне становилось все тише и тише, пока в Завесу не нырнул, наконец, последний, и наступила полная тишина – всего один пронзительный миг, за который наблюдавшая за Разворотом толпа зевак даже не успела перевести дыхание. Миг – и морда Махины вынырнула из черноты, уже двигаясь в обратном направлении. Водила Махины торопливо зашагал по платформе по ходу движения, приноравливаясь к скорости подопечной и позволяя ей пока себя обгонять. Когда с ним поравнялась лестничная подножка, спускающаяся из-под ведущей в махинное отделение двери – тайное тайного для всех прочих смертных, здоровяк-махинист ловким прыжком заскочил на лестницу и нырнул в кабину. И тут же с облаком выпущенного из трубы пара Махина издала рев потревоженного зверя – приветствие своему повелителю.
Вот из Завесы вынырнул последний грузовоз, состав протащился еще с десяток шагов, еще раз засвистел гудок, еще раз клубы пара рванулись под своды станции, и Махина замерла, как бы засыпая. Наступившая тишина на этот раз держалась чуть дольше, чем при смене направления движения при Развороте, а затем топившийся на перронах народ – будущие седуны людских и каморного вагонов, провожающие и просто зеваки, – разразился традиционными оглушительными рукоплесканиями. Больно уж интересно все это гляделось для людей, в жизни которых было не так уж много развлечений. Тут же раздались свистки десятников, набежали грузчики и хозяева товара – и началось затоваривание грузовозов, представлявших собой здоровенные металлические короба на колесах, с целиком откидывающейся боковой стенкой. В людские же вагоны потянулись седуны.
Выжига немного постоял среди всеобщей суматохи, привычно отмечая торгашеским взглядом, кто, куда и какие товары грузит, но, спохватившись, пожал плечами и потащил разочарованно крякнувшего камила к выходу. Забавно все-таки – ну что этим птицам-переросткам до людской суеты? А вот зерном не корми, дай поглазеть…
До рассвета было еще далеко.
А значит, все пока шло по плану.
Глава 4, в которой еще ничего не подозревающему Благуше снится сон
Жаль, что счастье не валяется по дороге к нему.
«Апофегмы»
Снилась ему Милка.
Она снилась ему каждую ночь всю последнюю декаду, и каждый раз это выглядело одинаково. Как обычно, Благуша видел тот момент, когда уже пролез сквозь дыру в плетне и, хоронясь среди густо разросшихся кустов малины, старался незаметно подобраться к окну дома Милки, чтобы застать любимую врасплох и сорвать заслуженный поцелуй – была промеж ними такая незатейливая, но щекочущая нервы забава. И надо было подобраться так, чтоб не зашуршал ни единый листочек, не треснула самая тонкая веточка... Вот и знакомое окно с резными наличниками, уже совсем близко, занавесочки с затейливой вышивкой лениво полощутся на ветру… А вот уже видна прелестная головка ненаглядной девицы, склонившейся над прялкой посреди комнаты, и отчетливо просматривается каждая черточка любимого лица…
Уцепившись за подоконник и затаив дыхание, Благуша начал выпрямляться…
И наткнулся на взгляд Милки – насмешливый и озорной, непостижимым образом оказавшейся возле самого окна, с большой глиняной кружкой в руках. Молча протянув руку, девица накренила кружку над его головой, и не успел Благуша отпрянуть, как прямо в лицо плеснула тугая струя… неожиданно горячей и вонючей жидкости.
Охнув, Благуша отпрянул спиной в кусты, отплевываясь и пытаясь протереть глаза рукавом. От удивления на мысли нашел какой-то столбняк. Первый раз сон сошел с накатанной колеи и обломал ему сладкий поцелуй.
– Ах ты, сто тысяч анчуток тебе в… – прозвучал над головой неожиданный бас. – Помочиться некуда, халваш-балваш, чтобы в кого-нибудь не попасть! Да что за жизнь такая, халваш-балваш, с такого ж испугу можно и копыта отбросить! Что это ты тут, халваш-балваш, делаешь, парень?!
Благуша вздрогнул, распахнул глаза во всю ширь и прямо перед собой обнаружил жутко удлинившуюся, высунувшуюся из окна руку Милки, в тот же миг жестко потрепавшую его по щеке.
– Да ты никак пьян, халваш-балваш?
И Милка снова потрепала его по щекам, настойчивей и жестче, вовсе даже не девичьим движением, а грубым, мужским. Голова слава так и мотнулась из стороны в сторону.
– Да очнись же, парень! Халваш-балваш! Сон-травы что ли, обтрескался? Ух уж эта молодежь, сто тысяч анчуток каждому в штанцы и еще десяток тебе лично!
Только Благуша собрался что-то ответить, как Милка размахнулась и отвесила ему такую могучую затрещину, что он, не устояв на ногах, зарылся с головой в кусты. А когда, перекатившись на спину, снова ошалело продрал глаза, то вместо милого девичьего личика узрел склонившуюся над собой гнусную, разящую сивушным перегаром и чесноком харю, сплошь, до самых пьяных узких глаз заросшую спутанной черной бородой и увенчанную остроконечным стальным шлемом – на это раз действительно наяву.
– Ну, очухался, наконец, – радостно пробасила харя, поправляя толстой волосатой пятерней сползающий на приплюснутый нос край шлема. – Тебя случайно не Благушей звать-величать, малый? Я ж тебя вроде как вчера на кону видел, среди торгашей с Рось-домена, верно? И как тебя угораздило так набраться, что аж сюда занесло… Я ведь тут завсегда останавливаюсь, по малой нужде, место мне чем-то нравится, прямо за душу берут кустики-сосенки, а запах лесной какой ядреный – аромат! Ну, конечно, до того, как я того, халваш-балваш… облегчусь. Потом аромат уже другой. Хочешь, порадую? А домен-то твой тю-тю! Нескоро сможешь теперь домой-то попасть…
Вот тут-то Благуша и проснулся окончательно, признав в узкоглазой широкоскулой харе стражника-раздрайника Обормота. Манга по происхождению и, следовательно, жителя Простор-домена, в котором Благуше в этот день ну ни никак не следовало находиться…
Глава 5, в которой незадачливый жених берется за дело
Друзья приходят и уходят, а враги накапливаются.
«Апофегмы»
Не веря своим глазам, Благуша стоял на Краю, глядя на ту сторону широко раскинувшейся пропасти. А там, под ясным утренним светом Небесного Зерцала, простирался снежный домен, сменивший его родной, лесной. От белизны снега ломило в глазах, а в лицо через затянутую густым туманом пасть Бездонья бросало ледяные порывы ветра. И куда теперь унесло его родной домен, только Смотрящему было известно, Великому и Двуликому Олдю.
