Романова. Игра в принцессу

Глава 1

— Сим-салабим! Фокус-покус! — с предвкушающей улыбкой на остром, как у крысы, лице, азартно выдохнул практикант, каким-то образом попавший в закрытую секцию, и влил в цилиндр что-то серо-мутное.

А потом, не успела я крикнуть, чтобы не смел ничего делать, мир озарила ярко-белая вспышка, слёзы брызнули из глаз, воздух комом застрял в глотке, а кожу опалил жуткий жар. Боль пришла с секундным опозданием, прошила меня насквозь тысячами смертоносных иголок, и я закричала. Так я не кричала никогда в жизни…

Крик этот длился целую вечность, он звучал в ушах, бился в крови… Я падала в пустоту и корчилась от боли. И при этом вспоминала последними словами нашего руководителя лаборатории Григорьева, который и пропихнул по блату этого лаборанта. Своего далёкого родственника…

«Парень молодой, всему научится», — говорил он. Вот только тупой, как показало время…

Но всё имеет свойство когда-нибудь заканчиваться, и мои мучения тоже прервались. Я просто упала на что-то твёрдое, полный страдания хрип сорвался с губ, и сознание наконец-то отключилось.

В себя приходила медленно. Первым, что ощутила, был холод. Он пробрался под одежду, противно лизнул кожу и заставил невольно поёжиться. Щека упиралась во что-то влажное и липкое. Где-то совсем рядом монотонно падали капли: кап-кап-кап.

Открывать глаза не хотелось.

В памяти ещё стояла белая вспышка и та жуткая бесконечная боль, которая последовала после взрыва. А ещё дьявольская усмешка на губах гадёныша-лаборанта, он будто знал, чем всё закончится.

Но и лежать вот так тоже не вариант, так и околеть недолго, поэтому я осторожно, медленно-медленно глубоко вдохнула сырой воздух с чистым ароматом хвои и прелой листвы.

Удивительно, никакого запаха гари, ничего близко похожего, и приоткрыла веки, ожидая увидеть разрушенную, сгоревшую лабораторию. Но уставилась на росшую перед самым лицом травинку. На её кончике висела капля воды, в которой отражалось серое небо. Чуть дальше темнел изогнутый корень, торчавший из чёрной земли, а между опавшими листьями полз муравей, упрямо таща хвоинку. Я ошеломлённо моргнула, пытаясь осмыслить увиденное.

Лаборатория исчезла, а я лежу где-то в лесу и вообще ничего не понимаю. Вместо белоснежных стен над головой уходили вверх белые берёзовые стволы. Между ними стояли ели, их нижние тяжёлые лапы касались влажной земли. Лес тянулся во все стороны, сколько хватало взгляда. Листья берёз позолотило, осины налились красным, и трава под деревьями составляла с ними яркий зелёный контраст. Очень красиво. Вот только мне сейчас было не до любования окружающими красотами.

Не спеша села, чувствуя тупую, пульсирующую боль в затылке и правом боку.

— Где я?.. — с трудом выговорила и тут же замолчала.

Странно, голос пусть и сиплый, но не мой. Мне пошёл восьмой десяток, и уж свой голос я точно знаю.

— Прекрасно, — прошептала я, пережидая головокружение. — Просто превосходно.

Если я каким-то невероятным образом пережила взрыв, меня должны были вынести из лаборатории на носилках. В крайнем случае я могла прийти в сознание на газоне перед корпусом, но не в лесу… Хотя нет… Не могла, его не так давно залили бетоном и поставили лавочки. Ведь так, видите ли, вид лучше…

Подняла руку и уставилась на узкую девичью ладонь с длинными пальцами. Светлая кожа без морщин и пигментных возрастных пятен. Исчез шрам от ожога на внутренней стороне правой ладони под большим пальцем, заработанный ещё во времена студенчества.

Взгляд от кисти скользнул дальше к ногам. Удобных брюк не было, как и белого халата. Вместо привычной одежды я была в длинном тёмно-зелёном наряде из шерстяной ткани, плотно облегавшем верхнюю часть тела. Высокий ворот украшала светлая отделка, ниже шёл ряд мелких блестящих пуговиц. Из-под верхней одежды виднелась тонкая белая рубашка. Юбка разметалась по траве широкими складками и промокла снизу до самых колен.

Я подняла подол, под ним обнаружились сапожки из тёмной кожи. Мои ноги выглядели тонкими, я бы сказала, две косточки, обтянутые чулками, настолько они были тощими.

— Та-а-ак… — протянула я, пытаясь сообразить, что же происходит.

Пошевелила пальцами ног, согнула колени. Больно, но терпимо, а главное, все конечности слушаются без заторможенности. Осторожно потрогала бока, живот, грудь. Ничего похожего на серьёзные травмы не нащупала. Левое плечо ныло, бедро отзывалось неприятной ломотой, зато рёбра, судя по всему, целы.

С каждым мгновением сердце билось всё быстрее, увиденное мне не понравилось.

Провела рукой по волосам, которых, на удивление, оказалось непривычно много. Я вытянула первую шпильку, вторую, и причёска окончательно испортилась. Локоны золотистым водопадом рассыпались по плечам, это были не мои тёмно-русые три волосинки. На затылке нащупала большую болезненную шишку, которая не сильно, но кровила.

Итак, я ударилась головой. Возможно ли, что всё это просто галлюцинация? Мозг после травмы способен на невероятные вещи, а поскольку последние годы я читала перед сном исторические романы, подсознание услужливо засунуло меня в лес и нарядило невесть во что, сделав юной блондинкой.

Версия была неплохая, но боль в теле подсказывала, что всё вокруг вполне реально.

Хотя, если задуматься, там столько химикатов разных было, что… Да нет, не похоже… От них я бы скорее умерла, чем видела такие красочные картины.

Где-то в стороне хрустнула ветка. Я испуганно обернулась, тут же ойкнув от прострелившей затылок боли.

Среди елей шевельнулась тёмная огромная тень, я в ту же секунду похолодела от первобытного ужаса. Лес мгновенно перестал казаться таким прекрасным и уютным.

С трудом заставив себя двигаться, тихонько подобрала под себя ноги, нащупала правой рукой толстую ветку, примеченную ранее, и покрепче сжала её в ладони. Не бог весть какое оружие, но уж точно лучше, чем ничего. Ухватившись за неё обеими руками, приготовилась защищаться и дорого продать свою жизнь.

Кусты раздвинулись и-и… показалась лошадиная морда.

Я шумно, с нескрываемым облегчением, выдохнула и опустила палку.

— Напугала. — Гнедая, услышав меня, настороженно повела ушами, но всё же вышла ко мне и остановилась неподалёку. От её тела поднимался лёгкий пар. На гладком боку темнело пятно грязи, поводья свисали вниз и цеплялись за траву. Кожаное седло съехало набок, одно стремя было испачкано землёй.

— Значит, это с тебя я свалилась? — пробормотала я и, опираясь на ветку, принялась подниматься. Ноги затряслись, перед глазами пошли круги, но я справилась.

Тем временем кобыла подошла ко мне ещё ближе. Красивая и высокая, с тонкими ногами, чёрной гривой и белым пятном на лбу. Сбруя выглядела дорого, на кожаных деталях поблёскивали металлические накладки, а тёмный чепрак украшала золотая вышивка.

Животина явно меня не боялась. Наоборот, сама подошла и потянулась мордой к руке. Я машинально погладила её по плюшевому носу.

Мой отец был биологом, а его страстью были лошади, потому всё моё детство и не только прошли во взаимодействии с этими прекрасными и умными созданиями, я умела прекрасно держаться в седле.

— Хорошая… — прошептала я и вдруг вспомнила её имя. Ласточка. Я так и замерла, не убирая ладони. Это была вовсе не какая-то догадка или игра воображения. Я точно знала, что животное зовут Ласточка. Она любит сахар, ненавидит, когда на неё замахиваются. Откуда все эти знания?

— Ласточка? — тихо позвала я, поглаживая тёплую морду.

Кобыла сразу потянулась ко мне и ткнулась носом в плечо. По спине пробежал холодок понимания. Я невольно отступила на шаг. Происходящее всё сложнее объяснялось галлюцинациями и посттравматическим шоком.

Тихо выдохнув, я снова взялась за поводья и приблизилась к седлу. На чепраке под слоем грязи золотом блестела вышивка: корона, а под ней переплетались буквы. Осторожно провела пальцами по вышитой нити, чувствуя, как кровь зашумела в ушах.

Взрыв в лаборатории. Затем чужое тело в странной одежде. Все эти вещи прекрасно складывались в один вывод. И мне этот вывод совершенно не нравился.

