Ропот Бездны

Пролог. Перевал Солрей

Поход был обречён с самого начала. В глубине души Малкер знал это, но всё равно согласился отправиться на поиски подземного города, исчезнувшего с карт ещё на закате прошлой эпохи. Путешествие в один конец — так сказали бы многие, но искра надежды, пусть и крошечная, из века в век толкала людей на глупости.

Малкер проклинал свою поспешность. Его предупреждали: не стоит идти через перевал. Но разве мог страх перед древними сказаниями пересилить желание добраться до цели побыстрее?

Перевалом Солрей редко пользовались, хотя это и был кратчайший путь через горы. За века своего существования Солрей заработал дурную славу и оброс легендами, не сулящими путешественникам ничего хорошего. Малкер не верил в россказни, но при этом никак не мог успокоить бешено колотившееся сердце. Порой ему чудилось, что он слышит… нечто. Сначала это были далёкие отголоски — ни слова не разберёшь, — но постепенно шепотки становились всё громче. Он и не заметил, когда они пробрались ему в голову и перемешались с его собственными мыслями.

Малкер утёр пот со лба и огляделся. Ближе к полуночи с вершин Западного хребта спустился туман и заполнил перевал, будто половодье наступило. Купаясь в мареве, Малкер тревожно осматривался, выискивал взглядом своих спутников, чьи смутные фигуры терялись в белизне. Только Великие Спящие, создатели и повелители мира, знали, что творится в их головах. Не бросят ли они его? Не уведут ли лошадей? Н е оставят ли в полном одиночестве?

Малкер зябко ёжился, мечтая о шёлковых подушках и кубке подогретого пряного вина. К дороге он так и не смог привыкнуть. В его жизни не должно быть места ни наёмникам, ни прокисшему пойлу. А лошади! Малкер любил конные прогулки, но сейчас едва удерживался от тяжёлого вздоха при мысли, что опять нужно забираться на проклятое животное. А потом провести в седле целый день. Ноги у него нещадно болели. Долгие часы тряски Малкера сопровождала только одна мысль, которая и позволяла ему держаться: скоро всё закончится. Он достигнет цели и получит обещанную жрицей Ишари награду. Пару раз в те минуты, когда сил совсем не оставалось, Малкер подумывал сдаться. Отказаться от своего наследия, не пытаться вернуть богатство и влияние, уехать далеко-далеко и…

Опасные мысли. Он ощущал почти физическую боль, думая о побеге. Потребность делать всё, чтобы исполнить долг перед семьёй, с младенчества впиталась в его кости и одёргивала не хуже увесистой пощёчины наставника. Долг перед семьёй превыше всего — Малкер всем сердцем верил в это и упрямо шёл дальше, пусть и утопал по колено в позоре.

Уже полгода он путешествовал, нигде не задерживаясь надолго. От некогда большого отряда в тридцать человек осталось лишь пятеро, включая его. Кто-то погиб, а кто-то ушёл, прихватив с собой изрядную долю съестных припасов. Наёмники… Что с них взять? Как низко он пал, раз прибегает к помощи этих людей, отрёкшихся от Пути! Но что ещё ему было делать? Когда его город захватил властитель вражеской провинции, семья Малкера лишилась земель, слуг, рабов и накопленных богатств. Не осталось ни одного воина, клявшегося в преданности его роду, — все сгинули. Только Малкеру удалось уцелеть. На его беду, жажда жизни оказалась сильнее гордости. Он сбежал не оглядываясь.

Малкер стиснул рукоять кинжала — неприметного, лишённого всяческих украшений. Он не умел им пользоваться. Так, выучил парочку приёмов за время путешествия, посчитав, что однажды это может спасти ему жизнь.

— Посмотрите на господинчика! Помахать ножичком собрался!

— А как он тренируется! Ещё немного — и нас заколет!

— Ха! Поосторожнее с ним!

Насмешливый гогот наёмников раздражал Малкера, рождённого в благородной семье. С детства он привык, что низкорождённые люди не то что говорить с ним не имеют права, но даже взгляда от земли не должны поднимать в его присутствии.

Малкер не видел в своём неумении ничего постыдного. Его касте — касте высокородных — Путём не предписывалось учиться владеть оружием, то было призванием воинов. Бывало, высокородные носили с собой украшенные золотом и драгоценными камнями кинжалы, но те никогда не покидали ножен.

У Малкера был выбор: следовать Пути и не уметь защищаться или запятнать имя, но получить шанс выжить. Этот шанс соблазнял. Малкер любил жизнь, пусть в последние месяцы она и напоминала кошмарный сон. Поэтому по вечерам он пытался тренироваться, оттачивая подсмотренные у наёмников движения.

Но, похоже, его неумелые танцы с оружием вызывали лишь смех.

— Эй, господинчик! Тащи сюда свою ленивую задницу!

Малкер вздрогнул, когда рядом раздался низковатый голос наёмницы. Её звали Шуни. Миловидная, она не раз намекала, что не против провести несколько ночей в компании Малкера, особенно если тот преподнесёт ей подарок. В ответ Малкер только и мог, что смотреть на неё, едва сдерживая отвращение. И виной тому была вовсе не её наголо обритая голова, украшенная татуировками, что отмечали женщину как наёмницу. Взгляд Малкера постоянно останавливался на её лбу, лишённом метки касты — ал’соры.

У других спутников Малкера метки хоть и были уничтожены, но шрамы напоминали о них. А вот чистый лоб Шуни озадачивал. Угнетал.

— Ну, чего пялишься?

Шуни, недовольная заминкой, приподняла бровь. В её глазах читался непозволительный для её статуса вызов.

— Приглянулась ты ему, Шуни.

