Ромашковый хмель

Глава 1, 2

**Часть 1**

Я хотел быть серёжкой на её маленьких аккуратных ушах, качающейся над плечом в пушистом свитере, удивительно напоминающем весеннюю траву… Я хотел быть воздухом, который она вдыхала, – медленно, задумчиво, словно пробуя его на вкус. Я хотел быть светом, падающим на страницы её книги, тем самым лучом, который заставлял её щуриться и хмурить брови, а потом вдруг улыбаться – непонятно чему. Она была так прекрасна в свете утреннего солнца, когда я в первый раз её увидел. Огромные зелёные глаза, широко раскрытые, как у всякого подслеповатого человека, снявшего очки. В них плясали золотые искры, и казалось, что она смотрит не на страницы, а сквозь них, в какой-то одной ей ведомый мир, полный формул, смыслов и тихой радости. Я тогда подумал: вот человек, который умеет быть счастливым наедине с собой. И я отчаянно, до боли в груди, захотел стать частью этого счастья.

Немного тонковатые губы, неровные белые зубы ничуть не портили её широкую улыбку – наоборот, делали её живой, настоящей, непохожей на глянцевые картинки. Волосы цвета меди торчали в разные стороны, просвечивая на солнце, и в них запутался тополиный пух – лёгкий, невесомый, словно кусочек облака, спустившийся на землю специально для неё. Белая кожа казалась просто прозрачной; казалось, солнце не касалось её никогда, но при этом она сама была как маленькое солнце – тёплое, недоступное и притягательное.

Я стоял за деревом – старым дубом с морщинистой корой – и делал вид, что читаю книгу, которую на самом деле взял с собой только для маскировки. Это был потрёпанный томик Стругацких, который я знал почти наизусть, и сейчас он служил мне прикрытием, позволяя бросать быстрые взгляды на скамейку. Я чувствовал себя мальчишкой, ей-богу. Взрослый человек, а веду себя как школьник. Сердце колотилось где-то в горле, а мысли метались, как перепуганные птицы: «Подойти? Нет, не сейчас. Спросить, который час? Глупо. У меня же часы на руке. Может, просто сесть рядом? Но вдруг она уйдёт? Вдруг она подумает, что я маньяк?»

Она сидела и читала книгу на скамейке. Одну ногу подложила под себя – совсем по-домашнему, уютно. Ничто не могло её потревожить, такой она казалась увлечённой. Я смотрел на неё и представлял, как подойду к ней, как заговорю – легко, непринуждённо, как герои фильмов. Но в жизни всё было иначе. Язык прилипал к нёбу, а ноги словно прирастали к земле. Я придумывал одну фразу за другой и тут же отбрасывал их. «Вы не подскажете, далеко ли до библиотеки?» – идиотизм, парк в двух шагах от библиотеки, она меня насквозь увидит. «Какая интересная книга, можно взглянуть?» – ещё хуже, она читает учебник, что там может быть интересного. «Простите, я просто хотел сказать, что вы очень красивая» – слишком прямо, слишком нагло, не для меня. Я так и стоял, мучительно перебирая варианты, пока солнце медленно перемещалось по небу, а тень от дуба становилась всё длиннее.

Я хотел быть лучом солнца, который так вольно гулял по её лицу и телу. Я видел, как солнечный зайчик скользнул по её скуле, задержался на подбородке, спустился на шею, и мне казалось, что это самый счастливый луч во Вселенной. И ветром, который мог её обнять и взъерошить её волосы. Ветер как раз подул – лёгкий, весенний, пахнущий нагретой землёй и первой зеленью, – и её волосы зашевелились, словно живые. Она машинально заправила прядь за ухо, не отрываясь от чтения, и в этом жесте было столько естественной грации, что у меня перехватило дыхание. Её. Я повторял про себя это местоимение, как молитву. Её. Её волосы, её глаза, её улыбка – всё это существовало отдельно от меня и в то же время уже каким-то непостижимым образом принадлежало мне, потому что я успел присвоить её себе в своих мыслях. Глупо, конечно. Но что ещё остаётся человеку, который боится подойти?

А вокруг бегали дети, лаяли собаки, кричали чайки – хотя до моря было далеко, чайки всё равно прилетали в парк, чуя невидимую воду. Жизнь кипела в этот полуденный весенний час. Сосредоточенные мамаши гуляли с колясками и следили за едва пошедшими малышами, беседовали между собой о чём-то своём, взрослом и скучном. Старички читали книги или газеты, иногда перебрасываясь короткими фразами о политике и здоровье. Кошка спала на солнечном кружке прострела между ветвями огромного дуба – рыжая, пушистая, совершенно счастливая. Мир жил своей обычной жизнью, не подозревая, что прямо сейчас, в самом его центре, решается чья-то судьба. Моя судьба.

«Могу ли я с вами познакомиться?» – «Нет», – сказал я себе и сам испугался этого внутреннего голоса. Он звучал так уверенно, так беспощадно. «Нет, конечно, нет. Кто ты такой? Обычный парень, ничем не примечательный. А она… она, наверное, гений. Студентка какого-то заумного факультета, будущий инженер или учёный. У неё наверняка есть парень – такой же умный и красивый, как она сама. Куда тебе до неё?» Я почти повернулся, чтобы уйти. Почти сделал шаг назад, в тень, в привычное одиночество, из которого так трудно было выходить. Но что-то удержало меня. Может быть, любопытство. Может быть, надежда. А может быть, просто усталость от бесконечного бегства от самого себя.

Может, спросить, какую книгу она читает? Ну… Она вскинула голову, улыбнувшись своим мыслям, взглянула на меня, не видя меня, и вернулась обратно к книге. Этот взгляд – рассеянный, скользнувший мимо, словно я был пустым местом, – обжёг меня сильнее любого прямого. Я вдруг остро почувствовал себя невидимкой, призраком, который жаждет обрести плоть, чтобы она его заметила. Заметить меня! Обычного, невидимого, никакого. Это стало моей навязчивой идеей в ту минуту. Если она меня не увидит сейчас, я исчезну навсегда – не только для неё, но и для самого себя.

Я хотел быть её книгой, чтобы она держала меня так же нежно и улыбалась мне. Я улыбался бы ей в ответ – каждой страницей, каждой буквой, каждой чёртовой формулой. Я представлял, как её пальцы касаются обложки, как она перелистывает страницы, задерживаясь на особенно интересных местах, и я чувствовал бы каждое её прикосновение. Я не знал этой девушки, но ревновал её к солнцу, к ветру, к книге, к скамейке, на которой она сидела. Ревновал даже к учебнику радиотехники – а это, согласитесь, уже диагноз.

— Что вы читаете? – я сам не заметил, как слова сорвались с губ. Голос прозвучал хрипло, неестественно, и я испугался, что она сейчас вздрогнет, испугается, уйдёт.

— Радиотехника.

Ну конечно, ничего простого я и не ожидал. Радиотехника! Я даже не знал толком, что это такое. Волны, частоты, антенны – что-то из области фантастики. Но чему же она улыбалась? Что там может быть смешного? Я представил себе учебник, полный скучных формул и схем, и не смог сдержать улыбки. Может быть, она улыбалась не тексту, а своим мыслям, которые возникали у неё по ходу чтения. Может быть, она вспоминала какую-то шутку, связанную с этими волнами. Или представляла себе, как однажды построит что-то грандиозное. Кто знает? И что ей сказать теперь? Пауза затянулась настолько, что я почувствовал, как краснею.

— Интересно?

— Неа.

Она улыбнулась – на этот раз явно мне, не книге, – и от этой улыбки у меня что-то ёкнуло в груди, словно отпустили туго натянутую струну. «Неа» – простое, детское, такое неожиданное после «радиотехники». Это «неа» вдруг сделало её ближе, доступнее, человечнее. Я выдохнул, сам того не заметив.

— Мне это нужно для понимания того, что я перевожу.

— Так вы переводчик?

— Надеюсь стать, – она поправила очки, хотя очков на ней не было, просто привычный жест подслеповатого человека. И я вдруг подумал: она сняла очки, чтобы читать? Или вообще их не носит, а жест остался с детства? Мне захотелось узнать о ней всё – каждую мелочь, каждую привычку.

— Сегодня вечером будет карнавал в честь дня города. Не хотите сходить? Нельзя же всё время заниматься, – я выпалил это на одном дыхании, боясь, что если остановлюсь, то уже не решусь.

— С удовольствием. Это свидание?

— Наверное, – я даже покраснел. Кровь прилила к щекам, и я почувствовал себя ужасно глупо. Но она не рассмеялась, не съязвила. Она просто смотрела на меня и ждала ответа.

— Где я смогу вас встретить, чтобы проводить?

— Здесь же и встретимся, в 7.

Я даже не ожидал такой лёгкости, но она согласилась. Согласилась! Слово звенело у меня в голове, как колокольчик. Домой я не шёл, а летел. Хочу сказать, что мне трудно знакомиться с людьми. Мне стоило огромных усилий подойти к ней и хоть что-то сказать. Всю дорогу до дома я прокручивал в памяти наш разговор, и он казался мне то блестящим, то ужасным. Я вспоминал её медные волосы и огромные глаза, смотревшие на меня с интересом, и всё казалось мне таким лёгким и возможным. Мир, который ещё утром был серым и скучным, вдруг расцвёл всеми красками. Даже выбоины на асфальте казались мне живописными, а облака – специально нарисованными для нас.

Ещё при входе в парк я услышал звуки весёлого джаза, исполняемого невидимой группой где-то на карнавале. В нашем городе всегда организовывалось шествие в костюмах в честь дня города. Разные люди соревновались друг с другом в качестве костюмов. Отовсюду доносился запах жареного мяса и сладкой ваты. Я купил две для неё и себя по пути вместо букета, чтобы не стеснять её наличием свидания. Но скорее всего, себя. Я долго думал, что ей подарить, но цветы показались мне слишком банальными, слишком обязывающими. А сладкая вата – это по-детски, легко, несерьёзно. То, что нужно для начала.

Она ждала на той же скамейке. Уже в длинном белом платье, ярко выделяющемся в сумраке тени дерева, нависшего над ней. Я увидел её издалека и на мгновение замер – она сидела, поджав ноги, всё в той же позе, и выглядела такой хрупкой и неземной, что я испугался: а вдруг она сейчас исчезнет, растворится в сумерках, как мираж? Но она была настоящей. Она подняла голову, заметила меня и помахала рукой, и я пошёл к ней на негнущихся ногах. Словно угадав моё желание, музыканты начали исполнять что-то медленное и грустное. Мне казалось, что и она встала со скамьи в такт мелодии – её движения были плавными, словно она танцевала внутри себя. Где-то вдали шумел карнавал, но для нас существовал только этот маленький островок тишины под дубом.

— Будешь? – я неловко протянул ей сахарное облако, и наши пальцы на секунду встретились. Её кожа была прохладной, мои – горячими от волнения.

Она улыбнулась, отщипнула кусочек, и я замер, глядя, как тают крупинки на её губах. В этот момент я готов был поклясться, что сладкая вата – величайшее изобретение человечества.

Мы гуляли среди музыки, людей и огней. Всё стало вдруг таким возможным. Казалось, день всё ещё не кончился. И вокруг неё всё ещё вьётся ветер, светит солнце, даже если на самом деле уже зажглись первые фонари. Мне не хотелось, чтобы этот вечер кончался. Я обратил её внимание на звёзды, видные сквозь дым от лавок, зазывающих к себе запахом. Она посмотрела вверх, и я увидел, как в её глазах отражаются далёкие огоньки. «Красиво», – сказала она тихо, и я кивнул, хотя смотрел не на звёзды.

Мы зашли в кафе. Она заказала черничный пирог и кофе. Я заказал клубничный со сливками и чай. Синий вечер снаружи сменился фиолетовым сумраком, в котором порой мелькали какие-то люди, мерцали огни. Помню, в детстве гулял допоздна и розовый вечер вдруг сменялся всеми оттенками фиолетового. Приходило время идти домой, и голос мамы разносился по всему двору. Сейчас такого быть не могло. Но я чувствовал, что эта сказка рассеется скоро как дым. Я смотрел, как она ест свой пирог – аккуратно, маленькими кусочками, – и думал о том, что любой момент рано или поздно заканчивается. Но пока он длился, он был совершенен.

Она предложила мне кусочек своего пирога, и я, не думая, потянулся к нему губами. Она поднесла вилку к моему рту, и мне почудилось, что не вилка касается меня, а её рука. Никогда ещё влечение не охватывало меня как сейчас. Была у меня когда-то девчонка до неё, но там всё было по-другому: просто, понятно, без этого щемящего чувства полёта, без этого страха и восторга одновременно. Там было тепло, а здесь – пожар.

Потом мы сидели на краю крыши старого кинотеатра и смотрели на звёзды, завернувшись в мою куртку. Я рассказал ей, как в детстве мечтал стать космонавтом, и она слушала, прижавшись к моему плечу, и это было самым правильным, что случалось со мной за всю жизнь. Звёзды сверкали нам в ответ. Огромное тёмно-синее небо было над нами. Издали доносился шум ярмарки, и мы могли видеть её огни – россыпь золотых точек у горизонта. Сказка не кончалась. Я даже не мог её поцеловать, чтобы не испортить это прекрасное ощущение счастья от её присутствия. Поцелуй казался мне слишком грубым, слишком земным для этого момента. Мне достаточно было того, что она рядом, что она дышит одним со мной воздухом, что наши плечи соприкасаются.

Я смотрел на неё, а она была так близко. Но в то же время так далеко, как редкая бабочка. Сидишь в засаде, ждёшь, наблюдаешь, боишься, что спугнешь. А она такая трепещет крыльями – крыльями своих ресниц. Волосы её пахли полынью – горьковато, терпко, и этот запах заставлял моё сердце биться ещё быстрее. Я то видел её губы, рассказывающие что-то, то глаза, смотрящие вдаль или на меня, то курносый нос, но никак не мог увидеть её всю – целиком, во всей полноте её существа. Она всё время ускользала, как вода сквозь пальцы, и в этом была её магия. Если бы я к ней не подошёл, разве смог бы я сейчас так близко её видеть? Этот взгляд застигнутого врасплох оленёнка, взгляд подслеповатого человека, этот тихий смех, эти пушистые волосы – всё это теперь было частью моей жизни.

— …а дома у меня живёт кот, – продолжала она рассказывать что-то, и я кивал, хотя слова проходили сквозь меня, не задерживаясь. Я смотрел на неё и думал: «Запомни этот момент. Запомни каждую деталь. Когда-нибудь ты будешь вспоминать его как самое лучшее, что с тобой случилось».

Мир – не фабрика по исполнению желаний, но сегодняшний день выглядел как мечта. Уверен, что и несколько лет спустя я его не забуду. В жизни, полной непонимания и отстранения окружающих, получить такой подарок бесценно. Даже если он единственный. Все мы друг другу чужие, но вдруг ты встречаешь её – и мир кажется совсем другим. В нём есть она. Прекрасная и полная чувств. Её история и моя – они соприкоснулись на один вечер, и этого уже было достаточно, чтобы оправдать всё.

— … завтра я сдаю экзамены. Что ты делаешь вечером?

— Ничего не планировал. Погуляем по набережной? – очнулся я, с трудом возвращаясь в реальность.

— Буду рада. А теперь думаю, пора домой. Иначе я завтра буду как выжатый лимон, – улыбнулась она, и в её голосе мне послышалось сожаление.

— Можно тебя проводить?

— Думаю, сама справлюсь.

Сказка ушла, оставив внутри сладкую, щемящую пустоту. Я стоял и смотрел, как она удаляется по аллее – тонкая фигурка в белом платье, – и мне казалось, что с ней уходит часть меня самого. Но я знал, что завтра увижу её снова, и это знание согревало.

В следующие дни мы много гуляли. По парку, где впервые встретились. По городу – по его старым улочкам, где пахло кофе и выпечкой. За городом, где поля уходили к горизонту и небо казалось бесконечным. Каждая прогулка была как новая глава книги, которую мы писали вместе.

Как-то раз мы попали под дождь. Летний, мелкий, быстрый – он налетел внезапно, словно кто-то опрокинул огромную лейку. Мы спрятались под старым дубом в том же парке, но капли всё равно находили лазейки в листве. Она смеялась, подставляя лицо, а я смотрел, как вода собирается в маленькие бриллианты на её ресницах. Потом быстро вышло солнце, палящее и яркое. Капли стекали по её коже, оставляя мокрые дорожки, и мне хотелось прикоснуться к каждой из них губами. Всё вокруг сверкало, но ярче всего были её глаза. Солнце, попав в них, сделало их просто прозрачными, и на мгновение мне показалось, что я вижу в них отражение нашего будущего. Будущего, в котором мы всегда вместе.

Но настоящее было иным. Я не знал тогда, что эти дни – лишь короткая передышка перед пробуждением. Что за этим сном скрывается мёртвая земля и холодный свет бункерных ламп. Что где-то глубоко под нами, в гибернационных капсулах, спят тысячи людей, и один из них – я сам. Но это открытие ждало меня впереди. А пока я был счастлив. Просто счастлив – так, как умеют быть счастливы только в самых прекрасных снах.

---

**Часть 2**

…я очнулся. Сознание возвращалось медленно, толчками, как будто я выныривал из глубины на поверхность. Сначала был только белый цвет – ровный, стерильный, без теней и полутонов. Потом пришли звуки: тихое гудение где-то за стенами, мерное, как дыхание спящего великана, и едва различимый писк – словно комар звенел над ухом, но никакого комара, конечно, не было. Этот писк имел механическую природу; позже я узнал, что так звучат датчики биометрического контроля, непрерывно считывающие показатели спящих.