— Спокойно, — попросила я саму себя и на секунду прижалась лбом к прохладной коже седла. — Сначала факты. Паниковать будем, когда их наберётся достаточно.

Привычка раскладывать любую проблему на составляющие оказалась полезной и здесь.

Первое: я не в лаборатории. Второе: тело мне не принадлежит. Третье: в памяти имеются сведения, которых я никогда не получала, я не жила ту, то есть эту, жизнь.

Четвёртое… Но додумать мне не дал крик, долетевший до меня откуда-то слева.

Я подняла голову, стараясь не делать резких движений, и прислушалась. Кричал мужчина, но слов разобрать не удалось. Ласточка встрепенулась, вскинулась, запрядала ушами и тоже повернулась в ту сторону. Через несколько секунд крик повторился, но уже ближе.

— Анна Петровна-а-а!

Я буквально окаменела, сердце тяжело бухнуло о грудную клетку. Анна Петровна.

— Ваше Императорское Высочество! — донеслось до меня.

— Этого ещё не хватало, — выдохнула я, чувствуя, как холодеют пальцы, а в висках прострелило болью.

Ласточка дёрнула головой, и пришлось крепче ухватиться за ремни. Голоса стремительно приближались. Уже слышался конский топот и хруст веток. Людей было несколько. Я лихорадочно перебирала в памяти русскую историю.

Императорское Высочество Анна Петровна – дочь Петра Третьего и Екатерины Второй? Так ведь она умерла совсем маленькой…

— Замечательно, — прошептала я, чувствуя, что начинаю нервно улыбаться. — Значит, либо я сошла с ума, либо это…

Между белыми стволами мелькнула тёмная тень. Вскоре я разглядела всадника в зелёном мундире. За ним следовало ещё двое. Тут первый заметил меня, резко натянул поводья, едва не заставив своего скакуна встать на дыбы.

— Нашли! — закричал он, обернувшись к спутникам. Облегчение мгновенно смягчило его суровые черты лица. — Её Императорское Высочество здесь!

Я невольно отступила ближе к Ласточке, будто ища в ней защиты. Мужчина спрыгнул на землю ещё до полной остановки коня и, широко шагая, поспешил ко мне. Ему было лет тридцать пять. Высокий, широкоплечий, в мундире с золотым шитьём по вороту. Светлые волосы лежали в беспорядке, сапоги до колен были густо заляпаны грязью.

Он остановился в метре от меня, заметив, как я судорожно цепляюсь за поводья.

— Ваше Высочество, слава Богу! — Мужчина низко поклонился, но почти сразу выпрямился, внимательно оценивая моё состояние. — Вы ранены? Что-то болит?

Я растерялась. Как его зовут? В голове мелькнуло смазанное воспоминание: этот же мужчина держит дверь кареты, смеётся чему-то, произнесённому мною, но, кроме этих тусклых воспоминаний, более ничего.

— Головой сильно ударилась, — осторожно ответила я и коснулась затылка.

Мужчина побледнел, явно сильно за меня испугавшись. Шагнул ближе, однако руку не протянул.

— Сознание теряли?

— Видимо, да. — Я нахмурилась, позволяя беспомощности проступить на лице. Сейчас она работала на меня. — Я не помню, как упала, всё словно в тумане.

Собеседник обернулся к спутникам и отчеканил:

— Скачи, что есть духу во дворец, пусть доктор будет готов нас встретить!

Один из всадников тут же развернул коня. Я успела отметить, насколько привычно все подчинились приказу. Значит, мой собеседник был не простым сопровождающим.

— Простите, Ваше Высочество, — он снова обратился ко мне, — после дождей дорога ненадёжна. Не следовало отпускать вас вперёд одну.

В голосе слышались искреннее сожаление и вина. Мне захотелось спросить, кто он такой, но я вовремя прикусила язык.

— Нужно не мешкая возвращаться во дворец. Доктор осмотрит вас, — добавил он, надевая шляпу.

Во дворец. Вот так просто я, профессор, доктор химических наук, очутилась в другом мире в теле великой княжны. Невероятно!

— Господи, за что? — вырвалось сипло.

Собеседник встревоженно наклонился ко мне.

— Вам дурно, Ваше Высочество?

О да, мне дурно. И это ещё мягко сказано.

— Доехать смогу, — заверила я мужчину, заметив, что он уже собирается отдать очередное распоряжение. — Только не быстро. Голова кружится.

— И речи не может быть о быстрой езде, Ваше Высочество, — нахмурился он и подозвал своих спутников коротким движением руки. — Поправьте седло Её Высочества.

Они шагнули к Ласточке, один придержал кобылу под уздцы, второй поправил съехавшее седло и проверил подпругу. Как только они закончили, светловолосый подвёл меня к животному и помог взобраться в дамское седло. Я привыкла сидеть иначе, но сейчас устроила ноги сбоку так естественно, словно всю жизнь ездила только в этой позе.

Блондин вскочил на своего коня, подъехал к Ласточке и перехватил длинный повод, пристёгнутый к уздечке.

— Не тревожьте руки, Ваше Высочество, — произнёс он, проверяя, хорошо ли держится повод. — Я поведу лошадь сам, после такого падения лучше не рисковать.

Возражать не стала. Если лошадь решит понести, моё юное тело, возможно, и удержится в седле, но управляющая им семидесятипятилетняя профессор химии предпочитала сегодня больше не испытывать судьбу.

Тронулись. Светловолосый ехал чуть впереди и левее, придерживая Ласточку. Остальные распределились вокруг нас. Никто не разговаривал. Лошадь ступала осторожно, копыта мягко вдавливались во влажную землю, иногда под ними хрустела ветка.

Лес после дождя – отдельное эстетическое удовольствие. Солнце временами пробивалось сквозь облака и подсвечивало жёлтые берёзовые листья, делая их на краткое мгновение золотыми. Капли воды на ветвях вспыхивали радужным сиянием и тут же гасли, стоило нам проехать дальше. Между елями ползла синеватая дымка, а там, где деревья расступались, виднелись поляны, покрытые тускло-зелёной травой. Несколько раз впереди вспархивали птицы. Одна села на тонкую ветку совсем близко от дороги, проводила нашу процессию чёрным глазом и, взмахнув крыльями, скрылась в чаще.

Я невольно улыбнулась. Маме с папой тут бы точно понравилось… Эта вдруг посетившая меня мысль, заставила нахмуриться, а улыбку исчезнуть. Родители…

И почему именно сейчас я вспомнила о них? Неужели всё произошедшее со мной открыло ящик Пандоры и все мои беды вырвались наружу?

Столько лет прошло, что иногда казалось, память должна была наконец стереть подробности. Забрала же она названия улиц, номера телефонов, лица однокурсников. Я мало что помнила, если честно, лишь смутные образы.

Но та ночь сохранилась до мелочей.

Мне было десять. Родители впервые повезли меня к морю на машине. Я считала дни до поездки и всем во дворе успела сообщить, что буду купаться каждый день, даже если будет лить дождь.

В последний день пути папа очень устал, впрочем как и мы с мамой.

— Давай остановимся вдоль дороги и поспим, — предложила мама, положив ладонь ему на плечо. — Я же вижу, какой ты напряжённый и глаза красные.

Папа зевнул и упрямо покачал головой.

— Там километров сто осталось. Доедем быстро, а утром сразу же рванём на пляж.

Я тогда его поддержала. Конечно! Какая остановка, когда до заветного моря осталось рукой подать?

Мама ещё поворчала, а вскоре уснула на переднем сиденье. Я свернулась сзади, сунула под щёку кофту и тоже задремала.

А вскоре начался дождь. Капли били по крыше, стекали по окнам, дворники с натужным скрипом метались по лобовому стеклу, иногда я просыпалась, видела впереди мокрую дорогу в свете фар и папины руки на руле, а через секунду снова засыпала, убаюканная мерным шумом разыгравшейся непогоды.

Проснулась от резкого движения – машину качнуло. Папа выругался и я приподнялась на локте, сонно глядя на него и ничего не понимая. Тут в лобовое стекло внезапно ударили два мощных белых пятна.

Они за несколько секунд выросли до огромных ослепительных кругов. Яркий свет заполнил салон, выхватил мамино лицо, папины побелевшие пальцы на руле, мокрое стекло.

Раздался протяжный гудок. Папа рванул руль вправо. Машину повело.

Шины заскользили по мокрому асфальту, нас бросило в сторону. Мама проснулась и вскрикнула, упёршись руками в переднюю панель.