— А то! Я красотка! Но наш господинчик в силах только пялиться. Дальше дело не идёт!

Малкер не обратил внимания на издёвки и задал давно терзавший его вопрос:

— Как ты её спрятала? — Он указал на лоб наемницы.

Она сразу поняла, о чём речь.

— Ничего я не прятала. У меня её нет.

— То есть — нет?

Подобная возможность не приходила Малкеру в голову. Какие родители лишат ребёнка милости Великих Спящих Ашу и не дадут отпрыску ступить на Путь? Ал’сора даровалась всем — от низкорождённых до жрецов. Когда младенцу исполнялся год и один день, на лбу иглой с чернилами выводился соответствующий касте знак.

— Всё-то ты хочешь знать, господинчик! Да мне не жалко, расскажу. Думаешь, я такая особенная? У детей наёмников нет ал’соры. Сдалась она нам!

— Но это символ…

— В пёсью яму этот символ!

Малкер поморщился от отвращения. Наёмники отказывались от ал’соры, выжигали её со лбов и не даровали своим детям. Этим они уподоблялись бешеным собакам, от которых можно ожидать чего угодно. Не зря их не пускали в города и не торговали с ними (по крайней мере, при свидетелях). Но они были незаменимы для грязной работы, поэтому их терпели и оставляли в живых.

— Грузи свои пожитки на клячу. Мы скоро выдвигаемся. — Губы Шуни искривились в усмешке. — Закончим с твоим дельцем, и я с радостью уберусь обратно на юг.

— Становишься мягкотелой, Шуни? — откликнулся другой наёмник, по-прежнему скрытый туманом. — Хочешь погреть косточки под южным солнцем?

— А не ты ли всё время бормочешь, что местные низкорождённые девки тебя не подпускают и визжат, едва завидев? Сам по южным краям слюной исходишь.

Малкер про себя отметил, что вообще не может представить себе вольную женщину, подпустившую к себе наёмника. Остаётся один вариант: рабыня-иноземка. Почему-то в последние десятилетия чужаки из-за моря так и норовили пробраться в Аккоро — на землю четырёх народов, следующих Пути. За свою ошибку приходившие из неизведанных краёв получали справедливое наказание. Тех, кого ловили и оставляли в живых, делали рабами. В семье Малкера служил иноземец — крепко сбитый мужчина, почти всё время молчавший. И всё же он пришёлся по вкусу служанке из касты низкорождённых. Через пару лет у странной парочки родилась дочь, которая, как и все дети рабов, вошла в касту родителя из Аккоро.

— А чуть ветерок подует — он жалуется, что у него в портках всё смерзается, — поддержал Шуни другой наёмник, высоченный детина, приторачивавший к седлу своей кобылы перемётные сумы. — В тот день, когда он перестанет ныть…

— Да чтоб вам глаза вершителя узреть! Заткнитесь уже! — рявкнул глава небольшого отряда. — Нужно убираться отсюда, да поскорее.

Шуни фыркнула:

— Сначала господинчик, а теперь и ты. Вы дурман-травы обожрались? Дождались бы рассвета и спокойно отправились. В таком тумане лошади себе шеи переломают и нам заодно.

— Сожри тебя Ашу, Шуни! Закрой пасть и делай, что велено!

Глаза у главы наёмников лихорадочно блестели. Теперь, когда он подошёл ближе, Малкер видел, что его лицо покрылось потом.

— Вы или притворяетесь, что не слышите их, или вконец нюх потеряли.

Шуни обменялась быстрыми взглядамис остальными наёмниками, и Малкер понял, что не одного его беспокоит поведение главы отряда. Полгода тот сдержанно и хладнокровно управлял людьми, но с тех пор, как отряд подошёл к перевалу, главарь сильно изменился.

«Надеюсь, он не собирается нас всех прирезать», — подумал Малкер и устало помассировал пальцами виски. Он по-прежнему слышал мерзкий шёпот — тот гулко отдавался в его голове. Мысли путались и сгорали в тупой пульсирующей боли.

— Господинчик, ты оглох? — На плечо Малкера опустилась женская рука —нежности в ней не было ни капли. — За тебя никто твои сумки не потащит. Да и ждать тебя не будем. Хочешь — лови мух ртом, а мы выдвигаемся.

Малкер стиснул зубы от нахлынувшего гнева. Шуни не проявляла никакого уважения — свободно обращалась к нему, смотрела в глаза и вот так беспечно хлопала по плечу. «Она наёмница, — напоминал он себе. — Не жди многого от необученной бешеной собаки. У неё нет места в мире, так почём ей знать правила общения с высокородным?» Будь они в цивилизованном обществе, он бы указал ей на место, но здесь… Пусть за сопровождение Малкер хорошо заплатил, но неверно обронённая фраза могла отправить его гнить под ближайшим кустом.

— Чего кривишься, господинчик? Если ты…

Шуни запнулась и умолкла. До слуха донеслисьразмеренный стук копыт и протяжный скрип. Наёмники напряглись, их руки тут же легли на эфесы коротких широких мечей, а Малкер только и мог, что удивлённо моргать — о своём кинжале он даже не подумал.

Высокородный сделал неуверенный шаг, под ногами хрустнули мелкие камни. Кто-то ещё пересекал горы через перевал Солрей? Но кто решился на подобную глупость?

Долго гадать не пришлось. Из тумана медленно выползла закрытая повозка, запряжённая низкорослой лошадкой.

Пальцы Шуни впились в плечо Малкера стальной хваткой, не давая ему двинуться навстречу подозрительным путникам.

— Эй! Кто там катит? — гаркнул один из наёмников, доставая меч из ножен.

