Ромодановский шлях. Начало

Глава 1.

28 июня 1659 года, окрестности города Конотопа.

... - Карабины готовь!

Семён кое-как отцепил собственное оружие от перевязи. С началом вражеской атаки время для него словно бы замедлилось - да и самому рейтару казалось, что он видит разгорающуюся битву словно бы со стороны, и что все происходит как бы и не с ним... Однако крик капрала, вторящего вслед за капитаном, привёл рейтара в чувство - но одновременно с тем его охватил и ужас. Смертный ужас, а вовсе не какой-то рядовой страх! Руки онемели, пальцы дрожали и не слушались - и потому отцепить карабин от перевязи лёгким, привычным движением рейтар не смог... А сдвинуть лядунку на грудь Орлов так и вовсе забыл!

- Целься...

Затяжной крик Гаврилова пронёсся по всей цепочке рейтар, повторяемый множеством капралов и офицеров. Поспешно взведя курок, Семён как можно плотнее вдавил приклад карабина в плечо, направив дуло в сторону врага. Целился он по стволу и небольшому выступу-мушке - взяв чуть ниже груди стремительно приближающихся татарских лошадей... При выстреле ствол карабина обязательно задерет, и круглая пуля должна устремиться именно во вражеских всадников! Скачущих столь плотно, что нет никаких сомнений - пуля попадёт в цель. Главное, правильно выбрать высоту прицела...

- Пали!!!

Семён послушно потянул спусковой крючок - стараясь сделать это простое действие без всякого рывка...

И отчаянно надеясь, что его выстрел не пропадёт даром!

Утром того же дня.

Рейтар четвёртой роты Семён Орлов с присущей ему крестьянской старательностью и усердием правил тяжёлый и крепко ржавый палаш. Семён неспешно работал точильным камнем - с видимым удовольствием возвращая грозную красоту лишь слегка изогнутому у рукояти клинку, заточенному с двух сторон... Непривычная для казаков и детей боярских форма оружия и стала причиной долгожданной покупки. Черкас из отряда Ивана Беспалого не стал ломить цену за давний трофей, взятый с мёртвого ляха уже больше года тому назад! Возил в обозе про запас, а тут-то Семён и подвернулся...

Рейтар ненадолго прервался, взвесив в правой руке клинок, поднял его над головой, подставив солнечным лучам - после чего сделал им пару пробных взмахов. Хорош! Тяжёлый - но под руку молодого, крепкого парня, привычного к тяжёлому труду на земле, ведь самое оно. Пусть даже и гарда открыта, не защищает кисти... Всё равно ведь не обучен Семён искусству боя на саблях - это детей боярских и дворян сызмальства учат правильно рубить ими, парировать, ставить блоки. Ну, а заодно и всяким хитростям - как подцепить, к примеру, ногу противника обратной стороной елмани, "возвращая" саблю после неудачного рубящего удара... Или как легонько ударить по самой кисти, обезоруживая противника!

Семён же пока мог лишь издали наблюдать за тем, как упражняются на саблях "старые" рейтары полка - или новики, поверстанные из беспоместных детей боярских... Но ведь и те, и другие смотрели на вчерашних черносошных крестьян с изрядным презрением - и разговаривали с ними через губу, словно с какими холопами.

Будто сами крестьяне, поверстанные в рейтарский полк барона Анца Георга Фанстробеля, рвались в солдаты! Для "даточных людей" воинская служба ведь пожизненна...

А все потому, что затянулась война - ой как затянулась война, вроде и счастливо начавшаяся для русского войска в Малороссии! Но вот уже долгие пять лет здесь щедро льётся русская кровь... Как, впрочем, и польская, и литовская, и казачья.

С черкасами вообще все непросто. Вроде и единоверцы, и братья по крови... А при царе Иоанне Грозном первый атаман запорожских казаков "Байда" (князь Димитрий Вишневецкий) так и вовсе перешёл на службу к московскому государю со всей Сечью! И честно воевал против турок да татар... Но после казни Байды в Стамбуле ляхи сумели разделить черкасов; казаков натравили на московские владения - и те сожгли Стародуб. Тут-то и началось... Ляхи всеми силами притесняли черкасов в мирное время - ввели церковную унию, приняли крошечный реестр, стараясь прочих казаков обратить в холопы, запрещали им ходить на турок да татар. Но если вдруг какая война с Москвой или с турками - и тут же ляхи с казаками заигрывают, казакам обещают, казакам что-то жалуют... Кончилась война - и все обещания забываются, а малороссов притесняют с новой силой.

Не один и не два раза последние поднимали восстания, что ляхи неизменно подавляли силой оружия - либо хитростью да предательством, выманивая казацких вожаков на переговоры, а уж там... В пытках да различных казнях ляхи большие умельцы! Но очередное восстание ни силой оружия, ни предательством подавить не удалось - поднял его славный гетман Богдан Хмельницкий, много раз громивший ляхов в честном бою! Правда, пока побеждал, гетман и не думал идти под руку московского царя, а вот когда припекло...

Впрочем, много ли о том знал сам Семён Орлов, бывший крестьянин рязанский - да новоиспеченный рейтар? О притеснениях малороссов слыхать ему доводилось - но ведь те черкасы, кому совсем невмоготу приходилось, могли же уйти на Слобожанщину! Да, московские государи выделяли им земли за пределами Белгородской засечной черты - зато не закрепощали, и вообще не облагали никакими налогами. Более того, казакам разрешалось винокурение, им сохранялось самоуправление - да и оружия никто не отнимал! Наоборот, помогали черкасам - в том числе отстроить новые крепости вроде Харькова, Сумы, Суджи, Ахтырки... А что черкасы на Слобожанщине первыми встречали набеги крымских да ногайских татар? Так они хотя бы опирались на Белгородскую линию и могли получить помощь русских гарнизонов. В Малороссии же казакам ляхи вообще не помогали - разве что татары налетали на самих панов...

Зато на Рязанской земле, откуда родом Семён, черкасов хорошо помнят по зверствам "лисовчиков", не оставлявших в живых ни млада, ни старика! Да по разорению рязанщины казаками гетмана Сагайдачного, шедшего на Москву от порубежного Ельца...

К слову сказать, отец Семена как-то упоминал, что в Ельце могла жить их дальняя родня. Но уж очень дальняя - предки, то ли мещерские, то ли рязанские казаки у них были общие. А вот дальше пути разошлись - кто-то ушёл казаковать на вольный Дон, другие выбились в детей боярских. Ну а третьих, оставшихся на родной земле, объявили крестьянами - пусть и "черносошенными", то есть лично свободными и со своей землёй. Однако личная свобода предполагает и повинности, вроде "даточной"...

Служба в государевом войске - она ведь пожизненная! Да и потом - ну сколько жизни отмерено простому мужику, коли брань с ляхами длится вот уже пятый год? Ведь не от хорошей же жизни вчерашних крестьян верстают в солдаты, включая и славные рейтарские полки! Значит, или потери даже среди хорошо защищённых прочным доспехом конных рейтар столь велики, что их невозможно закрыть за счёт дворян и детей боярских... Или же столь тяжела эта война, что число рейтарский полков пришлось очень спешно увеличивать.

А что самое поганое, "двоякость" черкасов, изменчивость их натуры в полной мере проявили себя в новой войне с панами. Ведь когда государь Алексей Михайлович внял мольбам Хмельницкого и взял Малую Русь под свою руку, царю присягнули "всей землёй"! Но стоило умереть славному гетману, как тотчас случился среди казаков раскол... Гетманскую булаву хитростью перехватил Иван Выговский, некогда и сам сражавшийся на стороне ляхов против черкасов! И если правобережные казачьи полковники нового гетмана приняли, то в Полтаве против него поднялись запорожцы и местные казаки... Гетман подавил восстание с помощью крымских татар - оплатив помощь поганых "живым товаром": людоловы-крымчаки увели тысячи детей и женщин за Перекоп, разграбив все на своём пути...

После Выговский изменил царю в открытую, переметнувшись на сторону ляхов - да ещё и присягнул крымскому хану для верности! И уже с помощью извечных ворогов Московского царства ударил по русским гарнизонам, осадил Киев... Злая насмешка - новоиспеченный гетман все же пытался как-то укрепить позиции казаков и малороссов в Речи Посполитой. И помимо королевства Польского и княжества Литовского он предложил выделить в составе "Республики" также "Великое княжество Русское", заодно назначив себя "великим" князем... Но ляхи вновь обвели наивного казака вокруг пальца: король Ян Казимир договор подписал - да польский сейм его не утвердил!

Впрочем, Семён Орлов про коварство ляхов, обманувших гетмана, ничего не знал. Его ведь и поверстали-то в рейтары сравнительно недавно, всего с полгода тому назад... Вместо прочной вороненой кирасы крестьянину выдали трофейный литовский пансырь-кольчугу, вместо шлема-шишака - лёгкую мисюрку. Хоть небольшого и не очень резвого мерина Огонька (потому как рыжевого отлива его шерстка) честно выделили Семёну! Но всей ратной збруи - лишь единственный карабин с кремниевым замком... Ни пары обязательных для рейтара пистолей - ни, что самое обидное, клинка.

Пистоли-то ладно. Московским рейтарам редко приходится встречаться в бою с неподвижными пикинерами - все чаще с лёгкой татарской или литовской конницей. А ордынцы как налетят, так тучей стрел издали засыпят - из пистоля же наверняка попадёшь в ворога только с нескольких шагов... Вот карабин другое дело - из кавалерийского карабина степняка можно достать прежде, чем тот стрелу на тетиву наложит!

Одно плохо - карабин однозарядный. И пусть замок у него и кремниевый, куда более удобный и простой, чем колесцовый или фитильный, но одним карабином ведь много не навоююешь... Другое дело добрый клинок!

Семён не шибко-то и рвался в солдаты. Но молодой мужичок, не успевший обзавестись собственной семьёй, подходил на роль рейтара лучше прочих... Благо, что о престарелых родителях есть кому позаботиться - старшие братья хоть и поставили собственные избы, но живут с отцом и матерью в одном селе. У Ивана так и вовсе собственный сынок зимой народился... Да и Семён ведь предпочёл бы прожить тихую и мирную жизнь на родной земле, жениться на милой его сердцу любушке-Настене, дать жизнь паре сынов да дочкам...

Но сложилось как сложилось. Орлов не роптал на свою участь, не гневил Бога зряшными обидами - и вместо того, чтобы сокрушаться о злой судьбинушке, старался радоваться пусть даже небольшим мелочам. Старался увидеть хоть что-то хорошее в солдатской жизни! Так вот, с детства обожавший былины о богатырях (особливо же о земляке Илье Муромце), Семён испытал истинно мальчишеский восторг при виде доставшейся ему кольчуги. А теперь вот сподобился купить и палаш, больно смахивающий на настоящий меч...

Рейтарские роты ведь до войны собирали из детей боярских да дворян - а у последних худо-бедно сабелька всегда при себе имелась. Вот и повелели рейтарам брать с собой родовые клинки... Потому-то большинство солдат полка и щеголяют кривыми степняцкими сабельками. Но что та лёгкая сабелька супротив палаша?! Он весит куда больше - и при случае провалит блок лёгкого татарского клинка! А кроме того, им вполне можно и колоть прямым выпадом...

Даже нужно!

Семён вновь прервал свою работу - и пружинисто встав с телеги, пару раз от души рубанул по воздуху, пытаясь примериться к оружию, привыкнуть к его весу. Конечно, стоило бы поучиться владеть "мечом" - да одна беда: гонявший крестьянское пополнение до седьмого пота полковник Фанстробель напирал на обучение искусству верховой езды да владению карабином. Рейтар ведь не просто должен уметь верхом ездить - это черносошенный крестьянин Семён Орлов умел сызмальства (что, кстати, стало одной из причин становления его именно рейтаром). Нет, "чёрные всадники" должны уметь также держать равнение в конном строю как на марше, так и в атаке или в отступление, при повороте - или во время "кароколи". Должны уметь держать дистанцию - и в точности выполнять в бою все приказы! В том числе и те, что играет трубач... Это не говоря уже о владении карабином, изготовить который к бою (а уж тем более прицелиться из него и попасть!) есть отдельная наука.

Да, полковник без устали гонял "новиков" - но вот владение клинком по мнению барона, в число обязательных навыков рейтар не входило. А все потому, что дети боярские сызмальства владели саблями - а крестьяне их и вовсе не получили! Но Семён... Для Орлова именно меч был символом настоящего воина - и он купил клинок у черкаса с первого же жалования. Пусть казак наверняка задрал цену, да и оружие досталось Семёну не в лучшем качестве... Но поправить палаш, убрать ржавчину, хорошенько наточить! И будет у Семёна настоящий меч на зависть дерущим нос детям боярским... А рубиться его научит тот самый казак, продавший ему палаш. Никола Ерш - потому как ершистый, задиристый... Не откажет черкас - за оставшиеся от жалования монеты точно не откажет!

Довольный собственной смекалкой Семён вновь начал орудовать точильным камнем, даже не смотря по сторонам. Да и что смотреть? Летний пейзаж давно знакомый, и за последние седьмицы червеня ничего не изменилось. Вон виднеются впереди валы Конотопа - малоросской крепости, занятой казаками полковника Гуленицкого, преданного лично Выговскому. А вокруг самого рейтара - лагерь войска, вернее "полка" князя Трубецкого. Но конечно, не такого полка, каким командует барон Фанстробель - вернее уж сказать, что целое войско! Как в старину, когда множество боярских да княжеских дружин составляли "большой" полк или "полк" правой аль левой руки... Ну, как на Куликовом поле.

Всего же вокруг Конотопа возведено три больших осадных лагеря - князей Трубецкого, Куракина да Ромодановского. Царь Алексей Михайлович отправил на изменника Выговского большую рать - вот только нет у старшего его воеводы, князя Трубецкого, больших осадных пушек. А без них крепости не взять... Князь было бросил стрельцов да казаков на первый штурм - но ничего не добился, зазря только людей потерял. Впрочем, Алексей Никитич напрасно жертвовать солдатами не спешит - и после первой неудачи воевода начал правильную осаду, закрыв осадными лагерями все дороги, ведущие в Конотоп. Да промеж лагерей пустил конные разъезды, чтобы гонцов мятежных черкасов успевали перехватить... Заодно князь успел осадить и захватить несколько крепостиц поменьше Конотопа. К одной из них, Борзне, ходили даже рейтары Фанстробеля! Но рейтары князю Ромодановскому, быстро и с малыми потерями взявшего казачий острог, при штурме так и не потребовались...

Вот и выходит, что служит Семён уже больше полугода - а в настоящем деле покуда не был. Но солдат он старательный, неглупый, по крестьянски трудолюбивый - да и сметливый от природы, чего уж там... У капрала Гаврилова на хорошем счету опять же. На земле горбатиться не приходится, пропитание за казенный кошт! Да и жалование вроде немалое, хотя и задерживают... Не столь уж и плоха жизнь солдата!

Заигравший вдруг сигнал тревоги заставил Семена подскочить на месте и тревожно осмотреться: неужто черкасы Гуленицкого окончательно потеряли голову от безнадеги да голода, и пошли на прорыв из Конотопа?! Да нет вроде, ворота крепости закрыты...

- Облачайся в броню, Орлов! Татары крымские на дозоры напали, сам Выговский к Конотопу идёт!

Семён с недоверием воззрился вслед Микитке Иванову - пронырливому, вездесущему и всезнающему рейтару, поверстанному в солдаты из одного с ним села. Но вслух ничего не сказал, а принялся хоть и спешно, но без лишней суеты облачаться в броню - лежащую тут же, на обозной телеге...

Глава 2.

Облачившись в броню, Семён принялся спешно заряжать карабин - в бою ведь когда доведётся? Впрочем, в кожаной лядунке цельных четырнадцать пороховых зарядов... Но зарядить карабин - дело небыстрое; очень важно правильно подготовить "замок". Семён придирчиво осмотрел курок с зажатым в нем камнем-кремнием, открыл "полку", насыпал на неё немного пороха у самого затравочного отверстия, закрыл полку.... Теперь засыпать в ствол пороха из футляра-зарядца, утрамбовать его шомполом, забить в ствол пулю - и снова забить её шомполом, к пороху. Ну, а затем черёд пыжа, тугого валика из войлока, что также трубется забить шомполом - причём крепко-накрепко забить в ствол! Так, чтобы ни пуля, ни порох не вывалились из карабина, во время конного марша пристегнутого к перевязи и носимого за спиной...

Все. Осталось "взвести" курок, оттянув его до упора назад - и тогда при нажатии спускового крючка камень-кресало ударит по пластинке-огниву (составляющему единое целое с пороховой полкой), высекая искру. Та запалит порох на "полке" - а следом, через затравочное отверстие, и забитый в ствол заряд... Сложно? Сложновато, конечно, но Семён видел у "старых" рейтар пистоли с колесцовыми замками - и остался весьма доволен своим оружием. Ибо если потерять ключ к колесцовому замку пистоля, последний уже не взвести... Это не говоря уже о том, что некоторые дрануны (стрельцы, разъезжающие на лошадях) по-прежнему вооружены устаревшими фитильными пищалями!

Впрочем, самое главное - пока Семён выполнял ставшие уже привычными ему действия по заряжению карабина, он успел немного успокоиться, прийти в себя. Шутка ли - враг большой силой идёт на битву! Вон, Микитка говорит, что Выговский объявился вместе с крымскими татарами... Нет, когда царская рать шла войной на мятежного гетмана, Орлов внутренне готовился к сече. Но за время продолжительной осады Конотопа новоиспеченный рейтар уже успел крепко привыкнуть к размеренной, едва ли не "мирной" осаде града... И вот, теперь уже сам гетман идёт на русскую рать с крымчаками и ляхами!

А значит, сечи не избежать...

К слову сказать, ожидания Семёна оправдались в полной мере. Раздражающая недавнего крестьянина суета (Орлов-то с младых ногтей привык к основательности, неспешности и размеренности труда землепашца) охватила весь лагерь князя Трубецкого. Понукающие возгласы младших и старших командиров, собирающих солдат, какафония сигнальных труб, отыгрывающих команды для каждого шквадрона (а то и роты!), вопли самих служивых, отчаянно зовущих товарищей и соратников... Орлов почувствовал даже гордость за свой полк - не зря барон Фанстробель гонял своих рейтар до седьмого пота, особливо же пополнение! Его шквадроны покинули расположение лагеря первыми, поротно строясь за оборонительным кольцом гуляй-города. Таким образом, они опередили как драгунские приказы, так и рейтарский полк Венедикта Андреевича Змеева - между прочим, отличившийся в бою со свеями под Гдовом!

Чем рейтары, служащие под началом Змеева, особенно гордились... Как, впрочем, и тем, что в их полку не было новобранцев из числа даточных людей. Но поди же - утерли "сивопалые" нос детям боярским да дворянами! Как и рейтарам немца Вилима Джонстона, выведшего своих солдат последними.

