"Ромашковая долина"

Ромашковая долина

Утро в Ромашковой долине начиналось так же, как и тысячу других утр до него. Солнце медленно выползало из-за холма, заливая поляны золотистым светом, и роса на траве вспыхивала миллионами крошечных искорок. Где-то в кустах малины уже копошился Копатыч, бормоча себе под нос про то, что надо бы успеть собрать урожай до полуденного зноя. Из своего домика-самолёта высунулся Лосяш, нацепил очки и принялся записывать что-то в потрёпанный блокнот - кажется, очередную научную мысль, которая пришла ему в голову прямо во сне.

Крош и Ёжик, как обычно, проснулись раньше всех. Точнее, проснулся Крош, а Ёжика он растолкал, ввалившись к нему в дом без стука.

- Ёжик, вставай! Сегодня же мы хотели идти к Карличному озеру! Помнишь, ты вчера обещал!

- Я не обещал, я сказал "может быть", - сонно пробурчал Ёжик, натягивая одеяло на голову. - И вообще, на улице ещё рано.

- Какое рано! Уже солнце встало! Пошли, ну пошли!

Ёжик вздохнул. Он знал, что спорить бесполезно. Если Крошу что-то взбрело в голову, то это что-то обязательно должно было случиться, и желательно прямо сейчас. Он сел на кровати, потёр иголки и принялся искать свои тапочки.

Они вышли из дома и побрели по тропинке, петлявшей между ромашковых полей. Воздух был свежий, пах травой и немного дымом - наверное, Совунья уже растопила печь и пекла свои знаменитые пирожки. Где-то далеко промычала корова, хотя никаких коров в долине отродясь не водилось, и Ёжик решил, что ему почудилось.

- Слушай, - сказал вдруг Крош, остановившись посреди тропинки. - А ты слышишь?

- Что слышу?

- Ну вот это... гудит вроде.

Ёжик прислушался. И правда - где-то вдалеке, за холмами, гудело. Глухо, ровно, как будто едет какой-то большой грузовик. Или несколько грузовиков. Гул нарастал, становился отчётливее, и вот уже к нему добавилось звонкое лязганье металла и хриплый рёв двигателей.

- Это что такое? - тихо спросил Ёжик, прижавшись к Крошу.

- Не знаю. Но это явно не Пин на своём изобретении едет. Слишком уж громко.

Они побежали к холму, с которого открывался вид на дорогу, ведущую в долину. Запыхавшись, взобрались на вершину - и замерли.

По дороге, поднимая густое облако пыли, двигалась колонна. Длинная, темно-зелёная, тяжёлая. Впереди шли два бронированных автомобиля с какими-то странными решётками на крышах. За ними - грузовики, накрытые брезентом, из-под которого выглядывали ящики и какие-то длинные предметы, обмотанные тканью. Дальше - снова бронемашины, потом что-то совсем уж огромное на гусеницах, потом опять грузовики. На бортах техники были нарисованы знаки - чёрный круг, в центре которого виднелась белая звезда с буквами по краям. Крош прищурился, пытаясь разглядеть надпись.

- "ЧВК Вагнер", - прочитал он наконец. - Слушай, а ты знаешь, что это такое?

Ёжик помотал головой. Он и без того был немного бледный, а сейчас и вовсе стал похож на маленькое серое привидение.

- Может, нам лучше домой? - предложил он.

- Подожди, давай посмотрим, куда они едут.

Колонна меж тем подъехала к окраине долины, к большому полю, на котором обычно паслись бабочки и где Бараш любил сочинять свои стихи. Машины съехали с дороги, развернулись и принялись расставляться правильным четырёхугольником. Из кабин стали выпрыгивать люди - крепкие, бородатые, в зелёно-коричневой форме, с какими-то штуковинами через плечо. Они двигались быстро, чётко, без лишних слов. Кто-то уже начал выгружать большие палатки, кто-то тащил ящики, кто-то расставлял странные шесты с антеннами.

Крош и Ёжик переглянулись и, не сговариваясь, помчались вниз с холма - к домикам остальных смешариков.

Через полчаса все собрались у дома Совуньи. Лосяш нервно протирал очки, Бараш забился в угол и тихо всхлипывал, Нюша хлопала ресницами и пыталась понять, к лицу ли ей будет военная форма, Кар-Карыч важно поглаживал свой шарф, Копатыч хмурился, а Пин что-то быстро чертил на салфетке.

- Я фам говорить, - бормотал Пин. - Это есть серьёзный техник. Очень серьёзный. Я такой видеть только в книга и один раз в кошмар.

- Но что они тут делают? - спросила Совунья, разливая всем чай. - У нас же тут тихо всегда, спокойно.

- Может, они проездом? - предположил Кар-Карыч. - Я в молодости много путешествовал и знаю - военные часто останавливаются где придётся, переночуют и едут дальше.

- Какое переночуют, - буркнул Копатыч. - Они там лагерь ставят. Палатки, кухню полевую, я даже видел, как они вышку наблюдательную собирают. Это надолго.

Бараш всхлипнул громче.

- А вдруг они нас всех заберут? Или прогонят? Это же наша долина, наша...

- Никто никого никуда не заберёт, - твёрдо сказала Совунья. - Мы пойдём и поговорим с ними. По-человечески. Объясним, что тут живут мирные жители, что у нас тут хозяйство, огороды.

- Я с тобой не пойду, - сразу заявил Бараш.

- И я, - пискнул Ёжик.

- Я пойду, - сказал Крош. - Мне интересно.

В итоге к военному лагерю отправились вчетвером - Совунья, Копатыч, Крош и, после долгих уговоров, Лосяш, который сказал, что должен зафиксировать все наблюдения в научных целях.

Лагерь поразил их своей упорядоченностью. Палатки стояли ровными рядами, между ними были протоптаны дорожки, посыпанные мелким гравием - откуда они его взяли, непонятно. У въезда стояли двое часовых с автоматами. Они посмотрели на смешариков спокойно, без удивления, как будто к ним каждый день приходят круглые разноцветные зверьки.

- Здравствуйте, - вежливо сказала Совунья. - Мы местные жители. Хотели бы поговорить с вашим начальником.

Один из часовых кивнул и сказал что-то в рацию. Через пару минут к ним вышел высокий мужчина с короткой седой бородой и спокойными серыми глазами. На нагрудном кармане у него была нашивка с тремя буквами и какой-то значок.

- Командир Седов, - представился он. - Слушаю вас.

Совунья объяснила ситуацию. Командир выслушал внимательно, не перебивая, а когда она закончила, кивнул.

- Беспокоиться не о чем. Мы здесь временно, проводим учения и плановую подготовку. Местных жителей не побеспокоим. Если что-то понадобится - продукты, помощь по хозяйству - всегда готовы помочь. У нас в части есть и медики, и техники, и повара хорошие.

- А вы... надолго? - осторожно спросил Копатыч.

- Пока не получим следующий приказ. Может, неделю, может, две.

Смешарики переглянулись. Командир говорил спокойно, по-доброму, и страх потихоньку отступал. Совунья даже пригласила его как-нибудь зайти на чай, и тот, к её удивлению, согласился, добавив, что давно не пил настоящего домашнего чая, всё больше из походных кружек.

Они вернулись домой и рассказали остальным, что всё в порядке. Бараш всё равно не поверил и три дня не выходил из дома, а Нюша, наоборот, стала каждый день ходить к лагерю - якобы погулять, а на самом деле, как все понимали, поглазеть на бородатых мужчин в форме.

Прошла неделя. Военные действительно никого не трогали. Иногда из их лагеря доносились отрывистые команды, иногда гудели моторы, изредка вдалеке слышались хлопки - они тренировались где-то за холмами, чтобы не пугать местных. По вечерам у них играла музыка - тихая, какая-то старая, с гитарой и грубоватыми мужскими голосами. Копатыч пару раз заходил к ним с малиной - угощал, и его всегда встречали радушно. Крош тоже наведывался, и один из бойцов, молодой парень с весёлыми глазами, по имени Лёха, показал ему свой автомат - правда, без патронов, и объяснил, как он устроен.

Жизнь почти вошла в прежнее русло. Почти - потому что что-то в воздухе всё-таки изменилось. Появилось какое-то ожидание, какое-то напряжение, как перед грозой, когда небо ещё чистое, но уже чувствуется, что вот-вот.

И вот однажды утром, на восьмой день после прибытия колонны, у въезда в долину появились большие красочные плакаты. На них были изображены суровые мужчины в форме, с оружием в руках, на фоне закатного неба, а внизу шла надпись крупными буквами: "Стань частью силы. Стань тем, кем ты хотел быть. ЧВК Вагнер - твоя дорога". Рядом стояли коробки с яркими брошюрами, играла та самая музыка с гитарой, а двое бойцов раздавали всем желающим листовки и отвечали на вопросы.

Кампания развернулась стремительно. На стволах деревьев появились наклейки, в воздухе летали маленькие самолётики из бумаги с приглашениями, а вечерами на большом экране, который поставили прямо посреди поля, крутили ролики. В роликах суровые, но справедливые мужчины спасали мирных жителей где-то далеко, в жарких странах, среди пальм и саванн. Они проходили через пустыни, помогали детям, восстанавливали школы, и при этом были сильными, смелыми, настоящими.

Смешарики смотрели эти ролики все вместе. Сначала из любопытства, потом - всё с большим интересом. Даже Бараш вылез из дома и устроился на травке с краю, прижимая к груди свою любимую подушечку.

- Знаете, - сказал однажды Крош после очередного просмотра, - а я бы тоже так смог.

- Что смог? - переспросил Ёжик.

- Ну вот это всё. Помогать. Защищать. Быть смелым.

- Ты и так смелый.

- Это не то, Ёжик. Я смелый, когда с горки на велосипеде. А там... там по-настоящему.

Ёжик задумался. Он смотрел в землю и водил иголкой по траве.

- А меня не возьмут, - тихо сказал он. - Я же маленький и боюсь всего.

- Возьмут, - убеждённо ответил Крош. - Если ты сам захочешь - возьмут. Там говорили, главное - желание и сердце.

Подобные разговоры шли и в других уголках долины. Лосяш весь вечер изучал какую-то брошюру и бормотал, что наука должна служить народу, и что его знания могли бы быть полезны где угодно. Копатыч молча точил свой топор и думал о чём-то своём, тяжёлом. Кар-Карыч несколько раз поднимал тост за мужество и героизм, и каждый раз его голос дрожал чуть сильнее. Нюша рисовала себя в военной форме и находила, что это очень даже красиво. Бараш писал стихи - длинные, тревожные, про долг и про дорогу. Пин что-то конструировал в своей мастерской и не говорил, что именно, но в окно было видно, как он сваривает какие-то детали и сверяется с чертежами.

И вот однажды вечером они снова собрались все вместе у Совуньи. На столе стоял большой самовар, лежали пироги с капустой, а в воздухе висело то самое ожидание, которое в последнее время стало привычным.

- Я думаю, - начал Крош, и все сразу поняли, что сейчас он скажет что-то важное, - я думаю, нам всем надо вступить.

Тишина. Стук ложки об чашку - это Кар-Карыч уронил ложку. Сопение Бараша. Тиканье часов.

- Я тоже об этом думала, - сказала Нюша. - Это ведь как приключение. Настоящее, не игрушечное.

- Это не приключение, девочка моя, - мягко возразил Кар-Карыч. - Это серьёзно.

- А я серьёзно и говорю.

- Я считать, - вмешался Пин, - что мы должны принимать решений все вместе. И никто не должен чувствовать давлений.

- Я не пойду, - сразу сказал Бараш. И тут же поправился: - То есть, я не знаю. Я боюсь. Но если все пойдут, то и я... наверное.

- А ты, Лосяш? - спросила Совунья.

Лосяш долго протирал очки.

- С научной точки зрения, - наконец произнёс он, - моё участие могло бы принести пользу. Картография, баллистика, навигация - я во всём этом разбираюсь. Если решение коллективное - я с вами.

- Копатыч?

Медведь поднял голову. Глаза у него были усталые, но решительные.

- Я в долине родился, я тут всю жизнь прожил. И никогда никуда не уезжал. Но если ребята решат, я их одних не отпущу. Куда они - туда и я.

- Ёжик?

Ёжик долго молчал. Он смотрел в свою чашку с чаем и видел в ней своё круглое отражение - маленькое, испуганное, но какое-то по-новому твёрдое.

- Я боюсь, - честно сказал он. - Очень боюсь. Но Крош прав. Если он пойдёт, я пойду с ним. Мы же вместе всегда.

Совунья вздохнула. Она была старшей, и решение в каком-то смысле зависело от неё.

- Я медсестрой могу, - сказала она. - В молодости училась. Не бросать же мне вас одних, в самом деле. Кто вас там накормит, кто перевяжет?

- Значит, все? - тихо спросил Крош.

Никто не ответил, но все кивнули. Даже Бараш - правда, его кивок был еле заметным, как дрожание листика на ветру.

На следующее утро смешарики всей делегацией явились в военный лагерь. Командир Седов встретил их у входа в штабную палатку. Он выслушал их молча, не перебивая, и когда Крош закончил говорить, долго не отвечал.

- Вы понимаете, на что идёте? - спросил он наконец.

- Нет, - честно ответил Крош. - Но мы хотим попробовать.

Командир усмехнулся - впервые за всё время, что смешарики его видели.

- Ну ладно. Тогда добро пожаловать.

С этого дня их жизнь изменилась полностью. Подъём в шесть утра - под гудение горна, который Лосяш сначала принял за неисправность техники, а потом догадался, что это сигнал. Зарядка на свежем воздухе - бег, отжимания, прыжки. Крошу зарядка давалась легко, он и так был спортивный. Ёжик пыхтел, краснел, но не отставал. Копатыч поднимал такие гири, от которых у инструкторов глаза лезли на лоб. Нюша делала всё с грацией балерины и громко жаловалась, что у неё мозоли. Бараш плакал, но прыгал. Лосяш бежал, не снимая очков, и считал каждый свой шаг. Пин почти не уставал - объяснил, что у него выносливый организм. Кар-Карыч в первый день чуть не упал в обморок, но потом втянулся и даже стал получать удовольствие.

Потом завтрак - каша, чай, хлеб. Никаких разносолов, всё просто и сытно. Совунья сидела за отдельным столиком - её определили в медчасть, и она проводила всё свободное время за изучением инструкций и тренировками.

После завтрака начинались занятия. Тактика. Стрельба. Связь. Топография. Медицинская подготовка. Психология поведения в экстремальных ситуациях. Языки - в их случае французский и немного арабского, потому что задание планировалось в Африке.

Стрельбище было устроено в овраге за холмом, чтобы звуки не разносились по долине. В первый день, когда им раздали оружие - небольшие, по их росту подогнанные автоматы (откуда их взяли, никто не спросил, видимо, в "Вагнере" предусмотрели и такое) - Бараш разрыдался и отказался брать в лапы железку. С ним долго работал инструктор - тот самый Лёха, который раньше показывал Крошу автомат без патронов. Он говорил с Барашем тихо, по-доброму, объяснял, что оружие - это всего лишь инструмент, и что страх перед ним - это нормально, страх делает человека осторожнее. К концу первой недели Бараш уже сам разбирал и собирал свой автомат, и хоть пальцы у него дрожали, он справлялся.

Крош оказался отличным стрелком. Глаз у него был острый, рука твёрдая, и пули ложились в мишень одна к одной. Инструкторы только удивлялись.

- Из тебя снайпер выйдет, - сказал ему как-то Седов.

- А это кто? - спросил Крош.

- Это тот, кто видит то, чего другие не видят. И стреляет один раз - но точно.

Крош задумался. Ему понравилось.

Ёжик стрелять не любил. Каждый раз, нажимая на спусковой крючок, он зажмуривался. Зато он оказался прекрасным связистом - быстро освоил рацию, выучил позывные, мог часами сидеть и слушать эфир, ничего не упуская. Ему дали задачу - быть на связи во время операций.

Копатыч стал пулемётчиком. Большой, сильный, спокойный - он держал пулемёт так, как держал бы топор или лопату, привычно и уверенно. Ему доверили самое тяжёлое вооружение, и он не подвёл.

Нюша занялась медициной вместе с Совуньей. Оказалось, что у неё есть к этому талант - она не боялась крови, у неё были аккуратные движения и хорошая память на названия лекарств.

Лосяш стал штабным офицером. Карты, расчёты, маршруты - всё это было для него родной стихией. Он мог часами сидеть над разложенным на столе материком, измерять расстояния, прокладывать оптимальные пути, рассчитывать запасы топлива и провизии.

Пин занимался техникой. Он быстро освоил все виды военных машин, которые были в лагере, и даже предложил несколько улучшений, которые механики приняли всерьёз и обещали реализовать.

Бараш, к собственному удивлению, оказался хорошим разведчиком. Маленький, незаметный, осторожный - он мог часами наблюдать за чем-то, не выдавая своего присутствия. Его страх, его постоянное ожидание худшего работали как идеальный детектор опасности.

Кар-Карыч стал переговорщиком и психологом. Жизненный опыт, умение красиво говорить, знание людей - всё это пригодилось. Ему объяснили, что в той стране, куда они отправятся, очень важно уметь договариваться - с местными старейшинами, с населением, с союзниками. И он подошёл идеально.

Так прошло три недели. По вечерам, после ужина, у них было свободное время, и они собирались все вместе у костра, рядом с домом Совуньи. Огонь трещал, искры улетали в звёздное небо, и казалось, что это всё ненастоящее, что это просто длинный, странный сон, и завтра они проснутся - и снова будут собирать малину, печь пироги и спорить, чья очередь идти за дровами.

Но они уже не были прежними. Что-то изменилось в их взглядах, в их движениях, в их голосах. Крош стал серьёзнее, он меньше шутил и больше думал. Ёжик перестал бояться по пустякам - все его страхи сосредоточились на одном большом страхе впереди, и от этого мелкие как-то рассосались. Бараш почти перестал плакать - вместо слёз у него теперь был тихий внимательный взгляд. Нюша больше не вертелась у зеркала. Лосяш стал спать по четыре часа в сутки, потому что времени было катастрофически мало. Копатыч стал ещё молчаливее. Пин говорил по-русски почти без акцента. Кар-Карыч помолодел лет на десять - служба, как ни странно, действовала на него освежающе. А Совунья стала ещё больше похожа на мать - на мать большой семьи, идущей в опасный путь.

Однажды вечером Седов собрал их всех в штабной палатке. На столе была расстелена большая карта Африки - смешарики уже знали её наизусть, видели каждый день. Командир указал пальцем на одну из стран - длинную, узкую, расположенную у океана.

- Через десять дней - выдвижение, - сказал он. - Самолётом до промежуточной точки, потом колонной по земле. Задача - оказание гуманитарной поддержки и охрана объектов. Подробности получите перед вылетом. Вопросы?

Вопросов не было. Все смотрели на карту - на это далёкое жёлтое пятно, на эти незнакомые названия городов, на голубую змейку реки, бегущую к океану. Думали каждый о своём.

- Я хочу спросить, - вдруг произнёс Бараш, и все обернулись. - А мы... мы вернёмся?

Седов посмотрел на него долго и серьёзно.

- Постараемся, - сказал он. - Мы все постараемся.

Бараш кивнул. Этого ответа было достаточно.

Они вышли из палатки в тёплую звёздную ночь. Где-то стрекотали кузнечики, пахло скошенной травой и дымом костра. Долина лежала перед ними - тихая, родная, прекрасная. Завтра предстоял новый день подготовки, послезавтра - снова, и так ещё десять дней. А потом - неизвестность.

Крош посмотрел на Ёжика.

- Боишься? - спросил он.

