Ромашки (Сказ о Петре и Февронии)

Глава 1 Встреча в лесу

Этим утром Фева возвращалась домой от тётки Лукерьи, где выполняя волю отца, ей пришлось заночевать. Она бы ни за что не осталась у этой сварливой, вечно чем-то недовольной, толстенной бабы в гостях, если бы у невестки этой самой тётки, у Настёны, после родов не началась горячка. Тятька велел остаться и присмотреть за болезной, а ежели что, то отваром поить, да с ледника лёд к животу прикладывать. Батька-то у неё знахарь знаменитый на всю округу. Таким гордиться. Некоторые злые языки его колдуном кличут, но какой же он колдун, когда всё с молитвой делает, да каждое снадобье крестит? Колдуны они злые, нечистой силе служат, а отец добрый — он в церковь ходит и богу истинному поклоняется, да и дочь свою Февронью лекарскому делу обучает.

Всю ночь Фева глаз не сомкнула, слушая, как мается, да стонет болезная Настёна, как причитает в горнице и истово молится о её здоровье тётка Лукерья. Но больше всего тяжко было слушать, как плачет народившийся недавно карапуз, прося мамкину титьку и отвергая смоченную коровьим молоком тряпицу. Чай не дурак, мамкино-то молочко получше будет скотьего, да вот только мамка-то его в беспамятстве, где же молочка-то взять? Не рожали в деревне бабы, почитай уж год. Прямо напасть какая. То каждый месяц по ребёнку, а то и по два, а здесь такая неприятность. Никак сглазил кто завистливый село это, от дурного взгляда ведь никто не застрахован — что человек, что деревня.

К утру общими молитвами, а скорее всего, стараниями Февроньи, лихоманка от роженицы отступила, и та в себя пришла. Тут же мать сына на руки затребовала, чтобы дать значит то, что того от мамки грудничку требуется для здоровья и роста, а на тётку Лукерью, попытавшуюся что-то возразить, так цыкнула, что та аж на лавку со страха присела и глазами залупала, ну сова-совой не иначе. Всё правильно Настёна сделала, а нече поперёк мамки и её дитя влезать, тут и самая кроткая баба взбунтует. В своём праве она.

Все наказы папкины Фева к утру исполнила и теперь возвращалась домой с чистой совестью. Путь не далёкий, из одной деревни в другую, но это если быстро идти, а ежели не торопясь, да по дороге жаворонка послушать, да ромашек по пути нарвать, да ещё и помечтать о своём, о девичьем, то непременно задержишься. Отец ругаться не будет, откуда ему знать, во сколько его дочь из гостей вышла, да там, у тётки Лукерьи, за радостной суетой и сами не вспомнят, когда от них знахарка ушла? Так что можно и обмануть батьку чуток, грех-то небольшой, быстро отмолится.

Как же красиво на зорьке на опушке леса. Сзади по пройденному уже полю, как фата невесты, туман стелется, росой студёной выпадает. Солнышко над самым горизонтом едва взошло, ещё не жаркое, ласковое, воздух прохладный, как хрусталь чистый, а за спиной тёмный бор сосновый, куда свет едва-едва ещё проникает, а оттуда предсказательница-кукушка «ку-ку» своё выкрикивает, годы путникам отсчитывает, да так бойко, что не уследишь и со счёта собьёшься.

Ляжешь в травушку, раскинешь широко руки в стороны, вдохнёшь аромат зарождающегося, с горьковатым привкусом хвои и полыни утра, улыбнёшься новому дню, посмотришь в голубое небушко с барашками облаков, и счастлив лишь только потому, что всё это видишь, и ещё потому, что молод, и что из забот пока, только то, что папка ругаться будет.

Бессонная ночь всё же сделала своё дело, и Фева не заметила, как уснула, да таким достоверным сном, что от яви и не отличить. Явился ей в этом сне ангел. Обычный с виду мужик, только белый весь и с крыльями, как у лебедя: одёжа белая, волосы белые, кожа белая и светится весь, да светом каким-то неестественным, не таким, как солнышко и не таким, как свечка, а божественным, от которого дух перехватывает и от благодати слёзы на глаза наворачиваются. Подошёл, улыбнулся, взял за руку и повёл по полю в сторону поднимающегося над горизонтом солнца. Крылья за спиной аккуратно сложены, а над головой нимб как радуга всеми цветами переливается.

— Смотри, — говорит Ангел. — Вон он, суженный твой. — И руку протягивает, а перстом на всадника указывает, что по полю к ним приближается. — Как встретишься с ним, — говорит, — так исполни волю Господа: «Преодолей все преграды, сил не пожалей, но замуж за него выйди».

А по полю не иначе как князь скачет? Конь под ним вороной, нервно всхрапывает, жаром дышит, в золочённую сбрую запряжённый, а в седле добрый молодец, как влитой сидит, в одной руке узда, а в другой лук тугой. Всадник в кафтан зелёный, бисером шитый одет, на плечах могучих, плащ алый с серебряной оторочкой, а на ногах сапожки красные. Волосы русые, длинные по ветру развеваются. Точно князь, смердов-то всех под горшок стригут, а этот — вона как закудрявился, ведь только благородные право и имеют до плеч-то отращивать, а ещё бородка аккуратно стриженная, у крестьян-то всё больше лопатой, ножом впопыхах по грудь оттяпанная, а у этого явно брадобрей расстарался. Жаль вот только лица не разглядеть, уж больно солнышко ярко глаза слепит.

Не доехал до Февронии добрый молодец. Поднял на дыбы коня, развернул и в другую сторону ускакал. Миг — и в свете солнечном растворился.

— Как же я узнаю суженного, коли лица его не разглядела? — загрустила девушка.

— Придет пора узнаешь, — улыбнулся ей Ангел. — Главное верь, в вере сила. И волю Господа исполни. — Сказал и растаял.

Проснулась Фева — сразу и не поймёт, где находится, уж больно сон чудной, а солнце-то уже в зените, жара полуденная. Вот дурёха — проспала. Дома корова не доеная, порося не кормленные, у кур с насестов яйца не собрала, а там одна клуша дюже хулиганистая, склёвывает яйца-то, надо бы её в суп бандитку, да всё как-то жалко. Ох батька и ругаться буде-е-ет…

Побежала Февронья по лесу, а сама думает:

«Сон-то вещий был! Ангелы вдругорядь не снятся. Значит, быть мне княжьей невестой и женой. Вот уж чудо — так чудо. Дочь простого бортника, да за благородного замуж… Хотя почему это простого бортника? — она обиженно надула губки. — Да батька у меня один такой знахарь, на сто вёрст округ. Есть околь ещё и другие, да только по сравнению с тятькой моим все неумехи безрукие. Как за князя выйду, так непременно отцу новую избу выстрою, да чтобы с резными крыльцами, да со ставенками расписными.

Скорее бы только подрасти, уж больно суженного увидеть хочется. Ну да ничего, недолго ждать-то осталось, ещё пару годков, и как только четырнадцать исполнится, так сразу и прискачет молодец на вороном коне. Выйду я к нему на крыльцо, в красном сарафане белыми ромашками по бархату вышитом, с хлебом-солью да мёдом хмельным на рушнике, а князюшка, ангелом ей обещанный, от хлебушка отломит краюху, отведает, запьёт угощение медком ядрёным, усы с бородой расправит и поцелует в уста… Ух, аж мурашки по спине, от дум таких, и в животе застрекотало».

Он прятался за деревом. Малец годов двенадцати, в охотничьем, под листву крашеном кафтане, на ногах онучи да лапти. Стоит на одном колене, в руках лук охотничий, до плеча натянутый. Целится в зайца, что недалече вытянулся в струнку и у осинки кору обдирает. Сейчас стрельнёт. Жалко животинку. Не раздумывая, Фева в ладоши хлопнула. Косой подпрыгнул со страха, аж до середины осинки, и драпать в лес, петляя промеж стволов. Стрела пропела, и там, где голова ушастого только что была, в дерево воткнулась. Торчит, оперением подрагивает, словно злится промаху. Мальчишка от неожиданности едва из рук лук не выронил, подскочил с испуга, что тот заяц, как на диво лесное на Фаву вылупился, но быстро опознал. Девка ведь перед ним стоит, а не чудо-юдо какое-то, как взъярился на неё, и ну ругаться:

— Ты что дура всполошенная творишь-то? Дурында! По что добычу спугнула? Тумаков тебе надавать за это, чтобы в следующий раз не повадно было? — Красный весь, как рак, кипятком ошпаренный. Кулаки сжимает, вот-вот в драку кинется. И боязно, и смешно смотреть на такого петуха.

— Ты, что ли, мне тумаков надаёшь? — хмыкнула Февронья. — Герой какой тут выискался! Богатырь-недоросток в лаптях! Да такому вою только с девками и драться, да ещё вот зайцев из-за угла стрелять, потому как при честной-то сече задерёт такого ратника ушастый.

— Да ты знаешь, кому дерзишь, дура? — Задохнулся от возмущения мальчишка. — Да ты сыну самого князя Юрия Муромского дерзишь. Вот прикажу выпороть на конюшне, по-другому тогда запоёшь!

— Вот же пустобрёх, — рассмеялась Фева. — На себя посмотри, какой ты княжич? Брешешь, как дышишь. У нас правит ныне в стольном граде Рязани князь Глеб, а не какой-то там Юрий, а у того две дочери и никакого сына нет. Да и какой из тебя княжич? У княжича должен быть конь богатырский, сам доспешный и с мечом, а ещё дружина верная, а на тебе кафтан простой, пусть и дорогой, да лапти, а из свиты, только пшик за спиной. Боярский сын ты видимо, а то и купеческий, да и то не из первого десятка, а то и вообще отпрыск простого десятника из охраны обоза, что недавно в Рязань приехал. Напридумывал себе, грудь колесом выкрутил, а сам пустое место. — Она подпёрла бока кулачками. — Пыжится, а у самого-то, видимо, совсем в семье бедово да голодно, коль мальца такого на охоту отправили?

— Это почему это голодно? — Растерялся мальчик.

— Да потому что, зверей диких стреляют только по нужде великой, по бедности, а у кого на подворье достаток, да дом — полная чаша, скотинку вольную стрелять не будет. Такую есть только с голодухи. Жёсткая она — сколько ни вари, а всё не прожевать.

— Много ты понимаешь, — неожиданно развеселился незнакомец.

С одной-то стороны злиться надо бы на неё, что не по чину с ним себя держит, ведь он действительно княжий сын, а с другой уж больно выводы она делает забавные, и на язык востра, за словом в карман не лезет, да и не лебезит. Редко такого собеседника встретишь, дворовые-то всё больше угодить норовят, подстроится под настроение, аж противно, а эта дерзит князю, как простолюдину, словно себе ровня. — А если я не для пропитания, а ради забавы охочусь? Тогда как?

— Ну тогда ты вообще не княжич, а тать. Ради забавы даже зверь дикий не охотится. — Насупилась Февронья. Звери — они же как дети, ты им в глаза-то глянь, там благодать господня…

— Ага, особенно у медведя, — рассмеялся мальчик. — Он и посмотреть-то не даст, враз порвёт. Ему только через рогатину в глаза глянуть и можно, а потом нож в сердце. Только так — иначе смерть.

— Не зли хозяина, он и не тронет, стороной пройдёт, — отмахнулась девочка. — Ладно, прощай врунишка — княжий сын, домой мне пора, тятька заждался.

— Тебя звать-то как, защитница живности лесной? — Злость за испуг и неудачную охоту, окончательно прошли. Девчонка, спугнувшая зайца, оказалась забавной. Расставаться с ней не хотелось. На вид лет двенадцать — тринадцать. Невысокого роста, ещё угловатая, но уже фигурка довольно стройная обозначилась. Глаза голубые, как васильки, со смешинкой, волосы цвета заколосившийся пшеницы, в тугую косу ромашка заплетена, и коса эта через плечо до пояса перекинута. Сарафан простенький, потёртый, льняной, на подоле заплата, и никакой обувки на ногах, как только не колко так бегать-то?

— Тебе-то зачем, — она удивлённо вскинула васильковые глаза.

Странный парень, то злится, то смеётся, но ничего так, необидчивый. А чего ему вообще от её имени надо? Какой прок? Раз увиделись и более не встретятся никогда. Разные у них пути-дорожки-то. Хотя чего таиться, не тать же он на самом деле? — Февроньей при рождении нарекли, а батька и селяне то Февой, то Февкой кличут, а тебя-то, как звать, князь-врунишка? — Сама не зная зачем, улыбнулась девочка.

— Февронья значит, ну а я Давыд, — улыбнулся в ответ мальчик, гордо выпятив грудь, словно показывая этим, что он тот самый Давыд и есть, а ещё княжий сын, а не какой-то там купеческий.

Девочка улыбнулась. Смешной всё же малец ей встретился. По стрижке видно, что из благородных. Высокий, стройный, но ещё по-юношески несуразный. Волосы русые, по плечи, над губой пушок юношеский, да на бороде три потешные волосины, зачатки будущей бороды, сам худой, но видно, что сильный, вон мышцы под рубахой какие тугие. Стоит, лыбится, лук за плечи закинул и глазами серыми собеседницу рассматривает, словно купец приценивается. Ну точно из торгового люда отец его будет. Торгаша за версту видно. Ну как такого зазнайку не подначить.

— Давыд значит? Это который Голиафа из пращи упокоил, али другой какой? — ехидно сощурилась Февронья.

— Да ты никак святое писание разумеешь? — Удивился Давыд, и было чему удивляться. Сразу видно, что девка-то деревенская, скорее всего, из села Лаского, что неподалёку от тракта, за лесом расположилось, но крестьянки обычно грамоте не обучены. К чему им грамота? Коров доить, да детей рожать и без знаний азбуки можно. Какая-то неправильная эта Фева, загадочная и интересно с ней.

— Чего там разуметь-то, — фыркнула девочка в ответ. — Буквицы меня тятька по святому писанию читать научил. Он у меня знаешь какой умный! Его сам князь Рязанский к себе призывает, когда занедужит, а ещё он все псалмы и молитвы наизусть знает, и травы, когда и какие собирать, и какая от какой хвори надобна. Сам знает и меня учит.

— И кто же у тебя отец? — рассмеялся мальчик. — Только не говори, что он сам князь Владимирский, тот тоже дюже грамотный, и кое-что в лекарских делах понимает, он моему тятьке, когда спину прихватило, так позвонками хрустнул, что сразу вся боль прошла. Вмиг на ноги поставил.

— Я врать не обучена, не то что некоторые, — девочка с намёком стрельнула глазами по собеседнику. — Бортник-древолаз мой батька, а ещё знахарь знаменитый на всю округу и травник. Фролом кличут. Может слыхал?

— Не-е-е, — пожал плечами Давид. — Я не местный. В гости с отцом приехал. Не знаю тут никого. Вышел вот поохотиться, развлечься, и на тебя скотью защитницу наткнулся. Ты, девка за зайца-то виру платить будешь? По твоей ведь дурости я его упустил.

— Это за то, что я от тебя дурака, грех отвела, да ещё и виру платить? Ну ты и наглец. — Февронья вновь уткнула кулаки в бока и посмотрела так, что едва не прожгла насквозь взглядом мальчишку. — Ну-ка, иди-ка ты отсюда подобру-поздорову, а то вон сейчас с той липы, — она кивнула себе за спину в сторону огромного дерева, — рой пчёл кликну, будешь опосля неделю, мордой перекошенной люд честной, пугать.

— Ох, грозная какая, — рассмеялся Давид. — Пошутил я про виру. Может тебя до дома проводить, а то мало ли — зверь какой, а я всё же оружный, с луком, и нож засапожный имеется? Иль прогонишь?

— Звери, они не люди, им коли зла не делать, они не тронут. — Пожала плечами Фева. — Что же на счёт «проводить», так тут лес не купленный, каждый может гулять, где заблагорассудится. Желаешь, так пошли вместе. Только вот не страшно тебе будет? В селе у нас парни дюже драчливые. Увидят новенького, да ещё с их девкой, бока как пить дать намнут.

— Ну это мы ещё посмотрим, кто кому бока намнёт, меня кулачному бою сам Архип учил. — Гордо расправил плечи княжеский сын.

Теперь уж точно он пойдёт с ней. Не хватало, чтобы в его смелости усомнилась какая-то деревенская девка. Позору не оберёшься. Что же насчёт драки, то если завертится, не сбежит и биться до конца будет княжич. Лучше домой с синяками вернуться, чем с позором. Проиграть не грех, вот струсить и сбежать — это точно грех. — Пошли, провожу до дому, заодно и на парней твоих драчливых гляну. Такие уж они грозные, как ты говоришь. — Изобразив на лице решительную ярость, поправил на плече лук и колчан со стрелами Давыд. Он герой, он воин, и никто не смеет сомневаться в его смелости.

Глава 2 Пора сговариваться

Они шли через сосновый бор. День выдался жарким, но здесь, в тени деревьев, это чувствовалось не так остро. Сосновый запах всегда нравился Давыду, есть в нём что-то такое, что в другом лесу не чувствуется, особый аромат свежести наверно. Вдыхаешь и ощущаешь, как в тело сила вливается.

Тропинка бежала между огромных, красноватых, веками росших здесь сосен к деревне Лаского. Февронья шла немного впереди, а он чуток сзади, изредка посматривая искоса на спину девушки и мучаясь сомнениями: «А правильно ли поступает»? Он идёт в гости к смердам, к тем, кто ниже его по званию и тем более по происхождению. Вряд ли отец одобрит такой поступок. Девка, не иначе как колдунья. Слышал он байки, что есть такие. Морок они на парней наводят, а потом верёвки из них вьют. Парни становятся, что те куклы безвольные, и любой каприз ведьмы исполняют. Видимо, это одна из таких, и отец вон у неё колдун, сама проговорилась. Сходится всё.

И чего дурак повёлся? Зачем за девкой пошёл? Ещё и драться подвязался… С крестьянами! Он княжий сын, а удумал со смердами на кулачках сойтись? Биться с тем, кто как прознает, кто он таков есть на самом деле, так и глаз поднять не посмеет, не то что кулак сжать, да руку занести. Где же его мозги-то были? Да при дворе, как слухи дойдут, так засмеют Давыда за такую драку-то, а если ещё, не дай-то Бог, синяк поставят, так тут уж проще и вовсе удавиться, чем домой возвертаться.

Идёт за девкой, как осёл за морковкой, и отказаться не может. А как отказаться-то? Слово ведь дал, а княжеское слово оно золота дороже будет. Ну ничего, вначале в деревне парням уши надерёт, а уж потом в город тихонечко вернётся, и там в терем к дядьке Глебу, чтобы ни видел из дворни никто. По-другому и быть не может. Проиграть на кулачках он не смеет. Деревенские парни — не вои, а мирные смерды, к сохе да мотыге приучены, им положено землю копать и таким, как он служить. Он победит, так как по праву рождения, сызмальства, ратному делу обучен, эти крестьяне ему не соперники. Сейчас вот до Лаского дойдет, тумаков раздаст и домой, ну а тятьке про то, можно и вовсе ничего не рассказывать. Стыд свой скрыть — это и не грех вовсе.

«И чего привязался? — думала между тем Февронья, — идёт как привязанный. А ежели он и правда княжеским отпрыском окажется? Что тогда? Вот уж беды не оберёшься. Я ведь вела себя с ним как с обычным мальчишкой, да ещё и в деревню веду. А ежели ему наши парни действительно шею намылят? Те ведь разбираться долго не будут. Ведь они как думают: „В деревню девка чужака привела, а в деревне и своих женихов трое на невесту, ну а коли так, то получай в морду“. — Осерчает за тумаки княжёнок, батьке нажалуется, и прискачет сюда сотня ратная, уму-разуму селян учить, как с благородными себя вести надоть. Кто знает, как там у них в теремах, высоких всё, устроено.? По слухам они все друг на дружку ябедничают, а Давыдка этот вырос в хоромах тех, и потому он плоть от плоти с ябедами тамошними, ежели он, конечно, всамделишный сын князя.

Вот беда — так беда, и что делать непонятно. Ну ничего, Бог не выдаст — свинья не съест. Как до места дотопаем, там и глянем, что да как получится. Может это и не княжич вовсе и зазря я думками мучаюсь, ну а если он и княжий сын, так авось парни наши его распознают, в ножки поклонятся, и морду бить не будут».

В Лаского, как назло, их встретили три самых злостных на деревне драчуна.

Первый — Иван Щербатый, потерявший передний зуб в одной из многочисленных драк с пацанами стенка на стенку. Весёлая это забава — «стенка на стенку», даже мужики в неё балуют по праздникам, да только вот после этого обломки зубов Февронье с отцом драть приходится, да примочками наплывающие на глаза синяки лечить.

Щербатый в троице заводила, все пакости, что придуманы, всё его рук дело.

Второй — Семён Дрын, прозвище «Дрын», получивший за то, что в потасовке с Каменскими парнями огрёб жердиной из огородки деда Кузьмы по голове. Жердина пополам, а Ванька лишь улыбнулся, одну половинку подобрал, да вокруг колодца своего обидчика гонял до тех пор, пока тот о пощаде не взмолился. Сам по себе Ванька незлобивый, в морду даст, или получит, а потом лыбится и брататься обнимается.

Третий Данила. Серьёзный малец. Сын вдовы — тетётки Жданы. За что не возьмётся — всё у него получается, и корову подоить, и косу наточить. Вот и отца-то нет, погиб в ополчении, когда от басурманского набега избавляться, князь призвал, а ведь всему сирота выучился, потому как серьёзность в нём есть. Этот первый в драку не полезет, но уж если завертится, спуску не даст — бока супротивнику непременно намнёт.

Все трое — парни рослые, крепкие, стоят на околице, зубы щерят и ждут Февку с Давидом с явным намерением тумаков гостю незваному надавать.