Проморгал Благуша свою полночь, хоть и не по своей вине. Впрочем, сам он тоже был хорош, раз позволил себя так объегорить. Эх, Выжига, Выжига, горько думал Благуша, что ж ты наделал. Усыпил и бросил его здесь, в чужом домене, а сам, верно, остался в родном, к Милке поближе. На такую низость пошел, друган, чего-чего, а такого я от тебя не ожидал, никак не ожидал…
Думалось тяжело. После сонного зелья завсегда так думается, особливо после браги, разбавленной этим зельем. Из двух возможных вариантов: сидеть возле Моста и ждать появления своего домена или отмахать целых сто переходов до столичного храмовника, чтобы точно узнать, где он сейчас находится, и вернуться уже целенаправленно, отмахав еще столько же, – Благуше подходил только второй. Ведь ежели просто сидеть и ждать, то, конечно, может и повезти – вдруг родной домен вернется уже на следующий день? Но можно просидеть и декаду, монаду, и даже больше, да дома родного так и не увидать. В общем, в путь, и как можно быстрее. Бабки в количестве девяти полных матрешек, удачно заработанные на вчерашнем кону торговлей строевым лесом, у него имелись (спасибо засранцу Выжиге, хоть бабки оставил), и шансы успеть за три дня до храмовника и обратно тоже были неплохие. Эх, бабки, бабки… Сердце кровью обливается, когда подумаешь, что так бездарно, не в барыш, а в гольный убыток тратить приходиться, да что поделаешь. Бабки – дело наживное, а Милка… Милку он отдать Выжиге не мог. Лучше уж сразу в Бездонье с головой, ежели, конечно, пустит его в себя Бездонье, или на дваредье, под колеса Махины, ежели, конечно же, та не остановится, как завсегда делает перед людьми, чтобы не дай Олдь, не задавить…
Благуша со стоном встряхнул головой, в который раз стараясь прогнать муть – в голове после сонника по-прежнему изрядно шумело, и бегло осмотрелся, ни на чем не задерживая внимания. Суета кона была привычна чуть ли не сызмальства, чего он тут не видел. Толчея – она в любом домене толчея. Распорядительно покрикивали мостовые стражники на снующие туда и обратно по Раздраю груженые телеги, не забывая собирать пошлину, деловито и напористо лаялись торгаши, заключая друг с другом сделки – в распоряжении у них был всего день, за который надо было успеть сделать многое. Никогда ведь заранее неизвестно, когда какие домены встретятся завтра, чтобы обменяться товарами через Бездонье. И узкоглазые низкорослые нанки с Нега-домена, желтые и худющие, как жерди, вечно с ног до головы замотанные в замурзанные ведмежьи меха, до хрипоты собачились со столь же низкорослыми, но крепкими и куда более опрятными мангами домена Простор, совершая обмен и выгодную торговлю. В снежный домен уходили строевой лес, мед, кедровые орехи, еще вчера приобретенные в Роси, уходили с хорошей наценкой, а также целебные травы, зерно, фрукты и овощи с самого Простора, горюч-камень с горных доменов, да и прочая полезная мелочь в весьма немалых количествах. А обратно везли зимний мех различных зверей, которых отродясь не водилось в вечном лете-осени Простора, да ископаемый долголед, расфасованный в деревянные бочонки, кадки, берестяные короба (последние – самые лучшие для получения свежего вкуса водицы), а то и просто грубо вырубленные глыбы, укрытые плотными, не пропускающими наводящего порчу света шкурами.
Долголед… Да, долголед ему понадобится, в горле уже сейчас стоял знатный сушняк.
Из задумчивости его вывел бас Обормота, неслышно подобравшегося сзади:
– Ну как, парень, халваш-балваш, все так и будешь в молчанку играть? Я сейчас хоть и не при исполнении, без алебарды, но все-таки лицо ответственное, государственное, халваш-балваш, и ты мне, как чужой, все как на духу должен выложить. Может, чем смогу помочь. Видно же, что против воли здесь, халваш-балваш, оказался, иначе б не валялся там, где я… гм, тебя нашел.
– Как я здесь оказался? – обернувшись, Благуша пожал плечами, ширина которых была вполне способна поспорить с шириной плеч манга. – Испытание мы решили с друганом устроить. К Невестину Дню.
– Испытание к Невестину Дню? Отказную? Здорово! – манг восхитился вполне искренне, безотчетно потрогав левой рукой бирюзовую серьгу в правом ухе (правая рука была занята здоровенной алебардой, с которой раздрайник никогда не расставался) – знак семейного положения, о котором славу пока оставалось только мечтать. – Люблю такие штучки, халваш-балваш! Так что ж ты стоишь, сотню анчуток тебе в штанцы?! Тебе же давно пора быть в пути…
Обормот осекся, задумчиво сдвинул мохнатые брови, прищурил и без того узкие манговские глаза, нахмурился еще больше...
– То-то и оно, – горько усмехнулся Благуша, оценив мыслительные усилия Обормота, – что давно в пути. Обскакал меня друган. Усыпил да в овраг отволок. Вероятно, чтоб случайно кто раньше времени не разбудил. Да вот ты на меня и на… наткнулся. – Благуша невольно поморщился – от нового, на днях купленного расписного красного армяка ощутимо пованивало. Нехотя закончил: – Так что я тебя еще и благодарить должен.
– Да ладно, чего там… – Ражий манг смущенно почесал затылок, запустив пятерню под край пузатого островерхого шлема. И вдруг с силой стукнул древком алебарды оземь. – Погоди. Но это же явное и вопиющее вероломство! Халваш-балваш! Так делать не полагается! Как лицо ответственное, государственное, спрашиваю – будешь на него, халваш-балваш, жалобу подавать?
Раскосые черные гляделки строго и выжидательно вперились в переносицу Благуши, отчего в ней вдруг нестерпимо засвербело. Благуша оглушительно чихнул, избавляясь от зуда, и пробормотал:
– Ни к чему, сам разберусь... Ладно, мне и в самом деле пора.
– Погоди, малый, что-то ты совсем плохо выглядишь. На-ка, халваш-балваш, хлебни, – и манг протянул ему небольшую пляжку, искусно выточенную из черного обсидиана – наверняка работы чернокожих егров, мастеров-искусников из горных доменов.
– Спасибо, после вчерашнего что-то не хочется, – попытался откреститься Благуша.
– Да это не брага, халваш-балваш, это бодрячок! Ядреная штука, моментально вышибает любую дурь – что хмельную, что сонную. Сам пользуюсь, халваш-балваш, и приятелей пользую! Да бери, не стесняйся!
– А-а… Другое дело, оторви и выбрось.
Всего один глоток – и по пищеводу Благуши понеслась жаркая волна, а затем без всякого перехода шибануло таким лютым холодом, что слав застыл не хуже вехового олдя. Из вытаращенных глаз так и брызнули слезы, язык онемел. Зато голова аж зазвенела от накатившей ясности.
Благуша молча протянул пляжку обратно, пытаясь поблагодарить непослушным языком, но манг великодушно отмахнулся.
– Оставь себе, слав, сегодня у меня хорошее настроение.
– Ско… сколько я… тебе должен? – насилу выговорил слав, зная, что бодрячок – штука довольно дорогая.
– Перестань, халваш-балваш, это дружеский жест! Тем более что я ничего не теряю – расходы отнесу на казенный счет, по укладу «Оказание помощи потерпевшим».