— Полегче! — шикнула на напарника Шуни и окинула взглядом немногочисленный отряд. — Мы не в том положении, чтобы нарываться.

— Дура! Сама не видишь? Это же Пересекающий Границу! Везёт похищенные души! Мне бабка рассказывала о таких…

Фонарь, приделанный к стенке повозки, осветил лица приближавшихся людей. На облучке сидели двое: дряхлый старик, одетый в потрёпанную, но ладно скроенную одежду, и долговязый парень с огненно-рыжей шевелюрой.

Грубо скинув руку Шуни с плеча, Малкер шагнул вперёд. Он присмотрелся к старику и заметил на испещрённом морщинами лбу ал’сору касты мудрых. Малкер улыбнулся — от души, впервые за последние полгода.

Мудрые, будь они учёными, целителями или людьми искусства, всегда вызывали у него восхищение. Жаль, его народ не воздавал этой касте должного уважения, как, например, делали люди западных провинций. Там, насколько Малкер знал, подле всякого властителя находился один из мудрых, помогавший советами.

Старик-мудрый отвесил своему рыжеволосому спутнику лёгкий подзатыльник и привстал на облучке, чтобы поклониться Малкеру. Рыжеволосый парень с ал’сорой ремесленника спрыгнул на землю и, не смотря на высокородного, склонил голову ещё ниже.

— Мой господин, — заговорил старик удивительно звучным и сильным голосом, — да благословят вас Великие Ашу! Нежданная и радостная встреча! Да осенит ваш путь Великий Арбэл! Позвольте представиться. Моё имя — Агимон из семьи Аршаал касты мудрыхзападного народа. Рождение моё засвидетельствовано в книге Кровных Уз, и доказать моё законное право могут три семьи мудрых. Я, Агимон, в вашем полном распоряжении, мой господин.

Агимон коснулся кончиками пальцев своего лба и вновь поклонился. Представлять парня он не стал, справедливо считая, что благородного господина не интересует имя простого ремесленника.

— Да будет твой путь лёгок, мудрый, — ответил Малкер, кивнув.

Никто не заподозрил бы в небрежном жесте поклон, но и такая малость считалась на родине Малкера неуместной.

— Что привело тебя сюда, Агимон? И вас всего двое?

— Вы правы, мой господин, мы путешествуем вдвоём. А направляемся в Бавил. — Агимон указал на свою повозку. — Я везу лекарства. В городке свирепствует мор. Сами знаете, как бывает. На Бавил месяц назад напали, и смерть пришла к порогу горожан. А смерть и грязь — извечные спутники мора.

— Поезжай с нами, мудрый. Мои спутники смогут нас защитить от разбойников. Бавил в пяти днях пути от перевала, верно?

Малкер и сам подивился своей щедрости.

— Достойнейший господин! Благодарю вас! Да благословят вас Великие Ашу! — Старик будто только сейчас заметил, что Малкер путешествует в компании наёмников. — Вы и ваши… спутники, — улыбка Агимона чуть дрогнула, но больше он ничем не выдал своего неодобрения, — оказываете мне большую честь, мой господин.

— Есть что-нибудь от головной боли, старикан? — спросила Шуни, потирая лоб. — От трескотни этих идиотов у меня башка раскалывается. Ну? Есть чего? Или мне самой твои мешки перетрясти?

— Попридержи язык, безродная! — Малкер возмущённо посмотрел на наёмницу. Будь она частью цивилизованного общества, заслужила бы порку и пару месяцев заключения. — Мудрые спасают жизни, а ты осмеливаешься угрожать ему!

— Наши не спасают, — ответил высоченный наёмник, сплёвывая под ноги Агимону. — Их нежные ручки ни за что не прикоснутся к низкорождённым.

Мужчина замолчал и нахмурился, обжигая Малкера гневным взглядом. Он злился, что сказал слишком много.

«Так вот к какой касте он принадлежал», — подумал Малкер, и ему стало немножко легче. Как обходиться с низкорождёнными, он хорошо знал. Когда выберется из глуши, воздаст им по заслугам.

— Путь велит мудрым не прикасаться к низкорождённым, — процедил Малкер, уверенный, что подобный ответ сполна обнажит всю глубину невежества наёмника.

Но мудрый удивил Малкера.

— Есть подходящее средство.

Агимон задумчиво поглаживал седую короткую бородку. Он переводил внимательный взгляд с одного путника на другого и никак не отреагировал на грубую речь Шуни.

— Мой господин, дайте мне немного времени. Ферхи, приготовь снадобье.

Рыжеволосый парень кивнул и, приоткрыв заднюю дверцу фургона, скрылся внутри.

— Не боишься тут разгуливать, старикан? — усмехнулась Шуни. — Кто знает, что бродит в тумане? Не слыхал, что ль, баек о перевале?

Агимон не ответил, будто и не услышал. Вместо этого он обратился к Малкеру:

— Мой господин, если мне позволено спросить, куда вы держите путь? Простите моё любопытство, но ныне высокородные господа из восточного народа редко посещают наши края.

— У меня важное поручение.

— Как скажете, мой господин.

Из фургона вылез Ферхи, поспешно прикрыв за собой дверь. В руках он нёс флягу и несколько небольших деревянных чашечек.

Для Малкера Агимон налил настоя из фляги лично, остальным же разливал рыжеволосый паренёк.

— Прошу, мой господин. — С поклоном Агимон вручил чашечку Малкеру. — Отвар из горных трав. Он успокаивает боль и придаёт сил. Моя семья долгие годы изучала, как влияет высота на самочувствие людей. Порой разум начинает играть с нами дурные шутки.