Вокруг всё было белым, как в больнице. Но не просто белым – стерильно-белым, без единого пятнышка, словно сама реальность здесь была выстирана до мельчайшей нити. Стены, потолок, пол – всё одного оттенка, чуть матового, не отражающего свет, а поглощающего его. Я попытался приподняться и почувствовал, как тело слушается с трудом – мышцы затекли, словно я пролежал без движения много дней. Или лет. Сколько я здесь находился? Я не мог понять, в чём же дело. Со мной, насколько я помнил, ничего не случалось. Последнее воспоминание – мы гуляли с ней под дождём, она смеялась, капли блестели на её ресницах, а потом… пустота. Чёрный провал. И вот я здесь, в этой стерильной комнате, больше похожей на лабораторию, чем на больничную палату. Может, я упал в обморок. Но и такого до этого не было – я всегда был здоров, даже в детстве болел редко, только ветрянкой переболел в шесть лет, и всё.

Я огляделся внимательнее. Кровать, на которой я лежал, была не обычной – слишком жёсткой, с идеально ровной поверхностью, без пружин и матраса, просто плита, обтянутая тонким слоем чего-то, напоминающего кожу. Тумбочка – металлическая, без ручек, с сенсорной панелью, которая сейчас не светилась. Стол, стул, телевизор – или то, что я принял за телевизор, потому что экран был тёмным и не подавал признаков жизни. Никаких личных вещей. Никаких книг, что меня особенно расстроило. Я привык читать перед сном, и отсутствие книг в этом месте казалось мне дурным знаком. Книги – это связь с миром, с людьми, с жизнью. Без них ты как будто выключен из реальности.

В комнату (или палату) вошёл незнакомый человек. Вошёл бесшумно – дверь открылась не со скрипом, а с тихим шипением, как в фантастических фильмах про космические корабли. На нём был белый халат – слишком чистый, слишком новый, словно его только что достали из упаковки. Но всё же я мог с уверенностью сказать, что я где-то уже видел это лицо. Что-то в его чертах было до боли знакомым: разрез глаз, линия подбородка, манера чуть склонять голову набок, когда он говорил. Это воспоминание ускользало, как имя старого знакомого, которое вертится на языке и не даётся. Я знал этого человека. Или, по крайней мере, знал кого-то очень на него похожего.

— Что со мной случилось?

— Ничего. Всё абсолютно нормально, — поспешил успокоить меня знакомый незнакомец. Голос у него был ровный, успокаивающий, с теми интонациями, которыми врачи говорят с тяжелобольными, скрывая правду.

— Что же я делаю в больнице?

— Это не больница. Вы пока отдыхайте, через пару дней я всё объясню. Вам нужно прийти в себя.

Он говорил мягко, но в его словах чувствовалась сталь. «Через пару дней я всё объясню» – это звучало как приговор, а не как обещание. Значит, что-то всё же случилось. Что-то серьёзное, раз мне нужно «приходить в себя». Но последнее, что я помнил, была прогулка под дождём с ней. И вдруг… провал. Мужчина в халате вышел, и дверь за ним закрылась с тем же тихим шипением – звук пневматического уплотнителя, понял я позже, когда разобрался в устройстве бункера. Любят эти врачи устроить интригу, как будто от того, что пациент ничего не знает, ему лучше. Лучше от этого только самим докторам, это их ставит на планку выше, даёт им власть над твоим сознанием. Я ненавидел эту манеру – недоговаривать, оставлять в неведении. Мой отец… Стоп. Почему я подумал об отце? Он никогда не был врачом. Он работал инженером на заводе. Или это тоже было частью сна?

Я встал – ноги держали плохо, пришлось опереться о край кровати, – чтобы посмотреть, что за окном. За окном была другая палата, в которой мирно спали два человека под стеклянными колпаками. Колпаки были прозрачными, идеально чистыми, без единой царапины, и внутри них царил, как я догадался, особый микроклимат – температура, влажность, состав воздуха, всё регулировалось автоматикой. Люди лежали неподвижно, их лица были спокойны, безмятежны, словно они видели самые прекрасные сны. Я даже позавидовал им – им, похоже, не нужно было разгадывать никаких загадок. Странно. Странно было не только то, что они спали под крышками, а и то, что в той палате тоже не было окон. Окна существуют, чтобы открывать вид из дома, а не внутрь самого дома. Это противоестественно. Окна должны смотреть наружу – на небо, на деревья, на город, – а не в другие комнаты. Смутное подозрение резко кольнуло в сердце: я под землёй. Я не знал, откуда взялась эта мысль, но она пришла и уже не уходила.

Я решил осмотреться вокруг. Тумбочка – я провёл по сенсорной панели пальцем, она не реагировала, видимо, была заблокирована. Внутри, когда я всё же нашёл механическую защёлку, лежали штаны, рубашка, сменное бельё – всё простое, функциональное, без каких-либо опознавательных знаков. Ни бирок, ни лейблов. Одежда для человека без имени. Стол – пустой, если не считать встроенной в столешницу панели, похожей на планшет, но тоже не работающей. Стул – металлический, холодный, без малейшего намёка на комфорт. Телевизор – или монитор? – висел на стене, но экран оставался тёмным. Ни одной книги. Это меня угнетало больше всего. Я люблю книги – они пахнут по-особенному, у каждой свой запах, и этот запах дарит ощущение дома. Здесь не было никаких запахов, кроме слабого, почти неощутимого аромата озона – так пахнет воздух после грозы или после работы мощных электрических приборов.

Что больше всего смущало, так это отсутствие какого бы то ни было шума больницы за дверью. В любой больнице, даже самой тихой, есть звуки: шаги медсестёр, кашель пациентов, далёкие разговоры, звон инструментов. Здесь – ничего. Абсолютная, вакуумная тишина, в которой моё собственное дыхание казалось оглушительным. Может, сейчас ночь? Может, выходной? Чувствовал себя я абсолютно здоровым, ничего не болело. Я проверил – пощупал рёбра, простучал по голове, – ни синяков, ни шрамов, ни сыпи. Только лёгкая слабость в мышцах, как после долгого сна. В чём же дело? Глупая мысль о государственном заговоре, внезапно и закономерно мелькнувшая в моей голове, затем рассмешила меня. Кому я нужен? Обычный парень из маленького городка, без связей, без денег, без секретов. Но что-то было не так. И смутно знакомое лицо доктора… Я напряг память. Где я его видел? В детстве? Во сне? Или…

И тут меня осенило. Он был похож на отца. Вернее, на того человека, которого я считал отцом. Те же глаза, та же манера держаться, даже этот наклон головы. Но мой отец был старше, у него были морщины и седина в волосах. Этот же человек выглядел лет на пятьдесят, не больше. Может, брат? Или просто случайное сходство? Я не успел додумать, потому что понял: я не могу сидеть здесь и ждать, пока мне соизволят что-то объяснить.

Я встал, чтобы выйти и осмотреться. Книгу попросить у дежурной медсестры – это был хороший предлог. Открыв дверь (опять то же шипение пневматики), я заметил, что в коридоре абсолютно тихо и никого не видно до самого конца. Коридор был длинным, уходящим в перспективу, и везде – тот же стерильно-белый цвет, те же ровные стены без украшений. Пол был покрыт чем-то мягким, похожим на резину, но более упругим, шаги по нему не издавали звука. На потолке через равные промежутки горели лампы – не обычные, а какие-то панели, излучавшие ровный, холодный свет, похожий на дневной, но без малейшего намёка на тепло. Всё было таким же белым, просто ослепительным. Я зажмурился, потёр глаза – они начали болеть от этого однообразия.

Дойдя до конца коридора и открыв дверь, я увидел ещё один коридор. Точно такой же. В конце мигала лампочка – одна-единственная, выбивавшаяся из общего порядка, – и под ней была светящаяся надпись «Выход». Она горела зелёным, как в кинотеатрах, и этот зелёный цвет казался чужеродным в белом царстве. Я пошёл в обратную сторону, надеясь найти кого-нибудь. Пробродив по коридорам – а они все были одинаковыми, как зеркальные отражения друг друга, – я убедился, что в больнице никого нет или мы постоянно разминались друг с другом. Коридоры пересекались под прямыми углами, и каждый перекрёсток был похож на предыдущий. Я начал понимать, что без плана или проводника могу заблудиться здесь навсегда.

Тогда я решил проверить палаты. Может, там кто не спит, как и я, и не знает, чем заняться. Я был согласен даже на партейку в шашки – нашёл бы единомышленника, и вместе мы бы, глядишь, разобрались, что к чему. Я открывал дверь за дверью – всё те же палаты, всё те же кровати. Во всех палатах были люди, и все они спали. Кто-то из них был также в стеклянном гробу, как я для себя его назвал, кто-то спал привычным мне образом на кровати под одеялом. Можно было даже услышать дыхание – тихое, размеренное, – и почувствовать пульс, приложив пальцы к запястью. Я пытался пару человек разбудить – тряс за плечи, говорил в ухо, даже щипал, – но ничего не помогло. Они спали слишком глубоким, неестественным сном, из которого, похоже, нельзя было выйти просто так.

Я заметил, что практически все люди в капсулах были на аппарате искусственного питания. Тонкие прозрачные трубки тянулись к их венам, подавая питательные растворы – я разглядел, что растворы имели разные цвета: одни были прозрачными, другие имели желтоватый оттенок, третьи были мутно-белыми. Видимо, состав подбирался индивидуально для каждого. В некоторых капсулах лежали, наверное, совсем больные или старые, потому что к их головам были присоединены провода в огромном количестве – десятки тонких нитей, уходивших куда-то в стену. Я проследил глазами: провода собирались в жгуты, жгуты – в кабели, кабели уходили в отверстия в потолке. Что же здесь делаю я? Мельком я подумал, что сплю. Но хороший щипок в руку убедил меня в обратном – боль была настоящей, острой, слишком реальной для сна.

Я вернулся к мысли о выходе и пошёл туда. Дверь с зелёной надписью была закрыта. Никакой ручки не было – только металлическая пластина с прорезью, похожая на считыватель карт. Я провёл по ней ладонью – ничего. Пошарил наверху двери, вспомнив привычки охранников (сам подрабатывал порой в студенческие годы, сторожил склад и знал, что ключи часто прячут в самых неожиданных местах), и нашёл ключ – старый, металлический, с бородкой, совершенно не вязавшийся с футуристическим антуражем всего остального. Ручка с внутренней стороны двери повернулась со скрипом – обычным, механическим, и этот звук показался мне самым родным из всего, что я здесь слышал.

За дверью оказалось полутемно и странно пахло. Потянуло сыростью и испорченным мясом – сладковатый, тошнотворный запах, от которого желудок сжался в комок. Я зажал нос рукавом, но это мало помогало. Казалось, я где-то в подвале. Стены здесь были уже не белыми, а серыми, покрытыми какой-то слизью, местами облупившимися. Трубы под потолком – толстые, в изоляции, которая местами свисала клочьями, – издавали низкое гудение. Где-то капала вода: мерный звук, разносившийся эхом по коридору. С учётом того, что в окна видны только другие палаты, подозрение вновь кольнуло меня в бок – я под землёй. Не просто в подвале, а в каком-то огромном подземном сооружении.

Не зная, что и подумать, я двинулся дальше. Слишком большая разница между тем, что до, и что после двери. Дверь будто разделяла два мира. Там – стерильная чистота, тишина, порядок. Здесь – грязь, вонь, запустение. Как будто я пересёк границу между жизнью и смертью. Вдалеке в темноте коридора виднелся свет – тусклый, жёлтый, непохожий на холодное сияние ламп, – и этот свет порой пересекала какая-то фигура. Я поспешил туда, надеясь увидеть живого человека.

Грязный мужик рылся в мусорном баке. На нём была одежда, которую и одеждой-то назвать было трудно – лохмотья, скреплённые проволокой и верёвками. Он запускал руки в бак, выуживал оттуда какие-то объедки, обнюхивал их и либо прятал в мешок, либо бросал обратно. При виде меня он испуганно шмыгнул за угол. За угол коридора. Где же настоящий выход? Я шёл и шёл. Коридоры, коридоры, повороты, снова коридоры. Двери, снова двери – металлические, ржавые, с облупившейся краской. На некоторых были надписи, сделанные от руки: «Склад», «Не входить», «Здесь был я». Вдруг я оказался в огромном зале, где было много людей – грязных, небритых, одетых в то же тряпьё. Они сидели на полу, на каких-то ящиках, стояли группами, о чём-то переговариваясь. Запах здесь стоял такой, что у меня защипало в глазах: смесь пота, гнили, немытых тел и ещё чего-то сладковатого, тошнотворного, напоминающего запах разлагающейся плоти. Меня заметили не сразу, но как только это случилось, меня схватили и посадили в клетку. Клетка была сделана из арматуры, сваренной кое-как, и стояла в углу зала. Я даже не успел ничего сказать, только вскрикнул, когда чьи-то руки сжали мои плечи.

От них воняло как из выгребной ямы. Это было похоже на кошмар – один из тех кошмаров, от которых просыпаешься в холодном поту и потом полночи не можешь уснуть. Но это был не сон. Я стучал по прутьям, кричал, требуя, чтобы меня выпустили. Но если кто и обращал на меня внимание, то либо ухмылялся, либо жадно тянул ко мне свои руки. Когда они это делали, создавалось ощущение, что они хотят оторвать кусочек – от меня, от моей плоти. Я как смог постарался ужаться в середине клетки, в самый дальний угол, подальше от их пальцев. Какой-то грязный ребёнок, ковыряясь в носу, уставился на меня. Ему было лет семь-восемь, не больше, но глаза у него были старые, потухшие, как у человека, который видел слишком много для своего возраста. Потом его позвали – хриплый женский голос из глубины зала, – и он улыбнулся мне напоследок, ощерив свои жёлтые зубы. Ничего приятного. Может, они – каннибалы? Мысль эта пришла и застряла в голове, и я не мог от неё избавиться.

Зал имел низкий потолок, подпираемый кое-где металлическими балками, покрытыми ржавчиной. Освещался он тусклыми лампами, свисавшими на проводах; некоторые лампы не горели, и углы зала тонули в полумраке. У него было три выхода – три арочных проёма, ведущих в темноту. Не очень далеко я заметил ещё несколько клеток, в которых сидели люди. Они выглядели измождёнными, некоторые лежали без движения. У одной из клеток стоял человек в относительно чистой одежде и делал укол лежащему человеку. Человек лежал без всякого движения. Но нет. Это не укол, а скорее забор крови: я разглядел, что трубка от иглы вела в пластиковый контейнер, и по ней медленно текла тёмная, почти чёрная жидкость.

Подошёл человек, выглядевший чуть лучше остальных – на нём было что-то вроде комбинезона, когда-то синего, а теперь застиранного до серости, – и обратился ко мне. Голос у него был спокойный, даже вкрадчивый, с какими-то бархатными нотками, совершенно не вязавшимися с окружающей грязью. Я позже понял, что это был признак власти: в общине, где каждый день боролся за выживание, только тот, кто мог позволить себе не кричать, имел настоящую силу.

— Вы смотритель?

— Кто? – я не знал этого слова. «Смотритель» – оно прозвучало как титул, как название профессии, которой не существует в моём мире.

— Значит нет… – задумчиво протянул он, и его глаза – серые, цепкие – оценивающе пробежались по мне. – Ты слишком чистый для шпиона. И слишком растерянный. Тогда, возможно, ты только что проснулся и ничего не знаешь. Тем лучше. Пригодишься. Тебя пока не тронут.

— Для чего пригожусь? Что происходит? – в панике просипел я. Голос мой сорвался, и я сам себя не узнал.

— Позже узнаешь.

— Почему никто ничего не говорит??

— Одно скажу, выхода у тебя нет. Даже если тебе удастся сбежать, ничего хорошего не найдёшь. Жизни наверху нет, назад мы тебя не вернём, и тебе надо сотрудничать с нами. Это будет лучше, чем то, что ты можешь увидеть вот в тех клетках.

Он показал пальцем – длинным, с обломанным ногтем – в сторону той клетки, где я видел, как женщина в грязной одежде, вставив трубку куда-то в руку человека в клетке, подставила вниз ведёрко. Туда капала явно кровь – густая, тёмная, и капли падали с глухим звуком, который я скорее угадывал, чем слышал.

— Нам постоянно нужна чистая свежая кровь. Здесь много болезней. С чистотой, как видишь, здесь проблемы. Канализация работает с перебоями, вода – только техническая, и ту приходится добывать с боем. Нам нужна не только кровь. Здоровые мужчины и женщины нам тоже нужны. У меня есть дочь, ты ей понравился. Если не согласишься, то тебя ждёт участь тех, что там.

Я даже не знал, что ответить. Мои мысли метались, как перепуганные птицы. Дочь? Какая дочь? Я не видел здесь ни одной женщины, которая выглядела бы… А впрочем, какая разница. Меня собирались использовать как донора крови и, возможно, чего-то ещё. Я вспомнил картинку из учебника биологии – кровеносная система человека, – и меня передёрнуло.

— У тебя есть время обдумать. Старайся избегать контакта с кем бы то ни было. Здесь не все такие цивилизованные, как я.

Все его слова автоматически фиксировались в моей голове, но я ничего не понимал. Пару часов назад, как мне, по крайней мере, казалось, я гулял с девушкой своей мечты, сдувал лепестки опавшей яблони с её волос, и вдруг какой-то постапокалиптический мир вокруг меня. Какие-то грязные люди бродили вокруг, ужасный запах гнили и немытого тела. Этот странный человек, говорящий обо мне, как о каком-то доноре. И я так и не увидел ни неба, ни зелени. Его слова о том, что наверху ничего нет, сбили меня с толку полностью. Мысли метались в моей голове, как запертые в банке мухи. Через некоторое время меня сморил сон – организм взял своё, несмотря на весь ужас, – и во сне я от кого-то убегал по бесконечным белым коридорам.