– Спасибо, друган… Обормот. Как раз этого… кхе… мне и не хватало. Однако надобно мне поспешать...
– Ты же о бегунке сейчас думаешь, не так ли, халваш-балваш?
– О ком же еще, – согласился Благуша, пряча пляжку во внутренний карман армяка и дивясь такой поразительной прозорливости манга. – Другого способа вернуться всего за три дня в свой домен я не вижу, оторви и выбрось!
– Халваш-балваш, я пойду с тобой! – Обормот решительно рубанул воздух свободной ладонью, явно с трудом удержавшись от того, чтобы не изобразить этот же жест любимой алебардой, для внушительности. – Строфник – мой дальний сродственник, ежели попрошу, лучшего голенастого тебе даст, да со скидкой. Пусть только попробует отказать, старый сморчок!
– Спасибо за предложение, но бабок у меня достаточно, не в бабках ведь счастье…
– А в их количестве! – довольно заржал стражник, откровенно испытывая удовольствие от возможности оказать услугу славу, к которому вдруг воспылал необъяснимой симпатией. Может быть, из-за испорченного армяка, от которого до сих пор разило за веху? – Путь у тебя долгий, халваш-балваш, так что экономия не помешает! Да, какие-нибудь закупки в дорогу будешь делать?
– Придется, – кивнул Благуша, невольно тоже начиная испытывать положительные чувства к добродушному мангу, проявившему к его судьбе такую заботу. Да и подарок немалую роль сыграл, пляжка из черного обсидиана стоила весьма прилично, не говоря уже о содержимом.
– Тогда я сейчас попутку до Станции поймаю, халваш-балваш, а ты, не мешкая, подходи, я тебя на выходе с кона поджидать буду.
– Лады.
Весьма довольные друг другом, они звонко хлопнули по рукам и разошлись.
Благуша решительно направился в торговые ряды кона, легко раздвигая суетившийся народ широкими плечами, а когда высмотрел нужный розничный прилавок, свернул и протолкался к нему сквозь галдящих покупателей. Здесь, почти не торгуясь, он купил берестяной туесок величиной с два кулака, с кубиком суточного долгольда внутри, а на соседнем прилавке – кое-какую нехитрую снедь в дорогу, да и котомку присмотрел, чтобы все это добро разместить. Затем занялся поисками новой одежки, очень уж сильно от него разило… утренним подарком Обормота. Армяк любимого, красного цвета отыскался быстро, не новый, правда, в отличие от испорченного, и без золоченой вышивки, но еще добротный, целый, причем недорого, что сейчас было особенно важно, а с рубахой и вовсе проблем не возникло – рубахи у торговца имелись всех цветов и размеров. Благуша выбрал алую. Штанцы менять не стал, во-первых, на них не попало, во-вторых, они у него были моднючие аж страсть – плисовые штанцы синего колера. В свое время он за них прилично отвалил бабок – больно уж фартово смотрелись, как у жениха. Тут же у продавца за прилавком и переоделся, спихнув ему подпорченную одежку за скидку на обнову.
В последний раз глянув через Бездонье на снежный кон – шумящих, спорящих мирян там было не меньше, чем на его стороне, слав невольно задержал внимание на необычно большом и дородном для его народа нанке в роскошной шубе из удивительно красивого палевого меха – меха юрсема, важно и неторопливо рассекавшего собой толпу, словно нож масло. Присмотревшись, Благуша узнал в нем Сдельного Пахана – Лук Ян Ко, который, как самый богатый человек среди торгашей, вполне мог себе позволить подобную роскошь вроде этой шубы. Ведь юрсемы, небольшие пушистые зверюшки размером с домашних кошар, когда-то водившиеся во всех доменах, ныне стали большой редкость из-за своей удивительной доверчивости к человеку, в частности – к охотнику. И понятное дело, цена на их мех давно стала прямо-таки занебесной. Большой знатный нанк остановился возле пограничного олдя, где в данный момент собрались все старейшины торгового кона с обоих доменов для обсуждения общих торговых проблем, и басовито принялся о чем-то с ними рядиться. Благуша не разобрал, далековато было. Старейшины в ответ закивали, то ли в самом деле согласные с ним, то ли просто не осмеливаясь спорить с самим Паханом. А тот, завершив короткую речь, щедро отхлебнул из поданного ему подбежавшим мальцом огромного кубка с дымящимся напитком и пустил его по кругу.
Спохватившись, слав закинул котомку за плечи и заторопился к выходу из торговых рядов. С удовольствием бы поглазел и послушал дальше, но, увы, некогда. Сегодняшнему кону было суждено отшуметь без него.
Спустя некоторое время в компании с Обормотом он уже пылил на попутной телеге к Станции. Обормот беззаботно трепался, о чем придется, не забыв смущенно похвалить обновку, а слав был задумчив и молчалив. Никогда еще ему не доводилось попадать в столь отчаянно сложную ситуацию. Ничего, еще не все потеряно. Успеет… Наверстает… Почти три дня в запасе… так просто он не сдастся, оторви и выбрось, и все тут!
В сердце кипело возмущение, требуя немедленной мести, но ум понимал, что до этого еще ох как далеко. Ничего, Выжига. Отольются тебе горькие слезки, бывший друган, полной чашей отольются, посмотрим еще, кто на Милке женится…
Глава 6, где Благуша воспользовался не тем, чем хотел, а тем, что было
Наш страх – это источник храбрости для наших врагов.
«Апофегмы»
Оказавшись под куполом Станции, свежеиспеченные приятели сразу направились к загону для строфокамилов, но, мимоходом обнаружив на стене трактира вантедную доску, которой вчера еще не было, сообщавшую, что в розыск объявлена ватага Рыжих, любознательный по натуре Благуша не устоял перед искушением. Хотя следовало поторапливаться, он остановился и всмотрелся в вантедку – хитрые и гнусные рожи бандюков украшали доску, словно блюда праздничный стол, явно воспроизведенные талантливым художником. Под каждым портретом было написано имя, особые приметы и родовой матюгальник, последний – как самый верный опознавательный знак. Сгорая от любопытства, Благуша бегло просмотрел всё: Хитрун – «кровь из носу», огромный рост, жуткая сила, владеет всеми видами холодного оружия; Жила – «усохни корень», худощавый, виртуозно управляется с арканом; Ухмыл – «усы узлом», коренастый, широкоплечий, на левой щеке шрам от виска до подбородка, прилично играет на балабойке; Пивень – «плисовые штанцы», худой, жилистый, голос необычайно басистый; Буян – «пся крев», рост средний, телосложение среднее, обладает бешеным нравом. Прочитав же, снова перевел взгляд на преступные лица. Судя по внешности – чистейшей водицы жители домена Крайн, и имена – вполне соответствующие бандюкам. Особенно хорошо выписан оказался ватаман Хитрун, словно художник лично знал его в лицо – гнусная испитая харя с рыжими усищами шире плеч, с торчащими во все стороны рыжими же патлами, так и сверлила с портрета крошечными злыми глазками, заставляя с невольной дрожью отвести взгляд. Не дай судьба встретиться с таким на узенькой дорожке... Благуша зябко передернул плечами, покосился на спутника – кряжистого, внушительного своим видом Обормота, тоже изучавшего вантедку, с сияющей начищенным лезвием алебардой в правой руке, и сразу успокоился. Ничего, пока такие вот «обормоты» исправно делают свое дело, простой люд под надежной защитой!