Когда лекарство было предложено наёмникам, Малкер удивлённо приподнял брови. Разумеется, его делу только на пользу, чтобы все в отряде оставались здоровыми и бодрыми, но было удивительно видеть мудрого, тратившего припасы на таких, как они.

Малкер с удовольствием вдохнул травяной аромат и пригубил напиток. Шуни свою порцию опрокинула залпом, а потом под дружный гогот наёмников наградила рыжеволосого парнишку пинком. Ферхи злобно на неё зыркнул, но, косясь на меч, не ответил на выпад.

— Благодарю, мудрый, — сказал Малкер.

Он уже чувствовал эффект от отвара: шепотки в его в голове стихали. По телу разлилось блаженное тепло. Малкер ощутил невообразимую лёгкость, будто он не трясся в седле и не ночевал на голой земле несколько месяцев. Ну, хорошо, может, насчёт голой земли он преувеличил — на ночь разбивался лагерь, наёмники мастерили убежище, и Малкер укладывался на подбитую мехом пуховую подстилку, но сравниться с привычными ему перинами она не могла. А сейчас… сейчас Малкер был готов взлететь. Голову кружила эйфория, губы сами собой расплылись в улыбке.

Малкер покачнулся и плюхнулся на ближайший камень. Он рассмеялся: ситуация его забавляла, хотя он за всё золото мира не смог бы сказать, что именно кажется ему смешным.

— Чудесный напиток, мудрый.

— Рад, что вам, мой господин, снадобье пришлось по вкусу, — откликнулся старик.

— Ты должен отправиться со мной, — заявил Малкер. — К чему тебе городок Бавил? Забудь о нём, мудрый. Скоро я верну богатства моей семьи — так мне было обещано. У меня будет дворец, слуги и земли. Мне понадобятся советы мудрого. Пойдём со мной!

— Столь щедрое предложение, мой господин. Позвольте его принять.

Малкер довольно улыбнулся, икнул и подумал: “Сейчас эти бескультурные собаки начнут забавляться, что меня так быстро развезло”.

Но никто не насмешничал: на земле лежали четыре недвижных тела. Малкер залился хохотом. Тут всё ясно: переоценили свои силы — вот и свалились! А ведь им сегодня ещё в дорогу выступать.

Хотя… Малкер и сам бы прилёг ненадолго.

Едва он об этом подумал, как осознал, что уже лежит на земле, а мир медленно вращается вокруг него. Что ж, он совсем не против побыть центром всего хотя бы раз.

— …верну...

Речь его стала невнятной, он едва мог контролировать язык — тот разбух и не желал повиноваться.

— Конечно, вернёте, мой господин, — доброжелательно подтвердил Агимон. — Ни о чём не волнуйтесь. Да проводят вас Ашу на Поля Благочестия. Не переживайте, мы обо всём позаботимся.

Дыхание Малкера остановилось, рядом затихли наёмники — на губах их застыли довольные глуповатые улыбки.

Агимон перевёл полный сожаления взгляд с Малкера на клубившийся туман, и всякие эмоции пропали с его лица. Старик выпрямил спину, потянул носом.

— Чувствуешь эту вонь, мой мальчик? Мы уже близко. Эти мерзкие создания завладели бы ими, — кивнул он на мертвецов, — у них не было шансов. — Агимон прищурился, но никак не мог разглядеть в темноте искомое. — Немножко света не помешает. Поганые твари ходят в тенях, могут за один шаг преодолеть полмира. Они не успели завладеть этими несчастными, но будь осторожнее. Помни: твари могут наслать иллюзии — увидишь и услышишь то, чего на самом деле нет.

Что-то ворча себе под нос, Ферхи снял фонарь с крючка, приделанного к передней стенке повозки, и подошёл к мертвецу. Свет упал на лицо Малкера. Жизнь оставила его, никаких сомнений, но глаза молодого мужчины внезапно пришли в движение и бешено завращались, как будто выискивали что-то. Зрачок раздвоился, в белке глаза метались два тёмных круга. А потом всё закончилось. Веки сомкнулись навсегда.

Агимон недовольно цокнул языком.

— Молодые вечно лезут куда не следует, находят неприятности и теряют жизни. Мой мальчик, ты что делаешь?..

Ферхи поставил фонарь на землю и самозабвенно копался в сумках Малкера.

— …Воровать у мертвых ещё хуже, чем у живых, мой мальчик, — наставлял Агимон. — Те, кто ещё ходит по земле, могут никогда не найти украденного, а вот перешедшие в иной мир… Нельзя привлекать их внимание, паренёк. Я вобью тебе это в голову, уж будь уверен…

Свои слова он подкрепил подзатыльником.

«Нужно быть строже с мальчишкой», — в который раз упрекнул себя Агимон. Но, увы, сердце его с возрастом смягчилось. У него была… потребность. С рождения человеку необходимы еда и воздух, а по прошествии лет появляются не менее важные нужды, перечеркнуть которые значит смириться с собственной ничтожностью и тленностью. Вот Агимон и не сопротивлялся желанию оставить после себя что-то. Этим чем-то стал Ферхи — ученик, который продолжит его дело.

— …Несколько дней созерцания в темноте тебе не повредит. Ты должен…

— Мудрый, посмотрите! — Ферхи протянул вещицу, которую выудил из сумки Малкера.

Старик нахмурился. Нечасто мальчик осмеливался его перебивать.

— Что там ещё?..

Парень поспешно приблизился и раскрыл перед мудрым карту, сплошь покрытую заметками. Одна из надписей заставила Агимона нахмуриться еще больше. Благородный господин искал подземный город?..

— Это сулит проблемы. — Серые глаза Агимона внимательно осматривали карту. — Забери все вещи молодого господина — и только его! Мы не какие-нибудь грабители! Да-да, не кривись, мой мальчик. Отдохнёшь потом.