- Боюсь, - честно ответил Ёжик. - А ты?

- И я боюсь. Но знаешь что?

- Что?

- Мы же вместе. Все вместе. И это самое главное.

Они стояли и смотрели на звёзды. Те были такие же, как и тысячу лет назад, как и в те утра, когда жизнь в долине была обычной и понятной. Звёзды не знали ни о ЧВК, ни о Африке, ни о том, что маленькие круглые существа из Ромашковой долины собираются в дальний путь. Звёзды просто светили - ровно, спокойно, вечно.

Совунья позвала всех к чаю. На столе уже стоял самовар, лежали пироги. Они собрались вместе - все девять - и сели пить чай так, как пили его много раз до этого. Только теперь каждый знал, что таких вечеров остаётся очень мало. И каждый запоминал - запах чая, тепло чашки в лапах, лица друзей в свете керосиновой лампы, тихий храп Копатыча, который задремал прямо за столом, смешок Нюши, бормотание Лосяша, который и за чаем что-то считал.

Это была их долина. Их жизнь. И когда они вернутся - если вернутся - всё это будет ждать их здесь. Ромашки. Тропинки. Дом Совуньи с дымком над крышей. Малинник Копатыча. Самолёт Лосяша. Озеро, у которого Бараш сочинял стихи.

А пока - впереди была дорога. Длинная, пыльная, неизвестная.

Дорога, которую они выбрали сами.

Ромашковая долина. Часть вторая. Дорога

Последние десять дней пролетели так быстро, что смешарики даже не успели как следует попрощаться со своей долиной. Каждое утро начиналось затемно, каждый вечер заканчивался поздно, и казалось, что время сжалось в один длинный, плотный, насыщенный комок.

В последний день перед вылетом Совунья настояла, чтобы все собрались дома и провели вечер по-домашнему. Без формы, без занятий, без разговоров о задании. Просто вечер - такой, какие бывали у них раньше.

Она напекла пирогов - с капустой, с яблоками, с грибами. Поставила на стол варенье - малиновое, вишнёвое, смородиновое. Заварила чай на травах, которые сама собирала летом. И пригласила всех.

Они пришли. Тихо, без обычного шума и гомона. Расселись вокруг стола - там, где сидели сотни раз, на своих привычных местах. Крош у окна, Ёжик рядом с ним, Бараш напротив - чтобы было у кого попросить салфетку. Нюша между Совуньей и Кар-Карычем. Копатыч во главе стола - так уж повелось, он был самый большой и солидный. Лосяш с краю, чтобы можно было быстро встать, если придёт научная мысль. Пин рядом с Лосяшем - они часто что-то обсуждали.

Сначала молчали. Просто пили чай и смотрели в стол, на пироги, на скатерть, на свои чашки. Потом Кар-Карыч откашлялся и сказал:

- А помните, как Бараш в позапрошлом году с дерева упал?

И тут началось. Воспоминания посыпались одно за другим, перебивая друг друга. Как Крош однажды забрался в самолёт Лосяша и чуть не улетел. Как Нюша пыталась научить Копатыча танцевать вальс. Как Пин изобрёл будильник, который будил всю долину, а потом не выключался три дня. Как Совунья лечила Ёжика от насморка отваром, от которого он две недели чихал ещё сильнее. Как Кар-Карыч рассказывал историю про пиратов, и все слушали, открыв рты, а потом оказалось, что он всё придумал.

Они смеялись. Тихо, не громко, как смеются люди, которые знают, что завтра им предстоит что-то трудное, и сегодняшний смех - это не легкомыслие, а лекарство. Это запас, который они берут с собой.

Бараш, на удивление, рассказал длинную историю про то, как он в детстве боялся выйти из дома, потому что думал, что в небе живут большие птицы, которые его утащат. И как однажды он всё-таки вышел - потому что Крош обещал показать ему ёжика. И как с тех пор он понял, что друзья сильнее страхов.

- А ты говорил, что ты не умеешь говорить речи, - сказала Нюша и погладила его по голове.

- Я и не умею, - смутился Бараш. - Это так, к слову.

Сидели до поздней ночи. Никто не хотел расходиться. Когда наконец Совунья сказала, что пора - завтра рано вставать - они ещё долго топтались у двери, прощались, обнимались, как будто видели друг друга в последний раз. Хотя завтра им снова предстояло быть вместе.

Просто это было другое "вместе".

Утром колонна военной техники, та самая, что приехала в долину месяц назад, тронулась в обратный путь. Только теперь к ней добавилось девять пассажиров. Они сидели в крытом грузовике на жёстких лавках, в новой форме, с рюкзаками у ног. На рукавах у каждого красовался знак - чёрный круг с белой звездой.

Когда грузовик выехал из долины и поднялся на холм, Крош отодвинул брезент и посмотрел назад. Внизу лежала их долина. Ромашковые поля. Домики. Самолёт Лосяша, дым над трубой Совуньи, которая ещё горела. Озеро вдалеке. Всё это было таким маленьким сверху, таким хрупким, что у него сжалось горло.

Он опустил брезент и сел обратно. Ёжик смотрел на него вопросительно.

- Всё хорошо, - сказал Крош. - Всё на месте. Долина нас подождёт.

До аэродрома ехали полдня. Аэродром оказался не аэродромом в обычном понимании, а просто длинной полосой ровной земли посреди леса. На полосе стоял большой транспортный самолёт - грубый, без иллюминаторов, выкрашенный в защитный цвет. Рядом сновали люди, грузилось оборудование, дозаправлялась техника.

Смешариков отвели в сторонку, где уже стоял командир Седов с несколькими бойцами.

- Перед вылетом - последний инструктаж, - сказал он. - Слушайте внимательно.

Он развернул карту. Показал маршрут. Промежуточная посадка для дозаправки в одной из южных стран. Потом перелёт через море. Высадка в небольшом аэропорту на побережье. Дальше колонной по дороге, около трёхсот километров вглубь материка, в район небольшого городка. Там расположена база, куда они и направляются.

- Задача, - продолжил Седов, - охрана гуманитарного конвоя. Местные дети нуждаются в продовольствии и медикаментах. В районе действуют разные группы, и не все из них дружелюбны. Наша задача - провести колонну, разгрузить и вернуться. Никакой активной боевой работы не предполагается. Но готовность должна быть полной. Понятно?

- Так точно, - ответил Крош за всех.

- Особое слово, - Седов посмотрел на каждого по очереди. - В колонне будут наши товарищи, опытные ребята. Слушайте их. Не геройствуйте. Если что-то непонятно - спрашивайте. Если страшно - тоже говорите, не стесняйтесь. Страх - это нормально. Главное - не паниковать. Поняли?

- Поняли.

- Тогда по машинам.

Они зашли в самолёт. Внутри было гулко, пахло маслом и металлом. Сели на скамьи вдоль бортов, пристегнулись. Двигатели взвыли, самолёт затрясся, разогнался, и вот уже земля ушла вниз. Полёт начался.

Бараш всю дорогу сидел зажмурившись. Нюша держала его за лапу. Ёжик прижался к Крошу, который смотрел прямо перед собой, на стенку кабины. Копатыч задремал - его не мог разбудить даже грохот моторов. Лосяш разложил на коленях блокнот и что-то записывал. Пин разговаривал с одним из бойцов про устройство двигателей. Кар-Карыч молчал и думал. Совунья смотрела на своих ребят и считала их глазами - один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Все на месте. Все её.

Промежуточная посадка прошла быстро. Они даже не выходили из самолёта - только заправились и снова взлетели. Снаружи стемнело, потом снова рассвело, потом опять стемнело. Никто не знал точно, сколько они летят. Время как будто остановилось.

Наконец самолёт пошёл на снижение. Через люк, который ненадолго приоткрыли, в кабину ворвался жаркий, влажный воздух - такой густой, что его можно было резать ножом. Запахло чем-то незнакомым, сладковатым, и ещё пылью, и ещё чем-то непонятным.

- Африка, - сказал Лёха, тот самый инструктор, который теперь летел с ними. - Ну, ребятки. Добро пожаловать.

Аэропорт оказался маленьким, с одной взлётной полосой и одним зданием, похожим на длинный сарай. На улице стояла страшная жара - такая, что даже в тени дышать было трудно. Солнце висело прямо над головой, белое и злое. Земля под ногами была красноватая, пыльная, и каждый шаг поднимал маленькое облачко.

Их встретил местный человек - в обычной одежде, без формы, но было видно, что он из своих. Он быстро переговорил с Седовым, кивнул, и через несколько минут к самолёту подъехала колонна. Бронированные машины, грузовики, всё знакомое по долине - только теперь покрытое толстым слоем красной пыли.

- По местам, - скомандовал Седов.

Смешариков рассадили по разным машинам. Так было правильно, объяснили им. Если что случится с одной машиной, в других останутся свои. Крош и Ёжик попали в один бронетранспортёр - Крош как стрелок, Ёжик как связист. Копатыч с пулемётом ехал в головной машине. Бараш с биноклем сидел в передовом дозоре - его маленькие глазки замечали то, чего не видели другие. Нюша и Совунья были в медицинском фургоне, в середине колонны. Лосяш ехал со штабом - у него была карта и связь со всеми. Пин занял место в техничке, где могли понадобиться его руки. Кар-Карыч был в машине, которая шла с местными - переводил и разговаривал.

Тронулись.

Дорога была плохая. Точнее, дороги почти не было - просто широкая полоса земли, разбитая, с ямами, иногда с лужами стоячей воды, иногда совершенно сухая. Колонна двигалась со скоростью пешехода, и пыль из-под колёс стояла такой стеной, что в ней терялся даже соседний автомобиль.

По сторонам тянулась саванна. Низкие колючие деревья, высокая жёлтая трава, кое-где термитники - высокие, как маленькие башни. Иногда в траве мелькала какая-то живность - то ли антилопа, то ли просто игра света. Один раз вдалеке Крош разглядел жирафа - настоящего, как в книжках, с длинной шеей и пятнистой шкурой. Он хотел показать Ёжику, но Ёжик в этот момент возился с рацией.

- Первый, я третий, как слышишь? - бубнил он в микрофон. - Третий, я первый, слышу хорошо, продолжай движение. Принято, третий.

Это была работа. Простая, привычная уже, тренированная сотни раз.

Они ехали несколько часов. Жара становилась всё сильнее, потом, ближе к вечеру, начала спадать. Колонна шла мимо нескольких деревень - смешарики смотрели на них во все глаза. Низкие домики из глины, крытые соломой. Дети, бегущие за машинами и машущие руками. Женщины с большими свёртками на головах. Мужчины, сидящие в тени и провожающие колонну спокойными, изучающими взглядами.

В одной из деревень колонна остановилась. Местный человек, который встречал их в аэропорту, поговорил со старейшинами. Кар-Карыч вышел из машины и тоже принял участие в разговоре - его голос был спокойный, уверенный, и старейшины кивали с уважением. Что-то они там обсудили, чем-то обменялись - и колонна снова тронулась.

- Что они говорили? - спросил потом Крош у Кар-Карыча, когда они встретились на привале.

- Спрашивали, кто мы и куда едем. Я объяснил. Сказали - дальше дорога безопасная. Но за рекой будет уже не очень. Там их власть кончается, начинается другая.

- А кто там, за рекой?

- Разные люди, - вздохнул Кар-Карыч. - Хорошие и плохие. И не всегда сразу разберёшь, кто из них кто.

Привал устроили в небольшом лагере, который заранее подготовили. Палатки, костры, охрана по периметру. Смешарикам выделили одну большую палатку на всех - они сами так попросили. Лучше вместе.

Поужинали сухпайком. Странная еда - в маленьких пакетах, разогреваешь в горячей воде, и оттуда вываливается что-то похожее на кашу с тушёнкой. Совунья поморщилась - она в свою медицинскую сумку запихала пакет домашних сухарей, и сейчас раздавала их всем по одному, как лекарство.

- Ешьте, мои хорошие, - приговаривала она. - Завтра ещё немного, и приедем.

Ночь пришла быстро. В Африке темнота падает сразу, без долгих сумерек. Только что было светло - и вот уже звёзды. Звёзды здесь были другие, не такие, как над долиной. Их было больше, они стояли ближе, и созвездия были незнакомые. Крош сидел у входа в палатку и смотрел на них.

- О чём думаешь? - подошёл Ёжик.

- О долине. Вспоминаю наши звёзды.

- Они и тут наши. Просто другие.

Крош посмотрел на друга. Ёжик за этот месяц стал каким-то другим. Не таким пугливым, не таким маленьким. Иголки у него стали жёстче, что ли, или это казалось.

- Ты молодец, Ёжик. Я тобой горжусь.

- Ты тоже молодец. И я тоже тобой горжусь.

Они помолчали.

- Знаешь, что я понял? - сказал Ёжик. - Я понял, что страх никуда не девается. Я по-прежнему боюсь. Просто теперь я могу делать дела, даже когда боюсь.

- Это и есть смелость, - сказал Крош. - Это мне Седов объяснил. Смелый - не тот, кто не боится. Смелый - тот, кто боится, но делает.

Они снова замолчали. Где-то в саванне раздался крик какой-то птицы - резкий, странный. Потом ещё один - подальше. Часовой на вышке негромко переговаривался по рации.

- Пошли спать, - сказал Крош. - Завтра трудный день.

Утром колонна снова тронулась. К полудню они подъехали к реке - широкой, мутной, с медленным сильным течением. Через реку был перекинут старый бетонный мост, по которому можно было проехать только в один ряд. По обе стороны моста стояли блокпосты - но не наши, чужие. Какие-то люди в разной одежде, с автоматами, без определённой формы. Они проверяли документы у местных, что-то записывали, иногда брали что-то в качестве платы.

Колонна остановилась перед мостом. Седов и местный переговорщик вышли и пошли к блокпосту. Долго о чём-то говорили. Жестикулировали. Потом вернулись. Лица у них были спокойные, но Крош, наблюдавший из бойницы, заметил, что Седов положил руку на рукоять пистолета, когда садился обратно в машину.

- Проезжаем, - передали по рации. - Скорость минимальная, готовность полная. Не отвлекаться, по сторонам не глазеть.

Они проехали мост медленно, машина за машиной. Люди на блокпосту смотрели на них тяжёлыми глазами, считали что-то, переговаривались между собой. Крош видел через щель, как один из них достал из кармана старый телефон и кому-то позвонил.

- Это нехорошо, - тихо сказал Ёжик в рацию. - Похоже, они сообщают о нашем проходе.

- Принято, - ответил Седов. - Усилить наблюдение. Бараш, доклад с дозора.

- Дозор молчит, - сказал Ёжик. - Бараш, ответь.

Минута тишины.

- Я Бараш, - наконец отозвался голос. - Впереди чисто. Но в кустах слева, метров через триста, что-то блестит. Может, стекло. Может, оптика. Я не уверен.

- Принято, - сказал Седов. - Колонна, стоп. Высылаю разведку.

Колонна остановилась. Двое бойцов вылезли из машин и осторожно пошли вперёд, через траву, прижимаясь к земле. Прошло минут десять томительного ожидания. Потом по рации пришёл доклад:

- Чисто. Это от старой машины осколок зеркала. Никого нет.

- Бараш, - сказал Седов в эфир, - молодец. Лучше десять раз проверить, чем один раз пропустить.

Ёжик заметил, как Бараш где-то там, в передовой машине, наверное, расцвёл от похвалы. Он мог это представить - круглый барашек с засмущавшимся видом, теребящий ремешок бинокля.

Колонна двинулась дальше.

К вечеру они доехали до базы. Это была небольшая площадка на холме, обнесённая земляным валом, с несколькими постройками внутри. Здесь уже работали другие команды - кто-то ремонтировал технику, кто-то готовил еду, кто-то занимался с местными ребятишками, которые жили в палаточном городке рядом.

Смешариков встретил начальник базы - крепкий, седой, в выцветшей форме.

- Слышал про вас. Молодёжь из долины. Ну, добро пожаловать. Завтра конвой. Сегодня - отдыхать, есть, спать. Подъём в четыре.

Их разместили в одной из построек - в комнате с матрасами на полу. Они быстро поужинали - снова сухпайком, плюс какой-то местный хлеб, который привезли из ближайшей деревни. Хлеб оказался вкусным, плоским, чуть кисловатым.

Совунья обошла всех, проверила, никто ли не натёр ноги, никто ли не получил тепловой удар. Раздала всем по таблетке от живота - на всякий случай, мало ли как организм отреагирует на местную пищу. Потом сама легла на свой матрас и долго не могла уснуть.

Ночью Ёжик проснулся от какого-то шума. Это Бараш сидел у окна и смотрел в небо.

- Ты чего? - тихо спросил Ёжик.

- Думаю.

- О чём?

- О том, что я никогда не думал, что окажусь здесь. И что мне почему-то не так страшно, как я думал.

- А мне страшно, - честно сказал Ёжик. - Каждую минуту.

- Это потому что ты умный, - сказал Бараш. - А я просто... не понимаю до конца, что происходит. И поэтому не боюсь. Может, это даже лучше.

Они помолчали.

- Бараш, - сказал Ёжик. - А ты вернёшься в долину - о чём будешь писать стихи?

Бараш задумался.

- Не знаю. Наверное, о тишине. О том, как тихо в долине. И о том, как мы сидели у Совуньи и пили чай. Это, оказывается, очень важно.

- Очень важно, - согласился Ёжик.

Утром был конвой. Они вышли в дорогу затемно, чтобы пройти самый опасный участок до рассвета, на скорости. Грузовики с гуманитарной помощью шли в середине колонны - в них была еда, лекарства, одежда для детей из деревень. Охрана шла по бокам и впереди-сзади.

Дорога была короткой, всего около пятидесяти километров. Но эти пятьдесят километров оказались самыми длинными в их жизни.

Сначала всё было спокойно. Колонна шла ровно, никто не мешал, рации передавали стандартные доклады. Бараш в дозоре, Ёжик на связи, Крош на стрелковой позиции, Копатыч с пулемётом, остальные на своих местах. Всё как тренировались.

Потом, на полпути, на дороге показался завал. Несколько брёвен, поваленных поперёк. Колонна остановилась.

- Всем боевая готовность, - передал Седов. - Это засада. Бараш, что слева?

- Движение в траве, - тут же отозвался Бараш. - Метров двести. Не меньше пяти человек.

- Справа?

- Тоже движение. Чуть дальше. Трое или четверо.

- Колонна, занять оборону. Огонь только по команде. Кар-Карыч, в эфир, на их волне, попробуй вызвать на разговор.

Кар-Карыч начал говорить в рацию на местном языке. Голос его был спокойный, уверенный. Он называл их по именам - то есть, не по именам, а по тому, как они себя называли, по группе, к которой они принадлежали. Объяснял, что колонна везёт помощь детям. Что среди них есть медики, есть продукты. Что в стычке нет смысла - помощь предназначена местным жителям, тем самым деревням, в которых живут их же родственники.

Минуты тянулись бесконечно. Крош, прижавшись к прицелу, видел, как кто-то поднимает голову над травой, потом опускает обратно. Палец у него лежал на спусковом крючке, но он не нажимал. Команды не было.

И вдруг по рации пришёл ответ. Скрипучий мужской голос на местном языке. Кар-Карыч слушал внимательно, кивал, отвечал. Разговор продолжался минут десять.

Потом из травы поднялись люди. Не больше десяти. С оружием в руках, но опущенным. Они подошли к колонне с двух сторон, остановились на расстоянии.