– Бочонок бабок за поимку каждого бандюка, – восхищенно молвил Обормот, дочитав объявление, и по привычке стукнув алебардой в пол. – А за ватамана – так все два, халваш-балваш! Вот бы сподобило словить! Ладно, пошли, слав, нечего время зря терять! Бесплодные мечтания, халваш-балваш, не к лицу настоящему мужчине!
Слав удивленно хмыкнул. Заняться поимкой бандюков ему и в голову не пришло, просто любопытно было на их рожи взглянуть и родовые ругательства почитать. Появление вантедки в общественном месте – само по себе событие довольно значительное в жизни мирян, так как нужно очень уж здорово насолить властям, чтобы на ней оказаться. Вот ведь действительно, у кого что болит, тот о том и говорит…
Через минуту они были уже возле загона.
Прилепившееся к стене купола Станции строение выглядело старым и обшарпанным, лишь кое-где вместо отслуживших досок светлели заплаты из свежего дерева, да ворота были явно подновлены. Опередив слава на шаг, Обормот любезно распахнул перед ним калитку в воротах, словно приглашая в свой собственный дом, и Благуше ничего не оставалось, как шагнуть внутрь. Хороший парень этот стражник, оторви и выбрось, надо будет его как-нибудь отблагодарить…
С этой мыслью слав и замер на пороге.
Он увидел перед собой длинный узкий коридор: слева высилась дощатая стена в два с половиной человеческих роста, а справа все пространство загона словно было соткано из связанных в решетки жердей, образующих длинный ряд отдельных стойл для строфокамилов: и друг дружке никто не мешал, и простор птичьему глазу был виден. Привычный интерьер…
Вот только стойки были пусты, и в загоне стояла мертвая тишина.
Благуша растерянно завертел головой, чувствуя, как сжалось и упало сердце. Не может быть. Неужто все бегунки скуплены? Откуда-то из глубины стоек донесся странный скребущий звук, и взгляд слава сразу же метнулся в ту сторону…
Благуша не заметил, как у него отвисла челюсть.
Строфокамилы никуда не делись. Они спали. Лежа. Против обыкновения спать стоя. Спали возле кадок, в самих кадках, утопив оперенные туши в водице и пище, чуть ли не друг на дружке. Дергались в беспокойном сне голенастые лапы, сжимались устрашающие когти, шевелились шеи и головы. Одна птица даже попыталась всхрапнуть, но, видимо ввиду отсутствия практического опыта, получилось лишь придушенное сипение.
Сзади, не менее пораженный открывшейся картиной, в ухо Благуше молча сопел Обормот.
– Да что тут происходит, оторви и выбрось?! – наконец вырвалось у Благуши, впавшего в полнейшее отчаяние.
– Понятия не имею, – пробормотал Обормот и крикнул: – Эй, дед, халваш-балваш, а ну на свет выходь! Где ты там ховаешься?
Дверь незаметной пристройки скрипнула, в щель высунулась седая голова и уставилась на Благушу – он оказался ближе.
– Что тут у тебя за бардак, дедуля? – хмуро поинтересовался Обормот, прислонив алебарду к стене загона, и запуская одновременно одну пятерню сзади под шлем, почесать затылок, а вторую – спереди в штанцы, что, вероятно, являлось признаком крайней озабоченности. – Я тут к тебе клиента привел, халваш-балваш, а ты даже не встречаешь…
Но дед не слышал дальнего сродственника, коим назвался Благуше Обормот. Выцветшие от старости узкие манговские глаза смотрели на Благушу в упор, смущая того столь непонятным пристальным вниманием.
Вдруг строфник завопил как оглашенный и бросился прямо на слава, замахиваясь клюкой с явным намерением приложить тому промеж глаз. Благуша ошарашено отскочил в сторону, а Обормот, прекратив чесаться, могучей дланью ловко подхватил тщедушного деда за шкирку и вздернул в воздух. Но даже зажатый в лапе Обормота, старикан все равно размахивал руками на манер ветряной мельницы и норовил хватануть Благушу клюкой, или пнуть ногой в ветхом сапоге, да не куда-нибудь, а именно в лицо, на крайний случай – хотя бы в пах.
– Ах ты вор, вражий сын, халваш-балваш, ты что наделал! – пронзительно вопил дед. – Еще и вернуться посмел, посмеяться над стариком, халваш-балваш, решил?! Да я тебя сейчас изничтожу! В порошок сотру! Ты, порождение Бездонья, сын шлюхи и камила, пустоголовый…
Прыть дедка была отнюдь не стариковская, и угомонился он лишь после того, когда Обормот с силой тряхнул рукой, да так, что беззубые челюсти чмокнулись друг о друга.
– Оставь в покое моего другана, дедуля. Что бы тут ни случилось, он в твоих бедах не виноват. Он всю ночь… халваш-балваш, можно сказать, со мной пробыл.
Дед замер и уставился на Благушу повторно.
– Ай-ай, и правда не он, – с сожалением простонал дед и поник головой, враз потеряв былую энергию. – Позор на мою седую голову, халваш-балваш, проклятье на мой бестолковый род…
– Ну-ну, – строго осадил его Обормот, нахмурив кустистые брови. – Род наш не трогай, не весь он бестолковый. А теперь по порядку, дедуля. Не как своему племяннику, а как стражу законности в этом домене, ты должен подробно доложить мне, что тут творится.
– Отпусти, сынок… – жалобно взмолился строфник. – Обознался я, халваш-балваш, от расстройства.
– Не будешь драться?
– Не буду, халваш-балваш…
И дед рассказал. Как пришел русый слав, как взял в прокат бегунка, как хаял его снаряжение и как после его ухода все бегунки уснули мертвым сном. Для него же, старика, все славы – на одно лицо. Вот и обознался.
Не дослушав, поникший и совершенно растерянный Благуша поплелся прочь из загона. Для него уже все было ясно. Выжига. Только он мог устроить ему такую подлянку. Похоже, раз оступившись, Выжига уже не мог остановиться. А Махина уже ушла, лишая его последнего шанса. Так что проиграл Благуша Отказную, ещё её не начав.
Все. Каюк…
Ноги сами понесли слава в трактир, в котором он гулял с торгашами-сотоварищами прошлым вечером, еще не подозревая, как посмеется над ним судьба-злодейка. У дверей привычно толклись несколько человек, кто входил, кто выходил – тверезые и навеселе, озабоченные и уже осчастливленные. Это было легче всего – в пьяном угаре забыть свою тоску и горе, а средств у него хватало, чтобы веселиться здесь, не просыхая, пару декад, ежели не целую монаду…
…И боль в груди,
И бесконечно жаль,
Что, сердцем не моряк,
Я предал сушу…
Приглушенные закрытой дверью, берущие за душу слова знаменитой песни заставили Благушу остановиться перед входом, чтобы прочитать еще одно объявление. Сегодня выступал романсер Коло Мийц, знаменитый бас, слава которого гремела по всем доменам, а гвоздь программы, романс «Как лист увядший падает на душу», занесенный с водных доменов Океании, в данный момент уже услаждал слух завсегдатаев.