— Ты что за чучело Февка к нам в деревню привела? Наверно этот пацан себе тетивой пальцы отшиб, лук-то ему явно великоват? — Осклабился дыркой в зубах Щербатый. — Небось плакал под кусточком, поскуливал, вот ты его и пожалела?

Смолчать при таких словах Давид не мог. Вроде и невместно княжичу со смердами в перепалку вступать, тут бы дядьку Архипа с кнутом, уму-разуму недорослей поучить, да вот только этот дядька сейчас с отцом на пиру в Ростове мёд пьёт, да и не хочется раскрываться. Перед Февроньей открылся, а она не поверила. Эх! Надо было не лапти, а сапоги надеть, да плащ атласный.

— Это тебе сейчас лекарка нужна будет, ещё один обломок зуба драть, — выставил вперёд обутую в лапоть ногу Давыд, выкатив грудь колесом вперёд. Страха не было, даже весело как-то стало. Ну и пусть, что трое, зато есть возможность проверить все уловки, которым дядька Архип учил.

— Смелый, да? — Покраснел Щербатый. — Вот сейчас наваляем тебе, по другому запоёшь! — Он двинулся вперёд на гостя, сжимая кулаки, а следом и остальные мальчишки.

Княжич отбросил в строну лук и засапожник. В кулачной драке нельзя оружием баловаться, если, конечно, перед тобой не лютый враг, такие уж правила испокон веков пращурами заведены и соблюдаются всеми, от князей до холопов. Парни к нему приближались рослые, крепкие, здесь бой вести с умом надо. Вначале самого бойкого, а значит, опасного вычислить и уложить прямым ударом в нос. В нос оно самое правильное, тут противнику и больно, и в голове зашумит, и юшка дюже шустро брызнет, а у остальных драчунов пылу поубавиться. Ну а дальше уж как получится. Даст Бог — одолеет парней. Не даст Бог, тогда придётся за синяки перед отцом оправдываться.

— Эка герои, — отстранила в сторону Давыда, и вышла вперёд Февронья. — Прям богатыри, да и только! Илья, Добрыня да Алёша Попович! Вы прям как на рать с басурманами вышли на тьму ворогов, а не на одного-единственного супротивника. — Она криво усмехнулась. — Вы чего деревню-то нашу позорите? Что подумают люди, когда вы гуртом гостя побьёте?

— А чего он грозится? — покраснел Щербатый.

— Ты первый грозится начал, — вышел вперёд, отодвинув в сторону девочку княжич. — А ещё дразнишься. Обида это. За неё отвечать надобно! Извинись! — он топнул ногой, придав своим словам значимости.

— На кулачках. Один на один! До первой крови, кто проиграет тот и извиняется, — Произнёс скороговоркой правила Иван, смерив взглядом гостя.

Такого он враз побьёт. Ростика супротивник невеликого, щупленький с виду, и движения какие-то ленивые, словно проснулся только что. Не боец! Точно побьёт его Щербатый. С размаху, наотмашь кулаком в ухо, потом в пузо, а как дыхалку у доходяги перехватит, да на карачки он встанет, так сам пощады запросит, тут и юшку пускать не надобно. — По рукам? — Протянул он ладонь.

— По рукам, — кивнул княжич и ответил на рукопожатие.

Бой прошёл совсем не так, как планировал его Щербатый, а вернее и боя как такового не было. Иван размахнулся посильнее, аж в плече хрустнуло, прицелился противнику в ухо, да только вот больше ничего сделать не успел. Незнакомец без размаха, без прицеливания, тычком кулака от груди прямой рукой расквасил Щербатому нос, да так больно, что у того слезы из глаз брызнули, а кровь по губам солью потекла. Обидно, но что делать, правила-то сам назначал.

— Это как это? — Удивлённо посмотрел сначала на Ивана, а потом на княжича Семён Дрын. — Ты же даже не размахнулся, а юшку пустил? Не бывает так-то? Научишь?

Не думал Давыд, что похвала какого-то там смерда, будет так приятна, даже щёки румянцем налились, а и без того ровная спина вытянулась в струнку, даже ростом выше почувствовал себя княжич, что заметила Февронья, и ехидно хмыкнув, отвернулась.

— Вы тут друг дружке только зубы не повыбивайте, а то нам с тятькой сегодня лечить некогда. Прощавай, врунишка. — хмыкнула она, уже убегая Давиду. — Даст Бог свидимся, а сейчас мне домой пора, батька и так ругаться будет.

Разошлись пути дорожки молодого князя и знахарки малолетней. Девочка на пасеку убежала, а княжий сын, немного, потренировав крестьянских мальчишек кулачному бою, вернулся с стольный град Рязань. У каждого из них своя судьба отныне.

Отца не было. Выла недоенная корова, жалуясь на переполненное вымя, квохтали от жажды недовольные куры, выпившие к этому времени всю воду из поилки, в доме на столе грязная плошка с остатками пшённой каши, да деревянная кружка с недопитым квасом. Спешил куда-то тятька, так-то он за собой убирает, а сегодня не сподобился. Февронья вздохнула и принялась хлопотать по хозяйству.

Корова, куры, навоз, да и на ужин что-то состряпать надобно. А кто, как не она, озаботится? Нет у неё мамки, померла от огневицы два года назад. Отец, хоть знахарь и знатный, а не помог жёнке, болезнь сильнее умений лекарских оказалась. Но видать так уж Господу угодно было, к себе рабу Любаву забрать, он ведь всегда в первую очередь лучших призывает.

Остатки дня пролетели — как и не было. Когда стемнело Февронья села вышивать при свече за столом новый рушник. Узор дюже интересный удумала, вот и решила его на тряпице воплотить. Свечки — это гордость семьи, доход не меньше чем мёд приносящие. При свечах-то только князья да бояре вечерят, потому как дюже дорогие они, не каждому и богатею по карману, простой же люд и вовсе при лучине сиживает, а вот в их семье, как стемнеет, так и зажигают.

Отец вернулся навеселе, когда уже стемнело. Так-то он хмельное не жалует, хотя сам мёд и сбраживает, ежели только по праздникам или с горя великого выпьет. Когда мамку схоронили, так седмицу с лавки не вставал, не ел ничего. Вольёт в себя кружку браги и снова спать, но потом ничего — отошёл, только дюже заботливый стал, всю любовь нерастраченную на дочку переключил. Всё бы ничего, но когда слишком много, то такая забота раздражать начинает. Туда не ходи! Сюда не ходи! Где была? А она чай уже не дитя малое.

Отец вошёл в дом, перекрестился в красный угол, где образа висят, и опустился на лавку. Сидит, глаза в кучу, а у самого улыбка хмельная до ушей:

— На пиру был дочка, — начал он объяснять, почему явился выпивши. — У самого князя был. Утром гонец прискакал, велел в Ростов, весь, что есть мёд отвезть. Княжья воля — закон, тем более что и телегу за хмельным пригнали, а то как бы я восемь бочек дотащил? — он рассмеялся. — Вот-таки дела, потому уехал срочно и тебя не дождался. Мёд мой по нраву Глебу пришёлся. К себе меня он призвал, в уста расцеловал, да за стол посадил. — Фрол икнул, и перекрестил рот. — Я ведь на княжьем пиру был дочка, за столом с боярами сидел! Там веселье такое, что до сих пор ноги в пляс идут. К нашему-то Глебу, князь Муромский Юрий гостевать приехал, вот они и отмечали встречу.

Скоморохи там такие затейники, что обхохочешься, а ещё баян про Вещего Олега былину пел, ох и красиво у него выходило. — Отец зевнул. — Умаялся я, дочка что-то, зенки сами собой закрываются. Ну а у тебя как день прошёл?

— Всё как обычно, тятя. — Не стала рассказывать про свои приключения с княжичем-врунишкой Фева. Зачем отца тревожить? — Мне сон вещий приснился, что меня в жены князь берет. Мне этого суженного сам ангел Господень показывал.

— Дурь тебе приснилась! Пора мне тебе уже мужа подыскивать, срок подходит, вон ужо, как налилась вся, едва не лопаешься. — Фрол вновь зевнул. — Есть у меня на примете один — сын мельника из соседней деревни. А что… Парень видный, семья хорошая, живут в достатке. Схожу на днях, сговорюсь. Поручкаемся, а через пару годков и свадебку справим. Всё чин по чину.

— Это ты за Фому меня, что ли, сватаешь? — разозлилась Февронья. — У него же рожа оспой поедена, да и не пойду я за какого-то мельника, тогда как мне Ангелом князь обещан!

— Блажь всё это, дочка. — Фрол лёг на лавку, закрыл глаза и захрапел. Ну как с ним разговаривать?

Давыд вернулся в город в приподнятом настроении. Несмотря на то, что охота не удалась, день всё же прошёл весело. С девчонкой интересной познакомился, пусть своевольной и на язык острой, но забавной. Ещё себя парням деревенским показал как непобедимого кулачного бойца. Сколько у них восхищения в глазах-то было, когда он уловки боевые показывал, да они на него как на икону смотрели. И совсем незлобивые мальчишки оказались, зазря на них Фева наговаривала.

Не стал он перед ними раскрываться, что княжий сын, представился как отпрыск сотника, чья сотня обоз из Мурома охраняет. Спасибо Февронье, надоумила. Бились шутейно на кулачках, потом в лапту играли, а уж как темнеть стало, так и разошлись. Они его ещё в гости зазывали, и он обещал, но обещание своё не сдержит, так как невместно это. Потому как он князь будущий, а они холопы, и надобно ему дистанцию соблюдать и честь блюсти. Побаловался и будя.

В хоромах всё ещё пировали. Мёд хмельной ручьём тёк, скоморохи коленца такие выкидывали, что со смеха живот надорвёшь. Отец сидел по правую руку от князя Глеба. Глаза в кучу, к переносице сведены, на устах улыбка глупая. Когда он в таком состоянии, то лучше не спорить, а то в ухо такой довод получишь, что неделю звон стоять будет.

— Подь сюды, Давыдка! — Увидел его князь Юрий и призывно махнул рукой. — Вот глянь, — он положил перед ним на стол небольшой медальон, на котором был выгравирован портрет какой-то девицы. — Это принцесса Хранцузкая. Нравится?

— Носатая какая-то, — поморщился Давид.

— Нормальный у неё нос, у них в роду все такие. Гордятся своими шнобелями, — рассмеялся отец. — Привыкай, женой твоей будет. Сам князь Киевский сосватал, через них породниться с нами желает. Внучка-то его за короля тамошнего давным-давно отдана. Вот и портрет для знакомства передал.

— Так вроде рано мне ещё жениться? — Вновь поморщился княжич и почему-то вспомнил Февронью. У той-то и нос нормальный, и коса толстенная, а у этой волосья в какую-то копну закручены, то ли гнездо вороны свили, то ли спросонья не прибралась девка, и подбородок острый, и нос ещё этот… Ну Яга — Ягой.

— Поговори мне ещё, — разозлился князь. — Перечить отцу удумал? Вот сейчас в ухо… — Он отпил из братины браги и пустил её дальше по кругу. — Каков, а? — Обратился он к сидящему рядом Глебу, толкнув того в плечо. — Совсем молодёжь распоясалась, отцов уважать перестала.

— Дык да, — кивнул тот пьяно, едва не ударившись лбом о зажаренного целиком поросёнка. — Мои девки тоже перечат. И то им не так, и это не этак, ремня бы надо — а не тронь! Невесты ужо.

— Никто тебя теперича жениться и не заставляет, сопляк ещё жениться-то, а вот сговариваться уже времечко подоспело, — Вновь посмотрел на сына и сделал грозные глаза Юрий. — Гонца с твоим портретом во Хранцию немедля отправлю, да с вопросом: «Велико ли приданное», — а то знаю я этих заморских князей, для них обмануть, что высморкаться, потому как бедные они, с голодухи чего только не лопают, — он оторвал от лежащего на блюде поросёнка лапу, откусил приличный кусок мяса и переполненным ртом, пережёвывая, продолжил. — Они там всякую пакость в рот тянут и ещё гордятся этим. Правда, брат? — Вновь толкнул он в плечо уже практически ничего не понимающего Глеба.

— Ага, — кивнул тот и упал головой на стол.

На этом пир и закончился. Великих князей разнесли по опочивальням, ближний круг разошелся, и Давыду ничего не оставалось, как идти в отведённые ему покои. Двор уж затих, и ему спать пора, а не спится.

«И чего он меня оженить решил, да ещё на этой карге, — думал княжич, лёжа в кровати, рассматривая атласный балдахин. — Рано мне ещё, ну а уж если и жениться, то зачем тогда именно на заморской крокодилье? Свои-то девки краше будут, вон та же Февронья… И чего она благородной не уродилась, такую я бы в жены взял. Тьфу! Вот уж мысли пакостные в голову лезут, и не заснёшь. Удумал то же — смердку в жены, да засмеют люди. Ох и тяжко живётся нам, князьям».

Глава 3 Бунт

Травень в этот год выдался на удивление жарким и засушливым. Бабы охали и крестились, а мужики морщили лбы на небо глядючи. Сеяться пора, а земля, что та кость — жёсткая, а местами трещинами пошла. Зимой этой снега мало выпало, а уже к серёдке березеня месяца весь он на нет и сошёл, землица быстро высохла, а дождя всё нет и нет. На небе не облачка, солнце как сковорода раскалённая, пекло как в аду, даже в тени не спрятаться. Ежели так и дальше пойдёт, то голодно будет, урожая-то ждать не приходится. Для скотины сена и то толком не заготовить, трава уже сейчас, как по осени жухлая.

Ко всем этим бедам ещё и князь Глеб учудил — подати увеличил, всё ему, супостату мало. Народ ропщет, но пока терпит, но ежели свою жадность, княже, не уменьшит, то недалече и до беды. Мужики за вилы возьмутся супротив сборщиков податей, да побьют того, кто последнее отобрать заявился. А как побьют, так с семьями в леса и уйдут, там хоть охотой да рыбалкой прокормится получится. А каков у народа выбор-то? Что там — что там голодно, но в лесу хоть никто не обирает, и кнутом не грозится.

Люди брешут, что появился уже некто, кто себя за князя Рязанского, некого Илью выдаёт, которого никто отродясь не видывал, и которого, по слухам, в монастырь после рождения спровадили, чтобы там удавить, и чтобы между братьями Глебом и Юрием наследство поровну, без обидок разделить. А что? Очень даже может быть и такое — наследника-то при рождении дитя три стало, а вотчины как было, так и осталось две, вот и решился Святослав на непотребное, ежели, конечно, было дитя, а не сказки всё это.

Илья этот, ну тот, что себя за наследника выдаёт, вроде как жив остался стараниями некого монаха Геронтия, пошедшего супротив княжеской воли, и теперича князь самозваный, войско собирает, на Рязань идти хочет, свою долю наследства Святославова отвоёвывать. Тому, кто с ним пойдет, обещает блага великие: Каждого от податей навечно освободить, по корове выдать, по коню и ещё по бочке мёда хмельного.

Февронья в такие сказки не верила. Чтобы отец, да собственного дитятю удавил? Да не бывает такого-то! Байки всё это. Самозванец этот Илья, вот и Фрол не верит, говорит, что если и может быть, какой князь в Рязани, так это только Глеб, прямой наследник Святослава, а тот, царствие небесное, истово в Бога веровал и на детоубийство никогда бы не пошёл.

Фрол каждый день уходил выискивать новые ульи. Обычно заметит пчёлку, с цветка нектар собирающую, и ходит за ней полдня, подмечая, в какое та дупло залетит, метку на стволе оставит, куда можно будет, когда срок подойдёт наведаться, медку откачать, и далее пчёлку новую выискивать. В этот раз пчёлы квёлые стали, не хватает им цветов да разнотравья, да и какое уж тут к лешим разнотравье, когда повысохло всё. В общем боязно в будущее смотреть. Запасы, что с прошлой осени остались, к концу подходят, а новых не предвидится. Огород, где репу и морковку посадили, да сад с двумя яблонями, с колодца водой поливать можно, а поле, что рожью засеяно как? Туда водицы в вёдрах не натаскаешься. А на сенокос и подавно.

В общем пришла в княжество беда, прогневил люд Ростовский чем-то Бога, вот и держит ответ за грехи свои. В церквах служба идёт круглосуточно, попы с прихожанами о дожде молятся, в колокола бьют, крестным ходом ходят, да только осерчал господь, не слышит молитвы.

В тот день Фрол, как обычно, в лес ушёл, пчёл выискивать, а Февронья по дому, по хозяйству хлопотать осталась. Дел много, тут и скотину обиходить надобно, и обед приготовить, да ещё и с колодца воды натаскать, на питьё да на полив. Пока похлёбка варится, можно отдохнуть немного и помечтать. Ночью, как и три года назад, опять ангел приснился, и опять в ромашковом поле. Вновь суженного показал, и вновь лица не видела Фева. Как при встрече узнать жениха? Смеётся божий посланник, говорит всему своё время, но сколько уже ждать-то можно?

На прошлой неделе вновь сваты приходили, едва отбилась. Пришлось жениха дурнем обозвать. Обиделись сваты и ушли, а отец осерчал. Сказал, что со своими снами вещими она в старых девах так и останется, и что сны эти чертями ей навеяны, а не богом, и что в деревне её уже не иначе как юродивой и не называют. Четырнадцать годов девке, пора бы уже и определиться, не век же с батькой куковать. Да только знает Февронья, что суждено ей княгиней быть, так ангел сказал, а кому как не ангелу верить?

Только на лавку присела, как в деревне шум поднялся. И чего взбеленились? Давненько такого шума не поднимали. Любопытно стало. Похлёбка уже сварилась, можно глянуть пойти, да заодно и водицы натаскать. Подхватила ведра с коромыслом да припустила к колодцу, где всегда всё самое интересное происходило. Там и указы княжьи зачитывали, и староста по надобности люд на малое вече собирал, и бабы сплетничали, для них Семён-косой даже специальную скамью поставил, обозвав её «трепальной лавкой».

У колодца вся деревня собралась вокруг пятёрки всадников. Важные, видать гости пожаловали. Все при мечах, доспешные, кони холеные. На плечах плащи красные, сапоги яловые в гармошку, а у одного, видимо главного, на голове венец золотой. Один только выделялся скромностью, в монастырскую рясу одетый, видать поп, но на груди крест серебряный на цепи толстенной, дорогущий, за такие украшения полсела со скотиной купить можно, а то и поболее…

Староста дядька Никодим о чём-то с их главным толкует, видно, что волнуется, вон как руки трясутся, но о чём говорят неслышно, далече ещё, надобно поближе подбежать. Февронья прибавила шагу.

— Не могу более видеть, как мой народ брат Глеб забижает, не место ему на столе княжеском, — наконец расслышала Фева, о чём разговаривают мужики. — Я хоть и младший брат, но право имею, так как батька мой, сам князь Святослав. Пусть и грех совершил, жизни лишить сына желаючи, но отцом от этого быть не перестал, да и Господь руками отца Геронтия заступился, не дал злу свершиться, видимо, специально, чтобы я на княжество заступил в годину трудную, и по справедливости правил. Присоединяйтесь к моему войску, и пойдём на Рязань, скинем с трона татя. С нами правда и Бог!

— Да, да, да, — кивал рядом поп. — Все беды в княжестве из-за кривды. Гневается на несправедливость боже, что сидит на престоле не тот, кто ему угоден, вот засуху лютую и наслал. Как только Глеба скинем, так сразу дождь пойдёт. Это я вам говорю, отец Геронтий, потому как видение мне было. Сам Илья-Пророк явился и волю господа передал. Как вот вас его видел.

— Боязно как-то поперёк власти-то идтить, — Мямлил дядька Никодим, отводя в сторону глаза. — У Глеба рать немалая. Побьют нас.

— Меня поддерживает сам князь Суздальский Андрей Юрьевич, — нахмурился главный из всадников. — Так и сказал мне при встрече: «Как только соберешь войско брат, так сразу с ратью и выступлю, поддержу дело правое. Не люб мне на престоле княжеском в Рязани Глеб, а ты люб». Так что за мной сила великая!

— А не тот ли ты Илюха-Хлыст, что с Погоста дальнего? — Раздался неожиданно со стороны леса голос Фрола. От этого вопроса главный из всадников вздрогнул, словно кнутом вдоль хребта угостился, а поп Геронтий побледнел. — Уж больно ликом схож с описанием. Тут в прошлом годе княжий глашатай заезжал, так подробно расписывал того татя.

По толпе сельчан пробежал тихий ропот:

— А и вправду похож. Лик с сорокой схожий и над бровью шрам…

— Как ты смеешь, смерд? — Надвинул на приближающегося Фрола коня Илья. — То навет брата моего старшего Глеба. Кривду он наводит, чтобы меня обесчестить, и престол сохранить. Боится он воли божией! Да только за мной, правда, а за ним кривда.

— Можа и так, — скривился как из-за зубной боли пасечник. — Да только веры тебе нету. Чем докажешь, что сын Святослава? Кто из видаков есть кто подтвердить такое может?

— А отец Геронтий тебе чем не видак? — Ещё больше разозлился всадник. — Или тебе божий человек не указ?

— Рясу каждый натянуть может, но оттого святым не станет. Не ведомо мне, из какого он прихода, и вообще кто таков и какого роду. Одёжа на нём бедная — монашеская, а цепь да крест явно не по чину дорогущие. Сомневаюсь я в святости такого попа.

— Вот же язык твой поганый! — Окончательно вышел из себя Илья, и выхватив из-за пояса плеть, огрел подошедшего слишком близко Фрола по голове, отчего тот упал, потеряв сознание.

В тот же миг затихла деревня, словно не лекаря, а её кнутом стегнули и чувств лишили, и в этой тишине страшно закричала Фева:

— Тятька!