Очнувшись весь в поту, я увидел девушку простоватой внешности со спутанными грязными волосами, пристально разглядывавшую меня. Она сидела на корточках перед клеткой и смотрела изучающе, без враждебности, но и без особой приязни. На ней было не первой чистоты платье, когда-то, наверное, синее, а теперь выцветшее до неопределённого серо-голубого оттенка. Но в её глазах читалось что-то живое, цепкое, совсем не похожее на тупую жестокость остальных. У неё были острые скулы, тонкие губы и короткие, спутанные волосы неопределённого цвета. Она протянула мне руку – узкую ладонь с длинными пальцами, испачканными чем-то тёмным.

— Вероника.

— Стас, – автоматически протянул и я ей руку. Впрочем, тут же отдёрнул, внезапно вспомнив всё, что мне говорили о местных. Но её рука была тёплой и на удивление гладкой.

— Не бойтесь. Сейчас я вас выпущу и покажу, что здесь есть.

Она повернула ключ в замке – с таким скрипом, что меня передёрнуло. Этот звук резанул по нервам, напомнив, что я всё ещё пленник, что моя свобода зависит от милости этой странной девушки. Видимо, я резко дёрнулся, потому что она сказала:

— Не пытайтесь бежать. Некуда. Здесь только подземные переходы, и вы заблудитесь через пять минут. Или вас быстро схватит стража. Или местные поймают. Тогда я вам совсем не позавидую: они не такие вежливые, как я.

И она повела меня по коридорам, показывая попутно на некоторые комнаты. Я шёл за ней, стараясь запоминать дорогу, но коридоры петляли, пересекались, раздваивались, и скоро я потерял ориентацию.

— Здесь у нас что-то вроде амбулатории. Не всё, что выкидывают смотрители, негодно. Кое-что можно использовать. Лекарства, бинты, антисептики – они порой выбрасывают целые упаковки только потому, что срок годности истёк. А здесь сроки годности никого не волнуют. Так что в нашей колонии всё хорошо.

— Есть ещё колонии?

— Да, где-то говорят есть. Мы с ними торгуем иногда. Но это далеко, и не все возвращаются.

— Здесь комната отдыха.

Я увидел людей, лежащих в ваннах с грязной водой. Ванны были старые, эмалированные, с облупившимися краями, и вода в них была мутная, зеленовато-бурая. Вода шевелилась. Присмотревшись, я увидел, что это не вода шевелится, а какие-то толстые короткие черви, впившиеся в тело лежащего в ванне человека, шевелят своими короткими тельцами. Они были отвратительного белесого цвета, толщиной с мизинец, и их было много – десятки, сотни, – они покрывали тело человека почти целиком, оставляя открытым только лицо. И лицо это выражало не боль, а странное, отупевшее блаженство. Приступ рвоты подступил к горлу, но я сдержался – проглотил кислый комок и отвернулся.

— Нам повезло, что мы нашли этих червей в канализационных стоках и узнали, на что они способны. Мы называем их глервями. Они выделяют какое-то вещество – анестетик и галлюциноген одновременно. Теперь те, кто не выдерживает здешней жизни, могут забыться на некоторое время. Правда, если часто сюда ходить, то жить потом недолго. Черви отравляют кровь постепенно, и через год-два ты уже не можешь без них, а потом просто умираешь. Сама я этим не пользуюсь. Мой отец руководит местной общиной, а я ему помогаю. Нам нужна всегда свежая голова.

Я заметил, что лица многих здесь носили признаки вырождения и кровосмешения. Картина Босха ожила перед моими глазами. Посмотрев ещё раз на свою спутницу, я не заметил этого в ней – её лицо было обычным, даже привлекательным по-своему, если бы не слой грязи и эта пугающая осведомлённость в глазах. Голова кружилась от вони и информации. Я понял, что схожу с ума. Это бред. Меня накачали наркотиками. Я сейчас проснусь. Я сильно зажмурил глаза, досчитал до десяти, открыл – ничего не изменилось.

— Мы под землёй?

— Да.

— А наружу выбраться можно?

— Вы не в курсе, что происходит?

— Нет. А что такое? – я почти кричал, но голос срывался на шёпот.

— После долгих ядерных войн земля вымерла, радиация слишком сильна для того, чтобы можно было находиться на земле. Мы все живём в бункерах уже двести пятьдесят лет.

Двести пятьдесят лет. Эта цифра ударила меня, словно молот. Я попытался представить себе этот срок – четверть тысячелетия. Династии сменялись, империи рушились, а люди всё это время жили под землёй, как кроты, и ждали, когда небо снова станет безопасным. Моя память, мои воспоминания – солнечный свет, запах ромашек, её смех – всё это было лишь сном? Или, наоборот, единственной правдой, которую у меня украли?

— Где же вы берёте еду?

— Кое-что выращиваем в гидропонных отсеках – там есть старые лампы, они ещё работают. Кое-что собираем на свалках. Эти смотрители порой выкидывают чудеснейшую еду: консервы, сублиматы, даже свежие овощи иногда.

— Кто такие смотрители? – я вцепился в это слово, как в соломинку. Оно звучало как ключ ко всему.

— Это долго рассказывать. Но мы добрались до вашей комнаты. Она значительно лучше того места, где вы были до этого.

Она открыла дверь и впустила меня внутрь. Комната была маленькой – три на четыре метра, не больше, – но в ней действительно было чище. Едва я зашёл, дверь захлопнулась и ключ повернулся в замке с тем же отвратительным скрипом.

— Простите, доверять я вам пока не могу, – с улыбкой сказала она, показав свои жёлтые зубы. – Вы мне очень нужны. Мне уже много лет, а детей я хочу здоровых.

И вот опять это забавное отношение ко мне как к донору. Я чувствовал себя как племенной конь, которого провели по конюшне и загнали в стойло. Нет, как котёнок. Показали квартиру, посадили в коробку. Сиди, не прыгай, не гадь.

В комнате стоял шкаф. Там лежали какие-то вещи – штаны, рубашка, бельё. Наверное, для меня. Или для кого-то до меня – на ткани были тёмные пятна, происхождение которых мне не хотелось выяснять. Стол – деревянный, старый, с выжженными на столешнице чьими-то инициалами. Железный стул – тяжёлый, холодный. Кровать с положенным сверху бельём. Бельё с плохо отстиранными пятнами, похожими на кровь. На стенах ржавого цвета подтёки с потолка. Я присел на кровать, обхватив голову руками, и в ужасе начал обдумывать своё положение.

Я прожил всю свою жизнь в маленьком городке. Ничего никогда со мной не случалось. Я ходил в школу, потом в институт, работал, читал книги, гулял по парку… Неужели это всё был только сон? Тогда что может оказаться правдой? Мой город, мои друзья, моя мама – их что, не существовало? Или они существуют, но только в памяти, в цифровом коде, загруженном в мой мозг, пока я спал в этой чёртовой капсуле? Спать во сне невозможно – эту аксиому я помнил ещё с детства. Значит, правда – всё то, что сейчас происходит со мной. Остаётся вопрос, кто я на самом деле. Кто-то должен мне всё это объяснить, иначе я сойду с ума. Или уже сошёл. Грань была слишком тонкой, чтобы её разглядеть.

В любой непонятной ситуации надо лечь спать и переспать с этой мыслью, хотя шумы из коридора не предполагали спокойный сон. Снаружи доносились крики, скрежет металла, иногда – выстрелы. Можно попробовать вернуться туда, где я проснулся – в тот стерильно-белый отсек, – но для этого нужно выбраться отсюда. Я решил попробовать дверь на крепость. Просто старое и тонкое дерево. В этом вместилище грязи трудно ожидать что-то другое. Я попробовал толкнуть её плечом, она затрещала – сухо, многообещающе. Значит, можно выломать. Надо только дождаться, когда будет поспокойнее, и толкнуть посильнее. Я лёг на кровать и стал ждать, глядя в ржавый потолок и считая секунды по ударам собственного сердца.

Глава 3

**Часть 3**

Вдруг я услышал шум драки и выстрелы где-то далеко – глухие, как будто сквозь толщу земли, но вполне различимые. Хлопки, крики, металлический лязг. Эти звуки разбудили меня окончательно, смахнув остатки сна, в который я сам не заметил, как провалился. Сердце забилось часто-часто, отсчитывая ритм опасности. Сейчас или никогда. Случай может и не представиться – если там, снаружи, начнётся заварушка, охрана либо сбежится туда, либо, наоборот, усилит посты, и тогда выбраться будет в разы сложнее. Я поднялся с кровати, чувствуя, как дрожат колени – не от страха даже, а от какого-то первобытного возбуждения, которое охватывает зверя перед прыжком. После нескольких попыток – с третьего или четвёртого удара плечом, – дверь с треском распахнулась, и щепки полетели в коридор. Петли, старые и ржавые, не выдержали, и сама дверь повисла на одной, жалобно скрипя.

Я выскочил в коридор, огляделся. Никого. Только тусклый свет ламп, висящих на проводах, и гул, доносившийся откуда-то справа – там, судя по всему, и шёл бой. Не зная, куда бежать, я инстинктивно свернул налево – туда, где коридор казался темнее, заброшеннее, а значит, безопаснее. Шум доносился с правой стороны, он нарастал, становился громче: теперь я различал отдельные голоса, выкрики команд, стоны. Оказаться в центре драки этих уродливых людей, расслабляющихся в ваннах с червями в грязи, мне не казалось соблазнительным. Я не знал, кто с кем воюет и из-за чего, но быть затянутым в чужую резню, не понимая правил, было бы верхом глупости.

Я бежал и бежал по коридорам, сворачивая то туда, то сюда, стараясь держаться подальше от звуков боя. Коридоры здесь были другими – не такими, как в белом отсеке, где я проснулся. Стены из грубого бетона, покрытые многолетней копотью, местами влажные, с потёками ржавчины, свисающей с потолка, как застывшие слёзы. Трубы над головой – толстые, в рваной изоляции, – гудели и дрожали, по ним, видимо, проходила какая-то жидкость или газ. Пол был покрыт слоем грязи и мелкого мусора, под ногами хрустели осколки битого стекла и что-то, похожее на кости. Несколько раз я спотыкался о какие-то обломки, но продолжал бежать, выставив руки вперёд, чтобы не врезаться в стену на очередном повороте.

Внезапно я выбежал в небольшой зал – перекрёсток нескольких коридоров, – и в центре его увидел железную лестницу, ведущую вверх. Она была прикреплена к стене массивными болтами, уходила в темноту, и сколько хватало глаз, я не видел конца её пролётам. Лестница была старой, ржавой, но на вид ещё крепкой: ступени из рифлёного металла, перила с облупившейся краской. Наверное, это выход наружу или на другой уровень. Но могло оказаться, что там хуже – например, технический этаж, залитый радиацией, или ещё одно гнездо этих тварей. Звуки перестрелки между тем приближались – они уже были не справа, а как будто отовсюду, отражаясь от стен и создавая жутковатую какофонию, – и я решился подняться кверху. В конце концов, хуже, чем здесь, вряд ли будет. Или будет – но тогда я хотя бы узнаю правду.

Я начал подниматься. Первые несколько пролётов дались относительно легко – адреналин ещё бурлил в крови, придавая сил. Ступени гудели под ногами, каждый шаг отдавался эхом в шахте, и я молился, чтобы этот звук не привлёк ничьего внимания. Несколько метров я преодолел довольно-таки быстро, но потом почувствовал, насколько устал от всего пережитого – физически и морально. Ноги налились свинцом, дыхание сбилось, перед глазами поплыли тёмные пятна. И, конечно, я хотел есть – последний раз я ел, кажется, в том самом кафе с черничным пирогом, и с тех пор прошла целая вечность. Или не прошла? Сколько я пролежал в капсуле? Голова начинала кружиться, и я на минуту остановился, вцепившись в перила, чтобы не упасть.

Но тут, подняв глаза, я упёрся головой во что-то твёрдое. Люк. Тяжёлая металлическая крышка, покрытая ржавчиной и какими-то подтёками. Я толкнул её ладонями – нет результата. Сильнее толкнул, уже плечом – крышка немного подалась, и в образовавшуюся щель просочился тонкий лучик света. Серого, холодного, но всё же света! Это придало мне сил. Я надавил плечом из последних сил, упираясь ногами в ступени, – и ржавый скрип петель дал знать, что дело увенчалось успехом. Крышка откинулась, и на меня подуло холодным ветром – резким, колючим, пахнущим пылью и чем-то горьким, похожим на гарь.

Выбравшись наружу, я оглянулся вокруг. И страх сковал моё тело – тот самый страх, который не парализует, а, наоборот, обостряет всё до предела, заставляя видеть, слышать и чувствовать каждую деталь.

Вокруг расстилалась безжизненная пустыня. Небо было серым, затянутым плотной пеленой облаков, сквозь которую солнце пробивалось лишь бледным, размытым пятном. Цвета не было – только оттенки серого, бурого, ржавого. Земля под ногами была спёкшейся, потрескавшейся, словно по ней прошёлся гигантский огненный плуг. Кое-где торчали куски арматуры – скрюченные, оплавленные, словно скульптуры, созданные безумным художником. Высились холмики с крестами – самодельными, сколоченными из каких-то обломков, – и я не сразу понял, что это могилы. Местами торчали кресты повыше, с повешенными телами в мешках – мешки колыхались на ветру, и было в этом движении что-то жутко-механическое, как в старых часах, которые идут, хотя владелец давно умер.

Я прошёл немного вперёд, и каждый шаг давался с трудом – не потому что идти было тяжело физически, а потому что мозг отказывался принимать эту реальность. Холодный ветер заставил меня дрожать, пробирая до костей – одежда, которую я нашёл в тумбочке, была слишком лёгкой для такой погоды. Серое небо не вселяло никакой радости. Ни травинки, ни дерева, ни человека. Только пустота и ветер, который носил по земле мелкую пыль, заставляя её кружиться в маленьких смерчах. Я поднял воротник рубашки, застегнул все пуговицы, но это мало помогало. Вдали виднелись какие-то здания – вернее, их остовы. Город, наверное. Или то, что от него осталось. Высотные коробки с пустыми глазницами окон, покосившиеся, но всё ещё стоящие, словно мёртвые великаны. Я сделал несколько неуверенных шагов к ним и остановился в задумчивости. Куда идти? Зачем? Что я надеюсь там найти?

И тут за спиной раздался голос – спокойный, ровный, с теми же интонациями, что и у давешнего доктора:

— Теперь ты знаешь всё.

Я вздрогнул так, что дёрнулось всё тело. Но повернулся не сразу – страх и любопытство боролись во мне, и любопытство победило. Я медленно, словно во сне, обернулся. Передо мной стоял тот самый человек, которого я встретил, проснувшись. Теперь я разглядел его лучше: высокий, худощавый, с седыми висками и глубокими морщинами, расходящимися от глаз. На нём был всё тот же белый халат, только теперь я заметил на его лацкане небольшой значок – стилизованный глаз, излучающий лучи. Символ смотрителей, как я узнал позже. И в этот момент я наконец вспомнил, откуда его знаю. Это был мой отец. Или не отец – не тот, который учил меня в детстве запускать змея, – но тот, чьё лицо я видел в самых ранних, смутных воспоминаниях, ещё до того, как появились воспоминания о городке, о парке, о ней.

— Что я знаю? – голос мой прозвучал глухо, словно чужой.

— Земля умерла после всех этих войн, и мы вынуждены прятаться под землёй, чтобы выжить, дожидаясь, пока она оживёт вновь, – он говорил спокойно, как о чём-то давно решённом и не подлежащем сомнению. – Тогда всё изменится. Радиация постепенно спадает, это процесс небыстрый, но необратимый. Уже сейчас фон на поверхности в некоторых местах снизился до уровня, позволяющего кратковременное пребывание. Через несколько поколений, возможно, можно будет жить наверху без защиты. Не хотел, чтобы ты узнал это таким способом. Но теперь, разумеется, придётся рассказать всё. Я – смотритель. Моя задача – охранять людей, следить за их биометрическими данными в гибернационном сне. Но я не просто охраняю их, я создаю их жизни, чтобы сохранить память человечества. Ты, мой сын, будешь моим наместником, когда я умру. А мой час близок. Когда придёт время, мы всех разбудим.

— Почему ты говоришь «мой сын»? – я вцепился в это слово. – Кто я на самом деле? Я помню свою жизнь, свой город, своих родителей… Это всё было ложью?

— Не ложью, – он покачал головой. – Сном. Ты прожил две жизни: одну – в гибернации, в созданном мной мире, чтобы твой разум не угас за время сна, а другую – здесь, со мной, когда я учил тебя быть смотрителем. Твоя память сейчас смешана, но со временем всё встанет на свои места. Ты вспомнишь. Ты мой сын не по крови – мы все здесь давно утратили кровные связи, – но по духу. Я выбрал тебя, воспитал, передал знания. Ты – смотритель, Стас. И теперь ты должен принять свою судьбу.

— А кто все эти люди там, внизу? – я махнул рукой в сторону люка, из которого только что вылез. Мне нужно было время, чтобы переварить услышанное, и я ухватился за конкретный вопрос, как за соломинку.

— Когда-то не все согласились спать в ожидании чуда и организовали свои общины. Двести пятьдесят лет назад, когда стало ясно, что война неизбежна, правительство приняло решение законсервировать часть населения в бункерах. Но не все согласились. Кто-то хотел бороться, кто-то – просто не доверял властям. Они ушли в подземелья, в катакомбы, в заброшенные коммуникации. Мы их называем «общинными». Сначала они пытались строить что-то осмысленное, но еду выращивать негде, ресурсов мало, и они все передрались за право руководить и иметь лучший кусок. Теперь это просто опустившиеся люди, выживающие, как могут. Ты видел их быт. Это деградация в чистом виде.