Как раз в этот момент его и перехватил Обормот.
– Ну, слав, халваш-балваш, теперь у меня есть личный счет к твоему другану! – грозно заявил стражник, опуская тяжелую руку на плечо слава и заставляя очнуться от созерцания объявления. – Теперь мы просто обязаны его уделать, сто тысяч раз халваш-балваш!
– Как? – безнадежно пожал плечами слав.
– Как? Ты забыл про коняг, слав, халваш-балваш?
– Не поможет. Мне что, всю конюшню скупить, оторви и выбрось? Да и не выдержу я такой скачки, не приучен.
– И не надо! Тебе просто нужно догнать Махину, а для этого и пары коняг хватит!
– Да уже прошло два часа, как она ушла! – вспылил торгаш, задетый дудацким предложением явно не подумавшего стражника.
– Верно, халваш-балваш, – спокойно согласился Обормот. – Но за эти два часа у нее было три остановки по двадцать минут каждая, уж что-что, а расписание я знаю как никто другой. Понял теперь?
Благуша встрепенулся, чувствуя, как сердце снова наполняется надеждой. А ведь верно! Как это он забыл?! Значит, отъехала Махина всего на час!
– Вижу, вижу, что понял, – самодовольно усмехнулся стражник и решительно рубанул воздух ладонью. – Все, хватит болтать, двигаем в конюшню!
– Да ты меня снова спас, дружище!
От полноты чувств слав бросился кряжистому мангу на шею, как девица бросается на шею суженому. Манг не растерялся – нагло ухмыляясь заставшим их в столь двусмысленной ситуации зевакам возле трактира, он добродушно похлопал Благушу по спине свободной от алебарды рукой. Впрочем, окружающих было немного – и проводившие Махину, и просто любопытствующие миряне в этот час почти все уже покинули Станцию, разбрелись кто по неотложным делам, а кто в трактир, насладиться культурным времяпровождением, коли время и бабки позволяли.
Затем, больше не обращая ни на кого внимания, случайные приятели устремились к выходу со Станции, за которым конюшня и располагалась.
Глава 7, где нет ничего, кроме бешеной скачки
В любви единственная победа – это бегство.
«Апофегмы»
Лихо неслась дорога под копытами двух скакунов, ведущего и заводного, рассыпаясь дробным топотом, стелилась быстро и гладко, да уносилась вперед, вдоль рельсового пути, сквозь легкий утренний туман, мимо холмов и рощ, фруктовых садов и рукотворных долголедных озер, эти самые сады орошавших. Да и просто по голой степи стелилась, когда и сады, и рощи, и холмы кончались, открывая взгляду бескрайние просторы трав, волнующихся до горизонта, еще не освоенных местными жителями оседло – мангами, но уже наверняка испробованных на зуб их конячьими табунами. Велик центральный домен лесостепного мира, велик и просторен, впрочем, как и любой другой домен – сорок тысяч квадратных переходов – это вам не шутка. Так что беги, беги, путь-дорога, торопись навстречу, родимая, потому как должен Благуша догнать Махину и укатать сотню переходов ее железными колесами, хоть кровь из носу, или кранты его свадьбе!
Три часа с лишним уже минуло, как пустился вскачь от Станции, и притомиться успел до полного изнеможения, и пылью дорожной покрыться с головы до ног, и едким потом изойти – и своим, и лошадиным, пропитав новую, вот только что купленную на кону рубашку насквозь. А, да что говорить, какой из него ездок, ежели на конягу раз в сто дней садиться доводилось, и то больше по пьянке озорной, чем по необходимости, перед дружками покочевряжиться, а тут, как-никак, больше ста пятидесяти вех пришлось отмахать – геройский подвиг, не иначе! По крайней мере, для него лично…
Хоть бы только не зазря.
Скачи, скачи, Благуша, лови ветер в лицо, подставляй щеки насмешливым оплеухам избалованного дитяти воздуха! Слезились от ветра глаза, зудела кожа, а пересохшее горло молило о глотке водицы… Управляя одной рукой, осторожно, чтоб не выронить, Благуша достал из кармана туесок с кубиком суточного долгольда и, откинув плотную крышечку большим пальцем, минуты на три запасся терпеливым ожиданием. Долголед на свету сразу зашипел, потек светлыми талыми струйками, и вскоре туесок наполнился доверху. Благуша залпом выпил, с удовольствием крякнул, словно после стопаря, плотно закупорил тару и спрятал обратно. При экономном расходовании этого кубика с лихвой хватит на все путешествие… А может, глоточек бодрячка хряпнуть? Благуша задумался, но решил, что не стоит. Сим дурманом следует пользоваться только в крайнем случае, а то не успеешь оглянуться, как привыкнешь, и покатиться твоя жизненная дорожка вниз по наклонной…
Снова поползли-полезли мрачные мысли.
Нет, но за что же ему такая невезуха-то, а? Ведь никому в жизни ничего плохого не сделал, ну разве что по малости – а кто не без грешка в этой грешной жизни? Многое теперь виделось и вспоминалось по-другому, с иным смыслом. Ну, Выжига, ну, засранец, и бегунков ведь сподобил, мало ему браги с настойкой на сон-траве оказалось… А ведь лучшим друганом всегда его считал, с детства голопузого вместе росли, радости и печали вместе делили, синяками с потасовок и занозами в задницах с соседских заборов друг перед другом хвастались, да вот разошлись пути-дорожки, когда девица пригожая промеж ними встала. Угораздило же обоих в одну, в Милку, влюбиться… Впрочем, что тут удивительного – вкусы у них всегда совпадали, а Милка – девчонка и вправду славная, милая, хорошей хозяйкой ей быть, а тому, кто ее в жены возьмет – быть счастливчиком до конца дней своих…
На миг бешено несущуюся под копыта дорогу перед глазами затмило, и привиделась ему Милка словно наяву – стоит возле крылечка дома своего родительского, лебединую шею изогнув, головку прелестную набок клоня, и глядит на него озорно и многообещающе… А тело ладное, стройное, манящее своей истинной зрелой женственностью, а грудь упруго налилась, словно яблочко спелое, в ладони так и просится, а бедра крутые, великим скульптором отмеченные – глянешь, дух захватывает, и еще кое-что, кроме духа, захватывает тоже, но то уже дело сугубо личное…
Благуша помотал головой, избавляясь от сладкого наваждения, сглотнул подступивший к горлу шершавый комок, хрипло крикнул, выталкивая из горла коварно подбирающееся прямо к сердцу отчаяние – прочь, прочь! Нет, не бывать Милке женой Выжиги. Никак не бывать!