А дальше всё произошло одновременно, смешалось в одно целое, неразделимое: свет, удар, ещё удар помощнее, скрежет и визг тормозов и мой крик.

Металл смяло с таким грохотом, что у меня заложило уши. Переднее стекло осколками брызнуло внутрь. Меня сорвало с сиденья и швырнуло вперёд. Голова обо что-то ударилась, во рту появился вкус крови.

Кажется, машина ещё куда-то летела, а потом вращалась.

Последний удар оказался слабее первого, а после стало тихо. Лишь дождь продолжал безразлично стучать по искорёженному кузову.

Я не сразу поняла, что лежу между сиденьями. Болела голова, правая рука не слушалась, каждая попытка вдохнуть отдавалась болью в груди.

— Мам... – прохрипела я, едва ворочая языком.

Никто не ответил. Я зашевелилась и подняла голову.

Мама сидела, странно завалившись к дверце. Волосы упали ей на лицо. Один глаз был закрыт прядью, второй смотрел куда-то вверх и не моргал.

Я позвала её ещё раз. Затем бросила взгляд на папу. Он лежал грудью на руле. По виску стекала кровь. Тонкая красная дорожка дошла до подбородка и срывалась вниз, на рубашку.

— Папа! — я пыталась добраться до него, но рука подвела, и я снова упала и потеряла сознание.

Следующее воспоминание состояло из синих огней и визгливой сирены.

Затем меня куда-то несли. Над лицом проплывало чёрное небо, с него продолжали падать капли дождя. Человек в белой одежде держал возле моего лица маску и просил не закрывать глаза. Но сил не было и я снова провалилась в тёмное, вязкое забытье. Очнулась уже в больнице.

Белый потолок и стены, запахи хлорки и лекарств.

Меня куда-то везли на каталке, сверху один за другим проплывали прямоугольники ламп. Колёса подпрыгивали на стыках пола, и каждый толчок отдавался болью в боку.

Потом были уколы, перевязки и сон. Сколько прошло времени, я не знала. Когда начала соображать лучше, первым делом спросила про родителей. Медсестра сделала вид, что не услышала. Во второй раз ответила, что надо дождаться доктора.

Доктор оказался пожилым, с седыми волосами и добрыми глазами. Он придвинул стул к кровати, сел и несколько секунд молчал, изучая моё напряжённое в ожидании ответа лицо.

— Где мама с папой? — снова спросила я, не сводя с него глаз.

Врач как-то тяжко вздохнул и, осторожно взяв меня за руку, медленно проговорил:

— Анечка…. Твои родители погибли в аварии. В живых осталась ты одна.

Я смотрела на него и не понимала. Как погибли?! Этого не может быть! Мы ведь так и не посмотрели на море…

— Тебе нельзя волноваться. Ты должна беречь себя ради них, — негромко добавил доктор и ушёл, оставив меня одну.

В тот день я и перестала быть ребёнком.

Дальше была бабушка. Она забрала меня к себе, выходила. Сидела рядом по ночам, когда мне снилась авария. Я любила её сильнее всех людей, оставшихся у меня после родителей. Но часть меня после той ночи будто замёрзла. Я росла послушной девочкой, училась хорошо, неприятностей бабушке не доставляла. В школе могла часами сидеть над задачами, лишь бы ни о чём другом не думать. А в старших классах появилась химия, и я впервые за много лет увлеклась чем-то настолько, что перестала замечать время.

Мне казалось, что это самая настоящая магия, только надо следовать правилам, чтобы эта магия обрела силу.

Люди и отношения с ними были устроены куда сложнее.

Мальчики мне нравились. Конечно, нравились. Я не была бесчувственной ни в шестнадцать, ни в двадцать пять. Несколько раз отношения даже доходили до предложения руки и сердца, но каждый раз я убегала, потому что представляла, как он умрёт и как мне потом будет плохо. Эгоистично? Да, безусловно. Вот так я и осталась одна. Впрочем, у меня была наука, в ней я находила утешение и радость.

Благодаря работе я легче перенесла уход бабушки.

Коллеги за спиной называли меня Снежной королевой. Но мне, если честно, было до лампочки.

Я никогда не участвовала в служебных романах, не плакала по пустякам и терпеть не могла выяснять отношения. Если сотрудник ошибался, разбирала ошибку. Если врал – запоминала и старалась максимально от такого человека отстраниться. Если хорошо работал, то добивалась ему премии, даже если лично он меня раздражал.

Для душевного спокойствия мне хватало химии. Она не могла однажды ночью исчезнуть из моей жизни вместе со скрежетом металла и белым светом холодных фар. По крайней мере я очень хотела в это верить.

Ласточка неожиданно оступилась на размытой дороге, и я вздрогнула, возвращаясь в настоящее.

Светловолосый сразу натянул повод и обернулся.

— Всё в порядке, Ваше Высочество? — спросил он, придерживая своего коня, чтобы Ласточка поравнялась с ним.

— Да, — отозвалась я и незаметно стёрла влажную дорожку со щеки тыльной стороной ладони. — Всё хорошо. Едем.

Он ещё секунду всматривался в моё лицо, но расспрашивать не стал. Ослабил повод, и лошади снова двинулись шагом.

Я выпрямилась в седле. Семьдесят пять лет. Ни мужа, ни детей. Множество учеников, несколько учебников, лаборатория, в которой я знала каждую склянку, и жизнь, целиком отданная науке.

Жалела ли я? Раньше уверенно отвечала себе, что нет.

Кто-то дал мне второй шанс, зачем? Чтобы ещё раз проверить меня на прочность? Или дать возможность построить жизнь как-то иначе?

Глава 2

Дорога… Как же просто звучит для человека из двадцать первого века. А здесь это прямо-таки целое испытание, которое, как мне кажется, я пока что весьма достойно прохожу. Дороги тут, мягко скажем, не такие, как у нас, и пусть тело Анны Петровны натренированное, но мне оно было словно не по размеру, да и голову простреливало болью на каждой ухабе.

И что же теперь будет со мной дальше? То, каким я видела своё будущее, меня откровенно пугало. Я не любила неопределённость, когда не заданы правила игры.

— Ваше Высочество, может, сделаем остановку и вы передохнёте? — обернулся ко мне блондин.

— Не стоит за меня беспокоиться. Я справлюсь, - вежливо отказалась я.

За последние полчаса я здорово так всё обдумала и прикинула, что моё поведение всё же было достаточно странным для них, оттого они изредка недоумённо на меня косились.

Какая великая княжна будет общаться со своими слугами как обычный человек? Наверное, никакая… Увы, но об этом времени я знаю не очень много… Только то, что в учебниках читала и смотрела в фильмах. А там, на минуточку, не всегда обходится без домыслов.

Итак, пока буду вести себя отстранённо и холодно, впрочем, быть Снежной королевой мне не привыкать, в надежде не вызвать подозрений, а если вдруг кто задастся вопросом, что со мной такое, то попробую списать на ушибленную голову. Кстати, тут я уже тоже придумала целую историю, а то не хочется, чтобы врачи поставили диагноз «припадочная» и потом лечили до конца жизни кровопусканием или клизмами…

Примерно через час показались вполне себе обжитые земли, а ещё тридцать минут спустя мы въехали в город…

Первое, что бросилось в глаза, – бедность.

Я нахмурилась, провожая взглядом мужика, прижавшегося к деревянному забору, чтобы пропустить нашу небольшую кавалькаду. На нём была длинная холщовая рубаха, подпоясанная шнуром, узкие штаны, заправленные в стоптанные сапоги, а поверх серый суконный кафтан. На локте темнела заплата, вторая была на колене.

Следом попались двое мужчин в коротких зипунах и шерстяных шапках. Один катил перед собой тачку с дровами, второй нёс на плече корзину. Возле низенького дома женщина в переднике вытряхивала половик. Волос её не было видно под плотно повязанным вокруг головы платком. Чуть дальше две девчонки в длинных юбках и кофтах тащили ведро, ухватившись каждая за край деревянной ручки.

Бедность?

Я ещё раз присмотрелась и мысленно поправила себя. Не совсем, по крайней мере, не в том смысле, который первым пришёл мне в голову. Просто я привыкла к совершенно другому, где порванную куртку проще заменить, чем заштопать, а растянувшуюся футболку без сожаления отправить в мусорку. Здесь ткань стоила труда и денег. Рубаху носили, пока держалась, потом латали, перешивали, отдавали младшим, даже совсем изношенное полотно непременно находило практическое применение.