Один из них - судя по всему, старший - подошёл к машине, где сидел Кар-Карыч. Тот вылез наружу. Они стояли друг напротив друга - старый ворон в чёрном шарфе и поверх него в военной форме, и местный человек в смешанной одежде, с автоматом за плечом. Что-то говорили. Потом старший достал откуда-то небольшой свёрток и протянул Кар-Карычу. Тот развернул его, посмотрел, кивнул, забрал и взамен передал тому что-то из своей сумки.

Через десять минут люди ушли обратно в траву. Завал убрали - Копатыч с двумя бойцами вылез и оттащил брёвна в сторону. Колонна тронулась дальше.

- Что это было? - спросил потом Крош у Кар-Карыча, когда они уже приехали в деревню и разгружали грузовики.

- Договорились, - просто сказал старый ворон. - Они дали нам пройти. Мы оставили им часть медикаментов - у них там тоже дети, и тоже больные. Они не плохие люди, Крош. Они просто живут в плохое время в плохом месте.

- А что ты им отдал?

- Лекарство от малярии. У них его нет, а у нас было с запасом. Совунья мне дала.

- А что они тебе отдали?

Кар-Карыч улыбнулся.

- Старую монету. Сказали - на удачу. Древняя, говорят, ещё с тех времён, когда здесь были другие империи. Не знаю, правда или нет. Но возьму её с собой в долину. На память.

Разгрузка прошла быстро. Местные дети - худенькие, в выцветших одежках, с огромными внимательными глазами - помогали таскать коробки. Совунья и Нюша сразу же открыли медпункт прямо в тени большого дерева, и к ним выстроилась длинная очередь матерей с детьми. Лосяш с местным учителем проверял, сколько чего привезли, и записывал в журнал. Копатыч с другими крепкими ребятами разбирал поломанный забор школы - заодно, раз уж приехали, можно и починить. Пин ковырялся в моторе старого школьного автобуса, который не заводился уже полгода - и через два часа автобус, к ужасу всей деревни, чихнул и завёлся, и Пин с торжествующим видом вытер руки тряпкой.

К вечеру всё было сделано. Старейшины деревни пригласили команду на праздничный ужин - не такой, как принято у смешариков, конечно, но всё равно праздничный. Большие блюда с рисом, печёное мясо, какие-то местные лепёшки, фрукты - всё это расставили прямо на земле, на больших циновках. Гости и хозяева сидели вместе, и хотя языка друг друга не знали, как-то умудрялись разговаривать - жестами, улыбками, отдельными словами.

Бараш сидел в кружке детей и показывал им, как делать самолётики из листьев. Дети визжали от восторга. Кто-то из мальчишек подарил Барашу маленькую деревянную фигурку - что-то вроде слона, грубо вырезанного. Бараш спрятал её в карман и потом, всю обратную дорогу, время от времени щупал, проверял, на месте ли.

Нюша играла с маленькими девочками, заплетая им волосы и показывая, как красиво получается. Девочки в ответ научили её какому-то местному танцу с притопыванием. Нюша танцевала, а смешарики смотрели и смеялись.

Крош сидел рядом с одним из старейшин - молчаливым старым человеком, у которого был очень спокойный взгляд. Они не разговаривали. Просто сидели, смотрели на огонь костра, передавали друг другу чашку с горячим напитком. И как-то понимали друг друга без слов.

Седов наблюдал за своими новыми бойцами и улыбался в усы. Он много чего повидал на своём веку, во многих странах был. Но такого, чтобы команда детских, в общем-то, по виду существ, оказалась настолько эффективной, он не помнил.

- Завтра обратно, - сказал он, когда стало совсем поздно. - Спать.

Они вернулись на базу без приключений. Тех людей в траве больше не встретили - то ли договор работал, то ли они ушли по своим делам. Через два дня была дорога к аэропорту, через четыре - самолёт, через шесть - они снова стояли на той самой полосе посреди русского леса, откуда улетали.

Командир Седов попрощался с каждым отдельно. Пожал лапу, посмотрел в глаза, сказал несколько слов.

- Вы молодцы, - сказал он. - Я честно скажу: я не верил, что вы справитесь. Думал, на втором дне сломаетесь. А вы прошли всё. И прошли хорошо. Гордитесь собой. И помните: вы теперь часть чего-то большего. Если будет нужно - позовём. Если не будет нужно - живите спокойно, в долине. Вы своё дело сделали.

Колонна довезла их до окраины Ромашковой долины. Дальше они пошли пешком - так захотели. Шли по знакомой тропинке, той самой, по которой Крош и Ёжик когда-то отправились к Карличному озеру и встретили вместо озера военную технику. Пыль от ботинок поднималась в воздух, как тогда поднималась от колёс. Только теперь они сами шли по этой пыли.

Долина открылась перед ними внезапно, как из-за поворота. Ромашковые поля. Маленькие домики. Дымок над крышей Совуньи - кто-то, видимо, заходил и протапливал. Самолёт Лосяша, накрытый брезентом. Озеро вдалеке, синее, спокойное.

Они остановились на холме и долго смотрели вниз.

- Ну что, - сказал наконец Крош. - Дома.

- Дома, - тихо повторил Ёжик.

Бараш достал из кармана деревянную фигурку слона и посмотрел на неё. Потом убрал обратно. У него снова навернулись слёзы, но он не стыдился. Это были другие слёзы, не те, что раньше.

- Я буду стихи писать, - сказал он. - Прямо сегодня начну.

- О чём?

- Обо всём. О долине. О дороге. О детях, которые делали самолётики из листьев. О тебе, Крош. О каждом из вас.

- А обо мне? - спросила Нюша.

- В первую очередь о тебе. Ты заплетала косички девочкам, и они смотрели на тебя, как на принцессу.

Нюша покраснела и улыбнулась.

Совунья пошла первой - вниз, по тропинке, к своему дому. Остальные двинулись за ней. Каждый сворачивал к себе, оставлял рюкзак, переодевался в обычную одежду, выходил во двор. И как-то само собой получилось, что через час все снова собрались у Совуньи - там, где сидели в последний вечер перед отлётом.

Самовар уже шумел. Пироги были другие - вчерашние, конечно, но Совунья быстро поставила в печку новые. На столе появились варенья, мёд, сухари. И главное - чашки. Те самые чашки, у каждого своя, со своим рисунком. Крошева чашка с голубой полоской. Ёжикова с маленьким яблоком. Нюшина с цветочком. Барашева простая белая, но с щербинкой у ручки.

Они сели за стол. Кар-Карыч достал из кармана старую монету и положил её на середину, между чашками.

- Это нам на память, - сказал он. - От тех мест. От тех людей.

Они смотрели на монету. Она была тёмная, потёртая, неровная. На ней был какой-то рисунок, но какой именно, разобрать было трудно. Может, лицо человека. Может, какое-то животное. Может, просто узор.

- Знаете, - сказал Лосяш, - я всё время думаю. Мы вернулись, и кажется, что всё как раньше. Но мы-то уже не такие, как раньше.

- Не такие, - кивнул Копатыч. - И долина, наверное, тоже не такая. Она нас ждала. А когда что-то ждёт, оно тоже меняется.

- А мне кажется, - сказала Совунья, разливая чай, - что главное в нас осталось то же. То, что мы вместе. То, что у нас есть этот стол, этот чай. То, что мы все живые.

- Все живые, - повторил Ёжик.

Они подняли чашки.

- За долину, - сказал Крош.

- За долину, - откликнулись остальные.

И выпили.

За окном уже темнело. На небе зажигались первые звёзды - те самые, родные, привычные. Не такие большие и не такие яркие, как над Африкой, но свои. Над домом Совуньи тонкой ниткой струился дымок. Где-то в саду стрекотал сверчок. Где-то далеко, в лесу, ухнула сова. Жизнь долины продолжалась - и она была такой же, как всегда, и одновременно совсем другой.

Они сидели и пили чай. Долго. До самой ночи. И никто не торопился уходить.

Дорога закончилась. По крайней мере, эта дорога.

А что будет завтра - покажет завтра.

Ромашковая долина. Часть третья. Сигнал

Прошло три года. Три долгих года, за которые в Ромашковой долине, казалось бы, ничего не изменилось, и одновременно изменилось всё.

Ромашковые поля по-прежнему цвели каждое лето. Озеро по-прежнему было синим и спокойным. Дым по-прежнему поднимался над домом Совуньи каждое утро. Тропинки по-прежнему вели от дома к дому, и тысячу раз исхоженные, они были знакомы каждой лапе до последнего камушка.

Но если приглядеться, кое-что было не так.

Крош теперь редко смеялся. Не то чтобы он стал угрюмым - нет, он по-прежнему был быстрым, лёгким, любил гонять на велосипеде и устраивать соревнования. Но в его глазах появилось что-то взрослое, какая-то тихая внимательность, которой раньше не было. Он стал замечать вещи, которые раньше не замечал. Шорох в траве. Тень за деревом. Особый звук далёкого мотора.

Ёжик завёл огород. Большой, аккуратный, с ровными грядками. Он часами копался в земле, выращивая морковку, капусту, помидоры. Совунья говорила, что это его способ успокаивать себя - руки в земле, голова в работе, и не остаётся места для тяжёлых мыслей. Иногда по ночам он просыпался от каких-то снов, садился на кровати и долго сидел в темноте, глядя в окно. О чём он думал в эти минуты, не знал никто.

Бараш стал писать. Много. У него уже было три толстые тетради со стихами и одна, в которой он начал писать длинную историю - про маленьких существ из долины, которые отправились в большой мир. Он никому её не показывал. Говорил, что ещё не готова.

Нюша занялась шитьём. Странно, но так. У неё открылся талант - она шила для всех. Платочки для Совуньи, шарфы для Кар-Карыча, рабочие фартуки для Копатыча, рубашки для Лосяша. И ещё - маленькие тряпичные куклы, которых она называла "детками". Куклы были разной формы, разноцветные, с пуговичными глазами. Она расставляла их по всему дому, и иногда казалось, что они смотрят.

Лосяш погрузился в науку ещё глубже. Он писал какие-то трактаты, проводил какие-то опыты. Но, странное дело, теперь все его исследования были посвящены одной теме - связь, передача сигналов на большие расстояния. Он построил у себя на чердаке огромную антенну и слушал эфир. Что он там слушал, тоже никто не знал.

Копатыч расширил свой малинник. И построил вокруг него настоящий деревянный забор - крепкий, высокий. Соседи в шутку спрашивали, от кого он защищается. Копатыч отвечал серьёзно: от всего. От зверья, от ветра, от непогоды.

Пин открыл мастерскую и стал чинить технику со всей округи. К нему привозили сломанные тракторы, лодочные моторы, даже один раз притащили старый военный мотоцикл. Мотоцикл Пин починил за два дня и оставил себе - сказал, что нужен для разъездов. Никаких особых разъездов у него не было, но мотоцикл стоял в гараже, всегда заправленный, всегда готовый.

Кар-Карыч стал чаще молчать. Он по-прежнему рассказывал истории, по-прежнему был душой любой компании. Но теперь часто можно было застать его одного - сидящим на крыльце, смотрящим вдаль. Старая монета, которую он привёз из Африки, всегда лежала в его кармане. Иногда он доставал её и крутил в лапах.

Совунья постарела. Не сильно, но заметно. Появились седые перья, которых раньше не было. И морщинки у глаз, какие бывают у людей, которые много думают и мало спят. Но руки её были такие же тёплые, и пироги её были такие же вкусные, и чай у неё пили все так же часто, как раньше.

Они почти не говорили о том, что было. Об Африке, о дороге, о том дне у моста. Это было табу - не объявленное, но всеми понятое. Один раз в году, в годовщину возвращения, они собирались у Совуньи и пили чай молча, без тостов, без речей. И в этой тишине было сказано больше, чем можно было сказать словами.

Иногда, очень редко, к ним заглядывал кто-то из тех ребят. Лёха однажды приехал на побывку, привёз гостинцев, посидел с ними вечер. Рассказывал смешные истории, никаких страшных. На прощание обнял каждого, сказал: "Ну, бойцы, держитесь". И уехал.

Два раза приходили письма от Седова. Короткие, по-командирски. "Жив-здоров. У нас всё штатно. Привет ребятам". Они отвечали - так же коротко. "У нас всё хорошо. Долина цветёт. Ждём в гости".

Жизнь шла. Дни складывались в недели, недели в месяцы. Третья весна с тех пор была особенно дружной - ромашки распустились рано, всё лето стояла тёплая погода, а урожай малины у Копатыча оказался такой, что варенья наварили на пять лет вперёд.

И всё-таки что-то висело в воздухе. Какое-то ожидание. Какая-то неясная тяжесть. Они старались не обращать на неё внимания, занимались своими делами, но она была, и каждый чувствовал её по-своему.

Однажды утром в начале осени Лосяш не спустился к завтраку.

Он обычно завтракал у Совуньи - заведено было так, что неженатые жильцы долины могли приходить к ней утром, и она всех кормила. Но в это утро Лосяша не было. Совунья подождала немного, потом, обеспокоившись, пошла к его дому-самолёту.

Дверь была не заперта. Она поднялась по лесенке и обнаружила Лосяша на чердаке, у его огромного приёмника. Он сидел в наушниках, склонившись над аппаратурой, и что-то быстро записывал в блокнот. Глаза у него были красные, как будто он не спал всю ночь. На столе стояла пустая чашка с засохшим чаем и тарелка с надкусанным бутербродом.

- Лосяш, - тихо позвала Совунья. - Что случилось?

Он не сразу её услышал. Когда обернулся, на его лице было выражение, какого Совунья давно не видела. Сосредоточенное, тревожное, и одновременно как будто облегчённое - как у человека, который долго ждал чего-то и наконец дождался.

- Совунья, - сказал он, снимая наушники. - Зови всех. Я принял сигнал.

- Какой сигнал?

- Наш сигнал. От Седова.

Через час все девять собрались в доме Лосяша. Те самые девять. Они стояли вокруг стола, на котором лежал блокнот с записями, и смотрели на Лосяша. А Лосяш, сглотнув, начал читать вслух.

- "Ребята. Понимаю, что прошло три года. Понимаю, что вы не обязаны. Но обстоятельства изменились. Идёт большая работа. Нужны люди. Те, кому можно доверять. Те, кого знаю. Если можете - приезжайте. Если не можете - я пойму. Координаты места сбора передам отдельным сигналом. Седов."

Тишина.

Они стояли и молчали. Каждый смотрел в стол, в пол, в окно - кто куда. Никто не смотрел друг на друга. Это было слишком - смотреть друг на друга в эту минуту.

Первым заговорил Бараш. И это удивило всех, потому что обычно он бывал последним.

- Я поеду, - сказал он. И голос у него почти не дрожал. - Я не знаю, что там сейчас. Но если Седов нас зовёт - значит, нужно.

- Я тоже, - тут же сказал Крош. Он, кажется, ждал, что кто-то начнёт первым.

- И я, - тихо сказал Ёжик.

Дальше пошло одно за другим. Копатыч кивнул. Пин сказал коротко: "Я готовый". Нюша всхлипнула, но сказала: "Я с вами". Кар-Карыч помолчал, потом достал из кармана свою монету, посмотрел на неё и сказал: "Конечно, я еду". Лосяш кивнул сам себе. И только Совунья молчала дольше всех.

- Я старая уже, - сказала она наконец. - Но я с вами поеду. Без меня вы пропадёте. Кто вас кормить будет, кто перевязывать?

- Совунья, - возразил Крош. - Может, ты лучше тут? Это уже не Африка. Это совсем другое. Там...

- Не говори мне, Крош, - перебила она. - Я сама знаю, что там. Я не глупая старуха. Я телевизор смотрю. Я газеты вижу, когда привозят. Я всё знаю. И именно поэтому я еду. Это во-первых. А во-вторых - вы мои дети. Вы все. И я с вами.

Никто не стал спорить.

Они разошлись по домам - собираться. Всё нужно было сделать быстро. Лосяш сказал, что сигнал с координатами придёт сегодня вечером, а выезжать нужно будет утром.

Крош дома сел на кровать и долго не мог собраться с мыслями. Потом встал, открыл сундук под кроватью. На самом дне, завёрнутая в чистую тряпку, лежала его старая форма. Он не носил её три года. Только один раз доставал, перед годовщиной, чтобы проверить, что моль не съела. Моль не съела. Совунья насыпала в сундук какую-то траву, которую моль терпеть не могла.

Он развернул форму. Она пахла той самой травой, и ещё - совсем слабо - чем-то давним, чем-то с дороги. Может, это ему казалось. Он встряхнул куртку, осмотрел нашивки, проверил карманы. В одном из карманов нашёл маленький свёрнутый листок бумаги. Развернул. На нём было написано рукой Лёхи: "Если страшно - вспомни, что не один". Крош сложил листок и снова положил в карман.

Потом достал рюкзак. Положил туда форму. Запасную пару носков. Зубную щётку. Маленькую фотографию долины, которую Бараш сделал прошлым летом своим самодельным фотоаппаратом. Тёплый свитер - на всякий случай. Платок, который Нюша сшила ему два года назад. И небольшой свёрток сухарей - Совунья каждый месяц обновляла запас в его доме.

Сел на пол. Посмотрел на собранный рюкзак. Подумал, что три года ждал этой минуты и одновременно надеялся, что она никогда не придёт.

В дверь постучали. Это был Ёжик.

- Можно?

- Заходи.

Ёжик зашёл, тоже с рюкзаком на спине. Сел рядом с Крошем на пол. Они молчали.

- Боюсь, - сказал Ёжик через минуту.

- Я тоже.

- Знаешь, мне в этот раз страшнее, чем тогда. Тогда я не знал, что будет. А теперь знаю. И от этого страшнее.

- Я понимаю, - кивнул Крош.

- Но я всё равно еду.

- Я знаю.

Они снова помолчали.

- Крош, - сказал Ёжик. - Пообещай мне одну вещь.

- Какую?

- Что мы вернёмся. Все. Все девять.

Крош посмотрел на друга. У Ёжика глаза были влажные, но он не плакал. Он просто смотрел и ждал ответа.

- Я обещаю, - сказал Крош. - Я сделаю всё, чтобы мы вернулись. Все девять. Я обещаю.

Ёжик кивнул. Этого ему было достаточно.

В доме Бараша происходило другое. Бараш сидел за столом перед стопкой своих тетрадей. Его длинная незаконченная история лежала сверху. Он листал её и думал.

Подумав, он взял ручку и приписал на последней странице, после слов "продолжение следует": "Если что - закончит кто-нибудь другой. Главное, чтобы он любил эту долину так же, как любил её я."

Потом аккуратно сложил все тетради в большой жестяной короб, который у него стоял в углу. Закрыл крышку. Поставил короб в шкаф, на самую верхнюю полку. Если что, его найдут.

Потом сел и написал короткое письмо. Адресовал его самому себе - "Тому Барашу, который вернётся". В письме было одно предложение: "Помни, что страх отступает, если идёшь рядом с друзьями."

Положил письмо на стол, прижал чашкой, чтобы не сдуло ветром. И пошёл собираться.

У Копатыча всё было просто. Он давно держал свой рюкзак готовым - все эти три года. Только иногда менял продукты на свежие, чистил оружие, которое привёз тогда из Африки и которое стояло у него в сундуке, и проверял форму. Сейчас он надел форму, взял рюкзак и оружие, и вышел в малинник.

Малина уже отцвела, ягод не было. Но кусты стояли крепкие, ухоженные. Копатыч прошёл вдоль рядов, потрогал листья, проверил подвязки. Поговорил с малинником вслух, как со старым другом.

- Ну вот, - сказал он. - Опять уезжаю. Ты тут без меня держись. Дед Михеич обещал поливать. И за оградой следить. А я приеду - и снова заработаем как прежде.

Малинник, конечно, не ответил. Но Копатыч и не ждал ответа. Он просто хотел сказать.

