Романов II. Ученье и Тьма

Глава 1. Столичные Игры.

Чёрная лакированная карета с алым фениксом на дверце ползла по заснеженному тракту. За окном тянулись бесконечные, унылые поля, укрытые первым, неожиданным снегом. Зима в Империи обычно была поздней гостьей, но в этом году она нагрянула в середине зимы, застав отряд Ивана в самой глуши пути.

Мощные кони, выдыхая клубы пара, с трудом пробивали путь сквозь рыхлую, хрустящую массу. Движение замедлилось до мучительного темпа. Каждые несколько часов приходилось останавливаться, разбивать лагерь, давать коням отдохнуть. Путь до столицы, в обычных условиях занимавший две недели, грози растянуться на месяц. Они уже миновали новые, теперь пограничные владения графа Кротского, проезжали через земли Элизаровых — и впереди ещё лежала череда мелких баронств, разбросанных вдоль главной дороги, как бусины на императорской нитке.

Владения Кротского произвели на Ивана гнетущее впечатление. Дороги здесь были укатаны до твёрдости камня — видимо, для быстрой переброски войск. Но деревни, мимо которых они проезжали, были картиной тихого отчаяния. Покосившиеся избы с провалившимися крышами выглядели беспомощно под снежным валом. При звуке колёс калитки приоткрывались ровно настолько, чтобы сквозь щель мелькнул испуганный взгляд, и тут же захлопывались. Люди здесь не жили — они выживали, затаившись.

Экипаж часто останавливался в этих деревнях — ночевать в чистом поле в такую погоду было самоубийством. Крестьян принимали гостей с опаской, граничащей с ужасом. В их потухших глазах читалась давно въевшаяся боль. Но стоило старосте или какому-нибудь смельчаку узнать, что в карете — граф Романов, лёд страха таял, сменяясь искренним, почти неправдоподобным радушием. «Про вас, барин, такие слухи ходят! — говорил один умудрённый жизнью старик, угощая Ивана тёплым сбитнем. — Будто вы и не человек вовсе, а сама гроза в человечьем обличье. Врагов своих не щадите, а честный народ — в обиду не даёте. Многие отсюда, наслушавшись, к вам на запад подаваться собираются».

Иван, смущённый такой молвой, лишь качал головой. Оказалось, что одного его имени было достаточно, чтобы на лицах появлялась не рабская улыбка, а настоящее, тёплое облегчение. Эти люди его не боялись. Не пытались лестью выпросить подачку. Они просто… радовались, что он есть. И парень, глубоко тронутый, платил им той же монетой: тёплым словом, щедрой платой за ночлег и еду, которые те поначалу отказывались брать, пока не встречались с его непреклонным взглядом. Молва о щедрости и «огромном сердце графа Романова» разлеталась по деревне с невероятной скоростью, устремляясь дальше.

Земли Элизаровых стали разительным контрастом. Здесь деревни утопали не в бедности, а в аккуратной, ухоженной простоте. Дома стояли ровно, крыши были целы, а на улицах играли дети, не разбегаясь при виде кареты. Крестьяне встречали путников спокойно, с достоинством людей, знающих, что их труд ценится, а жизнь защищена. Они чувствовали себя в безопасности. И всё это, как уверяли местные, — заслуга их графа.

Центральные губернии Империи дышали спокойствием, нарушаемым лишь редкими шайками дорожных разбойников. Те, понимая тонкую грань, грабили в основном купцов, беря «поскромнее», чтобы не вызывать карательную экспедицию. Знатные гербы на каретах они пропускали без раздумий. Путь, несмотря на снег, стал однообразным и скучным, а в голову Ивана, от нечего делать, всё чаще лезли навязчивые, неотвязные воспоминания. Всплывали лица солдат Козлова в момент смерти, хрип боярина, тяжёлый взмах его собственного клинка… От этих картин он отмахивался, как от назойливых мух: затевал долгие беседы с Борисом, Алексеем и Игорем, уходил в лес на изматывающие пробежки, до седьмого пота отрабатывал приёмы с мечом. Нужно было держать форму. Мало ли что ждало его в столице и как отреагирует Император на появление на горизонте нового, неукротимого «Демона».

И вот, наконец, на горизонте, на высокой гряде холмов, показалась она. Столица. Не город — крепость, высеченная из горного хребта. Четыре яруса могучих стен, словно годичные кольца на срезе гигантского дерева, опоясывали ступенчатый город. На самом верху, венчая это каменное чудо, высился остроконечный шпиль Императорского дворца-донжона, терявшийся в низкой облачности.

Уже на подступах кипела жизнь: кареты с гербами Дорожной службы сновали туда-сюда, а артели работников с лопатами и скребками очищали тракт от снега. У первых, исполинских ворот их остановил стражник в добротной чешуйчатой броне. — Добрый день. Цель визита в столицу? Иван высунулся из окна, и стражник, увидев молодое, но не по-юношески твёрдое лицо, выпрямился. — Граф Романов. Следуем на аудиенцию по вызову его величества, — Иван протянул свёрток с восковой императорской печатью. Стражник бросил взгляд на печать и почтительно отдал честь. — Вижу, ваша светлость. Доброго пути! Проезжайте.

Их втянуло внутрь, в оглушительный водоворот столичной жизни. Гул тысяч голосов, сливавшийся в сплошной, рокочущий грохот; ржание лошадей, скрип бесчисленных повозок; настойчивые крики разносчиков и запахи — пряные, сладкие и невыносимо вонючие — всё это обрушилось на Ивана единой, ошеломляющей лавиной. Здания вдоль главной артерии были выстроены в едином, величественном стиле, но за их фасадами, в узких переулках, копилась совсем иная жизнь. — Ого, — прошептал Иван, прижавшись лбом к холодному стеклу. — Красиво снаружи, ваша светлость, — хриплым голосом отозвался Борис с облучка. — А отойдёшь от главной дороги — там целые кварталы бедноты ютятся. Первое кольцо — нищета да грязь. Второе — ремесленники, лавки, народ попроще, но честный. Третье — знать, банкиры, сливки. Ну а четвёртое… там уж сами видите. Академия да дворец.

Иван кивнул, понимая. Всё здесь было построено на разделении, на нежелании сильных мира сего видеть беды слабых. Роскошь третьего кольца, в которое они въехали, минуя вторые ворота без проверки, была крикливой и напыщенной. Здесь уже не было пешеходов — только кареты, каждая вычурнее другой. Дома не просто стояли — они вопили о богатстве владельцев: один был отделан розовым мрамором, другой увит диковинными лианами, третий украшен позолоченными статуями. Состояние выставлялось напоказ, как боевые шрамы.

В четвёртом кольце их остановила уже иная стража — не в чешуе, а в латных доспехах с гравировкой. Письмо изучили досконально, после чего выделили эскорт. Их проводили до скромного, но безукоризненно чистого трёхэтажного здания с вывеской «Добрый дом» — специального подворья для иногородней знати. Иван снял две комнаты: просторный номер для себя и общую — для Бориса, Игоря и его брата Алексея. Разделение было противоестественным, но таковы были правила игры, в которую он теперь вынужден был играть.

Хозяйка, миловидная женщина лет сорока, быстро всё подготовила, распорядилась насчёт бани — путникам после долгой дороги полагалось омыться перед визитом к солнцу Империи.

Через два часа в дверь постучали. — Входите, — отозвался Иван, не поднимаясь с кровати, где он пытался привести в порядок разбегающиеся мысли. Дверь отворилась, и на пороге возникла массивная фигура в начищенных до зеркального блеска латах. Лицо воина было испещрено шрамами, а взгляд оценивающий и не лишённый любопытства. — Пётр Иванович Романов? — голос был низким, привыкшим отдавать приказы. — Он самый, — Иван поднялся. — А с кем имею честь? — Начальник дворцовой стражи, полковник Всеволод Игоревич Бестужев, — мужчина отдал чёткий, но не раболепный поклон. Увидев протянутую для рукопожатия руку графа, он на секунду замер, а затем, скрывая лёгкое смущение, пожал её. — За мной прислали самого полковника? — удивился Иван. — Личный приказ Его Величества, — коротко кивнул Бестужев, избегая прямого ответа. — Если вы готовы, то пора отправляться, вас уже ждут. — Конечно.