Н-да, утерли нос - что немного подняло общий настрой Орлова... Да и в чистом поле ведь дышится вольнее! Вот только не оставляет Семена неприятное, сосущее изнутри чувство, подрывающее его уверенность и боевой дух. Вроде всё и так - подняли по тревоге все три лагеря, и каждый покидают уже стройные ряды русских всадников, строящихся отдельными полками. Великая сила, многие сотни - да что там сотни, тысячи всадников! Да все одно же есть ощущение какой-то неправильности, что ли... Впрочем, разве ему, неграмотному крестьянину, думать сейчас о решениях воевод-князей в грядущей сече? Ему ведь просто не хочется в бой, потому как страшно...

Но вот уже и заиграла ротная труба, отдавая команду "вперёд". Да не только в роте Орлова, а во всех рейтарских шквадронах; полк Фанстробеля дружно и по команде потянулся вперёд - а за ним стронулись с места полки Змеева и Джонстона; драгуны же остались подле лагеря. Оно и правильно - конная "пехота" в кавалерийском строю сражаться не умеет, драгуны перед боем должны спешиться... А князь Трубецкой, по всей видимости, решил отбросить подошедших татар сильным ударом своей кавалерии! Потому и бросает в бой именно рейтар, привычных драться с крымчаками...

Впрочем, не только рейтар - так, от лагеря князя Ромодановского отделилась также "копейная" шквадрона. Всадники последнего, облаченные в рейтарскую броню, вооружены не карабинами, а длинными копьями и парой пистолей... Ну и саблями для ближнего боя. Шквадрона насчитывает свыше двухсот всадников - и с началом сечи выходит вперёд рейтар, беря короткий разгон для тарана единой линией!

Также от полка князя Ромодановского к полкам Фанстробеля и Змеева присоединились рейтары полковника Фангалена - а затем "чёрных всадников" догнали конные ратники из лагеря князя Куракина. Дети боярские да служивые касимовские татары, что двинулись сразу в голову колонны всадников - а также большой отряд запорожских казаков наказного гетмана Беспалого. Почитай - все конные черкасы! Последние правда, сильны как раз в пешем строю - но и всадники их в сече точно не будут лишними...

Почитай, большая часть всей русской конницы двинулась навстречу татарам!

Видя столь сильное войско, Семён невольно приободрился - а следующий подле него Микитка довольно осклабился:

- Всё, конец пану гетману! Татар отгоним, а там и с конными хоругвями ляхов сойдёмся! Наши конные копейщики гусарам их не уступят - а сила-то явно на нашей стороне. Сколько битые черкасами, царскими полками да свеями паны могли дать ратников предателю? Повсему видать, что немного... А уж про казаков и говорить нечего. Выговский их силой собрал, угрозами, что семьи казачьи извечным ворогам, татарам крымским в полон отдаст. А как мы поганых да ляхов погоним, так черкасы правобережные сами перейдут на нашу сторону...

Семён, не спеша перебивать товарища, выслушал до конца, лишь покачав головой:

- Твои слова да Богу услышать... А где, говоришь, на дозоры наши татарва напоролась?

Иванов легоньно пожал плечами:

- Говорят, что у Сосновки, сразу за рекой. Деревня у брода, помнишь?

- Помню...

На цельную версту (а то и поболе!) вытянулась огромная колонна конных ратников русского царя; в полном порядке миновала она брод у Сосновки - а там уже показались и крымчаки... Касимовские служивые татары, следующие в голове колонны, начали с ними перестреливаться; и те и другие ведь конные лучники, одна манера боя, да и кровь одна! Корень так уж точно... Но касимовские татары давно уже приняли руку русских царей и мало-помалу обжились в их владениях - а что прежнее родство? Так давно уже разошлись пути давних родичей...

Впрочем, перестрелка лучников лишь скрыла приближение к крымчакам рейтар полковника Фангалена. И по сигналу командующего русской конницей князя Семена Пожарского (двоюродного племянника Дмитрия Михайловича, героя Смуты), касимовские татары подались в стороны... А приблизившиеся к врагу рейтары дали густой слитный залп из карабинов! Сотни крымчаков лишились живота в един миг - а густое облако порохового дыма скрыло от глаз врага стремительный рывок "копейного" шквадрона... Всадники последнего бросили в тяжёлый галоп лучших, самых мощных и быстрых в стремительном разгоне коней - и протаранили не успевших бежать поганых, сминая и стаптывая всех, кто окажется на их пути!

Следом за шквадроном устремились в атаку и дети боярмкие, и казаки, и вся масса железных рейтарских полков. Драгуны из числа немецких наёмников Выговского, не успев дать ни единого залпа, развернули лошадей вслед за крымскими татарами, надеясь сохранить свои жизни... Да и крымчаки, опрокинутые стремительным натиском русских копейщиков, бросились стремглав бежать, надеясь спастись!

И князь Пожарский погнал их, погнал, не позволяя прийти в себя и опомниться, оторваться от преследования... Погнал в сторону Пустой Торговцицы, через гать и болото - где большая часть русской конницы вынужденно замедлилась. Да и колонна её заметно сузилась во время преследования...

Но ведь не отстают сотни служивых детей боярских от извечных своих врагов, крымских степняков! Мёртвой хваткой вцепились они в хвост татарской рати, словно ловчие псы, загоняющие волчью стаю... Без устали рубя оторвавшихся, замедлившихся всадников - да расстреливая татар в спину из собственных луков и пистолей!

Семён же Орлов, чей полк так и не успел вступить в бой, беспокоился лишь за Огонька, вынужденного нести всадника в какой-никакой броне, да ещё и участвовать в преследовании. Крепкий и нестарый ещё меринок явно степных пород, его верный конь все же порядком устал - и Семён буквально почуял, что верный друг вскоре захрипит, начнёт жевать удила с пеной на губах... А там ведь и недолго скакуну пасть. И где тогда искать замену? Тем более, что с Огоньком как-то сошлись же, сроднились...

Татары в конце-концов сумели оторваться, выбравшись на открытую местность. Впрочем, оторвались они лишь для того, чтобы собраться воедино, дав короткий отдых лошадям на довольно обширном поле - окруженном, впрочем, лесом с трех сторон, и заболоченной местностью с четвёртой. Дети боярские да казаки запорожские тотчас устремились на крымчаков, запертых в ловушке! А Семён Орлов, чей полк только-только покинул гать, неотрыно следуя за рейтарами Фангалена, вдруг подумал, что последняя словно узкое горлышко какого кувшина ведёт в открывшуюся его глазам долину... Неприятно кольнула его эта мысль - но тотчас запела ротная труба, подавая команду выровнять ряды! Что рейтары полковника Фанстробеля и принялись спешно выполнять, смещаясь на левое крыло русской кавалерии.

...Татары показались из леса внезапно. До поры они прятались на его опушке, где деревья растут не столь густо; возможно, поганые даже ухитрились очистить её от подлеска. Да ведь и в тени деревьев многочисленных всадников поначалу было не разглядеть... Но вдруг загремели барабаны - и огромная масса конницы рванула вдруг навстречу русским всадникам! Причём не пытаясь вступить в перестрелку по степняцкому обычаю (хотя на сближение крымчаки конечно стреляли) - но прежде всего давя массой всадников... Во много раз превосходящей числом русские полки!

Дети боярские и запорожцы Беспалого мгновенно оказались связаны боем; не успели толком встретить врага рейтары Фангалена и Джонстона. Командиры их просто растерялись - и вместо слитного, убийственного в упор залпа карабинов и пистолей татар встретили лишь хаотичные, не очень частые выстрелы... Однако же не растерялся полковник Фанстробель: заиграла полковая труба - и вторя её сигналу, подали команду развернуться фронтом к врагу и прочие ротные трубачи. Так получилось, что полк Фанстробеля встретил не главные силы хана Мехмед-Гирея, а встал на пути конницы Карач-бея, заходящей с левого крыла...

- Карабины готовь!

Семён кое-как отцепил собственное оружие от перевязи. С началом вражеской атаки время для него словно бы замедлилось - да и самому рейтару казалось, что он видит разгорающуюся битву словно бы со стороны, и что все происходит как бы и не с ним... Однако крик капрала, вторящего вслед за капитаном, привёл рейтара в чувство - но одновременно с тем его охватил и ужас. Смертный ужас, а вовсе не какой-то рядовой страх! Руки онемели, пальцы дрожали и не слушались - и потому отцепить карабин от перевязи лёгким, привычным движением рейтар не смог... А сдвинуть лядунку на грудь Орлов так и вовсе забыл!

- Целься...

Затяжной крик Гаврилова пронёсся по всей цепочке рейтар, повторяемый множеством капралов и офицеров. Поспешно взведя курок, Семён как можно плотнее вдавил приклад карабина в плечо, направив дуло в сторону врага. Целился он по стволу и небольшому выступу-мушке - взяв чуть ниже груди стремительно приближающихся татарских лошадей... При выстреле ствол карабина обязательно задерет, и круглая пуля должна устремиться именно во вражеских всадников! Скачущих столь плотно, что нет никаких сомнений - пуля попадёт в цель. Главное, правильно выбрать высоту прицела...

- Пали!!!

Семён послушно потянул спусковой крючок - стараясь сделать это простое действие без всякого рывка...

И отчаянно надеясь, что его выстрел не пропадёт даром!

Впрочем, результат его рейтар все равно не мог видеть - Орлов зажмурился, как только курок пошёл вниз, высекая искру... Ведь иначе вспышка пороха на полке могла его ослепить - а то и вовсе обожгла бы правый глаз.

Но как же громко грянул выстрел родного карабина! Слившийся в единый, оглушительный залп рейтар Фанстробеля...

Отдача толкнула карабин в плечо вроде бы и не столь сильно - и тут же Семён рванул шомпол, надеясь все же успеть перезарядить оружие! Но парой мгновений спустя левую щеку его вдруг что-то обожгло, дёрнулся и отчаянно заржал Огонек - а слева коротко свистнуло, и тут же послышался жуткий булькающий хрип... И только когда пороховое облако, окутавшее ряды рейтар после залпа чуть рассеялось, только тогда до Орлова дошло, что свистят густо летящие в них стрелы. А заодно и увидел, что хрипит дружок его, Иванов Микитка - отчаянно выпучивший глаза и тянущий в сторону Семена правую руку.

Левой же он закрыл густо кровоточащее горло, пробитое навылет степняцкой стрелой...

Зрелище было столь пушающим и одновременно отталкивающим, что Семён невольно послал отчаянно ржащего Огонька вперёд, нарушая единый строй полка... Впрочем, стоило ему обескураженно оглянуться, как Орлов тут же понял - рейтары, успевшие дать единственный залп по накатывающим на них татарам, уже на четверть выбиты густо летящими стрелами... И ведь бьют поганые навесом так, чтобы точно накрыть линию "чёрных всадников" Фанстробеля!

Осознав это, Семён вновь ударил пятками по конским бокам, надеясь вырваться из-под смертоносного града стрел. Плохо слушающийся, раненый срезнем мерин все же пошёл вперёд - а Орлов выпустил шомпол из правой руки. Перезарядить карабин не успеть - татары уже слишком близко, и приближающиеся степняки оголили клинки!

Страх, именно страх, а вовсе не храбрость, заставили Семена послать коня вперёд - а заодно и вспомнить о недавней своей покупке. Рванув из ножен трофейный польский палаш, Орлов скорее даже не закричал, а протяжно завыл от ужаса, предчувствуя скорый конец... Но ведь стоять на месте и ничего не делать, лишь ожидая приближающуюся смерть, было куда страшнее.

А ещё краем сознания Семён цеплялся за горькую обиду - обиду на свой скорый бесславный конец... Неужто сгинет, так и не срубив ни одного татарина? Да не бывать тому!

Видимо, заговорила в Орлове буйная казачья кровь, спавшая в Семёне большую часть его короткой жизни...

Молодой рейтар, в своём кольчужном "пансыре" и лёгкой мисюрке и сам похожий на крымских улан, устремился навстречу ворогу, твёрдо решив для себя, что одного - пусть хотя бы одного! - он обязательно достанет. Но отчаянно боясь как-то неумело, неуклюже ударить, он просто склонил клинок параллельно земле, стремительно сближаясь с летящим навстречу крымчаком... Наверное, столь же молодому татарину было так же страшно. Но он твердо держал саблю над головой, рассчитывая в последний миг послать коня чуть в сторону - и достать бешеного, дико завывающего уруса кончиком елмани! Рубанув под основание шеи рейтара, когда тот уже проскочит мимо...

Наверняка бы ему это удалось. Но когда татарин уже потянул поводья, посылая скакуна влево, цепко держащий его взглядом Орлов рефлекторно потянул руку с палашом к себе, разворачиваясь в седле боком, лицом к противнику... А после инстинктивно выбросил ее навстречу крымчаку - выбросил в длинном выпаде, достав острием "меча" бок ворога! И обоюдосторонний польский клинок возился под ребра вскричавшего от боли татарина - а поржавевшая сталь окрасилась красным...

В следующий миг шею Орлика поразила пущенная в упор татарская стрела - нацеленная в живот рейтара, она все же досталась бедному мерину... Оглушительно завизжав, животное рухнуло набок, подгребая собой и всадника. А от сильного удара затылком о земную твердь Семён Орлов потерял сознание...

Он уже не видел, как масса татарской конницы подобно неудержимой морской волне захлестнула заметно поредевшую цепочку рейтарского полка, задавив солдат Фанстробеля числом. В короткой, хоть и жаркой сече пал и полковник, и большинство его офицеров... Окружённые, сгинули в неравной сече также и дети боярские, и казаки Беспалого, и рейтары Фангалена; полковник разделил участь своих солдат.

Не было ни единого шанса у русских ратников - купились на старый как мир степняцкий прием ложного отступления. И попали в засаду всей крымской орды! Так, что на каждого воина было по меньшей мере пять татар...

Лишь рейтары полковника Змеева, едва-едва миновавшие гать, получили короткую передышку. Следующий впереди шквадрон конных копейщиков упрямо ударил в лоб, пытаясь пробиться к князю Пожарскому! Пробиться-то к воеводе они ещё смогли, а вот вырваться из гибельного кольца татарского окружения на израненых степняцкими стрелами скакунах - уже нет... Но рейтары Змеева встретили татар уже у самой гати, не позволив себя окружить - а после начали отступать назад, отчаянно рубясь с наседающими на плечи крымчаками... Теперь уже русские всадники стали жертвой, а татары охотником - но преследовать опытных и умелых в сече рейтар крымчаки не стали.

В конце концов, им ещё предстояло добить угодивших в хитрую западню русских всадников - и запорожских казаков с левого берега Днепра...

Глава 3.

…Тонконогий, порывистый в движениях арабский скакун нервно перебирал копытами под Петром Сергеевичем Бурмистровым, молодым всадником из числа детей боярских.

- Тихо, тихо... - успокаивающе прошептал он, поглаживая коня по шее, после чего подтянул перевязь с саблей, бестолково бьющей по ноге. Вроде уж и не первый день на царской службе – да все пока как-то нескладно… Для лета в Малой Руси было неожиданно прохладно – но набивной тягиляй, поддетый под прочную гусарскую кирасу согревал, как надежда на лучшее будущее.

- Ты, Петр, чего задумался? – окликнул товарища боярский сын Василий Шилов.

- Да больно как-то долго от наших вестей нету. Через реку перешли – и словно сгинули... А ведь ежели они с татарами схлестнулись – так мы должны звуки боя заслышать! Рейтарами залпами бьют, за версту, а то и за две грохот стоит… – скакуну, как видно, передалось смятенное состояние Бурмистрова.

- Тебе о том думать не надобно. Нам что Андрей Васильевич прикажет, то и делать будем! Скажут в дозор идти – идем в дозор! Скажут рубать воров да татар, будем рубать! – последние слова Шилов произнес с жарким предвкушением грядущей сечи и ратных подвигов. В отличие от Петра, его товарищ рвался в свой первый бой – и крепко надеялся на приказ воеводы Бутурлина…

Андрей Васильевич Бутурлин, более известный под прозвищем «Клепик», был человеком уважаемым и почитаемым. Немолодой уже воевода в бою не горячился, людей своих берег, побеждал ворога умением и хитростью – а потому среди ратников пользовался неизменным уважением и почтением. Дед Петра застал Бутурлина еще на воеводстве в Ливнах – а отец под его началом отправился на полудень, строить новую крепость на высоком, правом берегу реки Корочи.

Это было славное время, когда Московская Русь стремительным рывком продвинулась в степь на сотни верст, прикрыв огромный кусок богатого черноземом «Дикого поля» оборонительными валами, засеками, сторожами – и конечно, крепостями. Порядка десяти новых укреплений выросли на границе со степью всего за пару лет – и еще больше в последующие годы… Татары, не ожидавшие столь стремительного рывка Москвы на полудень, стройке новой засечной черты помешать не успели – да и не смогли. Ведь в ту пору крымчаки и турки безуспешно штурмовали захваченный донскими казаками Азов, приковавший к себе как лучшие силы осман, так и татар, вынужденных подчиниться султанскому приказу из Царьграда…

Да, практически стертый с лица земли Азов, основательно разрушенный турецкими осадными орудиями и тяжелыми мортирами, царь под свою руку принять не смог, и османы нынче отстроили новую, даже более мощную крепостью в устье Дона. Но благодаря подвигу донцов Московское царство сумело в кратчайший срок заселить и освоить огромный кусок плодородной черноземной земли! Сопоставимый размерами с не самым захудалым европейским королевством… Что позволило Руси быстро оправиться как от последствий Смуты, так и безуспешной Смоленской войны.

Правда, Корочу тогда еще молодой воевода Бутурлин достроить не успел – место, выбранное им для закладки крепости на меловой горе, сочли не самым удобным, и на следующий год уже воевода Львов поставил в Короче крепкий дубовый тын с пятью башнями, опоясанный рвом. А Андрея Васильевича сперва послали на воеводство в Кольский острог, затем в Воронеж, а затем вновь вернули в Ливны – для бережения от крымских татар... Когда же Богдан Хмельницкий поднял казачье восстание и попросился в царское подданство, Андрея Васильевича направили ему в помощь, позволив набрать служивых людей в следующий на Малую Русь полк – и Сергей Бурмистров вновь оказался под началом славного воеводы! Да только пять лет уже прошло с тех пор, как отец Петра пал от руки ляха… Вот и вышло, что Петр Сергеевич стал едва ли не последним представителем рода Бурмистровых по мужской линии (насколько ему самому было о том известно). Род сей был совсем небогат, и не особо знатен – ибо происходил от бежавшего откуда-то из Саксонии немца еще лет триста тому назад. Но при этом никто из Бурмистровых от службы государевой не бегал и живота своего на службе той не жалел!

- Петруха, ну продай ты мне коня! – с товарищами поравнялся русоволосый богатырь в добротном, сияющем на солнце стальными пластинами бахтерце и остроконечном шеломе.

- Который раз просишь. – отмахнулся Петр. – Ты, Алексей Григорьевич, лучше о предстоящем думай!