— Почему вы им не помогаете? – спросил я, и в голосе моём прозвучал упрёк.

– У вас же есть еда, технологии…

— Мы помогаем, – отец вздохнул. – Тем, что не даём им умереть с голоду. Сбрасываем отходы, иногда – лекарства. Но большего мы сделать не можем. Они не хотят нашей помощи в том виде, в каком мы можем её предложить. Они хотят свободы, но свобода для них – это смерть. Мы пробовали интегрировать их в нашу систему – они отказывались. Пробовали учить их детей – они не пускали детей. Это их выбор, и мы не вправе его нарушать. К тому же, их численность слишком велика для наших ресурсов. Мы можем содержать тысячу человек в гибернации – но не десять тысяч бодрствующих.

— И что же мне теперь делать? – я обвёл рукой пустыню, серое небо, далёкие руины. – Сидеть под землёй и ждать, пока всё это закончится?

— Для начала – спуститься вниз и приступить к своим обязанностям, – он положил руку мне на плечо. Рука была тяжёлой и тёплой. – Не думаю, что ты сразу сможешь потратить всю свою жизнь на создание других жизней. Это приходит не сразу. Но ты справишься. Я в тебя верю.

Мы спустились вниз тем же путём – по железной лестнице, в темноту и сырость. Только теперь я шёл не один, а за спиной моего… отца? Наставника? Я ещё не решил, как его называть. Мы миновали перекрёсток, где я недавно бежал в панике, прошли мимо комнаты отдыха – дверь была приоткрыта, и до меня донёсся всё тот же тошнотворный запах, – и двинулись дальше. Дорога назад была дорогой мёртвых. Мы проходили мимо клеток, где по-прежнему сидели измождённые люди, мимо зала, где ещё недавно шла перестрелка – сейчас там было тихо, только несколько тел лежали на полу в неестественных позах, – и отец (пусть пока буду называть его так) комментировал происходящее ровным, бесстрастным голосом, словно речь шла не о человеческих жизнях, а о погодных сводках.

— Это конфликт между двумя общинами за доступ к водопроводной ветке, – пояснил он, перешагивая через лужу тёмной жидкости, которую я предпочёл не разглядывать. – Одна община контролирует насосы, другая пытается их отбить. Они воюют уже лет двадцать с переменным успехом. Мы не вмешиваемся – это их внутреннее дело. Но иногда, когда становится совсем жарко, они приходят к нам за медикаментами. Мы даём – в обмен на лояльность и информацию.

— И часто такое? – спросил я, стараясь не смотреть на тела.

— Регулярно. Но не переживай, в наши отсеки они не суются – знают, что у нас оружие и что мы умеем им пользоваться. К тому же мы для них источник еды. Убивать курицу, несущую золотые яйца, никто не хочет.

Мы дошли до белой двери – той самой, с пневматическим уплотнителем, – и отец провёл ладонью по считывателю. Дверь с шипением открылась, и мы шагнули в стерильную чистоту отсека смотрителей. Контраст был настолько резким, что у меня на секунду закружилась голова – только что вокруг была грязь, вонь и смерть, а здесь – белые стены, мягкий свет и тишина, нарушаемая только гулом вентиляции.

— Тебе нужно отдохнуть, – сказал отец. – Завтра я начну вводить тебя в курс дела. А пока – поешь и выспись. Твоя комната – третья дверь направо. Код доступа – твоя дата рождения. Настоящая, не та, которую ты помнишь из сна. Тысяча триста сорок второй день после Закрытия. Запомнишь?

— Постараюсь, – пробормотал я, пытаясь уложить в голове эту новую информацию. Тысяча триста сорок второй день после Закрытия. Что ещё за Закрытие? Видимо, так они называли момент, когда люди спустились под землю. Моя настоящая дата рождения. Значит, мне не двадцать пять лет, как я думал, а… сколько? Я даже не знал, от какой точки отсчитывать. Ладно, разберусь.

Я побрёл по коридору, нашёл свою дверь, ввёл код (пальцы дрожали, и с первого раза не получилось – пришлось набирать заново), и вошёл внутрь. Комната оказалась маленькой, но уютной: кровать, стол, стул, шкаф для одежды. На столе стояла тарелка с какой-то едой, похожей на кашу, и стакан воды. Я съел всё, не чувствуя вкуса, рухнул на кровать и провалился в сон – на этот раз без сновидений.

Глава 4

Вдали затухал шум удаляющегося поезда. Огни станции ярко сверкали в темнеющем закатном небе. Остатки заката отражались в лужах, похожие на окна в тёмном здании дороги — длинные, золотисто-алые полосы, дрожащие от ветра. Я всегда любил ночные поездки, не важно куда. Воздух был свеж и напоён весенними запахами оттаявшей земли и набухших почек. Дул тихий ветерок, приносивший откуда-то аромат дыма — наверное, жгли прошлогоднюю листву в соседнем посёлке. Тепло и некое предчувствие чего-то хорошего всегда охватывало меня в такую пору.

Мой поезд ещё не подошёл, и я стоял на перроне, вглядываясь в звёзды. Яркие звёзды весенней, ещё морозной ночи. Вот созвездие Скорпиона — его изогнутый хвост как раз показался над горизонтом, — вот Медведица со своим медвежонком, маленьким ковшиком, прижавшимся к большому. Кофе в моей руке уже начал остывать, и я сделал глоток из бумажного стаканчика. Горьковатый, с привкусом кардамона — я всегда добавлял кардамон в кофе, эта привычка осталась у меня с институтских времён, когда мы с друзьями сидели ночами в крошечной кофейне возле общаги и спорили о чём-то бесконечно важном. Закурил сигарету — первую за долгое время, потому что обычно я не курил, но сегодня был особенный случай, хотя я уже не помнил, какой именно. Дым на секунду закрыл часть созвездия Скорпиона и вновь открыл его, и в этом была какая-то своя, мимолётная красота. Шорох шелестящих листьев на ветру вернул меня в воспоминания.

Я также когда-то стоял на перроне — только тот перрон был маленьким, деревянным, с покосившимся навесом и старым расписанием, выцветшим на солнце, — и ждал поезд, который унесёт меня в деревню к бабушке. Там всегда пахло пирожками и кислым молоком. Бабушка делала сыр своими руками — я помню её руки, покрытые старческими пятнами, но всё ещё сильные, умелые. Она пропускала через сепаратор молоко, и потом получались замечательные сливки, сыр и сметана — густая, жёлтая, такая, что ложка стояла. А это божественное вишнёвое варенье! Рубиновые отсветы на краях банок и пенка на краях огромного медного таза, где оно варилось. Перед этим священнодействием мы долго всей семьёй отделяли косточки из недр вишенок. Некоторые попадали не в варенье, конечно же, а в рот — не удержаться было, особенно когда вишня спелая, тёмная, сладкая. Руки и рот после всего этого становились тёмными как от крови. Делали мы это до ночи, до самых звёзд. Я с папой выходил во время варки варенья на балкон и любовался звёздами. Отец рассказывал мне про каждое созвездие, словно сам был знаком с ними лично — как будто он не просто знал названия, а бывал там, пил чай с Большой Медведицей и спорил о политике со Скорпионом. Я верил ему. И верил, что он знает всё, что он — часть того огромного мира, который простирается над нами.

Звёздные ночи меняют нас. Или, может быть, возвращают нам нас самих — тех, кем мы были в детстве, когда мир был большим и загадочным, а будущее — бесконечным.

Но впереди меня ждало не бабушкино варенье, а кое-что другое. Весна на секунду отступила, как только я подумал о предстоящем. Но я вернулся к своим мыслям, усилием воли заставив себя не думать о плохом.

Легко увлечься созданием чужой жизни. Я чувствовал себя писателем — ну, или читателем множества книг. Уже год я занимал должность своего отца. Смотритель. Так тихо и так громко. Титул этот не произносился вслух, его не писали на дверях кабинетов и не вышивали на халатах. Но он многое значил. Смотритель — это тот, кто не спит, когда спят другие. Тот, кто стоит на страже, пока человечество ждёт своего часа. Тот, кто создаёт миры и дарит их спящим, чтобы они не забыли, что такое жизнь.

Мой отец ушёл тихо, без мучений — просто однажды не проснулся в своём кресле перед мониторами, где мерцали показатели тысяч спящих. Я нашёл его на следующее утро: он сидел, откинувшись, с лёгкой улыбкой на губах, словно видел самый прекрасный сон. Может быть, он и ушёл в один из своих снов — в тот, который создал для себя, но никогда не рассказывал о нём. Я никогда не спрашивал, создавал ли он сны для себя. Теперь уже не спросишь. После его смерти я месяц ходил по бункеру как потерянный, всё ждал, что услышу его шаги — твёрдые, уверенные, с характерным постукиванием каблуков по бетонному полу. Но шаги стихли навсегда, и мне пришлось учиться ходить самому. Не просто ходить — идти вперёд, принимать решения, брать на себя ответственность.

Но мне этого стало мало. Не думаю, что я первый задумался, как решить проблему всего человечества. Наверняка, где-то на планете уже прошло действие радиации — во всяком случае, я на это надеялся, цеплялся за эту надежду, как утопающий за соломинку. Наверняка, где-то есть способ передвижения, чтобы это всё проверить. Отец говорил, что радиационный фон падает, но медленно, очень медленно, и что при нашей жизни поверхность вряд ли станет пригодной для постоянного обитания. Но «вряд ли» — это не «никогда». А я не хотел ждать. Я хотел увидеть небо — не во сне, а наяву. Хотел пройтись по траве, даже если эта трава будет чахлой и больной. Хотел вдохнуть воздух, не прошедший через фильтры. И, наверное, хотел доказать отцу — даже после его смерти, — что я способен на что-то большее, чем просто сидеть перед мониторами.

Я загрузил очередную историю для всех — на этот раз это был сценарий о морском путешествии, о бескрайнем океане и далёких островах. Работал я не один. Нас была целая команда смотрителей — около тридцати человек, распределённых по разным подразделениям, — и мы порой встречались, чтобы разработать разные стратегии снов, в которых человечество «вспоминало» свою историю. Эти встречи мы в шутку называли «совещаниями», хотя на самом деле это были скорее посиделки с кофе и спорами до хрипоты. Во время очередного такого совещания я попросил одного товарища — Диму, моего ближайшего друга из смотрителей, — присмотреть за моими подопечными. Сказал, что хочу отдохнуть и посмотреть, что наверху. Я даже не врал: слово «отдохнуть» здесь было ключевым. Я действительно устал — от однообразия, от белых стен, от бесконечных рядов спящих. Мне нужна была встряска.

Другие притихли. Повисла пауза, во время которой я слышал только гул вентиляции и собственное сердцебиение. Потом заговорили все разом — кто-то отговаривал, кто-то крутил пальцем у виска, кто-то просто качал головой. Но я был настойчив — и я спокойно вышел из комнаты, оставив их переваривать новость, и направился наверх. Несмотря на то, что я знал более безопасный выход на поверхность — через грузовой шлюз, который выходил прямо к космопорту, — мне нравилось проходить мимо людей из общины и смотреть, как они живут. Это напоминало мне о хрупкости нашего существования и о том, как легко цивилизация может скатиться в варварство.

В своё время их достаточно припугнули — мой отец организовал карательную экспедицию после того, как общинники похитили одного из смотрителей, приняв его за разведчика. К тому же я договорился с ними, что мы будем им доставлять еду и кое-какие лекарства — антибиотики, бинты, обезболивающие. Теперь с ними можно было общаться и ходить практически везде. Ну, конечно, только тем, у кого хватало смелости. Смелости и, наверное, некоторой доли безумия.

Ничего не менялось, но я порой подкидывал книги Веронике под дверь — старые, потрёпанные томики, которые находил в нашей библиотеке. В основном классику: Диккенса, Твена, Хемингуэя. Один раз оставил томик стихов Ахматовой — мне показалось, что ей понравится. Я не знал наверняка, читает ли она их, но однажды заметил, что одна из книг исчезла с пола, а на её месте лежал маленький камешек — гладкий, обкатанный, явно принесённый откуда-то. Это был её ответ, её безмолвное «спасибо». Может, она и не девушка моей мечты, но она отнеслась ко мне по-человечески. Это многого стоит в таком мире. Да и в любом другом. Не будь она другой, может, у нас что и получилось бы. Но, вспоминая её улыбку при виде лежавших в глервях, меня передёргивало. А ей, мне казалось, это даже нравилось — не сами черви, а то чувство контроля, которое она испытывала, не поддаваясь их дурману.

Я вышел наверх. Тот самый люк, который я когда-то выломал в панике, теперь открывался легко — я смазал петли и установил нормальный запор. Звёзды сверкали в синей половине неба, притягивая взор как магнит. Они были точно такими же, как в моих снах: Лев, Медведица, Волосы Вероники — кстати, я теперь каждый раз улыбался, глядя на это созвездие. Одна звезда пролетела вразрез всего неба мимо всех звёзд и потухла в до сих пор светлой части неба, и я загадал желание… Что я загадал? Наверное, то же, что и всегда: чтобы мы смогли выбраться отсюда. Спасибо отцу, что сделал меня таким — мечтателем, идеалистом, человеком, который верит в невозможное. Без этой веры я бы давно сошёл с ума. Я огляделся по сторонам и ничего не увидел — только пустыня, только руины вдалеке. Я побрёл на запад. Просто так. Куда глаза глядят. Шёл я долго, несколько часов, наверное, — время на поверхности текло иначе, быстрее, чем под землёй. Солнце поднялось выше и теперь палило нещадно, несмотря на облака, приглушавшие его лучи. Потом наткнулся на старый автомобиль — он стоял, наполовину занесённый песком, с выбитыми стёклами и ржавым остовом. Потратив немного времени на поиски, нашёл ключ в бардачке — маленькое чудо, которое почему-то меня не удивило. Машина не завелась, что и стоило ожидать — аккумулятор давно сдох, а двигатель, скорее всего, заклинило. Тогда я попробовал соединить провода в надежде на зажигание. Никакого толку. Безнадёжно.

Выбравшись из запылённого автомобиля, отряхнув с одежды песок, я пошёл дальше. Ничего не мог долго увидеть, кроме серой, потрескавшейся земли и редких остовов машин, пока не наткнулся на ещё один — этот выглядел получше, словно кто-то пытался его законсервировать. Решил начать сразу с проводов, замкнув стартер напрямую. Панель приборов показала, что там есть ещё заряд — крошечный, на донышке, но есть. Я подумал, что вот она, удача. После нескольких безуспешных попыток — когда стартер крутил, но двигатель не схватывал, — я уже хотел бросить. Но на пятой или шестой попытке, когда я почти отчаялся, машина завелась. Двигатель закашлял, зачихал, но заработал — низким, рокочущим басом, разнесшимся по пустыне. На этой планете ещё что-то работает! Счастью моему не было предела. Я засмеялся — впервые за долгое время, — и смех этот прозвучал странно, дико посреди мёртвого пейзажа. Я сидел в кабине, гладил руль и чувствовал себя властелином мира.

Проехав пару километров — машина шла тяжело, буксуя в песке, — я увидел несколько домов с огромными окнами. Подъехав к ним поближе, я вышел. При более близком рассмотрении они мне показались не просто домами, а верхушками от высотных домов — остальное было погребено под песком и обломками. Я представил себе, как выглядел этот город до войны: оживлённые улицы, спешащие люди, огни витрин. Теперь это был лишь памятник человеческой глупости. Внутри никого не было видно, только ветер гулял по пустым проёмам. И за всё это время я не встретил ни деревца, ни травинки, хотя было достаточно тепло.

Полоса заката на горизонте сузилась до размера нити — оранжевая полоска между серым небом и серой землёй. Пора ехать домой. По слухам, на земле живут одичавшие стаи людей, которые питаются, чем бог пошлёт. Я не знал, правда это или просто страшилки, которыми общинники пугали своих детей, но проверять не хотелось. Сегодня я не хотел быть их рождественской уткой. Сев в машину, я рванул с места так, будто за мной гнался дьявол. Но невозможно было оторвать взгляд от огненного пятна края садившегося солнца. Оно всё ещё обогревало землю, испорченную людьми, и давало нам шанс выжить. Надо раздобыть карту, чтобы искать более предметно то, что может подойти для спасения от скуки. Или всего человечества. Как ни смешно это звучит, но именно это пришло мне в голову. Вероятно, многие пытались за двести пятьдесят лет сделать то же, но, может, это удастся именно мне. Может, я — тот самый дурак, которому повезёт.

В архиве нашлось несколько старых карт — бумажных, пожелтевших, с выцветшими чернилами. Просмотрев их, одну за другой, я понял, где мы находимся. Недалеко от нас — километров тридцать к востоку — находился старый космопорт и аэродром, сами мы находились под небольшим городком, в котором когда-то жили инженеры, обслуживающие эти объекты. В моей голове засела мысль о космическом корабле, который мог бы вывезти людей со старушки Земли и увезти на какую-нибудь неизведанную, но обитаемую планету. Мысль была безумной — я понимал это прагматичной частью своего рассудка. Но безумные мысли часто оказываются самыми верными. Как же выяснить, куда лететь? Я подумал, что кроме перископа для осмотра поверхности — а он у нас был, старый, но рабочий, — должны быть карты неба с данными и телескоп где-нибудь. Если не в архиве и не на складе, то очень вероятно, что он есть вблизи от космопорта. Я решил как можно скорее разведать эту информацию.

Я любил спать не там, где все, а в саду — в нашем гидропонном саду, который давал воздух и зелень всему бункеру. Этот чудный запах — влажной земли, листвы, цветущих растений — возвращал меня обратно в мои сны. Я знал теперь, что те сны были искусственными, но тем не менее любил возвращаться в это ощущение безмятежности. Лампы, имитирующие солнечный свет, просвечивали сквозь листья подобно солнцу через деревья. Там я рассматривал бумаги, расстелив их прямо на полу между грядок с салатом. Там меня никто не трогал, и я мог думать.