Из закрытой повозки донёсся глухой стон.

— Проснулась, — раздражённо констатировал Ферхи. — Усыпить её снова?

Агимон покачал головой.

— У нас почти не осталось дурманящего отвара. Не хочу, чтобы бедняжка бодрствовала, когда придётся перерезать ей горло. Она умрёт, чтобы других бедолаг не постигла его судьба. — Старик указал крючковатым пальцем на Малкера. — Но ни к чему ей быть в сознании.

— Мудрый, — Ферхи всмотрелся в лицо Шуни. — А обязательно было их всех… Ну… очищать?

— Да.

Агимон не сомневался. Однажды он совершил ошибку — упустил женщину, подвергшуюся воздействию той же силы, что и мёртвые бедолаги, лежавшие перед ним. Та женщина не проявляла никаких симптомов… болезни — да, Агимон предпочитал называть проклятие именно болезнью. Агимон дал ей уйти. Женщина из низкорождённых… как же её звали?.. Неважно, но она ещё напомнит о себе. Агимон был уверен, что ему обязательно придётся пожалеть о том моменте, когда он подчинился зову сердца, а не велению долга.

— Сожги тело молодого господина.

— А что с остальными?

— Брось. Они отринули все законы — и людей, и Ашу. Пусть хоть послужат пищей для диких животных.

Ферхи снял с пояса мешочек и высыпал содержимое — серебристую пыль — на тело Малкера, потом чиркнул огнивом, и мертвеца объяло пламя.

Агимон не был жрецом и не знал необходимых напутствий, которые помогли бы Малкеру найти путь на Поля Благочестия. Сказать умершему ему тоже было нечего.

— Пора в путь, мой мальчик.

— А что с лошадьми? Они тощеватые, но продать сможем.

— Животных придётся забить…

Ферхи поморщился, но вовсе не из-за брезгливости: ему приходилось выполнять работёнку и похуже. Скорее, в нём взыграла жадность — его спутница с раннего детства.

Исполнив приказ Агимона, парень отёр широкий нож о плащ валявшегося рядом наёмника.

— …У нас сегодня ещё много работы, мой мальчик.

Мудрый взобрался на облучок, рядом с ним уселся Ферхи. Он стегнул вожжами лошадку, и та не спеша зашагала вперёд. Через пару минут повозка исчезла в густом тумане, и перевал Солрей погрузился в тишину.

Глава 1. Отвергнутый

Удушающая дымка благовоний обволакивала церемониальный зал храма, льнула к величественным белоснежным сводам и огромным статуям Великих Ашу, взиравших на людей с неизменным безразличием. Они казались несокрушимыми, неподвластными времени.

В детстве Энки был уверен, что разрушить их невозможно — это не под силу человеку. Но теперь, всматриваясь в каменную поверхность, он видел тонкие трещинки. Они расползались и опутывали статуи незаметной на первый взгляд паутиной.

Фигуры жрецов, облачённых в белоснежные одежды, то появлялись, то вновь исчезали в благоухающем облаке. Подчас только редкие обращения к Ашу, позвякивание ритуальных колокольчиков и тихие шаги босых ног по мраморному полу напоминали, что сегодня в храме собралось не меньше сотни человек. Разбиваясь по небольшим группам, жрецы держались рядом со своими семьями. Самые удачливые рода, занимавшие высшие позиции в иерархии касты, стояли ближе всего к алтарю с подношениями.

Энки, скрываясь в тени массивной колонны, высматривал знакомых. Конечно, было глупо предполагать, что его никто не заметит. Где бы он ни появлялся, на него всегда украдкой бросали взгляды и перешёптывались.

— Видишь? Это он…

— …так правда… Он не с семьёй…

— Его сторонятся с момента рождения…

— Что с ним не так?..

Взгляды, полные подозрения, почти всегда сопровождались этим вопросом — порой произнесённым вслух, но чаще всего невысказанным: «Что с ним не так?»

— …я слышала, что он немного…

— Тихо!

Энки невозмутимо прислонился плечом к колонне, наблюдая, как языки пламени, вырывающиеся из жаровен, пожирают подношения. Капли пота скатывались по лицу, от едкого дыма слезились глаза. Энки зажал нос, едва удерживаясь, чтобы не чихнуть.

«Сегодня всё будет иначе», — повторял он про себя, продолжая выискивать взглядом знакомые фигуры. Его не пускали во дворец семьи, и церемония подношения в храме была единственным шансом увидеть брата, немного поговорить с отцом, а если повезёт — услышать пару слов от матери. Три дня назад Энки исполнилось восемнадцать лет. Вскоре он должен пройти посвящение и стать взрослым в глазах своего народа. Он сможет служить семье — исполнить долг перед родными и Великими Ашу.

Наконец Энки смог разглядеть старшего брата. Отлепившись от колонны, расправил плечи и направился прямиком к высокому черноволосому жрецу.

Зуэну было двадцать пять лет, и, насколько удалось узнать Энки, семья уже выбрала для него супругу — девушку из соседней провинции.

— Досточтимый брат! — Энки склонил голову.

Согласно семейной иерархии, которая почиталась столь же ревностно, как законы Пути, старший сын по положению выше младшего.

— Энки! — Зуэн по обыкновению одарил брата улыбкой, в которой снисхождения было куда больше, чем искренней теплоты. — Ты подрос. Сколько тебе сейчас?

— Восемнадцать, досточтимый брат. Скоро я пройду посвящение и смогу помогать семье, служить на благо рода…

Зуэн ничего не ответил.

— …Как здоровье отца и матушки?