Попросив Бориса и Игоря не волноваться, Иван вышел вслед за полковником. На улице их ждал дозор из десяти бойцов, которые мгновенно окружили графа живым щитом. Двинулись к дворцу. — Скажите, Всеволод Игоревич, каков наш Государь? — спросил Иван, нарушая тягостное молчание. Тот на мгновение сбился с шага, явно не ожидая вопроса. — Он… мудрый правитель, — осторожно начал Бестужев. — Держит слово. Сильный духом. — Затем, понизив голос почти до шёпота, добавил: — И, как мне кажется, человек усталый до самого сердца. — А князь Воронцов? Канцлер? — Великий стратег, — громко и чётко отрапортовал полковник, и тут же, под аккомпанемент ритмичного стука сапог по брусчатке, прошептал так, что услышал только Иван: — И великий интриган. Будьте осторожны.

Вот они, главные врата дворца. Могучие створки из чернёного дуба, окованные бронзой, беззвучно разошлись перед ними. Внутри залов было немногим тише, чем на улице: гул голосов придворных, шелест шёлков, цокот каблуков по мрамору. И среди этого моря — стоял он.

Мужчина лет пятидесяти, крепкий, будто вытесанный из гранита. Седина аккуратно пробивала тёмную бороду, но волосы на голове были чёрными, как смоль. Лицо, изрезанное морщинами не столько от возраста, сколько от постоянной концентрации, хранило маску холодного, почти безразличного превосходства. Глаза, цвета изумруда, оценили Ивана с ног до головы за одну секунду. — Добро пожаловать в столицу, граф Романов, — его голос был ровным, металлическим, без капли гостеприимства. — Благодарю за приём, ваше сиятельство, — Иван слегка склонил голову, не опуская глаз. — Князь Воронцов, полагаю? — Точнее, канцлер Империи, князь Александр Романович Воронцов, — поправил он, едва заметно выпрямляясь. — Его Величество уже ожидает. Пройдёмте.

Они двинулись по бесконечным коридорам и залам. Роскошь здесь была иного порядка — не кричащая, а давящая, утверждающая власть веков. Шёлковые гобелены с батальными сценами, витрины с доспехами легендарных полководцев, тяжёлые, как судьбы, люстры из горного хрусталя. Иван поглядывал по сторонам, а канцлер, не оборачиваясь, ловил его взгляд в отполированных до зеркальности латах стражников. — Великолепие Империи впечатляет? — спросил Воронцов, и в его голосе зазвучала слабая, ядовитая нота. — Впечатляет размах, ваше сиятельство, — честно ответил Иван. — Рад это слышать. Примите и мои поздравления с победой над боярином Козловым. Ходят слухи, победа далась вам… не легко. — Война - дело не простое, — парировал Иван, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Мы справились. — Безусловно. Хотя, должен предостеречь: в нашей стране есть фигуры и покрупнее, с более изощрёнными методами. Вам стоит обзавестись правильными союзниками. — Кого вы имеете в виду? — Ну, например, вашего соседа, графа Бориса Юрьевича Кротского. Человек влиятельный и… чрезвычайно лояльный престолу. Мой давний друг. — Насколько я слышал, у него сложные отношения с домом Элизаровых, — осторожно заметил Иван. — Проницательно. Святослав Александрович — человек сложный, со своими… принципами, — Воронцов сделал паузу, давая словам нависнуть в воздухе. — Вам, как молодому правителю, было бы разумно рассмотреть вариант вступления под покровительство графа Кротского. Это обеспечило бы стабильность вашим, пока ещё не окрепшим, землям. — Я… учту ваше предложение, ваше сиятельство, — промолвил Иван, понимая, что это не предложение, а первая, завуалированная проверка на прочность.

Они подошли к исполинским дверям тронного зала. Канцлер кивнул золотым алебардщикам, и створки поползли в стороны, открывая пасть из света и мрамора.

Зал подавлял пустотой и размерами. В конце его, на возвышении, стоял одинокий золотой трон. И на нём — сидел юноша. Худощавый с бледным, не по годам, усталым лицом. Пышные каштановые волосы падали на плечи, теряясь в складках пурпурной мантии. Корона на его голове казалась неподъёмным грузом. Он сидел, слегка ссутулившись, а его взгляд, скользнув по Ивану, тут же ушёл вдаль, в какую-то свою, незримую точку. — Остановитесь здесь, — тихо приказал Воронцов. Он прошёл вперёд, и его голос, усиленный акустикой зала, гулко прокатился под сводами: — Ваше Императорское Величество! На аудиенцию прибыл граф Пётр Иванович Романов! Парень на троне медленно перевёл на него взгляд. — Пусть подойдёт, — голос Императора был тихим, но чётким, без тени сомнения.

Иван, следуя внушённому Игнатом этикету, прошёл ровно половину расстояния до трона, преклонил колено и склонил голову. — Ваше Императорское Величество. Благодарю за высокую честь аудиенции. — Встань, граф, — распорядился Император. Иван поднялся и встретился с ним взглядом. В усталых, серых глазах монарха на секунду мелькнул живой, неподдельный интерес, тут же задавленный привычной апатией. Но Иван успел это заметить. — Поздравляем с победой и восстановлением законного порядка в ваших землях, — сказал Император, и слова прозвучали как заученная, но искренняя формулировка. — Благодарю, Ваше Величество, — Иван снова поклонился. Канцлер Воронцов шагнул вперёд, принимая инициативу. — Его Величество, в знак признания ваших военных заслуг, соизволил даровать вам следующие назначения, — начал он, и каждое слово ложилось на Ивана новым грузом. — Отныне вы — флигель-адъютант при особе его императорского величества. Одновременно, учитывая ваш уникальный опыт борьбы с нечистью и бандитизмом на западной границе, вам вверяется формирование и командование новым Корпусом стражи пограничных земель. Штаб корпуса будет располагаться в столице, но основная служба будет связана с инспекционными поездками по всем опасным рубежам Империи.

Внутри у Ивана всё сжалось в холодный ком. Это была не награда — это была хитроумная клетка. Его выдёргивали из его же земель, которые только-только начали приходить в себя после войны, и бросали на произвол судьбы, навешивая груз имперской службы. — Вы… недовольны, граф? — голос Воронцова прозвучал сладко, как сироп, но в нём явственно читался стальной крючок. Иван заставил себя выпрямиться. — Крайне польщен высокой честью, ваше сиятельство! — сказал он громко и ясно. — Однако, позвольте заметить… как носителю магического дара, пусть и пробудившегося недавно, мне надлежит пройти аттестацию, а затем и обучение в магической академии. Такова процедура. Я готов предъявить свои способности…

В зале повисла тишина. Воронцов медленно повернул голову к Ивану, и в его ледяных глазах заплясали зелёные огоньки неподдельного, жгучего интереса. — Магия? — протянул он. — Насколько нам было известно, ваш дар был… минимален. — После тяжёлого ранения и болезни он претерпел изменения. Могу продемонстрировать. — Нет необходимости, — отрезал канцлер, и на его губах появилась тонкая, как лезвие, улыбка. — Завтра утром вы пройдёте полное тестирование в Академии. Я лично позабочусь о том, чтобы всё было организовано должным образом.

Взгляд Императора, на секунду вспыхнувший живым любопытством, снова потух, когда Воронцов обернулся к трону. — Как прикажете, ваше сиятельство, — поклонился Иван, сначала Императору, потом канцлеру. Аудиенция была окончена.

Выходя из зала, он чувствовал, как тяжёлый, оценивающий взгляд Воронцова провожает его до самых дверей. В коридоре его ждал полковник Бестужев. — Ну как? — спросил тот, понизив голос. — Как сапогом по рёбрам, — откровенно выдохнул Иван. — Я теперь и флигель-адъютант, и командующий каким-то корпусом, и завтра меня ждёт экзамен в Академии. Бестужев лишь многозначительно хмыкнул. — Провожу вас.

Возвращаясь в «Добрый дом», Иван мысленно раскладывал по полочкам сказанное. Предложение о вассалитете Кротскому… Оно было сделано слишком настойчиво. Канцлер, с его сетью шпионов, не мог не знать о старой помолвке с Анастасией Элизаровой. Значит, это был сознательный вызов, попытка столкнуть его с Святославом Александровичем. А новые должности… Они выглядели почётными, но на деле отрывали его от земли, заставляли зависеть от столичных интриг и милости Воронцова, который явно был кукловодом при слабом императоре. Всё это была одна большая, блестяще выстроенная ловушка.