- А я всегда к сече готов. – улыбнулся здоровяк.

Он уже цельную седьмицу докучал Петру предложением купить коня за любые деньги. Ведь в отличие от Бурмистровых, дворянский род Жуковых обладал значительным состоянием! Но Петр и не думал продавать своего Ветерка – ведь подарок же отца, успевшего взять у ляхов жеребенка в качестве трофея. Ну, а заодно и кирасу с шишаком, да добрый карабин.... Жеребенок был или чистокровным арабским скакуном, или же очень близкой к последнему помесью с местными польскими лошадьми. А может, и татарскими… Но как бы то ни было, резвый и стремительный на скаку, Ветерок оказался также необычайно выносливым скакуном и слушался только Петра – а по всему «полку» Григория Ромодановского пронесся слух, что быстрее коня не сыскать.

Впрочем, Алешка Жуков внутреннее уже смирился с тем, что продавать скакуна Петр не собирается – и использовал сие предложение под предлогом подокучать, посмеяться или даже просто завязать разговор… Вот и сейчас, оглянувшись назад, он с гордостью сообщил:

- Красиво идем!

С этим было не поспорить – так что Бурмистров лишь согласно мотнул головой... Действительно, воины из полка князя Григория Ромодановского, следующие к броду через Куколку единой кавалерийской колонной в две с половиной тысячи всадников (за исключением высланных вперед разъездов из казаков донских да детей боярских), производят впечатление строгим порядком и равнением среди полков и шквадрон.

Так, впереди следуют драгуны полковника Инвалта в зеленых кафтанах, с легкими тульскими карабинами. Из последних еще можно стрелять с седла, в то время как для выстрела из тяжелого немецкого мушкета уже необходимо спешиться… Драгун в большинстве своем набирают из городских да слобожанских казаков. И стрелки отменные, и в пешем строю действовать привычны – но и лошадей хорошо знают и конному порядку обучены… Строгие и суровые лица у этих воинов – чуют, что будет сеча, и ждут ее хоть без страха, но и без особой радости.

А следом за солдатами полковника Инвалта неотрывно держатся десяток возцов с небольшими полевыми пушечками… Но хоть и не столь велики эти орудия, однако вблизи так шарахнут картечью, что никому мало не покажется!

В противовес драгунам – красные кафтаны да вороненые кирасы мценских рейтар Ивана Семеновича Саса. Рейтары, ловкие и молодцеватые, гарцуют на своих лошадях, готовые в любой момент ринуться в бой! Они доказали свою полезность еще при деде Петра – Степан Бурмистров однажды поведал, что в Смуту его спас немчин из рейтар, Севостьян… Шквадрону Ивана Саса князь Григорий Григорьевич придержал при себе, выделив Пожарскому лишь копейную шквадрону да рейтар полковника Фангалена.

Ну и, наконец, дворяне и дети боярские Белгородского разряда – да с ними также поместная конница воеводского полка Андрея Бутурлина, в коем служат Бурмистров со товарищами. Дети боряские, как говорится, кто во что горазд – но конный строй на марше держат! Ну и потом, у большинства ратников – прочные бахтерцы да шеломы, и пистоли да карабины заместо лука и стрел. Последние, впрочем, у некоторых всадников также имеются – и даже копья у кого-то из дворян есть! Но после огромных потерь, что русская поместная конница понесла в годы Смуты, искусство конной стрельбы из лука стало неуклонно забываться. Ведь сколько отцов тогда выжило, чтобы передать столь непростую ратную науку своим сыновьям?! Вот то-то и оно… А стрельбе из карабинов да пистолей выучиться куда проще будет – да и бьют карабины подальше татарской стрелы.

В конной перестрелке так уж точно…

Главное же – дети боярские Белгородского разряда привычны к схваткам с татарами, и при случае в бою со степняками не потеряются! Хотя боевой опыт имеется у всех полков и шквадрон… И ведь князь Ромодановский не просто так пустил вперед именно драгун да пушкарей – последние при появлении врага должны спешиться, построиться в линию и прикрыть соратников слитными залпами. В то время как дети боярские да рейтары смогут разойтись на крылья – и ударят по ворогу всей силой, прижимая татар к реке... Коих, впрочем, не видать даже на переправе.

Полуденное солнце, хотя и светит ярко, но не приносит тепла – зато весело играет бликами на копейных наконечниках да бронях московских ратников. Пыль за колонной всадников стоит столбом в полверсты! А глава этого грозного войска (уж по меркам Петра Бурмистрова, так точно грозного) – сам князь Григорий Григорьевич Ромодановский… Воевода успел неплохо повоевать с ляхами, отличился в бою под Городком – и поговаривают даже, что дружил с покойным гетманом Хмельницким. Но дружба сия была сложной – по слухам, споры между Григорием Григорьевичем и Богданом Михайловичем едва ли до мордобоя не доходили! Что не удивительно – ведь Ромодановский крепко не любит ляхов, а во время переговоров с делегацией осажденного Львова открыто издевался над панами и оскорблял их… Если бы все зависело только от него, Ромодановский и вовсе не вел бы переговоров с поляками, ибо его ненависть и презрением к ним чрезвычайно сильны! Впрочем, неприязнь не затмевает разума воеводы; в бою князь хладнокровен и бережет своих людей, не отправляя ратников на бездумную и напрасную погибель…

В то время как конный полк Ромодановского продолжает движение к реке, в воздухе повисло безмолвное напряжение. Князь вывел всю свою кавалерию из лагеря и получил в подкрепление всадников Бутурлина, не просто так. Согласно донесению гонцов, Семен Пожарский, возглавивший мощную конную рать, отбросившую было татар, увлекся погоней – но встретил главные силы Выговского! Так что ныне каждый шаг приближает ратников к битве – и каждый из них понимает, что закат увидят уже не все... Впрочем, грохота выстрелов покуда действительно не слышно – и отправленный в дозор Петр ныне лишь настороженно вглядывается в сторону реки да виднеющегося за ней леса.

А по сторонам, куда не кинь взгляда – бескрайние ковыли, колыхающиеся под порывами ветра, словно морские волны!

- Мчится кто-то. – Бурмистров прищурился, первым разглядев медленно рысящего на усталой лошадке одинокого всадника, следующего от переправы. А когда тот приблизился к устремившимся навстречу дозорным, последние с легким холодком разглядели страшно посеченную броню и бурую, подсохшую кровь, густо залившую бахтерец незнакомца…

- Разбили! Разбили нас, братцы! Татары, засада… Тьма их!

Петр не удержался, первым подстегнул Ветерка и помчался навстречу; вблизи стало понятно, что вырвавшийся из сечи всадник едва держится в седле. В притороченном к седлу колчане виднеется всего одна стрела – а вот из груди скакуна торчит уже татарская, да и из крупа тоже… Это, видимо, уже во время бегства.

- Кто таков? Ну же, рассказывай! – вопросил Петр, приблизившись к раненому; несмотря на все попытки придать уверенности своей речи, голос его предательски задрожал.

- Михайло Степанов я, сын Голенищев Кутузов… С поместной конницы князя Куракина… – выдавил из себя всадник, чьи губы задрожали от боли и напряжения.

На него было страшно смотреть: татарская сабля оставила глубокую метину на щеке и срубила кончик носа – а левая, сильно посеченная рука повисла безвольной плетью… И все же раненый продолжил свой сказ, понимая, как важны сейчас его сведения для следующих к броду московских ратников:

- У Сосновки татар встретили, ударили, крымчаки побежали. Через болота их погнали, через гать… Да только ждали нас в западне – как гать миновали, из леса выступила тьма кромешная! Тысячи и тысячи ханские, везде: спереди, сзади, по бокам. Попытались мы развернуться, но куда там! Тысячи стрел, братец, тысячи... Наших вроде немало было, сильная рать – но тут на каждого по шесть татар разом навалилось... Лишь рейтары Змеева, не успев толком гати миновать, сумели отступить да от погони татарской отбиться… Да теперь за ними уже сам Выговский с ляхами да черкасами поспевает!

Михайло страдальчески прикрыл глаза, уже совсем откровенно пошатываясь в седле – да и коня его бьют крупная дрожь: того и гляди, падет!

- Погоди, браток! – растормошил раненого Петр, чувствуя при этом, как отчаянно забилось сердце в груди. – С князем-то что?

- Того не ведаю... Коли выжил – так верный полон.

На последних словах взгляд конника окончательно потух, тело его обмякло; Петр едва сумел удержать раненого, чтобы тот не вывалился из седла.

- Выручайте, братцы! Нужно его в лагерь доставить, да коня заводного дать, иначе помрет. А я к воеводе, доложить! Разбиты Львов и Пожарский, а к броду уже Выговский с ляхами да черкасами спешит…

Быстроногий Ветерок словно ждал мгновения, когда Бурмистров бросит его вскачь. Не успевшая выгореть на солнце трава тотчас слилась в единый малахитовый ковер под копытами жеребца – а бьющий в лицо ветер аж выдавил слезу из глаз! Сперва Петр вознамерился скакать с докладом к своему воеводе – Андрею Васильевичу Бутурлину, доложить окольничему все как есть, а уж тот сам сообщит Ромодановскому… Но стоило дозорному приблизиться к драгунам, как по глазам ему ударил яркий солнечный блик, отразившийся от позолоты на зерцальном доспехе князя Ромодановского, следующего с драгунами в голове войска! И тотчас смекнув, что в столь напряженной обстановке он и сам имеет право обратиться с докладом к командующему конной ратью, Петр развернул скакуна к князю и окружающим его рындам – отборным ратникам-телохранителям.

- Куда-а-а! – конные стражи князя ожидаемо перегородили Бурмистрову путь одоспешенной грудью, и тот поспешно закричал:

- Беда, княже! Князья Семен Пожарский и Семен Львов разбиты ханским войском, угодили в западню! Уцелели только рейтары Змеева! Они оторвались от татар – но теперь отступают от Выговского, преследующего рейтар главными силами!

Словно в подтверждение слов гонца где-то далеко впереди послышались редкие выстрелы самопалов – а парой мгновением спустя неожиданно мощный, гулкий залп! Да белесое облако дыма поднялось за рекой в стороне лесной опушки…

Григорий Григорьевич, вовсе не старый еще, крепкий мужчина чуть больше сорока, напряженно воззрился вдаль – и только после обратился к гонцу, послав крепкого вороного жеребца вперед:

- Тебя-то как величать, сын боярский?

- Петр Бурмистров, Сергея Бурмистрова сын. – склонил голову всадник, подивившись силе голоса Ромодановского. Да и облику его он тожеподивился: черные густые усы, зачесанные в стороны – и до синевы выбритый подбородок на европейский манер! Да еще длинный такой, прямой нос… Крепок и тучен воевода – впрочем, тучность зерцальный доспех скрывает, а вот ширину покатых плеч уже никак не скрыть.

- Знавал батюшку твоего, Царствия ему Небесного. Достойный был воин… Не посрами память его!

- Не посрамлю! Жизнь за то отдам! – с жаром воскликнул Петр.

- Жизнь раньше времени отдавать не смей! После восьмого десятка в бою гибни. – улыбнулся воевода. – Понял приказ?!

- Понял! – Петр улыбнулся в ответ, но Григорий Григорьевич уже повернул голову в сторону трубача:

- Труби приказ «рысью»! Идем к броду, нужно успеть занять его прежде Выговского!

Глава 4.

Князь не зря приказал воинам поспешать – выйти к броду войско Ромодановского успело раньше врага. Как раз уставшие от боя и погони рейтары Змеева миновали реку – и тотчас были включены в полк Григория Григорьевича! Воевода дал отдых уставшим лошадям «черных всадников», но не позволил им самим отступить. Ведь с рейтарами Змеева его рать стала едва ли не на треть больше! Ничего, вышедшим из боя солдатам дали перевести дух, покуда драгуны сноровисто возводили земляные шанцы под орудия… Да прочие, также спешившиеся ратники строили гуляй-город из обозных возов и телег, взятых из ближайшей деревеньки. До появления Выговского на флангах орудийной батареи и занятых драгунами шанцев выросли сразу два открытых с тыла «табора» – да еще и надолбы успели поставить на выходе с брода, вбив в землю наспех заостренные и склоненные к врагу бревна… К Трубецкому был послан гонец с докладом – ну, а пока командующий русской ратью принимал решение, где и каким порядком встречать мятежного гетмана, Григорий Григорьевич решил во чтобы то ни стало задержать ворога на переправе!

Дети боярские под общим командованием Бутурлина заняли табор на левом крыле – рейтары, в свою очередь, на правом. Сам Андрей Васильевич также спешился – да еще и поднялся на одну из телег, чтобы все воины его видели. Но и ему самому с возвышение было сподручнее следить за врагом…

- Готовь карабины к бою, братцы! Но без команды не палить!

Далеко не у всех ратников поместной конницы имелись при себе достаточно дальнобойные кавалерийские карабины – большинство детей боярских предпочитали пистоли, да только последние хороши лишь накоротке, в ближнем бою… Тем не менее, стрелков с карабинами у Бутурлина набралось под три сотни, замерших ныне у сцепленных промеж собой телег – и благодаря подарку отца, Петр вошел в их число.

- По всему видать, погибать нам тут…

Жуков, также вооруженный ладным тульским карабином, тяжело вздохнул; Бурмистров неприятно удивился перемене настроения в необычно мрачном товарище и легонько толкнул его в бок.

- Ты же всегда готов к сече, нет? Хотя бы раньше смерти-то не погибай. – улыбнулся Петр, хотя и у самого под ложечкой засосало при виде массы вражеской конницы, скапливающейся на противоположном берегу. – Мне вон Григорий Григорьевич вообще помирать запретил до осьмидесяти лет.

- Ну, раз приказал, так ты сей приказ исполняй! – все же вымученно улыбнулся приятель. – А мне жена умирать запретила… Это даже посерьезнее наказ будет!

В этот раз Алексей улыбнулся уже пошире, попривычнее – да глаза его заволокло мечтательной дымкой при упоминании жены… Но тотчас над табором раздался зычный клич Бутурлина:

- Приготовились! Идут!!!

И действительно, враг двинулся вперед. Причем, если черкасы Выговского предпочли спешиться на том берегу, то наемные польско-литовские хоругви упрямо рванули вперед! Паны бросились в атаку прямо через брод, отчаянно подстегивая коней – как видно, рассчитывая смять силы Ромодановского первой же лихой атакой.

Не иначе, самоубийственной… Но Петру не было дела до их лихости, храбрости или безрассудства. Он не видел в ляхах отчаянных и достойных сочувствия смельчаков – нет, это были враги. Враги, отнявшие его отца… И сцепив зубы, Бурмистров лишь поплотнее утопил приклад в плечо, ловя на мушку скачущих к нему боком всадников, да с нетерпением ожидая команды воеводы.

Она не заставила себя ждать: Бутурлин резко опустил руку с булавой, нацелив ее в сторону ляхов – и зычно закричал, перекликая гигиканье и одиночные выстрелы всадников:

- Пали-и-и-и! – проревел воевода.

- За тебя, батя…

Петр утопил спусковой крючок карабина, на мгновение зажмурив глаза. Выстрел! Оружие не ударило, а лишь толкнуло в плечо – значит, верно приладил приклад; а вот открыть рот позабыл! Зря – гулкий залп сразу двух сотен кавалерийских пищалей ударил оглушительно, страшно; в ушах зазвенело, а табор поместной конницы заволокло густым пороховым дымом.

Но даже сквозь «вату» в ушах Бурмистров услышал второй залп, раздавшийся справа, от укрепления рейтар… А затем страшный грохот орудийных выстрелов – да четырехсот драгунских карабинов, подобно раскату грома ударивших по центру позиций Ромодановского!

Последние, впрочем, разрядили оружие в два слитных залпа, следующих друг за другом.

…Когда дым рассеялся, взору Бурмистрова предстала «мертвая» река – в буквальном смысле мертвая: сотни тел людей и животных усеяли брод и противоположный берег Куколки. Всего пара вражеских всадников доскакала до надолбов на русской стороне – и также бесславно там сгинула… Уцелевшие кавалеристы бежали, развернув лошадей, испуганных страшным грохотом – но покуда русские ратники принялись спешно перезаряжать карабины, у ворога появился шанс.

И черкасы рискнули им воспользоваться, бросившись в атаку пешими через брод, да двинув своих стрельцов к самому берегу…

- Целься!!!

Над табором вновь раздался зычный голос воеводы – вот только казаки Выговского, вооруженные мушкетами и пищалями, оказались быстрее. Да и оружие их по всему видать, дальнобойнее кавалерийских карабинов: с противоположного берега и переправы раздался густой залп – и свинцовые шмели засвистели вокруг ратников поместной конницы. Рядом с Петром послышался густой шлепок – и, оглянувшись, Бурмистров с ужасом воззрился на незнакомого ему ратника, с выпученными глазами зажавшего левую щеку. Из-под пальцев его густо потекла кровь – а мгновением спустя глаза раненого закатились, и тот рухнул наземь на подкосившихся ногах…

- Пали-и-и-и!!!

Опомнившись, Петр вскинул к плечу заряженный карабин, но из-за облака дыма, поднявшегося как на вражеском берегу, так и на переправе, он не смог разобрать, где противник. А затем грянул общий залп царских ратников – и, поколебавшись всего мгновение, Бурмистров выстрелил, уже не целясь… Тотчас о том пожалев.

- Идут черкасы! В сабли!

Из-за густого облака порохового дыма, затянувшего табор, что-либо разобрать оказалось просто невозможно. Правда, по центру вновь грянули залпы драгун, меняющих друг друга шеренгами, по всем правилам… Но у детей боярских не было такой выучки – да и такого количества стрелков с карабинами.

При этом залпы драгун, стреляющих уже не целясь, а лишь по направлению, заглушили все посторонние звуки, включая плеск воды и отчаянные крики раненых. Так что приказ воеводы стал лишь мерой предосторожности на случай, если кто-то из черкасов уцелеет и продолжит атаку…

Так ведь чуйка воеводу не подвела! И уцелели, и продолжили правобережные казаки свой яростный рывок – четко понимая, что уйти им уже никто не даст, что расстреляют их в спину на переправе… Что спасение лишь в ближнем бою, да в победе в сече! Причем, когда дым рассеялся, стало понятно, что большинство уцелевших черкасов ринулось именно на табор детей боярских. Еще десятки три-четыре их вцепились в колья надолбов, спеша раскачать их и вырвать из земли – в то время как перестроившиеся польско-литовские хоругви уже начали вторую атаку через брод, верхами!

- Да как они уцелели-то?!

- В дыму их не видать было – так что и палили мы не прицельно… В белый свет как в копеечку!