В архиве и на складе больше ничего не было — ни карт неба, ни координат. Несколько дней я потерял на поиски, перерывая ящики и папки. Может, я не то ищу? Тогда я выверил время, чтобы выехать утром, и решил посмотреть всё вживую, на месте. С помощью карты я добрался до космопорта — серого бетонного комплекса, возвышавшегося над пустыней, — и стал искать, где они могли хранить различные данные о своих исследованиях. Я прошёл в здание, точнее на его верхние этажи — нижние были засыпаны песком, и входить туда было опасно. Песок и пыль покрывали всё толстым слоем; каждый мой шаг поднимал в воздух серое облако. Даже мух нигде не было — и это, пожалуй, пугало больше всего. Чем питались остатки человечества, было совершенно не ясно. Все архивы находятся обычно в подвалах, повезёт — так на верхних этажах. Но здесь мне не везло.

Я выглянул из окна того, что могло бы быть диспетчерской. Вокруг расстилалась пустыня, прерываемая порой верхушками вышек, а вдали виднелись крыши зданий и их верхние этажи — город-призрак, уходящий в небытие. Солнце сквозь пыль золотило пейзаж, и на мгновение он показался мне почти красивым. Если бы не солнцезащитные очки, которые я предусмотрительно захватил, то ослеп бы. Шкафчиков было много — металлических, с выдвижными ящиками, — но ни в одном из них не оказалось ничего похожего на то, что я искал. Придётся спускаться ниже, в подвал, а там есть опасность наткнуться на тварей. Я уже знал, что в тёмных, заброшенных местах под землёй живут те, кого общинники называли «дикарями» — потомки людей, которые не смогли найти убежища в бункерах и деградировали до животного состояния. Всё же я пошёл вниз, времени было ещё много — солнце стояло высоко, и до заката оставалось часов пять-шесть.

Лестницы казались бесконечными. Ступени — бетонные, крошащиеся под ногами — уходили в темноту, которую мой фонарь едва пробивал. Фонарь освещал то один угол, то другой, выхватывая из мрака детали: облупившуюся краску на стенах, покосившиеся указатели, чьи-то кости, лежащие в углу. Через пару этажей я начал находить следы пребывания других — консервные банки, пустые бутылки, обглоданные кости. У меня же в руке только старый пистолет — отцовский «вальтер», который он носил с собой скорее для статуса, чем для дела, — который мог и не выстрелить за давностию лет. Патроны в нём были старые, двадцатипятилетней давности, и я не знал, сохранился ли порох. Словно в ответ на мои мысли мне на глаза попался автомат — старый АК, валявшийся на полу, — и никого рядом. Я подобрал его, проверил магазин — полный. Невдалеке я заметил надпись на стене, сделанную чёрной краской: «Здесь сидит охрана». Может, там есть запасные патроны.

Если уж машина смогла завестись, есть все шансы на то, что заработает не только автомат, но и звездолёт. Логика была шаткой, но я держался за неё, как за единственную нить, связывающую меня с надеждой. Патроны действительно лежали в одном из нижних ящиков — целая коробка, затерянная в ворохе пожелтевших бумаг. Я потянул за одну из бумаг, чтобы рассмотреть, и выругался:

— Чёрт!

Там лежал план здания, на котором можно было разглядеть, где находится архив — тот самый, который я искал. Подвал, секция Г-7, помещение с пометкой «Данные полётов. Допуск А». Допуск А — это, видимо, высший уровень секретности. Значит, там могло быть что угодно.

На следующий же день я не смог выбраться туда — помешала песчаная буря, налетевшая с востока. Но через неделю, едва урвав свободное время, я завёл свой дряхлый «мустанг» — так я прозвал найденный автомобиль за его норовистый характер, — и выехал туда. Архив был в подвале. Надеюсь, там никого нет. Ну, кроме крыс, выживающих всегда и везде. Или кого похуже.

Чутко прислушиваясь к каждому звуку, я спускался вниз. Каждый шаг отдавался эхом в пустом пространстве, и это эхо было моим единственным спутником. Старался не наступить ни на одну банку или бумажку, чтобы не выдать себя раньше времени. Внезапно боковым зрением я уловил движение — тень, метнувшуюся за колонной. Я остановился. Сердце забилось где-то в горле. Вглядываясь в сумрак подвала, я скорее почувствовал, чем заметил, что на меня кто-то смотрит. Волоски на шее ощетинились — мне от этого всегда становилось щекотно, но не сейчас. Сейчас это было предупреждением об опасности, древним, как сама жизнь. Мне стало ясно, что нас не двое, а куда больше. Глаза — десятки глаз — блестели в темноте, отражая свет моего фонаря. К этому я не был готов. Надо обдумать план действий. Мне нужна помощь. А теперь нужно уйти как можно более целым. Пришло время для испытания пистолета. Если и не выстрелит (а я даже пули не проверил), то хоть шум создаст, отвлечёт их. Будет время уйти. Я поднял «вальтер», зажмурился (глупо, конечно) и пальнул в толпу. Грохот выстрела оглушил меня, вспышка на секунду осветила подвал — и я увидел их. Бледные, скрюченные фигуры с непропорционально длинными руками, с белёсыми бельмами вместо глаз. Они зашипели, отпрянули. И я рванул что было сил.

И снова я гнал, что было мочи по пустыне. Колёса «мустанга» пробуксовывали в песке, двигатель ревел на пределе, но машина неслась, оставляя за собой шлейф пыли. Никто меня не преследовал — по крайней мере, я никого не видел в зеркале заднего вида, — но они могли заметить, куда я поехал. Кто же мог мне помочь? Единственный, кто пришёл мне в голову, это Вероника. В живучести ей не откажешь, а это предполагает, что она умеет всё — драться, прятаться, договариваться. К тому же она твердила про чистую голову — значит, она понимала важность планирования. Хотя после того разгрома в их общине, который устроил мой отец, она, возможно, изменилась. Стала более замкнутой. Или, наоборот, более жёсткой.

Я нашёл её в одной из комнат — той самой, куда я когда-то подкидывал книги. Она сидела на старом ящике и читала одну из них — потрёпанный томик Хемингуэя «Старик и море». Увидев меня, она отложила книгу, но не встала.

— Привет, — сказал я, стараясь отдышаться.

— Привет. Ты выглядишь так, будто за тобой гналась стая голодных псов.

— Почти угадала.

— Как дела?

— Как видишь, — она обвела рукой комнату. — Всё та же дыра. А ты? Я слышала, ты теперь большой начальник. Смотритель.

— Как нам удалось стать друзьями? — подумал я, но сказал в ответ: — Не очень.

— Что случилось в раю? У вас там, наверху, всегда тихо и чисто.

— В раю ничего, но я тут решил найти карты неба в космопорте и наткнулся на проблему.

— Зачем тебе карты? — она прищурилась, и в её глазах мелькнул тот самый цепкий, оценивающий огонёк, который я помнил с первой встречи.

— Понимаешь, я подумал, что, наверняка, учёные находили до всех этих войн обитаемые планеты, и там должны находиться результаты их исследований. Где-то в архивах, в компьютерах. Мы могли бы улететь.

— Эка тебя торкнуло! — присвистнула она. — Улететь? С подземной помойки — и сразу к звёздам? Ты хоть понимаешь, как это звучит со стороны?

— Да не, — со смешком ответил я, но тут же с горячностью воскликнул: — Это же может оказаться правдой! Мы можем спастись, Вероника. Не просто сидеть и ждать, пока Земля «выздоровеет», а взять и улететь. Найти новый дом.

— Что за проблема? Ты из-за неё пришёл ко мне? — она встала, подошла ближе. От неё пахло дымом и чем-то ещё — чем-то похожим на сушёные травы.

— Да, — смутился я. — Там, в архиве, кто-то живёт. И этих кого-то много. Мне не справиться одному.

— А вдвоём мы их просто уложим одним взглядом, — с усмешкой сказала она.

— Или ты хочешь, чтобы я пошла с тобой и мы героически погибли в подвале?

— Нет… Да… не знаю. Но я подумал, что ты знаешь больше. У тебя есть опыт, которого у меня нет.

— Это надо обдумать, — с внезапной серьёзностью ответила она, и я выдохнул. Я верил, что она это сделает. Как это ни странно, знали мы друг друга недолго, но между нами мгновенно образовалось что-то вроде дружбы — странной, неожиданной, но крепкой.

— Знаешь, у меня остались люди, способные драться. После той бойни, которую твой отец устроил, нас мало, но те, кто выжил, стоят десятерых. Но мнится мне, что люди с поверхности земли — или те, кто живёт в подвалах, — отличаются от нас. Им-то еду брать неоткуда, а значит, они голодны и злы. Ты точно знаешь, где находится то, что тебе нужно?

— Да, если верить карте. Подвал, секция Г-7.

— Дай-ка карту, надо размеры прикинуть подвала и где там твоё хранилище.

Она стала пристально рассматривать карту и водить по ней пальцем, порой вскидывая голову, точно примеряясь. Я смотрел на неё и думал: вот человек, который вырос в грязи и нищете, но получил и сохранил острый ум и способность к стратегическому мышлению. Будь она рождена в другом мире, из неё вышел бы блестящий генерал или инженер.

— Довольно-таки большой подвал, десять на десять со всякими комнатушками… — пробормотала она. — Надо человек двадцать, а то и больше, чтобы обеспечить безопасность. И плюс мы не знаем, насколько они изменились и насколько Голодны! Оружие есть?

— Пистолет и автомат. Я нашёл их там же, в башне.

— Всё??

— Да.

— Не густо. Надо подумать. Палками мы много не намахаем, придётся просить помощи у соседних общин. — Далеко твой космопорт?

— Километров тридцать-сорок.

— Это сколько идти?

— Не знаю, я на машине.

— Одна машина?

— Да. Но можно ещё посмотреть на свалке.

— Свою задачу ты знаешь: найти ещё транспорт. А я займусь оружием и людьми. Один вопрос: ты этих кого-то видел, и они тебя тоже. Они видели, куда ты поехал?

— Не уверен… — я замолчал, потому что она озвучила мои самые тёмные опасения. Я гнал эти мысли прочь всю дорогу, но теперь они вернулись с удвоенной силой.

— То есть оружие нужно быстро, и нам самим нужно быть наготове. Тот люк наверху — не ахти какая преграда. Если они выследят тебя до бункера…

Я вспомнил, как с относительной лёгкостью я его выломал. Толпе дикарей это вообще не будет стоить труда. На меня словно подул холодный ветер при мысли о том, что нас может ждать в любую минуту. Может, даже сегодня. Может, прямо сейчас, пока мы тут разговариваем, они уже скребутся в крышку люка.

— Нас осталось немного, но среди них есть сильные и смелые, — продолжила Вероника. — Надо выставить дежурство. Ты должен предупредить своих.

— Среди них никого, кто мог бы отразить атаку, они все всего лишь смотрители, — протянул я. — Учёные, программисты, инженеры. Не воины.

— Но они же могут держать в руках палки, — со смехом сказала Вероника, — и оружие, если мне, конечно, удастся его достать. Да, у вас и своё есть, как я помню — арсенал, про который ты рассказывал.

Несколько часов ушло у меня на то, чтобы рассказать всё: что я сделал, что узнал, чем занимался, когда все думали, что я просто гуляю. Я собрал всех смотрителей в нашей столовой — том самом помещении, которое мы теперь гордо именовали «штабом», — и выложил всё как на духу. Они слушали молча, перебивая только для уточняющих вопросов. Я ждал нападок, обвинений, криков. Но через некоторое время почти все уже понимали, что спорить бесполезно перед лицом возможной опасности. Те, что постарше, предлагали просто замуровать выход на воздух — заварить люк, залить бетоном и забыть о поверхности. Те, кто помоложе, поддерживали мою идею о поиске карт неба и бумаг, подтверждающих, что жизнь возможна где-то ещё. Кое-кто вспомнил, что у нас есть арсенал для отбивания атак дикарей из общин — старый, забытый, но, возможно, ещё пригодный. В него, правда, давно никто не заглядывал, с тех пор, как отец выдвинул группу по поиску меня, когда я сбежал через люк.

Никто никогда не ожидал, что мы объединимся с общиной. Но их было слишком мало, чтобы вызывать серьёзные опасения. Их численность сильно страдала от «общения» с глервями, после которых рождались исключительно уродцы у тех, кто смог зачать. Но некоторые выжившие уродцы после резни, устроенной моим отцом, действительно впечатляли не только своим обликом, но и недюжинной силой.

Внезапно я понял, что могу и не увидеть всё это спокойное место больше. Я огляделся. Шкафы с книгами по истории, литературе, физике — корешки потёртые, но такие родные. Картины импрессионистов на стенах — репродукции, конечно, но от этого не менее прекрасные. Чистый белый потолок, мягкий свет ламп. Это всё может погибнуть. Может превратиться в такую же грязную дыру, как в общине, или быть уничтоженным дикарями. Отец готовил меня не к этому. Он ожидал, что я буду следить за людьми в гибернационных капсулах, дарить им сны о светлом прошлом людей, проживать с ними их жизни. Вернее сказать, они проживали жизни моей мечты. Отец говорил, что не все могут стать смотрителями. Нужен талант, чтобы сочинять сны — яркие как жизнь, яркие как солнечное утро, — чтобы создавать любовь. Один из спящих жил моей жизнью с Нею. И я с ним жил. Так странно вспоминать о том, чего никогда не существовало, о человеке, которого придумал кто-то для тебя. Но не так всё происходит в нашей жизни. Мы себе придумываем людей, а они совсем другие.

Стук в дверь прервал мои размышления. Андрей, тот самый худощавый парень с оттопыренными ушами, просунул голову в дверь:

— Мы проверили оружие из арсенала, оно готово! Там, правда, всё в консервационной смазке, но мы отчистили. Десять автоматов, два ящика патронов, несколько пистолетов. Есть даже гранаты — правда, старые, я бы не рисковал.

— Прекрасно. Надо договориться с людьми из общины, как мы будем дежурить. Кто-нибудь уже связался с Вероникой?

— Она сама пришла, — Андрей посторонился, и в комнату вошла Вероника. На ней был всё тот же выцветший комбинезон, но теперь на поясе висел пистолет, а в руках она держала планшет — старый, потрёпанный, явно найденный на свалке.

— Я составила график дежурств, — сказала она без предисловий. — Три смены по шесть человек. В каждой смене — двое из общины, четверо ваших. Так мы и опытом поделимся, и присмотрим друг за другом. Никто не будет чувствовать себя ущемлённым. Возражения?

— Нет, — я покачал головой. — Выглядит разумно.

— Ещё я поговорила с соседней общиной — той, что у водопроводной ветки. Они готовы дать нам пятерых бойцов в обмен на лекарства. Антибиотики, бинты, что у вас есть.

— Лекарства — это к Сергею, он заведует складом.

— Я уже с ним договорилась, — Вероника позволила себе лёгкую усмешку.

— Ты слишком медленный, капитан. Надо быстрее.

Я чувствовал глубокие сожаления по отношению к этим людям — смотрителям, совершенно не желавшим никаких перемен, кроме возвращения планеты к жизни. Они тихо исполняли свою работу, вели учёт спящих, создавали сны — и вдруг я врываюсь в их жизнь с дикарями, перестрелками и планами побега к звёздам. А теперь им придётся воевать и мириться с сотрудничеством с теми, кого они ненавидели или презирали. Но они согласились. И это давало мне надежду.

Ночь прошла относительно спокойно, не считая небольших ссор между смотрителями и членами общины. Смотрители не считали, что должны относиться к ним как к равным — слишком сильна была многолетняя привычка смотреть на общинников как на дикарей, как на отбросы. Но Вероника жёстко пресекала любые конфликты, и к утру напряжение немного спало.

С утра я подумал, что пришло время проверить архив. Теперь нас стало гораздо больше — тридцать человек с оружием. Нет смысла ждать прихода дикарей сверху или ещё какой опасности, когда есть возможность не жаться под землёй в испуге, а ходить вольно, как это было во снах. Дышать свежим воздухом, пусть даже горьким и пыльным. Бегать. Решено!

Был у меня друг среди смотрителей — Дима, с которым мы вместе слушали рок-музыку двадцатого столетия, чудом сохранившуюся на старых жёстких дисках. Led Zeppelin, Queen, Pink Floyd — музыка, которая пережила цивилизацию.

— Привет! — я заглянул к нему в комнату.

— Привет! — он оторвался от экрана, на котором мерцали какие-то графики.

— Слушай, дело есть.

— Ты ещё что-то натворил?? — он усмехнулся, но тут же стал серьёзным, заметив моё выражение лица.

— Нет, всё то же. Я хочу, чтоб ты со мной поехал в ту башню. В архив. Мы почти готовы. План есть, люди есть. Нужен кто-то, кто разбирается в электронике — вдруг там уцелевшие серверы.

— Можно, конечно, но… — задумчиво протянул он, почёсывая затылок. — Да чёрт с ним! Что делать надо?

— Нужно пробраться в архив, отбиться от тех, кто там живёт, и забрать документы. А если повезёт — включить серверы и скачать данные.

— Всего-то? План есть?

— У меня нет, но есть человек, который его уже проработал.

— Кто это?

— Одна девушка из общины. Вероника.

Он присвистнул:

— Ничего другого не ожидал от тебя. Веди.

Я познакомил их. Дорога через все эти запутанные коридоры стала для меня уже привычной, я привык и к запаху, и к тому, что валялось под ногами, к выродкам, некоторые из которых были действительно страшными. Дима же поминутно отскакивал в сторону, вздрагивая от каждого шороха.

— Где твоя красавица-стратег обитает? — спросил он, когда мы в очередной раз свернули в тёмный проулок.