В своей комнате Иван, скинув кафтан, повалился на кровать. Усталость дороги, напряжение аудиенции и груз новых проблем сдавили его. Мысли путались, сливаясь в тягостный гул. Он почти провалился в сон, когда услышал тихий, но отчётливый звук.

Тук.

Иван замер. В комнате было темно, дверь закрыта.

Тук.

Звук раздался снова — из окна. Он подошёл и осторожно выглянул вниз. В узком переулке, залитом лунным светом, стояла одинокая фигура в плаще. Это был Всеволод Бестужев. Увидев Ивана, он резким жестом подозвал его к себе и приложил палец к губам.

Сердце Ивана заколотилось. Быстро накинув кафтан, он оценил расстояние до земли — слишком большое для прыжка. Без лишних раздумий он сосредоточился, почувствовал прохладное прикосновение теней в углах комнаты — и шагнул вперёд. Пространство сжалось, поплыло, и через миг он уже стоял на мокром от снега булыжнике, в двух шагах за спиной полковника.

Тот, всё ещё вглядываясь в тёмное окно, вздрогнул от звука шагов и резко обернулся. Его глаза расширились от изумления. — Чёрт возьми! Как вы…? — Магия, — просто сказал Иван. — В чём дело, Всеволод Игоревич? Почему так поздно и так тайно? Полковник огляделся по сторонам, его лицо в лунном свете было серьёзным и озабоченным. — Вам нужно следовать за мной. Тихо. — Куда? — К Нему. К Государю, — прошептал Бестужев. — Настоящий разговор может состояться только сейчас. Когда дворец спит, а уши Воронцова — глухи.

Глава 2. Тайный союз

Они двигались в зыбком полумраке, между островками света от редких фонарей, охранявших периметр четвёртого кольца. Всеволод вёл Ивана не тропами, а проплешинами в системе охраны — по зазорам между лучами внимания, по слепым пятнам в графике смен. Каждый его шаг был отточенным, каждое движение — часть сложного танца, разучить который можно лишь за долгие годы службы. Он знал, когда часовой повернёт голову, в какой миг сменится патруль, где каменная кладка скрывает тень поглубже.

Полковник привёл Ивана к участку стены, казавшемуся абсолютно монолитным. Остановился, достал из внутреннего кармана тонкий стилет. Сердце Ивана замерло, а пальцы непроизвольно сжались, готовые выбросить щупальца теней. Мысли пронеслись вихрем: «Ловушка. Убрать свидетеля ночной встречи. Идиот, как ты мог...»

Но Всеволод лишь быстрым движением проколол себе подушечку большого пальца и, не моргнув, прижал окровавленную кожу к одному из камней на уровне пояса. Камень бесшумно ушёл внутрь, и часть стены — идеально подогнанная, неотличимая от остальной — отъехала в сторону, открыв чёрный зев прохода, от которого потянуло запахом сырости и старого камня. — Держитесь близко, — тихо бросил полковник, исчезая в темноте. — Лестница крутая.

Иван, всё ещё чувствуя привкус адреналина на языке, шагнул вслед. За его спиной камень так же бесшумно вернулся на место, отрезав путь к отступлению. Наступила абсолютная, давящая тишина, нарушаемая лишь их приглушёнными шагами.

Всеволод достал небольшой светильник и провёл по нему пальцем. По поверхности побежали серебристые руны, и зажёгся мягкий, матовый свет, достаточный, чтобы разглядеть ступени, уходящие вниз в глубинный замкового подземелья.

Спуск казался бесконечным. Тревога, отступившая на мгновение, вернулась к Ивану с удвоенной силой, сжимая горло. «Он — начальник стражи. Его верность — императору. Но что, если верность уже продана? Что, если это спектакль, чтобы выведать мои истинные намерения? Зачем вообще я пошёл за ним, как доверчивый щенок?» Он мысленно перебирал арсенал своих заклинаний. «Теневой клинок» для быстрой атаки, «Теневой шаг», чтобы уйти... Его магия была оружием, но здесь, в каменной ловушке, она казалась такой же ненадёжной, как и его интуиция.

Когда впереди, наконец, замерцал настоящий, тёплый свет свечей, Иван почти вздохнул с облегчением. Они вошли в небольшую комнату, скорее походившую на уединённый кабинет учёного, чем на покои монарха. Книжные полки, грубый дубовый стол, два кожаных кресла. И в одном из них — Император, Александр Анатольевич Львов.

Он сидел, укутанный в простой тёмный халат, и при их появлении на его измождённом, бледном лице медленно, с некоторым усилием, как давно не использовавшиеся мышцы, расплылась улыбка. — Привет, Пётр. Добрался. Иван, действуя на автомате, опустился на одно колено, касаясь пола сжатым кулаком. — Ваше Императорское Величество.

— Нет-нет-нет, встань, пожалуйста! — в голосе Александра прозвучала почти детская досада. — Сев, подними его! Мы не на параде. Всеволод мягко, но твёрдо взял Ивана под локоть, помогая подняться. — Что... что-то не так? — растерянно спросил Иван, чувствуя, как привычные рамки реальности трещат по швам. — Садись, — император указал на второе кресло. Его усталость была физически ощутима, как тяжёлый плащ. — Здесь нет ни величеств, ни сиятельств. Только разговор. Сев, будь другом, поставь самовар. Старый, медный, из моих личных покоев. — Слушаюсь, — кивнул Бестужев и бесшумно вышел, оставив их наедине. — Какой чай предпочитаешь? Чёрный, зелёный, травяной? — Чёрный... с сахаром, — машинально ответил Иван, всё ещё пытаясь осмыслить ситуацию. — Классика, — тень улыбки скользнула по лицу Александра. Он достал из ящика стола небольшой фарфоровый заварник, два простых, без позолоты, стакана в подстаканниках. Его движения были медленными, точными, как у человека, дорожащего каждой простой, нормальной минутой. — Ты, наверное, гадаешь, зачем я вызвал тебя вот так, словно заговорщик. — Мыслей много, ваш... Александр, — поправился Иван. — Правильно. Просто Александр. — Он налил заварку. — И вызвал я тебя потому, что на официальной аудиенции с тобой разговаривал не я. Говорил канцлер. Я лишь озвучивал заранее подготовленный текст. Моя власть, Пётр, — это красивая картинка в золочёной раме. Реальная же сила сосредоточена в руках Воронцова и его союзников. У него — влияние, деньги, связи. У меня... — он развёл руками, и в этом жесте была вся горечь. — У меня осталось только право выглядеть императором. И этот тайный ход.

В этот момент вернулся Всеволод с дымящимся самоваром, аккуратно поставил его на стол. — Спасибо, Сев. Оставь нас. Полковник молча поклонился и снова исчез. Александр налил кипяток в стаканы. Пар заклубился в луче света от свечи. — Я расскажу тебе историю, которую не пишут в учебниках. Историю о том, как преданность и подвиг превращаются в мишень. Ты знаешь о Семерых Героях, конечно? — Основатели Империи. Светозар Романов, Святослав Львов... — начал перечислять Иван. — И ещё пятеро: Зверевы, Соболевы, Ожеговы, Лазаревы, Разумовские, — кивнул Александр. — Они спасли мир. А потом мир решил, что спасители ему больше не нужны. Сильные, объединённые общей целью, они были неуязвимы. Но их дети, внуки, правнуки... Старые аристократические семьи, чьё влияние было подорвано возвышением Героев, начали тихую войну. Войну на истощение, на компромат, на несчастные случаи. Род Зверевых был уничтожен в «несчастном» пожаре. Соболевы пали в пограничном конфликте, куда их отряды были посланы без поддержки. Твой род, Романовы, и Ожеговы были загнаны в глухую оборону, лишены ресурсов и союзников. Мой предок принял корону из рук твоего деда не как трофей, Пётр. Как эстафету. Как попытку сохранить хоть что-то из наследия Семерых. Но война не закончилась.

Он сделал глоток чая, и его рука слегка дрожала. — Сегодня альянс «старой крови», в который входят и такие как Кротский, и десятки других, продолжает своё дело. Их цель — чтобы от родов Героев остались только сказки. Ожеговы на севере дышат на ладан. Лазаревы, чтобы выжить, вынуждены были принести вассальную присягу одному из своих палачей. Сильны пока только Разумовские на востоке, но и на них идёт давление. И ты... — Александр посмотрел на Ивана, и в его усталых глазах вспыхнул огонёк, который Ваня видел мельком в тронном зале. — Ты — аномалия. Ты — пешка, которая не просто дошла до края доски, а превратилась в королеву. Ты сделал то, что они считали невозможным. Ты возродил свой род из пепла. И поэтому ты — единственный, кто может переломить ход этой подлой, многолетней войны.