Петербург тоже был вовсе не таким, каким я его запомнила. Вместо сплошной стены домов по обе стороны дороги стояли деревянные избы и небольшие каменные дома, иногда в один, реже в два этажа. Одни были выкрашены, другие успели потемнеть от сырости. Между ними тянулись заборы; за досками виднелись огороды, поленницы, хозяйственные постройки, на перекладинах сушилось бельё. Возле ворот деловито копошились куры, и одна особенно наглая едва не угодила Ласточке под копыта.

Дорога после недавнего дождя размокла. Колёса телег продавили в ней глубокие колеи, наполненные мутной водой, тут и там были уложены доски для пешеходов, люди старались не сходить с них в грязь, потому разрывы старались перепрыгнуть.

Вот она какая, столица моей новой реальности. Сейчас передо мной был ещё молодой город, никаких широких асфальтированных проспектов, разводных мостов, шикарных особняков.

Куда ни кинь взгляд, натыкаешься на кого-нибудь. Людей было много: извозчики, мастеровые, крестьяне, приехавшие в столицу с товаром. Последних я начала различать довольно быстро. Один шагал в рубахе навыпуск и портах, другой поверх рубахи надел вытертый кафтан. На головах были нахлобучены простые шерстяные шапки или войлочные шляпы. У человека побогаче под распахнутым кафтаном виднелся камзол, на ногах чулки и башмаки с пряжками. По одной дороге могли идти двое, одетых так, словно жили если не в разных странах, то в разных столетиях.

Я глазела по сторонам так откровенно, что светловолосый сопровождающий наконец не выдержал.

— Вас что-то беспокоит, Ваше Высочество? — придержал он Ласточку за повод, замедлив своего коня.

— Нет, — ответила я, оторвав взгляд от очередной телеги. Мужик на козлах снял шапку при нашем приближении и низко склонил голову. — Я просто смотрю.

Блондин едва заметно нахмурился, однако снова проглотил все свои вопросы. И слава богу. Потому что объяснить ему, почему великая княжна рассматривает обычный петербургский люд с интересом этнографа, впервые попавшего в экспедицию, я бы сейчас не смогла.

Моё задумчивое созерцание прервал шум. Из-за стоявшего у края мостовой экипажа выскочил мальчишка, стремительно бросился через дорогу, но неудачно подвернул ногу и упал. Его тоненький вскрик огласил округу. Мои сопровождающие натянули поводья и наши лошади остановились.

— Прочь с дороги! — рявкнул один из охранников, удерживая своего беспокойного коня.

Мальчик попытался подняться, но едва перенёс вес на правую ногу, как вскрикнул и снова упал на мостовую. Я нахмурилась, перехватила поводья, и направила свою лошадь к пацану. Блондин не успел меня остановить.

— Не понимаешь по-хорошему? — видя, что ребёнок не может подняться, прорычал страж, раздражённо выхватив плеть, и занёс руку для удара.

Меня поразило даже не то, что он собирался ударить ребёнка, а то спокойствие, с которым он готовился это сделать.

Может, он только припугнуть решил? Я практически поверила в эту спасительную мысль, когда рука с плетью поднялась выше.

На мостовой, едва ли не под копытами лошади, лежал мальчик лет восьми, худенький, в длинной рубахе и поношенном кафтанчике. Растрёпанные каштановые волосы слиплись от грязи, испуганные голубые глаза не отрывались от всадника, обеими руками он держался за правую ногу. Из глаз тихо катились крупные слёзы, ребёнок, жутко напуганный, тем не менее был готов принять наказание.

— Оставь его! — окликнула я мужчину, направляя Ласточку ближе.

Хотела, чтобы приказ прозвучал уверенно, но голос всё ещё сипел и слушался плохо, поэтому слова утонули среди людского говора и шума проезжавших экипажей. Охранник даже головы не повернул в мою сторону, зато мальчик услышал, вскинулся было ко мне, охнул от боли и тут же втянул голову в плечи, уставившись на занесённую плеть.

— Игнат! — в этот раз я повысила голос настолько, что от резкого усилия в затылке прострелило тупой болью. — Оставь мальчика!

Рука мужчины остановилась. Он удивлённо на меня обернулся, явно не зная, как поступить. А меня в этот момент больше занимало другое: я назвала его по имени, хотя ещё секунду назад понятия не имела, кто передо мной.

Значит, этого зовут Игнат.

— Мне повторить? — подъехав ближе, я сердито указала на ребёнка. — Или проще побить его, нежели слезть с лошади и помочь ему уйти с дороги?

Игнат побледнел и наконец-то опустил плеть, а я вдруг поймала себя на мысли, что прежняя Анна, похоже, редко разговаривала с людьми подобным образом, если вообще разговаривала. Ну и пусть. Возможно, я слишком быстро ломаю сложившееся представление о себе же, но наблюдать, как взрослый мужик хлещет мальчишку за то, что тот неудачно упал под копыта, не собиралась.

Именно таким тоном я изъяснялась с лаборантами, когда кто-нибудь из них забывал, где находится и с чем имеет дело. В лаборатории беспечность могла обернуться ожогами, отравлением, пожаром, а иной раз и похуже, поэтому за десятилетия преподавания мягче мой характер точно не стал.

— Простите, ваше императорское высочество, — Игнат поспешно поклонился, явно растерявшись и не зная, куда деть плеть. — Я лишь хотел, чтобы он быстрее убрался с дороги. Вы ранены, нам надобно скорее во дворец…

— Ты думаешь избиение мальца ускорит наше продвижение? Иди и помоги ему, а не задерживай нас ещё больше, — перебила я и приложила пальцы к виску, где всё сильнее пульсировало. — Голова и без того раскалывается.

Этого оказалось достаточно. Игнат спешился, быстро подошёл к ребёнку и сначала протянул ему руку, но, когда тот попытался подняться и вскрикнул, присел, подхватил мальчика и перенёс на обочину. Повреждённую ногу мальчишка держал на весу и кусал губы, стараясь не зареветь перед столькими людьми.

— Отведите его к лекарю, — бросил блондин кому-то из зевак, кинув ему монетку. Тот мелко закивал и подобострастно поклонился, мол, всё сделаю в лучшем виде.

Прохожие расступились перед нами, делая проход ещё шире. Мужчины снимали шапки, кто-то кланялся, женщины торопливо отходили к домам, и никто не пытался вмешаться. Видимо, появление августейшей особы с охраной само по себе было достаточной причиной держаться подальше.

Вернувшись, Игнат взял коня под уздцы и виновато покосился в мою сторону.

— Трудно было сразу так поступить? — поинтересовалась я, ещё не до конца остыв.

Мужчина покраснел, опустил голову и негромко признал:

— Виноват, Ваше Императорское Высочество.

Я не стала продолжать воспитательную беседу. Голова действительно болела всё сильнее, а впереди меня ожидало знакомство с обитателями дворца и собственными родственниками, о которых пока думать вовсе не хотелось.

Двинулись дальше. Чем ближе становился центр, тем заметнее менялся Петербург. Деревянные дома и длинные заборы остались позади, застройка уплотнилась, среди простых зданий всё чаще попадались каменные особняки с оштукатуренными фасадами, экипажи шли один за другим, а на улицах становилось всё больше людей. Когда мы выбрались на Невскую перспективу, я уже откровенно вертела головой, не обращая внимания на боль в затылке.

Зимний дворец узнала сразу, несмотря на то, что сейчас он выглядел несколько иначе, чем помнилось мне. Огромный растреллиевский фасад с бесконечными рядами окон, белыми колоннами, лепниной и скульптурами наверху невозможно было спутать ни с одним другим зданием, а вот пространство перед ним выглядело непривычно. Знакомого мне законченного ансамбля Дворцовой площади ещё не существовало: ни арки Главного штаба, ни Александровской колонны. На южной стороне стояли леса, рабочие поднимали кирпич для каких-то новых домов. И я в очередной раз особенно остро почувствовала, насколько далеко забросила меня судьба.

Возле дворца военных заметно прибавилось. У подъездов стояли часовые, неподалёку находились гвардейцы, и вот они действительно выглядели людьми из иного мира по сравнению с теми, кого мы встретили на окраинах. Мундиры сидели безупречно, амуниция была начищена, сапоги блестели, да и лошади выглядели так, словно над каждой с утра колдовал отдельный конюх.

— Почти прибыли, Ваше Императорское Высочество. Как вы себя чувствуете? — светловолосый приблизился и снова взял Ласточку за длинный повод, чтобы кобыла шла рядом с его конём.

Всю дорогу он не задавал вопросов, за что я была ему искренне благодарна. Интересно, кто он? Почему распоряжается остальными? Насколько близок к Анне и как мне следует с ним разговаривать?