Так страшно закричала, что аж мороз по коже. Сорвала с коромысла ведра и с разворота, швырнув их во всадника, бросилась к отцу, но неожиданно передумала, остановилась, развернулась, вновь подняла с земли за один конец, на манер дубины коромысло, и размахнувшись, бросилась в драку на обидчика.

Загомонили бабы, сжали кулаки мужики, вот-вот гневом праведным взорвутся.

Илья, получив сначала в грудь ведра, едва с коня не слетел, а потом, с трудом увернувшись от летевшего в голову коромысла, покраснел от гнева и вновь свистнул плетью, только теперь уже спину Февроньи обожгло дикой болью. Вскрикнула она, как чайка раненая, но не остановилась, вновь своё кривое оружие занесла над головой. Неизвестно чем бы это всё закончилось, да только подоспевший староста обхватил девку поперёк талии, руки прижал, сковал движения и не позволил ей продолжить пытаться убить гостя незваного.

— Езжали-ка бы вы отсюдова, господа хорошие. Не то мужики волнуются, могут и за топоры взяться, и тогда бывать тут недоброму. Как бы не зашибли ненароком. — Прошипел голосом, полным злобы дядька Никодим, едва сдерживая вырывающуюся из его рук девушку. Страх пред яко бы князем у него прошёл, а вместо него вспыхнула ярость. Его-то, тёртого жизнью калача, едва не провели сладкими сказками о справедливости и благах. Каких трудов стоило ему себя сдерживать знает только Бог, потому как допустить расправы без суда в вверенной деревне он не мог. С него ведь потом Глеб Святославович спросит за самосуд и кровь пролитую.— Вы, конечно, при мечах, да доспешные, но только нас поболее будет, так что: «Вот Бог — а вот порог».

— Добро, — кивнул Илья, злобно сощурившись в ответ. — Уеду, только запомните, те кто умнее этой ведьмы с её наглым отцом окажется, помните, что я лагерем в дубовой роще стою, там и войско моё собирается. Кто желает присоединиться, милости прошу, постоять за дело правое, ну а кто сомневается, тот пожалеет ещё, что не слушал князя Илью.

Всадники скрылись в облаке пыли, и через некоторое время стих и топот копыт их лошадей. Староста отпустил Февронью, и та упала на колени перед лежащем без чувств отцом. Холодная вода из колодца быстро привела Фрола в чувство, и он открыл глаза:

— Вот же нехристь, — прошептали бледные губы пасечника. — Чуток до смерти не зашиб, гадёныш. Спасибо дочка, сам я, — отстранил он в сторону руку девушки, попытавшейся ему помочь, и сел прямо на земле поджав под себя ноги, и зажав ладонью кровоточащую рану на голове. — Дурнем будет тот, кто за ним пойдёт. В городе слышал я его историю. На дальнем погосте этот тать девку снасильничал, но пообещал жениться, потому-то братья её, его и не прибили. Та понесла, а он, паскудник, как живот увидел, так сбег, да ещё и лошадь у соседа увёл. Изгой он, а не князь, да ещё враль редкостный. На дыбе ему место, а не на троне.

— Дай-ка я тебе голову тятька перевяжу, — Февронья сорвала с себя платок и присела перед отцом. — Шибко он тебя располосовал-то, аж до кости. Промыть бы надо, а то грязь попадёт, а с ней и огневица-лихоманка. Сейчас колодезной водицей обмою, а уж дома всё как надо сделаю и зашью рану-то. Ты подняться сам сможешь?

— Подняться смогу дочка, да вот только мутит, да карусель в глазах. До дому сам вряд ли дойду, подмогните мужики добраться до избы, не доведёт ведь меня Февка, тяжёлый я, а она как былинка, в чём только душа держится. — Обратился он к односельчанам.

— Спасибо тебе, Фрол Архипыч. — Вышел вперёд и поклонился в пояс пасечнику староста. — Спасибо, что отвёл беду от деревни, что открыл глаза на ворога. От всей деревни низкий поклон тебе. Не доведут, а донесут тебя парни наши, со всем почтением донесут, и воды натаскают с колодца.

Дома отцу стало хуже. Когда Февронья зашивала рану, он потерял сознание, а когда очнулся, поднялась температура, словно кнут самозваного князя впрыснул в кровь лекаря яд. Все, что можно было сделать, молодая знахарка сделала, оставалось только молиться.

Три дня с короткими перерывами в два часа на сон, уходом за скотиной и обработку раны отца, без завтраков, обедов и ужинов, стояла на коленях перед иконами девушка и шептала молитвы. Постанывал на лавке бледный, покрытый испариной Фрол, точил в избе бревно неугомонный сверчок, и так три дня, а на четвёртый отступила хворь, и отцу стало лучше. Он попросил накормить, а потом сел на лавке и начал ругаться:

— Ты почто в драку кинулась на оружного мужика, дурында, — прохрипел он, сверкая глазами, пока девушка накладывала в глиняную плошку похлёбку. — А если бы он не кнутом, а мечем тебя по спине протянул? Сиротой меня оставить хочешь? Ну-ка покаж, что там у тебя, — он, требовательно протянув руку.

— Синяк, да и только, — покраснела Фева. Раздеваться перед отцом она стеснялась. Ну и что, что батька, а всё равно мужчина. Как перед ним одёжу скинуть?

— Чего зарделась, дурёха, ты не перед мужиком разоблачаешься, а перед отцом и лекарем, да если бы все бабы передо мной разоблачаться стеснялись, половина бы из них померла от хворей, а вторая не родилась. Скидавай сарафан сказал! — Рявкнул он, не оставив выбора девушке. — Вот же тать поганый, как спину разукрасил, — вздохнул Фрол после короткого осмотра. — От спины и до плеча синяя полоса вздулась, хорошо хоть кожу не рассёк басурманин, а то бы навсегда шрам уродливый остался. Там в углу, в плошке мазь, сама знаешь. Неси сюда, обработаю синяк и через пару дней сойдёт, но в следующий раз думай, что творишь! Поддавшись гневу можно таких бед наворотить, что вовек не разгребёшь. — Наставлял он, намазывая коричневой, пахнущей хвоей, мазью спину. — Ну вот и ладушки. Облачайся, и обед накрывай, в пузе уже урчит с голодухи, а я к столу подойду, осилю, силы вроде прибавилось, да сама присаживайся рядом, поснедаем, видел я, что ужо три дня не емши дурёха.

Ели молча. Отец хмурился каким-то своим мыслям и постанывал, а Февронья вспоминала сон с Ангелом, где тот обещал скорую встречу с суженым. Вот только как распознать князя своего, когда лика не видела? Ни намёка, ни подсказки не дал божий посланник, только сказал, что воля господа незыблема, и что бы её исполнить надобно потрудиться, иногда потерпеть, а кое-где и хитрость применить.

То, что потерпеть надо Февронье и так понятно. Ждать встречи с суженым и так тяжко. От женихов, настойчиво сватов засылающих отбиваться и слышать за спиной обидные слова деревенских сплетниц: «блаженная» — это ли не терпение? Но что значат слова «потрудиться»? Она же и так не ленится? И по хозяйству хлопочет, и отцу в лекарском деле помогает, а подчас и поболее тятьки к болезным бегает, куда же ещё-то более трудиться, и так к вечеру ног не чует? С хитростью этой, так вообще непонятно. Какую применять, и к кому её применять. Как-то не укладывается в голове девушки божий промысел и хитрость, да и не умеет Фева хитрить, всегда правду говорит, всё что на сердце лежит, то и высказывает.

— Через седмицу, сваты от Федьки Рябого придут, — заговорил наконец отец. — Как хочешь девка, а в этот раз я тебя замуж отдам. Три дня назад колокола прозвонили набат кнутом лиходея, сказали, что не вечен я, и что не дело бабе одной, без мужика жить. А кабы до смерти меня Илюха зашиб? Что тогда? Одна бы осталась? — Он хлопнул ладонью по столу так, что плошка и ложка подпрыгнули. — Волю мою исполнишь: Блажь про князя свого из головы выкинешь и замуж пойдёшь. То, что любви меж вами нет, не страшно, подчас она с годами приходит, когда лихо и радость вместе, рука об руку встречают, и деток ростят. Федька парень видный, из семьи зажиточной, так что по осени, как урожай соберём, по первому снегу, и под венец.

Возмутиться Февронья не успела, так как в этот момент в избу влетел мальчишка, лет десяти, черноволосый, смуглый, ну как есть татарчонок. В дом влетел, на колени грохнулся, ревёт и слова со слезами глотает:

— Спасите мамку, люди добрые, помирает она. Тама на дороге батька околь неё у телеги не знает, что делать. Везти к вам не в мочь. Телегу трясёт, и мамка от боли воет! Помогите, Христа ради, а мы с тятькой отслужим, что хошь дадим, даже коня, коль надобно.

Глава 4 Новая встреча

Сдал отец в последнее время, волосы окончательно побелели, а когда ходит, морщится, видимо, болит что-то, ну да разве он признаётся. Великий князь Муромский, потомок самого Рюрика никогда не подаст виду, что немощен, да только родню-то не обманешь. Сидит сейчас перед Давидом на троне древний старик, в простой холщовой рубахе и онучах, совсем на князя не похожий, и только серые глаза, как два стальных кинжала смотрят с прежней жёсткостью, показывая истинное нутро владыки земель Муромских. Они сейчас вдвоём в хоромах: отец да сын, потому как говорят о делах тайных и важных, чужих ушей не касающихся:

— Тяжкие дела сейчас у моего брата Глеба происходят. — Князь Юрий поморщился, то ли от осознания того, насколько в Рязани всё плохо, то ли от боли в спине, а то ли от того и другого всё вместе. — Чудит он. Мало того что Господь ему засуху послал, так этот дуралей ещё и подати увеличил. Совсем голова не думает, к чему такое непотребство привести может. Терпение у крестьян закончится, и тогда жди бунта, а наш народ бунтовать умеет, этого у него не отнять. Ныне уже, в землях Ростовских тать выискался, который себя за нашего с Глебкой младшего брата выдает, войско собирает, и на Рязань идти хочет. Но не в том беда, он Глебу не соперник, а беда в том, что из-за спины этого лжекнязя, торчат уши Всеволода Большого Гнезда, князя Владимирского.

Между Ольговичами и Маномахами вражда давняя идёт за трон Киевский, и вроде нас Рюриковичей не касающаяся, мы в ту свору не лезем, да только не в этот раз. Владимирский князь хитрую игру задумал. Прибрав к рукам княжество Ростовское и посадив на стол своего младшего сына Юрия, он дюже усилится, а Ольговичи ослабнут, ну а мы потеряем союзника и брата. Нам того не надобно.

И ведь как лиходей хитро задумал. В Ростове тайно бунт организовал, вытащив откуда-то этого самозваного князя-Илью. Немного погодит, дождётся, когда разгорится посильнее, а потом на подмогу истинному князю Ростовскому Глебу войска в помощь двинет. Татя-Илюху на кол посадит, сам в Ростов войдёт, а там как-то неожиданно, злодеи тайные, Глеба да семью его, на тот свет уж спровадили. И неважно как спровадили, ядом аль ножом, важно, что стол-то Рязанский освободился, а тут и новый князь — тут как тут, герой-победитель у опустевшего трона стоит аки дева невинная, подавитель бунта, порядок в землях наведший, и в преступлении незамеченный. Видаков-то злодеяния его нет, лиходеев, на тот свет Глеба отправивших, взять живыми не получилось.

Чуешь сын к чему всё идёт? Не успокоится ведь Всеволод Большое Гнездо на Рязани, на нас глаз положит. В общем слушай мой указ.

Возьмёшь три сотни боярские и дядьку Архипа, он твоей правой рукой в походе будет, ещё обоз в сто телег с зерном. Отправишься в Рязань. Брату моему грамоту тайную передашь, где я опишу свои опасения по поводу князя Всеволода, и похулю Глеба за глупое поднятие податей.

Зерно крестьянам раздать, их сейчас не давить, а поддержать надобно. Войско бунтарей разбить, а воев вражьих вдоль дорог для острастки на деревьях развесить. Илюху — самозваного изловить. Пытать нещадно и выведать всю правду: «Кто таков и по чьей указке злобствовал», — опосля на площади прилюдно вину татя объявить и колесовать гадёныша, аль ещё можно на кол посадить, но тут уж как Глеб решит, на то его воля.

Надобно показать Большому Гнезду, что едины мы с братом и за нами сила. Всеволод — мужик умный и хитрый, увидит, что у него ничего не получилось в Рязани, и что с нами не воевать, а дружить надобно, так будет союз искать против Ольговичей. Они с Черниговским князем давно грызутся, и война меж ними не за горами. Коль все сладится, как я думаю, то на Чернигов вместе с Владимиро-суздальскими войсками пойдём, а там земли богатые, глядишь и тебе у Большого Гнезда вотчину выторгуем. И будет в Муроме брат твой Владимир, после меня править, а ты сынок в Чернигове на престоле.

Так что собирайся в дорогу. Во главе войска пойдёшь…

И вот ещё что. Как татей побьёте, и порядок в землях Рязанских наладите, так крестным ходом по весям пройдите, Господа нашего, победу даровавшего славя. Попов собери поболее, и чтобы со звоном колокольным да с песнопениями шли, народ это любит.

Сполнишь мою волю, и немедля, с одной сотней боярской, в той, что вои побогаче одеты, в земли Хранцузкие отправляйся, с посольством. Невесту свою там глянешь, о свадьбе в начале зимы сговоришься, но самое главное о торговле меж нами, у них ныне год урожайный, а у нас одна беда за другой, то засуха, то бунт. В уплату за харчи помощь ратную сторгуй, они ежегодно с соседями с земель туманных бьются, вот помощь в сече и предложи. Только гляди там в оба, басурмане народ ушлый, слабинку дашь, пальчик укусить позволишь, так не то что руку оттяпают, а всего с потрохами слопают.

Всё на этом сын, ступай и мамку сюда кликни, нездоровится мне что-то, поговорить с ней надобно.

Собирался Давид недолго, батюшка заранее всё подготовил, уже через седмицу отправился во главе войска в дорогу.

Когда уже в земли Рязанские вошли, то сотни боярские с обозом позади оставили, а сами, с дядькой вперёд припустили. День жаркий, что та сковорода в преисподней, пыль из-под копыт и у двух то коней облаком поднимается, в глаза да нос ползёт, и это от двух — то, а от нескольких сотен, да ещё и телег? Вот то-то, ни зги не видать, ад да и только!

Настроение такое, что убить кого-нибудь желание пробуждается, нервы на пределе. Кольчуга на солнышке раскалилась так, что плечи жжёт, пот глаза заливает, искупаться бы, да только до реки ещё вёрст пять, хорошо, что ещё впереди ельник темнеет, там в тенёчке полегче маленько будет, чем в поле-то на открытой местности. Не любил Давид еловый лес, было в нём что-то от нечисти, смертью пахло, не зря ведь ветки еловые на дорогу перед покойником стелют да в могилу пред погребением бросают.

Как ожидалось, тень от деревьев долгожданной прохлады не принесла. Чувствовал себя княжич так, словно в кипяток еловый окунулся. Настроение и так на грани нервного срыва окончательно рухнуло куда-то в самый низ прожаренной до хрустящей корочки души. Рядом пыхтит и обливался потом дядька Архип. Пытается не подать виду старый вояка, что ему тяжело, да только разве такое скроешь? Сам красный, глаза навыкате, а с седых усов пот на кольчугу капает, да здесь ещё как назло впереди телега поперёк тропы раскорячилась.

Мужичок суетится вокруг той телеги, крытой грязной тканью на манер балагана скоморошьего, лопочет чего-то себе под нос, руками размахивает. Застрял, что ли? Объехать по лесу, конечно, можно, да только невместно. Как это, знатные люди, да в объезд, по бездорожью? Когда это сын самого князя и его сотник дорогу простому смерду уступали? Здесь сдержаться невозможно? Как здесь сотнику злобу обуздать?

Рассёк раскалённый воздух кнут и обжёг плечи взвизгнувшего от боли мужика:

— Пшёл вон с дороги! — Рявкнул Архип и вновь занёс кнут для нового удара.

— Не могу уйти боярин! Христа ради, не бей! — Упал на колени незнакомец, заломив в мольбе руки. — Жёнка у меня здесь в телеге рожает, шибко тяжко ей сердешной, боюсь помрёт! Тропа ухабистая, коряги, овраги да кочки. Телегу трясёт и боль нестерпимую Деюшки доставляет. Не сдюжит голубка моя сердешная дороги-то. Я уже сына старшего за знахарем послал, теперь вот молюсь и жду! — Он заплакал и запел. — Пресвятая дева, радуйся, Бог с тобой…

— Чтоб тебя… — опустил плеть Архип.

Ударить молящегося для него, человека верующего — грех великий. Как согрешить, когда веришь в бессмертие души и Бога искренне, а не потому, что так надобно для дела?

Сдерживающий рядом с ним коня Давид недовольно поморщился. С одной стороны гнать бы надо с пути смерда, а с другой, как руку поднять на того, кто с Господом разговаривает? Княжич более внимательно рассмотрел молящегося.

А мужичок-то перед ними стоял на коленях колоритный. На вид лет двадцать, хотя понять затруднительно. Попадаются иногда такие люди, возраст у которых словно забыл, что внешность менять пора, такие и в двадцать, и в пятьдесят выглядят одинаково. Этот один из таких. Невысокого роста, смуглолицый, точнее будет назвать бронзовый, с орлиным профилем, с чёрными длинными стянутыми на затылке в пучок зелёной бечевой волосами и чёрными как уголья хитрыми глазами. Одет в цветастый, но сильно поношенный халат, красные шаровары с синими заплатами на коленях, и в новые лапти на голую ногу.

— Цыган, — хмыкнул, догадавшись, кто перед ним находится Архип. — Ты же нехристь, гад? Ты почто тут перед нами скоморошничаешь? Молитвы поешь, крестишься, а сам в Бога-то и не веришь?

— Верую я. Крещёный, — побледнел мужичок. — Вот те крест, — он перекрестился целых три раза. — Крещёный, и жёнка крещёная, и сынок крещёный. Мы осесть хотим, из табора ушли, место ищем, где примут нас. Я кузнец хороший, ещё и с лошадьми лажу, а Дея моя, так кружева плетёт на загляденье.

— Брешешь ведь? Нет вам, цыганам веры. Воры, вы! — Давид двинул вперёд коня и сбил мужика на землю. — А ну, убирай свою развалюху немедля, а то запорю насмерть!

— Герой! — Раздался со стороны женский насмешливый голос. — Тебе что зайца стрелять, что человека, всё едино, они же супротив встать-то не могут, потому как рождены слабее. Каким был в мальцах, таким и остался. — Из леса вышла девушка в простенькой крестьянской одёжке, с котомкой через плечо.

— Это что ещё за чудо-юдо такое? — Обернулся к ней сотник. — Это ты кому сейчас такие дерзкие слова сказала, девка? — В его голосе прозвучали стальные нотки. — Ты Сыну князя Муромского и его сотнику дерзить смеешь?

— Я лиходеям, на дороге промышляющим окорот даю, — не испугалась приближающая гостья. — Они на беднягу о помощи Господа молящего, вина которого лишь в том, что он о жене болезной заботится, потому как любит её, напали и забить до смерти грозятся. Да они на самом-то деле не на него напали, а на саму любовь в его лике, а значит, на Господа нашего, так как Бог и есть сама любовь.

— Да как ты смеешь ведьма такие слова говорить, — взорвался гневом Архип. — Тебе ли чернавка судить о Боге? Плетей хочешь?

— Я и говорю тати. Как есть самые настоящие тати, только в платьях дорогих. — Поморщилась недовольно Февронья, а это была именно она, спешащая на помощь роженице, вызванная сыном, вставшего на пути княжича цыгана. — Недавно один из таких, как вы, к нам в Ласково заезжал, о справедливости баял, а как не по его пошло, так за кнут схватился. Бесы, в таких как вы сидят, разжиревшие на вседозволенности бесы гордыни и жадности.

— Да я тебя! — Взмахнул плетью Архип. За такую-то дерзость, да за такие слова одной плети мало будет, да за такие хулы на дыбу ведьму, пытать нещадно, а потом голову с плеч!

— Погоди, дядька, — перехватил его руку Давид.

Что-то знакомое княжич увидел в глазах дерзкой девицы, и голос её он уже где-то слышал. Память услужливо подсказала зайца и драку на кулачках с деревенскими пацанами. Так, два года назад он недалече охотился, и нахалку эту знает! Это же она тогда зайца спугнула и дерзила, и говорила с ним как ровня. Наглая девица, а вот воспоминания о себе, и об их встрече оставила приятные, даже приснилась как-то разок, словно они вместе по ромашковому полю, взявшись за руки, гуляют.

— Февронья? — Не столько спросил, сколько ответил на собственную догадку княжич.

— Хорошая у тебя память, княжич-Давид, раз крестьянку вспомнил, — улыбнулась девушка. — Тогда зазря я тебе не поверила, теперь-то воочию вижу, что ты княжий сын, за то простить себя милостиво прошу. Не врунишка ты оказался, хотя как был татем, так и остался, и я вот вновь от тебя грех отвела.

— Так вы что, знакомы? — Недоумённо посмотрел на своего спутника сотник. Ему было непонятно, что может быть общего у молодого князя со смердкой? Где она и где он?

— Было дело, — покраснел Давид.

Сознаваться нельзя перед дядькой в том, что он когда-то в этих же Рязанских землях, имел неосторожность по малолетству играть с крестьянскими детьми, а потом скрыл свой проступок от всех. Но Архип не отрываясь, требовательно смотрел и ждал объяснений. Зная его упёртый характер, Давид почувствовал себя неуютно. Если дядька добьётся правды, тогда вскроется проступок, за который до сих пор стыдно. Неловкая пауза затянулась, один ждал, а второй не знал, что ответить, вернее что соврать, чтобы скрыть правду.