— Мы уже почти пришли. И она не моя красавица. Просто друг.

— Ну-ну, — хмыкнул Дима, но развивать тему не стал.

Мы зашли в её комнату, когда она собирала автомат — руки её двигались уверенно, сноровисто, она знала каждую деталь. Вокруг по столу были раскиданы целые и начатые коробки с патронами. Она обернулась к нам, и пыль, золотящаяся в луче света от лампы вокруг её лица, придавала ей почти библейское изящество — воительница перед битвой.

— Вероника, это Дима. Он разбирается в электронике и серверах. Если там что-то работает, он сможет это запустить.

— Отлично, — она кивнула. — Лишним не будет. Садитесь, я расскажу план.

Вероника рассказала нам свой план. Он был прост как всё гениальное. Десять человек идут вперёд, распугивают всю нечисть шумом и огнём. Следом сразу ещё десять — в их числе мы с Димой, — которые идут прямо к архиву. Остальные — десять человек — остаются наверху, прикрывают выход и обеспечивают отход. Больше никого и не было. У нас было на поиски нужных бумаг буквально несколько минут — пока действует газ, пока твари не очухались. Мы не могли знать, какова их численность и на что они способны. Велика была вероятность, что они одичали без еды за такой длительный срок. Легче справиться будет. Правда, ничто неизвестно точно.

— И помните, — добавила Вероника, обводя нас взглядом, — мы идём за документами, а не за славой. Если станет жарко — отступаем. Документы можно добыть и в другой раз. А жизнь — нет.

В то время, как я занимался своей стороной предстоящего — поиском транспорта, проверкой оружия, составлением карт местности, — Вероника договаривалась с другими общинами насчёт оружия. К сожалению, немного ей удалось добыть: несколько автоматов и ящик патронов в обмен на обещание поделиться добытыми данными. Мне же удалось завести ещё три автомобиля — старых, разбитых, но способных ездить. Думается, они должны перевезти по крайней мере человек пятнадцать. Через день я нашёл ещё и пикап — ржавый, но крепкий. На нём я смог доставить несколько бочек с бензином из космопорта, где обнаружил старую заправочную станцию. Ничего подозрительного я не заметил, но старался быть осторожнее. Никого нигде не было, ничто не изменилось. Нельзя сказать, что до того похода в подвал я особо осматривался — теперь я был куда осторожнее, оглядывался на каждом шагу, прислушивался к каждому звуку.

Машины были старые, всё дребезжало, но они ездили. Но самое главное, меня не покидала мысль, что я нахожусь в заражённой зоне. Может, я уже настолько радиоактивен, что и жить осталось немного. Хотя за столько лет радиация должна была снизиться — по крайней мере, так говорили старые отчёты, найденные в архиве. Но надо провериться у автодоктора — медицинского автомата, который стоял у нас в бункере. Просто чтобы знать наверняка.

Мы собрались в импровизированном штабе — той самой столовой, где мы, смотрители, обычно собирались для обсуждения наших подопечных. Впервые здесь курили, вонь стояла страшная. Мне был непривычен такой запах — я никогда не курил, а запах табака напоминал мне о чём-то тревожном. Но это лучше, чем те черви, подумал я. Библия запрещает одурманивать свой мозг любыми веществами, но вряд ли люди из общины читают Библию или вряд ли их это волнует. Нас набралось человек тридцать — двадцать смотрителей и десять из общины, — оружия хватало на всех. У нас были ножи, автоматы и несколько «вальтеров». Вероника стояла у карты и в последний раз повторяла план.

— …итак, план согласован. Выдвигаемся через час. Всем проверить оружие, противогазы, боекомплект. Вопросы? Нет? Тогда за дело.

Мы как первопроходцы колесили в сторону космопорта. Четыре машины, гружённые людьми и оружием. Смотрители — впервые за много лет — были в масках, и это придавало им какой-то инопланетный вид. Пыль за нами стояла столбом, и я думал о том, что этот столб виден за километры — отличный ориентир для тех, кто захочет нас выследить. Мне было страшно перед операцией. Не знаю, как остальным — они молчали, каждый погружённый в свои мысли.

В башне стоял затхлый запах, который я до этого просто не замечал в порыве исследования. Запах плесени, старого бетона и ещё чего-то — сладковатого, тошнотворного, похожего на запах разложения. Чем ниже мы спускались, тем хуже становился запах. Мы старались делать это тихо — шагали медленно, стараясь не хрустеть мусором под ногами. Слышен был каждый шорох, слух был напряжён до предела. Перед тёмным участком все остановились, прислушиваясь. Тишина — тяжёлая, ватная, неестественная. Вдруг в этой тьме я увидел глаза — десятки глаз, блестящих в луче моего фонаря, словно звёзды, к которым я хотел добраться.

— Осторожно! — шёпотом крикнул я.

Первая десятка пошла вперёд, выставив автоматы. Первыми шли люди из общины, у них больше опыта в переделках — они привыкли к темноте и опасности. Вдруг раздался первый выстрел, крик. Потом ещё. Я рванул вперёд, пытаясь ориентироваться по представленной в голове карте — секция Г-7, последняя дверь налево. Фонариком подсвечивая путь, я нашёл в гуще боя шкаф с документами и стал выхватывать оттуда всё, что только можно, быстро рассовывая по карманам сумки. Где-то рядом стоял ещё шкаф, где были карты звёздного неба — я помнил это по схеме. Но как преграда встал передо мной один из дикарей, оскалив зубы в беззвучном рычании. В свете фонарика он выглядел просто ужасно: бледная, почти прозрачная кожа, сквозь которую просвечивали вены, одни лишь белки вместо глаз, острые зубы в оскале, и абсолютно нет волос. Он был высоким, неестественно худым, с длинными руками, заканчивающимися когтями. Я как мог ткнул его ножом, выхватывать «вальтер» не было времени — он был слишком близко. Никакой реакции — нож вошёл в плоть, но дикарь даже не вздрогнул. Вдруг его скосила очередь из автомата — я услышал короткую, прицельную очередь, и тварь рухнула. Быстро повернувшись, я увидел окровавленное лицо Вероники. В свете фонаря кровь казалась чёрной. Мне просто повезло — ещё секунда, и он бы добрался до моего горла. Но она, мне кажется, присматривала за мной, как за настоящим мечтателем, который без присмотра обязательно попадёт в неприятности. У каждого безголового мечтателя есть свой ангел-хранитель.

— Шевелись! — крикнула она, перекрикивая шум боя.

Я рванул к последнему шкафу, схватил охапку карт — они были свёрнуты в тубы, старые, пожелтевшие, но на вид целые, — и крикнул:

— Всё!

И рванул к выходу. Все метнулись за мной, отстреливаясь. Грохот выстрелов, крики, шипение тварей — всё смешалось в одну какофонию.

В ворохе тел, среди выстрелов было не очень легко найти выход. Я двигался в сторону света — тусклого, едва пробивавшегося сверху, но такого желанного. Неожиданные прикосновения к телам людей, живших, видимо, слишком долго без света, были крайне неприятны. Они были какие-то холодные и слишком гладкие, как будто покрытые слизью. Казалось, я копошусь во внутренностях гигантского зверя. И всё же мне удалось пробиться на свободу — я выскочил на лестницу и побежал вверх, перепрыгивая через ступени. Бежал что было сил, и адреналин придавал мне скорости. Остатки команды едва поспевали за мной — слышал за спиной их тяжёлое дыхание и топот. Остальные выбились вперёд. Может, воин я не ахти какой, но бегать не разучился. Драгоценный груз — сумка с документами — бил меня по спине, но я не останавливался.

Выбравшись, я запрыгнул в автомобиль, криками подгоняя остальных:

— Быстрее! Быстрее, чёрт возьми!

Едва машина заполнилась, я рванул с места, хотя, похоже, в ней было немного больше людей, чем того позволяла грузоподъёмность авто. Подвеска жалобно скрипнула. Солнце уже завершало свой бег на небосводе, было около пяти. Надо было бы побыстрее ехать — до темноты мы должны быть в бункере. Я услышал треск, который не оставлял сомнений: это была пружина. Чрезмерно загруженный автомобиль давал о себе знать. Колёса начали скрести по защите. Запахло горелой резиной. Нас обогнали уже все — только пыль стояла столбом впереди. Минимум трёх надо было высадить, иначе мы останемся без колёс прямо посреди пустыни. Я остановился.

— Товарищи, ничего не поделаешь, у нас проблема. Кто-то должен идти пешком. Это могу быть я и ещё кто-нибудь.

Молчание. Люди переглядывались, но никто не хотел выходить.

— Или, чтобы быть в равных условиях, пойдём вместе, точнее, побежим. Тут километров десять — если повезёт, доберёмся до темноты

— Что случилось? — спросил кто-то с заднего сиденья.

— Сломалась пружина, а значит, мы можем остаться без колёс, да и нагружать двигатель не стоит. Восемь человек для старого автомобиля — это слишком много.

— Если мы пойдём пешком, мы погибнем, — мрачно сказал Дима.

— Но это хотя бы шанс. А если машина встанет окончательно, мы погибнем все.

Пока мы всё это обсуждали, точнее я говорил, а остальные молчали, становилось всё темнее. Для сомнений не оставалось времени, и я побежал первым. Волки нас не съедят — волков здесь не было уже двести лет, — но не хотелось узнавать нечто новое о ночной жизни старушки Земли. Мне было жаль мой приобретённый «мустанг». Но ничего не поделаешь.

— Напоминаю, остальные могут ехать. Заберите только бумаги, — я бросил сумку на сиденье. — Если я не вернусь, пусть Сергей посмотрит карты. Там должно быть что-то важное.

Есть в моей натуре некая жертвенность для общей пользы, и с этим надо смириться. Некоторых она шокирует, некоторых просто удивляет. Вероника, наверное, покрутила бы пальцем у виска — но её здесь не было, она уехала в первой машине.

Со мной остались трое — Дима, Андрей и ещё один парень из общины, имени которого я не запомнил. Мы бежали по пустыне, спотыкаясь о камни и арматуру, и я уже начал жалеть о своём решении, когда неожиданно впереди показались фары. Кто-то резко притормозил возле нас, обдав пылью с ног до головы. Из машины раздался крик:

— Садитесь! Живо!

Мне показалось, это снова был мой ангел-спаситель. Вероника. Мы очень быстро забрались в кузов. Когда поле обзора за нами расчистилось, я увидел неясные фигуры вдалеке — они двигались в нашу сторону, медленно, но неумолимо. Они становились всё дальше и дальше по мере того, как машина набирала скорость. Я повернулся к водителю. Это действительно была Вероника — её короткие волосы развевались на ветру из открытого окна. Я мысленно пририсовал ей крылья. Ей бы пошло.

Выходя из машины у люка, я осмотрелся по сторонам, но ничего не увидел. Все ушли, остались только мы с Вероникой. Мы стояли молча, мучительно вглядываясь в темноту — туда, где вдалеке, возможно, ещё двигались тени.

Я взглянул в небо. На севере я увидел созвездие её волос и показал Веронике:

— Обычно звёзды созвездия Волосы Вероники плохо видно, но сегодня они такие яркие. А там, — показал я рукой, — Гончие псы.

— Не о том ты думаешь, — осекла она меня, но в голосе её не было злости. Скорее усталость.

Я снова уставился в надвигающуюся тьму — ни огонька, ни шороха, ни движения.

— Посмотри туда, — указала Вероника налево от того места, откуда мы приехали. Я ничего не увидел.

— Ничего там нет, тебе показалось.

— Присмотрись! — шепнула она.

Я пригнулся, чтобы лучше разглядеть на фоне заката. Действительно, там что-то двигалось — несколько фигур, медленно бредущих в нашу сторону.

— Мне кажется, нам надо тихо свалить отсюда по-хорошему. Если мы их увидели, то есть резон думать, что они нас.

— Ты права.

Пригнувшись, мы под прикрытием автомобиля спустились в шахту, тихо прикрыв за собой крышку, навесили замок и прикрепили два металлических стержня — нашу сигнализацию. Они должны были зашуметь, если бы кто-то вдруг решил взломать крышку. Но о ней для этого надо знать. Это внушало спокойствие — хрупкое, ненадёжное, но хоть какое-то.

В импровизированном штабе на месте нашей столовой нас встретили возгласами. Кто-то хлопал меня по плечу, кто-то кричал «Молодчина!», кто-то просто улыбался. Нас хлопали по плечам, некоторые прятали глаза — вероятно, те, кто был со мной в машине и не вызвался идти пешком. Но я не был на них в обиде. Только если на то, что они все рванули в мою машину, не разбирая от страха, что делать. Но и я хорош, не посмотрел. Поэтому злиться не на кого было, только если на себя.

— У кого документы? — спросил я, когда шум немного утих.

— Чёрт!! — сказал кто-то в толпе.

— Что?

— Я оставил их в машине! В твоей!

— А ты их никому не отдавал?

— Нет. Ты мне их дал, и я их кинул на панель.

— Придурок! — в сердцах крикнул я, и мой голос эхом разнёсся по комнате.

— Кто со мной наверх?

— Да, я и пойду, — вновь сказал мне кто-то из толпы.

Он протиснулся вперёд. Это оказался среднего роста худощавый молодой человек с голубыми глазами, стриженый наголо. Уши торчали в разные стороны. Его звали Андрей — тот самый, что бежал со мной по пустыне. Я кивнул ему.

— Ну, что ж, пойдём.

В тёмных коридорах мелькали только привычные крысы — жирные, обнаглевшие, они давно перестали бояться людей. За нами послышался чей-то топот.

— Мы с вами! — Дима и ещё двое догнали нас у лестницы.

Подмога нам не помешает, хотя всё может оказаться проще, чем я думал. Мы дошли до люка. Ветер вдалеке гонял по металлу мусор — слышен был характерный скрежет. Я тихо поднялся по лестнице, прислушиваясь. Ничего кроме ветра. Я осторожно стал открывать замок.

— Будьте настороже. Если что — сразу стреляйте.

Обороняться на лестнице будет очень неудобно. Можно было бы оставить бумаги в машине и утром прийти за ними, но, если вдруг за нами кто-то проследил до конца, заберётся в автомобиль и всё уничтожит, тогда всё пропало. Все наши усилия, весь риск — насмарку. Я приподнял крышку, радуясь, что догадался её смазать в порыве ненависти к её скрипу. Ничего. Догорали последние проблески вечерней зари. Небо на западе уже зеленело на границе с красным и жёлтым. Ползком я добрался до «мустанга», открыл дверь, схватил сумку с документами — она лежала на панели, как и сказал тот растяпа, — и пополз обратно.

Вдруг я увидел какую-то фигуру метрах в ста от себя. Её хорошо было видно на фоне светлеющего неба: скрюченная, высокая, с непропорционально длинными руками. Я замер. Фигура двигалась — медленно, переваливаясь. Остановилась. Он принюхивался — я видел, как его голова поворачивается из стороны в сторону. Я замер настолько, что, кажется, перестал дышать. Потом фигура пошла дальше. Меня не заметили. Я пополз дальше, ощупывая землю перед собой, чтобы не хрустнуть ничем. Добравшись до люка, я нырнул туда и услышал:

— Ура! Ты забрал?

— Молчите! — выпустив пар, я задумался.

Закрыл крышку и вдел в кольца крышки люка замок, защёлкнув сразу же его. И тут по крышке кто-то заскрёб и забарабанил. Я быстро спустился обратно, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Кто тут самый умный? Теперь придётся выставлять охрану на каждом повороте. А нас не так много.

Раздосадованный, я посмотрел вверх. Шум прекратился, но спокойствие не приходило. Крышка, конечно, крепкая — после моего взлома её починили, усилили металлическими полосами. Но она одна против всех не выдержит. Хорошо ещё то, что она плотно прилегает. Пусть попробуют выскрести её край.

Может, пора будить спящих? Но эта мысль была преждевременной. Рано. Ещё слишком рано.

В штабе я рассказал, что случилось. С десяток человек вызвались на первое дежурство. Я развернул бумаги, отложил карты и начал просматривать, что в них. Журналы с наблюдениями — толстые, в картонных обложках. Надо прочитать, может оказаться полезно. Рапорты — на них я обратил внимание в первую очередь. Где, как не там, сразу пишут о новом? Неправильная стыковка звездолёта… Новая звезда в созвездии Паруса… Обнаружена жизнь на одной из планет системы Парус, HD 85512b. Тридцать шесть световых лет. Осталось выяснить, какова мощность двигателей ближайшего звездолёта.

— Нашёл!

— Что там, Стас? — спросил Андрей, подходя ближе.

— Есть одна планета с жизненными условиями как на Земле. Тридцать шесть световых лет.

— Далеко, — присвистнул он. — Тебе не кажется, что твоя идея слишком фантастична?

— Думаю. Ты видишь другой выход?

— Нет. Но можно остаться здесь.

— И надолго ты это планируешь?

— Пока планета не придёт в порядок.

— Ну, с едой проблем нет, а если такие же монстры как в подвале придут?

— Отобъёмся!

— А если их много?

— А у тебя вариант безопаснее?

— Нет, но уже этому поколению, возможно, не придётся прятаться под землёй и бояться. Хотя, что там на той планете, никто не знает точно. Разведка показала, что там есть вода, земля, животные. Разум не обнаружен, но он может быть. Но то, что снял робот, ничего такого не дало.

— Вот, видишь!

— Вижу. Выбирай: жить под землёй, непонятно сколько, или исследовать новую планету.

С этим вопросом я оставил его и вернулся к документам. У меня в руках была надежда — хрупкая, но осязаемая.

Ко мне подошла Вероника.

— Есть вопрос, — сказала она, и я оторвался от бумаг.

— В чём дело?