Нюша собиралась дольше всех. У неё всегда так было. Она долго стояла у зеркала, рассматривая себя в форме. Форма ей шла, она это знала. Но смотрела она не на форму, а на саму себя - на лицо, на глаза. Как будто хотела запомнить, какой она была сейчас.

Потом она пошла по дому, прощаясь со своими куклами. С каждой говорила. У каждой что-то поправляла - бантик, юбочку, кружевце. У одной куклы, самой первой, она долго стояла и держала её в лапах.

- Ты подожди меня, - сказала она кукле. - Я обязательно вернусь. И мы будем шить новые платья.

Положила куклу в детское креслице, которое сама сшила. Поправила одеяльце. И вышла из комнаты.

Лосяш собирался по-научному. У него был длинный список, и он шёл по списку, отмечая каждый пункт. Карты. Карандаши. Линейка. Компас. Барометр. Запасные очки. Блокноты. Ручки. Книга по математике - так, просто, чтобы было что почитать. Книга по астрономии - на всякий случай. Календарь. Часы.

Когда он всё собрал, рюкзак оказался такой тяжёлый, что Лосяш сам не смог его поднять. Пришлось всё разложить и решать, что действительно нужно, а без чего можно обойтись. От книг с тяжёлым сердцем отказался. Календарь оставил - сказал себе, что нужно отмечать дни.

Пин в мастерской возился с мотоциклом. Заправил его, проверил мотор, накачал колёса. Мотоцикл был старый, военный, но в идеальном состоянии. Пин знал в нём каждый винтик.

Закончив с мотоциклом, он начал собирать свой особый рюкзак. В нём были инструменты. Маленькие, лёгкие, но самые нужные. Отвёртки разных размеров. Плоскогубцы. Изолента. Запасные провода. Маленькая горелка. Фонарик. Запасной фонарик. И самое главное - его собственное изобретение, которое он давно делал и которое сейчас наконец взял с собой. Это был маленький прибор размером с книгу, который умел чинить почти что угодно с помощью наведённых сигналов. Пин три года над ним работал. Сейчас прибор был готов.

Кар-Карыч сел за свой стол и долго писал. Это было его завещание - не совсем завещание, а скорее наставление. Кому достанется его дом и вещи, если что. Кому идёт его старая шарманка. Кому - книги. Кому - сундук с реквизитом старого артиста. Он писал спокойно, без излишеств. Сложил листок, запечатал в конверт. Адресовал: "Жителям Ромашковой долины".

Положил конверт на видное место. Взял рюкзак. Сунул в карман монету. И вышел.

У Совуньи собирались дольше всех, потому что она собирала медицинскую сумку. Это была большая работа. Все эти три года она пополняла запасы - не специально, а просто как заведено было. Травы. Настойки. Бинты. Йод. Зелёнка. Аспирин. Анальгин. Активированный уголь. И ещё много всего.

Она долго стояла у своего шкафа и смотрела на всё это. Потом стала укладывать. Аккуратно, в порядке - сначала самое нужное, потом то, что может понадобиться, потом то, что вряд ли понадобится, но пусть будет.

Закончив, она прошла по своему дому. Загасила огонь в печи. Закрыла все ставни. Полила цветы на подоконниках - может, надолго, может, нет, но цветы должны жить. Постояла посередине комнаты, посмотрела на свой большой стол, за которым столько раз все собирались. Поправила скатерть.

И вышла.

Они собрались на окраине долины, у дороги, рано утром. Туман ещё стоял над полями, и роса на ромашках была такая густая, что лапы сразу промокли. Все девять стояли с рюкзаками, в форме. Молчали.

- Сигнал пришёл? - спросил Крош у Лосяша.

- Да. Координаты записаны. Это под Ростовом. Туда добираться двое суток.

- Как поедем?

- Тут такое дело, - сказал Пин. - Я подготовил машина. Старый, но крепкий. Один человек дал мне - тот, кто часто чинил у меня. Сказал - на любое время, бери.

Машина действительно стояла за поворотом. Это был старый микроавтобус, ещё советских времён, но видно было, что Пин его привёл в порядок. На нём вполне можно было ехать.

- Вместит всех? - спросила Совунья.

- Вместит. Я сидений поставил. Только тесно будет.

- Ничего, потесним.

Они погрузились. Рюкзаки сложили в багажник. Сами расселись по местам. Пин сел за руль. Лосяш рядом - штурман.

Перед тем как тронуться, они в последний раз посмотрели на долину. Она лежала за их спинами, в тумане, тихая и красивая.

- До свидания, - тихо сказал Бараш.

- До свидания, - повторили остальные.

Пин завёл мотор. Машина тронулась.

Дорога была долгая. Двое суток с короткими остановками. Они ехали через леса, через поля, через маленькие городки. Сменялись водители - Пин, потом Копатыч, потом снова Пин. Лосяш сверял маршрут по карте. Бараш смотрел в окно и иногда что-то записывал в маленький блокнотик. Нюша спала, прислонившись к Совунье. Кар-Карыч задумчиво крутил монету в лапах. Крош и Ёжик сидели рядом и молчали.

Иногда они останавливались - заправиться, перекусить, размяться. На одной из заправок к ним подошёл мужчина в гражданской одежде, посмотрел на них внимательно. Они напряглись. Но мужчина только сказал: "Ребятки, спасибо вам". И ушёл.

Они не поняли, за что он их благодарит. И поняли одновременно.

На вторые сутки, к вечеру, они приехали. Место сбора было обозначено как небольшой посёлок в стороне от главных дорог. Они свернули с шоссе, проехали несколько километров по разбитому асфальту, и наконец увидели то, что искали - военный блокпост на въезде.

Их остановили. Проверили документы. Лосяш достал бумагу с координатами и шифром. Часовой посмотрел на бумагу, потом на них, потом снова на бумагу. И сказал: "Проезжайте. Вас ждут."

Они проехали в посёлок. Тот самый палаточный лагерь, который они помнили. Только больше. И с большим количеством техники. И с большим количеством людей. Это уже была не та маленькая команда, что приезжала в долину. Это была настоящая боевая часть.

Их встретил молодой офицер.

- Смешарики? - спросил он.

- Да.

- Командир вас ждёт.

Он провёл их через лагерь, через ряды палаток, мимо машин, мимо солдат, которые занимались своими делами. Никто не обращал на смешариков особого внимания - то ли все были предупреждены, то ли всем было всё равно.

Их привели к большой палатке в центре лагеря. Офицер откинул полог.

- Заходите.

Они зашли.

Внутри было полутемно. Горел керосиновый фонарь на столе, заваленном картами. Над картами стоял мужчина - и они не сразу узнали Седова.

Седов поседел. Сильно. Лицо у него стало жёстче, глубже стали морщины. Но глаза остались те же - спокойные, внимательные. Он поднял голову, увидел их и улыбнулся - впервые за встречу.

- Ну, ребята. Приехали.

- Приехали, - сказал Крош за всех.

Седов вышел из-за стола и обнял каждого по очереди. Долго не выпускал. Когда дошёл до Совуньи, тихо сказал: "Не надо было тебе, Совунья". Она ответила: "Надо, командир."

Потом он сел и предложил сесть всем. Места хватило - в палатке были скамьи.

- Я не буду говорить долго, - сказал он. - Времени мало. Ситуация такая. Идёт большая работа. Линия фронта. Город. Серьёзный город, важный. Нужны люди для удержания позиций и для разведки. Я знаю, что вы можете. И знаю, что вам можно доверять. Поэтому позвал. Но я сразу скажу: это не Африка. Это не охрана конвоя. Это настоящая работа. Если кто хочет ещё подумать или отказаться, - последний шанс. Никто слова худого не скажет.

Они переглянулись.

- Мы здесь, - сказал Крош. - Это и есть наше решение.

- Хорошо, - кивнул Седов. - Тогда давайте по делу.

Он развернул карту. Показал позиции. Объяснил задачу. Их распределили по тем же ролям, что и раньше - Крош снайпер, Ёжик связист, и так далее. Только теперь к их группе прикрепили ещё нескольких опытных бойцов, которые должны были быть с ними рядом. Старший группы - тот самый Лёха, теперь не молодой парень с весёлыми глазами, а сосредоточенный командир со шрамом на щеке.

Лёха обнял каждого. Сказал: "Ну, бойцы. Снова вместе."

- Снова, - подтвердил Бараш.

- Бараш, ты дозорный?

- Да.

- Молодец. Я в тебя верю.

Бараш кивнул. У него защипало в глазах, но он сдержался.

Их разместили в палатках. Дали поужинать - не сухпаёк уже, а нормальная горячая еда из полевой кухни. Они ели молча, без аппетита. Усталость от дороги, ожидание, тяжёлые мысли - всё это сидело в горле и не давало есть.

Ночью никто не спал. Они лежали в палатке, слушали, как снаружи иногда проезжает техника, как переговариваются часовые, как далеко - очень далеко, но всё-таки слышно - что-то ухает и грохочет. Звуки войны были разные. Дальние гулы. Ближние короткие хлопки. Какое-то постоянное жужжание в небе - то усиливающееся, то ослабевающее.

- Ёжик, - тихо позвал Крош.

- Что?

- Ты помнишь, как мы первый раз пошли на завтрак в лагере? Тогда, ещё в долине?

- Помню.

- А помнишь, как ты говорил, что не сможешь поднять автомат?

- Помню.

- А теперь смотри. Ты тут. И я тут. И все наши.

- Это и хорошо, и страшно.

- И хорошо, и страшно, - согласился Крош.

Они помолчали.

- Крош.

- А?

- Ты обещал. Что все вернёмся.

- Я помню. И я держу слово.

Утром был подъём в четыре. Завтрак. Инструктаж. Потом - в машины. Они ехали к позициям несколько часов. Дорога вела через разрушенные деревни, через выжженные поля, через места, где когда-то была обычная жизнь, а теперь не было ничего. Окна выбиты. Крыши провалены. На столбах оборванные провода. На обочинах - обугленные остовы машин.

Бараш смотрел в окно и беззвучно плакал. Слёзы текли по щекам, и он их не вытирал. Нюша сидела рядом и держала его за лапу.

- Не плачь, - тихо сказала она.

- Я не могу. Это же... тут же жили люди.

- Тут ещё будут жить люди. Если мы сделаем своё дело.

Бараш кивнул и вытер слёзы рукавом.

Они прибыли на позиции к полудню. Это была обширная зона на окраине города, изрытая окопами, утыканная блиндажами, замаскированная сетями. Позиции уже были подготовлены, и часть людей там сидела - смена. Их встретили коротко, по-деловому. Показали, где что. Расставили по местам.

Крош занял свою позицию - небольшой замаскированный пост на крыше двухэтажного дома, с которого открывался хороший обзор на серую полосу земли впереди и на развалины противоположной окраины. Он залёг с винтовкой, прильнул к прицелу. Дыхание было ровное, как учили. Сердце билось спокойно. Это и удивило его самого.

Ёжик устроился в подвале того же дома, на связи. Перед ним была рация и блокнот для записей. Он надел наушники и стал слушать эфир.

Копатыч с пулемётом сидел в другой точке, ближе к линии. Он выбрал позицию сам - старый бетонный блок, за которым было удобно укрыться и из-за которого хорошо простреливался сектор.

Бараш с биноклем разместился на высокой точке - на верху водонапорной башни, куда ему пришлось забираться по ржавой лестнице. Из-за этого он сначала чуть не плакал - боялся высоты, - но потом полез и забрался. С башни было видно очень далеко.

Нюша и Совунья остались в медпункте, который оборудовали в подвале школы. Это была их территория - аптеки, бинты, носилки, операционный стол.

Лосяш с картами и средствами связи сидел в штабном блиндаже. Он отвечал за координацию всей группы.

Пин с инструментами был в технической палатке. Чинил всё, что приносили.

Кар-Карыч с Лёхой был в командной точке - как переговорщик, на всякий случай. Хотя в этой войне переговорщики мало что могли решить, всё-таки кто-то должен был уметь говорить.

Они расселись по местам. Передали друг другу по рации: "Я Крош, на месте." "Я Ёжик, на месте." "Я Копатыч, на месте." "Я Бараш, на месте." И так все. Девять "на месте".

И стали ждать.

Ждали долго. Несколько часов. Тишина. Только иногда вдалеке что-то ухало. Раз пролетел беспилотник - высоко, не их. Раз где-то справа, километрах в пяти, началась короткая перестрелка - и закончилась так же быстро.

Лёха по рации передавал инструкции и наблюдения. Лосяш отмечал на карте. Бараш с башни вёл наблюдение.

И вот, под вечер, Бараш в эфире сказал:

- Движение. Левый сектор, в развалинах. Минимум четверо. Идут к нам.

- Принято, - ответил Лёха. - Всем по местам, готовность номер один.

Крош прильнул к прицелу. Сердце снова билось ровно. Он провёл прицелом по развалинам. Сначала ничего не увидел. Потом - заметил движение. Какой-то силуэт мелькнул между обломков стен. Потом ещё один.

- Вижу их, - сказал Крош.

- Не стрелять, - ответил Лёха. - Они идут на нас, не видят нас. Подпустим ближе.

Минуты тянулись медленно. Каждая секунда была как растянутая нить. Крош дышал ровно, лежал неподвижно. Винтовка стала продолжением его тела. Он не думал. Он просто был.

- Тридцать метров, - сказал Бараш. - Двадцать пять. Двадцать.

- Огонь, - сказал Лёха.

И началось.

Первый выстрел Крош сделал, почти не думая. Палец сам нажал на крючок. Винтовка дёрнулась, ударила в плечо. Силуэт впереди упал. Крош перевёл прицел на следующего. Снова выстрел. Снова попадание.

В это же время заговорил пулемёт Копатыча. Длинная очередь. Потом короткая. Потом снова длинная. Копатыч стрелял так же спокойно, как когда-то рубил дрова - размеренно, уверенно, без суеты.

Те, на той стороне, открыли ответный огонь. Пули свистели мимо, ударялись в стены, выбивали куски бетона. Крош услышал, как одна пуля прошла совсем близко - в нескольких сантиметрах от его головы. Он не отвлёкся. Продолжал работать.

Бой длился, наверное, минут двадцать. Хотя ощущение было, что часы. По рации шли короткие команды, доклады, перенацеливания. Ёжик в подвале без остановки передавал и принимал. Лёха координировал. Лосяш где-то в штабе передавал данные дальше, по цепочке.

- Они отходят, - доложил Бараш с башни. - Левый сектор пуст. Уходят за развалины.

- Не преследовать, - сказал Лёха. - Держим позиции. Доклады по группам.

- Крош, в порядке.

- Ёжик, в порядке.

- Копатыч, в порядке. Боеприпасов хватит ещё на длительный.

- Бараш, в порядке. Высоту удерживаю.

- Медпункт, чисто.

- Штаб, чисто.

- Технический, чисто.

- Командный, чисто.

Все девять. Все живы.

Они выдохнули.

Но праздновать было рано. Через сорок минут пришёл сигнал. На их группу шла техника. Бронированная машина и за ней пехотная группа. Заходили с другой стороны, с правого фланга.

- Готовность, - сказал Лёха. - Это уже серьёзнее.

Крош сменил позицию, перейдя в другое окно. Оттуда правый фланг был лучше виден. Он приник к прицелу. Машина уже была видна - двигалась медленно, осторожно, прячась за обломками.

- Копатыч, - передал Лёха. - Твоё.

Копатыч понял. У него был не просто пулемёт. У него рядом стоял один из бойцов с противотанковым гранатомётом. Они вдвоём могли работать.

Копатыч переместился. Боец с гранатомётом был с ним. Они затаились за бетонным блоком и ждали.

Машина подошла на сто метров.

- Сейчас, - тихо сказал Копатыч.

Боец прицелился. Выстрелил. Гранатомёт выбросил пламя и струю дыма. Снаряд полетел в машину. И попал. Машина дёрнулась, остановилась, окуталась дымом. Внутри что-то ухнуло, и она загорелась.

Пехота, шедшая за машиной, открыла огонь. Заработал пулемёт Копатыча. Включились другие позиции. Завязался плотный бой.

Крош стрелял, перебегал, снова стрелял. Ёжик в подвале без остановки работал на связи, передавал координаты и принимал команды. Бараш с башни докладывал о каждом движении. Совунья в медпункте слышала свист пуль и грохот разрывов - но не отвлекалась, готовила перевязочный материал, потому что знала, что скоро понадобится.

Это длилось не двадцать минут. Это длилось два часа.

К концу боя стало ясно, что группа, атаковавшая их, разбита. Те, кто остался жив, отошли. На поле остались дымящаяся машина и тела. Тишина установилась постепенно, как осадок. Сначала перестали стрелять пулемёты. Потом замолкли отдельные выстрелы. Потом стало совсем тихо, только где-то вдалеке продолжали что-то ухать.

- Доклады, - сказал Лёха.

- Крош, в порядке. Контужен, но работаю. (Рядом с ним разорвался снаряд, и хотя его не задело, ударная волна прошла. Он плохо слышал на одно ухо.)

- Ёжик, в порядке. (Сидел в подвале и не пострадал, но руки у него дрожали.)

- Копатыч, ранен. Левая лапа, легко. Кровь остановили. (Пуля задела ему предплечье. Боец, который был с ним, перебинтовал, и Копатыч продолжил работу.)

- Бараш, в порядке. (С башни он наблюдал весь бой и докладывал. На него никто не стрелял прямо. Но он видел всё, и это было его испытание.)

- Медпункт, чисто. (Совунья и Нюша уже принимали раненых от других групп. Их позиции были чище всех.)

- Штаб, чисто. (Лосяш всё видел и слышал, но не пострадал.)

- Технический, чисто. (Пин получил небольшую царапину от осколка - стекло разлетелось, когда снаряд ударил рядом. Но ничего серьёзного.)

- Командный, ранен. Кар-Карыч. (Кар-Карыча задело осколком. Не сильно, но прошло по плечу. Кровотечение остановили, но он был бледный.)

Лёха кивнул сам себе. Не идеально - двое раненых. Но все живы. Все девять.

- Принято, - сказал он в эфир. - Удерживаем позиции. Подкрепление подойдёт к ночи. До тех пор - наблюдение и готовность.

Они продержались до ночи. Никаких больше атак не было. Те, кто шёл на них, видимо, отошли надолго. Может быть, до утра. Может быть, навсегда.

К ночи подошло подкрепление. Им разрешили оставить позиции на смену. Их собрали и отвели обратно, в лагерь. Кар-Карыча и Копатыча с лёгкими ранениями. Крош с лёгкой контузией. Пин с царапиной, которую он сам себе зашил по дороге.

В лагере их сразу повели в медпункт. Большой, нормальный, с настоящими врачами. Совунья и Нюша работали наравне со всеми - они тоже были медиками, и руки у них были полны.

Кар-Карыча обработали и зашили. Дали обезболивающее. Сказали, что заживёт без следа, только шрам останется небольшой.

Копатычу обработали лапу. Тоже не серьёзно. Через неделю он мог снова держать пулемёт.

Крошу проверили слух. Сказали, что контузия лёгкая, через несколько дней пройдёт. Пока что он слышал звуки как через вату.

Пина обработали и тоже подлатали.

Когда все процедуры закончились, они собрались вместе в одной палатке. Сели на матрасы, прислонившись друг к другу. Усталость была такая, что говорить не хотелось. Но было важно быть рядом.

- Все живы, - тихо сказал Крош. Он сказал это громко, потому что плохо слышал свой голос.

- Все живы, - повторили остальные.