Острые каблуки кожаных сапог снова вонзились в тяжко вздымающиеся конячьи бока, да только скакун и так выкладывался полностью, аж морда в мыле, и скорости сверх отпущенной природой прибавить был уже не в силах. Пора было пересаживаться на заводного, а этому дать отдохнуть… Опять потеря времени на остановку, на ходу ведь не перемахнешь, не обучен простой торгаш таким фокусам… ладно, чуть погодя…
Мимо по обочине пронесся очередной веховой олдь – двухголовый каменный истукан высотой в человеческий рост, кажется, сто пятьдесят второй…
Точно!
Вот и Тополиный полустанок! Показался-таки, наконец, – значит, ежели расчет верен, то до Махины уже недолго осталось, может, совсем рукой подать, выдержал бы только коняга гнедой, друган четвероногий, надежда и спасение…
А полустанок уже стремительно тек навстречу из киселя утреннего тумана, бежал сбоку перроном, хозяйственными пристройками, и…
Привиделось?
Екнуло в груди сердечко, замерло.
Да нет же, нет! Вот он, состав груженый, десятивагонный, бесстыдно зад свой взгляду кажет – догнал-таки! Догнал!
– Эх, Махина, – радостно прохрипел Благуша вновь пересохшим горлом, – и чего это я в тебя такой влюбленный?!
В этот самый момент низкий, протяжный гудок Махины возвестил о начале движения, и состав тронулся.
Глава 8, где Благуша завязывает новое знакомство
Чтобы добраться до источника, надо плыть против течения.
«Апофегмы»
Благуша успел.
Просто не мог не успеть после такой изнуряющей скачки, оторви и выбрось! После таких отчаянных усилий! Тем более что и Махина скорость набирала медленно, постепенно, словно тяжко было ей тащить свои собственные вагоны, так что догнать ее оказалось несложно.
Подлетев к смотровой площадке заднего вагона, слав перекинул ногу через седло и, напружинившись в стремени, лихо перемахнул через невысокие решетчатые перила. Вернее, лихо бы перемахнул, как хотелось, но опыт, вернее его отсутствие в подобных эскападах, подвел, и, не удержавшись на ногах на неожиданно скользком железе, причем инерция соскока развернула тело вокруг оси, он сперва со всего размаху навернулся макушкой о стенку грузовоза, а затем приложился всем телом об пол. Железо так и загрохотало. От удара из глаз и искры посыпались, и слезы выступили – все, как говорится, в полном наборе. Ругаясь почем зря, чтобы хоть как-то заглушить боль, Благуша кое-как утвердился на четвереньках и поднял гудящую, ошалевшую от такого обращения голову.
Тополиный полустанок медленно уплывал прочь, а по перрону очумело мотались его коняги, распугивая мирян и служителей. Высмотрев среди прочих смотрителя полустанка, Благуша, превозмогая боль, рывком поднялся на ноги, вцепился руками в перила ограждения и хрипло крикнул во весь голос:
– Присмотри за конягами! Не дай им запалиться, поводи их!
И с удовлетворением увидел, как по знаку смотрителя к конягам выскочили двое пацанов, из той малышни, что всегда крутится в подобных местах в ожидании чудес и приключений, подхватили коняг за поводья и побежали по перрону, потянув их за собой.
Славно. Не пропадут коняги, хоть и бросил он их, почитай, на произвол судьбы. Не по-хозяйски было губить животин, да и жаль, оторви и выбрось, чисто по-человечески – ведь верно послужили. А так пусть, хоть и в чужих руках, послужат людям еще…
Благуша осторожно потрогал моментально вспухшую шишку (здоровенная будет, оторви и выбрось!), затем, спохватившись, глянул по сторонам и облегченно вздохнул – слетевшая при падении с плеча котомка сиротливо жалась к стенке грузовоза. Подобрав ее, слав снова уставился в убегающую даль, на быстро уменьшающийся полустанок, постепенно остывая и отдавая ветру вместе с излишками тепла тревогу и нервное ожидание, томившие его всю гонку до Махины, а заодно стараясь потихоньку привести мысли в порядок. Да уж, выдалось приключеньице, нежданное, непрошеное, а все благодаря Выжиге…
Но чем быстрее Махина набирала положенную скорость, разгоняясь по прямым, как взгляд, путям и унося его в неизвестность, чем больше набирал силу ветер, врываясь на заднюю площадку грузовоза из боковин и напористо охолаживая разгоряченное тело, тем больше в душе росла эйфория от собственной, совсем не свойственной ему в обычной жизни лихости. Наверное, рано или поздно в жизни любого человека наступает момент, когда приходится испытать себя на прочность, и такой момент в жизни Благуши наступил, более того, он выдержал испытание, оторви и выбрось, с честью! Да уж, верно говорят – чтобы достичь желанной цели, порой приходиться проявить завидное упорство, преодолеть всяческие лишения. Зато и победа потом сладка! Ну, до полной победы еще далековато, зато первое препятствие, оторви и выбрось, он уж точно преодолел, главное теперь – не киснуть, продолжать в том же духе! Эх, вот так бы лихо преодолеть и остальные беды!
Так что, несмотря на изрядную усталость и здоровенную шишку на макушке, душа у Благуши пела и ликовала. От избытка чувств он даже рассмеялся вслух, заглушив на миг гул свирепеющего от такой насмешки ветра, и в этом ликовании совсем не было места для вероломного заклятого другана Выжиги, а потому и думать о нем слав больше не стал.
Вскоре полустанок превратился в размытую точку на горизонте, а потом и вовсе пропал из виду. По бокам теперь плыла, мелькая цветными полосами разнотравья, голая степь, на которую он уже насмотрелся до тошноты еще в седле, да убегало назад сверкающее под Небесным Зерцалом дваредье рельсов.
Наконец, остыв и успокоившись окончательно, слав достал из кармана туесок. Открыл, подождал, пока вмиг зашипевший и «заплакавший» на свету светло-голубой кубик наполнит емкость водицей, и не торопясь, смакуя каждый глоток – это тебе не на коняге глотать, – выпил, после чего ему значительно полегчало. Выполнив свое дело, туесок отправился в котомку, так как необходимость держать в кармане уже отпала. Затем Благуша привел себя в порядок – одернул армяк, расправляя складки, пригладил разлохмаченные шалунишкой-ветром вихры и решил, что пора отправляться искать свободное местечко в людских вагонах. По периметру стен снаружи грузовозов, на уровне пола, шли огражденные перильцами узкие служебные дорожки, называемые боковинами, предназначенные для обхода вагонными сторожами на остановках вверенных Махине товаров, по ним-то и предстояло пройти.
Едва он с задней площадки вступил на ближайшую боковину, как тугой встречный ветер накинулся на него как оголодавший зверь, едва не срывая волосы с головы. Привел, называется, себя в порядок, усмехнулся про себя Благуша, цепляясь за перила, от которых ветер норовил его оторвать. Чтобы добраться до людских вагонов, нужно было ни много ни мало, а миновать аж шесть длиннющих грузовозов, и все – вот под таким напором. Неудивительно, что ни одного сторожа не видно, кому ж охота так «проветриваться». Но деваться было некуда, и Благуша медленно побрел вперед, перебирая руками по перильцам.