— Не скажу, что мне лучше, — отозвалась я, не пытаясь скрыть истину. — Хочу поскорее добраться до своих покоев.

— Осталось совсем недолго, Ваше Высочество. Потерпите.

Я кивнула и сосредоточилась на дворце, который становился всё ближе. Но вскоре отчего-то силы начали стремительно уходить, плечо разнылось сильнее, перед глазами время от времени появлялась мутная пелена, а держаться в дамском седле становилось всё сложнее. Хорошо ещё Ласточка шла мягко, не рвалась вперёд и каким-то своим лошадиным чутьём понимала, что хозяйке сейчас не до резвых скачек. Те, кто всю жизнь имел дело с лошадьми, знают, насколько тонко эти животные чувствуют человека.

Последние минуты пути запомнились плохо. Мы пересекли площадь, приблизились ко дворцу, миновали ворота и оказались во внутреннем дворе, где нас уже встречали люди, однако лица сливались, голоса доносились словно издалека, и мне приходилось всё больше сил тратить на то, чтобы не свалиться с Ласточки раньше времени.

— Позвольте вам помочь, Ваше Императорское Высочество, — светловолосый уже спешился и теперь стоял рядом, протянув руку.

— Я сама, вы просто подстрахуйте, — встрепенулась я, пытаясь сосредоточиться.

Почему-то не хотелось позволять незнакомому мужчине снять меня с лошади, обхватив за талию. Глупость, конечно, особенно в моём нынешнем состоянии, но я решила, что справлюсь сама, если он просто придержит.

Не справилась. Стоило нашим рукам соприкоснуться и мне начать спускаться, как затылок пронзила такая боль, что из горла вырвался короткий стон, пальцы сами стиснули чужую ладонь, а ноги внезапно потеряли силу.

— Ах…

Спутник успел поймать меня раньше, чем я коснулась земли, но происходящее во дворе уже перестало иметь значение – перед глазами возникла совсем другая картина.

Мне лет восемь. Вернее, не мне – великой княжне. Я бегу через двор возле придворных конюшен, путаясь в длинной юбке, и тороплюсь к знакомой лошади. Рядом появляется этот же мужчина, только моложе, перехватывает меня за плечи, не давая сунуться к большому животному, что-то сердито выговаривает, а через минуту уже улыбается и сам подсаживает в седло.

Фёдор. Его зовут Фёдор.

Имя пришло вместе с очередным приступом боли, а следом потянулись другие знания. Он много лет находился при Анне, сопровождал её во время выездов, учил держаться в седле, стрелять из маленького пистолета и не пугаться, если лошадь вдруг понесёт. Не женат, детей нет, службой дорожит и к своей воспитаннице относится куда теплее, чем полагается человеку, для которого охрана августейшей особы всего лишь обязанность.

Да что происходит с моей головой?!

Я попыталась что-нибудь произнести, но губы не слушались.

— Доктора! — голос Фёдора пробился сквозь шум в ушах, и я почувствовала, как он удобнее перехватил меня. — Скорее доктора! И немедля известите Её Императорское Величество!

Вокруг началась суета, кто-то распахивал двери, слуги торопились навстречу, звучали встревоженные женские голоса, но я всё стремительнее проваливалась в нечто необъяснимое, теряя нить с реальностью. А воспоминания Анны продолжали возвращаться одно за другим.

Фёдор всегда был рядом. Особенно после случая, произошедшего, когда Анне исполнилось тринадцать.

Она тогда упросила позволить ей посмотреть городское гулянье, где, по рассказам, собиралось множество детей, в том числе из знатных семей. Поехала, разумеется, не одна: с фрейлиной, двумя служанками и вооружённым сопровождением, среди которого был Фёдор. Народу оказалось куда больше, чем ожидали, возле торговых рядов началась давка, людей Анны оттеснили друг от друга, и именно в этот момент на девочку напали.

Трое мужчин появились одновременно. Одного Фёдор встретил сразу, второй пытался пробиться к Анне сбоку, а третий оказался ближе всех. Молоденькая Татьяна, служившая при великой княжне меньше двух лет, успела заслонить ребёнка собой и получила удар, предназначавшийся великой княжне. Татьяна умерла на месте.

Вторая служанка исчезла во время нападения, позже выяснилось, что именно она сообщила злоумышленникам, куда и в какое время привезут Анну.

Фёдор остался один и продержался до появления помощи. Его ранили, причём серьёзно, но девочку он защитить сумел, и с той поры прежняя Анна доверяла ему безоговорочно.

Теперь становилось понятно, почему всю дорогу он едва ли произнёс несколько предложений.

Я приняла его молчание за холодность или настороженность, а человек, выходит, корил себя за случившееся. Он отвечал за мою безопасность, позволил воспитаннице вырваться вперёд, после чего нашёл её в лесу с разбитой головой. Да он, наверное, за эти минуты уже мысленно себя четвертовал.

Новые воспоминания продолжали накатывать, смешиваясь между собой. Лица, комнаты, прогулки, уроки, какие-то разговоры и имена, ещё ничего для меня не значившие, появлялись и исчезали, однако часть информации оставалась, становясь моей так естественно, что от этого делалось не по себе.

Сколько всё продолжалось, понятия не имею.

Временами мне удавалось ненадолго прийти в себя. Я видела склонённые надо мной лица людей, слышала, как кто-то требует принести воду и полотенца, а один особенно деятельный господин принялся настаивать на кровопускании. Даже находясь в полузабытьи, я испытала настолько сильное желание подняться и пинками погнать его из комнаты, что на несколько секунд мысли прояснились.

Кровопускание после черепно-мозговой травмы. Прелестно. Падение едва меня не убило, а может, и убило Анну Романову, вследствие чего в её тело вселилась я, и медицина этого века непременно постарается исправить досадное упущение.

Увы, возмутиться вслух не получилось.

Я всё хуже ощущала тело, а возвращавшаяся память прежней Анны занимала внимание целиком. При иных обстоятельствах этому стоило бы радоваться. Если мне достанутся знания хозяйки тела, не придётся с нуля узнавать родственников, прислугу, придворных, изучать собственную биографию и ежедневно ждать разоблачения из-за неправильно произнесённого имени.

Но если каждый встречный при прикосновении будет вызывать такой приступ, очень скоро двор решит, что великая княжна после падения повредилась рассудком. Вот такая перспектива мне нравилась куда меньше.

В какой-то момент боль ослабла, чужие голоса отдалились, и я провалилась в спасительную темноту, успев напоследок подумать, что будет особенно весело, если настоящая Анна вдруг вернётся и меня вышвырнет в неведомое ничто.

Не знаю, сколько прошло времени. Очнулась резко, словно меня выдернули из дурного сна. В комнате было темно, слева горел слабый огонь в камине, сердце зачастило, и несколько мгновений я вообще не могла понять, где нахожусь.

— Проснулась! — ахнул женский голос совсем рядом. — Позовите Дмитрия Михайловича! Скорее, Её Императорское Высочество очнулась!

За дверью послышались быстрые шаги.

Не знаю, кто такой Дмитрий Михайлович, но встречаться с ним сейчас хотелось меньше всего. Впрочем, как и с любым другим человеком, пока я не успела хотя бы отчасти разобраться в том ворохе чужих воспоминаний, который свалился мне на голову вместе с новым телом.

— Потерпите, Ваше Высочество, Дмитрий Михайлович сейчас придёт и непременно вам поможет, — к кровати приблизилась дородная женщина, поправила сбившееся одеяло и наклонилась ко мне.

Я её знала. Федотовна. Имя пришло сразу, без мучительных поисков, а вслед за ним появилось ощущение давнего знакомства. Она служила при Анне много лет, ухаживала во время болезней, знала все её привычки и, судя по сохранившимся чувствам прежней хозяйки тела, принадлежала к тем немногим людям, рядом с которыми великая княжна могла не изображать из себя безупречно воспитанную дочь императрицы.

— Не нужно… Я в порядке… — попыталась остановить её, но вместо привычного голоса получилось сиплое бормотание.

— Ну какой же порядок, голубушка? — Федотовна покачала головой, с тревогой оглядывая моё лицо. — Вы нас напугали до смерти. Дмитрий Михайлович вас осмотрит, он ведь всегда помогал, когда хворь приключалась.

Она потянулась ко мне и по-матерински погладила по волосам.

Лучше бы она этого не делала.

Едва её пальцы коснулись моей головы, боль снова разошлась от затылка к вискам, и вместе с ней начали подниматься новые картины из чужой памяти, на этот раз все связанные с Федотовной.

Я застонала и вцепилась пальцами в одеяло.