Бараш сидел в углу и молчал. Он не плакал. Не дрожал. Просто сидел и смотрел в пол. С башни он видел всё. Видел машину, в которую попал снаряд. Видел, как загорелась. Видел тех людей. Он видел.

- Бараш, - позвала Нюша.

Он не отозвался.

- Бараш.

Он поднял глаза. Они были сухие, но какие-то пустые. Не такие, как раньше.

- Ты как?

- Я как, - повторил он медленно. - Я не знаю. Я как.

Совунья подошла, села рядом, обняла его. Он не двинулся. Но и не отстранился.

- Это пройдёт, - тихо сказала она. - Это всегда проходит. Не сразу. Но проходит.

- А когда?

- Когда сможешь, тогда и пройдёт.

Они сидели так долго. Никто никуда не торопился. На улице была ночь. Где-то ухали разрывы. Кто-то проезжал мимо. Где-то звучали голоса. Но в палатке было тихо.

Лёха пришёл, когда уже совсем стемнело. Он сел рядом с ними на пол - не на матрас, а на пол, как они.

- Ребята, - сказал он. - Я вас поздравляю. Вы прошли первый бой. Все вернулись. Это редко бывает.

- Лёха, - сказал Крош, - а что дальше?

- Дальше будет сложно. Не буду врать. Но мы будем вместе. И будем стараться, чтобы все девять прошли это.

- Все девять?

- Все. Я обещаю.

Крош посмотрел на Ёжика. Ёжик встретил его взгляд. Они оба помнили обещание.

Совунья достала из своей сумки маленький свёрток. Развернула. Внутри были сухари - те самые, домашние, из долины. Она пекла их сама. Их было совсем немного, она экономила.

- Возьмите, - сказала она. - По одному. Это от дома.

Они взяли. По одному сухарику. И стали грызть. Сухарики были чёрствые, твёрдые, но вкусные - они пахли долиной, ромашками, домом Совуньи, печкой, дымом, чаем.

Крош жевал свой сухарик и думал о том, как они вернутся. О том, как сядут за стол у Совуньи. О том, как самовар будет шуметь, и пироги будут стоять на блюде. О том, как они снова будут все вместе.

Они вернутся. Все девять. Он обещал.

А пока - они были здесь. Усталые, раненые, с дрожащими руками и больными ушами. С глазами, которые видели то, чего не должны были видеть. Но - живые. Все.

И этого было достаточно, чтобы не сдаваться.

Бараш доел свой сухарик. Сглотнул. Поднял голову.

- Я буду писать, - сказал он. - Я буду писать обо всём. Чтобы кто-нибудь когда-нибудь прочитал и понял.

- Что понял?

- Что мы были. Что мы старались. Что мы держались вместе. Что мы любили друг друга и нашу долину. И что мы делали то, что считали правильным.

Никто не ответил. Но все кивнули.

За палаткой была ночь. Звёзды над Россией. Не такие, как над долиной, и не такие, как над Африкой. Свои, особые. Они светили над окопами, над разрушенными деревнями, над дорогами, по которым двигалась техника, над спящими и над теми, кто не спал. Они светили над теми, кто ждал дома. Над теми, кто никогда уже не дождётся.

И они светили над девятью существами из Ромашковой долины, которые сидели в палатке и грызли сухарики из дома, и обнимали друг друга, и молчали, и просто были живы.

Они были живы. Все девять.

Пока этого было достаточно.

А завтра - покажет завтра.

Ромашковая долина. Дополнение к третьей части. После боя

Ночь после боя была долгой. Длиннее, чем все ночи до неё.

В палатке стояла тишина, но это была не та тишина, к которой они привыкли в долине. Там тишина была живая, наполненная сверчками, шорохом листьев, далёким уханьем совы. Здесь тишина была мёртвая, придавленная. Она лежала на них, как тяжёлое одеяло, и из-под неё нельзя было выбраться.

Крош сидел на матрасе, прислонившись спиной к мешку с амуницией. Левое ухо у него гудело. Не звенело, как бывает после громкого звука, а именно гудело - низко, ровно, будто внутри головы поселился маленький мотор и не собирался выключаться. Правым ухом он слышал нормально, но звуки приходили какими-то плоскими, лишёнными объёма. Голоса звучали будто бы из соседней комнаты, через стену.

- Крош, - тихо позвал Ёжик.

Крош не сразу понял, что к нему обращаются. Повернул голову.

- А?

- Я говорю, попить хочешь?

- Что?

Ёжик подошёл ближе, сел рядом, заговорил громче и медленнее.

- По-пить. Хо-чешь.

- А, попить. Да.

Ёжик протянул ему алюминиевую кружку. Крош взял, отхлебнул. Вода была тёплая, с привкусом железа. Он пил долго, мелкими глотками. Потом вернул кружку Ёжику.

- Спасибо.

- Болит?

- Что?

- Ухо болит?

- Не болит. Гудит просто. Как будто там кто-то живёт.

Ёжик кивнул, не зная, что на это сказать. Сел рядом.

Через несколько минут Крош сам нарушил молчание.

- Ёжик.

- Что?

- Ёжик.

- Я тут. Что ты хотел?

- А, ты тут. Я просто проверял. Голос твой плохо слышу, но если ты говоришь - значит, ты тут.

Ёжик посмотрел на него и впервые с момента боя улыбнулся. Слабо, краешком губ. Но улыбнулся.

- Я тут, Крош. Я никуда не денусь.

- Хорошо.

Они помолчали. Крош прикрыл глаза. Гул в голове никуда не девался. Под этот гул было трудно думать, но и не думать было невозможно.

В другом углу палатки Совунья сидела рядом с Кар-Карычем. Старый ворон лежал на матрасе, и его шарф - тот самый, который он всегда носил - был аккуратно сложен и подложен ему под голову. Плечо у него было перевязано чистым бинтом, и сквозь бинт уже не проступала кровь - значит, остановилось хорошо.

- Болит? - спросила Совунья тихо.

- Не очень, - ответил Кар-Карыч. - Они мне укол поставили. Странная такая лёгкость теперь.

- Это нормально. Это пройдёт. К утру боль вернётся, но к утру и сил больше будет.

- Угу.

Кар-Карыч смотрел в потолок палатки. Брезентовый купол был неровный, в нём отражался слабый свет керосиновой лампы. На брезенте бегали тени - то ли от лампы, то ли от его мыслей, он не мог понять.

Рука у него лежала на груди, и в пальцах он сжимал монету. Ту самую, из Африки. Он достал её, когда его привезли в медпункт, и с тех пор не выпускал. Когда его зашивали, он держал её в здоровой руке. Когда колол укол - держал. Когда несли в палатку - тоже.

Совунья заметила.

- Что это у тебя?

- Монета. Африканская. Помнишь, я тебе показывал.

- Помню.

- Я её всегда с собой ношу. Все три года.

- Зачем?

Кар-Карыч долго не отвечал. Потом тихо, почти про себя, сказал:

- Знаешь, Совунья. Я ведь старый. Я долго живу. Видел много. Артистом был, потом ещё кем-то, потом ещё. Менялся много раз. И всегда мне казалось - вот это я, настоящий, нынешний. А прошлый - это уже не я, это кто-то другой.

- И что?

- А вот эта монета - она мне напоминает, что прошлый я тоже был я. Что я через всё это прошёл. Что у меня была жизнь до Африки, после Африки, до сегодняшнего дня. И вот теперь будет после сегодняшнего. И всё это - один я. Один и тот же.

- Это хорошее напоминание.

- Хорошее. Только сегодня я думал об одной вещи. Когда меня резало этим осколком, я подумал: вот сейчас, может быть, я умру. И первое, что у меня всплыло в голове - не лица друзей, не дом, не моя жизнь артистическая. А руки того старика, который дал мне эту монету. Морщинистые такие руки, как у меня сейчас. И его глаза. Он мне тогда сказал что-то, я не понял слов, но интонацию запомнил. Будто он мне желал что-то.

- Что желал?

- Я не знаю. Может, чтобы я жил долго. Может, чтобы я не забывал, что монета у меня. Может, чтобы я нашёл свой путь. Я не знаю.

Совунья положила свою лапу на его лапу с монетой. Тепло её ладони было такое же, как тепло его пальцев. Они помолчали.

- Кар-Карыч, - сказала она через минуту. - Ты ведь не умрёшь сегодня.

- Я знаю.

- И завтра тоже не умрёшь.

- Постараюсь.

- Просто помни. Мы тут. Все. И мы тебя не отпустим.

Старый ворон кивнул. И впервые за этот вечер закрыл глаза - не от усталости, а потому что захотелось плакать, и он не хотел, чтобы кто-то это видел.

Нюша сидела в самом углу палатки. Подобрав колени к груди, обхватив их лапами. Она была очень тихая. Слишком тихая.

Когда они только приехали в медпункт после боя, Нюша работала быстро и чётко. Она передавала Совунье инструменты, держала бинты, подавала воду. Не вздрагивала от криков. Не отворачивалась от крови. Когда привезли одного бойца с раздробленной рукой - не из их группы, из соседней - она просто закрыла глаза на секунду, выдохнула, и продолжила работать. Совунья тогда взглянула на неё с особым выражением. Не с удивлением. С каким-то скорее уважением.

Но сейчас, в палатке, когда работа закончилась, что-то в Нюше начало оседать. Как муть в стакане воды - сначала её не видно, а потом она опускается на дно, и вода становится прозрачной, но на дне лежит весь осадок дня.

К ней подсела Совунья.

- Нюша.

- Что?

- Как ты?

Нюша долго не отвечала. Потом сказала:

- Я не знаю, Совунья.

- Расскажи.

- Я не знаю, что рассказывать. Я просто... я делала всё, как ты учила. Я не думала. Совсем. Я перевязывала, подавала, держала. И мне было ничего. Ни страшно, ни жалко, ничего. Я была как машина.

- Это правильно. Так и нужно.

- Я знаю. Я не про это. Я про другое.

Она подняла глаза. Они были блестящие, но не от слёз - от какой-то внутренней работы.

- Совунья, я думала, что я плохая. Что я какая-то неправильная. Что у меня внутри что-то сломалось, раз мне не страшно и не жалко. У меня же раньше, помнишь, гусеницу раздавили случайно - я три дня плакала. А тут люди. И мне ничего.

- Нюша. Это не значит, что ты плохая.

- А что это значит?

Совунья подумала. Подумала, как объяснить.

- Это значит, что у тебя внутри есть переключатель. И когда нужно делать дело - он переключается, и всё лишнее уходит. Это редкое свойство. Не у всех оно есть. У меня тоже есть. У хороших врачей - всегда есть.

- А оно... оно всегда останется?

- Что останется?

- Этот переключатель. Я теперь всегда буду такая? Что мне ни на что не жалко?

- Нет, девочка моя. Когда работа закончена, переключатель возвращается обратно. И ты снова чувствуешь всё, как раньше. Только теперь ты будешь знать, что у тебя он есть. И когда нужно - ты сможешь его включить.

Нюша помолчала.

- А вот когда работа закончилась, я подумала: а где те, кому я перевязывала? Где тот, с рукой? Он жив сейчас? Я даже не знаю, как его зовут.

- Он жив. Его в тыл отправили. Дальше им будут заниматься в госпитале.

- А он вернётся домой?

- Я не знаю. Может быть, да. Может быть, ещё повоюет. Может быть, поедет жить дальше.

- А его кто-то ждёт?

- Наверное, кто-то ждёт. Мать. Жена. Сестра. Дети. Кто-то всегда кого-то ждёт.

Нюша опустила голову на колени.

- Совунья.

- Что?

- Я не хочу думать обо всех, кого ждут. Это слишком много.

- Тогда не думай обо всех. Думай об одном. Об одном бойце. Том, у которого рука была. Скажи себе - я ему помогла. И, может, он теперь вернётся к тем, кто его ждёт. Из-за того, что я подала бинт в правильное время.

Нюша подняла голову.

- Это правда?

- Это правда.

- Тогда хорошо.

Она положила голову Совунье на плечо. И впервые с того момента, как они приехали в медпункт, она позволила себе расслабиться. Не заплакала. Просто стала тяжёлой, прислонившейся, обмякшей. Совунья обняла её и держала так долго.

Копатыч сидел у входа в палатку. Он не любил находиться внутри помещений после боя. Ему нужно было видеть небо, дышать ночным воздухом, слышать что-то живое снаружи. Лапа его, перевязанная, висела на перевязи. Болело терпимо. Совунья дала таблетку, и боль притупилась.

Он сидел и смотрел в темноту. На небе были звёзды - не такие густые, как над долиной, но всё-таки были. Где-то очень далеко вспыхивало что-то на горизонте - не то зарницы, не то взрывы. Слишком далеко, чтобы понять.

К нему подошёл Лёха. Сел рядом, на ящик.

- Не спишь?

- Не сплю.

- Лапа?

- Терпимо. Ты сам как?

- Бывало хуже.

Они помолчали. Лёха достал сигарету, прикурил. Затянулся. Дым поплыл в темноту.

- Копатыч, - сказал он. - Я тебе скажу одну вещь. Ты сегодня хорошо отработал.

- Я просто стрелял.

- Не просто. Я видел, как ты стрелял. Ты не суетился. Ты выбирал момент. Ты экономил патроны. Это опыт. Это не каждый может.

- Я в долине дрова рублю. И малину собираю. Тоже надо момент выбирать и не суетиться.

Лёха усмехнулся.

- Тоже верно.

Затянулся ещё раз. Помолчал.

- Слушай, Копатыч. А вот ты как считаешь - вы тут зачем?

- Что значит зачем?

- Ну вот вы. Все девять. Из долины своей. Зачем приехали? Седов попросил - это понятно. Но ведь могли бы и отказаться. Никто бы слова не сказал. Чего вы поехали?

Копатыч подумал. Лапа здоровая лежала у него на колене, и он смотрел на свои пальцы. Большие, грубые, мозолистые от работы.

- А я тебе так скажу, Лёха. Я в долине родился. Я там всю жизнь прожил. И мне там хорошо. Малина, огород, ребята мои. Это моё, и это мне дороже всего. Но я понимаю одну вещь. Если я буду сидеть только в своей долине и ни о чём другом думать не буду - значит, и долина моя в какой-то момент не станет моей. Потому что какие-то люди где-то решат, что им можно прийти и забрать. А я их не остановил. Никто их не остановил. Понимаешь?

- Понимаю.

- Так что я тут. Чтобы потом, когда вернусь, моя долина была моей долиной. Не из-за того, что они её пощадили. А из-за того, что я её не отдал.

Лёха кивнул. Затушил сигарету о подошву сапога.

- Хорошо сказал.

- Я не оратор. Я как могу.

- Так оно и лучше. От ораторов уши вянут. А от тебя - нет.

Копатыч слабо улыбнулся. Они снова замолчали.

- Лёха.

- А?

- А ты-то сам зачем тут?

Лёха долго не отвечал. Смотрел в темноту. Достал ещё одну сигарету, повертел её в пальцах, но не закурил. Положил обратно в пачку.

- Я-то? Я-то по-другому. Я тут потому, что не умею больше нигде. Я в это пришёл в двадцать лет, и вот уже почти двадцать прошло. Я не знаю, как жить иначе. Я раз уходил - три года назад как раз, после того раза в Африке. Думал, всё, хватит. Поселился в одном городе, работу нашёл. Сидел в офисе. И знаешь что? Я там умирал. Не физически. Просто внутри. Сидел за столом, бумажки перебирал, и чувствовал, как меня нет. Так что вернулся. Тут я хотя бы есть.

- А семья?

- Нет семьи. Не получилось. Думал когда-то - всё впереди. А оно как-то всё мимо прошло.

Копатыч кивнул. Не стал больше расспрашивать.

- Лёха.

- А?

- Спасибо тебе.

- За что?

- За то, что ты с нами. Я тут трудно бы без тебя.

- Да брось. Это я с вами должен.

- Нет. Я говорю.

Лёха посмотрел на него, кивнул. И они опять замолчали. Где-то на горизонте снова вспыхнуло.

Лосяш сидел внутри палатки, за маленьким раскладным столиком, и что-то писал в блокноте. Очки сползли на самый кончик носа. Он не поправлял. Свет от лампы был слабый, и Лосяш напрягал глаза.

- Что пишешь? - спросил тихо Пин, который сидел рядом и чистил какую-то деталь.

- Записываю.

- Что?

- Всё. Координаты, время, действия. Сегодняшний день, по часам и минутам. Что было, кто что делал, как развивался бой.

- Зачем?

Лосяш поднял голову. Очки совсем съехали, и он наконец их поправил.

- Я думал об этом, Пин. И знаешь что я понял. Память - она хитрая штука. Она многое забывает. И многое искажает. Через год я уже не вспомню точно, что случилось сегодня. Я буду помнить общее, но детали - они уйдут. А детали важны.

- Важны для чего?

- Не знаю пока. Может, для того, чтобы понять, что мы тут делаем. Может, чтобы потом рассказать кому-то. Может, просто чтобы остался след. Я не знаю. Но я записываю.

Пин кивнул и снова занялся своей деталью. Он крутил её в лапах, подносил к свету, осматривал. Деталь была маленькая, металлическая. Часть какого-то механизма.

- А ты что чинишь? - спросил Лосяш.

- Прибор свой. Он сегодня поцарапаться. Стекло треснул. Но внутри всё работать.

- Тот самый? Который ты делал три года?

- Тот самый.

- Он тебе пригодился?

Пин подумал.

- Сегодня - нет. Сегодня я просто был. Но он будет нужен. Я чувствовать.

Лосяш кивнул и вернулся к своим записям. Пин - к своей детали. Они работали молча, каждый над своим, и это молчание было хорошим. Не тяжёлым, не давящим. Просто рабочим.

Бараш в это время не был в палатке. Бараш был снаружи, за палаткой, и его никто не сразу заметил.

Когда Совунья обернулась и увидела, что в углу его нет, она встрепенулась.

- А Бараш где?

Все огляделись.

- Только что был, - сказал Крош.

- Я выйду, - сказал Ёжик. - Найду.

Он вышел из палатки и пошёл вдоль линии других палаток. Темнота уже плотно осела на лагерь, и видно было плохо. Только редкие фонари висели на столбах и давали тусклые пятна света.

Бараш нашёлся за крайней палаткой, у самого края лагеря. Он сидел на ящике, спиной к стене, и смотрел перед собой.

- Бараш, - тихо позвал Ёжик.

Бараш повернул голову.

- А, ты. Заходи. То есть садись.

Ёжик сел рядом, на тот же ящик.

- Тебя ищут.

- Я знаю. Я сейчас пойду. Я просто... мне нужно было одному немного.

- Понимаю.

Они молчали. Бараш не плакал. Не дрожал. Просто сидел и смотрел в темноту. Ёжик заметил, что у Бараша в лапах что-то зажато. Маленький предмет.

- Что у тебя?

Бараш разжал лапы. На ладони лежала маленькая деревянная фигурка. Слон. Грубо вырезанный, потёртый, с одним отбитым ухом.

- Это который ребёнок тебе подарил? В Африке?

- Тот самый. Я его всегда с собой. В кармане ношу.

- А я не знал.

- Я никому не говорил. Это моё.

Ёжик кивнул. Понял.

- Бараш.

- Что?

- Я могу спросить?

- Спрашивай.

- Ты сегодня видел всё с башни. Всю эту атаку. Машину. Тех людей.

- Видел.

- И как ты теперь?

Бараш долго молчал. Потом сказал, медленно, подбирая слова:

- Знаешь, Ёжик. Я думал, что я буду плохо. Я думал, я не смогу. Что я разревусь, или меня вырвет, или я что-нибудь сделаю не так. А получилось другое.

- Что получилось?