Иван молчал, впитывая слова. Картина была чудовищной и... безупречно логичной. Всё вставало на свои места: равнодушие к разорению его земель, давление на Элизаровых (чьи предки, должно быть, поддерживали Героев), мгновенная реакция канцлера. — Зачем... зачем это мне? — спросил он наконец, и его голос прозвучал хрипло. — У меня свои земли, свои люди. Зачем лезть в эту мясорубку?

Император откинулся в кресле. Казалось, он ждал именно этого вопроса. — Потому что выбора у тебя нет, Пётр. Они уже видят в тебе угрозу. Назначения, которые тебе вручили — не награда. Это способ контроля. Выдернуть тебя из твоей вотчины, сделать заложником столичных интриг, загрузить делами, а потом найти повод для обвинения. Или «героически пасть» где-нибудь на границе. Твой путь — либо сдаться, как Лазаревы, либо... бороться. Но бороться не в одиночку.

В тишине подземелья его слова повисли, как приговор. Иван чувствовал тяжесть этого выбора. Это была не стратегия на поле боя. Это была игра на выживание в тёмных водах, где враг невидим, а правила пишутся по ходу дела. Он посмотрел на Александра — на этого измождённого, загнанного в угол человека, который нашёл в себе силы для последней интриги. И в этот момент Иван понял, что его решение уже принято. Не рассудком, а чем-то более глубоким. Чувством долга перед тем парнем, чьё тело он теперь носил? Перед памятью Светозара? Или просто яростным, животным неприятием несправедливости. — Что я должен сделать? — тихо спросил он.

Плечи Александра опали, как будто с них сняли невидимую тяжёлую ношу. Он прошептал: — Спасибо. — Не за что, — ответил Иван, и его взгляд стал твёрдым, каким бывал перед атакой. — Я слушаю.

— Во-первых, академия. Твоё поступление откладывает назначение флигель-адъютантом. Ты получишь время и — что важнее — знания и связи. Магическая Академия — это не просто школа. Это отдельное государство со своими интересами. Завоюй там уважение. — Во-вторых, Элизаровы. Давление на них — часть плана. Кротский ведёт против них ту же войну на истощение. Твоя помолвка с Анастасией — не просто формальность. Это легитимный повод вмешаться, когда придёт время. Но не торопись. Жди, когда Кротский совершит явную агрессию. — В-третьих, армия. Готовь её тайно. Деньги с рудника направляй на это. Тебе понадобятся верные люди. — Ожеговы, Лазаревы, Разумовские... — продолжал перечислять император. — Им всем нужна помощь. Но сначала — укрепись сам. Стань силой, с которой придётся считаться.

Он замолчал, дав словам улечься. — Моим связным будет Всеволод или люди с его гербом — чёрный медведь у двух древ. Запомни. — Александр поднял голос: — Полковник!

Дверь открылась практически мгновенно. Создавалось впечатление, что Всеволод не отходил ни на шаг. — Слушаю, Александр Анатольевич. — Проводи нашего гостя. И... будь осторожен, Сев. — Всегда, — тот кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на преданность. — Граф, за мной.

Иван поднялся. Он чувствовал странную смесь тяжести и решимости. Гора проблем обрушилась на него, но теперь он хотя бы видел их очертания. — Не сомневайтесь, Александр. Мы вернём вашей короне её вес, — сказал он, и в его словах не было лести, только констатация факта.

Император снова улыбнулся, и теперь в этой улыбке было меньше усталости, а больше... надежды. — Я и не сомневаюсь, Демон. Удачи.

Путь наверх прошёл в молчании. Только когда они снова оказались в тенистых переулках, Иван не выдержал: — Всеволод Игоревич, а вы... подслушивали? Тот резко остановился, обернулся. В темноте его лицо было неразличимо. — Что? Как вы можете... Я офицер Императорской гвардии! — Извините, просто... император упомянул, что помощь Лазаревым — второй приоритет после Ожеговых... — нарочито задумчиво произнёс Иван. — После Элизаровых! — немедленно поправил его полковник, и тут же осёкся. Наступила пауза. Затем Иван рассмеялся — тихим, довольным смехом. — Попались. — Ах ты, щенок... — проворчал Всеволод, но в его ворчании не было злобы. — Ладно, признаюсь. Подслушивал. Должность обязывает. Довольны? — Очень. Значит, могу доверять. — Гадёныш, — уже беззлобно буркнул полковник, продолжая путь. — Что? — Ничего. Кашлянул.

Вскоре они были у «Доброго дома». Иван, кивнув на прощание, растворился в тени у стены и через мгновение материализовался в своей комнате. За окном уже серело предрассветное небо. До визита в академию оставалось всего пара часов. Сон бежал от него, сметённый бурей новых мыслей, планов и осознания истинного масштаба игры, в которую он вступил.

Стук в дверь раздался ровно в семь. — Войдите, — пробурчал Иван, с трудом открывая глаза. Дверь приоткрылась, в щель высунулась встревоженная физиономия Игоря. — Ваша светлость, подъём! Канцлер скоро будет! — Встаю, встаю. Воды, пожалуйста. — Уже несут!

Через десять минут, умывшись ледяной водой, которая окончательно прогнала остатки сна, Иван облачился в свой лучший кафтан с алым подбоем и пристегнул к поясу родовой клинок. В общем зале пахло свежей выпечкой и гречневой кашей. За столом уже сидели трое его людей и смотрели на дымящиеся яства с благоговейным голодом. — Ваша светлость, садитесь, а то остынет!

Едва Иван опустился на стул, как началось пиршество. Пирог с мясом, сырники, чай — всё исчезало с тарелок с молниеносной скоростью, достойной боевого манёвра. Иван, подхватив общий темп, ел молча, мысленно уже находясь в предстоящей встрече.

Ровно в полвосьмого к крыльцу подкатила карета. Не та, что вчера, а новая — ослепительно-золочёная, с витиеватой резьбой и гербом канцлера на дверце. В постоялый двор вошёл сухопарый старик в ливрее и, откашлявшись, обратился к залу: — Его сиятельство граф Романов? Канцлер ожидает.

Иван, кивнув своим, вышел. Внутри кареты пахло дорогим кожаным сафьяном и ладаном. Канцлер Воронцов сидел, откинувшись на спинку, его лицо было бледным и непроницаемым, как маска. — Доброе утро, ваше сиятельство, — соблюдая формальности, произнёс Иван, занимая место напротив. — Граф, — кивнул тот, не глядя, и тут же отдал приказ кучеру: — Прошка, трогай. В академию.

Карета тронулась. Иван невольно поморщился, услышав, как канцлер окликнул седого, умудрённого вида извозчика уменьшительно-презрительным «Прошка». Это мелкое презрение ко всему живому висело в воздухе плотнее самого стойкого тумана.

Всю короткую дорогу Воронцов молчал, уставившись в окно. Это было тяжёлое, давящее молчание, полное невысказанных угроз. Иван отвечал ему своим — спокойным, наблюдательным.

Академия магии открылась им во всём своему ослепительном, подавляющем величии. Главное здание в форме гигантской подковы из белого мрамора, уходящее в небо на пять этажей. Изумрудные парки, зеркальный пруд, фонтаны, бившие струями, переливавшимися всеми цветами радуги. Здесь царила иная, чистая и упорядоченная роскошь — роскошь знания и силы.

— За мной, — бросил Воронцов, выходя из кареты, и Иван покорно последовал за ним по сияющим мраморным коридорам.

Они шли мимо портретов великих архимагов, витрин с диковинными артефактами, статуй основателей. Всё здесь говорило о традиции, силе и недосягаемости. Наконец они вошли в Круглый Зал — огромное помещение под стеклянным куполом. Несмотря на обилие света, царившая здесь атмосфера была таинственной, почти сакральной. В центре зала, возле исполинского хрустального шара, диаметром с деревенский дом, стоял седой старец в простых серых одеждах.