— Зайца он тогда пристрелить хотел, а я спугнула, вот и вся встреча наша, — пришла на помощь княжичу Фева, видя, что тот не знает, что ответить своему воспитателю. То, что знати запрещено негласным правилом с крестьянами знаться известно всем от мала до велика, ну а то, что Давиду стыдно за свой прошлый поступок, здесь и слепой разглядит, вон как щёки зарделись. Ещё и вину за собой небольшую чувствовала девушка, ведь не поверила тогда мальчишке, в том, что он настоящий княжий сын, да ещё и врунишкой обозвала. Раз виновата, то и выручать надобно, а ложь во спасение — это и не ложь вовсе. — Поругались мы тогда, едва не подрались. Я его татем обозвала, а он меня ведьмой, на том и разошлись. Вот и всё знакомство.

— Ай да девка! — Неожиданно рассмеялся сотник. — Врёт ведь и не краснеет. В глаза смотрит нагло, с вызовом и взгляд не опускает. Никакого уважения к тому, кто Господом выше её поставлен. — Он вдруг гневно свёл брови и стал серьёзен. — Кто такая? Ответствуй немедля, али кнута отведаешь, несмотря на заступничество моего воспитанника.

— Лекарка я, — пожала плечами Февронья. — Пришла вот роженице помочь, а тут вы злобствуете.

— Коли пришла, так помогай, чего стоишь. Нам проехать надобно. — Прорычал Архип. Эта наглая девка его уже начала раздражать.

— Так езжайте, — вновь пожала плечами Фева. — Лесом-то крюк небольшой, кони пройдут, да и вы не задержитесь более чем лясы со мной точить.

— Дура! — Едва не огрел её плетью Архип. — А обоз с зерном, что за нами идёт, как меж деревьев проедет? Лезь в телегу немедля и помогай бабе опростаться, а потом убирайте помеху с дороги. И быстро нас в Рязани заждались!

На этот раз Февронья промолчала. «Не буди лихо», — говорят в народе, а она и так сверх меры нагрубила знатным путникам, но да как было сдержаться, когда они невинного человека плетьми зашибить собирались. Она нырнула в телегу, где под холщовым навесом, в соломе, уже едва слышно стонала молодая роженица.

Роды Феве принимать не впервой, не раз уже, несмотря на молодость, помогала на свет дитя явить, но здесь всё сложно оказалось, ребёночек ножками вперёд шёл, а не головкой, как тому положено, здесь сноровка нужна и знания лекарские, спасибо тятьке за науку, она ведала, что делать в таком случае. С молитвами, да со знаниями своего дела, всё у неё получилось.

Наблюдающий за всем происходящим, так и не поднявшийся с земли цыган побледнел, а затем улыбнулся, когда раздался из телеги женский крик, а через мгновение и детский плач. Он встал на колени, достал из-за пазухи нательный крест и зашептал молитву.

— Надо же, и прям крещёный, — скосился на него сотник. — Не соврал ведь мужик. — Тебя как звать-то, ромалэ?

— Тагар, — перекрестился тот.

— Ну что же, Тагар, баба твоя родила, так что убирай телегу с дороги, и молись за здравие княжича Давида, и за доброту его, что не покарал за дерзость.

— А можно к вашему обозу пристроится? — Стрельнул ставшими вдруг хитрыми угольками глаз цыган. — Вы, я вижу люди добрые и разумные, а моей семье такие князья и надобны, мы таких и разыскиваем, чтобы осесть значиться под их крылом. Служить будем по совести, и много не затребуем. Нам бы хлеба кусок, воды глоток, крышу над головой да защиту от ворогов?

— Сын у тебя, — показалась из телеги Февронья, вытирая тряпицей испачканные кровью руки. — Тяжкие роды были, но всё обошлось, жить будет и жена, и ребёнок, теперича отдых твоей бабе нужен. Кушать хорошо надобно, лучше мясо, и пить поболее, лучше молоко, да только где всё это добро сейчас раздобыть не ведаю, голодно у нас в землях Рязанских.

— Так, меня княжич на службу берёт, — вновь стрельнул глазами на Давида цыган. — Под его справедливым крылом сытно живётся.

— Вот же наглец, — рассмеялся Давид. — Это когда же это я тебя на службу-то взял? Не припомню такого.

— Так где же ты, батюшка, себе более верного слугу ещё найдёшь? — Нисколько не смутился Тагар, но всё же не спешил подниматься с колен. — Да я ради благодетеля на всё способен, жизнью даже само́й рискну ради услужения.

— Ты лекарке за работу вначале заплати, спасибо скажи, в ножки поклонись за спасение своей бабы с дитём, а потом в хвост обоза ступай. До Рязани провожу, а там глянем, кто ты есть такой на самом деле, — улыбнулся наглому цыгану княжич и повернулся к Февронье. — А ты девка, ещё раз на моём пути встретишься и дерзить посмеешь, выпорю. Исчерпала ты запас моей доброты, так что поостерегись!

Через полчаса Февронья осталась на тропе одна. Она смотрела в сторону уехавшего обоза и думала, что если все князья такие, так может лучше за сына мельника замуж пойти.

Глава 5 Казнь

Февронья не хотела идти в город, не лежала душа на злодейство смотреть, но отец настоял на своём.

— Казнь, конечно, зрелище не дюже приятное, но зато после неё гулянья будут и ярмарка, по поводу очищения земель Рязанских от бунтарей. — Убеждал он дочь. — В твоём возрасте жизни радоваться надо, как все бабы обновками интересоваться, мужа себе достойного подыскивать, а не глупыми мечтами о княжиче суженом яко бы самим Господом, голову забивать и вздыхать по ночам в подушку. Прикупим на ярмарке тебе отрез цветастый на платье новое, да чтобы красные маки, да по зелёному полотну, ещё две кружки глиняные расписные, а то старые ужо поднадоели, а одна даже треснула. Затем у лоточников калачей возьмём да взвара ягодного для запивки, и на кулачный бой пойдём смотреть, не видано было ещё такого, чтобы Рязанские, да супротив Муромских на кулачках сошлись, говорят сам княжич в ряд встанет, ну а опосля будем скоморохов смотреть, дюже смешно они коленца выкидывают, а ещё баянов слушать о делах дней стародавних и славных.

В общем слово моё нерушимо: «Собирайся. Сарафан цветастый, тот что от матушки, царствие ей небесное остался, одевай. Лапти новые, плат на голову покрасивше, и пошли в Рязань».

Всего две седмицы прошло после встречи Февроньи с Давыдом, а столько всего произошло за это время, что вспоминать, аж дух захватывает. Побили Рязанские ратники в союзе с Муромскими бунтарей, а лжекнязя Илью, бабы у колодца бают, яко бы сам княжич Давыд пленил. Нагнал татя, сбежать решившего, на вороном коне богатырском, и дубиной из седла вышиб. Врут ведомо, какая дубина у княжича-то? Не по сану ему такое-то оружие, у него в руках меч должон быть, аль копьё вострое, ну да сплетни на то и сплетни, чтобы им вполовину верить, вот Фева и не верила в эти бабьи сказки.

Опосля победы над самозванцем, всю рать бунтарскую казнили, никого не пощадили ни раненых, ни сирых, ни убогих, даже тех, кто мертв на деревьях развесили. Для острастки говорят надобно так, что бы неповадно было, кто в будущем супротив власти княжеской пойти соберётся.

Попа Геронтия, что с Ильёй бунт поднял, на кол посадили, в аккурат напротив красных, городских ворот Рязани. Неделю маялся бедолага, пока Богу душу не отдал, теперича, опосля суда княжеского, на небесах его по делам грешным судить будут. Фальшивый тот поп оказался, его ещё три года назад сана лишили за вольнодумство и спесь, а он не согласился, рясу не по чину натянул, крест на пузо повесил и свою церкву организовал — раскольничую. Грех то великий, на вере-то скоморошничать, да народ сказками смущать. Ну да Бог ему судья.

Дюже кровавое это зрелище, когда человека живого, да на кол сажают. Смотреть страшно, как он вопит и от боли в муках корчится, да вот только как помер Геронтий, так сразу дождь и пошёл. Видать угодна была Господу смерть лживого попа. Искупил он муками свои грехи и грехи народа Рязанского, а как дождь пошёл, так и зерно раздали крестьянам, что из Мурома обозом привезли. Вот уж праздник был, так праздник, мужики и те плакали, князя славя. А как тут сдержишься, когда уже приготовился из-за засухи, голодом грозящей, близких на погост нести.

На Духов День назначили казнь главного лиходея — Ильи. Колесуют татя на главной площади прилюдно, перед тем все его грехи с грамоты зачитав. На этот день молебен, и крестный ход назначили, ещё ярмарку и народные гулянья. Князь Глеб обещал более десяти бочек мёда хмельного выкатить, бесплатно чарки наливать всем мужикам желающим, бабам да девкам квасу тёмного в избытке, а ребятне малолетней леденцов сладких.

Дорога в Рязань пахла смертью. Трупный запах резал глаза до слёз. На каждом дереве по повешенному, вороны пируют, каркают, наслаждаясь разлагающейся плотью, изредка вступая меж собой в драку. Жуткая картина сокрушительной победы княжеской дружины над бунтарями. Снимать трупы запрещено аж целый месяц, оплакивать близким также запрещено, под угрозой смерти. Хочешь висеть рядышком — то оплакивай, на то твоя воля, только вот уж не обессудь потом, указ князя выполнится несмотря на все мольбы о пощаде.

В начале страдника (июля), всех повешенных сожгут, а прах по ветру развеют, чтобы и духу от них не осталось, уж очень осерчал князь Глеб на бунтарей.

А вот впереди и стольный град на взгорке! Стоит красавец на берегу Оки-матушки, радуется солнышку, да ветру вольному, шумит, как улей растревоженный, голосами людскими за крепостными стенами, даже издали слышно гомон разрастающегося по случаю праздника торга. Нет Рязани дела до всех этих смертей по округе развешенных, видела она их великое множество на своём веку-то, и осады пережила, и разорение лютое, но каждый раз возрождалась из пепла, как бессмертная птица Феникс. Люди для неё, что те блохи смертные на теле огромного пса проживающие, а она хозяйка букашек этих, и вечна, а потому стоять ей на берегу Оки до скончания времён, не обращая внимания на все беды и радости людей-блох!

А по реке лодьи под квадратными парусами снуют. Туда-сюда, сюда — туда, разгружаются у причалов и снова грузятся, купцы товары везут, самое время для них, не каждый же день праздничная ярмарка. Ворота дубовые распахнуты, а в них два стражника с копьями в остроконечных шлемах. Кольчуги до блеска начищены, жирком смазаны, горят на солнышке, на каждом ратнике сапоги красные и улыбка до ушей. Сегодня никого не досматривают, по поводу праздника вход свободный, татей-то всех перебили в округе, некому злобствовать в стольном граде.

Река людская на площадь течёт к княжескому терему. Люди толкаются, смеются, гомонят, сплетничают, всегда так бывает, когда народ вместе собирается. Радость-то она завсегда там, где победа да хмельное обещано, а то, что казнили многих, и впереди ещё одно колесование, так сами дурни виноваты. По что бунт затеяли?

Течёт радостная река людская смотреть, как лиходея жизни лишать будут, слушать, как от боли кричит Илья-лжекнязь. Несёт поток Февронью на площадь, к княжескому терему, а там уж и колесо, поболее, чем у телеги на столб прибито, в аккурат напротив красного крыльца княжеского терема. Смотреть на орудие мученической смерти девушке больно. Тать этот, самозваный Илья, несомненно наказания заслуживает, за то хотя бы, что едва отца жизни не лишил, а уж за то, что народ на братоубийственную свару сватал и подавно, но зачем же так жестоко? Как на такую смерть смотреть тому, кто от смерти да болезней людей спасает? Но назад, супротив течения уже не повернёшь.

Людская река вынесла Февронью и её отца, в самый центр площади. Отсюда хорошо видно и крыльцо княжеского терема, и колесо пыточное, и небольшой помост рядом для палача, на котором толстый металлический прут уже приготовлен.

Народ ждёт, волнуется, время идёт, ничего не происходит, а уж и выпить, и погулять охота! Но вот, наконец, распахиваются ворота терема, и на красное крыльцо выходят князья со свитой. Впереди Глеб с женой, а рядом, на полшага подалее, знакомец давний Февроньи, Давыд, оба в расшитых золотом кафтанах да в красных сапожках, а жёнка княжеская в сарафане синем, цветастом да кокошнике высоком, серебром да жемчугом отороченном. Этакая пава да и только. Следом воевода Рязанский и дядька Архип, в начищенных до блеска, и салом смазанных кольчугах рука об руку, а уж далее и бояре из ворот появляются, нарядные, щеками пухлыми подрагивают, улыбки радостные растягивают, а глаза хитрые, по сторонам стреляют, прибыль выискивают.

Изредка, вольно, аль невольно, а Февронья на Давыда посматривала.

Бледен княжий сын, вот вроде и улыбается дядьке Глебу, речи с ним ведёт, а видно, что не нравится ему всё происходящее, хотя сам и был тем, кто войско Илюхино побил, а потом и воев пленных по деревьям развешивал. Понятно, что это долг его — казнить да миловать, и народ жестокость эту ему простит. Народ вообще всё князю простит, кроме слабости и нерешительности, потому как слабость и нерешительность власти, приводит к нищете и крови людской.

Привык Давыд к смертям. В сече ворогов убивал во множестве, для того и дан ему меч вострый. Казнил, согласно княжеской воли, тех кто виновен, на то и власть в руках. Да вот только колесовать татя не хочется. Мученическая смерть прилюдно может из лиходея героя сделать, а этого допустить никак нельзя. Повесить гадёныша, аль голову на плаху, и хватит с него славы!

Февронья, хоть и далече стоит, и мыслей его не слышит, но с ним согласна. Казнить надобно, но зачем же на такие муки отправлять? Не по-христиански это! Бог милостив даже в наказании, так почему бы и тому, кому он власть в руки дал не проявить милосердие? Смерть может быть разной, Февронья видела и лёгкую, и в муках, а потому никому страданий не желает, даже ворогу. Помолится она опосля в церкви за помин души грешного Ильи. Конечно же, виновен он, за то и смерть сейчас лютую примет, но пусть Боженька, на суде своём, проявит милость к заблудшей во грехе душе, и не наказывает жестоко.

— Ведут! — Взорвалась единым воплем толпа.

С заднего двора, там, где конюшня и узилище, двое стражников вели осуждённого, а сзади, в чёрных одёжах, шёл и тот, кто приговор исполнит. Страшный человек — этот палач, а судьба его ещё страшнее.

Налетели как-то на земли Рязанские степные разбойники, и первой на их пути оказалась деревня, где и жил в ту пору нынешний заплечных дел мастер Фома. Дома пожгли вороги, мужиков побили, жёнок снасильничали, да кого-то тоже поубивали, а кого с детишками и в полон повели. Всё это видел Фома собственными глазами. Видел лютую смерть опозоренной жены, о пощаде молившей, видел слёзы уводимого в чужую сторону сына, да вот поделать ничего не мог, потому как в груди у него стрела, нога в двух местах поломана, да в боку рана от копья басурманского кровью хлещет.

Стонал умирающий Фома, подняться тужился, за вилы взяться, но не давал ему Господь сил ворога покарать, и месть свершив, самому достойно к престолу его уйти. Были у Бога на него другие планы. Именно для того, что бы татей казнить и сберёг ему он жизнь.

Прибывший лиходеев гонять князь Глеб с дружиной, степняков побил, Фому на излечение знахарю отдал, полон басурманский освободил, да вот только сын будущего заплечных дел мастера к этому сроку ума от боли да потерь лишился. Улыбается теперича всем с тех пор сердешный, а в глазах пустота да боль нечеловеческая.

На службу взял князь Фому, а тот, очерствев душой от бед пережитых, убивал да кости ломал кому велели так, будто и не человек был перед ним вовсе, а тварь бездушная. Карал бедолаг — словно дрова колол. Ни улыбки ни брезгливости не испытывал, работал — работу кровавую, так же как работает свою плотник, аль гончар-глиномес.

На колесе Илью ликом в небо разложили, руки-ноги к ободам привязали, а Фома на помост взобрался, прут железный в запястье толщиной, в руки взял и стоит себе спокойно, на князя смотрит, указа к казни приступить ожидает.

Недаром люди говорят, что ожидание смерти — страшнее самой смерти. Всё сжалось в груди Февроньи. Вот вроде тот тать на колесе распят, который едва тятьку жизни не лишил, да и её кнутом по спине больно и унизительно обидел, а всё одно жалко горемычного. Битый весь, тот Илья, истерзанный, видать уже не одну муку под пытками стерпел. Ноздри рваные, глаза синяками бордово-синими затекли, пальцы рук и ног ногтей лишились, рубаха на нём смертная, кровью так измазана, что и не понять какого до того цвета была. Лежит сердешный к колесу привязанный, стонет, в небо, как на икону молится, смерти быстрой у Господа просит.

— Смотри, народ Рязанский! Вот тот тать-самозванец, который недоброе задумал и бунт против князя своего, самим Богом на стол поставленного, поднял. — Вскинул руку, и вышел вперёд Глеб, обратившись к мгновенно притихшей толпе. — О пощаде теперича молит, смерти быстрой просит, а когда злобствовал, о пощаде думал? Да не только в том его вина, что со своим подельником, саном лишённым Геронтием, народ смущал, а и в том, что годов пять назад девку снасильничал, обещал жениться и бросил, сбежал и коня у соседа Первуши увёл. Видаки тому злодеянию найдены и сюда для опознания доставлены. Подите сюда, — он властно махнул рукой, и на его призыв вышли двое, мужик и баба с дитём четырёх годов, за руку. — Опознаёте?

— Он, лиходей тот, — кивнул мужик, сорвав с себя шапку. — Это он моего коня со двора увёл.

— Да, — кивнула баба и, перекрестившись, заплакала. — Вот сын его, безотцовщина, — она присела и поцеловала в лоб мальчика. Опозорил меня тать на весь Божий свет. Кто теперича замуж с дитём-то возьмёт?

— Смерть Ироду, — загомонила толпа. — Колесовать лиходея.

Глеб не торопился отдавать приказ к казни, он держал долгую паузу, давая людям прочувствовать до глубины души всю вину преступника. Ничто так не заводит толпу, как собственные выкрики, и даже тот, кто ещё совсем недавно сомневался в правильности столь жестокой кары, очень быстро заполнился праведной ненавистью. Лёгкая смерть — это подарок, которого тать не заслуживает. Кости ему ломать и слушать, как вопит от боли — вот теперь самая прекрасная музыка для ушей возбуждённой толпы.

Только Февронья не желала такой смерти Илье. Пусть он и заслужил своими поступками казнь, но не такую. Что за удовольствие смотреть, как человек мучается? Чем тогда остальные, призывающие его колесовать от него отличаются. Разве такому учил Христос. Разве этого хотел, всходя на крест? Он учил прощать, и даже предателя Иуду простил перед мученической кончиной.

Она посмотрела на стоящего рядом с Рязанским князем Давыда, словно прося у того помощи, и он увидел её взгляд. Выхватил из толпы очами васильковые глаза и побледнел. Вину свою увидел в этом взгляде княжий сын. Не нравилась ему такая казнь, но он молчал, потворствуя этим излишней лютости Глеба и собственного отца. Не решался выступить поперёк воли князей. Боялся чего-то, а чего? Что папка да дядька лоб наморщат? Разгневаются? И что? Он перестанет после этого быть князем? А может он перестаёт быть князем именно сейчас, не являя свою волю и скрывая недовольство под фальшивой маской безразличия? Нет, он князь по праву рождения, он князь по воле Господа, и не позволит никому навязывать себе чужую волю!

— Погоди, дядька Глеб, — коснулся Давид плеча князя. — Даруй татю быструю смерть, свои муки он уже под пытками испытал, и вину признал, не нужна лишняя жестокость, не понравится она Господу нашему, ведь он даже врагов прощать учил.

Такие слова не понравились князю Рязанскому, и лицо его вспыхнуло раздражением, но на то он и князь, чтобы уметь сдержать свой гнев.

— Твой отец, и тот велел, или на кол татя, или колесовать. Не уж-то против его воли пойдёшь? — Процедил он сквозь зубы.

— Против отца не пойду, а против дела неугодного Богу пойду, — нахмурился княжич. — Казни татя по-быстрому, без долгих мук. Ведаю я, что Богу так угодно.

Глеб задумался. Есть своя правда в словах племянника. Жестокость порождает жестокость, а её в княжестве и так вдосталь в последнее время. Но явив милость лёгкой смерти, не будет ли он выглядеть в глазах людей слабым? Против слабого властителя бунт вновь быстро поднимется, всегда найдётся тот, которому стол Рязанский сладок покажется. Так как поступить? Колесовать, или голову срубить без лишней пытки? Вот же племянничек, задал загадку, а ему решать…

— Добро, — кивнул Глеб Давыду и поднял руку, призывая толпу к тишине. — Слушай люд Рязанский, княжескую волю. — Раздался его громкий голос, наполненный несгибаемой волей владыки. — Тать сей, — он кивнул в сторону распятого на колесе Ильи. — Заслуживает смерти, и это не обсуждается. Но во имя Господа нашего, учившего к всепрощению и любви, дарую лиходею лёгкую смерть. Велю казнить его дроблением прутом металлическим лба до смерти. Да будет на то моя воля.