Петр, лихорадочно забивая пулю шомполом, ответил товарищу мимоходом; тот, впрочем, уже не услышал его, разрядив пистоль в голову черкаса, поравнявшегося с их телегой! Но другой казак тотчас запрыгнул на нее, замахнувшись для удара саблей… «Не успею!» промелькнуло у Петра в голове – и совершенно бездумно перехватив ствол карабина обеими руками, он словно дубиной ударил по ногам черкаса, сбив того наземь! Второй удар приклада обрушился уже на чубастую голову – пока Жуков, прикрывая соратника, разрядил последний свой самопал… И тут же зазвенела сталь – очередной казак налетел на Алешку, тесня его резкими, размашистыми ударами тяжелой мадьярской сабли!

Петр отбросил карабин, чтобы выхватить собственный клинок – и едва успел отшатнуться назад, уходя от неизбежной смерти… Теперь уже на него бросился чернявый, вислоусый казак с отвратительной гримасой ярости, исказившей лицо – и безумным огоньком в глазах.

В одно мгновение Бурмистров вспомнил все, чему когда-то учил отец; его сабля свистнула в воздухе – но противник ловко уклонился... И уже вражеский удар рассек воздух в вершке от лица Петра, чудом успевшего отпрянуть! Сердце ратника бешено зашлось от ужаса – в третий раз уклониться не сумеет… Страх придал сил и подстегнул вперед; скакнув к ворогу, Бурмистров от души рубанул сверху вниз, целя в чубатую голову! Но черкас умело закрылся поднятой над головой саблей – причем в самый момент удара казак подшагом влево сместился от сына боярского. Так, что клинок последнего словно бы соскользнула по блоку противника вниз… А затем ворог легко крутанул саблю кистей – и та, описав короткий полукруг над головой черкеса, устремилась к открытой шее Петра.

- А-а-а!!!

Не иначе Ангел-Хранитель выручил Бурмистрова, чуть подтолкнув того вправо; удар широкой елмани пришелся на кирасу – и уже потеряв силу, вспорол тягиляй, так и не добравшись до тела ратника… Все одно тот пошатнулся и упал на правое колено, потеряв равновесие – но прежде, чем казак бы рубанул вновь, уже на чубатую голову обрушилась сабля Жукова!

- Пригнись, братец!

Ничего не понимая, Петр все же послушался товарища, сгорбившись да наклонив голову вниз – разве что мельком успел разглядеть в просвет промеж телегами, что ляхи практически доскакали до вывернутых из земли надолбов… Но затем шанцы окутались дымом, грянул убийственный в упор залп картечи! И так же гулко грянуло над головой; только теперь Бурмистров понял, для чего Алешка призвал его залечь – организованные воеводой дети боярские разрядили пистоли залпом, также в упор по прущим вперед черкасам!

А когда дым над табором рассеялся, Петр облегченно выдохнул: картечь вновь остановила атаку всадников – а там еще и рейтары добавили из карабинов, и сами драгуны огрызнулись залпом, пусть и единственным. Досталось и атакующим табор поместных ратников черкасам – и когда прореженные польско-литовские хоругви обратились вспять, запорожцы устремились следом, справедливо посчитав, что без поддержки рвущейся к русским пушкам панцирной кавалерииу них нет ни единых шансов. И наоборот – пока московские ратники перезаряжают карабины, остается немного времени, чтобы уйти. Авось в спину-то палить не станут, поберегут порох…

- С тебя чарка. – Жуков с довольной усмешкой хлопнул Бурмистрова по плечу, после чего добавил – Как я и говорил, всегда готов!

- Спаси тебя Бог, мил человек! Но ты не зазнавайся – с тебя тоже чарка. Ведь черкас, коего я сбил с ног да прикладом приголубил, на тебя саблей замахивался.

Алексей неожиданно легко согласился, с ноткой едва уловимой горечи протянув:

- Пусть так. Выпьем меда хмельного, да хоть чуть-чуть забудемся…

Несмотря на все страхи Петра, впервые оказавшегося в реальном бою и едва избежавшего встречи как со свинцовой пулей, так и с казацкой саблей, Выговский не стал бросать своих черкасов да ляхов на новый штурм. Вместо этого уже казаки мятежного гетмана принялись возводить земляные шанцы на том берегу реки; пользуясь случаем, русские драгуны покинули батарею и спешно обновили надолбы.

А там уже прибыл и гонец от Трубецкого, призвавшего князя Ромодановского держать переправу столько, сколько возможно – в то время как командующий собирает силы в кулак и готовит позиции для полевого сражения…

Что показалось Бурмистрову немного странным – природа вокруг табора продолжала жить своей жизнью. Где-то вдалеке пели птицы, и ветер все так же неспешно шевелил ковыли – в зарослях которых вновь послышался стрекот кузнечиков. А может, он и не смолкал? И птицы пели вблизи – просто сквозь «вату» в ушах их плохо слышно? Так или иначе, в гуляй-городе царила другая реальность – реальность войны. Да, тела павших и раненых уже убрали – но пыль, поднятая ногами воинов, осела прямо в лужицы человеческой крови, припорошив их, но не скрыв. И пусть клубки порохового дыма давно уже развеялись, но обоняние ратников забивал стойкий запах гари, наглухо отрезавший любые иные запахи.

Впрочем, немногочисленным донским казакам, вставшим в табор вместе с детьми боярскими, все было нипочем. Раскурили люльки, затянули песнь:

- Вы ребята, молодцы,

Ляхов бити много!

Ой вы грозные донцы

Царева подмога…

- Лучше бы князь стрелецкие да солдатские полки, да батареи свои развернул бы у брода! Глядишь, Выговский восвояси бы и повернул!

Последнее замечание принадлежало Васе Шилову, воссоединившегося с товарищами – ему достался карабин увечного ратника, подраненного пулей в щеку. Брезгливо оттерев чуть запекшуюся кровь с приклада, Василий не удержался от едкого замечания – на что Жуков беззлобно ругнулся:

- Дурак! Что нам эти Конотопы, коли Выговский бежит с татарами да ляхами, ну? Вот перейдет гетман Куколку, сойдется в сече с русскими полками, надорвет свои силенушки хилые, пытаясь сбить нас с шанцев подготовленных… А как выдохнутся черкасы да татарове, так мы всей силой и ударим! К реке прижмем и всех ворогов порубим в капусту, на чем мятеж гетмана и закончится…

Петр молча покивал головой, соглашаясь с дворянином. Судя по всему, именно такую цель и ставил перед собой князь Трубецкой – разве что Бурмистров не был уверен в слабости рати Выговского. Вон, что говорил Михайло Кутузов? Татар – тысячи, вся ханская рать на бой явилась! Да и ляхов с черкасами на первый взгляд прорва… Коли и быть сече, легкой она точно не станет.

Словно в ответ на размышления Петра (вяло жующего, а скорее даже рассасывающего кусок жесткой солонины) с противоположного берега Куколки гулко грянул пушечный выстрел. Дымящееся ядро перелетело реку за пару ударов сердца – чтобы переломить телегу пополам в полсотни шагов от товарищей Бурмистрова! А затем, еще удар сердца спустя, вдруг грянул мощный взрыв – и тотчас с противоположной стороны выстрелили еще два орудия…

- Гранатами бьют черкасы! Отходим от табора, братцы, отходим!!!

Воевода первым разобрался, что происходит, и поспешил отвести людей. Черкасы подвезли пушки, поставили их на шанцы, и принялись густо обстреливать позиции княжеской рати. Русские артиллеристы попытались было ответить ворогу – но их легкие полевые орудия с черными стволами, кажущиеся вблизи грозными и внушительными, все же не смогли разрушить казачьих шанцев. А сбить чугунными ядрами удалось всего лишь пару вражеских пушек... При этом потеряли три своих, да обслугу побило знатно – ворог-то использовал гранаты! То есть полые внутри, не столь и большие ядра, наполненные порохом – и взрывающиеся, как только прогорит заранее вставленный в гранату фитиль. Если очень повезет, его можно успеть вытащить из ядра, не повезет… На дюжины шагов после взрыва никого в живых не останется.

В этих условиях Ромодановский отвел назад кавалерию, отставив крепко побитые таборы. Отвел он также и драгун, и пушкарей – но при этом собрал в кулак всех ратников с карабинами, включая и солдат Инвалта, и рейтар, и детей боярских! Причем последних, кое-как выстроив в одну линию, поставили впереди – и только вражеский обстрел кончился, как драгунские офицеры поспешно погнали к шанцам Петро с сотоварищами.

А на другом берегу Куколки польская труба уже заиграла кавалерийскую атаку…

- Сто-о-ой! Прикладывайся!

Быстро вскинувший карабин к плечу Петр, замерший в паре метров от свежей земляной насыпи высотой ему примерно по грудь, рефлекторно огляделся. Никакой прямой линии из детей боярских не вышло – замерли на месте ломаной кривой, словно причудливо изогнутая ветка…

- Целься!

Бурмистров поймал на мушку конскую грудь вырвавшегося вперед всадника – стараясь при этом выровнять ствол карабина единой линией к мушке.

Хотя ведь во время выстрела все равно же задерет ствол, и пуля полетит чуть выше – но при правильном прицеливании как раз в грудь или в голову ляха…

- Пали!!!

Дружно защелкали кремневые замки на карабинах – и тотчас грохнул общий залп детей боярских... На сей раз Петр догадался открыть рот – одновременно зажмурив глаза, так и что новую, непривычную для поместных ратников команду он расслышал вполне отчетливо:

- Садись!

Воины принялись спешно садиться на колено, чтобы не мешать рейтарам, вставшим куда как равнее, взять прицел по направлению брода. И как только пороховая дымка чуть рассеялась, открыв «черным всадникам» все еще скачущих вперед ляхов (благо, пушки черкасов разбили надолбы), прозвучала повторная команда:

- Пали!!!

Грохнул еще один залп – и мценские рейтары Саса поспешно сместились назад (благо, что ранее их полк был драгунским), пропуская вперед солдат Инвалта. А те вновь выждали, позволив дыму чуть рассеяться – и только когда ляхи уже выскочили на русский берег Куколки, раздался зычный рев:

- Пали!!!

Драгуны встретили ворогов залпом в упор! А потом и вторым, сохраняя идеальный порядок при смене стрелковых шеренг… И, наконец, последними встретили врага рейтары Змеева, огрызнувшись еще парой залпов! Густое облако пороховой гари затянуло брод; к тому мгновению, когда все русские ратники отстрелялись, Петр уже закончил перезаряжать карабин – с легким холодком в душе отметив, что на его перевязи-берендейки осталось лишь семь из двенадцати пороховых зарядцев. Почитай, больше трети боеприпасов уже израсходовано. А выдастся ли в круговерти боя случай добыть еще огненного зелья?

- Подымайся!

Наконец-то детям боярским позволили встать; Бурмистров тотчас вскинул карабин к плечу – но его взору вновь предстала лишь «мертвая река» да спины уцелевших всадников, развернувших лошадей! И пусть на сей раз польско-литовские хоругви не встречал огонь из таборов, разящий вдоль колонны всадников с обеих сторон… Но правильная, точно выверенная смена стрелковых шеренг позволила Ромодановскому дать по ворогу аж пять залпов! Причем последние четыре били ударили уже в упор… А поскольку князь сосредоточил своих стрелков строго напротив переправы, то и плотность их скученной стрельбы была немногим слабее, чем огонь картечи!

- Ну что, черкасы снова через брод пешими ринутся?

Шилов кивком головы указал на двинувшихся к речному берегу пешцев противника, вооруженных мушкетами – на что Петр лишь отрицательно мотнул головой, а Жуков простодушно усмехнулся:

- Ты посмотри на них – все в единой одежке, словно наши стрельцы! Нет брат, это не иначе как драгуны ляхов… Палить по нам будут залпами – у них, кажись, карабины немецкие. Пули тяжелые и далеко летят…

Но Алексей оказался прав лишь наполовину. Первыми по русским ратникам, укрывшимся за шанцами, открыли огонь пушки Выговского.

Глава 5.

…- Давай к шанцам, за ними укроемся!

Жуков, не дожидаясь команды незнакомого драгунского офицера, первым нырнул за земляной валик – и товарищи последовали за ним, подав пример прочим детям боярским, вставшим в первой линии… Васька же Шилов, в силу природного любопытства и неуемности характера (ну точно, шило в одном месте!) высунулся за гребень шанца – и тотчас нырнул вниз: с противоположного берега раздался густой залп польских драгун!

- Слышишь, дворянчик, врешь ты все! Пули у немецких карабинов может и тяжелые, но бьют они не шибко дальше наших «тульцев»! Вон, драгуны ляхов у самой кромки воды встали, вполне можно достать!

Алексей, однако, ничего не ответил, напряженно вслушиваясь в разрывы граната, накрывших позицию русской батареи. Русские драгуны и рейтары уже подались назад, спасаясь от бомб и залпов вражеских стрелков – однако последовать за ними было опасно… И просто страшно. Только поднимешься, покажешь спину – и тут же в нее прилетит здоровенная пуля, выпущенная немецким карабином!

- Есть кто из сотенных голов иль драгунских офицеров?!

Собравшись с духом, Жуков решился принять командование на себя – и, не дождавшись ответа, еще громче закричал:

- По моему приказу встаем! Пищали на гребень шанцев – и укрывшись, палим по ворогу… Давай!!!

Заслышав крик товарища, Петр пружинисто распрямился – и тотчас умастил ложе карабина поверх земляного вала, стараясь как можно быстрее поймать драгун на мушку. Прицел взял на уровне колен, рассчитывая попасть в живот – и только вдавил приклад в плечо, как тотчас раздался крик Алексея:

- Пали-и-и!!!

Петр послушно утопил спусковой крючок – выстрел! Карабин вновь толкнул в плечо – а шанцы окутались густым дымом; ведь дети боярские в большинстве своем успели перезарядить оружие. Так что теперь залп по меньше мере сотни ратников накрыл польских драгун, замерших у воды столь ровной, четкой линией, словно на смотре! Ну, так по ней и целиться было сподручнее… С противоположного берега Куколки раздались отчаянные крики увечных – но и пушкари черкасов мгновенно сообразили, что за земляными укрытиями остались русские ратники, и перенесли огонь на них.

Гранаты стали густо взрываться за спинами детей боярских, отсекая путь к отступлению и калеча осколками…

Первым сориентировался пронырливый Шилов – не дожидаясь, когда очередная бомба рванет точно за их спиной, он вновь высунулся за гребень шанца, и тотчас полез через насыпь:

- Айда за мной, братцы!

Второй раз приглашать не пришлось – и Бурмистров, и Жуков тотчас смекнули, что земляная стенка дает защиту, если только граната взрывается перед ней. А вот даже не очень глубокий, узкий ровик оставшийся перед шанцами есть куда лучшее укрытие… На манер апрошей! Конечно, специально их не копали – но ведь нужно же было драгунам да пушкарям откуда-то взять землю для укреплений? Да и дополнительное препятствие на пути врага, что ныне так выручило детей боярских! Поместные ратники поспешили укрыться во рву, надежно схоронившись от осколков; теперь разве что бомба угодит точно в траншею – но шанцы на то совсем невелики.

- Васька, здорово придумал!

Петр потрепал товарища по плечу, тот же вымученно улыбнулся – вроде и схоронились, но все одно ведь страшно… Страшно было и Бурмистрову – но он первым решительно взял карабин в руки, принявшись засыпать в ствол порох из зарядца, да трамбовать его шомполом.

- Перезаряжай пищали, братцы! Ведь отстреляются – и снова конницу пустят!

Жуков с некоторым неодобрением посмотрел на Петра, перехватившего у него бразды командования, но ничего не сказал – совет-то в любом случае был дельный… И действительно, как только вражескую батарею заволокло дымом столь густо, что черкасы уже не могли целиться, в клубах дыма послышался сигнал польской трубы, играющей «атаку».

Шилов только и выдохнул:

- Ну, пошла Настя по ненастьям…

В то время как сам Петр горячо прошептал:

- Господи, спаси и сохрани!

За спинами детей боярских, пока еще на отдалении послышались стремительно приближающиеся шаги сотен ног – русские драгуны и рейтары вновь побежали к шанцам, спеша успеть встретить вражеские хоругви на переправе. Но, как только дым на противоположном берегу Куколки развеялся, Бурмистров с удивлением понял, что вражеская кавалерия в атаку не пошла! Неужто уже повыбило всех самых отчаянных и храбрых дураков из числа спесивых панов, и те отказались идти в атаку?!

Нет… Ответом на предположение Петра стал грохот ударивших разом черкасских пушек – да взрывы гранат за спиной, да крики пораненных русских ратников, угодивших под удар врага…

- Обманул, гадина, обхитрил, провел!

Жуков в ярости ударил кулаком по стенке траншеи – на что помрачневший Бурмистров негромко заметил:

- Руку не зашиби… Сейчас наши откатятся назад – вот тут-то ляхи и попрут буром через брод. Нам их одним встречать – так что каждый стрелец на счету…

Алексей удивленно выпучил глаза – а после, согласившись с доводами товарища, зычно воскликнул:

- Приготовились, братцы! Сейчас ляхи через реку пойдут – а мы по лошадям ударим, как только паны к броду приблизятся! Так мы их замедлим – да глядишь, успеем перезарядить пищали-то, когда через реку перемахнут!

Никто ничего не крикнул в противовес словам Жукова, только Шилов тихонько заметил:

- А ведь прав ты был, Петруха…

Действительно – как только попавшие под артиллерийский обстрел ратники в смятении подались назад, к броду уже без всякого сигнала трубы или горна во множестве устремились польские всадники.

- Братцы, прикладывайся, целься! По лошадям целься!

Петр, высунувшись из ровика, послушно прицелился, положив указательный палец на спусковой крючок – да на мгновение задержал дыхание, чтобы сподручнее было удержать мушку ровно…

- Пали-и-и!!!

Щелкнул замок; кремень выбил искру, запалившую порох на полке – и Бурмистров выдохнул в тот самый миг, когда грохнул выстрел, а карабин привычно толкнул в плечо. Вновь потянуло густой пороховой гарью, дымная пелена закрыла обзор – но сейчас ратник поместной конницы даже не пытался вглядеться вдаль, надеясь угадать, попал он или нет. Нет, Петр принялся спешно перезаряжать оружие, на краткое мгновение опередив отчаянный крик Жукова:

- Перезаряжай, братцы, перезаряжай!!!

Насыпать порох из зарядца, утрамбовать… Забить пулю шомполом, сверху тканевый пыж… Отвести курок назад, открыть полку дрожащими от напряжения пальцами! Поспешно насыпать на нее немного пороха из натрусницы – в надежде, что затравочное отверстие не забито нагаром, вроде ведь до того чистил…

В спешке Петр перепутал порядок заряжания – обычно ведь подготавливают к бою замок, а уже потом возятся со стволом… Но ему было простительно, Бурмистров спешил подготовить карабин прежде, чем на берег выскочат польские всадники – готовые рубить русских саблями и палить в них из самопалов! Но когда дым рассеялся, сын боярский буквально обомлел: река оказалась совершенно пуста. Да, противоположный берег у входа на брод завален телами раненых, еще дергающихся и отчаянно визжащих лошадей, бьющих копытами по воздуху – или другим увечным животным. Крепко досталось и наездникам, угодившим под залп поместных ратников! И все же ляхи могли продолжить атаку даже несмотря на затор из тел раненых лошадей, пусть и упустили бы время…

Как видно, самых горячих голов действительно повыбили!