— Здравствуйте, учитель Юриглав, — голос Воронцова приобрёл несвойственные ему почтительные нотки. — Здравствуй, Александр Романович, — старик обернулся. Его лицо было изборождено морщинами, но глаза... Глаза светились изнутри мягким золотистым сиянием, мудрым и всевидящим. — Привёл диковинку, о которой писал? — Его светлость граф Пётр Романов, — кивнул канцлер. — Так, так... — маг пристально посмотрел на Ивана. Тот почувствовал лёгкое, почти неосязаемое касание — будто чьи-то тёплые пальцы ненадолго коснулись его сознания. — Ну, здравствуй, юный Романов. Меня зовут Юриглав Светлый. Профессор, вечный анализатор, старый чудак — выбирай, что нравится. Титулов, кроме магических, не имею. — Здравствуйте, профессор, — почтительно поклонился Иван. — Хо-хо-хо! Вежливый! Ну что, приступим? — Юриглав похлопал ладонью по гладкой поверхности хрустального шара. — Подойди, положи руки. И вложи в него всю свою ману.

-Кроме неприкасаемого резерва. - прошептал Иван

- Ну, кроме «неприкасаемого резерва», раз уж ты о нём знаешь. Постарайся не упасть.

Он услышал, понял Иван. Услышал его случайный шёпот. Это был тонкий и очень демонстративный намёк на уровень.

Иван подошёл к шару. Хрусталь был тёплым и пульсировал едва уловимым ритмом, как живое сердце. Он закрыл глаза, отбросил все мысли, сосредоточившись на внутреннем источнике силы. Затем — отпустил контроль.

Из его ладоней хлынула мана. Не заклинание, а чистая, неоформленная энергия его сущности. И она была чёрной. Густой, бархатистой, поглощающей свет тьмой.

Тонкие прожилки черноты поползли по внутренности шара, как чернила в воде. Затем их стало больше. Они сплетались в узоры, клубились, сгущались. Свет в зале стал меркнуть. Лучи солнца, падавшие сквозь купол, теряли силу, будто поглощаемые на лету. Вскоре исполинский шар сиял изнутри не светом, а его противоположностью — глубокой, бездонной темнотой, в которой, казалось, плавали звёзды иного, холодного мира.

Иван убрал руки, отступил на шаг. Он вложил чуть больше половины, сохранив резерв. Старая привычка — всегда оставлять козырь.

Когда он открыл глаза, то увидел две абсолютно разные реакции.

Профессор Юриглав смотрел на шар, а его древнее, морщинистое лицо озаряла восторженная, почти детская улыбка. Его золотистые глаза горели. — Хо-хо-хо! — его смех прокатился по залу. — Феномен! Поглощающая тьма, чистейшей пробы! Мальчик, да ты...

А канцлер Воронцов стоял неподвижно. Его обычно бесстрастное лицо было искажено. Это не был страх. Это было глубокое, ледяное отвращение. Он смотрел на тёмный шар, а потом на Ивана, и в его взгляде читалось ясное, недвусмысленное решение. Как будто он увидел не редкий магический дар, а ядовитую змею, которую нужно раздавить сапогом, не дожидаясь, пока она укусит.

Эту печать непримиримой вражды Иван уловил чётко. Война, о которой говорил император в подземелье, только что вышла из тени. И первая битва — битва за его будущее — должна была начаться здесь, в стенах Академии.

Глава 3. Фамильяр.

В круглом зале стояла тишина, напряжение чувствовалось почти физически. Чёрный шар постепенно светлел изнутри.

— Так я прошёл? — спросил Иван, всё ещё чувствуя на языке привкус собственной, необычайно послушной сейчас, тьмы.

— Хо-хо-хо! Прошёл бы, да не торопись ты, орёл! — профессор Юриглав погрозил ему толстым, испачканным в чернилах пальцем. — Силу мы измерили. Феноменальную, ясное дело. Но силу нужно направлять. Так ведь, князь?

Канцлер Воронцов стоял чуть поодаль. Его лицо было непроницаемой маской, но в уголках губ затаилась тонкая, ледяная складка презрения. — Убедились, — он произнёс слово так, будто оно было отлито из свинца. — В уникальности. И в потенциальной опасности.

— Вот-вот! — подхватил Юриглав, потирая ладони. — Поэтому, мой алмаз неограненный, учиться тебе необходимо. Магическая Академия — твой путь. Выпустить такой талант в мир без обучения — преступление!

— Я готов, — кивнул Иван, внутренне готовясь к подвоху.

— Отлично! Стандартный тест для тебя не подходит. Нужно что-то… практическое. Ты в бою магию применял? — Применял, — ответил Иван, предчувствуя подвох.

— То-то же! — глаза старого мага вспыхнули азартом. — Вот тебе задание, если князь не против. В подвале западного крыла завелась тварь. Теневой волк. Прорвался из… э-э-э… некого магического прорыва во время одного моего скромного эксперимента. Стихийная магия его не берёт, даже свет. А твоя тьма… — он многозначительно хмыкнул. — Может, сработает. Справишься?

— Откуда именно он появился? — осторожно уточнил Иван.

— Долгая история, не о том сейчас! — отмахнулся профессор, но в его глазах на мгновение мелькнула тень вины. — Важно, что он там. И что он голоден.

— Он справится, — твёрдо, не оставляя места для возражений, заявил канцлер. — Но для чистоты эксперимента и безопасности отправим с ним двух учеников. Илью Кротского и Фёдора Лазарева. Для наблюдения и подстраховки.

Взгляд Воронцова, скользнувший по Ивану, был отточенным, как скальпель. Он не просто назначал спутников — он расставлял фигуры на доске.

— Прекрасно! — Юриглав, казалось, не заметил подтекста или сделал вид. Он хлопнул в ладоши, и в зал вбежал взъерошенный молодой парень. — Алёша, голубчик, срочно найди мне Илью Кротского и Фёдора Лазарева! Живо!

Пока он мчался исполнять поручение, Иван повернулся к профессору: — Что из себя представляет этот волк? — А? Да… Способен к мгновенным перемещениям в пределах видимости — теневой прыжок. Выпускает лезвия из тени на расстоянии. В остальном… ведёт себя как умный, злой хищник. Очень злой. — Юриглав понуро опустил голову, делая вид, что ему стыдно, но на миг, в его глазах, мелькнул огонёк интереса.

— А мои… напарники? —Илья Кротский, кажется, графского рода... Владеет магией огня третьей ступени, второкурсник. И Фёдор Лазарев, магия - ветра, родовая, вторая ступень, первый курс, весьма одарённый юноша.. — Профессор взглянул на Ивана поверх очков. — А твоя ступень, парень… Где-то на третьей, может, на пороге второй. Но твоя магия — вне категорий. Она иная. Помни это.

Дверь отворилась, впуская двух юношей. Илья Кротский вошёл первым — уверенной, немного развязной походкой. Тёмные, коротко стриженные волосы, высокомерный взгляд карих глаз, скользивший по Ивану, как по предмету мебели. Уголки его тонких губ были подняты в привычной, снисходительной усмешке.

Рядом с ним теснился Фёдор Лазарев. Щуплый, будто старался стать уже. Длинные пряди русых волос падали на лицо, скрывая его. Плечи были ссутулены, взгляд, мелькнувший из-под чёлки, — испуганный и потухший.

— Вот и наша команда! — возликовал Юриглав, игнорируя напряжённую атмосферу. — Все заа мной!

Иван двинулся следом за профессором. Канцлер отстал, пропуская вперёд студентов. Когда те поравнялись с ним, Воронцов наклонился и что-то тихо, но чётко проговорил. Иван не расслышал слов, но увидел, как Илья Кротский внимательно кивнул, а Фёдор вздрогнул, будто от удара током. По спине Ивана пробежал холодок. Это был не экзамен. Это была западня в западне.

Они спустились в нижние этажи и остановились перед неприметной, окованной железом дверью. Юриглав, побрякивая огромной связкой ключей, отпер её. За дверью зияла непроглядная чёрная пустота, от которой пахло сырым камнем, пылью и чем-то звериным, кислым.

— Удачи! — сказал профессор, сунув Ивану в руки тёплый золотистый шар-светлячок. — Освещает, греет немного… и лечит понемногу. Держи при себе.

С этими словами он мягко подтолкнул Ивана в темноту. Тот, подавив ком в горле, шагнул вниз по скрипучим каменным ступеням.

—Стойте, а как мне найти волка?

—А его искать не нужно, он сам тебя найдёт!