Тут же свистнул прут, выполнив княжью волю, превратив голову Ильи в одно сплошное месиво костей и плоти. Фома знает своё дело и не промахивается. Даже вздрогнуть казнённый не успел, как помер. Толпа взвыла, а Февронья перекрестилась и с благодарностью посмотрела на княжича. Тот вновь увидел её взгляд, улыбнулся кончиками губ и едва заметно кивнул. Очередная тайна образовалась между ними.

«А не такой уж он и плохой человек — этот княжий сын, а значит, и не все князья лиходеи. Может, и вправду есть среди них один, который ей самим Ангелом сосватан, просто не встретился ещё на пути девичьем?» — Улыбнулась княжичу Февронья, и понесла её людская река на ярмарку.

Глава 6 Кулачный бой

На праздник, Андрей Боголюбский, прислал своего сына Изяслава. Быстро Владимирский князь сориентировался в обстановке. Даже грамоту с отпрыском передал князю Рязанскому с поздравлениями в успешном подавлении бунта, и всемерной поддержке брата своего. Вот нет у мужика совести, так как этот самый бунт он сам и организовал, о чём под пытками сознался лжекнязь Илья. Ну да своры княжеские настолько грязные, что подчас сыновья отцов собственных, ради власти травят, братья кровные друг дружку режут, а тут седьмая вода на киселе, даже если и родственники, то настолько древние, что даже былины об этом забылись.

Чего только ради трона не делается. Нож в спину воткнуть, там дело привычное, и всё это с улыбкой на устах, всё под личиной благих помыслов, всё под личиной процветания княжества, и заботе о народе, да защите его от лютых ворогов, а на самом-то деле всё из-за банальной жадности. Так уж создан человек, что всё и всегда ему мало, и князья тут не исключение. Только смерду хлеба да мёда мало, а князю земли да казны. Даже Христос побороть в душе человеческой золотого тельца не смог, настолько тот силен оказался. Есть конечно исключения, да вот настолько они редки, что и не верится в них вовсе.

Пришлось Давыду обиду да злость свою запихнуть куда подальше да улыбаться Изяславу свет Андреевичу, как лучшему другу. Да что здесь поделаешь, когда отношения налаживать между княжествами надо, ведь у отца на Владимирцев большие планы. Вместе с ними на Чернигов идти собирается. Ну и что, что бунт организовал в Рязани Андрей. Не в Муроме же организовал, да и кто из власть держащих, или к ней же приближённых не организовывал бунтов этих да заговоров всяких? Кто не старался нагадить соседу, да под шумок землицы оттяпать, а то и стол со всей вотчиной отхватить? Нет таковых, все грешны, кому власть в руки дадена.

На пиру сидели они рука об руку. С одной братины мёд пили, шутками перекидывались, а потом сговорились на ярмарке, что после казни, на кулачках сойтись в забаве народной, стенка на стенку побиться. Один княжич Владимирских поведёт, тех что с ним с дружиной пришли, а другой Рязанских да Муромских, потому как у Рязанских своего княжича нет. Правила также обсудили, чтобы всё чин по чину и без обид. Сговорились так: Кому из бойцов первую кровь пустят, тот выходит из побоища, кто упадёт, также вон с состязания. На одного кидаться гуртом не возбраняется. Побеждает тот, у кого последний драчун на ногах останется. Княжичи, хоть и ведут свою стенку в бой, но общим правилам подчиняются, никаких им согласно чину поблажек не будет.

Руки пожали и на том разошлись потчевать.

Ярмарка — самая главная потеха для народа. Здесь и байки послушать, и товаров заморских, коих у местных торговцев в обычный день не достать, прикупить можно, и скоморохов забавных посмотреть — посмеяться, да и себя показать во всей красе люду честному, потому и наряжаются в такой день во всё самое дорогое, красивое да новое, не скупясь на затраты. Лучше седмицу поголодать, чем опозориться!

Обычно и отец Февроньи в ярмарочный день на торг мёд носил, да только в этот раз не взял с собой ни единой крынки, решил дочку побаловать, не всё же работать, иногда и отдохнуть можно себе позволить, чай не бедствуют они, не побираются.

Живут обычно бортники зажиточно, если не ленятся конечно, да брагой не маются, то всегда в достатке прибывают, и хлебушко, и маслице в закромах водится, да и лекарское ремесло доход приносит, пусть и маленький, так как всё больше за благодарность Фрол с дочкой лечат, но всё же нет-нет, а полушка, пусть и медная да капнет.

Гуляли по ярмарке, скоморохов смотрели, баяна слушали про славный поход Олега Вещего на Царьград. У лоточницы, бабки на колобок похожей, с глазами на выкате, по калачу себе купили. Ох и ароматный тот калач, аж дух перехватило! Так и нет ничего в том удивительного, с утра-то и крошки во рту не было, а время уж далеко за полдень, вон и солнышко уже за княжий терем закатилось, верный признак, что к вечеру день клонится. Калач тот, маслицем сверху сдобренный, хрустящей корочкой лоснится весь, в рот сам просится, аж слюной захлебнуться можно. К нему у другого лоточника, мальца годов восьми, морсу брусничного на меду прикупили. Кисло-сладкий напиток очень даже впору в жару-то пришёлся, с лесным ягодным духом, да с лёгким привкусом воска пчелиного, очень даже на запивку к калачу румяному подошёл.

Ещё, как и обещал, отец на ярмарке купил Февронье отрез на платье. Долго торговался с купцом Новгородским, но цену намного сбить не смог, так как такого товара на торгу более не было. Дорого заплатил, но ткань тонкая, заморская, откуда-то с востока привезённая, того стоила. Как тут устоять? Только вот на кружки новые серебра уже не хватило. Жаль, но придётся пока старыми пользоваться.

Отрез на загляденье! На васильковом поле россыпь белых ромашек. Фева как увидела такое чудо, так едва речи не лишилась. Сарафан выйдет такой, что в деревне все девки от зависти коромысла перегрызут. Гордыня — это конечно, перед другими-то нос задирать, но так хочется выделиться. Да и не грех это вовсе. Какой же в том грех, коли девица себя показать желает? Парни, так те силой, удалью да умом соревнуются, а девы всё тем же умом, но самое главное статью да красой своей ни на кого не похожей выделиться пытаются, а наряды, румяны да коса тугая, в том первые помощники.

Коса, конечно же, в том первое средство. Косу, пока в девках показать не зазорно, это когда уже мужья жена станешь, то под плат прятать надобно, а то сраму не оберёшься, но до того: Потуже заплести, да так, чтобы пониже талии через плечо опускалась, ещё туда нить серебряную, аль ленту цветастую, ну а на худой случай и цветы в радость. Выйти, к примеру, к тому же колодцу, посередь деревни, да задорно так головой тряхнуть, с одного плеча на другое волосья перекинуть… Да так тряхнуть, чтоб солнышко в каждой волосинке заиграло…

Эх-ма! Коса тугая, талия тонкая, грудь высокая, щёки румяные — кровь с молоком, бровки угольком подведены, а на губках чуток маслица для блеска… Ну чем вам не княжна-боярыня? Пусть завидуют!

Сарафан шить непременно надоть приталенный, да так чтобы поясок под грудь, надо же выделить формы свои девичьи, чтоб парни вслед рты пораскрыв оборачивались, спотыкались, да падали, а из-под подола почти в оземь, да чтоб чуток туфельки кончиками видны, и чтоб обязательно красненькие, глаз мужской загадочностью дразнящие. Недаром же «красота» да «красное» от одного слова «краса» происходят, вот и должны непременно быть красные и никак иначе!

Так размечталась Февронья, что и не заметила, как из ворот городских вышла, да едва мимо поляны, где кулачный бой состоятся должен, не прошла. Кабы не отец, так и проскочила бы мимо, зазевавшись, вовремя тятька за руку одёрнул.

Народу тута собралось видимо — не видимо. Когда ещё такую забаву, где князья друг друга по мордасам мутузить будут посмотришь. Стенка на стенку и так забава весёлая, а здесь вдобавок ещё такое диво, потешное объединённое войско Муромско-Рязанское. Владимирским гостям тумаков навалять грозится, а те в ответку лишь улыбаются: «Грозитесь, грозитесь, а верх-то всё одно за нами останется».

Стоит народ, волнуется, мёдом, бесплатным с княжеских погребов, подогревается. Добрый мёд, стоялый, в голову хорошо хмелем бьёт, — не поскупился князюшка Глеб-благодетель, порадовал люд честной. Уже и об заклад многие мужики бьются, кто кого победит спорят, да так спорят меж собой, что до драки доходят, даже стражникам иногда вмешиваться приходится, дабы унять дебоширов.

Бойцы появились из Красных ворот. Все как один рослые молодые парни из дружин княжеских в основном из новиков, как говорится, косая сажень в плечах, силушки в каждом столько, что повстречай такого в лесу медведь, поостережётся да в сторонку отойдёт, связываться-то с таким себе дороже. Ребятки все по пояс голые да босые, у каждого кулаки белыми тряпицами туго перетянуты, только у Давидовых бойцов порты синие, а у Изяславовых красные. Идут вразвалочку, меж собой шуточно переругиваются, к драке подготавливаются, а впереди князья молодые вышагивают, аки петухи бойцовые хвосты распушили, пред друг дружкой красуются, спины, что та струна вытянуты, животы поджаты, плечи расправлены, носы задраны, мышцами в руках перекатывают, ухмыляются, девкам подмигивают.

Красавцы все же дети властителей, что тут и говорить, даже чем-то меж собой схожи. Оба высокие, статные, плечи широкие, бёдра узкие, движенья что у той рыси плавные да быстрые. Длинные волосы русые у обоих на макушках лентами перетянуты, каждая под цвет портов своих бойцов, бороды да усы ещё по молодости куцые, но аккуратно пострижены да расчёсаны, осанки гордые, взгляды жёсткие, ну прям орлы, да и только. Февронья даже загляделась. Ничего, её-то князь, ангелом обещанный не хуже этих будет, а то и получше.

Взгляд её и здесь, как на площади, встретился с глазами Давыда, да так и остановился в нерешительности, не отвесть. Ну прям морок какой-то, да и только. Глаза в глаза глядят и не оторвать друг от дружки взор-то. Колдун, что ли, княжич этот? Вон как смотрит окаянный, словно примёрз взором. Пока от ворот шёл, улыбался, а как увидел глаза васильковые так тут же серьёзным и стал, шагает, а ничего более и не видит. В краску супостат вогнал девушку, вот вроде и не шибко робкая она, а тут глянь-ка — зарделась вся, и сердечко как птичка в силках трепещет. Ну точно колдун!

Только когда Изяслав Давыда по плечу хлопнул, только тогда княжич взгляд и отвёл, словно из омута вынырнул, понять никак не может, где находится. Точно эта девка — ведьма, а ни какая не знахарка. С чего бы тогда такая напасть посреди толпы людской приключилась? Виданное ли дело, чтобы княжий сын себя потерял и забыл, куда шёл?

Сотня парней встали друг напротив друга, с одной стороны столько же сколь и с противоположной, всё по-честному. Сто бойцов кулачных стоят, зубы в улыбках скалят. А как же тут не радоваться, коли впереди такая забава? Два княжича, подошли друг к дружке поручкались, угрозами шутошными друг дружку подначили и вернулись каждый к своим.

Посерёдке меж двумя рядами бойцов, вышел сам князь Глеб. Сказал слово доброе собравшимся за подмогу в подавлении бунта, поклонился в пояс на все четыре стороны, перекрестился, всё чин по чину сделал, да и махнул рукой в знак начала. Махнул, да бегом в сторону, а то парни зашибут ненароком старика в горячке боевой, уж больно эти ребятишки до драки охотчивы.

Что здесь началось. Парни друг на дружку в кулаки кинулись, а толпа вокруг свистом, да ором взорвалась. Такая карусель завертелась, что дух захватывает. Не раз видела Февронья бои стенка на стенку, частенько парни деревенские сходились удаль молодецкую показать, но такую потасовку смотрела впервые. То не мальчишки да отроки в шутошной потасовке сошлись, то витязи опытные на серьёзную сечу вышли.

Движения у парней как у зверей лесных, плавные да быстрые. Кулаками не бездумно, как попадя махают, а всё со смыслом направлено в цель, вроде как и без размаха бьют, с ленцой какой-то, а как попадёт такой кулак в противника, так тот с ног долой, и на выход с поляны к зрителям присоединиться, свистом да криками товарищей поддерживать.

Особенно завораживающая схватка промеж двух княжичей случилась:

Как две рыси друг напротив дружки кружат, руки как мельницы крутятся, ноги танец замысловатый вразвалочку вышагивают, вроде вальяжно это у них выходит, даже неторопливо как-то, да только всё это видимость одна, потому как в единый момент, словно по уговору, в буйный ураган оба превращаются, и ну кулаками махать, аж не уследишь за движениями-то. Мелькают руки княжичей, а ноги как копыта жеребцов землю взрывают, не люди, а демоны какие-то, право слово. Один ударит, а второй в сторону отклонится, пригнётся, али отпрыгнет, да так ловко, что кулак соперника мимо пролетит, и тут же сам бьёт, да только всё тоже мимо, ловок противник, сызмальства бою дядьками обучен.

Бывает, на миг отвлечётся один из княжичей, чтобы значит одному из своей ватаги в потасовке помочь, махнёт кулаком, наземь зазевавшегося противника уложит и вновь к своему поединщику, а тот уж в лоб прицелился, знай не зевай, уворачивайся, а то к зрителям вмиг отправишься.

Толпа ревёт, свистит, а княжичи и не слышат этого вовсе, не отвлекаются, потому как соперники они серьёзные, и ошибки не простят. Моргнёшь и вмиг с землицей-матушкой поцелуешься, а значит, проиграешь. Уж половина из ватаг их, к толпе беснующейся присоединилась, проиграв в потасовке. У кого нос разбит, у кого губа, а у кого и синяк под глазом наливается, стоят, оправдываются, что не повезло просто, вот если бы… А княжичи всё меж собой воюют, так ещё ни разу друг по дружке и не попав.

— А Муромский-то красава! — Рявкнул, силясь перекричать гул толпы, пригнувшийся к уху Февроньи отец. — Одолеет вскорости Изяслава-то.

— А по-моему они на равных бьются, — пожала плечами девушка.

— Не скажи. Вон у Владимирского грудь как вздымается, дышит, что тот конь загнанный, устал парень, а Давыд словно только что в бой вступил. Ещё чуток и уронит на землю супротивника княжич-то наш. — Улыбнулся Фрол. — Решён бой ужо, домой вскорости пойдём. Хорошую я драку видел, будет мне, что мужикам опосля рассказать.

Февронья слушала отца вполуха, потому как смотрела в этот момент на своего давнего знакомца, благородного происхождения и думала:

Каждая их встреча происходила после сна вещего, где Ангел ей князя в мужья сватал. Может, неспроста это? Может Давыд и есть тот самый, который ей небом выбран? Как-то непонятно всё. С одной стороны вроде как парень этот и княжий сын, да вот только младший он, и после отца на престол взойдет Владимир — старший, а значит, младшему князем не бывать, пока старший жив, но Феве-то настоящий, князь обещан?

Нет, думай тут, не думай, а встречи эти именно после снов происходят, а значит, Давыд и есть суженый! Непременно станет он князем земель Муромских, а она княгиней! Всему свое время, и спешить — значит Бога гневить. Свадьбу люди играют в возрасте юном, а князьями становятся мужами взрослыми. Времечко повзрослеть для того надобно, а за это времечко многое случится может, и потому чтобы князем стать, Давыду нужно годков немного прожить. Придёт срок, и всё же взойдёт он на престол княжеский, рука об руку с женой Февроньей, потому как в том Божья воля, а противица ей грех великий!

Бой кулачный закончился. Свалил всё же, как и говорил отец, Давыд Изяслава на землю. Единым ударом в грудь дух вышиб, и не останавливаясь к своим бросился помогать, а потому бой быстро завершился. С такой-то подмогой синие шустро одолели красных.

— Лихой в Муроме княжич, — улыбнулся отец. — Сейчас противники побратаются и пировать пойдут, да и нам пора в дорогу.

— Это муж мой будущий, — кивнула в сторону Давыда Февронья, гордо приподняв голову.

— Вот же дурында упрямая. Выкинь ты эту дурь из головы, дочка, — вздохнул Фрол. — Невеста у него, в землях заморских сосватана. Не быть никогда крестьянке женой князя. Спустись на землю и прими сватов от сына мельника. Года идут, а ты всё дурью маешься. Скоро тебя старуху-то, и юродивый, что на паперти милостыню собирает, замуж не покличет. Так и помрёшь девой старой, а я внуков не дождусь. Эх, грехи мои тяжкие. — Он обречённо махнул рукой и пошёл восвояси, не оборачиваясь, бубня что-то ругательное себе под нос.

— Не будет у него никакой кикиморы заморской, — надула губы Февронья. — Мне он Богом обещан, а значит, никуда не денется. Я княгиней Муромской буду! Верую в это, а значит, тому и бывать!

Она посмотрела на Давыда, и вновь глаза их встретились.

Глава 7 Дорога на Запад

Скучно.

Второй месяц пошёл, как в седле. Леса, леса, поля, снова леса, изредка деревеньки в несколько домов. Задремлешь, носом гриву лошади клюнешь, вздрогнешь, обернёшься, а там ничего и не поменялось. Надоело всё! Зачем за невестой ехать за тридевять земель, когда окрест своих девок полным полно. Хошь в Смоленске, хошь в Переславле, а хошь и чуток подалее где, везде у князей есть дочери на выданье, и те не прочь с Муромскими породниться. Нет же, нам из Франков подавай. Чудит князь Юрий на старости лет, ох чудит.

Пока по родным землям ехали, ещё ничего, там хоть с прохожими словом перемолвиться получалось. Конечно, чем далее от дома всё чуднее и чуднее речь становилась, но понятно же о чём бают, а как Киевские земли пересекли, так хоть вой. Одни шипят, другие лают, а эти, что теперича по дороге встречаются, так все как один поголовно картавят, и непонятно о чём картавят-то, то ли здороваются с тобой, то ли подраться хотят. Пойди их пойми.

Толмач, что с сотней в поход князем Муромским отправлен, только руками разводит, говорит, что разговор тута хоть и схожий, но говор разный у всех, и что они подчас и друг друга-то с трудом понимают, куда уж ему-то разобраться. Вот как до Тулузы доберутся, так всё понятно и станет, о чём разговор франки тамошние ведут, потому как он тому языку обучен монахом, что с тех земель в Муром пришёл, православие принял и осел в монастыре.

Чудны земли те закатные, что Европой зовутся, всё здесь по-другому и всё непривычно. Смерды при встрече на колени падают, лбом в землю, и глаз не поднимают, пока вся сотня не проскачет Затюканные они какие-то боярами своими, что у нихдворянами кличут. Живут в землянках, что те кроты, одёжку носят серую, неброскую, и все поголовно грязные и в чепчиках смешных. Города каменные здесь, но то и понятно, лесу-то мало, вот и сподобились с булыжников жильё строить. Как зимуют — непонятно, холоден тот камень, не протопишь, правда толмач говорит, что здесь и зимы дюже тёплые, снега да морозов не бывает.

Заехали ради интереса в один городишко с названием на хищную птицу похожем — Орильяк, что на пути попался. Пускать орильяки правда поначалу за стены не желали, ворота закрыли, и ну в набат бить — колотить. Едва объяснили, что к ним не тати приехали — а гости проездом в Тулузу, и воевать их не собираются. Долго думали власти городские, но все же открыли ворота, правда въехать разрешили только Давыду, Архипу, толмачу, да Тагару, который как-то быстро прижился в свите княжича после встречи на Рязанской дороге, а вот остальной сотне подалее лагерем встать велели, да так что б на виду со стен крепостных быть.

Ну что сказать. Не понравился Давыду городок этот. Дома каменные в два этажа, где черепицей, а где соломой крытые, улицы узкие. Грязно да вонюче. Помои из окон хозяйки выплёскивают прямо на дорогу камнем стеленную, потому копыта у лошадей не стучат, а чавкают. За такую-то срамоту в Муроме плетей бы выписали неряхе, а для местных — дело привычное.

Баронтамошний, как прознал, что к ним будущий зять короля приехал, так в замок свой отобедать пригласил. Красив снаружи замок этот, а вот внутри… Лучше бы уж и не заходили вовсе. Стены каменные, везде оружие да знамёна развешены, в углу чучело стоит, в доспех железный обряжено. Такой вид, взгляд воина радовать бы должен, да вот только пол соломой свежей поверх старой устелен, прелую видать убрать поленились. Запах такой, что слёзы из глаз. Посерёдке зала огромный круглый дубовый стол стоит, а вокруг кресла. Вот здесь ничего не скажешь, сработана мебель красиво и добротно, постарались деревянных дел мастера на славу. Ножки гнутые, резьбой покрыты, сиденья бархатом красным обтянуты. Величественно всё, с размахом, с роскошью, а по нужде хозяин в угол дальний ходит, срамота да и только.

За стол сели. Барон во главе стола в кресло резное опустился, рядом с ним по обе руки рыцари из ближнего круга, Давыд напротив, место почётное занял, по левую руку дядька Архип, а за спиной у них толмач да Тагар, а ещё собак свору в зал пустили. Зачем псы за обедом — непонятно, им в псарне место, а не за княжеским столом?

Вина местного за знакомство, да за здравие всех присутствующих выпили. Хорошее то вино оказалось, непривычное после мёда, но вкусное. Слуги гуся, цельножаренного в меду, принесли, фруктов разных, а вот разговор как-то не завязался. Тут и непонятки с переводом, да и уж больно нос свой задирал барон этот, всё чего-то пыжился, пытаясь казаться тем, кем не является. В общем неприятный дядька. Насилу час отсидели, сослались на то, что в Тулузе их король Филипп второй с дочерью Марией поджидает, и очень будет недоволен за опоздание, потому как он и так с королём Ричардом Львиное сердце из-за неудачного Крестового похода поцапался, а тут ещё жених из Гардарики не торопится. Поблагодарили за гостеприимство и поскорее в дорогу собрались.