Выговский наверняка пытался организовать новую атаку. Но ни черкасы, большинство которых мятежный гетман насильно собрал в войско под угрозой продажи их родных в татарский полон, ни понесшие существенные потери панцирные всадники в бой не спешили. В итоге к реке вновь двинулись польские драгуны – но укрывшиеся в «апрошах» дети боярские практически без потерь расстреливали врага залпами, загнав драгун обратно в шанцы! Знал бы Выговский, что у русских ратников заканчивается уже порох в зарядцах, наверняка бы заставил хоть кого-то пойти в бой, но… Гетман решил извести противника артиллерийским обстрелом – и потерял время.

Ибо уже русские драгуны приблизились к оставленным ранее шанцам настоящими, извилистыми апрошами, словно при осаде крепости! Они да рейтары Саса сменили уставших и пораненных детей боярских, коих князь Григорий Григорьевич лично благодарил за верную службу, что удержали брод в самый напряженный момент боя… Ратники успели даже развести костры и запарить пшенной каши с солониной, и отобедать на глазах у разъяренного гетмана! Но очередная наспех организованная им атака пеших черкасов была вновь отбита – после чего на броду до самого вечера продолжалась вялая перестрелка…

Пока вдруг не раздался заполошный крик:

- Татары прорвались! Татары нас обошли!!!

Петр Бурмистров со товарищами к этому времени вернулись в апроши – в числе сотни восстановивших силы детей боярских, треть которых получили карабины увечных или убитых соратников. Ничего не попишешь – крик вызвал неподдельную панику среди ратников, а тут еще и черкасы с имеющимися у них пищалями да драгуны ляхов двинулись к берегу плотными, ровными шеренгами!

- Пали-и-и! Пали-и-и!!!

- Отходим!

- Окружают татарове!

- К лошадям!!!

Кажущаяся несокрушимой оборона русских воинов, залегших в апрошах, мгновенно рассыпалась из-за охватившей воинов паники. Напрасно надрывался Жуков, попытавшийся было вновь организовать ратников – крик бегущих, выпрыгивающих из траншей людей, повернувшихся спиной к ворогу, заглушай его голос… Как и команды сотенного головы Васильева, как и окрики драгунских офицеров, призывающих к порядку.

Лишь десятая часть ратников, среди которых был и Петр Бурмистров, все же встретили врага пальбой вразнобой… Встретили, но остановить не смогли.

У большинства же ратников перед глазами застыл Голенищев-Кутузов и прочие, подобные ему страдальцы (или счастливчики?), чудом выбравшиеся из татарской западни – посеченные саблями, пораненные стрелами, залитые кровью… Чем обернется татарский полон, они представляли вполне себе ясно – и теперь, когда степняки обходили их, замыкая кольцо гибельного окружения, мужики загнанной дичью рванулись прочь из охотничьего загона крымских людоловов!

Вот только зря они подставили спину польским драгунам – грохнувший с того берега залп собрал богатую жертву среди бегущих… А уж там ожили и пушкари Выговского – и вой, крики увечных, поднявшиеся на русском берегу, заглушили все прочие звуки!

Бурмистров и его товарищи потеряли несколько лишних мгновений на то, чтобы разрядить свои карабины в сторону врага – это их и спасло. Петр только-только вознамерился выбраться из ровика, когда со стороны ляхов раздался залп… И опередивший его ратник, рухнул обратно в окоп с выпученными от боли глазами; под спиной его мгновенно растеклась лужа крови.

- Уходим! По апрошам уходим, не высовываясь!

Жуков подтолкнул обоих товарищей – Шилов вознамерился было перезарядить карабин, Бурмистров хотел помочь увечному. Но Алексей крикнул ему на самое ухо, подталкивая в спину:

- Он тяжело ранен, быстро кровью изойдет! Сам пропадет, и тебя за собой потянет! Уходим!!!

Петр послушно побежал вперед по траншее, уже соединенной с извилистыми апрошами драгун, на ходу прицепив карабин к берендейке. Вот только апроши оказались заняты ратниками, кто еще не успел их покинуть – или кто вовремя спрыгнул обратно, спасаясь от осколков гранат! Быстрого и стремительного бегства у товарищей не получилось – а когда бомбы перестали рваться среди шанцев, Бурмистров вдруг четко осознал: враг уже на берегу.

- Братцы, ляхи здесь! Промедлим, тут и останемся!

Петр первым выскочил из ровика – и тут же на глаза ему попался мертвый рейтар. Возможно, офицер – прямо на кирасе его в специально чехле на перевязи покоился пистоль, наверняка заряженный. Второй лежал подле руки мертвеца… Недолго думая, Бурмистров подхватил тот пистоль, что был в нагрудной чехле – павшему уже без надобности, да и оставлять ляхам какой смысл? А заряженный самопал в ближней схватке точно лишним не будет…

Убедиться в истинности этого утверждения пришлось уже в следующий миг – над самым ухом раздался отчаянный крик Жукова, рванувшего из-за пояса собственный пистоль:

- Ляхи!!!

И действительно – отряд драгун в конном порядке перемахнувших через брод, теперь спешились, перемахнув через земляную насыпь шанцев. Кто-то схватился за карабины, кто-то в азарте потянул уже сабельки из ножен… И на пути их оказались Петр со товарищами, да еще несколькими ратниками из детей боярских.

Грохнул выстрел пистоля, потом еще один – вслед за Алексеем свой единственный самопал разрядил в ворога Шилов. В ответ также вразнобой ударило несколько выстрелов – но как видно, целились драгуны или в бегущих, или в соратников Петра. Ему повезло, свинцовый шмель вновь просвистел рядом; свой же пистоль Бурмистров разрядил в рванувшегося к нему первым ляха – и тотчас болезненно вскрикнул.

Вражеская пуля хлестнула по щеке, буквально срезав мочку левого уха!

А следом, сквозь облачко порохового дыма на Петра ринулся поляк с яростно перекошенным с досады лицом – стрелял в голову москаля, да тот дернулся в последний миг, вот и промахнулся!

Противник Бурмистрова не иначе как офицер – настоящий шляхтич, настоящий павлин. Парчовый кунтуш, да кольцо с каменьями прямо на правой руке, сжимающей эфес сабли… Последняя молнией устремилась к Петру, но тот успел перекрыть собственным клинком; впрочем, тяжелый удар врага едва не провалил его блока! Сталь высекла искру при ударе о сталь – и в тот же миг кольцо попало на глаза Бурмистрову, невольно отметившему украшение…

Еще удар, стремительный, резкий, смертоносный! Русский ратник едва успел отпрянуть, мельком взглянув на противника; глаза пана горят яростью, а на губах его играет презрительная усмешка. Сейчас расправится с молодым москалем – и примется за другого… Уверен в себе, наверняка опытен, по-польски спесив! А ведь вокруг кипит сеча – раздается лязг встречающихся клинков и глухая брань соратников, коим сам Петр никак не может помочь. Да и они не могут прийти на помощь товарищу…

А вот ляху вскоре поспеет подмога!

- За отца!

Разжигая в себе ярость, заглушившую природную неуверенность и страх, Бурмистров ударил первым – но ударил слабо, тут же отдернув руку с клинком… Получилась какая-то неловкая, топорная обманка – но перекрывшийся саблей шляхтич с яростным ревом рубанул вдогонку! Но клинок его вдруг соскользнул по лезвию дедовой сабли, направленной острием вниз… А Петр, сместившийся вправо коротким подшагом, точь-в-точь повторив движение чернявого казака, крутанул саблю над головой – и рубанул наискось, сверху вниз, вложив в удар всю злость на врага!

- За отца!

Удар рассек шею шляхтича с протягом, и противник замертво рухнул наземь – вовремя! На Петра тотчас налетел еще один драгун, чуть-чуть не успевший на выручку офицеру – и его клинок со звоном встретился с дедовской саблей Бурмистрова. Отцовская сгинула вместе с батей… Петр парировал удар и скакнул назад, разрывая дистанцию – но поляк тут же пошел на сближение, закрутив клинком настоящий круг смерти! Впрочем, уже в следующий миг его сабля прервала завораживающую пляску отточенной стали, рухнув на голову Петра… Тот чудом успел перекрыться – и даже рубанул вдогонку, но противника успел отскочить назад, изрыгая отборную брань. Бурмистров не остался в долгу:

- Собака польская!

- Курва!

Лях вновь пошел на сближение – и резко рубанул от себя, снизу-вверх! Удар его пришелся на «заставу», первую треть клинка – и ведь драгун специально целил по сабле! Она едва не вылетела из пальцев Бурмистрова – а кисть его пронзило острой болью… Поляк же тотчас вскинул клинок над головой, крутанув для добивающего удара – но в сей же миг Петр увидел, почувствовал нутром свой шанс! И прежде, чем наточенная елмань обрушилась бы на его шишак, он с шагом навстречу ворогу резво присел, закручивая корпус влево… И одновременно с тем рубанул саблей с протягом, через незащищенный живот противника!

Готов…

- Уходим к коням, уходим!!!

Жуков также вышел из схватки победителем, потянув за собой пошатывающегося, раненого в правую руку Шилова; Петр мгновенно сориентировался и подставил товарищу плечо – но уйти бы им никто не дал… Как вдруг едва ли не над самыми головами детей боярских загремели выстрелы карабинов и пистолей – Ромодановский отправил на выручку своим воям рейтар Саса, приведших также заводных коней! Залп рейтар остудил пыл ляхов – а уцелевшие ратники со слезами счастья принялись забираться в седла чужих коней. Лишь бы вырваться!

На счастье Петра, Ветерок сам рванулся к Бурмистрову – а Жуков помог ему усадить Шилова в седло. Верный жеребец недовольно всхрапнул – но хозяин его уже ловко запрыгнул в пустующее седло незнакомого ему пегого коня, да схватил Ветерка под уздцы.

- Уходим!!!

Внутренне Бурмистров готовился к худшему – к прорыву сквозь густую массу татар, сквозь дождь из стрел… К аркану на своей шее. Но оказалось, что князь сумел организовать отпор крымчакам, бросив навстречу прорвавшимся рейтарский полк Змеева практически в полном составе! А следом и часть конных детей боярских… В свою очередь, и татарва миновала неизвестный русским ратникам брод (указанным, как позже оказалось, перебежчиком-запорожцем) не в полном составе ханской рати.

Рейтары встретили врага залпом в упор – после чего началась хаотичная конная схватка, в которой смешались «черные всадники» и дети боярские, крымчаки и ногайцы… Но русские воины эту схватку выиграли, отбросив степняков в яростной сече!

А уцелевшим драгунам, детям боярским и рейтарам Саса повезло поспеть уже к самому концу боя – и благополучно вырваться из гибельного кольца окружения с прочими воинами князя Ромодановского…

Закатное солнце медленно опускалось за горизонт, окрасив землюцарственным багрянцем. Последние лучи его нежно коснулись ковылей и прочих степных трав, обратив их в золотистые и медные волны, потревоженные ветром... Каждый стебель, каждая цветущая ромашка или ржаной колосок пшеницы словно начали вдруг светиться – как будто и сами впитали в себя солнечные лучи!

Но и ведь сам небесный свод обратился холстом гениального художника, кисть которого смешала голубые, оранжевые и пурпурные оттенки, причудливо перетекающие друг в друга…

А еще ветер принес с собой ароматы степи — свежесть полевых цветов, сладковатый запах трав и легкую нотку земли, прогретой солнцем. И все это было столь необычно и непривычно после цельного дня, провонявшего сгоревшим порохом да людской кровью… Столь разительным был контраст между красотой созданной Творцом природы – и мраком бойни, едва не затянувшей в свои гибельные объятья Петра Бурмистрова, сколько раз шагнувшего сегодня к самому краю! Что из глаз ратника по щекам его невольно побежали слезы…

Впрочем, оплакивал он тех ратников, кто остался на переправе, павших на его глазах товарищах, кому он уже никак не смог помочь… А заодно и всех тех несчастных, кто угодил в ловко подготовленную ханом западню.

Так закончился первый, самый черный день битвы при Конотопе… Но, в сущности, решающее сражение ведь только начиналось!

Глава 6.

Небо, усыпанное звёздами, словно бархатное покрывало, простирается над бескрайними полями, а в ночном воздухе витает сладковатый аромат цветущих трав. Луна, как огромный серебряный диск, освещает землю под ногами, придавая ей какой-то особенный, таинственный и сказочный вид... А где-то в кустах поёт малиновка, её мелодия нежна и трогательна – словно она сама влюблена в эту ночь.

Также вдалеке слышится тихий шёпот ручьев, бегущих к реке – извивающихся по земле, словно живые ленты. Вода их переливается серебром, отражая лунный свет – а вот в глубинах реки темно и страшно. Впрочем, упокоившимся на дне ее мятежным черкасам да ляхам, наверное, все равно…

Конница Ромодановского отступила к укреплениям русского войска, когда луна уже поднялась в небо и вошла в силу. Ратники шли молча, едва ли не в полной тишине, беспокоемой только лошадиным храпом и короткими командами офицеров да сотенных голов. Последние, стиснув зубы, считали потери – убитыми, сгинувшими при отступлении, ранеными. Но все же голоса командиров, полные твердой решимости, звучали над тихой поступью угрюмо молчаливых всадников… В свою очередь, князь по своему обыкновению держался в голове колонны – и что важно, он не выглядел растерянным, совершенно! Словно заранее знал, каким будет исход первой схватки.

А может, лишь только делал вид, что знал…

Ночную тьму пронзают багровые огоньки казацких люлек – да лунный свет изредка отразится серебряным бликом от шелома иль наконечника копья... И едва ли не каждого воина терзают мрачные думы.

Конница Пожарского окружена и разбита, сгинули тысячи русских всадников да верных казаков. Бой на броду, где полк Ромодановского запер втрое превосходящие силы ляхов и черкасов, проигран – несмотря на всю храбрость и жертвенность русских ратников, да военный талант самого князя. Обошли татары, зашли в тыл… Сколько товарищей сгинуло в сече? Сколько раз сами уцелевшие были на волоске от гибели?!

А ведь главный бой еще впереди…

Впрочем, ныне взгляды ратников устремлены к столь близким уже огням лагеря князя Трубецкого, а их обоняние ловит ароматы наваристого солдатского кулеша, запаренного с солониной, луком и добрым малоросским салом! И настроение уже поднимается – сейчас отведают горячего на ночь, а там уже блаженный отдых от тяжких ратных трудов… Да, завтра сеча – но ведь Бог сегодня же сберег в бою? Так и кручиниться нечего – все одно у каждого своя судьба, каждому Господь прочертил свой путь. Выжившим в бою слава – а павшим? Так павшим воям, положившим живот за други своя, прямой путь в Царствие Небесное…

Петр Бурмистров также с жадностью ловил ароматы харчей, ведя под уздцы отцовского коня – да приглядывая за пытающимся заснуть прямо в седле подраненным товарищем.

- Не кручинься, Петя! Не так и крепко нашего Ваську задело, да и перевязали мы его крепко. Глядишь, поест, поспит – а там уж завтра вновь плечом к плечу с нами встанет!

- Твои бы слова да Богу услышать… – улыбнулся Петр. Ему было не так просто настроить себя на добрый лад, как неунывающему Жукову – но присутствие боевого товарища заметно укрепляло его, придавало сил.

- Все хорошо будет, поверь, Шилов у нас везучий! – хохотнул тезка. – На него ведь сразу двое навалилось, и тот удар должен был голову нашему Василию снести! Да лях в последний миг на мокрой земле поскользнулся и отступился, вот сабля только руку и задела, представляешь?

- Представляю… – негромко протянул Бурмистров. – Да я же ведь не только за Василия переживаю. Первый день битвы мы, почитай, проиграли. А что принесет новый рассвет?

Но Алексей лишь беспечно махнул рукой:

- Знамо дело, победу. Думаешь, ратники князей Пожарского да Львова запросто так в сече с татарами сгинули? – тут голос товарища изменился, погрубел от злости на крымчаков. – Уж с рейтарами-то один к одному размен шёл, не меньше! Да и с ляхов мы на броду здорово спесь шляхетскую сбили, там за каждого нашего ратника по три ворога сразили, не меньше!

После непродолжительной паузы Жуков добавил:

- Сия сеча была только затравочкой к главному сражению – а уж всей силой когда мы столкнемся с изменником Выговским, так верх возьмем, точно тебе говорю!

Немного помолчав, Алексей куда тише добавил:

- Хочу к Змееву в рейтары проситься. Его ратники словно заговоренные – и из западни ханской вышли, и от Выговского успели уйти, и из татарского аркана, что едва ли не всю нашу рать у Куколки задушил, пробились… А под началом столь славного полковника я и сам быстро в офицеры выбьюсь!

Петр лишь согласно покивал – в душе, впрочем, немного огорчившись тому, что проверенный в бою друг может покинуть сотню. Но… Это его воля – а стольник Змеев действительно известен в войсках. Отличился рейтар еще в самом начале ратного пути под командованием Исаака ван Бокховена. Да и под рукой самого царя-батюшки Алексея Михайловича Змеев храбро бился со шведами – и науку воевать верхом на иноземный манер выучил безупречно.

К слову, ныне полковник ехал рядом с князем, негромко переговариваясь с последним. Не иначе, обсуждали вдвоем прошедший бой – но ведь все одно же, верный признак расположения к Змееву!

- Уже близко совсем… – выдохнул Василий усталым голосом, и ему поддакнул держащийся вблизи товарищей худосочный парень, практически мальчишка. – Смотрите, встречают нас!

Парня кличут Прохором, Прохором Ушаковым. Также из дворян – и род его достаточно богат, чтобы младший сын мог щеголять в добром бахтерце, а в довесок к карабину имел пару рейтарских пистолей…

А русские ратники действительно вышли встречать отступающее войско князя Ромодановского, впереди послышался одобрительный гул. Воины уже знали, что Ромодановский и его люди не дали труса – и целый день сражались с втрое превосходящим их числом ворогом! Как и то, что сумели вырваться из татарского аркана, едва не «задушившего» полк на берегу Куколки… Впрочем, крымчаки итак собрали богатый полон в прошедшем бою. Конечно, князь Трубецкой попытается выкупить своих людей, и цену наверняка предложит большую, чем османские купцы в Каффе да Керчи – но тут весь вопрос в том, удастся ли договориться с татарами о выкупе полона, пока идет брань…

Пока шел бой на броду, пешие ратники время даром не теряли. Соединившийся воедино русский лагерь превратился в мощное полевое укрепление – земляные шанцы на пушечных батареях, противоконные рогатки, прикрывшие пустующее пространство промеж шанцев. Ну и конечно, единое для всех полков кольцо гуляй-города, защищающее позиции русского войска как с тыла, так и от внезапной ночной атаки… Перед всадниками убрали рогатки, раздвинули в стороны телеги, прикрывающие «ворота» русского табора – и вереница конных воинов Ромодановского втекла в лагерь Трубецкого, словно огромный полоз.