За Иваном, нехотя, последовали двое студентов. Дверь с глухим стуком захлопнулась, отрезав последний луч дневного света.

Тишина стала абсолютной, давящей. Светлячок отбрасывал крошечное дрожащее пятно света, которое с каждым шагом становилось всё тусклее и тусклее, будто нечто подавляло его силу.

— Так ты и есть тот самый «Демон», что в лесах крестьян рвал? — раздался в темноте голос Ильи. Он звучал нарочито бодро, но в нём слышалась заученная презрительность. — Правда, что вы, восточные, по ночам на луну воете, чтобы силу набрать?

Иван остановился, медленно обернулся. В тусклом свете лицо Кротского казалось маской — наглой и пустой. — Скажи, — тихо произнёс Иван. — Ты всегда такой умный, или только когда за папой прячешься?

Лицо Ильи исказилось. — Что ты сказал, ублюдок?! — Ре-ребята… — тонкий, прерывающийся голосок Фёдора прозвучал как щебет испуганной птицы. — Что?! — Я… я слышу…

Все трое замерли. Снизу, из черноты, донёсся скрежет. Будто что-то огромное и когтистое медленно, лениво водит когтями по камню, сдирая с него верхний слой. Звук был влажным и оттого ещё более противным.

— Позже выясним, — коротко бросил Иван и, прижав светлячок к груди, ускорил шаг.

Он не успел пройти и пяти ступеней, как сзади раздался тяжёлый топот, а в спину ему врезался мощный удар ногой. Удар был рассчитанным и жестоким. Иван, не ожидавший нападения здесь и сейчас, потерял равновесие и полетел вниз по лестнице, кубарем, больно ударяясь о края ступеней. Светлячок выскользнул из его пальцев и остался лежать выше. Мир превратился в калейдоскоп боли, темноты и глухого гула в ушах.

Он рухнул на каменный пол небольшого подвального зала, едва не теряя сознание. И в ту же секунду увидел его.

Теневой волк. Он был больше обычного волка раза в полтора. Его шкура была не чёрной, а будто соткана из самой густой, живой тени, поглощающей свет. В местах, где должны были быть глаза, мерцали две холодные угольные точки. Он стоял, низко опустив голову, и тихое рычание исходило из его груди.

Инстинкт сработал быстрее мысли. «Теневой шаг». Иван исчез с того места, где лежал, и материализовался в другом углу зала, затаив дыхание. Его рёбра горели, в висках стучало.

Волк насторожился, потеряв добычу. Но тут сверху послышались шаги и крики. Илья, подхватив светлячок профессора, и бледный как смерть Фёдор сбегали вниз. Хищник развернулся к новому источнику звука и движения.

Волк не стал рычать. Он просто исчез. И появился прямо перед Кротским. Лапа мелькнула в воздухе — и три длинные, чёрные полосы пересекли грудь и ноги Ильи. Раздался не крик, а короткий, обрывающийся вопль. Алая мантия была разодрана, а Илья отлетел к стене и осел на пол, сжимая раны, из которых хлестала кровь.

Фёдор замер, глаза его стали огромными, полными чистого, животного ужаса. Он отступил на шаг, другой, поднял дрожащие руки… — У-умрии… — прошептал он, но тут же спотыкнулся и упал, крепко ударившись головой о каменный пол. Слабый порыв воздуха рванул от его ладоней и ударил в потолок, осыпая его пылью.

Волк сделал шаг к рыдающему на полу Федору. Его пасть медленно раскрылась, обнажая клыки, и он навис над жертвой.

И в этот миг из тени позади хищника выросла фигура Ивана. В его руке, сжатый в белой от напряжения кисти, был родовой меч. Но клинок не серебрился — он был чёрным, матовым, окутанный тенью. Иван, не раздумывая, со всей силой обрушил его на заднюю лапу чудовища.

Раздался негромкий, странный звук — не хруст кости, а скорее разрыв, как будто рвут плотную ткань. Часть тени, бывшая лапой, отделилась и рассыпалась в прах. Волк взвыл — звук был леденящим, полным не столько боли, сколько ярости и изумления. Он рванулся вперёд, исчез в тени и появился уже за спиной у Ивана.

Но Иван не стоял на месте. Он тоже растворился, успев лишь почувствовать, как лезвие когтя скользнуло по его бедру, разрезая ткань и кожу. Боль, острая и жгучая, пронзила ногу. Мана была на исходе, и защитный «Теневой покров» оказался слишком тонок.

Теперь началась бешеная пляска. Волк метался по залу короткими, яростными прыжками, появляясь то тут, то там, выплёскивая веера теневых лезвий. Иван следовал за ним по пятам, отвечая своей, более грубой, но смертоносной тьмой. Он не пытался парировать — он уворачивался, исчезал, появлялся в неожиданной точке и наносил удар. Ещё одна «лапа» рассыпалась в ничто. Волк, потеряв две конечности, стал неуклюжим, а его движения — отчаянными.

В какой-то момент, когда хищник, тяжело дыша, замер на мгновение, Иван оказался прямо перед ним, но не стал рубить. Он упал ему на спину, вцепился левой рукой в холодную, упругую шерсть-тень, а правую, сжатую в кулак, прижал к его загривку.

Вспоминая поход к гному, Иван принялся выкачивать ману из животного. Теперь тварь по настоящему завопила. Это был жуткий рёв, пробирающий до самого сердца. Всё подземелье тут же наполнилось рёвом страдания. Впервые он почувствовал страх, который пробирал его изнутри.

Иван, вдруг, отчётливо осознал, что убивать тварь не обязательно. Он, следуя внезапному порыву, перестал выкачивать силу, а наоборот, начал вливать ему свою. Он почувствовал, как его собственная, привычная уже тьма хлынула в чужеродное, дикое, яростное существо. Не чтобы убить. Чтобы… наполнить. Крупицы оставшейся у него маны хлынули в тело монстра, но волк не принимал её, отвергая. Ваня растворился в чувстве. Это было нечто странное, не похожее ни на что в этом мире. Он чувствовал монстра. Его боль, его страх, его страдания и одиночество. Парень вплетал в свою ману чувства: добро, любовь, сострадание.

Рёв волка изменился. Из яростного он стал протяжным, почти вопрошающим, затем — тихим, переходящим в глухое, вибрирующее урчание. Тень, из которой состояло его тело, заструилась, потекла, словно тая, но не исчезая. Она обвивала руку Ивана, холодная и живая, а затем стала втягиваться, впитываться в его кожу, в саму его сущность.

Иван закрыл глаза. Внутри, на задворках сознания, где раньше была лишь тишина, теперь теплилось чужое присутствие. Не мысль, а ощущение: острота клыков, упругость мускулов, тень под лапами как продолжение тела. Он почувствовал… удовлетворение. И благодарность. Не раба, а принявшего нового вожака стаи.

Иван очнулся, лёжа на полу. Сердце бешено колотилось, руки дрожали, а пред глазами всё плыло. Он кое-как приподнялся и осмотрелся. В зале было пусто. От волка не осталось и следа. На полу были только тёмные пятна крови — его и Ильи. Иван, шатаясь, поднялся. Ярость сражения отпустила и нога отозвалась острой болью. Из глубокой раны крупными каплями текла кровь. Ваня оторвал кусок от рубахи и крепко завязал на ране, с трудом сдерживая крик.

В углу сидел Фёдор, обхватив голову руками и тихо, беззвучно плача. Он не получил не царапины, лишь шишку из-за того, что сам же упал. Илья лежал без движения, но грудь его поднималась — светлячок не давал ему умереть, медленно затягивая страшные раны. На бледном лице задиры застыла гримаса шока и боли.

Иван, хромая, подошёл к Фёдору и протянул ему руку. — Вставай, он больше не придёт. — С-спасибо. - ответил парень и поднял мокрое от слёз лицо.

—Беги за профессором, нам нужна помощь.

Фёдор, не задавая вопросов, сорвался с места и помчался по лестнице, спотыкаясь на каждой ступеньке.

Иван опустился на пол рядом с Кротским, прислонившись к холодной стене. — Эй, граф, — тихо позвал Ваня. — Ещё не отъехал в лучший мир?