— Здесь можно принять душ? У нас-то, понятное дело, это трудно. Воды мало, и она техническая. У вас же все условия.

— Пойдём, покажу. В моей комнате есть всё.

— В твоей? — она приподняла бровь.

— Не бойся. Я уйду.

— А одежда найдётся? Моя уже, честно говоря, просится на помойку.

— Поищу.

Я проводил её в свою комнату, показал, где что — душевая кабина, полотенца, мыло, — и ушёл. На складе я нашёл подходящий размер — простой комбинезон смотрителя, — и понёс комплект. Зайдя к себе, я увидел в разрезе незакрытой двери в ванную за стеклом абрис её фигуры. Отвернулся, положил одежду на кровать и вышел, стараясь не шуметь. Что-то изменилось в моём отношении к ней. Я всё ещё любил ту, из сна — девушку с медными волосами и прозрачной кожей. Но Вероника… Она была другой. Настоящей. И это начинало значить больше, чем я готов был признать.

В штабе уже гудел разговор о предстоящих событиях. Всем казалось, что тридцать шесть световых лет — это очень много. Никто точно не знал мощностей и возможностей звездолётов. Кто-то говорил, что это расстояние непреодолимо. Кто-то — что старые корабли не могли развивать сверхсветовую скорость. Я слушал их и думал: завтра мы всё узнаем. Завтра мы поедем в диспетчерскую и включим серверы. А пока — нужно отдохнуть.

— Завтра, думаю, надо проверить, как обстоят дела с возможностью летать, — вмешался я, когда пауза позволила. — Предлагаю начать с космопорта в том же составе. А сейчас нам надо отдохнуть. Скоро пересменка охраны, а никто ещё глаз не сомкнул.

Глава 5

Утро едва начиналось. Дымка стелилась над полем — не та серая, едкая пыль, что клубилась над мёртвой землёй снаружи, а лёгкая, невесомая, розоватая от первых солнечных лучей. Полем, полным ромашек. Они росли повсюду — белые лепестки с жёлтыми сердцевинами, миллионы маленьких солнц, рассыпанных по зелёному ковру. Солнце уже пропустило сквозь горизонт свои оживляющие лучи, раскрывая по пути каждый цветок, словно осторожно касаясь его тёплыми пальцами. Невидимые птицы звонко разносили весть о наступлении утра — их трели перекликались, сплетались в сложную мелодию, и в этой мелодии не было ни одной фальшивой ноты. Несмотря на лёгкую прохладу, вечерний багровеющий закат — нет, это был рассвет, — уже пообещал жаркий день.

Я шёл через поле, и ноги мои стали мокрыми от росы. Она была холодной и чистой, эта роса, и капли её, как маленькие линзы, собирали солнечный свет. Я нагнулся, сорвал одну ромашку — она была настоящей, живой, с тонким, едва уловимым запахом, — и покрутил её в пальцах. В небе осталась ещё одна звезда, последний признак ушедшей ночи. Венера, подумал я. Или Юпитер. Я никогда не умел различать планеты, но эта звезда была особенно яркой, особенно упрямой — она не хотела уходить, цеплялась за край неба, словно не желая уступать место солнцу. Ночи, которую мы полностью провели вместе. Я помнил эту ночь до мельчайших подробностей, хотя теперь уже знал, что это был лишь сон — сон, созданный для одного из спящих. Но какая разница? Для меня он был реальнее всего, что я видел в бункере.

Нет, между нами ничего не было, ничего, кроме рассказов из наших жизней. Она рассказывала о своём детстве — о том, как мечтала стать астрономом и часами смотрела в телескоп, подаренный отцом. О том, как боялась темноты и спала с ночником до двенадцати лет. О том, как однажды нашла на чердаке старую книгу по радиотехнике и вдруг поняла, что её призвание — не звёзды, а волны, частоты, сигналы, пронизывающие пространство. Я слушал и не слушал — я впитывал её голос, как сухая земля впитывает воду. Я ждал того момента, когда мы будем вспоминать о Нашей жизни — не о прошлом, которое было до встречи, а о том, что мы создадим вместе. Я верил, что такой момент наступит.

Когда проснулся, я увидел, что солнце просвечивает сквозь её взлохмаченные сном волосы. Они разметались по подушке, как медные нити, и в них запутался всё тот же тополиный пух — или это было что-то другое, какая-то пушинка, залетевшая в окно. Она была так прекрасна в этот момент, что я не мог ей налюбоваться. Я лежал, опершись на локоть, и смотрел на неё, боясь дышать, боясь разрушить это совершенство. Её ресницы чуть подрагивали — ей, наверное, снился какой-то сон, — а губы были приоткрыты, как у ребёнка. Я хотел бы запечатлеть этот момент навсегда — не на фотографии, не в памяти, а где-то глубже, в самой ткани моего существа.

Она пригласила меня потому, что ей было страшно спать одной. Вначале я подумал, что это лишь отговорка — взрослая женщина, боящаяся темноты? Но потом оказалось, что ей в самом деле больше ничего не надо было. Она просто хотела, чтобы рядом был кто-то живой, тёплый, дышащий. Кто-то, кто отгонит ночные страхи одним своим присутствием. И я лежал рядом, стараясь не шевелиться, и чувствовал себя нужным — возможно, впервые в жизни. Это было удивительное ощущение: тебя не оценивают, не проверяют, не ждут от тебя подвигов — просто принимают как данность, как часть мира, которой можно доверять.

А перед этим мы гуляли по парку, забрели в парк аттракционов, где вкусно пахло жареным мясом, сладкой ватой и попкорном. Весь этот дурман, обволакивая нас, затем поднимался вверх, и весь развлекательный центр был окутан мистической дымкой — подсвеченной разноцветными огнями, мерцающей, словно декорация к волшебной сказке. Мы катались на американских горках, крича на крутых поворотах и спусках, и её смех — звонкий, заливистый — заглушал даже грохот вагонеток. Я держал её за руку на самом страшном спуске, и она сжимала мои пальцы так крепко, что потом остались следы. Следы, которые я разглядывал ещё несколько дней, словно драгоценность.

А потом мы стояли на мосту через реку и смотрели на фейерверк. Огни взлетали в небо, рассыпались золотыми и алыми брызгами, отражались в тёмной воде. Я обнял её за плечи — неуверенно, боясь, что она отдёрнется, — но она, наоборот, прижалась ближе, положила голову мне на плечо и вздохнула. «Как красиво», — сказала она тихо. «Да», — ответил я. И мы больше не говорили до самого конца салюта. Слова были не нужны.

Меня разбудило тихое, осторожное поталкивание. Реальность нахлынула сразу, без предупреждения — как холодная вода, в которую окунаешься с головой. Рядом стояла Вероника. Она уже успела переодеться в тот комбинезон, который я ей оставил, и теперь выглядела почти как смотритель — только вот выражение лица было не смотрительским, а каким-то слишком живым, слишком цепким. Чистая, она мне нравилась больше. Волосы, отмытые от многолетней грязи, оказались медного оттенка — почти такого же, как у той, из сна. Я заметил это только сейчас, и это открытие почему-то смутило меня. Свет ламп пушистым шаром проходил через её короткие вьющиеся волосы, создавая вокруг головы что-то вроде нимба.

— Твоя очередь, — сказала она. Голос был спокойным, но я уловил в нём нотку усталости. — Дежурство наверху. Четвёртая смена. Андрей сменился, теперь ты.

— Хорошо, — тихо согласился я, садясь на кровати и протирая глаза.

Она помедлила, словно хотела что-то добавить, но потом просто кивнула и вышла. Я смотрел ей вслед и думал о том, как странно переплелись наши судьбы. Кто бы мог подумать, что девушка из общины, которая когда-то заперла меня в клетке, станет моим самым надёжным союзником? Кто бы мог подумать, что я буду ждать её прихода, как когда-то ждал прихода той, из сна?

Дежурство прошло без проблем. Я поднялся на поверхность через малый люк, уселся на старый ящик, привалившись спиной к ржавому остову какого-то механизма, и стал смотреть на горизонт. Кто-то скрёбся в крышку основного люка — до меня доносился слабый металлический звук, — но, видимо, не хватало догадливости открыть его. Или сил. Эти твари, похоже, действовали инстинктивно, как насекомые, и сложные запоры были для них непреодолимой преградой. Но может найтись и догадливый — например, мутировавший экземпляр, сохранивший остатки разума. Не стоило расслабляться.

Охранники тихо переговаривались между собой. Двое из общины — я узнал их, они были из отряда Вероники, — и один смотритель, Сергей. Они обсуждали что-то вполголоса, и я не прислушивался. Мне не хотелось говорить совсем. Сон не покидал мой разум, он всё ещё был там, за закрытыми веками, — поле ромашек, её волосы на подушке, фейерверк над рекой. Сон был мой, больше ни для кого. Я не вкладывал его в систему, не транслировал спящим. Я создал его для себя — может быть, из эгоизма, может быть, из желания сохранить хоть что-то своё в мире, где всё принадлежит всем. Но хватит! Надо подумать о завтрашнем дне. Надо проверить автомобили. Хорошо, что многие из них на солнечных батареях — старых, но ещё работающих. Главное, чтобы их не разбили те, из подвала, в порыве бессмысленной ярости. Есть, правда, другой вариант — нуклин. Я узнал о нём из старых документов: это синтетическое топливо, изобретённое специально для такого случая, в преддверии ядерной войны. Оно должно было обеспечить возможность ездить во время и после войны, когда обычный бензин станет дефицитом. Правда, склады с этим топливом находятся далековато — возле космопорта, на военной базе. Там же, кстати, и дополнительные запасы оружия. Неплохо было бы раздобыть ещё какое-нибудь — у нас всё же не самое мощное: внутри бункера не всё можно применить, а гранаты, которые мы использовали в архиве, были старыми и ненадёжными.

Надо будет проверить корабли. Может, они уже давно не на ходу. Может, их разрушили взрывы — ударная волна могла дойти даже до подземных ангаров. Бог знает, что могло случиться за двести пятьдесят лет. Может, на них просто улетели — те, кто успел, те, кто знал. И теперь где-то там, у далёких звёзд, существует колония, которая забыла о Земле. Или, наоборот, помнит и ждёт.

И теперь мы все знали, что в подвалы соваться не стоило по одному. Урок был усвоен дорогой ценой — ценой страха, который до сих пор холодными мурашками пробегал по спине при воспоминании о тех белёсых глазах в темноте.

Утром около семи я вышел наверх с тремя товарищами — Андреем, Димой и Сергеем. Мы все теперь стали товарищами, независимо от происхождения. Несчастье и близость решения проблемы объединили нас, стёрли границы между смотрителями и общинниками. По крайней мере, на время. Вдаль простиралась бескрайняя пустыня — серая, безжизненная, но в утреннем свете почти красивая. Вдали был виден город, в котором никто уже не жил. Хотя, кто знает? Может, в этих полуразрушенных высотках ещё теплилась какая-то жизнь — одичавшие собаки, мутировавшие крысы, а может, и люди. Между уносящимися в небо высотными зданиями и нами находилась свалка автомобилей — сотни, тысячи машин, брошенных в панике двести пятьдесят лет назад. Нельзя, наверное, называть это место свалкой — скорее, кладбищем. Кладбищем машин, кладбищем надежд. Спасающиеся люди ехали сюда на всём, чём можно, и бросали свой транспорт, когда понимали, что дальше пути нет. Им он больше не был нужен.

Земля была прекрасна в этот момент. Казалось, не было ядерной войны, не было двухсот пятидесяти лет подземного плена, и сейчас запоёт птичка. Но нет, конечно же, нет. Тишина стояла такая глубокая, что звон в ушах казался оглушительным. Только ветер гулял по пустыне, поднимая маленькие вихри пыли, да где-то вдалеке скрежетал по бетону обломок арматуры — монотонно, как метроном.

Вокруг не было никого, кроме нас. Не подумайте, я не сразу стал любоваться природой — вначале мы осмотрелись, как следует, проверили периметр, заглянули за каждый валун. В другой стороне виднелись вышки космопорта — три стройных силуэта, возвышавшихся над пустыней, как памятники ушедшей эпохе. Но сначала надо проверить автомобили — те, что мы оставили здесь после вчерашней операции. Я помнил, в каком они были состоянии, и не ждал ничего хорошего.

Так и вышло. На машинах было много царапин — глубоких, словно нанесённых когтями. На одном пикапе были разбиты солнечные батареи — вдребезги, как будто кто-то целенаправленно крушил их камнем. Этот автомобиль был совсем разворочен изнутри: сиденья вырваны, приборная панель разбита, провода выдраны из гнёзд. Видимо, дикари забрались в него ночью и устроили погром, не понимая, что делают. Остальные пострадали не так сильно — так, царапины, пара выбитых стёкол. Теперь надо выверять солнечный день, чтобы не попадаться этим зверюгам. Выезжать только в светлое время, возвращаться до заката, держать оружие наготове. Хотя они наверняка запомнили сюда дорогу — у них, похоже, было что-то вроде коллективной памяти, как у муравьёв. И это я привёл их сюда… Мда… Интересно, если взорвать то место, откуда я их привёл, это поможет? Можно хотя бы попробовать. Пока мы разберёмся с картами и кораблями окончательно, пройдёт немало времени.

— У меня есть предложение, — сказал я, когда мы закончили осмотр.

— Какое? — Андрей вытер пот со лба.

— Надо взорвать здание архива. Полностью. Заложить взрывчатку и обрушить подвал.

— И прикончить всех этих тварей?

— Да. Если их больше нигде нет. Если это единственное их логово — мы решим проблему раз и навсегда.

— А если нет? — мрачно спросил Дима. «Сомнительно», — подумал я, но вслух сказал: — Тогда, по крайней мере, сократим их численность.

Раздался хор поддерживающих голосов — все устали бояться, все хотели действовать.

— Но сейчас нам надо заняться проверкой оставшихся машин, — продолжил я. — Может, они и не поедут… Вдруг повреждено то, что мы сразу не заметили. Топливная система, двигатель, ходовая. Мы не можем рисковать.

Около часа у нас ушло на проверку. Мы облазили каждый автомобиль, как врачи осматривают пациента: проверяли уровень масла, целостность проводов, давление в шинах. Потом съездили за топливом — на ту самую заправочную станцию у космопорта, где я нашёл нуклин. Вдруг бывает всякий. Вдруг солнечных дней не хватит, вдруг батареи откажут. Не хотелось бы надеяться на авось — авось слишком часто подводил.

Больше всего меня волновали звездолёты. Эта мысль просто свербила мой мозг, не давая покоя ни днём, ни ночью. Мы нашли карты, мы знали координаты, но что толку, если корабли неисправны? Или если мы не сможем ими управлять? Я чувствовал себя человеком, который нашёл ключ от двери, но ещё не знает, заперта ли сама дверь.

Вечером мы собрались в штабе, чтобы обсудить план на завтра. Вероника сидела на краю стола, болтая ногами, и задумчиво крутила в пальцах гильзу от патрона. Дима просматривал какие-то бумаги. Андрей, как всегда, прохаживался из угла в угол. Сергей спокойно сидел в кресле, сложив руки на груди.

— Завтра, — начал я, — предлагаю сделать три вещи. Первое: найти оружейный склад на военной базе у космопорта. Второе: заложить взрывчатку в архиве и обрушить его к чёртовой матери. Третье: попасть в диспетчерскую и включить серверы. Если они работают, мы узнаем всё о кораблях.

— Всё и сразу? — усомнилась Вероника. — Не много ли на один день?

— День будет длинным, — ответил я. — Выедем затемно, вернёмся затемно. Но если мы хотим улететь, мы должны торопиться. Каждый день промедления — это риск.

— Согласна, — кивнула она. — Тогда давайте по порядку. Склад, архив, диспетчерская. Я возьму своих людей на склад — они знают, как обращаться с военным оружием. Дима и Сергей пойдут со мной. Андрей, ты со Стасом — в диспетчерскую, вы там уже были, знаете дорогу.

— А архив? — спросил Андрей.

— Архивом займусь я, — сказал я. — У меня есть план. Мы заложим взрывчатку у несущих колонн, отойдём подальше и подорвём. Быстро и чисто.

— А если там снова дикари? — возразил Сергей.

— Значит, сначала газ, потом взрывчатка. И прикрытие. Вероника, ты сможешь выделить пятерых бойцов?

— Смогу, — она кивнула. — Только дайте мне нормальные противогазы. Те, что мы нашли, уже почти разваливаются.

— Поищем, — пообещал я. — На складе должны быть ещё.

На том и порешили. Я раздал указания, проверил посты и отправился спать. Но прежде чем лечь, зашёл в сад — наш гидропонный оазис посреди бетонного бункера. Лампы уже притушили, и растения погрузились в искусственные сумерки. Я сел на скамейку под старым дубом — вернее, под тем, что мы называли дубом, хотя это был всего лишь большой куст, выращенный в кадке, — и закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыли ромашки. Поле, полное ромашек. И она, идущая по этому полю босиком, с венком на голове.

Я не знал, увижу ли её когда-нибудь наяву. Не знал, узнает ли она меня. Но я знал, что полечу к звёздам — ради неё, ради всех спящих, ради самого себя. Потому что оставаться здесь было равносильно смерти.

Глава 6

Утро встретило нас тяжёлым, свинцовым небом и холодным ветром, который нёс с собой мелкую пыль, забивавшуюся в каждую щель. Мы выехали затемно, едва рассвело настолько, чтобы различать дорогу. Четыре машины — пикап, два внедорожника и мой «мустанг», — гружённые людьми и оружием, растянулись цепочкой по серой пустыне. Я сидел за рулём головной машины, рядом — Вероника с автоматом на коленях, сзади — Андрей и Дима. В кузове пикапа, идущего следом, тряслись ещё шестеро бойцов из общины. Мы направлялись к военной базе у космопорта — туда, где, согласно старым картам, находился оружейный склад.