Когда он, наконец, добрался до цели, то успел основательно продрогнуть, несмотря на то, что был одет в теплый армяк. Как и у последнего грузовоза, у людского вагона сзади тоже имелась широкая металлическая площадка, а вот боковины отсутствовали за ненадобностью, позволяя вагону максимально раздаться вширь. Стуча зубами от холода, Благуша доковылял до торцовой дверцы и дернул за ручку. Дверца не поддалась. Нужно было как-то привлечь внимание, ежели он не хотел тут околеть, поэтому Благуша повернулся спиной и несколько раз лягнул дверцу каблуком сапога. Грохот вышел знатный, глухой бы услышал, так что долго ждать не пришлось – дверца лязгнула, открываясь, и перед Благушей предстал низкорослый манг в зеленом служебном армяке – вагонный смотритель.
– Безбилетник, песок в колеса! – радостно, во весь голос объявил смотритель, словно приглашая всех седунов вагона присоединиться к его нежданному веселью. – Ну, входи, бедолага!
– Сам ты безбилетник, оторви и выбрось! – хмуро парировал Благуша и полез в кошель за бабками. – Опоздал я на Махину, только что на конягах догнал, и то насилу.
– А, так еще и коняги с тобой! А где ж ты их спрятал, песок в колеса, грузовозы ведь уже все закрыты?
Вот дудак, удивленно подумал про себя Благуша. Как только таких дудаков в смотрителях держат? И нехотя прояснил на его взгляд очевидное:
– Коняги на этом… Вот! На Тополином полустанке остались. Сколько с меня?
– Матрешка, песок в колеса, как обычно!
– Ты мне камила тут не гони, оторви и выбрось, я на две остановки позже сел, значит, и платить должен меньше!
– А как докажешь?
– Как докажу? – Благуша рассердился. – А не хочешь ли выйти и постоять здесь со мной парочку переездов? Посмотрю я, оторви и выбрось, на сколько тебя хватит на таком-то ветру!
Народ, находившийся в ближних ко входу каморах, с интересом прислушивался к разговору Благуши со смотрителем, причем особо любопытные повысовывали головы из-за поперечных перегородок в общий коридор. Подобное назойливое внимание слава смущало, но поделать с этим он ничего не мог, приходилось делать вид, что ему все до Зерцала.
Смотритель с сомнением осмотрел Благушу с головы до ног, оценил его растрепанный вид, почесал в затылке, и смилостивился.
– Ладно, четыре десятка хватит.
– Другое дело, – проворчал Благуша, отсчитывая бабки. – И так на конягах сколько потерял, да еще чуть не загнал бедняг…
– А куда ж тебя так несет, песок в колеса? Не мог следующего рейса подождать?
– Проторчав четверо суток на Станции, оторви и выбрось? Благодарю покорно! Ладно, покажи мне свободное место, присесть охота. Намаялся в дороге.
– Да выбирай любое, мест хватает, – получив свои бабки и вручив Благуше квадратный листок желтого цвета, свидетельствующий об оплате проезда, смотритель махнул рукой куда-то вдоль вагона, да сам и потопал в указанном направлении – в служебную камору, не иначе.
Предоставленный самому себе, Благуша пожал плечами и неторопливо двинулся за смотрителем по коридору, делившему вагон надвое ровно посередке. Справа и слева потянулись четырехместные каморы – нижние места везде были заняты, а верхние, что были свободны, Благушу пока не прельщали, и он шагал дальше. По молодости лет ему еще не приходилось путешествовать на Махине, но один знакомый торгаш как-то рассказывал, что падать спросонья с верхнего места бывает весьма чувствительно, и хорошо еще, ежели отделаешься только ушибом, а то некоторые даже руки и ноги ломали. Вот ежели пустых нижних совсем не окажется, тогда и верхние сгодятся, рассудительно решил Благуша.
После остервенелого воя ветра снаружи в вагоне было тихо, тепло и уютно, здесь шла своя неторопливая жизнь. Где азартно перекидывались в картинки, где трапезничали, завалив столик под окошком разной снедью (в животе сразу засосало от аппетитных запахов), а в одной каморе, занятой семьей – мужик, баба и двое ребятишек, папаша занимался образованием своих малолеток, втолковывая им азы денежной системы Универсума:
– Так вот, олухи, бабка – самая мелкая серебряная монета, мельче ее уж ничего нет! Шесть бабок образуют дедку, дедка бывает как сборная, так и одной монетой, вот, а после идет матрешка – в ней целых девять дедок, или аж пятьдесят четыре бабки. Матрешка тоже бывает или сборной, или в виде целой монеты, но уже золотой…
«Шесть матрешек равны одному бочонку, девять бочонков складываются в домину, а выше домины уже ничего не бывает», – невольно закончил про себя наш торгаш, проходя мимо. Но в основном седуны дрыхли без задних ног. Неудивительно – путь был долгим, а выбор способов убить время был невелик, вот народ и старался выспаться, отдохнуть от обычной домашней суеты, раз выпала такая оказия.
Благуше повезло почти в самом конце вагона, когда смотритель уже пропал из коридора, слиняв в свою камору, и слав начал прикидывать, стоит ли осматривать следующий вагон или следует сразу забраться на ближайшую свободную верхнюю полку и задать отчаянного храпака до самого храмовника. Радостное возбуждение, испытанное на площадке грузовоза, давно уже улетучилось вместе с ветром, и усталость с каждым шагом давала себя знать все сильнее и сильнее, так что торгаш еле брел, с трудом переставляя отяжелевшие ноги.
Тут местечко и подвернулось.
Очередная левая камора оказалась занята мангами из мастеровых, похоже, упившимися вусмерть с самого начала поездки и теперь мирно похрапывавшими на разные лады на всех четырех полках. На столике промеж ними сиротливо возвышалась пустая трехлитровая бутыль в окружении четырех чарок – словно дородная матрона с цеплявшимися за юбку сопливыми дитятками, а вокруг них громоздились внушающими уважение холмиками рыбьи кости и чешуя – все, что осталось от закуси. А вот камора справа была занята только одним седуном – на длинном широком лежаке пристроился, глазея в окно на разнотравную степь, подросток лет десяти-двенадцати в сером плащике, повернув к проходу стриженый русый затылок. И как только таких малых отпускают путешествовать одних, – подумал Благуша и вежливо поинтересовался:
– Не помешаю?
Тут он понял, что обознался. Обернувшийся на его слова подросток оказался миловидной девицей-славкой со странной короткой прической, тех примерно девичьих лет, о которых говорят – на выданье. Прямо скажем, приятная неожиданность! Зеленые любопытные глаза уставились на торгаша, изящная головка кивнула:
– Так свободно же!