- Думал конец мне, когда лях саблей замахнулся… – Бурмистров и Жуков помогли Шилову слезть с коня, после чего тот без сил завалился прямо в траву, устало добавив. – С головой попрощался.

- Ну и зря. Голову бы снесли разом, тут и же отмучался. А вот страдальцы, кому ногу оттяпали или руку с концами, тем куда хуже... – Алексей не преминул подшутить над товарищем, в то время как Петр с надеждой осмотрелся по сторонам. Должны же их покормить, али как?! Живот уже сводит от голода…

- Очень смешно, Леша. – негромко, но вполне четко произнес Шилов. – Вон, лучше воды дай увечному ратнику, да пожрать что раздобудь!

- Ну, это мы мигом…

- Кто там пожрать просит?! – из темноты вдруг показался чернявый, чуть смахивающий на татарина стрелец лет тридцати с лихо заломленной набок шапкой. Дети боярские разом жадно втянули воздух, уловив добрый аромат наваристой каши.

- Сюда иди, к нам иди, служивый!

- Иду братцы, иду… Только котелок на четверых, вас же трое.

- Прохор! Ушаков, Проша! К нам или быстрее!!!

Жуков заорал так, что заржали в стороне лошади, коих Петр отвел к коновязи; стрелец же лишь широко, чуть насмешливо улыбнулся, после чего вопросил:

- Увечные есть? Могу раны обработать.

- Мне помоги, браток… Да вон еще, тезку твоего, Петра Бурмистрова, пулей задело... Как величать-то тебя, мил, человек?

Ратник вновь улыбнулся, одновременно с тем сняв с шеи шнурок с болтающимся на нем берестяным чехлом.

- Ворона. Петр Ворона меня кличут. Со стрелецкого приказа я Матвея Спиридонова, в полку окольничих князей Семена Пожарского да Семена Львова мы служили… Теперь же наш приказ под начало князя Ромодановского передали. Вот и послали к вас с едой – покормить, да увечным чем помочь.

Дети боярские угрюмо замолчали – даже всегдашний балагур Жуков не нашелся, что сказать, вспомнив о всадниках, попавших в засаду крымского хана… Между тем стрелец, чуть намочив наспех наложенную на руку Шилову повязку, с высунутым от усердия языком снял ее – а затем ловко достал засапожный нож и в два счета смахнул руках Васькиного кафтана! Резал с необыкновенной сноровкой, не оставив даже царапины – Шилов да подошедший к товарищам Ушаков успели лишь вздрогнуть от удивления… А Ворона уже начал натирать края не успевшей толком схватиться раны мазью – пахнущей березовым дегтем, медом и какими-то травами. После чего достал из сумы чистые по виду лоскуты нательной рубахи – и, также намазав их своим снадобьем, принялся быстро и сноровисто перевязывать Шилова.

Бурмистров же, наскоро промыв царапину на щеке и покрывшийся коростой кончик уха, самостоятельно втер в кожу пахучую мазь…

- Деготь воспаление уберет и заразе никакой не даст в рану зайти, а мед вытянет то, что уже попало… Завтра должен уже на ноги встать – у тебя ведь не сколько увечье, сколько глубокий порез. Но и про молитву, конечно, не забывай!

- Спаси тебя Бог, братец! – Васька крепко сжал руку стрельца. – С нами отведай кулеша!

- А это вовсе и не кулеш. – улыбнулся Ворона. – Это полбяная каша с солониной – наша, стрелецкая!

- О-о-о! Вот это дело, сейчас отведаем… Ты, Петр, с нами повечеряешь?

- Вечерял уже… Да и в бою я не был – а вам силы восстановить надобно.

Повторно приглашать никого не пришлось. Достав ложки, дети боярские – включая повеселевшего и заметно взбодрившегося Шилова – принялись по очереди запускать их в котелок, сноровисто извлекая на свет Божий крупную, хорошо запаренную крупу, перемеженную небольшими кусочками размякшей в вареве, а от того куда более мягкой солонины.

- О-о-о, вкуснота! Сюда бы еще салица топленого с мясными прожилками, да лучка на нем жареного, чтобы золотистый был, прозрачный…

- Ну ты замашки-то свои дворянские брось, сын боярский. Я же тебе говорю: каша стрелецкая, из того хлебного да соляного довольствия, что нам царь-батюшка выделил! – на сей раз Ворона даже не улыбнулся, а недобро так оскалился. – А если серьезно, сало копченое да сухари мы впрок оставили, на завтра. Кашу, что могли бы утром поснедать, вам отдали – а как сеча начнется, так уже не до горячего будет, когда варить? Так хоть будет чем силы подкрепить.

- Умно…

Бурмистров же остро так посмотрел на стрельца:

- Что думаешь, тезка, уже с утра все начнется?

Ворона пожал плечами:

- Татарва сразу после намаза на нас полетит – ни свет, ни заря. Но в гуляй-городе нам крымчаков опасаться нечего, из пищалей да тюфяков живо степняков отвадим! Но покуда поганые перед табором кружить будут, отвлекая, ляхи да черкасы могут уже и на штурм пойти…

- Приходилось с погаными биться?

- Да было дело… Поснедали, братцы?

Прохор, зачерпнувший последнюю ложку полбы, молча кивнул, быстро пережевывая кашу, а Шилов с чувством повторил:

- Спаси тебя Бог, братец! Особливо в грядущей сече…

- Не переживайте, братцы, сдюжим! Да и завтра небось еще свидимся… Так что не прощаюсь.

Стрелец шутовски поклонился товарищам, подхватив пустой котелок, после чего стремительно исчез в ночи. Детей же боярских после еды явственно потянуло в сон… Благо, что ставшие где-то неподалеку донские казаки затянули явно старинную и немного тоскливую песню. Полные одновременно и горечи, и любви к родным краям да к казачьей воле слова разнеслись в стороны, баюкая уставших от брани воев… А с другой стороны лагеря в рейтарском стане вдруг послышался струнный перебор, родивший мелодию, дивно и непривычно перекликающуюся с песней казаков.

Некоторые воины развалились без подклада прямо на сухой земле – и уже уснули. Другие, подобно товарищам Бурмистрова, разложили на земле конские потники, укрыв их сверху подседельными чепраками, да примостив седла под голову. У кого имелись плащи, тот дополнительно накрылся плащом иль сменным кафтаном; Петр же Бурмистров лег на подстилку прямо в тягиляе, сняв с себя лишь кирасу.

Но вот уснуть он сразу он так и не смог – несмотря на то, что парой мгновений ранее мечтал лишь как можно скорее прикрыть глаза и провалиться в спасительное забвение… Но вроде бы и баюкающая казачья песнь разбередила душу – и сон отступил, стоило лишь поднять глаза к усеянному звездами небу. Перед внутренним взором вдруг стали мелькать смазанные лица тех, с кем он сегодня рубился – а в ушах зазвучали бесчисленные «Пали-и-и-и!». И даже обоняние вроде как вновь уловило запах сгоревшего пороха…

Стоило лишь усталости отступить, как весь ужас прошедшего дня навалился на Бурмистрова – и еще страшнее стало от осознания того, что ничего не кончено, и новый день принесет еще одну, возможно даже более тяжелую сечу.

Петр раздраженно повернулся набок, надеясь отогнать от себя пугающие мысли, разом полезшие в голову. Вон, Проша и Василий уже вовсю храпят! Но тут же послышались шаги – и из темноты показался Алексей, несущий с собой связку бурдюков.

- Не спишь? А я думал, что уже уснул… С собой бы ведь позвал! Ведь никто же не вспомнил, что воды практически не осталось! А когда я спохватился, все уже вроде как прикорнули… Хочешь пить? Холодная, родниковая, аж зубы ломит!

- Не откажусь!

Вода оказалась действительно холодной, чистой, очень вкусной – без всяких запахов затхлости или речной тины. Увы, но питье не успокоило Петра, а лишь взбодрило…

Ночь окутала его, как черное покрывало, а направление мыслей приняло другую сторону – Бурмистров задумался о попавших в полон ратниках. Тех, кто выжил в сече и кто не был сильно изувечен – последних, за исключением богатых дворян, поганые режут сразу. Если верить слухам, конечно… За крепких мужиков в Крыму дадут хорошую цену – и не только на галерах или там в корпусе янычар. Ведь сами степняки дома палец о палец не ударят! Однако людоловство приносит им не только деньги, но и возделывающих многочисленные пашни и сады рабов. А коли полоняник еще и какому ремеслу обучен, так его продадут в услужение ремесленникам-туркам… Зато дворян из состоятельных семей, подобных Жукову или Ушакову, можно втридорога продать родным!

Правда, уже сам царь ввел обязательный для всех налог с каждой сохи – налог на выкуп из полона басурманского. Да и посольский приказ свой хлеб ест не напрасно – царевы посланники ведут поиск не только на невольничьих рынках. Нет, посольцы также ходят и по дворам богатых крымчаков со списками тех, кого следует выкупать в первую очередь… Вот только попадет ли простой сын боярский или солдат-рейтар в сей список? И как быть, если число угодивших в полон ратников пойдет на многие сотни?!

Ну а о том, чтобы принять магометанство и через измену веры стать ханским выкормышем, Петр даже на мгновение не задумывался…

- Не спится?

Алексей также не спешит укладываться – распластался на чепраке, укрылся добротным шерстяным плащом, да подобно Петру лупит глаза на небо, любуясь звездами… Не дождавшись ответа Бурмистрова, Жуков продолжил, спеша выговориться и поделиться с товарищем терзающими его думами:

- Я все детство мечтал, что возьму в руки сабельку, да подобно отцу и деду, и прадеду буду крушить ворогов царства Московского: татар, турок, ляхов, литовцев, черкасов! Прославлюсь, буду самим царем пожалован в сотенного голову, а там и в тысяцкого… И чтобы все девки рты раскрывали от восхищения при виде славного богатыря, самого Алексея Жукова!

- Хорошие мечты… Особенно про девок. – невольно усмехнулся Петр.

- Ага, мечты, грезы… – как-то странно протянул товарищ, после чего совсем иным голосом продолжил. – Я как в черкаса сегодня впервые самопал разрядил, так весь и обмер. С пяти шагов же пальнул, видел, что жизнь отнял… И такой на меня ужас напал, такая оторопь – не пошевелится! Так что когда второй казак на телегу-то запрыгнул и сабелькой на меня замахнулся, я и пошевелится не смог. Верно ты сказал – срубил бы меня черкас сегодня, как пить срубил бы…

- Ну, полно, братец. Ведь и ты же меня сегодня не один раз спас.

Жуков как-то странно усмехнулся:

- Спас… Мы когда Ваську подраненного на плечах тащили, а нам в спину ляхи палили, да за нами по пятам бежали! Думал я, что настал мой последний миг, что конец пришел… И веришь нет – едва смог себя сдержать, чтобы не бежать от вас, бросив Ваську! Бежать, завывая от ужаса… Едва себя сдерживал – а от страха ноги уже ватными стали, еле слушались. И не знаю я – смог бы с вами до конца остаться, иль все же показал бы спину…

Откровения всегдашнего балагура и забияки, сумевшего в критический момент боя взять командование на себя и организовать отпор, застали Петра врасплох. Кто-кто, но вот Лешка Жуков казался Бурмистрову самым храбрым и умелым воином из их товарищества… И вдруг такой поворот.

Так что и ответил он не сразу, а собравшись с мыслями – когда закручинившийся Алексей, наверное, успел уже пожалеть о том, что решился выговориться:

- Мечты мечтами, друже, кто из нас по детству не мечтал о ратной славе – да чтобы девки рты разевали, только нас заприметив, ну? И все мы в грезах были богатырями да храбрецами, да красавцами писанными, щеголяли в зерцалах с позолотой, как у князя да шелковом исподнем, ага! Но храбрым быть легко, пока не познаешь страха, пока не побываешь в бою… А вот после – ты или победишь свой страх, или нет. Истинно храбр не тот, кто ничего не боится, ибо это скорее глупость. Истинно храбр тот, кто страх свой одолел… Одна беда – не един раз со страхом придется бороться. Не един раз…

Жуков невесело усмехнулся:

- Твоя правда, Петя, твоя правда… Спать нам пора – вон, луна уже через половину небосвода прошла, не так далеко до рассвета.

Бурмистров лишь согласно кивнул – но тут Алексей негромко добавил:

- Спаси Бог, что выслушал… И что не осудил.

Петр с неожиданным для себя сердечным теплом улыбнулся:

- Ты мне сколько раз за сегодня жизнь спас? Какие тут осуждения…

Вскоре обоих ратников сморил глубокий, без сновидений сон. А над гуляй-городом по-прежнему плыла ранящая душу своей красотой, негромкая казачья песнь…

Глава 7.

Войско начали поднимать на рассвете, когда небо на восходе лишь немного просветлело, и по самому горизонту пробежала багровая полоса – а на закате еще царствует тьма. Офицеры солдатских полков и сотенные головы детей боярских да стрелецких приказов без всякой жалости будили ратников:

- Встаем, орлики! Встаем! Черкасов проспим, татары дозоры уже вперед пустили! – раздавалось со всех концов лагеря.

Впрочем, несмотря на все опасения стрельца Вороны, черкасы не отважились нападать на русский табор в предрассветных сумерках, так что воинам позволили развести костры – и набрать воды для каши из заранее заготовленных бочонков. За водой отправили Ушакова, раз тот прибился к товарищам Бурмистрова; сам же Петр и Алексей в четыре руки быстро порезали лука и копченого сала, что сразу бросили на дно разогревающегося на огне котелка. И прежде, чем Проша отстоял в очереди за водой, уже и сало успело растопиться, и лук размяк, приобретя благородный золотистый оттенок – и даже полбу успели немного обжарить! За крупой сбегал к стрельцам предприимчивый Жуков, солонину же мелко нарубил Бурмистров – в итоге сварганили кашу Алешкиной мечты… Дворянин еще догадался и головешку затушить в вареве, словно в ухе какой!

Лагерь русской рати заполнился дымком от костров – и ароматом солдатского кулеша, дразнящего ноздри всех без исключения воинов. И когда солнце медленно поднялось над горизонтом, а его первые лучи, словно тонкие золотые стрелы, пробились сквозь утренний туман, внезапно окутавший землю... Они осветили увлеченно орудующих ложками ратников, спешащих подкрепиться на целый день да набраться сил. Зато уцелевшие островки пропитанной росой травы искрились, отражая солнечные блики – словно тысячи маленьких звезд, упавших на землю…

Завел свою песнь шибко припозднившийся соловей – а следом ее подхватили прочие певчие птицы. Пение птиц, запах дымка и кулеша, свежий воздух – красоте же! Как-то и не верится, что грядет большая сеча, что кому-то сегодня умирать – и что этим кем-то можешь стать именно ты… Не верится, но ведь так оно и есть – потому лишь изредка раздается смех кого из ратников, потому пропадают улыбки с лиц воев, закончивших свою трапезу. Словно она была последней ступенью мирной жизни перед боем… Кто-то уже начал молиться, кто-то горячо обсуждал грядущий бой. И тут пока еще мирную жизнь лагеря пронзил отчаянный возглас дозорного:

- Татарва идет! Большой силой!

И тут же, где-то в отдалении истошно закричал пушкарский голова:

- Картечь заряжай…

Вскинулись товарищи Бурмистрова, сам Петр схватил кирасу, принявшись в нее облачаться. Засуетились пушкари, уже выкатившие пушки в шанцы – и солдаты с мушкетами да пиками, оставленные последним в прикрытие. Полным составом и ровным шагом двинулся к проходам среди возов гуляй-города стрелецкий приказ – и из глубины строя последних вдруг раздался знакомый голос:

- Не кручиньтесь, сыны боярские! Отобьемся!

- Храни вас Бог, братья! Конечно, отобьемся!

Шилов, чувствующий себя поутру практически здоровым, не преминул ответить новому знакомцу, Вороне – покуда Петр, Прохор и Алексей уже принялись трамбовать порох шомполами. А пробежавший мимо сотенный голова Еремей Глебов, назначенный старшим после ранения предшественника, на ходу бросил:

- Вы вчетвером, с карабинами – займете третий воз справа от прохода! Прикроете стрельцов, коли татары приблизятся к рогаткам на сотню шагов – но ждите моего приказа!

- Понял, старшой!

Жуков не подал вида (хотя крепко обиделся, ведь именно он возглавил детей боярских на броду, когда сотенный голова был ранен!) и ответил браво, молодцевато. Но сильно волнующийся за свой первый бой в качестве сотенного Глебов даже не обратился внимания на его ответ и просто побежал дальше, собирая людей.

- Ничего, Леха. И ты выбьешься в сотники!

Алексей натужно улыбнулся Бурмистрову, но кивнул с благодарностью; как только Шилов закончил заряжать доставшийся ему в «наследство» карабин, товарищи поспешили к указанному возу.

Вот что такое гуляй-город? Укрепление из кольца телег и обыкновенных тягловых возов? Вовсе нет! Настоящий гуляй-город – это полевая крепость из крепких, надежно сбитых щитов выше человеческого роста, что можно перевозить отдельно от телег, на собственных колесах или полозьях (зимой), но можно и крепить на них. Впрочем, простые крестьянские телеги такую тяжесть не выдержат – так что и возы гуляй-города, если они все же есть, крепкие и массивные.

С внешней стороны стрельцов (и прочих служивых) закрывает щит, сами они поднимаются на воз – и палят по ворогу сквозь бойницы. Последние бывают разной формы и числа – но чаще всего это две длинные и узкие, продолговатые прорези в щите, сквозь каждую из которых можно палить сразу двум ратникам. Укрепления гуляй-города отлично берегут от татарских стрел, сквозь его стену невозможно прорваться конными – даже если атакует тяжелая гусарская хоругвь! Да и от внезапной ночной вылазки врага русский «вагенбург» есть вполне надежная защита… Но вот от пули толстый деревянный щит если и сможет защитить, то лишь если встретив ее на излете, потерявшей силу.

Для огня же вражеских пушек, их чугунных и каленых ядер (особенно каленых!), бомб или гранат (чуть уступающих бомбам размерами) подобные укрепления на один раз.

Но против татар, да – против татар еще как сыграют!

Впрочем, когда товарищи Бурмистрова заняли отведенный им воз, на их участке к лагерю приблизился лишь одинокий татарский разъезд из трех верховых в цветастых халатах. Те принялись скакать вдоль строя стрелецкого приказа, вставшего аж в четыре ряда – плотности залпов последних вполне достаточно для отражения натиска даже гусарской хоругви! По крайней мере, при Добрыничах стрельцам хватило четырех шеренг, чтобы обратить вспять тяжелую польскую конницу…

После первого дня битвы у князя Трубецкого осталось маловато конницы – а вот пехоты хоть отбавляй. Добрую треть ее, правда, оставили у самого Конотопа, стеречь гарнизон на случай возможной вылазки… Но все же порядка четырех тысяч в солдатских полках «нового строя» и не менее пяти тысяч стрельцов! Да еще уцелевших драгун наберется под две с половиной тысяч…

Последних также принялись выводить из гуляй-города и строить в четыре ряда за линией рогаток. В свою очередь, солдатские полки встали на крыльях русской рати – там, где не хватило «гишпанских рогаток» и не успели вбить колья-надолбы в землю. Но и зачем, коли пикинеры могут прикрыть русских мушкетеров самым настоящим «ежом» длинных копий?!