— Сносно.

— А твоя невеста уже прибыла? Из какой она семьи?

Энки завораживала мысль, что девушка приедет из другой провинции. Он, как и большинство жрецов, даже собственного города не видел — никогда не покидал обители на плато. А девушке выпадет такое путешествие! Пусть на протяжении всего пути она будет в паланкине, но ведь можно же выгадать момент и выглянуть наружу.

— Дела семьи тебя не касаются, Энки. — Тон Зуэна не был грубым, скорее скучающим. — Сам знаешь. Зря ты вообще сегодня пришёл. Я говорил…

Он осёкся и обратил своё внимание на приближающуюся женщину.

Их мать была уже немолода, но красота ещё не покинула её. Пусть в чёрных волосах проскальзывали белые пряди, а на лице появились морщины, она продолжала притягивать взгляды.

Облачённая в шёлковые одежды, Ишари степенно шла вперёд. Многочисленные браслеты на её руках и ногах позвякивали, сливаясь с монотонными голосами жрецов, собравшихся для церемонии. Её толстая коса, полностью закрытая массивными золотыми кольцами, будто доспехами, спускалась почти до самого пола. В руках она держала поднос с подношениями — кувшином вина и засахаренными фруктами.

Братья склонили головы, когда мать приблизилась к ним. Ишари выждала не меньше минуты, прежде чем позволила им выпрямиться:

— Поднимите головы.

Полные губы Ишари едва заметно скривились. Она и Энки разделяли множество черт — от формы носа до цвета янтарных глаз, — но больше их ничего не связывало. Рука жрицы взметнулась со скоростью нападающей гадюки: Ишари схватила Зуэна за подбородок. Острые когтеобразные украшения, венчавшие пальцы матери, впились в его щёку.

— У тебя есть долг перед семьёй, Зуэн. И он не в том, чтобы стоять и вести беседы с посторонними.

— Прошу простить меня, досточтимая мать.

— Идём.

Энки с улыбкой поклонился уходящим. Ни мать, ни брат не обернулись.

Полная достоинства Ишари приблизилась к жаровням. Трижды поклонившись, она скормила языкам пламени фрукты, потом вылила вино из кувшина. Зуэн, оказавшийся на шаг позади матери, принял из её рук пустой поднос.

Энки вздохнул и направился к выходу из храма. Больше ему тут делать было нечего.

У арочного входа его поджидал невысокий пухленький паренёк, уплетавший за обе щеки фрукты для подношений. Энки в который раз удивился тому, как Арате удаётся избегать гнева семьи, учитывая его пренебрежительное отношение к Великим и всем традициям.

— Не повезло? — спросил Арата.

— Сегодня постигла неудача, но завтра всё будет по-другому.

Арата закатил глаза и засунул в рот кусочек засахаренного персика.

— Говорил же не приходить! Могли бы сейчас лежать на подушках где-нибудь в тенёчке. Я упоминал, что слуги приготовили для меня ягодный пирог?

— Звучит заманчиво. Жаль, что не удастся его отведать. Твои почтенные родители вряд ли впустят меня.

— Давай хотя бы отсюда уберёмся. Я дышать не могу.

Энки согласился и по ступенькам сошёл в узкий и неглубокий бассейн, наполненный ароматной голубоватой водой. Она приятно охладила ступни, и Энки в который раз убедился, что обряд омовения нравится ему куда больше в знойную летнюю пору. Зимой, когда лили дожди, он порой тайком перепрыгивал через бассейны, располагавшиеся перед каждым входом в храм или дворец. Однажды в детстве он две недели не проходил омовения, и с его лодыжек почти исчез синеватый цвет, выдавая проступок. Когда наставник заметил это, личная служанка Энки была наказана. Она получила пятьдесят ударов плетьми. С тех пор Энки следил, чтобы краска не стиралась с ног.

— Ты что-то задумал, — сказал Арата, когда они выбрались из мелкого бассейна и, оставляя мокрые следы на полу, побрели к выходу.

— С чего ты взял?

— Я знаю тебя одиннадцать лет, Энки, и научился понимать, когда ты собираешься внести каплю хаоса в мои безоблачные деньки.

— Я не зову тебя с собой, — улыбнулся Энки. — Но ты пропустишь кое-что интересное, если не пойдёшь.

— Интересное! — фыркнул Арата. — И почему бы нам просто не насладиться сладостями в тенёчке?

— Это скучно.

— Обожаю скуку.

— У меня всё равно полно свободного времени. — Энки не позволил ни капли горечи просочиться в свой ответ. — Нужно пользоваться этим, пока я не занят делами семьи.

Вдвоём они вышли из главных дверей и начали свой долгий путь — чтобы спуститься на плато из храма, построенного на высоком каменном фундаменте, предстояло преодолеть триста ступеней.

Энки чуть не оступился, заметив властителя провинции.

Он топтался у порога, переступить который ему не давала права даже корона на голове. За водопадом сверкающих золотых нитей, спускавшихся с неё, нельзя было различить выражения лица владыки. А вот стоявшие за правителем высокородные не скрывали недовольства. Энки мог их понять: изнывать под палящим солнцем — что в этом приятного?

В восточных провинциях Аккоро выдалось засушливое лето. Воздух подрагивал от зноя и стрекота цикад. За целый месяц с небес на землю не упало ни капли воды.

— Захватывающее зрелище, правда?

Шагая по ступеням, Энки мечтательно смотрел вдаль.

В восточной части Аккоро города строили вокруг возвышавшихся плато, которые становились обителями — землями жрецов. Возможность наведаться в город появлялась после наступления совершеннолетия и принесения клятв. Иллюзорная возможность. В действительности вершители не разрешали жрецам покидать пределы плато даже в закрытых паланкинах.