- Я просто докладывал. Что вижу, то докладываю. Как будто я не я, а кто-то ещё. Как будто я смотрю фильм. Понимаешь? Я знал, что это всё взаправду. Но я как будто отделился от себя. И сидел сверху, и говорил по рации.

- Это нормально, мне кажется. Это защита какая-то.

- Может быть. Но вот сейчас, когда я слез с башни и пришёл сюда, в палатку - я начал возвращаться обратно в себя. И вот теперь я тут. И я сижу и понимаю, что я видел сегодня. И это медленно во мне отстаивается.

- Тебе плохо?

- Нет. Не плохо. Тяжело. Это разные вещи.

Ёжик кивнул. Они помолчали.

- Бараш.

- А?

- А ты помнишь, что ты сказал в палатке? Что будешь писать?

- Помню.

- Ты правда будешь?

- Буду. Я уже начал.

- Где? У тебя же нет тетради.

Бараш улыбнулся. Слабо, но улыбнулся.

- В голове. Я начал в голове. Я не могу не начать. Это во мне идёт. Слова сами складываются. Если я их не запишу - они пропадут. А я не хочу, чтобы они пропали.

- Я попрошу у Лосяша бумаги. У него много.

- Да. Если попросишь - буду благодарен.

Они посидели ещё немного. Бараш сжал слона в лапе. Потом убрал обратно в карман.

- Пошли в палатку, - сказал он. - А то Совунья будет беспокоиться.

- Пошли.

Они встали и пошли обратно. Под ногами хрустел гравий. Где-то залаяла собака - дальняя, может, в деревне, может, в соседнем лагере. Звуки доносились мягко, приглушённо, и это было странное чувство - что мир, оказывается, продолжается. Что есть собаки. Что есть деревни. Что есть жизнь.

В палатке их встретила Совунья.

- Бараш, ты где был? Я волновалась.

- Я выходил. Подышать.

- А, ну ладно. Иди, садись. Я тебе чаю налью. У меня тут термос есть.

Они расселись по своим местам. Совунья разлила чай по кружкам. Чай был не очень горячий, но настоящий, не армейский. Она специально привезла с собой пакетик своего, домашнего сбора.

Они пили чай молча. Каждый держал кружку обеими лапами, и тепло шло через металл в ладони, и от ладоней - дальше внутрь, к сердцу.

- Я хотела бы что-то сказать, - произнесла Совунья.

Все посмотрели на неё.

- Сегодня был тяжёлый день. И, скорее всего, такие дни ещё будут. Я знаю. Вы знаете. Но я хочу, чтобы каждый вечер - каждый вечер, слышите? - мы собирались вот так. Все вместе. Кто бы ни был ранен, кто бы ни был усталый. Мы собираемся и пьём чай. Один глоток. Один разговор. Один взгляд. Чтобы помнить, что мы вместе. Договорились?

- Договорились, - тихо сказал Крош. Он не услышал всё, но понял по интонации.

- Договорились, - повторили остальные.

Они допили чай. Совунья собрала кружки. Лосяш отложил блокнот. Пин убрал деталь в карман. Кар-Карыч задремал, не выпуская монеты из лапы. Нюша лежала рядом с ним и тоже засыпала. Копатыч вернулся в палатку и устроился у входа. Бараш достал у Лосяша несколько листов бумаги и карандаш. Сел в углу, начал что-то писать. Слова шли медленно, но шли.

Крош лёг на свой матрас. Гул в ухе не утихал, но он почему-то перестал ему мешать. Он лежал и думал - и думал не страшно. Думал о том, что они все живы. Что они все вместе. Что завтра будет завтра, и они с ним разберутся, когда оно наступит.

Ёжик лёг рядом. Без слов.

- Ёжик, - сказал Крош.

- А?

- Ты тут?

- Я тут.

- Хорошо.

Этого было достаточно. Они закрыли глаза.

И постепенно, медленно, под тихий шорох карандаша Бараша и под едва слышное дыхание Совуньи, под далёкие, очень далёкие звуки войны, они уснули.

Все девять.

Утро пришло раньше, чем они ожидали. Лёха зашёл в палатку в шесть. Они открыли глаза, ещё не выспавшись, но уже зная - день начинается.

- Подъём, ребята, - тихо сказал Лёха. - Сегодня без выезда. Сегодня вы отдыхаете. Совещание в десять. До этого - кто хочет в баню, кто хочет ещё поспать, кто хочет к врачу - все по желанию.

Они закивали. Лёха ушёл.

Крош сел на матрасе. Ухо по-прежнему гудело, но стало чуть легче. Он осторожно потряс головой - не помогло.

- Доброе утро, - сказал он громко, потому что ещё не разобрал, как звучит его голос.

- Доброе утро, - откликнулись остальные. Кто-то сказал это вслух, кто-то просто кивнул.

Кар-Карыч проснулся последним. Открыл глаза, увидел монету в лапе, удивился - забыл за ночь, что держит её. Положил в карман. Попробовал шевельнуть раненым плечом - больно, но терпимо. Сел.

- Я живой? - спросил он с лёгкой иронией.

- Живой, - подтвердила Совунья. - И будешь жить ещё долго.

- Это хорошо. У меня ещё много дел.

Совунья улыбнулась. Это была первая шутка с того момента, как они приехали в этот лагерь. И от этой шутки в палатке стало чуть-чуть легче. Чуть-чуть.

Они начали день. Совунья пошла на полевую кухню за завтраком. Нюша - с ней. Лосяш разложил карты и начал планировать что-то на сегодня. Пин занялся техникой. Крош сходил к врачу - тот осмотрел ухо, сказал, что контузия лёгкая, но слух может восстанавливаться долго, до нескольких недель. Прописал покой и капли. Кар-Карычу поменяли повязку. Сказали, что заживает хорошо.

Копатыч пошёл к Лёхе на тренировочную площадку - не для тренировки, а просто посмотреть, как ребята работают. Понаблюдать.

Бараш остался в палатке. Один. Перед ним лежали листы бумаги, и он писал. Сначала медленно, потом всё быстрее. Слова приходили. Он не сочинял - он вспоминал. Свою историю. Ту, что осталась в жестяном коробе в долине, на верхней полке шкафа. Он не знал, прочитают её когда-нибудь или нет. Но он начал её восстанавливать. Здесь. Заново.

И это было его дело.

Ромашковая долина. Часть четвёртая. Выбор

Глава первая. Утро после

Совещание было в десять. Они пришли в большую командирскую палатку - не такую, где они спали, а в штабную, с длинным столом, картами на стенах, рациями вдоль одной стены и парой стульев у входа. За столом уже сидели Седов, Лёха и ещё двое незнакомых офицеров. Когда смешарики зашли, все встали. Один из офицеров, седовласый, лет шестидесяти, сделал шаг вперёд и сказал:

- Хотел вас лично поблагодарить. Слышал доклад. Вы хорошо отработали.

Они закивали - не зная, что ответить.

- Садитесь, - сказал Седов.

Они расселись. Не все вместе вдоль одной стороны стола - Седов посадил их по обе стороны, перемешав с офицерами. Это было важно: чтобы они чувствовали себя частью команды, а не отдельной группой.

- Сегодня речь пойдёт о вашем дальнейшем участии, - начал Седов.

Он посмотрел на каждого по очереди. Спокойно, без давления. Просто хотел убедиться, что они слушают.

- Я не буду долго. Объясню коротко. Ситуация такая. По плану, ваша группа должна была отработать первый выход - то есть вчерашний день, - и потом получить дальнейшие задачи. Сейчас, после боя, я обязан вам предложить выбор. Это не моё решение. Это правило. После первого боевого выхода каждый имеет право выйти из операции, если решит, что не может или не хочет продолжать. Решение принимается лично. Никто не имеет права тебя осудить или поставить в укор. Кто решит уйти - того в течение суток вывозим в тыл, оформляют документы, в течение недели доставляем домой. Деньги, которые причитаются за выход, выплачиваются в полном объёме. Кто решит остаться - продолжает работу. Срок - до конца этой операции. Сколько продлится - не скажу, потому что сам не знаю. Может, ещё неделя. Может, месяц. Может, дольше.

Он помолчал.

- Я хочу, чтобы каждый принял решение сам. Не глядя на других. Не подстраиваясь под товарищей. Если кто-то из вас решит уйти, а кто-то остаться - так и будет. Вы не обязаны принимать одинаковое решение. И вы не обязаны решать прямо сейчас. Думайте до вечера. Сегодня в восемь вечера я приду к вам в палатку, и каждый скажет своё. Понятно?

- Понятно, - тихо сказал Крош.

- Вопросы есть?

Молчание.

- Тогда всё. Разойдитесь.

Они вышли из палатки молча. Утренний воздух был прохладный, пасмурный. Низкое серое небо висело над лагерем, и где-то далеко, за горизонтом, что-то постоянно ухало - не громко, но не переставая. Война никуда не делась за ночь.

Они пошли к своей палатке. Никто не говорил.

Когда зашли внутрь, расселись по местам. И всё равно молчали.

- Ну что, - наконец сказал Кар-Карыч. - Думаем.

- Думаем, - подтвердил Крош.

- До вечера, - кивнул Лосяш.

Они разошлись по своим углам. Каждый сам с собой.

## Глава вторая. Крош

Крош вышел из палатки и пошёл бродить по лагерю. Просто так, без цели. Ему нужно было движение. Ему всегда было нужно движение, когда он думал. С детства так. Когда другие смешарики садились и размышляли, Крош начинал бегать, или гонять на велосипеде, или прыгать через канаву. И в движении мысль приходила сама.

Он шёл по лагерю и смотрел вокруг. Палатки. Машины. Бойцы. Кто-то чистил оружие. Кто-то пил чай у полевой кухни. Кто-то спал прямо на земле, подложив под голову бушлат. Кто-то что-то писал. Жизнь шла. Война шла. Всё было одновременно.

Он дошёл до края лагеря и остановился. Дальше был забор из колючей проволоки, и за ним - поле, заросшее высокой жёлтой травой. Где-то очень далеко, на горизонте, виднелись деревья. И небо. Серое, низкое, тяжёлое.

Крош сел на ящик у забора и стал думать.

Сначала он думал о доме. О долине. О том, что там сейчас. Что Михеич, наверное, поливает малинник, как обещал. Что ромашки уже отцветают - осень начинается. Что в доме Совуньи давно не топится печь, и дом, наверное, остыл. Что его собственная кровать пустая, и одеяло сложено в изголовье, как он его оставил.

Потом он подумал о том, что было вчера. О бое. О том, как лежал с винтовкой и стрелял. О том, как удивительно ровно билось его сердце. И как он не думал ни о чём - просто работал.

А теперь нужно было думать.

Если уйти - то они вернутся в долину. Все ли? Он не знал. Но как минимум он. И он будет там жить, и постепенно всё это - бой, лагерь, ночь после боя - будет уходить в память, отдаляться, становиться чем-то, о чём вспоминают редко. Он будет работать в огороде. Он будет ездить на велосипеде. Он будет смеяться шуткам Бараша. Всё это будет.

Но в долине его будет ждать одна мысль, которую не получится оттолкнуть. Мысль о том, что Седов попросил - и он, Крош, ушёл. Что были люди, которые рассчитывали на него, - и он развернулся. Что Лёха остался, а он, Крош, нет.

Это была бы тяжёлая мысль. Тяжелее, чем гул в ухе.

С другой стороны - если остаться. Тогда впереди ещё бои. Может быть, не сегодня и не завтра, но впереди. И в одном из этих боёв что-то может пойти не так. Он может погибнуть. Может стать инвалидом. Может вернуться в долину, но не таким, какой ушёл. Кем-то другим. Кем-то, кого его друзьям придётся принимать заново.

И обещание. Он обещал Ёжику. Что все вернутся. Все девять. Если он останется, он будет в положении, в котором он не сможет гарантировать это обещание. Бой непредсказуем. Война непредсказуема. Он не может обещать.

Но если он уйдёт... если он уйдёт, обещание становится невозможным с другой стороны. Потому что если они останутся без него, то их без него и будет восемь. И что-то с ними может случиться, а его не будет рядом.

Крош сидел на ящике долго. Час, может, два. Серое небо плыло над ним. Где-то далеко продолжало ухать. И где-то совсем близко, в кустах за проволокой, прыгал какой-то маленький зверёк - то ли мышь, то ли ласка, Крош не мог разглядеть. Зверёк прыгал и не знал ничего о войне. Жил себе.

К нему подошёл Лёха. Сел рядом, на другой ящик.

- Думаешь?

- Думаю.

- Не торопись. До вечера время есть.

- Знаю.

Лёха достал сигарету, закурил. Они смотрели в поле.

- Лёха, - сказал Крош. - Я тебя спросить хочу.

- Спрашивай.

- Ты считаешь, я должен остаться?

Лёха долго молчал. Затянулся. Выпустил дым.

- Крош, я не имею права тебе сказать, что ты должен. Это твой выбор. Никто за тебя его не сделает.

- Я не спрашиваю, что я должен. Я спрашиваю, что ты считаешь.

- Это разные вещи?

- Это разные вещи.

Лёха усмехнулся. Затянулся ещё раз.

- Ладно. Скажу. Я считаю, что ты сам выберешь правильно. Какое бы решение ни принял. Если уйдёшь - значит, для тебя так нужно. И ты не будешь себя за это казнить, потому что у тебя в долине есть жизнь, которую нужно вернуть. Если останешься - значит, тоже для тебя так нужно. И ты сможешь дотерпеть до конца. Потому что у тебя есть силы.

- Это не ответ, Лёха.

- Это лучший ответ, который я могу дать.

Крош помолчал.

- Лёха.

- А?

- Если я останусь - ты сделаешь так, чтобы все вернулись?

- Я не могу обещать, Крош. Ты сам знаешь.

- Не можешь обещать. А стараться?

- Стараться буду. Каждый день. Каждый час.

- Этого достаточно.

Лёха кивнул. Потушил сигарету.

- Думай ещё. Я пошёл.

Он ушёл. Крош остался сидеть.

Он думал ещё долго. И постепенно к нему пришло одно ощущение. Не решение - именно ощущение. Что он не может уйти. Не потому, что не имеет права. Не потому, что страшно осуждения. А потому, что внутри у него что-то ещё не закончилось. Что-то ещё начато и не доделано. И уйти сейчас - значит оставить эту вещь на середине. А он не умел оставлять вещи на середине.

Он встал и пошёл обратно в палатку. Ухо гудело. Но шаги были твёрдые.

## Глава третья. Ёжик

Ёжик думал по-другому. Он не ходил. Он сидел в палатке, в углу, обхватив колени, и думал, не двигаясь. Так он делал с детства. Когда другим нужно было движение, ему нужна была неподвижность. Чтобы мысли не разбегались.

Он думал о Кроше.

Ему было ясно - что бы Крош ни решил, он, Ёжик, решит то же самое. Они всегда так делали. Они вместе шли к озеру. Они вместе записывались в ЧВК. Они вместе ехали в Африку. И сейчас он не мог себя представить отдельно от Кроша.

Но это было неправильно. Седов сказал - решать самому. Не глядя на других. И Ёжик понимал, что это не пустые слова. Что каждый должен сам.

Он закрыл глаза и попробовал представить - что если Крош решит уйти, а он, Ёжик, останется? Это невозможно. Совсем. Без Кроша он не сможет.

Тогда наоборот - что если Крош решит остаться, а Ёжик уйдёт? И это тоже было невозможно. Ёжик не мог бросить Кроша одного.

Значит, его решение было привязано к Крошу. И это плохо? Или нормально?

Ёжик долго сидел и думал. Постепенно он пришёл к выводу, что это нормально. Что у каждого свой способ выбирать. Кто-то выбирает разумом. Кто-то - сердцем. А он выбирает связью. Тем, с кем он связан. Это его выбор - всегда быть с теми, кого он любит. И в этом нет слабости. В этом есть его сила.

Он открыл глаза. В палатку зашёл Крош.

- Я остаюсь, - тихо сказал Крош.

- Я тоже, - ответил Ёжик.

- Ты со мной не из-за меня?

- Я с тобой потому, что я с тобой. Это не из-за тебя. Это из-за меня. Я выбрал. Я хочу быть с тобой.

Крош сел рядом. Они обнялись. Кратко, неловко, как обычно у них получалось. Но это было важно.

## Глава четвёртая. Бараш

Бараш писал.

Он сидел в палатке, в своём углу, перед стопкой бумаги, и его карандаш бежал по странице. Слова приходили потоком. Он не успевал их записывать так быстро, как они приходили.

Он восстанавливал свою историю. Ту, что осталась в долине, в коробе на верхней полке. Помнил он её хорошо - он же сам её писал, и каждое слово в ней было его. Теперь он писал её заново - но не один к одному. Чуть-чуть иначе. Потому что он уже был не тот, что был, когда писал её в первый раз.

История была о маленьких существах, которые жили в красивой долине и однажды отправились в большой мир. Бараш менял детали. Менял интонации. Менял то, как они говорили друг с другом. Это была всё та же история, но теперь она писалась рукой того, кто был на войне.

К нему подошла Совунья. Постояла, посмотрела через плечо.

- Бараш.

- А?

- Ты надумал?

Он поднял голову. Карандаш он не отложил - держал в лапе. Глаза у него были немного далёкие, как у человека, чьи мысли где-то в другом месте.

- Совунья, я тебе скажу одну вещь.

- Какую?

- Я думал, что я приехал сюда, потому что нужно было. Потому что Седов попросил. Потому что друзья поехали. Потому что я не мог не поехать. И всё это правда. Но сейчас, когда я тут сижу и пишу, я понимаю ещё одну вещь.

- Какую?

- Я приехал сюда, чтобы это написать.

Он показал на стопку бумаги.

- Я не мог это написать в долине. Там было слишком тихо. Слишком хорошо. Я писал в долине свою историю - но она была плоская. Как картинка из книжки. Сейчас, когда я пишу её заново, она становится живой. Потому что я живой. По-настоящему. Со всем тем, что во мне есть. И со страхом, и с тем, что я видел вчера, и с домом, который я люблю.

Совунья кивнула.

- Так ты остаёшься?

- Я остаюсь.

- Подумай ещё.

- Я думал. Я не могу уйти, пока не допишу. И я не могу дописать в другом месте. Я должен быть здесь.

- А когда допишешь?

Бараш улыбнулся. Слабо, но впервые за день.

- А когда допишу - тогда поеду домой. И положу её в тот же короб. На ту же полку. И будет она там лежать.

Совунья кивнула. Не стала ничего больше говорить. Она знала - не надо ничего говорить. Он сам сказал всё, что нужно.

## Глава пятая. Письмо

Кар-Карыч сидел у входа в палатку. Утро уже сменилось днём. Небо чуть посветлело, но всё равно было серое. Кар-Карыч смотрел на небо и думал.

К нему подошёл молодой боец - тот, который раздавал почту в лагере.

- Извините. Вы Карыч?

- Кар-Карыч. Да.

- Вам письмо.

Боец протянул конверт. Старый, потрёпанный. Адрес был написан выцветшими чернилами. Кар-Карыч взял.

- Кто принёс?

- Не знаю. Передали из штаба. Сказали - кому-то из ваших.

Кар-Карыч кивнул. Боец ушёл.

Кар-Карыч посмотрел на конверт. На нём не было обратного адреса. Только его имя - "Карычу" - старым, неаккуратным почерком. Он не сразу его узнал. Но потом - узнал.

Это был почерк Феофана.

Феофан был его старым другом. Очень старым. Они вместе учились в артистической школе ещё в молодости. Вместе работали в первом театре. Вместе разъезжали с гастролями. Феофан был жонглёром - очень хорошим. Кар-Карыч был певцом и рассказчиком. Они были как братья.