Да еще и дети боярские (из тех, кто имеет карабины) встали на стену гуляй-города, прикрывая соратников – вместе с немногочисленными донскими казаками да пешими черкасами гетмана Беспалого. Оставшуюся же поместную конницу и с тысячу уцелевших рейтар князь Трубецкой оставил подле себя на случай вылазки. В конце концов, крымских татар Девлет Гирея при Молодях именно так и разбили – вымотали упорным трехдневным штурмом гуляй-города, а после внезапно ударили собственной конницей, пущенной в обход по лощине…

Правда, тогда полегли все стрельцы, прикрывавшие подножие холма, на котором развернули царский табор – а у воевод Воротынского и Хворостинина было куда больше конницы. А сегодня в сечу идут не только татары, но и мятежные черкесы, и сильные польско-литовские хоругви!

Сдюжат ли русские ратники?!

- Давай-ка, Матвей! Удиви народ! – заголосили донцы чуть в стороне. Под их подбадривающие окрики на воз поднялся могучий казак с тугим составным луком.

- Да не добьет. – скептически хмыкнул Алексей. – А ежели и добьет, за сотню шагов какой вред от стрелы будет? Разве что глаз случайно выбьет… Но опять же, попробуй попади в скачущего всадника!

Петр согласно кивнул – он и сам что из карабина, что из пищали на таком расстоянии попадет в скачущего всадника разве что только случайно. Вот и казак напряженно замер, словно в раздумьях – а стоит ли вообще пытаться?

А татары все что-то кричат русским, беснуются, без устали подгоняя невысоких выносливых лошадок.

- Кричат, что половину из нас вырежут, как собак, вторую продадут в турецкое рабство – а третью половину на каторгу, на галеры. Ха-ха-ха, цифирью у них большие проблемы!

Знакомый голос раздался чуть впереди – и товарищи с удивлением разглядели в четвертой стрелецкой шеренги своего знакомца, по счастью вставшего как раз спиной к их возу. Ворона обернулся к детям боярским и подмигнул – на что Алексей, оценивший шутку про три половины, не удержался и громко расхохотался.

А Петр поймал на мысли, что стрелец продолжает удивлять. Кашевар, знахарь – а теперь и знание басурманского наречья… Откуда оно ему известно, неужто сам в полоне был? Впрочем, спрашивать о том тезку Бурмистров не стал, не время.

А между тем, донской казак решился: широко перекрестившись, он вскинул тугой степной лук. Такие ведь выгибают в обратную сторону, чтобы увеличить силу натяжения тетивы… Но Матвей растянул ее одним движением, отведя кончик оперенной стрелы едва ли не к самому уху – после чего с выдохом разжал пальцы. Запела тетива – и стрела со свистом взмыла в воздух на глазах затихшего лагеря…

Спустя пару ударов сердца стрела, стремительно описав полукруг в воздухе, ударила точно в горло скачущего всадника – не успевшего или не захотевшего сменить направление движения своего скакуна. Возможно, он даже не увидел одинокой стрелы, вылетевшей со стороны урусов – привыкли уже крымчаки, что московские ратники сильны огненным боем… Татарин кубарем полетел под копыта своего коня – а русские ратники, внимательно следившие за выстрелом казака, разразились громким, одобрительным кличем:

- Ура-а-а-а!!!

Петр же с интересом посмотрел в сторону Матвея, оставшегося стоять на возу с самым невозмутимым видом; последний вновь перекрестился, покуда окружающие донцы хлопали его по плечам – и до слуха Бурмистрова долетело незнакомое ему ранее слово, «характерник».

Узнать, впрочем, что оно означает, Петру не довелось – крымская орда вдруг в полном составе стронулась с места, расходясь на крылья вражеской рати… А Алексей с неподдельным восхищением воскликнул:

- Это что же такое?! Крымчаки выходит, одного единственного выстрела испужались?!

- Так они конными навесом практически не бьют. И «хоровод» крутят шагов за семьдесят самое большое – все норовят прицельно ударить… Посылать татар против стрельцов да гуляй-города хан не станет – только попусту людей терять. А ради чего? Чтобы Выговский гетманов на левобережье стал да Малороссию ляхам вернул?

Ворона вновь обернулся к товарищам, заговорщески подмигнув – после чего добавил:

- Видно вам, дети боярские, придется с возов спускаться. Черкасы да ляхи пушки вперед себя толкают...

И действительно, со стороны врага гулко загремели барабаны – отступившая татарва обнажила строй многочисленной польско-казачьей пехоты. Еще мгновение – и вражеская рать, словно черная тень, двинулась на войска Трубецкого под грохот барабанов, умело печатая шаг… Да разрывая утреннюю тишину воинственными криками.

Вперед Выговский пустил мятежных казаков – большинство с перекованными «боевыми косами», но есть черкасы и с нормальными копьями, и с самопалами. Впрочем, все без брони – а многие так и вообще раздеты по пояс… Черкасы затянули воинственную песнь, упрямо маршируя вперед – и что важно, в первых рядах казаки толкают перед собой возцы с небольшими пушечками, черные жерла которых нацелены на русских лагерь.

- Веру Христову продали, да под ляхов и татарву легли, ироды! – сплюнул под ноги Прохор.

- Думай что говоришь. – Алексей неторопливо водрузил шелом на голову. – Выговский грозился казакам, что женок да деток их татарве продаст. Что же им оставалось делать?

- Что делать? А чего тогда правобережные черкасы не подняли восстания против гетмана, а? Вон, левобережные под началом Барабаша и Пушкаря дрались с Выговским и татарами под Полтавой – и там предателя только крымские татары и спасли… А сейчас этого казака-ляха поддерживают известные полковники Хмельницкого – Иван Богун, Петр Дорошенко, Остафий Гоголь. Что же они против предателя не поднялись, когда тот вновь ляхам ноги целовать начал, да крымских татар на родную землю привел?!

На встречное замечание неожиданно распалившегося Ушакова никто ничего возразить не смог, так что дети боярские просто замолчали… А Бурмистров просто отметил про себя, что среди казаков не наблюдается ни польских драгун, ни более-менее крупных полевых орудий, ведущих вчера обстрел русских шанцев на броду.

Создалось полное впечатление ложной атаки – впрочем, именно атакой она от того быть не перестала. Петр вдохнул пока еще свежий и прохладный утренний воздух, не пропитанный запахом сгоревшего пороха... И почувствовал вдруг, что сердце его стучит в унисон с барабанами, гулко бухая в груди! Страшно? Только дураки не бояться… Но со страхом можно и нужно бороться.

Да и молитва Господу ныне нисколько не помешает! Пальцы Петра сами собой сложились в троеперстие – и он негромко начал читать про себя псалом, некогда выученный по настоянию отца:

- Живый в помощи Вышняго…

- Приготовиться! – разнеслось над лагерем. – Стрельба по команде!

Худощавого Прохора откровенно затрясло от напряжения – несмотря на недавний бой, он еще толком не обтерся, не привык к волнению перед сечей. Впрочем, никто из товарищей Бурмистрова, впервые оказавшихся в бою сутки назад, еще не привык к войне – волновались все, но каждый боролся с волнением по-своему. Петр и Василий затянули молитву, Ушаков же потянул саблю из ножен – ведь весомая тяжесть верного клинка в руке придавала ему уверенности. Ну а Жуков… Жуков по привычке своей начал шутить – на сей раз беззлобно подтрунив над молодым товарищем:

- Ты карабин держи ровно, пока пуля не выкатилась – пыж ведь не забил! Или ты сразу в рубку бросишься, аки Аника-воин?

Покрасневший Прохор бросил саблю в ножны, глухо пробормотав:

- Ничего я не забыл. Заряжен карабин, и пыж забит…

- Прикладывайся, братцы! – по команде сотенного головы стрельцы вскинули новенькие мушкеты с кремневыми замками; последние весят куда меньше фитильных пищалей, и бердыши необязательно использовать к ним в качестве подпорки. Впрочем, большинство стрельцов все равно пользуются последними для более точного огня, чтобы ствол не водило при прицеливании… Однако только прозвучала команда, как черкасы замерли в отдалении, шагов за четыреста от рогаток. Барабаны их смолкли.

Песни тоже.

А ведь за четыреста шагов картечь русских пушек и не добьет… Зато со стороны врага раздался раскатистый грохот выстрелов – и первые, пока еще небольшие чугунные ядра полетели в сторону шанцев! А там раздались уже и первые разрывы гранат…

- Чего наши ждут? – недоуменно воскликнул Василий.

- Наши из-за татар сперва картечь зарядили. – зло бросил в ответ Ворона. И тут же, вторя его словам, в шанцах загрохотали русские пушки! Видно, иного способа быстро разрядить орудия не нашлось – но картечь ожидаемо не добила до черкасов... А вот толпа последних, стоило лишь московским пушкарям отстреляться, неудержимо подалась вперед единым порывом, под грохот вновь оживших барабанов!

- Вот ироды – снова провели! Пока наши перезарядятся, казаки уже до стрельцов добегут…

- Не добегут. – хмуро бросил Ворона в ответ Жукову. – но и вы, сыны боярские, уже не зевайте, прикройте.

Алексей только кивнул, как тотчас над приказом разнесся властный голос головы:

- Первый ряд – целься! На полторы сотни шагов, под колено! Ждем!!!

Вторя ему, уже над гуляй-городом разнесся голос Еремея Глебова:

- Дети боярские – без нужды не палить! Стреляем, ежели черкасы до рогаток добегут, да рогатки растаскивать зачнут, пытаясь до стрельцов добраться… Но тогда уж не токмо из карабинов, но и из пистолей бейте!

Петр внутренне согласился с разумной командой сотенного головы – невольно считая при этом удары сердца, быстро и тяжело забившегося в груди… И через полсотни ударов стрелецкий голова яростно воскликнул:

- Пали-и-и-и!!!

Грохнул залп, стрельцов заволокло дымом. Первый ряд их тут же подался назад – а вот четвертый, в котором стоял Ворона, двинулся навстречу ворогу.

- С Богом, братцы!

Тезка Бурмистрова уже ничего не успел ответить, раздалась отрывистая команда сотника:

- Второй ряд, прикладывайся… Целься, выше колен целься!!! Первый ряд – перезаряжай!

Поскольку атакует не тяжелая конница, а пехота, то и стрельцы палят не подряд, с сорока шагов, а дают время развеяться пороховому дыму и взять верный прицел. Черкасы, к слову сказать, атаки не остановили – да и потери их от первого залпа невозможно оценить, через павших просто перешагивают…

- Пали-и-и-и!!!

Грохнул залп второго ряда – и вновь пелена дыма накрыла строй русских ратников, закрыв ворога на пару мгновений. Но вот уже разрядившие пищали стрельцы подались назад, меняясь с третьей шеренгой – а бегущий, бешено вопящий враг обнаружился всего в полсотни шагов от рогаток!

- А-а-а-а-а!!!

- Третий и четвертый ряд – прикладывай, целься в живот! Бьем одновременно!!!

Ратники четвертой шеренги также продвинулись вперед, вытянув стволы мушкетов вперед в просветах между стоящих впереди товарищей. Когда-то Петр Бурмистров видел игру двух купцов в индусский шартранж, иначе шахматы – и вот теперь построение стрельцов вдруг напомнило ему об этой игре…

- Пали-и-и-и!!!

Грохнул сразу сдвоенный залп пищалей – а следом закричал Еремей:

- Дети боярские, готовьтесь! По моему приказу…

Невольно сморщившись от удушливой вони сгоревшего пороха, Петр старательно утопил приклад карабина в плечо, пытаясь разглядеть в клубах густого дыма хоть что-то… Да надеясь в душе, что казаки все-таки повернут назад. Но тут же сквозь дымную завесу послышался отчаянный – и довольно близкий клич:

- Бий москалий!

- Бий!!!

- А-а-а-а!!!

Дым чуть рассеялся, и Петр наконец-то разглядел черкасов, вцепившихся руками в рогатки – или же пытающихся уколоть косой через них, отгоняя от преграды стрельцов с чуть более короткими бердышами! Во рту моментально пересохло; Бурмистров невольно зацепился взглядом за узор на кушаке казака, пытавшегося достать косой Ворону… И еще прежде, чем закричал Еремей, Петр уверенно нажал на спуск.

- Пали-и-и-и!!!

С отставанием всего в пару ударов сердца грохнул единый залп детей боярских и донцов князя Ромодановского. По ушам ударил ближний, отчаянный вой увечных черкасов – а к вони сгоревшего пороха добавился тяжелый запах человеческой крови… Но Петр без всяких колебаний отложил карабин в сторону, выхватив из-за пояса свой пока что единственный пистоль.

- Третий и четвертый ряд – назад! Первый и второй – прикладывайся!!!

Не растерялся стрелецкий голова – и что важно, его команду поняли не только русские ратники, но и казаки. Так что стоило дыму чуть рассеяться, как Петр увидел отхлынувших от рогаток черкасов, смешавшихся с теми, кто еще напирал сзади! В итоге же мятежные казаки просто замерли на месте, сгрудившись плотной толпой.

- Пали-и-и-и!!!

- А-а-а-а!!!

Залп стрельцов потонул в еще более отчаянном крике увечных – но и тот заглушил рев русских пушек, наконец-то перезаряженных! Теперь уже всю линию русского войска затянуло густым дымом – но когда тот рассеялся, московские ратники увидели лишь спины спешно убегающих казаков… Оставивших тела сотен павших, густо усеявших все пространство перед позициями княжеской рати.

Но увидели русские ратники и иное – опытные, можно сказать, настоящие черкасы с копьями и самопалами остались стоять возле пушек. Выговский поберег своих лучших воинов, бросив на самоубийственный штурм беднейшую голытьбу, не считаясь с ее потерями! Очевидно, прочие казаки вступили бы в бой, если бы голытьба сумела преодолеть рогатки и ввязаться со стрельцами в рукопашную схватку… И ведь что самое страшное – врагу это практически удалось!

Впрочем, вряд ли Выговскому вновь удастся бросить голытьбу на русский табор. Иное дело, что атаки в ближайшем будущем и не предвидится – за спинами черкасов Петр разглядел быстро приближающиеся к гуляй-городу извилистые апроши. Что же, разумно – раз уж гетману не дался первый штурм, то можно положиться на осаду! Грамотную осаду, обложив русский лагерь шанцами и батареями…

Глава 8.

Солнце давно уже перевалило знойный полдень – и небесное светило, словно раскаленная золотая монета, наконец-то поплыло к закату, наливаясь багровым жаром у самой кромки горизонта… Поплыло под несмолкающий грохот орудий, ведущих жаркую перестрелку практически весь день!

Причем жаркую во всех смыслах – потные и грязные, словно закопченные пушкари давно уже скинули свои потёртые кафтаны из сермяги, ожесточенно баня орудия после каждого выстрела. Пушки их от частой пальбы раскалились настолько, что приходилось постоянно накрывать их смоченными в воде и уксусе шкурами, стараясь как-то остудить! Покрытые мозолями руки пушкарей дрожали от невероятного напряжения – и все же продолжали засыпать порох в жерла орудий деревянными манерками-«заправами», да забивать ядра огромными шомполами-«пихалами»… Ни слова на батареях, кроме хриплых команд смертельно уставших пушкарских голов!

Ибо чумазые, насквозь пропахшие сгоревшим порохом ратники берегли итак давно сбитое дыхание…

Естественно, вести перестрелку длиною в день без потерь невозможно. Где-то проглядели трещину, возникшую в стволе с очередным выстрелом – а на следующем пушка взорвалась, в одночасье погубив весь расчет… Где-то ратников достали осколки вражеских гранат или бомб – а однажды рванула практически пустая пороховая бочка! Но даже «малый» взрыв ее покалечил сразу нескольких воев… Кто-то пал замертво, отравившись пороховым дымом.

И все же русские пушкари сполна вернули должок наемникам-немцам и черкасам, сумевшим обмануть московских ратников в самом начале перестрелки – утром, когда Выговский бросил в атаку казачью голытьбу! Петр Бурмистров со товарищами наблюдали бой стрелецкого приказа – но, как позже выяснилось, самая яростная сеча развернулась именно у шанцев… Ведь там, как оказалось, ударила казачья конница! Получается, голытьба просто отвлекала русское войско – а главный удар гетман нанес по батареям в надежде, что конные черкасы перебьют подготовленных пушкарей да заклепают орудия… Слава Богу, охранявшие шанцы московские пикинеры и мушкетеры смогли удержать врага, покуда умельцы огненного боя перезаряжали орудия!

А уж там стегнули по ворогу картечью в упор, разом отбив у мятежных казаков желание драться…

Так вот, пока шла перестрелка, русские пушкари сбили на треть больше вражеских орудий с шанцев Выговского, чем потеряли собственных – включая и по неисправности стволов!

Правда, тут стоит добавить, что ляхи и черкасы упорно палили не только по московским шанцам, но и по гуляй-городу – в то время как голытьба вынужденно тянула извилистые апроши к русскому лагерю, бережась как от бомб, так и от стрелецких да солдатских залпов…

Покинуть же лагерь и отбросить ворога вылазкой никакой возможности не было. Мешал огонь артиллерии Выговского, мешали крутившиеся на отдалении татары, готовые в любой миг налететь на смельчаков, покинувших укрепление… И уже ближе к вечеру враг подвел апроши к гуляй-городу на каких-то полсотни шагов! А когда голытьба закончила свою работу, земляные ровики принялись заполнять «старые», опытные черкасы с хорошим оружием, наемники-драгуны – и даже турецкие янычары, коих привел с собой крымский хан.

Нашлось место и наемникам из валашской хоругви…

Между тем, возы и щиты-«туры» гуляй-город серьезно повредило огнем вражеской артиллерии, какое-то время целенаправленно разбивающих их в щепки. Велся обстрел и по самому лагерю – навесной огонь из вражеских мортир, кои черкесы умудрились затянуть в апроши; последние били как «калеными», зажигательными ядрами, так и бомбами. А напоследок, когда уже подвели апроши совсем близко, зарядили даже картечь!

Как понял Бурмистров, хитрые немецкие пушкари использовали каменный дроб, засыпанный в плетеные корзины с поддоном...