Илья медленно повернул к нему голову. В его глазах не было прежней наглости. Был испуг, боль и… недоумение. — Зачем… ты… — он с трудом выговаривал слова. — Убил бы тебя монстр — мне бы влетело от твоего папочки и канцлера, — устало сказал Иван. — Простая логика. Хотя пинок в спину я тебе ещё припомню. — Не за это… — Илья выдохнул, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на искреннее любопытство. — За что вы… Романовы… всех нас… Он не успел договорить. Сверху донеслись быстрые шаги, и в подвал ворвался Юриглав, а за ним — неспешный, как всегда, канцлер Воронцов.

Профессор, не глядя по сторонам, взметнул руки. Золотой, ослепительно яркий свет, тёплый и живительный, заполнил подвал. Иван почувствовал, как мурашки побежали по коже, а рана на ноге заныла нестерпимым зудом. Он потянулся к ней, но Юриглав резко схватил его за запястье. — Не трогать! Идёт заживление. Потерпи.

Через несколько минут в подвале стояли трое целых, но изрядно потрепанных юношей. От битвы остались лишь порванная одежда, бледность на лицах и мокрые от страха штаны Федора.

Тяжёлый взгляд Ивана встретился с оценивающим взором канцлера.

— Подождите в коридоре, — ледяным тоном приказал Воронцов ученикам. Когда те вышли, он повернулся к профессору. — Итак, учитель? Он прошёл? — С блеском! — воскликнул Юриглав, но, встретив неподвижный взгляд канцлера, понизил тон. — То есть… да, прошёл испытание. Я беру его в личные ученики. — Вы? — в голосе Воронцова прозвучала лёгкая, но явная угроза. — Кто, кроме меня, сможет понять его природу? — спросил профессор, и в его голосе впервые зазвучала не просто эксцентричность, а стальная уверенность. — В общих группах он будет. Но индивидуальные занятия — со мной. Это не обсуждается.

Канцлер несколько секунд молча смотрел на него, затем кивнул, будто ставя галочку в невидимом отчёте. — Тогда я назначаю ему куратора от Канцелярии. Для отчётности и… предотвращения возможных инцидентов. — Согласен, — сухо ответил Юриглав.

Воронцов кивнул на прощание и вышел. Его шаги затихли в коридоре.

— Пойдём, Пётр, — профессор положил руку на плечо Ивану. — Нам нужно поговорить.

Он повёл Ивана по лабиринту коридоров вглубь академии, поднялся по узкой винтовой лестнице на самый верх башни и отпер скрипучую дверь. — Добро пожаловать в мою обитель.

Удивлению Ивана не было предела, комната была не просто захламлённой. Она была живым организмом из бумаг, книг, магических приборов, кристаллов, засохших трав и пустых склянок. Пахло пылью, старой кожей, озоном и чем-то горьковатым.

— Садись где найдёшь место, — махнул рукой Юриглав, пробираясь к своему креслу, утопающему в хламе.

Иван, осторожно переступая через груды книги флаконов, отодвинул с развалившегося дивана стопку бумаг. Они с грохотом рухнули на пол, рассыпав осколки нескольких пузырьков. — Простите… — Хо-хо-хо! Ничего! Всё равно тебе тут убирать! — Мне? — Ты же мой личный ученик! Хочешь знаний — наведи порядок в их источнике. Всё логично. — Профессор уселся, сложив руки на животе, и его лицо стало серьёзным. — А теперь о важном. Этот светлячок — не просто фонарик. Он транслировал мне всё, что видел. Только мне. Канцлер не сведущ в магии света. И я должен сказать… то, что ты сделал — не просто победа. Это откровение. Ты не уничтожил монстра. Ты подчинил его. Сделал частью себя.

— Я… не совсем понимаю, как это вышло, — признался Иван. — Инстинкт. Чистейшая магия воли. Будь осторожен, парень. Теперь, когда Воронцов знает, на что ты способен, он не отступит. Либо канцлер подчинит тебя, либо уничтожит. И я не уверен, какой вариант он выберет. Но выбор он сделает быстро. — А вы… вы пойдёте против него? Юриглав громко рассмеялся. — Хах, нет конечно! С чего бы? Я соблюдаю нейтралитет. Древний, сумасшедший профессор. Но учить тебя я буду. Ибо это мой исследовательский интерес.

Он выдохнул, снова став просто усталым стариком. — Так. Завтра с утра — здесь. Скажешь страже у ворот — к Юриглаву. Поселят тебя в общежитие для особых студентов. Не роскошь, зато своя комната. — А мои земли? — спросил Иван. — Я не могу их бросить. — Отправь гонца с распоряжениями своему управляющему. Пока ты учишься в Академии, твои владения находятся под формальной защитой Короны. Напрямую напасть — значит бросить вызов не только тебе, но и системе. Это сдержит самых горячих. А если что… — в глазах старика блеснула озорная искорка, — старый профессор ещё может удивить, если придётся ехать защищать владения своего ученика. Доволен?

Иван почувствовал, как камень беспокойства сваливается с души. Не полностью, но достаточно, чтобы выдохнуть. — Да. Доволен. — Ну и отлично. А теперь — марш отсюда. Устал я. И прибери за собой осколки, а то порежешься. До завтра, демон.

Иван, пряча улыбку, кивнул и вышел, осторожно закрыв за собой дверь, а в его тени, глубоко внутри, что-то большое и тёмное радостно повиляло несуществующим хвостом.

Глава 4. Первый день

Ивану пришлось возвращаться в «Добрый дом» пешком. Карета канцлера, не прощаясь, скрылась в неизвестном направлении, оставив его одного на заснеженной дороге четвертого кольца. Благо, кольцо это было невелико, а вокруг не стояло привычной столичной суеты. Учеников Академии выпускали за стены лишь на летние и зимние каникулы, остальные служащие приходили рано утром и покидали место к вечеру. Поэтому одинокий молодой человек, неспешно бредущий по чистой мостовой, выглядел здесь инородным телом, вызывающим неподдельное подозрение.

Бдительность стражников четвертого кольца была известна. Двое конных, замерших в тени высоких кованых ворот, обменялись красноречивыми взглядами и рысью направились к нарушителю спокойствия.

— Добрый день. Куда путь держите? — Голос стражника в добротной чешуйчатой броне прозвучал вежливо, но в тоне сквозила отчётливая служебная холодность.

— Добрый день, господа, — остановился Иван. — Я граф Романов. С завтрашнего дня начинаю обучение в Академии, сейчас направляюсь забрать вещи с постоялого двора.

Брови стражника поползли вверх. Он оценивающе окинул взглядом дорогой, но лишенный вычурности кафтан юноши и отсутствие какой-либо свиты. — Вы простите мою прямоту, ваша светлость, но вы… пешком? — Да, — ответил Иван, почувствовав лёгкую неловкость. — Может, распорядиться насчёт вашей кареты? — предложил второй стражник. — Было бы отлично, — с искренним облегчением согласился Иван. — Тогда осмелюсь попросить вас остаться здесь с моим товарищем. Я же отправлюсь за экипажем.

Стражник, пришпорив коня, умчался по направлению к постоялому двору. Наступила неловкая пауза.

— Ваша светлость, а как так вышло, что вы здесь одни? — спросил оставшийся служивый, стараясь, чтобы вопрос прозвучал не как допрос. — Меня сопровождал сам канцлер, — вздохнул Иван. — Но, видимо, у него нашлись дела поважнее. — А-а… — стражник многозначительно кивнул. — С его светлостью такое случается. Человек он занятой.

Минуты тянулись медленно. Иван уже начал подумывать, не отправиться ли дальше, как вдалеке донёсся яростный топот копыт. Он поднял голову и обомлел.

На полной скорости неслась его новенькая карета. Могучие гнедые скакуны рвали мышцы, выжимая каждый грамм скорости. Корпус экипажа заносило на заснеженной дороге, он подпрыгивал на кочках, угрожая опрокинуться. А следом, отчаянно пришпоривая коня, но безнадежно отставая, гнал тот самый стражник. Но самое потрясающее зрелище представлял собой Борис Игоревич. Он встал на полусогнутых ногах на облучке, работая корпусом, и с бешеным, оскаленным упрямством удерживал вожжи, будто боролся с парой сбесившихся драконов, а не с лошадьми.

— Ого-го! — вырвалось у стражника рядом с Иваном. — Это ваши? — Ага, — расплылся в улыбке Иван, в которой смешались гордость, ужас и невероятное облегчение.

Карета со свистом и скрежетом остановилась в облаке снежной пыли. Борис, тяжело дыша и вытирая пот со лба широким рукавом, спрыгнул на землю. — Карета подана, ваша светлость! Прошу присаживаться! — выпалил он, приглашая господина внутрь.