Похоже, звание припадочной великой княжны мне всё-таки обеспечено.

Глава 3

Екатерина Алексеевна

Покои дочери

— Как она? — спросила государыня, остановившись возле постели.

Служанки переглянулись и синхронно низко поклонились. Ответа от них Екатерина так и не услышала. Она перевела взгляд на дочь. Анна лежала неподвижно, золотистые волосы рассыпались по подушке, губы были приоткрыты. Одеяло едва заметно поднималось в такт дыханию.

Жива. Уже хорошо.

За высокими окнами светило солнце. После недавних дождей наконец распогодилось, и свет, ложась на пол широкими полосами, доходил до ножек кровати. В другой день Екатерина, возможно, и порадовалась бы погожему дню, но сегодня любоваться природой вовсе не хотелось.

Она только что прервала переговоры с послами двух соседних государств. Разговор и без того складывался неприятно, а тут ещё известие о неудачном падении Анны. Оставалось надеяться, что внезапный уход императрицы не даст гостям слишком много поводов для выдумок.

Впрочем, надеяться не имело смысла. Соседи буквально мечтали о том моменте, когда она оступится, чтобы быстро её добить. Тогда над российской землёй и расправит крылья та самая «чёрная птица», о которой Екатерина в последнее время вспоминала всё чаще. Откуда взялась эта фраза, она уже и не помнила. Зато прекрасно представляла, сколько желающих найдётся воспользоваться чужой бедой.

И за границей, и, увы, при собственном дворе.

Когда-то казнь дворянина казалась ей событием исключительным и прискорбным. Всё-таки человек принадлежал к лучшим родам, получил соответствующее воспитание и образование, с детства слышал о долге перед престолом. Должен же он понимать, чем отличается его положение от положения обычного мужика? И он понимал. Особенно хорошо понимал, что именно ему полагается за это высокое происхождение.

С обязанностями выходило хуже. Перед государыней клялись в верности, охотно брались за поручения, уверяли, что всё будет исполнено в наилучшем виде. А потом приходилось разбираться, куда исчезли деньги и почему дело, о котором так красиво докладывали, существует только на бумаге.

Чуть ли не каждый второй аристократ зазнавался. И теперь казалось, что невинную душу в портовом борделе найти проще, чем порядочного человека среди тех, кто толпится у трона.

Страна медленно, но верно приходила в упадок. Хозяйственные неурядицы отражались на казне, нехватка денег сказывалась на войсках, а соседи замечали всё и делали выводы. Недавняя история с кораблями чего стоила. На строительство выделили значительную сумму, сроки назначили, ответственных определили. Когда дошло до проверки, выяснилось, что корабли непригодны к службе.

Деньги, разумеется, разворовали. Виновные уже лишились голов, но от этого корабли лучше не стали. И потерянного времени казнью было не вернуть.

Екатерина отвела взгляд от бледного лица дочери и снова посмотрела на людей возле кровати. Те стояли на прежних местах, и старательно отводили глаза, боясь встретиться взорами с великой императрицей. На заданный ею вопрос отвечать не спешили, отчего в груди заворочалось глухое раздражение.

— Я жду, — напомнила она, её светлые глаза опасно сузились. — Вы разом оглохли?

— Простите, Ваше Величество! — Служанка с полотенцем в руках первой опустилась на колени, остальные последовали её примеру. — Не знаем мы… Дмитрий Михайлович нам ничего не сказали. Не велите казнить, мы бы ответили, коли знали!

Екатерина стиснула челюсти, аж зубы неприятно скрипнули. Перед ней дрожали взрослые женщины, и одна собралась расплакаться.

Неужели она настолько страшна? Никого ведь просто так не наказывала. За воровство, за ложь, да неповиновение… Всегда было за что. Однако, чем дальше, тем меньше людей находилось, способных хотя бы связно ответить на обычный вопрос.

Тут дверь распахнулась, и в покои поспешно вошёл Дмитрий Михайлович, личный врач Анны. Екатерина повернулась к нему, ожидая объяснений, но слова застряли на языке. Рубаха на мужчине выбилась из-под одежды, ворот был смят, на башмаках виднелась грязь. Врач попытался на ходу пригладить волосы, потом спохватился и торопливо поклонился. Лицо его раскраснелось, взгляд никак не мог сосредоточиться на государыне. Вид у него был такой, будто его вытащили прямо из-за карточного стола.

— Ваше Величество, я… - стушевался он.

— Молчать! — отчеканила Екатерина и вскинула руку в останавливающем жесте. — Приведи себя в порядок. Немедленно. И чтобы я больше не видела тебя в таком виде возле моей дочери.

Дмитрий Михайлович побледнел. От страха его осоловелый взгляд немного прояснился. Он ещё раз поклонился, пятясь к двери, и едва не задел плечом косяк.

Служанки продолжали стоять на коленях. Все всё видели и всё слышали. К вечеру о том, как государыня встретила лекаря, будут знать даже мыши. Положение его при дворе после этого заметно осложнится. Екатерина прекрасно понимала, что делает, но жалеть его не собиралась. Дочь лежит без памяти, а этот человек находит время для увеселений. Карты, табак, вино… Всё можно отложить, когда больная нуждается в лекаре. Тем более её единственная дочь.

Государыня снова посмотрела на Анну и с усилием разжала пальцы, ногти успели оставить следы на коже. Подойти бы, сесть рядом, взять за руку. И чтобы хоть кто-то сказал ей правду, даже если эта правда ей не понравится. Чтобы хоть кто-то не побоялся её прогневить.

Когда-то Екатерина ещё могла позволить себе показать слабость. Теперь приходилось следить не только за выражением лица, но и за языком тела. При дворе замечали всё, потом обсуждали, додумывали и находили способ обратить чужое переживание себе на пользу. За долгие годы она привыкла прятать тревогу и любые другие сильные эмоции глубоко в сердце. Привыкла носить маску холодности, не снимая её даже наедине с собой. Екатерина всё реже понимала, где заканчивается необходимая государыне сдержанность и начинается равнодушие.

Когда-то, принимая власть, всё представлялось иначе. Хотелось заниматься развитием государства, поддерживать науки, видеть плоды собственных трудов. Но вместо этого ей приходилось тратить силы на людей, способных погубить любое дело, если оставить их без надзора.

— Ступайте, — велела она служанкам. — И ты поди прочь! — было отдельно сказано для врача. — Я хочу побыть с дочерью наедине.

Женщины поднялись и поспешили к выходу, стараясь лишний раз не шуметь. Лекарь покинул опочивальню самым последним. Наконец, комната опустела. Екатерина выдохнула, потёрла ноющие виски и подошла к постели. Опустилась на стоявший рядом стул, поправила край одеяла.

Усталость в последнее время давала о себе знать всё чаще. Раньше хватало сил и на дела, и на людей, теперь же всё чаще хотелось просто выспаться. Хотя бы раз проснуться без тревожной мысли о том, что, пока она отдыхала, кто-нибудь успел что-то испортить.

— Ты такая бледная, Аннушка… — Екатерина всмотрелась в лицо дочери. — Милое моё дитя…

Анна не ответила, лишь чуть шевельнулись её тонкие до прозрачности пальцы, лежавшие поверх одеяла.

Для трона дочь совершенно не годилась. Анна росла тихой, кроткой и нежной девочкой, с младенчества болезненная и сторонящаяся общества.

Хоть как-то перевоспитать её могло бы замужество, да и то лишь отчасти. Впрочем, что тут, в России, что где-то там за границей дочь легко могла стать разменной монетой в чужих руках. Но думать о таком Екатерине вовсе не хотелось, особенно сейчас, сидя у её постели.

Не так давно она выбирала между двумя женихами. Первым был сын французского герцога. Такой же склонный к уединению, увлечённый науками, охотно проводивший время за книгами. Рядом с ним Анна могла бы обрести не только покой, но и собеседника. Вторым был сын князя Горенского. Имя старое, земли далеко от столицы, честолюбия никакого. О таком муже мало кто мечтает, зато и вреда от него ждать не придётся.

Екатерина склонялась к первому варианту, но несчастный случай с молодым виконтом всё решил. Француз задержался вечером в библиотеке, а наутро его нашли с кинжалом в спине. Расследование ничего не дало, что и неудивительно.

Екатерина написала Горенским в тот же момент. Теперь князь с сыном были в пути и через несколько дней ожидались в столице. Анне будет куда интереснее и безопаснее быть подальше от дворцовых интриг.

Дочери о своих намерениях она ещё не говорила. Скажет, когда та поправится. Анна возражать не станет, она никогда не возражала.