Сам Петр, как и его товарищи, и многие иные ратники его сотни нашли себе пристанище в наспех вырытых стрельцами извилистых ровиках; сами-то дети боярские были не очень привычны рыть землю. Хотя кто как, бедные однодворцы вполне могли и сами пахать да сеять, да боронить… Впрочем, большую часть поместной конницы князь Трубецкой вывел из лагеря, как только начался обстрел мортир. Вывел вместе с увечными и рейтарами, решив поберечь оставшуюся кавалерию и сохранить раненым жизнь…

Ну, а отступившим в гуляй-город стрельцам рытье апрошей далось куда легче и быстрее – как, впрочем, и донским казакам князя Ромодановского, и верным, левобережным черкасам Беспалого. Да и ратники солдатских полков довольно быстро закопались в землю… Только дети боярские не нашлись, чем, как и где рыть апроши.

Впрочем, ведь и те ровики, что стрельцы суетливо вырыли под вражеским обстрелом, далеко не везде успели соединить промеж собой…

Очередная бомба рванула в каких-то десяти саженях от апроши. И хотя взрывная волна ее уже не достала до ровика, а осколки полетели выше голов ратников, измазавшийся в жирным и влажном черноземе Жуков с искренней ненавистью процедил:

- Ироды! Ну, доберусь я до немецких пушкарей, кишки самолично выпущу…

Алексей говорил на полном серьезе, на что товарищи его лишь мрачно промолчали – все они разделяли его чувства. Все те, кто пережидал обстрел из пушек и мортир, вслушиваясь в свист бомб и их близкие разрывы… Да, Господь покуда хранил русских ратников, и еще не один вражеский снаряд не влетел в апрош. Но ведь если влетит – так сразу же братская могила, останется только сверху чуть землицы набросать!

От этих мыслей ратникам становилось дурно; вроде и не сражались – но устали даже сильнее, чем в предыдущий день, во время бою на переправе. Причем из-за обстрела не было никакой возможности сходить за водой – а ведь в самое дневное пекло пить хотелось просто страшно! Цедили понемногу из бурдюков, что делать… Ну, а про горячую кашу теперь уж и думать нечего; выходит, прав был Ворона, когда сберег копченое сало да сухари на грядущий день.

Впрочем, сало хоть и не ядреная солонина – да все одно после него пить хочется страшно…

К слову сказать, тезку Бурмистрова возвели в десятники, заменив выбывшего ранее десятского голову, поймавшего осколок гранаты в плечо. И теперь Ворона, прислонившись к земляной стенке, сосредоточенно и спокойно точил саблю, доводя лезвие до бритвенной остроты… Каждое прикосновение точильного камня с металлом звучало как предвестие грядущей сечи – а в задорно поблескивающих глазах стрельца читалась решимость. Он был точно уверен в том, что уже вскоре именно сабля станет его единственной защитницей… Причем готовя клинок к бою, Ворона бормотал себе что-то под нос и чему-то улыбался.

Петр, правда, не смог разобрать ни слова своего тезки…

- Слышишь, десятник? А ты случаем, умом-то не тронулся?

Жуков задал свой вопрос без всякой задней мысли, без привычного ему шутовства – он спросил серьезно, допуская, что нервное напряжение последнего дня может свести с ума. Так что внимательно, остро – и совсем недобро посмотревший на него стрелец, немного подумав, ответил лишь с легкой усмешкой:

- Время покажет. Но я не вижу смысла сидеть и трястись на дне ямы в ожидании «своей» бомбы – когда самой жизни, быть может, осталось всего на пару глотков… Смотри, черкасов уже набилось в апрошах будь здоров – вон, копья да стволы самопалов как густо торчат! А как только обстрел стихнет, они на штурм и пойдут… Видел, сколько уже брешей в стене гуляй-города? Вот тот-то и оно. Быть сече – злой и лютой сече, сын боярский! Уверен, что уцелеешь?! А вот пока бомбы летят, мы еще поживем…

Алексей не нашелся, что ответить, невольно потупившись под пристальным взглядом десятника. Но тут в разговор влез уже Ушаков, поделившийся своими тревогами:

- Я вот что думаю… А как же Конотоп? Сможем мы продолжить осаду, коли в тылу столь великое войско татар да черкасов с ляхами?

Ворона равнодушно пожал плечами:

- Слишком далеко заглядываешь, сын боярский. Нам хотя бы сегодня пережить нужно…

Немного помолчав, десятник бросил саблю в ножны, после чего продолжил:

- Но сдается мне, что все же отступим – коли уцелеем. Выговского еще может, и отбросим – но татар? Как их победить, когда собственных всадников – горстка? Пешему за конным не угнаться… Особливо в степи. А на гуляй-город они точно не полезут – Молоди им показали, как русские бьются в таборе!

Стрелец прервался, вслушиваясь в свист очередной бомбы, летящей куда-то в сторону. И лишь дождавшись, когда она рванет, Петр продолжил:

- А Конотоп… Так что Конотом? Зачем нам теперь сей град на том берегу Сейма? Даже если и возьмем его, как теперь удержать? В городе черкасы, почитай, весь харч подъели… Оставлять в нем русский полк слишком опасно – для оставшихся ратников опасно.

Прохор же, несмотря на всю разумность доводов десятника, аж вскинулся:

- Выходит что, все зря?! Вот так просто сбежим от Выговского и его мятежников?

Ворона жестом упредил стрельцов своего десятка, угрюмо взирающих на спорящих с ним поместных ратников, и уже попытавшихся было встать – после чего терпеливо заметил:

- Не сколько от Выговского, сколько от крымского хана и всей его орды. И не бежать, а отступить – коли будет такой приказ от князя… Ты же не хочешь загорать с товарищами на невольничьем рынке в Каффе? Вот и вот! Скажут отходить, будем отходить. Мы люди маленькие…

- В неволю я не хочу. – твердо возразил Ушаков. – Но и отступать не привык.

- Тогда бейся. – Ворона посмотрел прямо в глаза воина. – Бейся как никогда раньше. Но голову трезвой держи. В раж не впадай… Иначе конец.

Последние слова прозвучали особенно веско. Прохор замолчал, не зная что ответить, задумался… Но прежде, чем Ушаков собрался бы с мыслями, надеясь что возразить, со стороны выдвинутой вперед сторожи вдруг раздался зычный крик:

- Идут!!!

Ворона первым, легко вскочил на ноги, подхватив свою пищаль. Бердыши стрелецкие остались вне апроша – коли взяли бы их с собой, детям боярским уже и места бы не нашлось…

- Дерзайте, братцы! Меня держитесь, меня слушайтесь… Вперед!!!

- Да-а-а-а!!!

Стрельцы дружно полезли из апроша наружу, за своим десятником. Побежали следом и поместные ратники, чья сотня оказалась сильно разбросана по траншеям стрельцов да казаков – так, что Еремей уже никак не смог бы ими командовать… Но Жуков, добежав до возов, кивнул товарищам в сторону уцелевшего «тура»:

- Давай за мной! Сверху прикроем стрельцов, как утром!

Петр согласно кивнул, запрыгнув на воз вслед за другом; но не только дети боярские поспешили занять уцелевшие участки стены гуляй-города. Укрылись за щитами-турами и стрельцы, и донские казаки, и запорожцы Беспалого, и драгуны, и прочие солдаты… Разве что не пикинеры!

А вот десяток Вороны выйти за границу сильно побитого гуляй-города уже не успел – черкасы и прочие наемники Выговского добежали до рогаток, принявшись их растаскивать вручную… Более того, замершие подле них казаки с мушкетами и пистолями тотчас вскинули самопалы, готовясь стрелять по стрельцам! Стрельцам Вороны, показавшимся в бреши среди возов, побитых ядрами немецких пушек…

- Становись! Целься! Пали-и-и!!!

Но, опережая крик десятника, без всякой команды разрядили карабины в сторону черкасов товарищи Бурмистрова! А следующий за тем хаотичный залп грянул одновременно с обеих сторон... И не успел еще дым рассеяться, как Бурмистров первым спрыгнул наземь, рванув саблю из ножен – да левой рукой выхватив из-за пояса пистоль:

- На помощь идем! Без нас не сдюжат стрельцы!

Судя по раздражению, мелькнувшему в глазах Жукова, стрельцы не сдюжат и с помощью детей боярских. Но товарищ ничего не сказал, также молча потянув клинок из ножен; следом бросился на помощь стрельцам и Ушаков… А впереди уже раздался отчаянный клич десятника:

- В сабли!

- Бий москалий!!!

Черкасы вырвались из дымного клубка, столь отчаянно завывая, что Бурмистров невольно подумал про какую нечисть… И бездумно разрядил самопал в ближнему к нему казака с копьем! Тот рухнул замертво, словно столкнулся с невидимой преградой – а Петр, кляня себя последними словами (ведь могла бы пригодиться в рубке лишняя пуля!), поспешно заткнул пистоль за пояс.

Ну, все, теперь кто кого в честном бою…

Хотя разве копье против сабли – это честно?!

Ответить на этот вопрос могли бы два стрельца из поредевшего десятка Вороны – они было ринулись навстречу ворогу, да так и повисли на казачьих копьях… Пробитые двумя-тремя наконечниками разом! Но покуда одни черкасы поднимали несчастных на пики, словно красуясь своей удалью, иные мятежники вырвались вперед с сабельками – или какой иной зброей... Кто-то сноровисто метнул топорик малый в лицо Вороны – целил бы в живот, не уцелеть десятскому! А так все же успел стрелец голову наклонить, увернуться… Чтобы в следующий миг встретить вражескую саблю собственным клинком.

- Клятый москаль!

- А я не с Москвы родом!

Ворона ловким движением перевел защитный блок в рубящий сверху удар – обрушив вострый клинок на кисть взвывшего от боли противника… В следующий миг крик оборвался – десятник стремительно рубанул от себя, и сабля его хлестнула по шее черкаса! Еще удар сердца – и Петр рысью метнулся к рослому детине, теснящего одного из стрельцов; удар с протягом развалил плечо здоровяка…

Что было дальше, Бурмистров уже видел – на него с рыком бросился крепкий черкас, умело закрутив пляшущий в воздухе клинок! Уже встречавшийся с подобным приемом ратник узнал, что называется он «восьмерка» – и невольно попятился от стремительно режущей воздух сабли… Но тут же из-за плеча его грохнул выстрел – и смертельно раненый в грудь казак рухнул наземь, а Жуков крикнул на самое ухо:

- Петя, не тушуйся!

Алексей рванулся вперед, навстречу новому противнику; черкас проворно рубанул саблей наискосок, снизу вверх – но сын боярский успел отпрянуть назад и уйти от удара. Мгновением спустя клинки их встретились, буквально вгрызшись друг в друга наточенными лезвиями – да еще и противники уперлись, давя на сабли! Но противоборство их длилось всего удар сердца – казак резко ударил Жукова подъемом стопы под щиколотку, и сын боярский потерял равновесие... А блок его пошел вниз – и черкас прижал лезвие елмани к бахтерцу дворянина, резким движением полоснув по грудине, с протягом! Раздался скрежет металла и сдавленный вскрик Жукова – но прежде, чем ворог успел бы его добить, Ушаков разрядил пистоль в казака… Разрядил в упор – буквально с двух шагов.

Впрочем, Бурмистров ничего этого не видел. Ведь как только Алексей схватился с противником, Петр рванулся на выручку товарищу – в последний миг встретив клинком саблю, рухнувшую тому на голову! Еще один ворог зашел сбоку Жукова и наверняка бы его срубил…Если бы не Бурмистров.

Петр принял вражеский кылыч на блок – и оказался всего в шаге от дико скалящегося, буквально рычащего от ярости черкаса. Но сын боярский не испугался и действовал решительно; свободной рукой он схватил ворога за предплечье правой и рванул его вниз – сабля казака соскользнула по клинку Бурмистрова… А Петр тотчас обрушил массивное навершие рукояти на лицо ворога, впечатав «яблоко» в мгновенно лопнувший нос черкаса! И еще раз и еще, намертво стиснув пальцами вооруженную руку соперника – пока последний не рухнул наземь без чувств.

- А-а-а-а!!!

Хаос битвы и остервенелое бешенство прущих вперед врагов разожгли в Петре собственную ярость. Как там говорил Ворона? Голову трезвой держи, раж не впадай? Поздно… Следующего же ворога Бурмистров встретил столь тяжелым рубящим наискосок ударом, что провалил его блок! Впрочем, казак и не успел его толком поставить, приняв кылыч сына боярского на верхнюю треть клинка, на слабое «перо»...

За ошибку черкас тотчас поплатился – елмань распорола ему грудину. Но последовавший за тем тычок копья бросил уже самого Петра на спину; выручила отцовская кираса – да не слишком резкий выпад врага! А от добивающего укола Бурмистрова спас выстрел Шилова, благоразумно оставшегося на возу – и теперь спешно перезаряжающего карабин… В очередной раз.

Заприметив русского стрелка, на воз запрыгнул черкас. Но отшатнувшись от вспоровшей воздух сабли, Василий мгновенно рванул пистоль из-за пояса – и хладнокровно утопил спусковую скобу.

С двух шагов Шилов не промахнулся…

- Курва! – страшно заорал поляк из драгун Выговского, бросившись на десятника стрельцов. Сабли встретились с оглушительным звоном, как будто два колокола столкнулись – но этот удар утонул в общем гуле боя… Десятник оттолкнул противника, нанес мощный удар по диагонали – но драгун, ловко уклонившись, контратаковал, его клинок свистнул в воздухе, а удар металла о металл выбил сноп искр! Ворона мгновенно перекрылся саблей – и тотчас рубанул в ответ, но и сам нарвался на грамотную защиту.

А после пропустил тяжелый удар кулака в «солнышко», бросивший его к борту воза…

- Клятый москаль!

Помочь Петру было некому – из его десятка уцелело лишь двое стрельцов, отступивших к «туру», где Шилов все еще перезаряжал карабин. А бешено рубящихся Жукова и Ушакова, чьи жизни пока еще хранит добротная броня, оттеснили от бреши... К слову сказать, кольчужные кольца бахтерца Алексея хоть и подались под казачьей сабли, но сам ратник отделался лишь порезом.

Короткую передышку сыны боярские получили, разрядив последние пистоли в черкасов, ринувшихся на Бурмистрова. А последний, не сумев толком продышаться от сбившего дыхание укола, откатился под воз, где принялся спешно перезаряжать собственный самопал…

Сабля ляха мелькала перед лицом Вороны; стрелец, сжав зубы от острой, резкой боли в груди и отсутствия воздуха, все же успел подставить блок – а затем отчаянно метнулся в сторону. Польская сабля напрасно рубанула по доскам – и драгун тотчас рванулся за десятским.

- Курв…

Лях не успел закончить ругательство. Приняв очередной удар на собственный клинок, Ворона шагнул навстречу – и всадил засапожный нож в бочину ворога по самую рукоять… А ведь всего мгновением ранее в горло янычара, направившего кривой ятаган к шее десятника, впилась казачья стрела! На помощь Вороне и его товарищам едва ли не в последний миг подоспела ватага донцов – вольные воины с яростным кличем бросились на янычар, следующих за черкасами:

- Бей поганых!!!

…Солнце уже давно скрылось за кромкой земной тверди. Но закатная сторона еще горела багряным, освещая яростную, непримиримую схватку, кипящую по всей протяженности линии русских укреплений. Исключением стали лишь шанцы (где можно было вновь нарваться на залпы картечи!) да крылья русской рати… С пикинерами, прикрывшими многочисленных мушкетеров сплошным частоколом копий, черкасы благоразумно не связывались.

Зато на основных участках атаки мятежники Выговского добились численного превосходства – и кое-где даже прорвались в гуляй-город! Но именно в тот миг, когда все повисло на волоске, русских лагерь огласил могучий, единый на сотни голосов клич:

- Ура-а-а-а-а!!!

Ведомые Трубецким дети боярские и рейтары конными ворвались в укрепления, сметая попавшихся на пути черкасов! Пушкари же успели вовремя растащить телеги у центральных шанцев – и вот уже русские всадники оказались в тылу атакующей пехоты Выговского… Расстреливая черкасов из пистолей и карабинов, да выбивая их метко пущенными стрелами поместных всадников!

Опомнились и сами артиллеристы. До последнего они держали пушки заряженными картечью – на случай штурма шанцев. Но теперь их бомбы полетели в густо столпившихся у стены гуляй-города ворогов, калеча мятежников осколками – и внося частыми разрывами сумятицу в их ряды…

Кажется, первыми показали спину именно янычары, не желающие погибать за какого-то там польского гетмана. А следом покатились назад и наемники-ляхи, встревоженные появлением в тылу русских всадников – пока еще только расстреливающих ворога на скаку… Но ведь и сабелька есть у каждого ратника! Наконец, на павших духом, также дрогнувших черкасов навалились защитники гуляй-города, успешно выдавливая казаков Выговского с укреплений… И после очередного залпа с батарей еще сражавшиеся мятежники не выдержали, побежали.

А следом, уже к вражеским шанцам, бросилась русская рать!

Пытаясь спасти положение, Выговский бросил в бой имеющуюся под рукой черкасскую конницу и заметно поредевшие панцирные хоругви. Но путь им преградили воины солдатских полков, охранявшие до того русские батареи… Атакующую конницу гетмана встретил слаженный залп мушкетеров – а когда уцелевшие прорвались сквозь дымное облако, то с разбега насадились на граненые наконечники пик!

Да тут еще и сгустившиеся сумерки помогли русским воинам, скрыв «ежа», баталию копейщиков от самых зорких глаз…

Изменнику осталось лишь последними словами ругать крымского хана – ведь ближе к вечеру Мехмед Гирей увел большую часть своей орды за Куколку, разбив там свой лагерь. Бросать на штурм гуляй-город спешенных татар он наотрез отказался, выделив гетману лишь янычар – да сильно потрепанный еще Семеном Пожарским отряд нуреддин-султана, своего второго сына… Но с началом русской атаки Адиль-Гирей отослал от себя гетманского гонца – после чего молча покинул поле боя, уведя своих татар к броду!

А со стороны наступающих русских полков уже загремели отрывистые команды стрелецких голов:

- Пали-и-и!!!

Грянул оглушительный залп, разящий в спины бегущих казаков.

- Пали-и-и!!!

И снова залп… А Выговскому, неспособному в быстро наступающей темноте верно оценить расстояние до стремительно наступающих русских полков, вроде бы послышался свист пуль.

- Пали-и-и!!!

И снова залп! На сей раз свинцовый шмель вспорол рукав дорогого гетманского камзола, рассек его кожу, немного задел мясо… Не столь и сильная рана, скорее даже царапина. Но испуганный внезапной болью и жаром зацепивший его пули, Выговский тотчас развернул коня, направив его к переправе… Бешено нахлестывая плетью бока дорогого арабского скакуна!

..Впрочем, бегство самого гетмана, как кажется, уже никто не заметил – ведь бежали уже все мятежные черкасы и наемники! И русские ратники преследовали ворога до самого брода через Куколки, побив многие сотни черкасов и наемников… Побили бы и больше – но спасительный ночной покров уберег многих мятежников от неминуемой гибели.

Тем закончился второй день – и вторая ночь горькой битвы у Конотопа…