Из ворот городских выехали, да чуть поодаль, чтоб не на виду жителей Орильяка, встали на ночлег. Разбили лагерь. Костров не разводили, ночи и так тёплые. Спать завалились на свежем воздухе, особенно приятном после посещения города того Орильяка.

Сон в эту ночь приснился Давиду странный:

Идёт он, значит, по полю ромашками поросшему, рука об руку с девкой той, что два раза на пути встречалась. Счастливые оба, в длинные белые рубахи одеты, босые, а на головах венцы из цветов полевых. Идут друг дружке да солнышку улыбаются, а на небе ни оболочка. Ветерок тёплый кожу ласкает, травка под ногами, как бархат приятная, и куда взор ни кинь, везде цветы белые да синь небесная.

Ромашкам конца и края не видно, и оттого в душе княжича ангелы поют, потому как расставание со спутницей своей может только на краю произойти, а так как поле это ромашками поросшее никогда не закончится, то значит и идти им вместе до скончания времён. Одно только омрачает радость княжича, хмурится спутница его, думы горькие думает, сказать желает, да не смеет.

— Что гложет тебя, краса ненаглядная? — Останавливается княжич, берёт её за плечи, разворачивает к себе и смотрит в глаза васильковые, где свет солнечный отражается.

— Не ходил бы ты в земли заморские, любый мой, — вздыхает красавица. — Не бегал бы от счастья своего. Беда ждёт тебя на чужбине-то. Болезнь лютую привезёшь оттуда.

— Не могу батюшку ослушаться, — вздыхает княжич в ответ, и глаза в сторону отводит, да не отводятся глаза-то. Разве можно отвернуться от того, кто люб больше жизни.

— Коли так, коли уж положена тебе дорога дальняя, то, значит, на то воля Господа нашего. Значит положено нам через испытания эти пройти, чтобы друг дружку обресть. Только помни, суженый мой, что хворь твою, только любовь моя одолеть может, потому как любовь эта, мне самим Богом дадена. Одна нам с тобой судьба на двоих обещана, и идти нам рука об руку по жизни вместе, и даже смерть не разлучит нас, вот только бесов до того в душе твоей победить надобно, но то мне по силам, так ангел сказал.

Сказала и растаяла, а вместе с ней и поле ромашковое пропало.

Стоит княжич на земле голой, солнцем до трещин выжженной, а впереди город чёрный и дым от него поднимается. Дорога к нему ведёт каменная, а по обочинам всё кресты да могилы. Знает Давыд, что нельзя идти вперёд, да вот только воле чьей-то чёрной сопротивляться не смеет. Несут ноги по дороге в город, где смерть лютует, а повернуть вспять княжич не может. Идёт, а в памяти всё глаза васильковые, да слова: «Любый мой».

Проснулся он от крика собственного. Так кричал, что весь лагерь разбудил. Вскочил на ноги, весь в поту липком, по сторонам озирается, где сон, а где явь понять не может. Темно ещё, месяц тонкий на небе чёрном и звёзды россыпью, а вокруг сотня ратная с мечами оголёнными, к бою готовая, князя своего защищать. Дядька Архип стоит рядом, глаза спросонья протирает:

— Ты чего орешь-то, окаянный?

— Сон приснился. Дева давешняя, болезнью стращала, и город черный, а дорога к нему через погост ведет, — Давыд вытер пот со лба и сел на землю. — Жуткий сон тот был, дядька.

— Вот чумной, напугал. Всю сотню всполошил, — усмехнулся сотник. — Тебе ли княжичу, снов глупых бояться?

— Пустое, — опустил глаза в землю Давыд. — Не боюсь я ничего. Да вот только девка та мне какой раз уже снится. Глаза её покоя не дают. Всё меня от похода в чужие земли отговаривает и болезнью пугает.

— Ведьма она, Февронья эта твоя. — Нахмурился Архип. — У ведьм тех, в жизни ничего нет, кроме зависти чёрной к любому счастью человеческому, потому как с чертями они знаются, вот тебе и весь мой сказ. Выкинь из головы девку. Тебе королевская дочь в жены обещана, а ты о чернавке сны смотришь. Помолись да ложись спать княжич, рано ещё, отдохнуть надобно, потому как дорога впереди дальняя.

Больше Февронья княжичу не снилась, словно молитва перед сном оградила Давыда от видений этих ночных. Ещё седмицу ехали они по дорогам франков. Всё те же леса, поля, да деревеньки. В города не сворачивали, одного посещения ради любопытства хватило сторицей. На девятый день вышли на мощёную дорогу. Ещё через пару дней прибудут в Тулузу ту, где со своей невестой княжич познакомится, да с тестем коронованным. Чем ближе подъезжают, тем на душе тревожнее. Какая она, Мария эта французская? Бела ли ликом, нравом насколько сварлива, хозяйка какая? Столько вопросов, а ответов нет. Вот ежели не по нраву придётся королевская дочь княжичу, то как супротив воли отца пойти, да как Филиппа второго не обидеть отказом? Ещё сон этот в памяти, беду предвещающий, и ведь сбывается…

Деревни, что по дороге попадаются, выжжены все, словно басурмане набег совершили. Пепелища да головешки одни, а людей нет, даже спросить некого: «Что приключилось тут»? — Одного бедолагу встретили, да и тот разума лишённый. Сидит на обочине, в рванину одетый, рожа опалённая, глаза в пустоту смотрят, а сам колыбельную на своём картавом языке поёт. Жутко смотреть на такое. Молча мимо проехали, завтра к вечеру на место прибудут, вот там все и разузнают, зачем юродивого попусту волновать.

Переночевали в поле, а к полудню уже почти и к месту добрались, да вот только радости от того мало. Приключилась здесь неприятность, в одной деревеньке пожарищем объятой. Людей встретили, да вот только как-то это не обрадовало.

Стоит толпа, вокруг поленницы сложенной, посередь которой столб установлен, а к столбу тому девица привязана. Поп, католической веры, молитвы читает, зло глазами на девицу зыркает, явно что-то недоброе затеял. Подъехали ближе, через толмача поинтересовались: «Что тут происходит»?

— Ведьму казним, — ответил священник. — Огню предать её надобно, чтобы скверну выгнать и душу от дьявола очистить.

«Это как же так-то? Живого человека, да пожечь? Да где ж такое виданно-то. Басурмане они что ль? Так и те только при набеге жгут, а казнить так возбраняются. Если ведьма, так её молитвой да святой водой лечить надобно, а ежели бесноватая так и на то свой обряд в церкви есть». — В душе Давыда вскипела злость, и он направил коня на отпрыгнувшего в сторону священника:

— А ну снимай со столба девку! — Зарычал княжич. Архип попытался вроде его остановить, но тот так на него зыркнул, что сотник мгновенно передумал. — Кому велено! Снимай! — Достал из-за пояса плеть Давыд.

— Ведьм огнём казнить положено, — через толмача проблеял побледневший священник.

— Ну-ка парни, отвяжите девку, а этого гнать взашей, — мотнул головой княжич, отдавая приказ сотне.

Выполнять приказ шустро парни кинулись, им и самим происходящее не нравилось, потому через минуту всё было исполнено. Попа один ратник гнал кнутом до ближайшего леса, а ведьму развязали и поставили перед княжичем. Толпа, наблюдающая за таким необычным для тех мест действием, притихла.

— Кто такова и какова твоя провинность? — обратился к девушке Давыд.

Молодая совсем, красивая, невысокая, стройная, черноволосая, да только чумазая, что тот трубочист после работы, еще платье на спине кнутом дюже подрано, да кровью заляпано.

— Жози я, господин, — упала на колени девица и зарыдала. — Преподобный Антоний меня в постель возжелал, да я отвергла, вот меня ведьмой и назначили. Не любит Антоний, когда ему перечат-то. — Перевёл толмач скороговорку девушки.

— Вот где воистину бес, — перекрестился Архип. — Поп, да девку насильничать, а как не получилось так на костёр! Что ж тут за нравы-то такие? Нельзя её тут княже, оставлять.

— Сам ведаю, — поморщился Давыд и подозвал к себе Тагара. — К себе её на круп коня сзади посадишь, как раздобудем ещё одну лошадь, так пересядет. — Он окликнул стоящего неподалёку толмача. — Узнай у местных, что с деревнями приключилось, почему все дома пожжены?

Оказалось, что мор у них. Болезнь неведомая лютует. Тело у людей язвами да нарывами покрывается, в муках помирают бедолаги, а дома с трупами опосля сжигают. На то есть совместная воля Филиппа второго, графа Тулузского Раймунда и церкви, чтобы заразу огнём известь, так лекарь с востока, из Крестового похода на Анкару, королём привезённый посоветовал, сказал что, то первое средство по борьбе с хворью, чтобы она и далее не распространилась.

Тяжело на душе стало Давыду. Сон-то вещий оказался. Действительно в Тулузу они через погост едут. Но ежели за столько вёрст от дому-то уже забрались, то как назад возвертаться, несолоно хлебавши, волю отца не выполнив? Засмеют люди, прознав, что княжич видения ночного испугался, да труса спраздновал. Нет уж. Бог не выдаст — свинья не съест. Вперёд и только вперёд, а там будь что будет. Никто не посмеет обозвать сына князя трусом.

Девку франкскую, Жозефину, Тагару за спину пристроили, и далее по дороге направились. Глядишь, часок-другой и до места доберутся.

Большой город Тулуза. Стены крепостные каменные, высокие, ворота железом обиты, да вот только крепко заперты. Не рады здесь гостям, о том с башни привратной и сказали.

— Проваливайте! Нет тут ни короля, ни его дочери. Не заезжали они в город, как про мор узнали, так мимо проехали. Графа позвать можем, да вот только он вино сейчас пьёт да обедает.

Только под угрозой выбить ворота и город на меч взять, позвали Раймунда. Крепкий мужик с залысинами, свесился с крепостной стены, подслеповато щурясь:

— Ах Давыд! Да, да, припоминаю. Его Величество велел домой тебе возвертаться, передумал он с Муромскими родниться, за графа Бургундского дочь отдаёт. Гардарика далеко, а с Бургундией отношения налаживать надобно, ничего личного, но такова политик. И ещё одно… Здесь преподобный Антоний час назад прибежал и ругался, что какие-то рыцари у него ведьму с костра сняли, а его плетьми гнали. Не вы ли те рыцари будете, уважаемые? Ах те! Что же вы против воли церкви-то нашей идёте. Ведьм огнём жечь положено, а священники у нас неприкасаемые. Нет, не тать никакой он вовсе и не прелюбодействовал, он долг свой исполнял, а вы бандиты помешали, да обидели преподобного. Анафему на вас наложил святой отец. Грех великий на вас. Правильно Филипп сделал, что отказал в родстве грешникам, видимо оградил его Господь.

Велю вам немедля ведьму на костёр, и за обиду виру церкви выплатить в два пуда серебра, а ещё мне сбор за суд в полпуда! Иначе рыцарей своих из ворот выведу и сам положенное заберу.

— Забиралка ещё не отросла, — зло пробубнил Архип и сплюнул. — Не пугай, пуганные ужо, индюк ты Тулузский. Это ж надо, такую дорогу осилить, чтобы отказ получить. Да за такую обиду на меч взять этот ваш поганый городишко, да дотла его спалить!

— Не бузи дядька, — Давыд даже рад оказался такому повороту дел. Вот не лежала у него душа к иноземной принцессе. Не видел ни разу, а отвращение уже испытывал, а после того, как неряшливый город Орильяк посетил, так и подавно. Все эти франки одного роду-племени, а значит, и нравы у них одинаковые. Ну как она, вместо того что бы полы помыть, соломой их прелой застелет, да собак ко столу отобедать пригласит? Нет уж, увольте, нам такого не надоть, мы уж лучше свою девку сосватаем, ту, что каждую седмицу в баню ходит, и дом в порядке да чистоте содержит. Пусть Мария та, с бургундским князем в своём каменном дворце, в навозе ковыряется, а мы до дому в хоромы тёплые — бревенчатые, туда где снег да мороз, где сани с ветерком да под свист молодецкий, а не дождь да слякоть по зиме.

Никаких рыцарей следом за Давыдовой сотней граф не пустил. Испугался видать, но и хорошо, что так, ведь без крови всё обошлось, хотя руки у воинов княжеских и чесались, за обиду нанесённую поквитаться. Разве так гостей-то встречают? Ну да всё, что ни делается, всё к лучшему. Впереди дорога назад, в Муром — домой. Зазря только съездили.

Глава 8 Калики перехожие

Листопад (октябрь) в этом году выдался холодным. Ещё и за середину не перевалил, а уж и снег выпал, что для этого месяца дюже необычно, да и ветра такие, что душу выдувают, тулуп и тот не спасает.

Уж две седмицы прошло, как схоронили Фрола. Помер бортник-древолаз, и помер легко. Пришёл вечером из леса, принёс туесок с сотами пчелиными, сослался на то, что спину ломит, велел Февронье салом барсучьим намазать, да спать лёг не ужимши. Так и помер во сне — как уснул сердешный. Домовину, Никола Хромой, что в деревне плотничает, ему добрую сладил, из хорошего леса, и взял недорого, почитай задарма, всего-то кувшин браги домовина и обошлась. Бабы, как и заведено, обмыли покойника водой ключевой, что б чистым перед Господом предстал, во всё новое обрядили. Поп приглашённый из церкви, что в соседнем селе недавно построена, отпел как положено, да и отнесли на погост раба божьего Фрола.

Сирота Февронья отныне, как есть сиротинушка, ни мамки, ни папки.

Встанет утром, помолится, печь затопит, корову подоит, курам даст, всё как во сне, и сидит далее у стола, на иконы смотрит и даже думы в голову не идут, пусто на душе. Аппетита нет, так и снедать готовить не хочется, да и много ли ей одной надобно. Намедни полбы наварила, так она так и стоит едва тронутая. Водички попьёт — вроде как и сытая.

Так, дни и проходят, день за упокой батюшки молится, а ночь в подушку плачет. Одиноко в доме после смерти Фрола. Никто не поругает, никто слова доброго не скажет, и заботиться более не о ком. О себе бы впору подумать, как без мужика-то далее жить? Бабе одной, пусть и лекарке тяжко придётся, да только кому теперича сватов-то принимать? Да и не нужны ей сваты, она же своего князя ждёт, а тот всё не едет. Может и вправду блажь это?

Пару раз бегала к хворым. У одного, что топором себе по ноге рубанул, рану зашила, у другого лихоманку трясучую зельем успокоила, чуток меди заработала да сала шмат с луковицей, но то слёзы. Основной достаток в семье шёл от мёда, а кому теперь по деревьям-то лазить? Не научил отец дочку ремеслу бортника-древолаза, да и не бабье это дело. Пока ещё запасы есть, но ближе к весне закончатся, хотя много ли ей одной и надо, вон полба уж какой день стоит не тронутая, видать курам отдать придётся.

Третьего дня ходила на колодец, по водицу. Бабы сплетничали, что Муромский княжич на чужбину отправился за невестой, и по зиме вроде как к свадьбе готовится. Не уж-то сон тот вещий и вправду ей чертями навеян, что бы с пути истинного своротить. Нет, не может быть такого-то, она же Ангела видела, вот как себя в отражении водицы зрела, и крылья его, и лик святой. Не могут черти так притворятся, Господь не позволит черноте в белое обрядиться, а значит, верить надобно в судьбу самими небесами предначертанную, а то, что смеются над ней в деревне, так пускай смеются, люди всегда смеются над тем, что понять не могут, аль от зависти.

А вообще, с чего она взяла, что именно Давид её суженный? Княжичей много на земле. Ангел-то, имён не называл, он только показал всадника безликого, на вороном коне, а всё остальное она сама додумала, значит может быть и кто другой ей в мужья предначертан?

Может конечно и кто-то другой, да вот только княжич Муромский приглянулся. Так в глаза глянул, что уж и не забыть. Как же хочется, чтобы именно он это был-то, да вот только поначалу не сложилось у них как-то.

Два раза встречались и всё ругались промеж собой. И чего ругались-то?..

Сама виновата! Зачем парня задевала-подначивала, татем обзывала? Какой же он тать, коли на охоту вышел? Почитай все мужики с луком, ножом да рогатиной дружат, на то они и мужики, что б жёнку и деток защищать, добычу добывать, да в дом несть, их тому с малых лет учат.

Ещё врунишкой обозвала…

Так в чём же он соврал-то? Как говорил, «княжий сын», — так, то и вышло. Зазря только парня обидела, да и вела себя с ним как дура последняя. И чего взбеленилась? Крестьянская девка с княжичем на равных, без почтения себя весть не должна, а она с ним как с деревенскими пацанами. Ещё и стращать удумала, что побьют в деревне, и это его-то, сызмальства к ратному труду обученного — деревенские мальчишки побьют? Вот уж он смеялся поди. Одно слово «дура». Ей Ангел суженного приводит, а она того суженного, своими же руками обижает да отталкивает.

А на дороге лесной чего гневом вспыхнула? Цыгана пожалела? Да тому цыгану плетей только за жадность его всыпать надобно было. Она его жёнке от тяжелого бремени опростаться помогла, и ей, и мальцу жизни сберегла, а он спасибками откупился, да обещаниями, а потом с княжьей дружиной укатил. Ну да Бог ему судья.

Взад бы всё воротить, так по-другому вела бы себя Февронья. Не грубила бы, а приглянуться постаралась. Да вот только беда, не умеет она, как другие девки парней завлекать, некому обучить видать было, мамка-то померла, когда она едва на свет народилась, а из отца какой обучальщик женским-то ужимкам? А можа она просто характером во Фрола пошла, тот тоже правду-матку всю жизь с плеча рубил, да отстаивал эту правду свою, за что и страдал подчас. Не умел отец на колени падать, да благ у того, кто выше стоит выпрашивать. Всегда говорил, что на колени только перед Богом опускаться надоть, а остальные, пусть даже князья какие, такие же как и он рабы Господа.

Вобщем не клеится у неё с Давидом любовь великая, хотя там, на ярмарке, во время боя кулачного, что-то и проскочило между ними. Искорка какая-то через очи да прямо в душу прыгнула, и застряла занозой тягучей, покою не дающей. Они ведь глаз друг от дружки оторвать не могли.

Тогда по что, дурында княжеская, в земли закатные укатил, ежели судьба его тута, рядом совсем? Руку протяни и хватай того, кто и бежать-то вовсе не собирается, а ждёт, когда ухватишь да к груди прижмёшь. Невесту ему хранцузкую подавай недотёпе! А может это только у неё искорка, а для него Февронья просто девка симпатичная, на которую глянул да забыл? Едва вспомнил ведь на дороге-то лесной.

Но тогда получается не он суженный, а кто? Ждать уж сил нет, скоро шестнадцать, а там и старость не за горами, так в старых девках и останется! Что ж не едешь ты князь, Богом обещанный? Ждёт ведь Фева тебя, умаялась совсем, все глаза высмотрела да выплакала ожидаючи.

В полдень прибежала внучка от тётки Любавы из деревни, что недалече в дубраве, на берегу ручья расположилась. Занедужилось старой, животом мается, мож съела чего не то, а мож и подорвалась. Вчерась-то весь день сено таскала, так может переусердствовала с вилами? Посмотреть надоть лекарке старуху, а то стонет, да с лавки подняться не может? Силов у неё нет, как бы часом не померла.

Собрала в котомку мази да отвары Февронья, тулуп на плечи накинула, обувку тёплую из волчьей шкуры на ноги, и побежала к болезной Любаве на выручку. Её подлечит, смотришь, да и само́й полегче станет. Любая работа от мыслей горьких отвлечение, а ей сейчас это надобно как никогда.

Тропинка вдоль полей, убранных, по снежку первому дюже весёлая, да только не для Февроньи. Тут вот иван-чай с папкой собирали, тама жёлуди для отвара, а там и мухоморы, что б кому болезнь полегче переносить было. Так-то грибы эти поганые до гроба довести могут, конечно того, кто с дури слопать их удумает, но ежели маленько, да знать сколько и когда давать, то дюже средство от болей хорошее.

Тёплые воспоминания у Февы о тех днях, поглядела окрест, и словно с батькой поговорила — повидалася. Как он там сердешный, принял ли его Господь у престола своего? Вроде сильно не грешил Фрол, жил да работал честно, дочь вон в одиночку вырастил, так что небось заслужил прощения у всевышнего, за грехи-то свои.

Тётка Любава и вправду отравилась. Слопала дурёха простоквашу, что десяток дней в сенях простояла. Ну да как добру пропадать-то? К еде народ деревенский привык относиться с почтением, слишком уж она трудом тяжким достаётся. С самой зорьки и до заката в поле, да в огороде крестьянин, не разгибая спины, в поте лица хлеб свой, добывает, и то не красные словца, а правда жизненная. Как тут выплеснуть простоквашу-то?

Дала ей настоя, чтобы пузо от гадости очистить, да на улицу выгнала. Неча в доме полы нечистотами пачкать. Пока Любава двор своей слопанной тухлой простоквашей окропляла, приготовила зелье, что гадость из тела выводит, да силы придает болезным. Наказала пить почаще, да поболее, и не валяться на лавке да охать, а делами какими нетрудными по хозяйству заняться, вон те же полы помыть, а ещё можно и просто поводу до колодца по морозцу сбегать, да с бабами там посплетничать.

Хворь любая ленивых любит и отпускает неохотно, потому гнать её надо не стонами, а делами.

Ещё к вечеру в баньку сходить надо, и что б с веничком берёзовым, аль дубовым. Через кожу, с потом, гадость выходит шустро, но только не переусердствовать с парком-то, не ждать, когда голова закружиться да позеленеешь, потому как с дури и помереть можно.