Голосок у нее оказался певучий, приятный, люди с такими голосами сразу располагали Благушу к себе, особенно молодки. Познакомься он с этакой симпатягой где-нибудь на кону, где торгаш находился в своей родной стихии, он бы повел себя легко и свободно, а тут, в незнакомой обстановке, даже слегка оробел. Впрочем, видать, заметив его смущение, девица снова отвернулась к окну, предоставляя ему время освоиться. Благодарно кивнув, чего, конечно, хорошенькая незнакомка затылком увидеть не могла, Благуша снял котомку с плеча, поставил ее на лежак, плюхнулся рядом и облегченно привалился спиной к каморной перегородке. Какое же это блаженство – дать, наконец, отдых телу! Затем, набравшись храбрости, представился:
– Благуша! А тебя как звать, милая девица?
– Минута! – живо повернувшись, словно этого и ждала, улыбнулась в ответ девица. Весело так улыбнулась, приветливо, от чего Благуша невольно тоже расплылся в ответной улыбке. И вдруг с ноткой восхищения в голосе спросила:
– А правда, что ты Махину на конягах догнал? От самой Станции?!
Надо же, оказывается, разговор со смотрителем был слышен аж в конце вагона! Или у нее очень острый слух! Почувствовав себя польщенным, Благуша неожиданно для себя подмигнул ей и в приливе вдохновения выдал:
– Правда! Три дня скакал и три ночи, все подковы сбил и штанцы протер, веришь не веришь, менять пришлось, оторви и выбрось, штанцы-то, перед тем как в вагон войти, а то люди бы засмеяли!
Минута мило прыснула в ладошку, прозвенев смехом, словно хрустальным колокольчиком.
– Кстати, не разделишь ли со мной трапезу? – продолжал ковать, пока горячо, Благуша. – Одному как-то неловко, а вдвоем будет веселее.
– С удовольствием! – охотно согласилась Минута. – Я как раз сама собиралась.
Они в четыре руки споро разложили на столе снедь из своих котомок, затем Минута сбегала к смотрителю и принесла казенные семигранные бокалы со свежезаваренным чаем.
За трапезой и разговорились. У Минуты обнаружилось одно важное качество – она умела слушать, причем слушать очень внимательно, задавая по ходу разговора уточняющие вопросы, показывающие, что проблемы Благуши ей действительно интересны, и слушает она не из вежливости, как это часто бывает с незнакомыми людьми, не знающими, как отвязаться от непрошеного собеседника. И как это бывает с теми же незнакомыми людьми, Благуша, не таясь, выложил ей про себя абсолютно все. И причину путешествия, и как его кинул друган, и про Милку, которую любил всем сердцем, и про жизнь свою торгашескую, беспокойную, но прибыльную, и как планировал вернуться к Невестину Дню вовремя, несмотря на происки Выжиги. В общем, выложил все, что тревожило, что вертелось у него сейчас в уме и не давало покоя, даже до детства добрался, но вовремя спохватился. Несолидно как-то.
Благуша по невыездной своей наивности еще не был знаком с дорожным синдромом, да и слова такого не знал – когда рассказываешь понравившемуся тебе попутчику даже то, что не всегда и любимому человеку доверишь. Жизнь на какое-то мгновение соединяет вас, никогда ранее не знавших друг друга, и вряд ли когда вы увидитесь после, разъединившись навсегда. Так чего ж не пожалиться о своих бедах – чужому да незаинтересованному человеку, авось что разумное и посоветует. Время от времени он ловил себя на том, что открыто любуется девицей, ее тонкой изящной фигуркой, свежим улыбчивым личиком, и сурово одергивал себя, напоминая, что любит Милку, и никого кроме нее, а поэтому нечего давать волю разным скабрезным мыслям.
О себе Минута лишь вскользь сообщила, что поездка у нее казенная, что служит в столичном Храме Света Простор-домена, куда и нужно было попасть Благуше, да просветила, что попасть туда не так-то просто, как слав рассчитывает, что бабки в данном случае – не самое главное. Впрочем, стоит пользование Порталом тоже недешево. И ободрила приунывшего было Благушу обещанием посодействовать, есть у нее кое-какие связи в Храме Света, а для хорошего человека (а только хороший человек может так за невесту свою бороться, так ее любить) ничего не жалко.
Благуша, конечно, заметил, что Минута старается о себе говорить мало, но приставать с расспросами не стал. Времени было навалом, вот познакомятся чуть ближе, сама расскажет. Тем более, к тому моменту, когда все было съедено и выпито, Благуша, и так уже основательно набеседовавшись, от усталости начал клевать носом. Сказывалась не только скачка, но и коварство настойки сонника – известно, что время она отнимает, а отдыха не дает. В который раз мелькнула было слабая мысль про глоточек бодрячка, и в который раз Благуша благоразумно отмел ее прочь. Смысла не было – ехать долго, глазеть по сторонам некуда, седуны его сейчас, кроме собеседницы, не интересовали, а в окнах тянулась все та же унылая степь. Ничего интересного. Так почему бы и не вздремнуть часиков этак десять?
– Прости ради Смотрящего, оторви и выбрось, – смущенно извинился Благуша перед соседкой. – И рад бы еще поговорить, очень ты собеседница приятная, но устал, спасу нет! Прилягу я, пожалуй.
– Да что ты, ложись, конечно! – Минута озабоченно всплеснула руками. – Это ты меня извини, заболтала тебя после такой тяжелой дороги!
– Нет-нет, я сам виноват, – заплетающимся языком попытался возразить Благуша, не заметив, как оказался боком на лежаке. – Распустил язык… как…
Благуша не договорил.
Уснул, как в яму провалился – и снилось ему всякое.
И про Милку, сладко улыбающуюся ему из окна дома родительского. И про кон, на котором он заключал невероятно выгодные сделки с еграми из горных доменов на оптовые поставки дорогих обсидиановых пляжек с сонником и бодрячком. И про верных коняг, по-прежнему, оказывается, скачущих вслед за Махиной – жалобное ржание измученных животин прямо-таки сердце разрывало. Под конец приснился Выжига, непонятно как оказавшийся в вагоне Благуши. Со зловещим выражением на лице злоклятый друган бродил на цыпочках от каморы к каморе и разливал спящим людям в питьевую посуду, всем подряд, сонник. Добравшись до Благуши, Выжига присел в каморе напротив, достал из-за спины, словно фокусник, расписную балабойку и как-то беззвучно заиграл, насмешливо скалясь во всю харю и распевая явно что-то обидное, отчего Благуше страстно захотелось врезать тому по наглой усатой морде. Но едва он собрался это сделать, как Выжига сгинул, и сон потянулся уже без сновидений, глубокий и спокойный.
Спит Благуша.
Ровно, уютно шелестит под колесами гладкое дваредье рельсов – без единого стыка на все две тысячи вех пути от Станции до Центра, выложенных еще Неведомыми Предками при Сотворении Мира, летит по бокам многовагонного состава равнодушная к людским заботам и чаяниям степь, тускнеет Небесное Зерцало, постепенно склоняя день к вечеру.
Измученный перипетиями дороги парень спит, сладко посапывая во сне и не ведая, что ему уготовило коварное будущее…
Спасибо за чтение
Вернуться к книге