А сразу как дочь уедет, она даст оставшимся наследникам задание, о котором во дворце знал лишь ограниченный круг доверенных людей.

Испытание, придуманное государыней год назад, решит, кому однажды можно будет доверить империю.

Екатерина задумчиво посмотрела в окно: каждому кандидату на престол она намеревалась вверить город вместе с окрестными землями, доходами и накопившимися проблемами. Наследникам позволят самостоятельно назначить управляющих, распределить средства, они сами будут разбирать жалобы и отвечать за последствия собственных решений. Власти получат достаточно, чтобы проявить свои способности, но недостаточно, чтобы одна неудача сказалась на экономике всего государства.

Никого не обойдут и никому не дадут преимуществ заранее. Если через отведённый срок в доверенных им землях станет больше порядка, Екатерина получит основание возложить на победителя куда более серьёзную ответственность. Если же испытание не выдержит никто, лучше узнать об этом на судьбе нескольких городов, чем всей империи.

Жестоко? Возможно. Но готового преемника у Екатерины не было. Ни одному из наследников на данный момент доверить страну было нельзя. Посади сейчас любого из них на престол, и слишком многое окажется в руках тех, кто сумеет первым подобраться к новому государю.

Детей она любила. По-своему, как умела, но любила. Только государство от этой любви не становилось крепче, а её материнские желания частенько расходились с тем, что приходилось делать.

— Поправляйся, дочь, — шепнула Екатерина, погладив её по щеке. — И не гневайся на меня…

Трудно было представить робкую Анну, любившую музицировать и читать книги, за докладами управляющих. Она всегда старалась быть в тени, охотно уступая другим возможность привлекать внимание. Ей не требовалось быть в окружении людей, то и дело произносящих комплименты. Поэтому из испытания её исключили.

Екатерина посидела возле дочери ещёу минуту, прислушиваясь к её слабому дыханию, после чего, не спеша, встала и пошла к двери.

***

Анна

Пробуждение получилось… спортивным. По-другому и не скажешь. Ещё мгновение назад я куда-то падала, пыталась за что-нибудь ухватиться и прекрасно понимала, что земли внизу не видно. Потом приземлилась и резко открыла глаза, дёрнувшись всем телом и судорожно вцепившись в простыню. Сердце колотилось так, словно меня действительно выбросили из самолёта без парашюта.

Несколько секунд ушло на то, чтобы убедиться: я лежу. Никуда не лечу, кровать подо мной вполне настоящая, и хвататься за неё обеими руками вовсе необязательно.

Приоткрыв веки, тут же зажмурилась: солнечный свет был очень яркий. Переждав неприятную резь, повернула голову в противоположную от окна сторону и снова открыла глаза. Во рту пересохло до такой степени, что язык едва ворочался.

— Воды…

Получилось негромко, но рядом кто-то сразу зашевелился, зашуршала одежда. Затем быстрые шаги куда-то вглубь комнаты, звякнула посуда. Я медленно осмотрелась. Пятеро человек сидели на удивление весьма тихо и глазели на меня.

Ну да, я ведь великая княжна. Оставить меня одну в таком состоянии вряд ли кому-нибудь пришло бы в голову.

— Ваше Высочество, вот, держите.

Надо мной склонилась девушка в белом чепце, из-под которого выбивались рыжие кудряшки. Она поддержала меня под спину, помогла приподняться и поднесла воду к губам.

Варвара. Младшая служанка, третий год при Анне.

Я узнала её сразу. Вместе с именем пришли воспоминания о том, как она помогала одеваться, приносила вещи, выслушивала поручения. Ничего особенно примечательного, просто человек, которого видишь каждый день и к присутствию которого давно привыкла.

На этот раз прикосновение стороннего не вызвало никакой боли. Уже неплохо.

Федотовны видно не было, наверное, вышла с каким-то поручением.

Пила я жадно, придерживая стакан обеими руками. Пальцы слегка дрожали, и Варвара на всякий случай продолжала поддерживать его за донышко.

Агата так суетиться бы не стала.

Мысль появилась неожиданно, и я нахмурилась. Агату тоже помнила. Старшая над всеми слугами, которой прежняя хозяйка тела доверяла и к словам которой всегда прислушивалась. Только у меня эта женщина приятных чувств не вызвала. Любопытно. Воспоминания Анны были одними, с определёнными эмоциями самой княжны, вот только я, проанализировав всё “увиденное”, сделала совершенно иные выводы.

Опыта у меня было куда больше, чем у юной Анны и для меня поступки Агаты вызвали бурю негодования. У Агаты всегда находилось объяснение собственной оплошности, зато чужие ошибки она подмечала прекрасно и умела преподнести так, что виноватому потом ещё долго припоминали случившееся. Положение старшей служанки позволяло многое, а покладистая госпожа редко задавала неудобные вопросы.

Ладно. С этим разберёмся позже.

Я сделала ещё несколько глотков и тут меня что-то царапнуло. Я посмотрела на оставшуюся в стакане воду с гораздо меньшим удовольствием. Откуда её принесли? Из колодца? Если так, то как давно его чистили? Воду кипятили или нет?

Вода была прозрачной, и вроде бы на вкус самой обычной, но… это пресловутое “но”. Я, большую часть жизни посвятившая науке, вдруг не подумала и выпила всё до дна.

Вот же ж! Просто прекрасно.

Пришлось напомнить себе, что во дворце тоже живут люди и воду они откуда-то берут постоянно. Это, конечно, ничего не доказывало, но хотя бы помогло немного успокоиться. Но первым делом, как только встану, обязательно выясню, как здесь устроено снабжение, здоровье ни за какие деньги не купишь, будь ты хоть дважды великой княжной.

— Давно я так лежу? — спросила у Варвары, возвращая стакан.

— Неделю, Ваше Высочество. Мы уж так боялись…

Неделю. Я откинулась на подушки и несколько мгновений рассматривала складки занавесей. Утешает, что не месяц и не год. Полежала немного, прислушиваясь к себе. Затылок всё ещё слегка ныл, при попытке приподняться появилась слабость, но той боли, которая накрыла меня возле дворца, сейчас не было. Пальцы слушались, ноги тоже, мысли постепенно упорядочивались.

— Помогите встать.

Варвара послушно откинула одеяло, другая служанка подошла с противоположной стороны кровати. Никто не стал спорить или советовать ещё полежать. Хотя, откровенно говоря, совет был бы вполне уместен: стоило спустить ноги, как пришлось несколько секунд посидеть, пережидая головокружение.

С господами здесь, похоже, действительно не спорили. Даже если госпожа только что очнулась после долгой болезни. До соседней комнаты добрались без происшествий. Мне помогли с завязками, а затем я попросила всех выйти и занялась утренними делами самостоятельно. Есть вещи, которые и в таком состоянии хочется проделывать без свидетелей.

Закончив, задержалась возле умывальника и огляделась. Комната была размером с приличную однокомнатную квартиру. Возле стены стояли кувшины, на столике лежали сложенные полотенца, чуть дальше виднелась ширма. А за ней обнаружилась ванна.

Я мечтательно вздохнула: вот чего мне сейчас хотелось! Забраться в горячую воду, отмыться и хотя бы ненадолго перестать думать о том, кто я, где нахожусь и почему ещё жива, пусть и в чужом теле.

— Варвара!

Служанка появилась почти сразу, поклонилась и замерла у двери.

— Распорядись приготовить ванну, — попросила я.

Девушка удивлённо вскинулась, посмотрела на меня, потом на ванну и открыла рот, видимо, собираясь что-то уточнить, но я уже всё решила и растерянное выражение её лица меня ничуть не притормозило.

— Поскорее, Варвара, — твёрдо добавила я.

Девушка поспешно поклонилась и вышла, а я ещё несколько секунд смотрела на закрывшуюся дверь. Пока готовили воду, меня проводили обратно и устроили на кровати. Вскоре принесли еду. Увидев поднос, я сначала обрадовалась: есть хотелось зверски, хотя после недели такого отдыха ожидала от собственного желудка куда большей скромности.

Радость продержалась до знакомства с курятиной. Я посмотрела на лежавший на блюде кусок, наклонилась поближе и принюхалась. Возникло желание поинтересоваться, от какой болезни умерла эта птица и зачем её после этого выкопали и принесли мне.

Слугам задавать подобный вопрос благоразумно не стала. Ещё побегут выяснять у повара причину смерти курицы, причём совершенно серьёзно. Просто отодвинула блюдо в сторону и занялась булочками. Вот они оказались хороши. Чай тоже понравился, и после второй булочки жизнь перестала выглядеть настолько безнадёжной.