Все дела сделалаФевронья, пора и домой собираться.

Назад на тропе, двоих каликов перехожих встретила. Два деда седых, в лохмотья одетых, один кривой на одно око, а второй без ноги до бедра, на деревяшке скачет, на дереве, поваленном прошлой осенью ветром, сидели. Трапезничали путники на дубовой опушке чем Бог послал, скромно сухарями да водой из крынки треснутой потчевались.

Попросила благословения у Божьих людей, да и сама их благословила. К столу калики пригласили учтивую девушку, угоститься чем Бог послал. Она присела, луковицу да краюху слегка подсохшего хлеба ржаного, что за работу дали, отведать предложила, слово за слово, так разговор и завязался.

Интересно с ними говорить, много эти нищие по свету странствовали. Такие люди как они, бедность за порок не считают, бродят по миру, песни Господа славящие поют, милостыню просят, молятся, тем и живут. Для таких, как они весь белый свет — семья. В монастырях их с радостью принимают, и в церквах принимают, везде людям божьим почёт и уважение.

Как-то незаметно, разговор скатился к делам Муромского княжества, где они недавно побывали, и откуда путь держали во Владимир, в монастырь, по приглашению настоятеля, петь гимны православные на Рождество Христово. Вроде и далече ещё праздник тот, да по дороге в Суздаль зайти надобно. Говорят там в церкви, что в крепости построена, по указу князя Андрея, чудо свершилось, икона Божьей матери замиротчила. Посмотреть бы надобно на диво дивное, да помолиться, коли не брешут люди-то, с них станется.

— В Муроме, в харчевне люди сказывали, что княжич Давыд из похода дальнего во Хранцию, ни с чем возвращается. Отказал ему в невесте Филип-то. — Безногий разломил на три части выложенную Февроньей краюху хлеба и поделил засапожником луковицу. — Князь Муромский в бешенстве, в поход, карать короля слово не держащего за обиду, рать собирать желает, да только не сподобится воевать-то. Перебесится да успокоится. Дорога-то туда дальняя, с обозом да пешим войском в один год не управишься, а что за войско без пеших да обоза, смех да и только. Да и сил уЮрия маловато для похода такого, а союзников ныне не сыскать. Все князья друг дружку воюют, вотчины делят, никак не успокоятся.

— Так вы дяденьки, из самого Мурома путь держите? — Глупый вроде вопрос, на который и ответ-то уже известен, но как его не задать хотя бы для того, что бы продолжить разговор именно на эту тему, не дав переключиться на другую, потому как такие новости очень уж интересовали Февронью. Расстроенная свадьба княжича, вновь зародила в её душе надежду, что не всё ещё потеряно, и Давыд именно тот, кто ей небом обещан. Как тут удержаться от пусть и глупых, но расспросов?

— Из него доченька, из него… — закивали оба калика перехожих. — Почитай два месяца тама жили, пока Афонька, — одноглазый мотнул головой в сторону одноногого, — от горячки лечился. Божьей милостью поднялся, вот мы далее и двинули. ВоВладимире теперича зимовать будем. — Что же насчёт Мурома, так там слух идёт, что занедужил княжич тамошний в дороге хворью неведомой, а виной тому девка Франкская, которую он с собой везёт.

Люди бают, что ведьма она, ну да только сказкам тем веры нет. Обычная мамка, из семьи крестьянской ту девку родила, а значит, ведьмой она быть ну никак не может. Детей людям сам Бог за любовь дарит, и то таинство великое только человеку дадено, потому как не может Господь тварей из преисподней, будь то колдуны, аль колдуньи всякие, по собственной воле на жизнь благословлять. Ведьм энтих, да прочую нечисть мерзкую, истинных сатаны дитятей, отпрысков лукавого, лишь шакалихи ночью тёмной, да под полной луной, да под вой чертей рожают, да вот только не видывал таковых никто, и никогда. Так что никакая она не ведьма, девка эта хранцузкая.

— Так что же, он её как невесту везёт, что ль? — Всё замерло в душе Февроньи, не уж то и вправду она на счёт Давыда ошиблась и не суженный он её вовсе? Просто так ведь девиц в войско не пристраивают, зачем воинам в походе лишняя обуза. Если только конечно, она не родня чья-нибудь, а какая она родня, коли родом из земель дальних?

— Вот дурёха, — рассмеялся одноногий, — Он князь, а она чернавка. Где такое видано, чтобы такая кровь смешивалась-то? Её Архип себе везёт, как дочку. Жены да детей сотнику Бог не дал, вот он сиротку ту удочерить и желает, только вот до земли родной доберётся, перекрестит в веру Православную, и всё чин по чину уладит.

— А что, таки князья с простыми смертными девушками никогда и не венчались? — Надула губы Фева. Вот и еще одни не верят, что можно стать женой князя обычной смердке.

— Можа и венчались когда, до только нам, то не ведомо, — отмахнулся одноногий. — Ежели и были такие свадьбы, то молодожёны скорей всего супротив воли родителей и обчества шли. Тяжко им приходилось, отрекалась видать от таких родня богатая. Вот и не оставили таковые памяти о себе.

— А ежели Богу так угодно? Тогда что же, и тогда отрекутся? — Не сдавалась Февронья. Этот вопрос её очень волновал. Она ведь простая крестьянка, а Давыд княжий сын и по всем канонам они не ровня. Так, кто же, как не Божьи люди могли дать ответ.

— Ну ежели Богу, тогда какой спрос. Господь не позволит обидеть того, кого благословил. — Утвердительно кивнул калик. — Воля Бога закон, и он всё сделает так, чтобы она сполнилась. Можа и не так явно, как если бы тот же князь приказал, но всё подведёт так и обстоятельства так обставит, что не сможет не сполниться. — Он с трудом поднялся и поклонился Феве в ноги. — Спасибо красавица тебе за угощение. Храни тебя Бог. Спаси сохрани. Второй калик также поднялся и также поклонился в ноги со словами благодарности. — Пора нам, дочка. День уж за полдень клонится, а нам ещё впереди путь неблизкий. При церкви в Рязани, в богадельне ночевать надеемся.

— Спасибо и вам, добрые люди, за слова умные, да за сказки новые и важные про Муром-град, — поклонилась в ответ Февронья. — Как снова в наших краях будете, поснедать захотите, отдохнуть с дороги, аль-коль захвораете, не дай бог, так непременно заходите ко мне на огонёк. Я знахарка неплохая и ежели что, излечу от недуга, покормлю людей божьих, ночевать оставлю, да платы за то не возьму. Как сподобитесь, так спросите Феву, меня тут всяк знает и укажет.

Расстались они на перекрёстке, который делил дорогу на четыре части, одна из которых в Рязань вела, а другие по деревням, одна из которых — Лаского, где и живёт невеста княжеская. Калики в сторону похромали, туда где стольный град, а Февронья в другую, где дом её осиротевший.

Идёт и улыбается: «Всё же именно тот Давид, князь который ей и надобен. Не дал Господь жениться глупенькому на фифе заморской, назад возвертает. Прав калик перехожий, уж коли небесам так угодно, то оженят они её с Давидом, и никто помешать тому не посмеет».

С этого дня не казался уже Феве отеческий дом осиротевшим да одиноким, потому как поселилась в нём уверенность. Даже куры кудахтали веселее, и корова мычала радостнее. Немного ждать осталось витязя на коне вороном. Вот вернётся он с чужбины и прискачет, да непременно в плаще алом, серебряной нитью вышитом, да в сапогах красных и с венцом рубиновым на челе. Спрыгнет с седла, поклонится в оземь, обнимет и скажет: «Любая моя»!

Скажет громко да непременно под звон колокольный, да так, чтобы все видели и слышали, да и поняли наконец, что не дурочка она юродивая, а Богом избрана! Ну и пусть, что колокола те, выдумка несбыточная, а всё равно она не дурочка…

Глава 9 Болезнь лютая

Скорбное получилось возвращение Давыдово из дальнего похода. Едва живого привезли. Ещё в землях Киевских слегка занедужил он, мелкой сыпью покрылся, а через пяток дней, так тело вообще волдырями гнойными пошло, и дышать трудно стало. Жар поднялся такой — аки та печь дюже протопленная. Сознание из княжича вон, едва с коня не упал болезный, спасибо Тагару, что при нём неустанно находился, не дал с седла выпасть да расшибиться. С тех пор цыган тот неотлучно при княжиче, и водички подаст, и плащом прикроет в ночи холодные, чуть Давыд очи откроет, а он уж тут — как тут, и готов угодить. Нянька, да и только.

Вот беда одна только — дюже дерзок стал цыган тот, никого кроме княжича, а ещё пожалуй и дядьки Архипа не уважает. Очи перед боярскими сынами, что при сотне десятниками служат, не опускает, речи ведёт без почтения, да ещё и язвит, коли что не так скажешь. Выпороть бы на конюшне, да вот только боязно поперёк Давыда-то идтить, а ну как поправиться да осерчает княжий сын, что его слугу верного обидели, тогда пожалуй боярину молодому из сотни вон, а куда? В войско Муромское простым новиком? Ну уж нет, увольте, лучше стерпеть.

Как с коня упал княжич, так тут же соорудили носилки, и меж двух лошадей привесили. Вот в такой вот ложе и привезли болезного в отчий дом. Вперёд естественно гонца пустили, чтобы Юрий к приезду сына, лекаря толкового искал, потому как лекарей-то много, да вот только лечить хорошо могут единицы, это вам не зубы драть, да царапины смазывать. А болезнь-то лютая приключилась. Девица иноземная Жози, как на княжиче сыпь увидела, так побледнела да креститься принялась, потому как у неё от болячки энтой полдеревни Богу душу отдало, а среди них и мамка с папкой. Страшная болезнь эта, а потому не просто хороший лекарь нужен, а лучший из лучших.

Тяжко Давыда до дома везли, всю дорогу до княжества бедолага маялся: Придёт в себя на часок-другой, и вновь в горячечный бред окунается, а там виде́нья странные, тут и к бабке не ходи явно вещие виде́ния те, да только ни кто растолковать их не в силах, потому как толкователей среди ратников нет.

Видит Давыд, что смерть с косой стоит под небом чёрным да в поле чёрном, в балахоне тленом поеденном, как паутина тонком, из прорех которого белые черви сыпятся, да к нему ползут. Ухмыляется бабка костлявая, машет руками, а на каждом коготь, что, то копьё вострое, манит к себе, да вдруг на пути её дева встает в подвенечном платье да венце из ромашек, а за спиной крылья ангельские. Руки вперед вскидывает, аки щит ратный, а из ладоней рой пчёл озлобленных вылетает, и ну Смерть ту кусать да жалить.

Машет косой мира подземного властительница, воет от боли, от пчёл отбивается, да не выдерживает схватки и сбегает поскуливая в преисподнюю, к владыке своему Сатане.

Дева вновь руками взмахивает, пчёл к себе призывает, а затем крылья расправляет и улетает, как лебедь белая в синь небесную, да под самые облака, где и растворяется в свечении божественном. Давыд просыпается, и такая тоска на душе у него оттого, что лика своей спасительницы не видел, слово доброе не сказал, в ноги не поклонился, что слёзы из глаз горючие. Каждый раз во сне бредовом, спасает его дева от смерти неминучей и каждый раз, не оборачиваясь в небеса, возносится, аки Ангел.

А между тем, пока княжич путь домой держал, князь Юрий, узнавший от гонца быстрого о хворобе сына, лекаря велел привезть аж из самой Византии. Лучшего в тех местах знахаря, по имени Иоанисс, слава о делах которого далеко по миру разошлась. Специально крытую мягкую телегу за ним отправил, а следом по дороге, чтобы без задержек, на каждый переход ещё и лошадей сменных поставил.

И Давыд, и лекарь тот, почитай одновременно в Муром прибыли. Только княжич утром, а Иоанисс к вечеру, а пока, суд да дело, знахаря ожидаючи, князь Юрий с женой своей, дочерью хана Котяна Сутоевича — именем Ашебек в крещении Елизаветой, молились в светлице о здравии возвернувшегося в хворобе сына, да разговаривали меж собой.

— За какие же грехи тяжкие меня боженька так карает? — Юрий не смог сдержать злость и ударил ладонью по столу. — Надёжа у меня была на Давида, что к нему власть перейдёт, а теперича что? Ну как помрёт сердешный, тогда почитай всему нашему роду конец. Из Владимира-то какой князь? Слаб он и телом, и духом. Как только ноги передвигает непонятно, ещё год-другой и Богу душу отдаст. Делами княжества не интересуется, денно да ношно в церкви молиться, не князь, а служка какой-то. Второй год женат, а деток-то всё нет и нет. Видать не по нраву Господу его род на престоле. Ох, грехи мои тяжкие.

— Юрий у нас ещё есть, младшенький, в честь тебя названный, — вытерла слёзы Елизавета.

— Думай, о чём говоришь, — ещё сильнее разозлился Юрий, да так, что пятнами красными по лицу пошёл. — Какой из того обалдуя князь? Избаловали его мы. Младшенький, младшенький, красавчик с ликом ангельским… Тьфу. — Он раздражённо сплюнул на пол. — Этот красавчик только охотой да девками интересуется, уже вторую чернавку обрюхатил, куда теперь того щенка, выродка-полукровку девать прикажешь?

— Так как и первого, к монастырю пристроишь, а как в силу войдёт так десятником в дружину, — пожала плечами княгиня.

— Вот ещё забота! А то нам более и поговорить не о, чем. — Немного успокоился Юрий. — Что с троном-то теперича делать будем, Лизонька? Сдаю я ужо, сил-то всё менее да менее. Ну как преставлюсь? Стол к Владимиру по праву перейдёт, да только старшенький и сам опосля меня недолго протянет, а после него, ежели Давид помрёт, так Юрка княжество по миру пустит.

— Давыдушку лечить надобно, — вздохнула дочь Котяна. — Лекаря мы знатного ему нашли, на него надёжа, да ещё на молитвы Господу. Закажи-ка, ты во всех церквах да монастырях здравицу. Заплати попам изрядно. Пусть денно и ношно молятся святые отцы за сынка нашего.

— Не вели казнить, княже, — Оборвав разговор в двери, вошёл цыган, что давича к свите Давыдовой прибился и стал практически тенью последнего. — Княжич в себя пришёл и матушку с батюшкой видеть изволит.

— Идём, — поморщился, вставая из-за стола, Юрий. Недолюбливал он этого Тагара, было в нём что-то нечистое. Кожа тёмная, сам чёрный и глаза хитрющие бегают, словно ищут, где напакостить, одно слово: «Бесово отродье». Не к добру сын его у себя пригрел. Ох, не к добру, вон и бояре жалуются.

В покоях больного стоял едкий запах гноя и трав. Знахарь, что при княжеском дворе врачевал всю знать, только руками развел, увидев княжескую чету, вошедшую в спальню.

— Не знаю я, что с такой заразой и поделать. Ничто не помогает. Неведома мне сия болезнь, что не пробую, ничего не действует, как свечка тает на глазах княжич, — вздыхал и кланялся лекарь. — Не бывало ещё такого-то в землях наших, не берёт гадость эту ни отвар, ни мазь никакая. Всё что не делаю — к облегчению не приводит. Порча на княжиче видать. Боюсь, что таковую девка франкская наложила, недаром же её, как ведьму, попы католические на костре спалить хотели.

— Пустое брешешь, — отмахнулся Юрий. — Не ведьма она, то и батюшка, духовник мой сказывал. Водой святой её по приезде окроплял, крест целовать повелевал. Сатаны отродья такого испытания пройти не могут. Не в ней дело. Думай, лекарь. Коль сына на ноги поставишь, серебром осыплю, а коли нет, так велю повесить на воротах городских. — Он отодвинул в сторону знахаря и подошёл к сыну. — Что же ты, Давыд, меня подводишь? Где же ты такую заразу-то подхватил.

Обойдя чуть стороной мужа, Елизавета подошла к кровати, присела на край и взяла покрытую волдырями руку больного в свою:

— Мальчик мой, — только и смогла произнести она, потому как слёзы задушили дальнейшие слова.

Давыд представлял собой жуткое зрелище. Жизнь в нём едва теплилась, тело покрылось гнойными нарывами, из которых сочилась зеленоватого оттенка сукровица, бледное как полотно лицо заострилось, а совсем ещё недавно ясные глаза потухли.

— Сон мне еженощно снится, матушка, — прохрипел еле слышно княжич. — Дева с крыльями ангела, смерть мою прогоняющая. Вскинет руки, а из них рой пчёл, и ну кусать костлявую. Много раз уже вижу виденье это, и каждый раз спасительница моя лика не показывает. Кажется мне, что жив я до сих пор только благодаря её стараниями.

— Ты молись родненький, — всхлипнула княгиня. — Это Ангел тебя хранит, даст Бог поднимешься, мы ведь тебе лекаря из самой Византии везём, дюже знаменитый лекарь тот, вечером будет в Муроме и вмиг тебя на ноги поставит.

— Деву ту искать надо, — произнёс едва слышно, стирающий с тела Давыда липкий пот, смешанный с кровью и гноем, аки верный пёс, никогда не покидающий своего хозяина Тагар. — Я тот сон своей жёнке рассказал.

«Вещий», — кивнула уверенно мне Деюшка моя, а она толк в этом знает. У неё и матушка сны дюже правильно толковала, первая в таборе была по предсказаниям да гаданиям. По родству видать дар передался.

— А ну-ка веди сюда свою ведьму немедля! — Тут же принял решение, и рявкнул Юрий.

Он готов был и чертям душу продать, а не то что там с какой-то цыганкой поговорить, лишь бы выжил его средний сын, надёжа и опора всего княжества Муромского.

Через пару минут молодая женщина предстала перед ним. Пухленькая, кругленькая, лицом смуглая, платок на цыганский манер сзади завязан. Встала в дверях и ждёт, глазами-углями по сторонам зыркает.

— Говори, что знаешь про сон сына моего? — Подскочил к ней Юрий, с огромным желанием ошеломить напором и напугать женщину.

Страх делает человека безвольным, это он точно знал. Значит, лгать тому кто напугал и спрашивает, не получится. Не раз так правды добивался князь у татей. Всё как есть, без утайки скажет своему князю ведьма.

Он грубо схватил цыганку за плечи, заглянув в чёрные глаза, но не увидев в них страха, оттолкнул от себя.

«Дьявольское отродье, — подумал и поморщился он. — Такую не запугать, ну да ничего, замечу, что что-то недоговаривает, на дыбе язык развяжу».

— Знаю я ту знахарку, что сыну твоему поможет, сон вещий брехать не будет, — заговорила та, посмотрев на князя так, словно ушат холодной воды выплеснула.

«Пригрели в тереме семейку, — подумал князь, как от озноба, передёрнув плечами. — Зверьки какие-то, а не люди. Никакого почтения. Как только сын поправиться вышвырну взашей и её и мужа».

— И Давыд знает её, — между тем продолжала говорить Дея. — Знакомица она давняя его. Как зовут, не ведаю, не спросила при встрече, не до того было, потому как в ту пору сама дитя тяжко рожала, такие роды и не каждая опытная повитуха принять сможет, а эта осилила, и меня, и дитя выходила, от костлявой сберегла. Знаю ещё, потому как мой старший сын к ней за подмогой бегал, что лекарка эта — дочь пасечника-древолаза. Наверно потому пчёлы и сняться рядом с ней. Во сне лика не кажет почему не ведаю, но видимо потому, что плату за лечение дюже дорогую стребовать желает, вот и стесняется, но то мои догадки.

— Любую плату дам! — Зарычал почувствовавший возможность вылечить сына Юрий. — Золото, серебро, каменья, всё отдам, казны не пожалею. Надо будет, так ещё деревню, нет две — даже три во владение пожалую, титулом боярским награжу. Всё сполню, что пожелает. Говори немедля, где ту девку сыскать?

— В Рязанском княжестве, в деревне Лаского, что от города недалече. Зовут её Февронья, — вместо цыганки ответил Давыд. — Знакомы мы с ней, уж как два раза встречались. Прости отец, не рассказывал о том, потому как стыдно было. Недостойно я себя вёл как княжич, вот и утаил.

— Пустое, — отмахнулся Юрий, не до прошлых обид сейчас, когда сын при смерти. — Немедля к ней гонца отправлю… — Он вдруг задумался, вспомнив, что в Муром едет ещё один лекарь, и нахмурившись, поправил уже сказанные до того слова. — Но коли плату непомерную стребует, то плетьми отправим её взад, корову доить и свиньям хвосты крутить, потому как, у нас ещё знахарь Византийский имеется. Тот тоже не щи лаптем хлебает. Познаменитее девки-то Ласковской будет, да поучёнее.

— Позволь батюшка, я к ней съезжу, — поклонился Тагар. — Знаю я ту деревню, и деву ту знаю. Быстро обернусь, ты мне только пару коней порезвее взять позволь. Два дня туда, да два дня обратно, всего и делов-то.

— Добро, — кивнул ему Юрий. — Четыре дня тебе сроку. Привезёшь девку, кошель серебра дарую и тех коней, что в дорогу выберешь.

Между тем ничего не подозревающая Февронья спала:

Отец сидел за столом напротив живой и смущённо улыбался.

Они всегда вот так ранее вдвоём вечерили при свече, и беседовали на разные темы: «То, что за день произошло, — обсуждали, — о делах на завтра говорили, планы строили, мечтали. Ещё отец хворобы из людей выгонять учил. Как и когда травы собирать, как сушить, да как отвары да мази варить, как и на чём настаивать, и как болезным давать». Всё в прошлом казалось бы, помер как месяц тятька уж, да вот на-ка тебе… Сидит напротив и улыбается. Как будто и не отпевали, и на погост не относили вовсе.