Потом они потеряли друг друга. Не то чтобы поссорились - просто жизнь развела. Один поехал в одну сторону, другой - в другую. И прошло сорок лет, как они не виделись и не писали.

А теперь - письмо. От Феофана. Сюда. В лагерь.

Кар-Карыч долго сидел и держал конверт в лапе. Не вскрывал. Просто держал. Лапа дрожала - то ли от ранения, то ли от чего-то ещё.

Наконец он вскрыл. Внутри был один лист бумаги, исписанный с двух сторон. Тот же почерк.

"Карыч.

Я знаю, ты удивишься, что я пишу. Я и сам удивляюсь. Сорок лет мы не общались. Я и не думал, что увижу твоё имя - и вдруг увидел. В одном репортаже мне показали небольшой кусочек. Военный лагерь. Какие-то люди. И среди них - ты. Не сразу узнал. Но узнал.

Я долго думал, писать или нет. Решил - писать. Потому что когда ещё, если не сейчас.

Карыч, я постарел. Ты, наверное, тоже. Я живу в маленьком городке, у меня дочь и двое внуков. Жена умерла четыре года назад. Я больше не жонглирую. Руки уже не те. Но я преподаю в местной школе кружок. Учу детей.

Я часто вспоминаю наши времена. Помнишь, как мы выступали в том городе, не помню как назывался, где нам три раза цветами стол заваливали? И как мы потом всю ночь сидели у реки и говорили о том, что станем великими?

Мы не стали великими. Мы стали обычными. Но это, может быть, и хорошо. Великими быть тяжело. Обычными - проще.

Я тебе хочу сказать одну вещь. Ты помнишь, что мы тогда обещали друг другу? Что бы ни случилось, мы будем жить. Просто жить. Долго. До самого конца. Будем смотреть на этот мир и пить чай.

Карыч, я не знаю, что ты делаешь там. Не моё дело. Но я тебя прошу - помни. Помни про обещание. Доживи. Доделай. И возвращайся домой - в свою долину, или ко мне, или куда хочешь. Главное, возвращайся.

Если хочешь - напиши. Адрес внизу. Если не хочешь - не надо. Я пойму.

Обнимаю тебя, старый ворон.

Феофан."

Внизу был адрес. Маленький городок. Улица. Дом.

Кар-Карыч долго сидел с письмом в лапе. Потом аккуратно сложил его. Положил в карман - туда же, где монета.

И заплакал. Тихо, не вытирая слёз, не сдерживая их. Не от горя - от чего-то другого. От того, что Феофан помнил. От того, что обещание было. От того, что сорок лет прошло, а оно всё ещё было.

И он понял.

Он понял, что должен остаться. Не до конца операции. До конца того, ради чего он приехал. Потому что приехал он ради чего-то. И теперь, когда он перечитал в голове письмо Феофана, ему стало ясно, что это что-то - доказательство себе. Что он, старый ворон, ещё может. Ещё не сдался. Ещё держит обещание.

А потом он вернётся. Может, в долину, может, к Феофану. Сначала в долину. Потом к Феофану. Они сядут за стол, и будут пить чай, и говорить, и вспоминать, и смеяться. Сорок лет молчания закончатся.

Но сначала - закончить здесь.

Кар-Карыч встал. Боль в плече дёрнулась. Он не обратил внимания. Пошёл в палатку.

## Глава шестая. Решение

Вечером, в восемь, Седов пришёл в их палатку. Один. Без помощников.

Сел на ящик у входа. Они расселись вокруг.

- Ну, ребята. Слушаю.

Молчание. Долгое. Каждый ждал, что начнёт другой.

- Я скажу первый, - сказал Крош. - Я остаюсь.

- Я тоже, - сказал Ёжик.

- И я, - сказал Бараш.

Седов кивнул. Посмотрел дальше.

- Совунья?

- А ты как думаешь, командир? Я тут. Пока вы тут.

- Копатыч?

- Остаюсь.

- Кар-Карыч?

Старый ворон достал из кармана письмо. Не показал, просто подержал в лапе.

- Я остаюсь, командир. До конца.

- Лосяш?

- Остаюсь.

- Пин?

- Остаюсь.

- Нюша?

Нюша помолчала. Все посмотрели на неё. Она была самая молодая, самая хрупкая, и они не знали, что она решит.

- Я остаюсь, - сказала она тихо, но твёрдо. - Я не могу уйти, пока остальные тут. Я медик. Я нужна.

Седов посмотрел на каждого. Долго. Внимательно.

- Хорошо, - сказал он. - Я принял ваше решение. Завтра распорядок такой же, как сегодня - выход не планируется. Послезавтра - получите задание. До тех пор - отдыхайте. И ещё одна вещь.

Он встал.

- Спасибо вам. От себя лично. От всех нас.

Развернулся и вышел.

Они посидели ещё немного, не двигаясь. Потом Совунья встала, разлила всем чай. Они выпили молча.

Решение было принято. Все девять. Все вместе. Все остаются.

## Глава седьмая. Дни

Прошла неделя. Потом ещё одна.

Они работали. Не каждый день, но часто. Их группа стала привычной частью лагеря. Лёха был с ними. Седов наблюдал издалека, но всегда знал, что у них происходит.

Они выезжали на позиции. Стояли на удержании. Один раз - ходили в разведку. Один раз - сопровождали колонну. Раз - участвовали в большой операции, где их группа была частью большого фронта.

Бои были разные. Какие-то проходили без единого выстрела - просто стояли, наблюдали, ждали. Какие-то были тяжёлые - длинные, изматывающие, с перебежками, с криками по рации, с грохотом разрывов. После каждого боя они возвращались в лагерь. Иногда с лёгкими ранениями. Иногда невредимыми. Совунья каждого осматривала, перевязывала, давала отдохнуть. Нюша помогала ей. И каждый вечер - чай. Один глоток. Один разговор. Один взгляд.

Они менялись. Все.

Крош перестал смущаться своего плохого слуха. Когда чего-то не понимал, переспрашивал спокойно: "Повтори, я не услышал". Ёжик научился говорить ему чуть громче и чуть медленнее, не отдельно подчёркивая, что это для Кроша. Просто привык. И остальные привыкли.

Ёжик стал лучше работать на св��зи. Он мог часами сидеть с наушниками и не упускать ни одного слова. Эфир стал для него чем-то вроде второго родного языка. Он узнавал голоса. Понимал интонации. Чувствовал, когда что-то идёт не так, даже если по словам это не было видно.

Бараш писал каждый день. У него уже было несколько десятков исписанных листов. Он восстановил свою старую историю и пошёл дальше - туда, куда раньше не добирался. Он писал о том, что видел сейчас. О лагере. О бойцах. О себе. О каждом из друзей. История становилась длиннее и глубже.

Нюша стала более тихой, но более уверенной. У неё появился собственный стиль работы в медпункте. Совунья видела, как растёт её ученица. Через несколько лет, говорила она про себя, Нюша сама будет учить других.

Копатыч много молчал. Но его присутствие было таким, что когда он был рядом, всем становилось спокойнее. Как будто большой надёжный камень рядом, и пока он есть, можно ни о чём не беспокоиться.

Лосяш заполнил уже три блокнота. У него получалась настоящая хроника. Не отчёт - не сводка. А именно хроника. С деталями, с разговорами, с переживаниями. Он сам не знал, зачем пишет, но писал.

Пин починил столько техники, что в лагере его прозвали "руки". К нему стали приносить всё, что ломается. Иногда даже из соседних частей привозили. Его маленький прибор - тот, который он делал три года - однажды действительно пригодился. Был случай, когда вышла из строя важная рация в самый ответственный момент, и Пин с помощью своего прибора её восстановил за пять минут. После этого начальство стало относиться к нему с особым уважением.

Кар-Карыч писал письма Феофану. Раз в неделю. Длинные, обстоятельные. Феофан отвечал тоже длинными, обстоятельными. Они вспоминали молодость, говорили о настоящем, мечтали о встрече. Кар-Карыч каждое письмо хранил. Складывал в специальную пачку у себя в рюкзаке. Когда вернётся домой, он эту пачку поставит на полку. Как книгу.

Совунья наблюдала за всеми. Это было её главное дело. Она знала каждое настроение, каждый сдвиг, каждое движение души. Когда кто-то начинал тяжелеть - она подходила. Когда кто-то начинал замыкаться - она вступала в разговор. Когда кто-то начинал ломаться - она вытаскивала. Это была её работа, и она делала её лучше всех.

## Глава восьмая. Долгая зима

Зима пришла. Не такая, как в долине - там зима была мягкая, со снегом, с праздником. Здесь зима была холодная и серая. Снег лежал не густо, ветер свистел в палатках, и руки коченели даже в перчатках.

Они продолжали работать. Бои шли реже, но становились суровее. Линия фронта медленно двигалась - где-то на километр вперёд, где-то на полкилометра назад. Никто не понимал, чем всё это закончится и когда. Просто работали.

Совунья ввела для них новое правило. Каждый раз, когда кто-то возвращался с выхода, он должен был сразу зайти в медпункт. Не для осмотра - просто чтобы сказать "я вернулся". И обнять её. Это было важно. Это было её способ быть уверенной, что все девять - всё ещё девять.

Они подчинялись. Каждый раз заходили. Каждый раз обнимали.

Однажды, в один из самых холодных вечеров, к ним пришёл Седов. Не на совещание. Просто пришёл.

- Ребята, - сказал он. - Я хотел вам сказать. Через неделю заканчивается ваш срок. Контракт ваш. По которому вы здесь.

Они посмотрели на него. Они уже почти забыли про контракт. Время как-то перестало для них считаться неделями и месяцами. Шло и шло.

- И что? - спросил Крош.

- Дальше - снова выбор. Тот же. Хотите - уезжаете домой. Хотите - продлеваете. Я не имею права предлагать, чтобы вы продлевали. Это решение принимается на сухую голову.

- А ты сам как считаешь? - спросил Бараш.

Седов долго молчал. Посмотрел на каждого.

- Я считаю, что вы своё дело сделали. Вы воевали честно. Вы помогали. Вы потерь не имели - это, считайте, чудо в нашей работе. Я считаю, что пора домой.

Тишина.

- А ты сам? - спросил Кар-Карыч. - Ты ещё остаёшься?

- Я ещё остаюсь. Я по-другому не могу.

- А Лёха?

- Лёха тоже.

Кар-Карыч кивнул.

- Седов, - сказал он. - А ты обещай нам одну вещь.

- Какую?

- Что когда ты вернёшься - ты приедешь к нам в долину. Чай пить. С пирогами Совуньи. И с малиной Копатыча.

Седов помолчал. Потом сказал:

- Обещаю.

- И Лёху приведёшь.

- И Лёху.

- Хорошо, - сказал Кар-Карыч. - Тогда мы поедем домой.

Седов кивнул.

- Завтра начнём оформление. Через неделю - дорога. Через десять дней - в долине.

- Хорошо.

Седов посмотрел на них ещё раз. Долго. Потом сказал:

- Я вами горжусь.

И вышел.

## Глава девятая. Дорога обратно

Через десять дней они подъехали к Ромашковой долине.

Они приехали на том же микроавтобусе, на котором уезжали. Пин по-прежнему был за рулём. Лосяш - штурманом. Все остальные - по местам.

Они ехали молча. Никто не говорил. Просто смотрели в окна.

Когда машина свернула на знакомую дорогу - ту самую, по которой они ушли почти полгода назад - у Бараша задрожали лапы. Он сжал в кармане свою деревянную фигурку слона.

Когда машина поднялась на холм, с которого открывался вид на долину, Пин остановил.

Долина лежала перед ними.

Был самый конец зимы. Снег почти растаял. Поля были тёмные, влажные, ещё голые. Но уже чувствовалось - вот-вот придёт весна. Ручьи звенели в кустах. Птицы кричали в небе. Дым стоял над домом Совуньи - кто-то протапливал. Михеич, наверное. Он обещал.

Они вышли из машины и долго стояли на холме.

- Дом, - тихо сказал Ёжик.

- Дом, - повторил Крош.

Бараш достал из кармана слона. Поднёс к глазам. Посмотрел.

- Я тебе расскажу всё, - сказал он слону. - Когда домой приедем.

И они пошли вниз. По тропинке. К своим домам. К своей долине. К чаю у Совуньи. К самовару. К пирогам. К жизни, которая ждала.

Они шли долго. Дольше, чем нужно было. Останавливались. Смотрели по сторонам. Касались знакомых деревьев. Гладили лапами знакомые камни.

И когда они наконец подошли к дому Совуньи, она первая открыла дверь. Михеич уже всё подготовил. На столе стоял самовар. Пироги. Варенье. Чашки - те самые, у каждого своя. Крошева с голубой полоской. Ёжикова с яблоком. Нюшина с цветочком. Барашева простая белая, со щербинкой у ручки.

Они сели за стол. Все девять.

Самовар шумел. Пироги пахли. Чай был горячий, настоящий.

Они подняли чашки.

- За дом, - сказал Крош.

- За дом, - откликнулись все.

И выпили.

## Глава десятая. После

Прошло время. Сколько именно - неважно. Несколько лет. Может быть, больше.

Долина продолжала жить. Ромашки цвели. Озеро было синим. Дым по утрам поднимался над домом Совуньи.

Но кое-что изменилось. У них теперь были другие разговоры по вечерам. Они теперь больше молчали и больше понимали друг друга без слов. Они теперь чаще собирались у Совуньи - не только в годовщину, а просто так, потому что хотелось. Они теперь смотрели друг на друга с особенным взглядом - так смотрят люди, которые прошли что-то вместе.

К ним приезжал Седов. И Лёха. Они приезжали раз в год, на лето. Привозили с собой простые гостинцы. Сидели за столом у Совуньи, пили чай, ели пироги, ели малину Копатыча. Седов и Лёха говорили мало. Просто были.

Кар-Карыч ездил к Феофану. Не часто - раз в год. И Феофан приезжал к нему. Они подружились снова, как в молодости.

Бараш закончил свою историю. Длинную. Он положил её в тот самый жестяной короб, на верхнюю полку шкафа. И начал новую - вторую часть. Может быть, когда-нибудь её прочитают. А может, и нет. Главное - он её пишет.

Нюша открыла маленькую медицинскую помощь в долине. Совунья её научила всему, чему могла. Теперь, если кто-то заболевал, шли не только к Совунье. Шли и к Нюше. Она лечила хорошо. У неё было то, что нужно - руки и переключатель, как говорила Совунья.

Крош по-прежнему ездил на велосипеде. Слух у него до конца не восстановился - левое ухо всё равно слышало хуже правого. Но он привык. И друзья привыкли. Все знали - если Крош переспрашивает, это нормально.

Ёжик расширил огород. Завёл теплицу. Выращивал теперь даже помидоры круглый год. Он стал спокойнее. Меньше боялся. Сны его перестали быть тяжёлыми.

Лосяш писал научные работы. Одну из них даже напечатали в каком-то журнале - не из ЦентраНауки, а из маленького, региональнго. Лосяш был счастлив.

Пин продолжал чинить технику. К нему ехали со всей округи.

Копатыч расширил малинник ещё. Теперь он давал столько урожая, что варенья хватало не только на долину, но и на отправку друзьям.

Совунья постарела ещё. Но руки её были такие же тёплые. И пироги её были такие же вкусные. И чай у неё пили все так же часто.

Один раз, в очень тихий вечер, когда они все сидели у Совуньи и пили чай, Кар-Карыч достал из кармана свою монету. Положил на стол. Рядом с монетой Бараш положил свою деревянную фигурку слона. Рядом со слоном Совунья положила маленький сухарик - один из тех, что она пекла когда-то для дороги. Сухарик был старый, твёрдый, как камень. Она его хранила. Не съела.

Они посмотрели на эти три предмета.

- Это наше, - сказал Бараш.

- Это наше, - согласились остальные.

И пили чай. И смеялись. И говорили. И были живы.

Все девять.

Все девять.

В Ромашковой долине, в своих домах, в своей жизни, которую они выбрали - и которую они отстояли.

Они были живы. И этого было достаточно. И будет достаточно всегда.

Ромашковая долина. Часть пятая. Тихие голоса

*Маленькие истории о том, почему каждый остался. Из памяти и разговоров.*

Глава первая. Совунья

В тот день, когда Седов предложил выбор, Совунья вышла из штабной палатки и долго не могла понять, куда ей идти.

Все разошлись по углам - думать. Кар-Карыч сел у входа в свою палатку. Крош ушёл бродить по периметру лагеря. Бараш забился в палатку и схватился за карандаш. А она стояла посреди лагерной площадки, и ей было некуда деться.

Потому что ей не нужно было думать. Она уже всё решила.

Она пошла на полевую кухню. Не потому что хотела есть. Просто хотелось делать что-то руками. Кухня была её привычное место.

Повар - молодой парень с татуировкой на шее - кивнул ей. Они уже знали друг друга. Совунья иногда помогала ему чистить картошку. Не из необходимости - её об этом никто не просил. Просто так. Руки требовали работы.

- Тётя Совунья, садись. Сейчас чаю налью.

- Налей.

Он налил ей в большую алюминиевую кружку. Чай был крепкий, армейский. Она обхватила кружку лапами и стала пить медленно.

- Ну как у вас, после вчерашнего?

- Живы все.

- Это хорошо. Я слыхал, ваши хорошо отработали.

- Хорошо. Кар-Карыч ранен в плечо. Копатыч в лапу. Крош контуженый. Пин с царапиной. Остальные целые.

- Это, считай, легко.

- Да. Считай, легко.

Она пила чай. Повар вернулся к своим кастрюлям. На кухне пахло луком и тушёнкой. Где-то в углу гудела горелка.

И тут Совунья вспомнила.

Она вспомнила то утро, когда они в первый раз уезжали. Не сейчас, а тогда, три года назад. В Африку.

Она тогда стояла на пороге своего дома. Уже одетая в форму, с рюкзаком на плече. И смотрела, как они подходят один за другим. Считала их глазами.

Один - Крош, бежит вприпрыжку, как всегда, не идёт даже, а скачет.

Два - Ёжик, за ним, серьёзный, прижимая рюкзак к груди.

Три - Бараш, бледный, но идёт.

Четыре - Нюша, поправляющая на ходу косынку.

Пять - Кар-Карыч, размеренной походкой.

Шесть - Копатыч, тяжёлый, надёжный.

Семь - Лосяш, в очках, с блокнотом в лапе.

Восемь - Пин, последний, оглядывающийся на свою мастерскую.

Восемь. Без неё - восемь.

Она тогда стояла на пороге и думала: я могла бы остаться. Я старая. Мне можно. Никто меня не осудит. Я тут буду топить печь и ждать.

Но она не осталась. Она тогда тоже поехала. И правильно сделала.

А теперь Совунья сидела на полевой кухне и думала о другом. О том, что если бы тогда, три года назад, она осталась дома - что бы она делала?

Она бы пекла пироги. Утром, в обед, вечером. Из всех муки, которая была. Просто чтобы руки были заняты.

Она бы стояла у окна. Долго. Смотрела на дорогу. Не каждую минуту - но часто. Каждый раз, когда слышала какой-нибудь шум.

Она бы перебирала их вещи. Каждый день. Куртку Кроша, которую он забыл повесить как следует. Тапочки Ёжика. Шарф Кар-Карыча. Просто трогать. Просто чтобы чувствовать.

И ждать.

Ждать - страшнее, чем любая война. Совунья теперь это знала точно. На войне ты делаешь дело. Ты не думаешь. Ты работаешь. А когда ждёшь - ты не делаешь ничего. Ты только думаешь. И каждая мысль становится длиннее предыдущей. Каждый шорох - тревогой. Каждая ночь - вечностью.