Может, открыть здесь пекарню? Научу печь то, что сама люблю, и тогда, если кто-то скажет, что Анна не Анна вовсе и мне придётся бежать, то могу вполне неплохо устроиться. Пока ела, мысли понемногу возвращались к тому, что действительно требовало внимания.

Память Анны теперь была и моей. Я не могла поручиться, что получила её целиком, до последнего дня и разговора. Но лица узнавались, имена приходили сами, а эти покои стали, как родные. Стоило задержать взгляд на знакомой вещи, и сразу вспоминалось, где она обычно лежала или кто ею пользовался.

Помнила и то, с чего началось моё беспамятство в новом мире. Прикосновение Фёдора возле лошади, боль, чужое детство. Потом Федотовна погладила меня по голове, и всё повторилось. Дальше отдельные картины превратились в сны, в которых я проживала чужие дни, слушала разговоры, испытывала чувства, ещё недавно мне совершенно незнакомые.

Что из этого относилось к последствиям падения, а что к переселению я пока не разобралась. Взять бы тетрадь и записать последовательность. Строить гипотезы при таком количестве неизвестного можно до бесконечности и толку от этого, полагаю, будет чуть.

Главное, что теперь я гораздо лучше представляла людей, среди которых придётся жить.

Моя мать, например, оказалась женщиной с характером. Что и неудивительно для императрицы Российской империи. Екатерина Алексеевна умела так отчитать подданного, что дрожать начинали даже те, к кому её претензии отношения не имели. Анна тоже боялась этих вспышек и старалась не попадаться под горячую руку. Как и на глаза родной матери.

А я, перебирая доставшиеся воспоминания, узнала в облике действующей императрицы знакомые интонации и невольно улыбнулась. Сама так разговаривала. Не постоянно, разумеется. Но когда очередной деятель решал, что многолетний опыт руководителя мешает ему развернуться и творить, что в голову взбредёт, вежливость из моего голоса исчезала моментально.

Может, потому меня и занесло в тело её дочери? По сходству характеров с матушкой государыней подобрали? Замечательная теория.

Я отломила ещё кусочек булочки и усмехнулась. Вообще-то орать на людей без причины мне не нравилось. Хотелось, чтобы они делали свою работу и не мешали мне делать мою. Но за десятилетия в лаборатории насмотрелась всякого, в том числе и на тех, кто обычные слова почему-то начинал понимать только после повышения голоса. Особенно тяжело бывало с молодыми, которым казалось, что они знают достаточно, чтобы никого не слушать. Если руководитель ещё и женщина, находились желающие проверить, насколько твёрдо она собирается настаивать на собственных указаниях.

Скажешь, чего делать нельзя, объяснишь почему. В ответ кивок и даже разумный вопрос. А стоит отойти, человек начинает чудить. Потом испорченные реагенты, проваленные опыты, а иной раз и пожар. После этого обязательно выясняется, что виноват руководитель, который недостаточно хорошо объяснил. То есть я. К счастью, переложить на меня собственную дурь удавалось далеко не всем, хотя старались порой весьма изобретательно.

Причины обычно были понятны. Хотелось поскорее прославиться, получить деньги, оказаться в числе тех, чьи имена свяжут с удачным результатом. Чужое многолетнее исследование со стороны ведь выглядит куда проще. Особенно, когда основная работа уже проделана и мерещится, что осталось совсем немного. Вот тут и появлялся очередной умник, решивший самостоятельно совершить последние несколько действий. Вот только их было не два и даже не десять, а несколько сотен…

— Ванна готова, Ваше Высочество, — отозвалась Варвара, остановившись возле кровати. — Прикажете принести пряные масла? Или позвать музыкантов?

Я подняла на неё глаза и удивлённо вскинула брови.

Музыкантов?

Впервые за утро задумалась совершенно всерьёз над предложением, которое к выживанию в новом мире отношения не имело. Ванну под живую музыку я ещё ни разу не принимала. Интересно, где они тут располагаются? За ширмой? В соседней комнате? От этих мыслей на губах сама собой расцвела проказливая улыбка.

— Музыкантов не нужно, — всё же отказалась я. — Помоги мне добраться.

В воду опускалась не спеша, придерживаясь за край и позволяя служанке поддерживать меня под локоть. Зато когда наконец устроилась, едва не застонала от удовольствия. Тепло добралось до плеч, ноги перестали зябнуть, и даже затылок на какое-то время отпустило.

Хорошо-то ка-а-ак…

Я откинулась на бортик и прикрыла глаза. За последние дни новое тело досталось мне с таким количеством неприятных ощущений, что теперь хотелось просто сидеть и не шевелиться. Смыть грязь, почувствовать себя человеком, рассмотреть себя внимательнее, познакомиться с собой заново… Мне действительно немногим больше двадцати, а не семьдесят пять. И к этому факту тоже надо бы начать привыкать.

Я не буду себя жалеть, ведь случившееся от моего отношения никуда не денется. Так что полежу ещё немного. Потом начну потихоньку разбираться-обживаться.

Но разбираться пришлось раньше, чем хотелось.

Дверь открылась, и в комнату вошла Агата. Я узнала её сразу, без малейшего усилия. Она задержала на мне взгляд, будто проверяла, насколько я оправилась после болезни, затем оглядела ванну и подошла ближе.

Поклониться не сочла нужным.

— Екатерина Алексеевна немедленно вызывает вас к себе.

Ни тебе Анна Петровна, ни Ваше Императорское Высочество. Я промолчала, обдумывая услышанное. Встречи всё равно было не избежать, но я рассчитывала на небольшую передышку, чтобы спокойно собраться с мыслями. Неделю проваляться в бреду, очнуться и тут же отправиться к императрице… День обещает быть насыщенным.

Интересно, о чём государыня хочет поговорить? Наверняка спросит о падении, о самочувствии. Возможно, придётся объяснять, что именно я помню или не помню. Но сейчас ошибиться я боялась куда меньше, чем в момент пробуждения в том злополучном лесу. Я знала, как Анна разговаривала с матерью, чего опасалась и о чём предпочитала молчать. Оставалось не увлечься настолько, чтобы по привычке заговорить с Екатериной, как с коллегой на заседании. Всё остальное при необходимости попробую объяснить последствиями удара головой.

— Вы меня не слышали? — поторопила Агата.

Я снова на неё посмотрела. Женщина стояла возле ванны и смотрела с таким видом, словно перед ней находилась провинившаяся воспитанница. В памяти тут же шевельнулось привычное Анне желание оправдаться, поскорее подняться и сделать всё, что от неё требуют. Как интересно…

— Мне доложить, что вы игнорируете приказ Екатерины Алексеевны? — продолжала напирать служанка, так и не дождавшись ответа.

На этот раз я улыбнулась. Медленно опустила руку в воду, смывая с пальцев остатки пены.

— Ваше высочество.

— Что? — опешила та, нахмурившись. — У вас всё ещё болит голова?

Кажется, решила, что после болезни я перестала соображать.

— Агата, ко мне следует обращаться «Ваше Высочество». Неужели ты забыла?

Она шокировано замерла. Несколько секунд смотрела мне в глаза, явно пытаясь понять, насколько серьёзно следует воспринимать это замечание.

— А мою мать Её Величеством, — добавила я. — Поэтому сейчас ты передашь Её Величеству, что я благодарна за внимание и прибуду, как только приведу себя в порядок.

Агата приоткрыла рот, но я ещё не закончила.

— И передай мою просьбу заменить тебя на человека, который умеет кланяться при входе и помнит, как разговаривать с великой княжной.

Вот теперь она испугалась. Лицо перекосило, губы затряслись.

— Ваше Высочество, я только…

— Наказание за свою дерзость ты получишь непременно.

Служанка совсем посерела. Она стояла, сцепив перед собой руки, явно не зная, что делать дальше. Прежняя Анна наверняка уже принялась бы смягчать сказанное, испугавшись, что слишком обидела человека, но я не она.

Вспомнились разговоры Агаты, жалобы на других служанок, снисходительные советы госпоже.

— Ступай, Агата.

Она вздрогнула, как от удара, поспешно поклонилась и вышла. На этот раз с поклоном никаких затруднений не возникло. Я проводила её взглядом и потянулась к лежавшему рядом полотенцу. Насладиться ванной в полной мере, похоже, сегодня не получится. Нужно привести себя в порядок, прежде чем отправиться на встречу с матерью.

С матерью… Однако непривычно так думать о человеке, которого прежде знала лишь по учебникам. К тому же, судя по тем воспоминаниям, что мне достались, эта Екатерина Алексеевна заметно отличалась от той, о которой я когда-то читала.