— Прости доченька, что не верил тебе, — говорит Фрол, а сам в глаза Февронье смотрит, а очи его тем светом неземным светятся, что только Ангелам положены. — Права ты была, это я только тут, у престола Божьего узнал. Суждено быть княгиней тебе, да вот только постараться для того надобно. Господь подарки дарит только тем, кто достоин их, и кто трудом, да верой дары свои заслужил.

Князь твой суженный, сейчас перед выбором стоит, с кем он, с Богом, али с Сатаной. Помоги ему правильной дорогой пойти, не дай спеси да гордыне в ад раба Божьего низвергнуть. Будь той звездой путеводной, которая к святости его да тебя приведёт. Заставь гордеца жениться любым способом, пусть даже хитростью, на то есть воля божья. Вот только остерегись и не верь сказкам всяким, блага обещающим, на многие подлости человек способен, чтобы жизнь себе сохранить. Обещать, не значит исполнить, вот и ты оставь толику малую, не доделывай работу до конца, за которую награда обещана, будет чем лжеца совестить.

— Как же так батюшка, не уж-то и на обман Господь благословит? — Вскинула удивлённые глаза Февронья.

— Никакого обмана нет, и быть не может, потому как противна лжа воле Господа, а вот уловки небольшие быть должны, потому как война у него с Сатаной испокон веку, нескончаемая. За души людские бьётся жизнь вечная с небытием адовым, а на войне, как известно, многое позволено, что в обычной жизни невместно. — Отец хлопнул утвердительно ладонью по столу, словно подчеркнув этим важность сказанного. — Вот ещё что посоветую, дочка: «Как в хоромы княжеские поедешь, так на торгу кафтан мужской красный купи, самый дорогой из того, что найдёшь. Не скупись, всё серебро, что есть на эту одёжку израсходуй, потому как надобна она тебе будет. Купи да припрячь до поры».

— Я скучаю по тебе батюшка, — Февронья положила руку на ладонь отца, почувствовав тепло родного человека, которого так не хватало последнее время. — Тяжко без тебя и сиротно, жить не хочется. Все глаза выплакала, денно и ношно молюсь.

— Вот дурёха, по что слезы-то льёшь? Невместно так убиваться, потому как от твоих слёз и мне тяжко. Пойми дурёха, что я путь свой земной ужо прошёл до конца, работал честно, никого не обидел зазря, тебя вот на ноги поставил, прожил так, что теперича перед Богом без опаски стою. Твоя череда своим умом жить пришла, а не рыдать о былом. Живи, а я посмотрю сверху да порадуюсь, ну а как времечко придёт, так и свидимся. Пора мне, дочка. Вот и кони уж копытом бьют, тебя также в дорогу кличут. Про кафтан красный помни, про сказки княжеские, и про награды впустую обещанные. — Лицо Фрола наполнилось сиянием, свет он него такой, что в глазах радуга. Где-то далеко застучали копыта. Отец поднялся и пошёл на выход, двери распахнул, а там дорога благодатью мощёная. Остановился, обернулся, улыбнулся, кулаком погрозил:

— Рано тебе ещё! — Подмигнул и захлопнул за собой вход.

Февронья проснулась за столом. Она сидела, положив голову на руки, сложенные на кружевной скатёрке. Вчерась видать на иконы смотрела, отца вспоминала, да так и уснула.

Луч солнца бил через слюдяное оконце в глаза — оттого видать и свет. Вдали и правда кто-то скакал, ну да то диво совсем и не дивное, а вполне обычное, в деревне частенько на лошадях ездят. Светло уже, пора подниматься да по хозяйству хлопотать, а отца и вправду отпустить надоть, он жизнь прожил, теперича Февы черёд пришёл свою прожить.

Глава 10 Договор

Тагар не спал вторую ночь подряд, да и какой может быть сон, когда решается судьба его и его семьи. Если Давыд умрёт, то изгонят цыган из Мурома, слишком многим не нравятся они из власти держащих, но не в том беда, если выгонят, это было бы даже и к лучшему, потому как, скорее всего, придушат в подвале и прикопают в овраге — с них станется. Наверно надо было бы держаться поскромнее, не лезть на рожон, но разве себя переделаешь? Он вольный человек, воспитанный вольными людьми, и позволить себе пресмыкаться перед тем, кому по какому-то недоразумению посчастливилось родиться богаче, да родовитее не мог, если только Юрию оказывал чуть больше почтения, потому как он, божьей волей, хозяин земель Муромских.

Давыд вроде как и схож с остальными князьями да боярами, спеси да дури в таких много, но в отличие от остальных, есть в нём что-то человеческое. Совести поболее, что ли? Вспылит бывало, кнутом махнёт для острастки, но ударить не ударит, а лишь погрозится. Немного таких, как он при дворе Муромском — он да дядька Архип. Ещё конечно Владимир старший сын Юрия есть, но тот почитай уж с Богом разговаривает, да предстать пред ним готовится, недолго небо прокоптит.

Ночь лунная, дорогу хорошо видать. Хлебнёт Тагар отвара бодрящего, что Дея в дорогу дала, и далее скачет. Мешкать нельзя, срочно надо Февронью к княжичу весть и не потому, что награда Юрием обещана, а потому что жизнь Давыда да жизнь цыгана одной ниточкой связаны. Помрёт княжич, и ему не жить.

Лаского недалече уже. Вон и околица на взгорке видна. Скоро вновь встретится с лекаркой Тагар. Указ князя исполнит, да и должок свой перед ней вернёт. В тот-то раз на дороге лесной, отблагодарить не вышло, да и нечем было отдариваться, нищенствовала семья цыганская, Дея до сих пор упрекает в чёрной неблагодарности. Коли бы не знахарка та, так не видать бы цыгану ни жены, ни сына, схоронил бы в поле обоих.

Но то тогда, а теперича-то другое дело. Приедет, поклониться в ноги молодой знахарке, и серебра даст изрядно, а ещё службу предложит такую, что вмиг девица возвысится. Только вот сомнения насчёт службы у него. Как бы награда такая боком девчонке не вышла. Ну как не осилят умения лекарские болезнь княжича? Ну как помрёт сердешный? Князь Юрий в сердцах и запороть до смерти может.

Но сон? Такой сон брехать не будет, такой сон самими небесами послан, значит угодно так Богу, чтобы Давыд да Февронья встретились. Значит всё получиться.

Светает…

Прочь сомненья! Вперёд и только вперёд! Вот оно и Лаского. Бабы поводу к колодцу идут, в деревнях рано поднимаются, есть у кого спросить, где лекарку сыскать, потому как где дом Февроньи цыган не знает.

Кони встали прямо у порога. Фева только что подоила корову, и вышла встречать гостя с подойником молока парного в руках. Вот уж кого она не ожидала увидеть, так это его.

Цыгана теперича и не узнать. Кафтан новый, на ногах, вместо лаптей сношенных на голую ногу, сапоги, а глаза всё такие же хитрющие. С седла спрыгнул и в ноги поклонился. Вот же басурманин, ведь надоть что-то от Февы, иначе бы в ноги не падал.

— Здравствуй, — улыбнулся Тагар, и ещё раз поклонился низко в ноги хозяйке. — Извиниться я приехал, да ещё и отдариться за прошлую помощь твою. Прости грешного, в тот раз так всё завертелось, что не сподобился.

— Мне даров твоих не надоть, — Фева гордо приподняла носик. — Не за дары я людям помогаю, и жёнке твоей не за благодарность помогла. Как кстати она? Как сынок? Здоровы ли?

— Божьей милостью всё хорошо, матушка, здоровы все, — гость отвёл глаза, и Февронья поняла, что он не столько отдариваться приехал, сколько по делам. — Только вот княжич мой занедужил. Совсем плох стал, после похода дальнего, помирать вот собрался. — Добавил вполголоса цыган.

Так вот оно что! Вот в чём причина! Фева им, как лекарка понадобилась. Ну да нет в том ничего необычного, слава-то он ней по всему княжеству Рязанскому расползлась, идут к ней за помощью с дальних деревень, видать, и до Мурома слух дошёл. Ох и хитёр цыган, нет бы так и сказать, а то дары он привёз.

— Тут вот за прошлое плата, — между тем гость отвязал от пояса кошель. — Серебра чуток, да меди немножко. Прими девица, не побрезгуй, от чистого сердца даю.

— Спасибо, — Февронья приняла с поклоном дар. — Но ты ведь бесово отродье, не для того сюда пожаловал? Говори как есть всю правду. К Давыду ведь меня звать приехал? Не хитри, сам сказывал, что болен он. Говори, что с ним приключилось. Всю правду говори, без утайки. Мне про его хворь всё знать нужно, потому как изгонять её, снадобья правильные с собой взять надобно.

Вот и сбывается у Февы то, что ангелом во сне вещем обещано. Не за горами её долгожданная встреча с суженным, да только вот беда… Не знает княжич, что Февронья ему самими небесами в жёны назначена. По доброй-то воле князь чернавку в жёны не возьмёт, он же не ведает о Божьем замысле. Тут как отец давеча в видении говорил: «Хитростью надо и смелостью действовать».

Иногда, чтобы человек к своему счастью пришёл, его подтолкнуть в нужном направлении надоть, а то и заставить! Она лекарка и знает, что чтобы излечить какого болезного, ему порой боль причинить надобно. Только та боль телесная, а вот Давыду другая потребуется. По спеси его, да гордыне ударит знахарка, тем и подтолкнёт на дорогу к счастью, богом ей и суженому её обещанному.

Как же это сложно-то всё! Но Фева знает, что делать надо! Плату она возьмёт за труды, да такую, что в плате той всё сразу на свои места и встанет, и вылечит она княжича, и боль нужную причинит, и на дорогу к счастью направит. Пусть всё будет выглядеть для сторонних, что за богатством она погналась, пусть осуждают да хают, да только она-то знает, что это не так. Любовь великая обещана ей Богом, вот ради неё и поедет к княжичу, но только опосля того, как тот слово «жениться» даст. До той поры ни шагу из дома, а болезнь лютая, смерти суженному не принесёт, потому как она не для смерти, а во исполнение воли господа дадена, для того, чтобы Февронью призвал для лечения княжич, и в жёны опосля лечения взял.

Выслушала лекарка, какой недуг с Давидом приключился.

Внимательно слушала цыгана Фева, не перебивала, лишь кивала в ответ. Знает теперича, что для излечения княжича хворого надобно, только вот погодит немного с этим, потому как вначале плату стребовать с него нужно, да согласие на венчание получить:

— Добро. На ноги Давыда поставлю я, но с одним условием. Пусть он в жёны меня опосля возьмёт! — Не трудные вроде слова, но каких трудов стоило их произнести, от страха сердце едва не остановилось, ведь вся её уверенность в том, что ей судьбой уготовано княжной стать, на снах основана, а ну как и не вещие они вовсе?

— Да ты сдурела, ведьма! — От возмущения цыган едва сдержал себя, чтобы плетью не угостить, возомнившую себя ровней княжескому роду крестьянку. — Где же это такое видано-то, чтобы князь, да чернавку в жёны взял? Да тебя за слова такие четвертовать мало будет! Убьют ведь тебя за такую требу, дура!

— Казнить, али миловать не в твоей воле, цыган, — Февронья сделала шаг назад, готовая нырнуть в дом от побоев, кои вот-вот да случиться могут, слишком уж осерчал гость незваный, но долгожданный. — То плата моя за излечение, а коли не согласен будет княжич на свадьбу, то и я шагу из дома не сделаю. Поезжай и все передай как есть, слово в слово. Ещё скажи, что за жизнь свою покамест пусть не волнуется, ничего в ближайшую седмицу страшного не случиться. Ну а далее, коль на моё предложение не согласится, то Бог ему судья. Таково моё последнее слово. Поторопись, цыган. Времечко идёт, седмица-то не вечная, а Давыду ещё решение принять надобно, и решение то, тяжко ему дастся, потому как не одобрит его ни матушка княгиня, ни князь-батюшка, да и всё общество высшее не одобрит.

Хотел что-то ответить Тагар наглой девице, да только от возмущения словами захлебнулся. Вот дурёха, это же надо такое удумать: Воспользоваться немощью, и княжича на себе женить. Как такую весть нести-то в Муром? Да его плетьми Юрий встретит, а девку эту прибьют опосля за дерзость. Вот уж и не знаешь, где оступишься. Вёз дары знатные благодетельнице своей, а привёз горе-горькое, да смертушку.

— Може одумаешься? — попытался он вразумить дурёху, и сам собственного голоса не узнал. — Злато возьми, серебро, каменья, и будет с тебя. Князь-батюшка Юрий даже боярство с деревнями пожаловать согласен? Отступись, ведь немыслимое требуешь.

— То было моё последнее слово, — надула упрямством губы Февронья. — Только замужеством с Давыдом в плату возьму. Так и передай ему, и князю с княгиней. Хотят сына живым видеть, пущай соглашаются.

Махнул обречённо рукой цыган, вскочил в седло, и не оборачиваясь, ускакал. Вот уж грехи тяжкие. За что ему это всё? Хотел сделать как лучше, а получилось беда одна! Впереди два дня пути бессонного, а потом казнь от разъярённых дурной вестью родителей, и никак не избежать этого.

В Муром добрался путая бред с явью. Четыре дня без сна никакое снадобье не лечит. С седла буквально выпал у крыльца княжеского терема, и сразу в хоромы на доклад.

Юрий вышагивал по деревянному полу пиршественного зала в одиночестве, из одного угла в другой. При появлении цыгана прытко, едва не спотыкаясь, бросился на встречу, но видимо осознав, что ведёт себя неподобающе княжескому роду, остановился и гордо задрал подбородок:

— Говори! — Как не старался Юрий вести себя невозмутимо, но голос всё же сорвался, дав на последней букве петуха.

— Девка плату требует невместную. Она… — Начал доклад цыган, да осёкся, не зная, как далее говорить об итогах разговора с Февроньей. Сообщишь, и прилетит по голове от разъярённого родителя плеть, а потом ворвётся в хоромы стража, скрутит гонца вестей дурных и на дыбу.

— Ну что ты мнёшься, как девица красная. — Разозлился князь. — Говори как есть. Что там та ведьма требует, за лечение?

— Не вели казнить батюшка, да только она замуж за Давыда хочет. — Решился наконец Тагар. Делать-то нечего, тяни не тяни, а говорить придётся.

— Это — как это? — Не понял Юрий. — Холопка, и в жёны князю? У них там в землях Рязанских что, совсем с ума посходили? Отпишу Глебу, что б выпорол дуру за дерзость.

— Не холопка она, а вольная батюшка, — не смог сдержаться, чтобы не поправить князя цыган, — но выпороть всё же следует. — Сказал, задумался на миг, а потом добавил. — Она жизни княжичу седмицу даёт, и коли на её условия не согласимся, то помрёт сердешный. Два дня уж прошло от сроку-то.

— Ещё и стращать удумала? — Побагровел Юрий. — Обязательно в Рязань брату отпишу. Как только сына на ноги поставлю, так и отпишу.

— А что с княжичем, батюшка? Идёт ли на поправку? — Решился на вопрос цыган, увидев, что буря княжеского гнева пролетела мимо него, лишь краешком коснувшись страхом готовых поседеть волос.

— Тяжко. — Нахмурился князь. — Лекарь этот Византийский, что себя медикусом называет, бьётся четвёртый день. Кровь Давыдушке пускает, говорит что, то первое средство при хворях. Дурную кровь, говорит, непременно выпустить надо. Мазью какой-то ещё, дюже вонючей мажет. Вином горячим поит. Да только не помогает пока ничего. А как ты думаешь, цыган? Ведьма эта в силах с такой болячкой справиться, или брешет? — Слова о том, что девица из земель Рязанских, за работу, княжича в мужья требует, дают основания полагать, что знает она, как сына среднего лечить, иначе зачем бы ей в мужьях пусть и знатный, но покойник?

— Знает, — кивнул Тагар. — Об ней молва по миру добрая идёт. Многих на ноги поставила, и плату за то не требовала, токмо то брала, что хворый сам положит.

— А с нас значит затребовала? — Хмыкнул князь. — Ладно, ступай отдыхать. Я с сыном поговорю, с женой, да с медикусом этим, а там решу, как поступать далее.

Через час перед кроватью больного собрались все.

— В бреду княжич девку какую-то всё зовёт, лик показать просит, — через толмача сообщил Иоанисс.

— Ты мне зубы-то не заговаривай, — отмахнулся Юрий. — Говори всё как есть. Вылечить сына можешь, али нет?

— Дело сложное, — отвёл глаза Византийский лекарь. — Случаи таких хворей широко известны. Лекарства от них нет. Учёные умы утверждают, что болезни эти — дело рук нечистого, а потому всё зависит от силы веры больного. Выздоравливает один из десятка, а потому, поправится княжич, или нет — в руках Господа. Я сделал всё что мог, а дальше будем ждать, молиться и надеяться.

— Девка у нас есть одна, которая вылечить берётся, только плату требует непомерную, — нахмурился князь. Ждать, молиться и надеяться он не согласен. Не в его это привычках надеяться, да Бога просить, он привык всё решать сам, а не ждать милости, пусть даже и от самого Господа.

— Брешет, — вздрогнул медикус, и было отчего вздрогнуть-то, а ну как и вправду вылечит какая-то там деревенская знахарка княжича? Вот уж позору потом не оберёшься. Он, учёный человек не справился, а девка дремучая, хворь общепризнанно лучшими умами неизлечимой, одолела.— Нет лекарств от хворей этих. — Уверенно кивнул он князю.

— А что за плата? — Спросила Елизовета Котяновна мужа, словно не слыша слов врача из Византии про неизлечимость.

— Женой Давыду стать, — плюнулся словами Юрий.

— Сдурела девка? — округлила в удивлении рот княгиня.

— Не бывать тому, — прохрипел с кровати Давид. — Уж лучше смерть, чем безродную в жёны.

— Не горячись, — князь присел на край постели.- Никто вас женить и не собирается. Только вот надо любую возможность для твоего исцеления пробовать. А ну как поможет та ведьма?

— И что? Потом всю жизнь от стыда сгорать. Смеяться люди будут над женой такой, князья да бояре отворачиваться при встрече? Руки не подадут. Уж лучше помереть, чем такой позор. — Отвернулся от отца Давыд.

— А ведь прав батюшка, — подсела к мужу на край кровати княгиня и коснулась плеча сына. — Пообещаем дуре свадьбу, а потом откажемся. Всего и делов-то.

— А слово княжеское? — Вспылил Давыд. — Позор-то какой, слово не сдержать! Да я после такого изгоем стану, мне руки конюх после такого-то не подаст.

— А кто сказал, что ты слово нарушишь? — Улыбнулась Котяновна. — Князю в жёны нужна девица умная, сноровистая, его воле покорная. Коли, такая родителями не находится, то отбор среди кандидаток родовитых проводят. Испытания дают, и лучшую, ту что все задания выполнила, выбирают. Вот мы той ведьме такие задания дадим, что или не выполнит, или сама откажется замуж идти. Сделаем по-моему, и хворь изгоним, и жениться не понадобится.

— Ох и хитра ты у меня, Лизовета, — рассмеялся Юрий. — Хорошо все удумала. Сейчас же гонца к той ведьме отправлю. Пущай сюда везёт. К ней Тагар вновь поедет, он знаком с Февроньей той, дорогу к ней знает, и с требованием на князе жениться ведает. Лишние видаки позору такому нам более не надобны. Только об уговоре девку обмануть более никому. Это тебя в первую очередь касается, медикус! — Он так грозно посмотрел на стоящего рядом Иоаниса, что тот едва не упал.

— Но болезнь та, неизлечима, — прошептал побледневший лекарь. — Учёные умы не берутся врачевать недуг тот, а тут какая-то девка из деревни… Больному нужен покой и молитва, а вы к нему сатаны отродье призываете.

— Да ты не медикус, а поп какой-то, — нахмурился князь. — Наши знахари, да знахарки спокон веку людей на ноги ставили, с молитвой с того света доставали, а ты, вошь заморская, в их силах сомневаешься? Стой тут, смотри и учись, как врачевать надобно. — Он подскочил с кровати, бросился к дверям, выглянул и заорал. — Тагара сюда немедля! Хватит ему дрыхнуть. Дело до него есть!

Слуга едва добудился цыгана. Пришлось ушат воды на голову вылить. Так то и немудрено. Четыре дня и четыре ночи из седла не вылазил бедолага, ел на ходу, а не спал так и вовсе. Умаялся, только вроде прилёг, а тут князь вновь к себе кличет. Дело у него важное видите ли, а отдохнуть с дороги человеку неважно? Ну да волю княжескую не исполнить — себе дороже. Тот, кто не выспался, выспится ещё, а вот тот, кого за ослушание казнили, таким сном уснёт, что уж и не добудишься. Пришлось идти.

— Скачи немедля в Лаского. — Встретил его князь, гордо выпятив грудь. — Говори ведьме той наглой, что согласны мы на плату такую. Вези её сюда немедля. Только скажи, что ежели брешет она, и сына не излечит, то замуж её плахе отдам, да топору вострому, а не Давыдке. — Он властно махнул рукой. — Сполняй волю мою немедля. На конюшне свежих лошадей возьмёшь четвёрку, чтобы смена была, и рысью, без задержек в земли Рязанские отправляйся.

Вновь цыгану в дорогу, да ещё и в ночь. Жена Дея отвару бодрящего дала, да только не справляется ужо отвар тот с усталостью. К седлу привязал себя Тагар, чтобы не выпасть, да в дорогу отправился. Два дня перетерпит как-нибудь, а там у Февроньи какое-нибудь снадобье испросит, чтобы на ходу не спать. У неё есть, а как не быть у такой-то лекарки? Только бы доехать, да с коня не упасть…