Энки любил обитель. Все улицы и дворы тут вымощены белым мрамором — видимым не оставалось ни кусочка земли, поэтому даже после затяжных дождей дорожки сверкали чистотой. На стенах, отгораживающих жилище жрецов от внешнего мира, красовались навесные сады — всегда цветущие и поражающие буйством красок. Жреческие поместья и многочисленные святилища радовали глаз изящными линиями и барельефами, а внутри помещений скрывались искусные фрески. Арочные окна в домах были большими — занимали почти всё пространство стен и редко закрывались ставнями, разве что зимой, когда несколько недель властвовала непогода.

По всему плато тут и там манили к себе тенистые беседки, в центре которых журчали фонтанчики. В жаркие летние дни они становились настоящим спасением. Жрецы могли часами лежать на шёлковых подушках, попивая охлаждённое вино и наслаждаясь игривыми брызгами воды.

Иногда Энки подходил к самой границе плато, прямиком к лестнице, ведущей в город у подножия. Он представлял, как проходит невидимую границу, сбегает по ступеням и спускается навстречу чему-то новому, неизведанному.

У подножия плато высились величественные, а порой и аляповатые дворцы высокородных и особняки воинов. Их вид напоминал поместья жрецов — всё те же ряды колонн, открытые площадки, арочные своды. Главное отличие заключалось в материале, из которого строили: дома жрецов — исключительно из белого камня, а высокородных — из красноватого с белыми прожилками.

Стояли дворцы благородных родов на отдалении друг от друга, окружённые садами и прудиками. Чем выше положение семьи, тем ближе их дом к обители жрецов. Дворец властителя провинции вообще примыкал к подножию плато.

За особняками наименее знатных высокородных начинались ряды домов мудрых. Энки отличал их по черепичным крышам и простоватым каменным стенам, лишённым позолоты. Дальше Энки ничего разглядеть уже не мог, но знал, что где-то вдали стоят мастерские ремесленников, а за городской стеной ютятся жилища низкорождённых.

— Ну и что ты задумал? — проворчал Арата, вырывая Энки из размышлений.

— Пойдём в южную часть плато. Там стоит поместье, принадлежавшее семье моей матери.

— Думаешь, нам разрешат войти?

— Оно пустует. Разве что ветер нам запретит.

Арата ничуть не удивился. Жрецов рождалось мало — большая часть дворцов пустовала. Можно долго бродить по улицам, не встретив ни души.

— И что нам делать в заброшенном поместье?

— Искать ответы.

Арата скептически покосился на друга.

— Думаешь, они примут тебя, если ты раскопаешь грязные семейные секреты?

— Я просто хочу их понять.

— Узнаешь ответ и успокоишься?

— Не знаю. Я хочу служить моему роду. Это моё право, мой Путь. Но семья почему-то не позволяет мне следовать ему.

Горькие слова, сказать которые он отважился лишь Арате. Почему его отвергли? Он искал ответ, но боялся его найти. Ответ подведёт черту, и Энки понятия не имел, что делать, когда это случится.

— Слава Великим! — Арата утёр пот со лба и с облегчением спрыгнул с последней ступеньки. — Терпеть не могу сюда забираться!

Энки хлопнул друга по спине.

— Ты неплохо справился.

— Видел бы ты, как я наверх карабкался!

— Наверняка заслужил место в героических сказаниях.

— Пошли уже, пока я не передумал! И как тебе удаётся вечно втягивать меня в свои затеи?..

— Сам удивляюсь. Думаю, ты спал, когда наставники читали тебе лекции о людях, с которыми не стоит иметь дел.

— Как остроумно! — Арата вынул из потайного кармана горсть засахаренных орехов. — Даже не мечтай, что поделюсь! Я уже предлагал — и ты отказался.

— Не мог же я набивать рот на церемонии! Увидь мать — мне бы не поздоровилось.

— Брось! Она бы и не заметила.

Спорить не имело смысла.

Почему ей всё равно? Поисками ответа и на этот вопрос Энки занимался с тех пор, как осознал, что других детей не отселяют из семейных дворцов.

Энки улыбнулся.

— Наверное, ты прав.

Арата отвёл взгляд и протянул руку с орехами.

— Извини. Вот, можешь взять несколько. И ты вообще знаешь, куда мы идём?

Белоснежная дорога привела их в южную часть плато, где из тридцати дворцов были обжиты всего два. Покинутые дома выглядели застывшими во времени обломками прошлого. Оставленные вещи всё ещё ждали своих хозяев, давно покинувших бренный мир. Только мёртвая тишина мешала представить жильцов, укрывшихся от жары в тенистых беседках.

Энки свернул с главной дороги и наконец увидел свою цель — поместье, не похожее на прочие.

Здание буквально рассыпалось на глазах: колонны покосились, крыша в нескольких местах обвалилась, а лоза, не встретив препятствий, обвила всё, что попалось ей на пути.

Дабы пустующее поместье не досаждало своим видом и не бередило неприятных воспоминаний, его окружили каменной оградой. Саму ограду украсили, и теперь жители обители, случайно забредшие сюда, могли любоваться мастерски написанными цветами и птицами, а не всматриваться в темноту арочных окон.

— Проклятье… — выдохнул Арата, указывая на знак — красный круг с печатью Великих Спящих в центре, начертанный на запертых воротах.

Вершители — единственные, кто мог судить жрецов, — оставляли такие метки на домах преступивших закон.

— Энки, ты знал об этом?

— Успокойся, Арата. Входить в дом осуждённых не запрещено. Мы просто посмотрим.

— Семья твоей матери была приговорена вершителями? Они сошли с Пути? Что произошло?