Лучше быть там, где они. Даже если там страшно.

Она допила чай. Поставила кружку. Поблагодарила повара. И пошла обратно к палатке.

По дороге встретила Нюшу.

- Совунья, я тебя искала.

- Что случилось?

- Ничего. Я просто... я хотела спросить тебя.

- Спрашивай.

Нюша помялась. Потом сказала тихо:

- Ты остаёшься?

- Остаюсь.

- А почему?

Совунья остановилась. Посмотрела на Нюшу. Долго.

- Нюша, я тебе скажу правду. Не потому что вы мои дети. То есть, и потому что мои. Но не только.

- А почему ещё?

- Я не могу снова сидеть и ждать. Я уже один раз ждала - в Африке вы были. И я знаю, что это такое. Это страшнее, чем тут. Здесь я хотя бы знаю, что происходит. Я вижу. Я могу помочь. А там - я ничего не вижу. Я только жду. И каждую минуту мне кажется, что вот-вот что-то случилось. И никто мне об этом не скажет ещё долго. Это невыносимо, Нюша. Это страшнее всего.

Нюша кивнула. Помолчала.

- Тогда я тоже остаюсь, Совунья.

- Подумай ещё, девочка моя.

- Я подумала. Я тоже не хочу ждать.

Они пошли вместе. Молча. До палатки идти было недалеко, но они не торопились. Уже всё было сказано.

---

Глава вторая. Копатыч

Копатыч сидел у входа в палатку, как обычно. Он любил быть на границе - не внутри, но и не далеко. Это было его место.

Лапа болела меньше. Совунья меняла повязку, говорила, что заживает хорошо. Он чувствовал - правда, заживает. Раны он знал. С детства собирал ушибы и порезы. Тело его было крепкое и быстро восстанавливалось.

Он сидел и смотрел перед собой. Перед ним была серая площадка лагеря, дальше - забор, дальше - поле.

Он вспоминал малинник.

Не часто. Раз в день, может, два. Старался не вспоминать чаще - чтобы не размякнуть. Но вот сейчас, когда нужно было решать, малинник всплыл сам.

Малинник был не просто огород. Это было его дело. Дело длиной во всю его жизнь.

Он его начал ещё когда был совсем маленький. Посадил один куст у дома - просто так, поиграть. Куст принялся. На следующий год дал несколько ягод. Маленький Копатыч их съел сам, никому не показал. Уж очень они показались вкусные.

На третий год он посадил ещё пять кустов. Потом ещё десять. Потом двадцать. К двадцати годам у него уже был настоящий малинник. К тридцати - известный на всю округу. К сорока - такой, что варенья хватало не только на долину.

Он знал каждый куст в малиннике. Знал, какой когда был посажен. Какой давал больше ягод, какой меньше. Какой нуждался в подвязке, какой рос сам по себе. Кусты были для него как родственники. Каждый со своим характером.

Прошлым летом, перед всем этим, он сделал забор. Высокий, крепкий, деревянный. Все смеялись - от кого, мол, защищаешься? Зайцев в долине нет, других вредителей тоже. А он молчал. Не объяснял. Сам не очень понимал, зачем он его делает.

Теперь он понял.

Он сделал его, потому что что-то ему подсказывало - беда близко. Не знал, какая. Не знал, откуда. Просто чувствовал.

И когда пришёл сигнал от Седова - всё встало на место. Вот она, беда. Не для долины пока. Но для тех мест, где другие малинники, другие огороды, другие хозяйства. И если он сейчас отвернётся - если он скажет, мол, моя долина далеко, моя не задета - то рано или поздно беда дойдёт и до его малинника.

К нему подошёл Лёха. Уже не в первый раз. У них было такое - они иногда садились вместе у входа в палатку и молчали. Иногда говорили. Сегодня говорили.

- Думаешь?

- Думаю.

- О чём?

Копатыч долго не отвечал. Потом сказал:

- О малиннике своём.

- Скучаешь?

- Скучаю. Но не только. Думаю - если я сейчас уйду, а через год беда дойдёт до нашей долины. Кто защитит? Михеич? Дед уже еле ходит. Других там воинов нет.

- Это далеко не факт, что дойдёт.

- Может, не факт. А может, и факт. Никто не знает. И я не хочу гадать. Я хочу делать.

- Так ты, значит, остаёшься?

- Я не уйду.

Лёха кивнул. Закурил.

- Знаешь, Копатыч. Я когда тебя слушаю - думаю: с тобой бы в разведку.

- С кем угодно бы, лишь бы дело знал.

- Это, конечно. Но всё-таки.

Копатыч слабо улыбнулся.

- Я тебе так скажу, Лёха. Я не герой. Никогда не был. Я хозяин. Я в долине хозяин, в малиннике хозяин, в доме своём хозяин. А хозяин - он не воюет, он защищает. Это разные вещи.

- Согласен.

- И когда я тут стою с пулемётом - я не воюю. Я защищаю. Не наш окоп. А свою долину, далеко отсюда. Просто оттуда мне его не дотянуться. А отсюда - дотягиваюсь.

- Хорошо сказал, Копатыч.

- Я как могу.

Они помолчали. Где-то далеко прогремело.

- Лёха.

- А?

- А ты пулемёт мой видел?

- Видел.

- Если со мной что случится - возьмёшь его?

- Возьму, Копатыч. Но с тобой ничего не случится.

- Я не загадываю. Просто на всякий.

Лёха кивнул. Затушил сигарету.

- Договорились.

И больше они ничего не сказали. Сидели и смотрели в поле.

---

Глава третья. Нюша

Нюша сидела в медпункте. Совунья ушла на полевую кухню, и Нюша осталась одна. Она разбирала бинты по размерам, складывала в коробки. Это была обычная работа, которую она делала по сто раз. Лапы делали сами, а голова в это время думала.

Она думала о девочке.

Это было в Африке. Три года назад. В той деревне, где они разгружали гуманитарный конвой.

Тогда было много детей. Они бегали вокруг машин, смеялись, тянули лапки. Нюша играла с ними - заплетала косички, показывала им какие-то простые игры. И вдруг к ней подошла одна девочка. Маленькая, лет шести, в выцветшем красном платье.

Девочка не сказала ни слова. Просто протянула Нюше что-то в зажатой ладошке.

Нюша открыла ладошку.

Это был цветок. Маленький, жёлтый, какой-то местный. С тонким стеблем, помятый - наверное, девочка долго его носила в кулачке.

Нюша взяла цветок. Посмотрела на девочку. Девочка смотрела на неё - не моргая, не улыбаясь. Просто смотрела. У неё были большие тёмные глаза.

И в этом взгляде что-то было.

Нюша всю жизнь привыкла, что на неё смотрят. Она была красивая - и она это знала. С детства взрослые умилялись: ах, какая хорошенькая. Какая прелесть. И мальчики потом смотрели - кто с восхищением, кто с робостью. И женщины - с лёгкой завистью, с лёгким удивлением. Она привыкла к этим взглядам. Они её радовали, льстили, но не трогали глубоко.

А взгляд девочки был другой.

Девочка смотрела на неё не как на красивую куклу. Не как на что-то приятное глазу. Девочка смотрела на неё как на кого-то важного. Кого-то, кто что-то значит. Кого-то, к кому можно подойти и протянуть цветок.

Это было новое чувство. Нюша его до того не знала.

Она тогда не стала ничего делать. Просто посадила девочку рядом с собой и стала заплетать ей косички. И девочка сидела тихо-тихо, и Нюша чувствовала её тёплое плечо у себя под лапой.

Потом девочка убежала. И Нюша больше никогда её не видела.

Цветок Нюша засушила. Между страниц книги, которую везла с собой в обратный путь. Когда вернулась в долину, переложила его в специальный конвертик и положила в шкатулку. Иногда доставала. Смотрела. И снова прятала.

Сейчас, когда нужно было решать - остаться или ехать домой, - она вспоминала эту девочку.

И думала.

Здесь, в этой войне, тоже есть дети. Где-то за линией фронта. В разрушенных деревнях. В подвалах, куда они спускаются от обстрелов. В очередях за хлебом, куда их посылают взрослые.

И эти дети тоже на кого-то смотрят. И ждут кого-то.

Совунья говорила: помогая одному раненому, ты помогаешь всем, кто его ждёт.

А Нюша думала: помогая кому-то здесь, я, может быть, помогу однажды какому-то ребёнку, как та девочка, которая дала мне цветок. Не прямо ей. Но кому-то другому. Какой-то девочке, которой я не увижу. И она тоже когда-нибудь даст кому-то цветок. И передаст это дальше.

Так это работает.

В медпункт зашла Совунья.

- Нюша, как ты?

- Я хорошо.

- О чём думаешь?

- О девочке.

- Какой девочке?

- О той, что мне цветок дала. В Африке. Помнишь?

Совунья кивнула. Она помнила всё.

- И что про неё?

- Совунья, я остаюсь.

- Я знаю.

- Откуда знаешь? Я только что решила.

- Я по тебе вижу. Ты сегодня другая. Спокойная. У тебя в глазах решение.

- Это плохо или хорошо?

- Это очень хорошо, Нюша. Это очень-очень хорошо.

Нюша улыбнулась. Совунья подошла к ней и обняла. И в этом объятии Нюша почувствовала ещё одну важную вещь - что она нужна не только тем детям, которых она не увидит. Она нужна и Совунье. Здесь, сейчас, в медпункте, в этой работе. И эта нужность - тоже её решение.

---

Глава четвёртая. Лосяш

Лосяш сидел над своими блокнотами. Их было три. Толстые, исписанные мелким аккуратным почерком. Без рисунков. Без украшений. Только текст и даты.

Он перелистывал. Не для того, чтобы что-то найти. Просто чтобы пробежаться глазами по тому, что он записал.

"15 числа. 06:00. Подъём. 06:30. Завтрак. Каша гречневая, чай, хлеб. 07:00. Инструктаж. Командир Лёха. Задача: удержание сектора Б-3. Время выхода: 08:00..."

"15 числа. 14:32. Открыт огонь со стороны противника. Калибр предположительно средний. Дистанция около 800 метров. Ответный огонь открыли в 14:33..."

"15 числа. 16:45. Бой закончен. Потерь в нашей группе нет. Раненых нет. Контузия у Кроша - лёгкая. Возвращение в лагерь в 17:30..."

Сухо. По-научному. Без эмоций.

Но иногда между сухими записями попадались другие. Когда Лосяш не мог не вставить.

"Сегодня видел, как Бараш плакал после боя. Не от страха - после. Я думаю, это его способ освобождать в себе то, что накапливается. У каждого из нас свой способ. У меня - писать."

"Совунья сегодня сказала Нюше: 'У тебя руки растут оттуда, откуда надо.' Нюша покраснела. Я думаю, для неё это было важнее, чем любая похвала за весь её путь."

"Кар-Карыч получил письмо. Не знаю от кого. Он его перечитывал три раза. Потом убрал. Лицо у него было такое, какого я давно не видел. Светлое."

Это были вставки. Они появлялись редко, но появлялись.

Лосяш закрыл блокнот. Подумал.

Он начинал хронику с одной целью - чтобы остался след. Чтобы потом, через год или через десять, можно было открыть и посмотреть, как всё было на самом деле. Память - вещь ненадёжная. Она искажает. Она забывает. А письменное слово - оно держится.

Но постепенно цель сместилась. Он перестал писать только для будущего "вспомнить". Он начал писать ещё и для настоящего "понять". Каждый день, когда он садился за блокнот, он раскладывал день по полочкам. Что было. Что произошло. Что я почувствовал. Что значит то, что я почувствовал. Это была работа. Сложная, длинная, иногда мучительная. Но необходимая.

И теперь, когда нужно было решать - остаться или уехать, - Лосяш понимал одну вещь.

Хроника не закончена.

Если он уедет сейчас - она оборвётся. На самой середине. И это будет неправильно.

Не потому что кто-то прочитает и заметит. Скорее всего, никто не прочитает. Эти блокноты, возможно, так и останутся у него на полке. Может быть, после его смерти кто-то найдёт. Может быть, нет.

Но он сам - он будет знать.

Он будет знать, что у него три блокнота с обрывом на середине. И каждый раз, когда он будет на них смотреть, ему будет недостаточно.

Это была научная честность. Если ты начал наблюдение - доведи его до конца. Если ты ведёшь хронику - пиши до последнего дня. Не до удобного. Не до подходящего. До последнего.

К нему подошёл Пин. Сел напротив, на ящик.

- Лосяш, что пишешь?

- Перелистываю.

- Много?

- Три книги. Где-то под девятьсот страниц.

- Покажешь?

Лосяш помедлил. Хроника была его. Только его. Он никому её не показывал. Но Пину - можно. Пин не из тех, кто будет смеяться или придираться.

- Возьми.

Пин взял один из блокнотов. Открыл наугад. Стал читать. Долго.

- Лосяш.

- Что?

- Ты хороший писатель.

- Я не писатель. Я учёный.

- Учёный, который пишет хорошо. Это редкий вид.

Лосяш покраснел немного. От похвалы он всегда смущался.

- Я просто записываю, что вижу.

- И как видишь. Это другое. Видеть и описывать - не одно и то же.

Пин закрыл блокнот, положил обратно на стол. Сказал:

- Лосяш. Тебе нельзя уезжать.

- Я знаю.

- Ты должен дописать. До конца.

- Я знаю.

- Я остаюсь, чтобы чинить. А ты - чтобы записывать.

- Каждому своё.

- Каждому своё.

Они помолчали. Лосяш погладил обложку блокнота. Шероховатая, потёртая. Уже стала родной.

- Пин.

- А?

- Спасибо.

- За что?

- За то, что прочитал. И за то, что понял.

Пин кивнул. Встал. Пошёл по своим делам.

А Лосяш открыл новый блокнот - четвёртый. Чистый, ещё пахнущий бумагой. Написал на первой странице дату и время.

Хроника продолжалась.

---

Глава пятая. Пин

Пин сидел в технической палатке. Перед ним на столе лежали детали - разобранная рация, инструменты, провода. Он что-то крутил в лапах. Работа шла привычно, руки делали сами.

В голове его был один разговор. Тот, который состоялся неделю назад.

Это был один из выходов. Не самый тяжёлый, не самый лёгкий. Обычный. Они стояли на позициях, в окопах. И в какой-то момент перестала работать рация в командной точке - где сидели Лёха и Кар-Карыч.

Без рации командир был слеп. Не получал докладов, не мог отдать команд. Это было критично.

Пин был неподалёку. Когда поступил сигнал, что рация молчит, он схватил свой ящик с инструментами и побежал. Бежал под обстрелом - не сильным, но настоящим. Что-то свистело над головой. Где-то ухало. Он не обращал внимания. Бежал.

Добежал. Влетел в командный блиндаж. Лёха стоял над рацией с злым лицом, бил по ней ладонью. Кар-Карыч рядом - бледный, держался за плечо. (Это уже было после его ранения, но он отказывался уходить от своих.)

- Пин, сделай! - крикнул Лёха.

- Дай посмотреть.

Пин сел перед рацией. Открыл крышку. Посмотрел. Включил свой маленький прибор - тот самый, который три года делал в долине. Прибор пискнул, на нём загорелась лампочка.

- Контакт отошёл, - сказал Пин. - Сейчас.

Он работал. Минута. Две. Три. За это время сверху что-то ударило в крышу блиндажа - с потолка посыпалась земля. Лёха пригнулся. Кар-Карыч прислонился к стене.

- Пин! - крикнул Лёха.

- Сейчас!

И вот - щелчок. Рация ожила. Зашипела, потом из неё послышались голоса.

- Готово! - сказал Пин.

Лёха схватил микрофон, начал передавать. Пошли доклады, пошли команды. Снова бой был под контролем.

Через час, когда стихло, Лёха подошёл к Пину. Они стояли у выхода из блиндажа. Лицо у Лёхи было закопчённое, в полосах от пота.

- Пин.

- Что?

- Спасибо, брат. Ты нас спас.

Пин не сразу понял.

- Что?

- Ты нас спас. Если бы рация ещё минут пять не работала - туда, где наши, прилетело бы. Мы бы не успели передать.

Пин молчал.

- Я серьёзно, - сказал Лёха. - Спасибо.

И обнял его. Просто обнял. Коротко, как мужчины обнимают.

И ушёл.

Пин остался стоять. И долго не мог понять, что с ним.

Потом, когда они вернулись в лагерь, он сел в техническую палатку и подумал.

Он чинил всю жизнь. С детства. Сначала игрушки, потом велосипеды, потом моторы. В долине он чинил всё, что приносили. Тракторы. Лодки. Швейные машинки Нюши. Часы Кар-Карыча. И всегда ему говорили: спасибо, Пин. Молодец, Пин. Золотые руки у тебя, Пин.

Это были добрые слова. Они ему нравились.

Но никто никогда не говорил ему "ты нас спас".

Потому что в долине ему не нужно было никого спасать. Спасать там было не от чего.

А здесь - нужно. И когда это случилось - в первый раз в его жизни - он почувствовал что-то такое, чего раньше не знал.

Он почувствовал, что его руки могут больше, чем чинить. Они могут спасать.

И эта мысль теперь жила в нём.

Сейчас, когда нужно было решать - остаться или уехать, - Пин знал ответ.

Он остаётся.

Потому что в долине его руки нужны - для тракторов, для лодок, для швейных машинок. Это хорошее дело. Он его любит.

А здесь его руки нужны - для другого. И пока они здесь нужны, он будет здесь.

В палатку зашёл Копатыч.

- Пин, ты тут?

- Тут.

- У меня к тебе вопрос.

- Спрашивай.

- Ты остаёшься?

- Остаюсь.

- Я так и думал.

Копатыч сел напротив. Большой, тяжёлый, как всегда.

- А ты, Копатыч?

- И я.

- Хорошо. Тогда мы с тобой вместе будем работать.

- Будем.

Они помолчали. Пин крутил деталь в лапах.

- Пин, - сказал Копатыч. - А вот эта твоя штука - которую ты три года делал. Она работает?

- Работает. Я её один раз уже использовать. На рации.

- Это ты тогда рацию починил? Я слышал.

- Я.

- Молодец.

- Я что мог.

- Не "что мог". Ты много что можешь. И ты делаешь.

Пин посмотрел на Копатыча. Большой надёжный медведь. С которым не страшно.

- Копатыч.

- А?

- Я тебе скажу одну вещь. Никому больше не говорил.

- Скажи.

- Я первый раз в жизни чувствую, что я очень нужен. По-настоящему. Не как механик. А как человек, без которого что-то может сломаться навсегда.

- Это хорошее чувство.

- Хорошее. Но и тяжёлое. Потому что ты не можешь от него уйти. Один раз почувствовал - и всё. Ты теперь должен.

Копатыч кивнул.

- Это так. У всех нас так. У каждого что-то своё. Но смысл один.

- Какой смысл?

- Что мы не можем уйти. Потому что это уже наше.

Пин кивнул. Положил деталь на стол. Посмотрел в потолок палатки.

- Хорошо, что мы все остаёмся, - сказал он. - Я бы не смог один.

- И я бы не смог, - сказал Копатыч.

И больше они ничего не говорили. Просто сидели вместе в технической палатке, под низким брезентовым потолком. Снаружи был лагерь. Снаружи была война. Снаружи была долгая дорога, которая ещё лежала впереди.

Но внутри у них было тихо.

И в этой тишине было всё, что им было нужно.

---

*Так звучали их голоса в тот день. Тихо. Каждый сам с собой. Каждый с другом. Каждый с памятью.*

*И из этих тихих голосов сложилось одно общее решение.*

*Они остались.*

*Все девять.*