— Ты когда-нибудь был на военной базе? — спросила Вероника, перекрикивая шум двигателя.

— Только во сне, — ответил я. — Там всё было по-другому. Зелень, люди в форме, флаги. И небо голубое.

— Красивый сон, — она усмехнулась. — А здесь, боюсь, будет иначе.

И она оказалась права. Военная база представляла собой мрачное зрелище: низкие бетонные корпуса, обнесённые покосившимся забором из колючей проволоки, ржавые остовы машин, пустые сторожевые вышки. Ни души. Только ветер гулял по пустым плацам и гонял обрывки каких-то старых плакатов. Мы остановились у главных ворот — вернее, у того, что от них осталось: створки были сорваны и валялись на земле, погнутые и пробитые.

— Въезжаем медленно, — скомандовал я. — Всем держать оружие наготове. Смотрим по сторонам. Если что-то движется — сначала докладываем, потом стреляем.

Машины одна за другой вползли на территорию базы. Я вглядывался в окна зданий — тёмные, пустые, как глазницы черепа. Где-то там, в одном из корпусов, должен был находиться склад с оружием. Согласно схеме, которую мы нашли в архиве, он располагался в подземном бункере под третьим корпусом — самым большим и, на удивление, лучше всего сохранившимся.

— Вот он, — указала Вероника, сверившись с картой. — Третье здание слева.

Мы припарковались у входа. Двери были закрыты — массивные, металлические, с электронным замком, который, конечно же, не работал.

— Андрей, Дима, — позвал я. — Попробуйте вскрыть. Только аккуратно, без шума.

Андрей достал из рюкзака набор инструментов — старый, потрёпанный, но всё ещё годный. Мы нашли его на свалке автомобилей, и сейчас он оказался как нельзя кстати. Дима помогал ему, подсвечивая фонариком. Через десять минут напряжённой работы, сопровождаемой тихой руганью и скрежетом металла, замок щёлкнул и дверь приоткрылась.

— Готово, — выдохнул Андрей, убирая инструменты. — Но дальше темно. Нужны фонари.

Внутри корпус оказался именно таким, каким я его представлял: длинные коридоры, выкрашенные в унылый зелёный цвет, таблички на дверях — «Кабинет начальника склада», «Комната отдыха», «Пост № 4», — и вездесущая пыль, толстым слоем покрывавшая пол. Наши шаги оставляли в ней чёткие следы. Пахло старым металлом, машинным маслом и чем-то ещё — сладковатым, похожим на запах разложения.

— Здесь кто-то умер, — тихо сказала Вероника, поведя носом. — Давно. Но запах остался.

Мы двигались по коридору, сверяясь со схемой. Склад должен был находиться в подвале, вход — в конце коридора, за дверью с надписью «Спуск в убежище». Когда мы нашли эту дверь, она оказалась приоткрытой, и из темноты за ней тянуло всё тем же сладковатым запахом.

— Фонари на максимум, — приказал я. — Идём цепочкой, не растягиваться.

Лестница уходила вниз, в темноту. Ступени гудели под ногами — бетонные, крошащиеся по краям, но ещё прочные. Спускались мы долго, наверное, этажа три, пока не упёрлись в ещё одну дверь. Она была открыта настежь, и за ней открывался огромный зал — настоящий арсенал.

Лучи фонарей выхватывали из темноты стеллажи, уставленные ящиками с маркировкой. Автоматы, винтовки, гранатомёты — всё в заводской смазке, завёрнутое в промасленную бумагу. Вдоль стен стояли металлические шкафы с боеприпасами — патроны разных калибров, коробки с гранатами, какие-то запалы. А в дальнем углу зала, на отдельном стеллаже, высились ящики с надписью «Взрывчатка. Осторожно».

— Вот это да… — выдохнул Андрей, и его голос эхом разнёсся по залу. — Да тут на целую армию хватит.

Мы рассыпались по залу, как дети по кондитерской лавке. Дима нашёл ящик с противогазами — новыми, в заводской упаковке, — и радостно закричал. Сергей проверял автоматы, вынимая их из ящиков и осматривая с видом знатока. Вероника деловито перебирала коробки с гранатами, отбирая те, что сохранились лучше всего.

— Смотрите, — позвал я, когда луч моего фонаря упал на ящик с надписью «Сирень-3». — Это то, что нам нужно. Газовые гранаты. Усыпляющие. И, кажется, здесь есть и боевые.

Я открыл соседний ящик — и не ошибся: в нём лежали гранаты с маркировкой «Осколочная. Радиус поражения 15 метров». То, что нужно для зачистки подвала.

— Грузим всё, что можем унести, — скомандовала Вероника. — В первую очередь — взрывчатку, противогазы и газовые гранаты. Остальное — по возможности.

Мы провели на складе около часа. За это время мы вынесли на поверхность пять ящиков со взрывчаткой, два десятка противогазов, ящик газовых гранат и столько оружия, сколько смогли уместить в машины. Андрей, ворча, таскал коробки с патронами, Дима бережно укладывал в пикап какой-то особенно ценный, по его словам, гранатомёт. Вероника стояла у машин, сверяя списки и покрикивая на носильщиков.

— А теперь — архив, — сказал я, когда погрузка была закончена. — Едем прямо сейчас, пока светло.

— Уверен? — спросила Вероника. — Может, отдохнём?

— Нет времени. Если мы заложим взрывчатку сегодня, то уже к вечеру от этих тварей останется только пыль.

Она кивнула и, не сказав больше ни слова, села в машину. Я знал этот её жест — она соглашалась, даже если считала моё решение слишком поспешным. Но спорить не стала. За это я её и ценил.

До архива мы добрались за полчаса. Здание — та самая башня, где я прятался в прошлый раз, — выглядело по-прежнему мрачно, но теперь мы были не одни и не безоружны. Вероника выставила охрану по периметру, Дима и Андрей взяли на себя противогазы и газовые гранаты, а я с Сергеем занялся взрывчаткой.

Спуск в подвал прошёл быстро — теперь мы знали дорогу. На лестнице горели наши фонари, выхватывая из темноты облупившиеся стены. Твари почуяли нас сразу — я слышал их шипение, доносившееся из глубины. Но теперь мы действовали по плану.

— Газ! — крикнул Андрей, и две гранаты одна за другой полетели в темноту.

Раздались хлопки, и коридор заполнился белёсым дымом. Мы надели противогазы, и я первым шагнул вперёд, держа наготове автомат. Луч фонаря выхватывал из дыма корчащиеся фигуры — дикари падали на пол, дёргались и затихали. «Сирень-3» действовала безотказно.

— Быстрее! — поторопил я, и мы с Сергеем бросились к несущим колоннам, отмеченным на плане.

Закладка взрывчатки — дело тонкое даже для дилетантов, какими мы, по сути, были. Мы обложили колонны брикетами, соединили их детонирующим шнуром, выставили таймеры на пятнадцать минут. Руки у меня дрожали, но я старался не показывать волнения. Сергей работал молча, и только капли пота, скатывавшиеся у него по лбу, выдавали напряжение.

— Готово! — крикнул я. — Уходим!

Мы бежали вверх по лестнице, перепрыгивая через ступени. Сзади, из дыма, ещё доносилось шипение — некоторые твари, видимо, пытались подняться, но газ делал своё дело. Мы выскочили на поверхность и, не останавливаясь, побежали к машинам.

— Заводи! — крикнул я Веронике, и она рванула с места, едва я успел запрыгнуть в кузов.

Мы отъехали на безопасное расстояние — метров триста, не меньше — и остановились. Все вышли из машин, глядя на башню. Я смотрел на часы. Секунды тянулись, как резина. Пятнадцать… четырнадцать… тринадцать…

— А если не сработает? — тихо спросил Андрей.

И тут грохнуло. Земля вздрогнула, из окон башни вырвались клубы пыли и дыма, а сама башня словно присела, просела на несколько метров. Часть стен обрушилась, и над пустыней поднялось огромное серое облако. Грохот стоял такой, что заложило уши.

— Сработало, — выдохнул я, чувствуя, как отпускает напряжение. — Теперь можно ехать в диспетчерскую.

Диспетчерская башня космопорта высилась в полукилометре от архива — стройная конструкция из стекла и бетона, когда-то, наверное, сверкавшая огнями, а теперь тёмная и заброшенная. Мы подъехали к ней, когда солнце уже перевалило за полдень и начало клониться к закату. Времени оставалось в обрез.

— Внутрь идём все, — сказал я. — Машины оставляем здесь. В башне безопаснее, чем в пустыне.

Внутри башня была именно такой, какой я её запомнил: запустение, пыль, мусор под ногами. Мы поднимались по лестнице долго — лифты, конечно, не работали, — и каждый шаг отдавался эхом в пустом пространстве. Где-то на двадцатом этаже, судя по схеме, должна была находиться серверная — та самая, где хранилась вся информация о полётах.

— Здесь, — сказал я, указывая на дверь с надписью «Серверная. Вход только для персонала».

Дверь была заперта, но ненадолго. Андрей и Дима взялись за неё вдвоём, и через несколько минут мы уже стояли внутри.

Серверная представляла собой небольшое помещение без окон — только ряды металлических стоек, уставленных оборудованием. Я ожидал увидеть нечто грандиозное, а увидел лишь высокие чёрные шкафы с мигающими индикаторами. Серверы были старыми, громоздкими, совсем не похожими на те изящные машины, что показывали в довоенных фильмах. Но они были целы. И, кажется, даже работали — по крайней мере, на некоторых панелях горели тусклые огоньки.

— Тут резервное питание, — сказал Дима, осматривая одну из стоек. — Батареи ещё держат заряд. Если повезёт, мы сможем включить всё.

Он поколдовал над щитком, что-то переключил, подсоединил — я не вникал в технические детали, доверяя Диме полностью, — и вдруг помещение наполнилось низким, нарастающим гулом. Один за другим загорались индикаторы, замигали экраны мониторов. Серверы пробуждались после двухсот пятидесяти лет сна.

— Работает! — выдохнул кто-то у меня за спиной. Кажется, Андрей.

Мы стояли и смотрели, как на главном мониторе, самом большом в центре стойки, появляются строчки загрузки. Система была древней, но надёжной — она загружалась медленно, основательно, проверяя каждый сектор памяти, каждый процессор. Прошло не меньше получаса, прежде чем на экране высветилась надпись: «Система готова к работе. Добро пожаловать».

— И что теперь? — спросила Вероника, скрестив руки на груди.

— Теперь ищем данные, — ответил я и сел за терминал.

Клавиатура была непривычной — механической, с тугими клавишами, которые нужно было нажимать с усилием. Я начал с простого: ввёл команду поиска по ключевым словам «звездолёт», «Буревестник», «запуск». Система задумалась на несколько секунд, потом выдала длинный список файлов — техническая документация, отчёты, журналы испытаний. Я пролистывал их один за другим, не вчитываясь, пока не наткнулся на папку с названием «Проект „Исход“. Итоговый отчёт».

— Смотрите, — позвал я остальных. — Это то, что нам нужно.

Я открыл файл. На экране появился текст, написанный сухим канцелярским языком, но содержание его заставило меня забыть о дыхании. В отчёте говорилось о том, что в рамках проекта «Исход» было построено три экспериментальных корабля серии «Буревестник». Два из них взорвались на старте, но третий успешно покинул Солнечную систему. В отчёте приводились его характеристики: скорость — в двенадцать раз выше световой, грузоподъёмность — пятьдесят тонн, экипаж — до пятисот человек в гибернационных капсулах.

— Три корабля, — прошептал Андрей. — И все три, получается, ещё здесь?

— Должны быть, — ответил я, продолжая читать. — Если верить отчёту, их поместили в подземные ангары под космопортом. Ангары должны были защитить корабли от взрывов и радиации. Смотрите…

Я переключился на другой файл — схему космопорта. На ней были отмечены ангары: десять штук, расположенных веером вокруг главной башни. Три из них — те, что ближе всего к центру, — были выделены зелёным цветом и подписаны: «Буревестник-1», «Буревестник-2», «Буревестник-3».

— Мы можем их поднять? — спросила Вероника.

— Теоретически — да, — ответил Дима, склонившись над схемой. — Здесь указаны пусковые механизмы. Если серверы управляют ангарами, то мы можем открыть их отсюда.

— Тогда открывай, — сказал я, и мой голос прозвучал неожиданно твёрдо.

Дима сел за терминал и начал вводить команды. Мы следили за его действиями, затаив дыхание. На экране мелькали какие-то запросы, подтверждения, пароли — к счастью, система не требовала сложной аутентификации, видимо, её отключили перед самым концом, чтобы облегчить доступ выжившим.

— Есть контакт, — сказал Дима. — Ангар номер семь. Открываю.

На другом мониторе, который, видимо, был связан с камерами наблюдения, появилось зернистое изображение. Мы увидели, как в огромном подземном зале раздвигаются массивные створки, и из темноты медленно поднимается платформа. На ней, тускло поблёскивая в свете аварийных ламп, стоял корабль — тот самый «Буревестник» с отчёта. Серебристая громадина, вытянутая, обтекаемая, с красными полосами вдоль корпуса. Он выглядел так же, как в моих снах, — и даже лучше.

— Господи… — выдохнул Андрей. — Он настоящий.

— Конечно, настоящий, — усмехнулась Вероника, но в её голосе я тоже услышал благоговение.

Мы открыли ещё два ангара — там стояли «Буревестник-2» и «Буревестник-3», такие же, как первый, только чуть меньше размером. Третий корабль, самый маленький, был предназначен, судя по документации, для разведывательных миссий и имел уменьшенный экипаж — до ста человек. Но он тоже был исправен.

— Система показывает: состояние консервации, — доложил Дима, вглядываясь в данные на экране. — Топливные элементы на месте, реакторы законсервированы, но могут быть запущены. Это просто чудо, что они сохранились.

— Не чудо, — сказал я. — Расчёт. Те, кто их строил, знали, что делать.

Я продолжал изучать файлы. Среди технической документации нашёлся ещё один отчёт — на этот раз о связи. Система дальней космической связи, как оказалось, тоже работала — по крайней мере, её серверы были в порядке. Я открыл журнал входящих сообщений, не надеясь найти там что-то, кроме пустоты…

И замер.

На экране высветилось сообщение. Оно было отправлено двести пятьдесят лет назад, получено через несколько лет после Закрытия, и всё это время ждало своего адресата:

«Корабль Б-2 благополучно прибыл на место назначения. Посадка произведена в заданном квадрате. Планета соответствует параметрам: атмосфера пригодна для дыхания, вода в жидком состоянии, растительность присутствует. Приступаем к развёртыванию базы. Ждём дальнейших указаний. Капитан Егоров, 24 сентября 2245 года. Координаты: Тау Кита, третья планета.»

— Они долетели, — прошептал я, и слова эти прозвучали как молитва. — Они действительно долетели.

Все столпились вокруг монитора. Вероника положила руку мне на плечо, Андрей присвистнул, Дима молча смотрел на экран, и только Сергей, казалось, не был удивлён — он словно знал, что так и будет.

— Но это не всё, — сказал я, продолжая читать. — Вот ещё сообщение, более позднее. Датировано… через пятьдесят лет после первого. «Колония растёт. Основано три поселения. Обнаружены местные формы жизни, агрессивные, но контролируемые. Ресурсов достаточно. Ждём ответа с Земли.»

— И ответа не было, — тихо сказала Вероника. — Потому что на Земле уже никто не мог ответить.

— Но сейчас можем мы, — я повернулся к ней. — Мы можем ответить. Или можем полететь к ним. Или можем полететь на ту планету, HD 85512b. У нас есть выбор, Вероника. Впервые за двести пятьдесят лет у нас есть выбор.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, и я увидел в её глазах что-то новое — не просто уважение, не просто дружеское тепло, а что-то большее. Надежду, смешанную с гордостью. Или, может быть, это была любовь — только я тогда ещё не понимал этого.

— Ладно, капитан, — она улыбнулась. — Веди нас к звёздам.

Мы провели в диспетчерской ещё около часа, скачивая данные на переносные носители — старые карты памяти, которые чудом сохранились в ящике стола. Дима запустил диагностику серверов и подтвердил: система в порядке, связь с ангарами стабильна, корабли можно поднимать в любой момент. Я записал координаты обеих планет — Тау Кита и HD 85512b, — и сохранил файл с подробной инструкцией по управлению «Буревестником».

— Возвращаемся, — сказал я, когда работа была закончена. — Завтра начнём пробуждение экипажа.

— А сегодня? — спросил Андрей.

— А сегодня — отдых. Все заслужили.

Мы вышли из диспетчерской, когда солнце уже садилось. Небо на западе окрасилось в багровые тона, и на этом фоне чётко вырисовывались три корабля, поднятые на поверхность из ангаров. Они стояли на стартовых площадках, окутанные лёгкой дымкой, и казались пришельцами из другого мира. Может, так и было. Может, это мы были пришельцами — последними людьми на мёртвой Земле.

Я смотрел на корабли и думал о том, что уже завтра начнётся новый этап. Мы разбудим людей, объясним им всё, погрузим на борт. И улетим. Оставим эту серую пустыню, этих дикарей, эти белые коридоры. Улетим к звёздам.

— О чём думаешь? — спросила Вероника, останавливаясь рядом.

— О том, что всё это — не сон, — ответил я. — Впервые в жизни я точно знаю: это не сон. Это реальность. И она прекрасна.

— Прекрасна? — она усмехнулась. — Ты странный, Стас. Кругом мёртвая земля, а ты говоришь «прекрасна».

— Прекрасна не земля, — я повернулся к ней. — Прекрасна возможность. Возможность всё изменить. Понимаешь?

Она кивнула, и мы молча пошли к машинам. Сзади, в лучах заката, высились три корабля — три надежды на будущее.