— Это я и хочу выяснить.

Ухватившись за выступы в ограде, Энки подтянулся и начал подниматься.

— Знаешь, Энки, я, пожалуй, тут тебя подожду. А лучше пошли отсюда. Выпьем прохладного вина, перекусим…

Энки, уцепившись за серебряные шпили, перемахнул через ограду и, не удержавшись, свалился на землю. Падение выбило из лёгких весь воздух, перед глазами заскользили чёрные круги.

— Энки? Ты в порядке?..

Сразу ответить не получилось — пару минут Энки пытался восстановить дыхание. Правый бок ныл, а в голове звенело.

— …Ты живой?

Энки медленно поднялся, с облегчением отмечая, что ничего не сломал.

— Да. Всего-то упал — мелочи. Мне повезло.

— Повезло?!

— Да, я везунчик. Осмотрюсь и вернусь. Тебе и правда лучше сюда не лезть, Арата.

— Давай быстрее!

От поместья веяло отчаянием. Будто чувства и мысли последних жильцов навсегда остались в полуразрушенных стенах.

Несмотря на удушающую жару, по спине Энки пробежали мурашки. Голова немного кружилась, но он отказывался сдаваться. Пройдя по пустому двору, усеянному обломками разбитых статуй, он приблизился к главному входу. Дверей не было. Энки сжал кулаки и решительно сделал шаг. Чего ему бояться? Заходить в пустующие дома не преступление, и даже если вершители об этом прознают…

Что-то загрохотало. Энки резко обернулся — откуда-то сверху упал камень и проломил гнилую лавку в шаге от него. Сколько же пустовал родовой дом Ишари? Двадцать лет? Больше?

Энки узнал о его существовании случайно — как и о многих других вещах, касающихся его семьи. Мимолётный разговор, подслушанный на улице, дал подсказку.

Перешагнув через пустой бассейн для омовения, Энки подошёл к лицевой стене дома, на которой записывалось имя семьи, владевшей дворцом. Протерев рукой толстый слой пыли, Энки прочитал: «Во имя Великих Спящих и крови Ар’сакар».

Без сомнений, это дом Ишари, в котором она провела детство и юность. Потом жрица вышла замуж и покинула родное гнездо.

Бродя по пустынным залам, Энки гадал, какой проступок обрушил на семью матери гнев вершителей.

— Давненько никто не приходил.

Энки подпрыгнул от неожиданности. Скрипучий старческий голос раздался прямо у его уха. Энки и не заметил, как к нему кто-то подошёл.

— А вы…

Энки запнулся, ошарашенный видом представшего перед ним старца. Он был высоким и тощим, изодранные лохмотья лоскутами свисали с его тела. Кожа, покрытая коричневыми пятнами, плотно обтягивала череп, а ввалившиеся глаза были закрыты. Рот незнакомца растянулся в улыбке. Старик будто не замечал, что в уголках его потрескавшихся губ ползают мухи.

Энки хотел по всем правилам поприветствовать незнакомца, но не смог выдавить ни звука.

— Я всего лишь тень. Гость из Саордала — великого и незыблемого…

Старик протянул вперёд руку. Ногти на его скрюченных пальцах напоминали птичьи когти — чёрные и длинные. В нос ударил приторный запах, и Энки замутило. Сражаясь с приступом дурноты, он не сразу заметил, что старик протягивает ему ключ.

От накатившей волны нестерпимого жара Энки стало сложно дышать. Казалось, что в лёгких разожгли костёр.

— Бери-бери. Он тебе понадобится. Твой дядюшка так и не проведал меня. Бедная душа! Но у тебя получится…

Энки принял дар и сжал его в потных ладонях.

— …Ты же не забудешь меня, дитя? Нет-нет. Ты не должен забывать.

Старик двигался странно — словно кукла, детали которой были неправильно совмещены друг с другом. Холодная костлявая рука коснулась щеки Энки.

— Ты не забудешь.

Старик открыл глаза — в каждом было по три непрерывно перемещавшихся зрачка. Энки отшатнулся и провалился прямиком в объятия душной темноты.

Пробудил его знакомый голос.

— Энки!..

Веки Энки медленно приподнялись, и он увидел взволнованное лицо Араты.

— Энки! Ты как? Великие Спящие! Я подумал, ты отправился на Поля Благочестия!

— Где… старик? — прохрипел Энки.

— Какой ещё старик? Тут только мы! И ещё солнце, которое чуть не сварило твою дурную голову!

— А ты… ты почему здесь?

— Он ещё спрашивает! Тебя долго не было! Я пошёл искать. И не зря! Иду и вижу, что ты ничком на полу валяешься! Давай поднимайся. — Арата помог другу встать на ноги и удостоверился, что падать тот больше не собирается. — В следующий раз последуем моему плану: будем отдыхать в теньке и попивать вино.

— Кажется, мне нужно прилечь.

— Ещё бы! Скажи, если будет тошнить, чтобы я успел отбежать подальше.

— Ты верный друг, Арата. Определённо заслужил место в героических сказаниях.

— Да замолчи уже!

Опираясь на плечо друга, Энки улыбнулся и двинулся к ограждению, гадая, как они будут теперь через него перелезать. Боль всё ещё пульсировала в голове, а мир раскачивался. Больше всего на свете Энки хотелось заснуть и очнуться, когда качка прекратится.

— Энки, ты что-то с собой прихватил?

— Ты о чём?

Арата легонько толкнул его в бок.

— Если хотел скрыть, прятал бы получше. Я же вижу: у тебя что-то в руке.

— Ничего я не…

Энки разжал кулак — на его раскрытой ладони лежал ключ.