— Ахах, благодарю за скорость, — рассмеялся Иван. — И вам спасибо, доблестные служители порядка. Кивнув изумлённым стражникам, он залез в карету. Борис взобрался на облучок, и они тронулись, на этот раз с обычной, почти чинной скоростью.

— Вот это ты дал, Борис Игоревич! — крикнул Иван в окошко. — А как же иначе? — донёсся довольный голос с облучка. — Граф на морозе стоит, а кареты нет! Позор на всю голову! — Так вот она какая, твоя мотивация! — засмеялся Иван, откидываясь на сиденье.

Вернувшись в «Добрый дом», вся компания собралась за обеденным столом. Настроение, однако, было не пиршественным. Иван отложил ложку и посмотрел на своих людей — на Бориса, Игоря и его брата Алексея. — Значит так, мои дорогие. Завтра утром завозите меня в Академию, а после — обратно, в Романов. Я напишу письма. Передадите их Игнату, Берсерку и Степану. Отныне я буду жить здесь, в столице, и не смогу напрямую управлять землями.

Тяжёлое молчание повисло в воздухе. Первым нарушил его Игорь. — Ну как же так, ваша светлость? А что скажет народ? Без хозяина-то... — Народ поймёт, — твердо сказал Иван. — Мне восемнадцать. Я обязан отучиться в Академии. Иначе я пойду против закона Империи, а нам такой конфликт сейчас ни к чему. Это не обсуждается. — И то верно… но как же всё это не вовремя, — поникнув, пробормотал Игорь. — А у нас, Игорь, всё всегда не вовремя, — с горьковатой усмешкой ответил Иван. — Но как-то же справляемся.

Разговор шёл рвано, скомкано. Парни явно расстроились, узнав, что придётся возвращаться без графа, оставляя владения без непосредственного правителя. В законах Империи о магическом образовании было много дыр. Обычно ученики покидали родной дом, а землями продолжали управлять родители или опекуны. В случае Ивана проблема была в ином: родителей не было, а он, как старший в роду, уже принял титул и обязанности графа. Хорошо хоть, с Козловым удалось покончить до этого — иначе возвращаться уже никуда бы и не пришлось.

После обеда Иван привёл себя в порядок, собрал небогатые пожитки в дорогую кожаную сумку и сел за письма. Перо скрипело по пергаменту, выводя чёткие, лишённые излишеств строки.

Игнату он приказывал держать руку на пульсе, следить за порядком в его отсутствие, тайно наращивать дружину и готовиться к войне. «Мир продлится ровно до тех пор, пока мы слабы», — написал он.

Берсерку он подробнее описал потенциальных противников — старые рода, их методы, их алчность. Просил помогать Игнату, «по возможности», что в устах старого воина означало железную необходимость.

Степану, мастеру гильдии охотников, письмо было иного рода. Гильдия формально была собственностью Ивана, но у Степана, как у директора, были обширные права. Их первоначальный план был тихим и медленным: расширяться потихоньку, не привлекая внимания, копить силы. Теперь тактика менялась кардинально. Иван просил, почти требовал, как можно скорее открыть филиал в столице. Ему нужны были здесь глаза, уши и надёжный канал связи. Передавать послания через имперскую курьерскую службу было самоубийством — у канцлера слишком длинные руки. А через гильдейскую сеть, через своих — это был выход. И, кроме того, в случае острой нужды у него всегда будет под рукой небольшой, но преданный отряд опытных бойцов.

Планов он наставил гору, но исполнять их предстояло другим. Ему же оставалось лишь надеяться и пробивать себе дорогу здесь, в самом сердце имперской паутины. Эта мысль вызывала знакомое, холодное раздражение, но и давала прилив решимости.

Остаток вечера прошел спокойно. Товарищи говорили о будущем, вспоминали прошлое, шутили, смеялись. Было тепло и по-домашнему неуютно от предстоящей разлуки. Поздно разбрелись по комнатам. Иван, наконец, смог выспаться в тишине, восстановить силы и встретить утро свежим, хоть и с тяжёлым камнем на душе.

Рано утром они снарядили карету и отправились к главным воротам Академии. Прощание было крепким, молчаливым, с тяжёлыми похлопываниями по спине. Иван взял свою сумку и твёрдым шагом направился к двум стражникам у ворот. — Доброе утро. Я Пётр Иванович Романов, личный ученик профессора Юриглава Светлого. Стражники переглянулись. Один из них, похоже, старший, кивнул. — Юриглава? Ах, да, нам докладывали. Пройдёмте, ваша светлость, я провожу вас в вашу комнату.

Они двинулись по территории. Главное здание Академии, беломраморная громада, осталось слева. Стражник провёл Ивана дальше, к более скромному, но всё ещё внушительному кирпичному зданию в четыре этажа — общежитию для студентов. В Академии учились лишь те, кто обладал магическим даром, пусть даже пятой, самой слабой ступени. Сюда попадали и отпрыски знатных родов, и одарённые дети крестьян, мечтавшие после выпуска стать охотниками на чудовищ, имперскими служащими или вступить в дружину знатного рода.

Обучение длилось четыре года. Первокурсников селили на четвёртом этаже, и с каждым годом они «спускались» ниже, к земле и статусу. В центре здания, у входа, располагалась общая столовая.

Стражник проводил Ивана до дверей и передал его заведующей — женщине лет пятидесяти с суровым, неподкупным видом. — Добрый день. Я Пётр Иванович Романов, личный ученик Юриглава Светлого. — Здравствуй, — осмотрела его с ног до головы женщина. — Меня зовут Любовь Семёновна Остафьева. Я заведующая общежитием. Слежу за порядком. — Она была невысока, полновата, с короткими рыжими волосами и цепким взглядом. На лбу, под прядью волос, темнела заметная бородавка. — Пойдём, покажу твою комнату.

Они поднялись на четвёртый этаж и остановились в самом конце коридора. Любовь Семёновна открыла простую деревянную дверь. Внутри пахло свежей краской, мылом и холодом. Комната была крошечной: узкая кровать с тонким матрасом, грубый деревянный стол с масляной лампой, шкаф для одежды. Ничего лишнего. — Тут довольно уютно, — констатировал Иван. Он ещё не успел привыкнуть к роскошным спальням и широким приёмам. Он всё ещё был тем простым парнем, у которого была небольшая, но уютная комната. — Да? — женщина удивленно подняла брови. — Обычно графские отпрыски отвечают иначе. Например: «О боже, что за убожество! Я не смогу здесь жить!» — Ахаха, — усмехнулся Иван, вспомнив манеры Козлова и Кротского-младшего. — Довольно похоже на правду. — Ну что ж, тогда располагайся. Через час начнётся завтрак. Туалет и умывальная — в западном крыле на первом этаже. После занятий зайдёшь ко мне, получишь постельное белье и подушку. — Хорошо. Большое спасибо, — Иван слегка поклонился. — Не за что, мой золотой, — лицо Любови Семёновны неожиданно озарила широкая, почти материнская улыбка. Она развернулась и зашлёпала вниз по коридору.

Иван разложил скудные вещи в шкаф и вышел. В коридоре уже стоял нарастающий гул голосов — ученики шли на завтрак. Он присоединился к потоку, сразу почувствовав себя белой вороной. Все вокруг были облачены в простые, но одинаковые балахоны разных цветов: синие, зеленые, красные, коричневые, белые. Цвет, как он позже узнает, обозначал стихийную принадлежность магии. Его же чёрный кафтан с алым подбоем и значком феникса на груди выделялся, как ворон среди голубей. На него косились, перешептывались. Учебный год начинался осенью, и его появление в разгар зимы было вопиющим исключением — платой за «удивительный талант», о котором уже, видимо, успел просвистеть каждый уголок Академии.

Столовая оказалась просторным залом с длинными дубовыми столами. В воздухе витал запах каши, кипячёного молока и свежего хлеба. Студенты строились в очередь к раздаче с жестяными подносами. Иван взял поднос и встал в хвост. Его взгляд скользнул по залу, выхватывая знакомые лица. У окна, в окружении нескольких таких же надменных юношей в красных балахонах, владеющих магией огня, сидел Илья Кротский. Их взгляды встретились на секунду. В глазах Кротского вспыхнула холодная, узнающая неприязнь, и он что-то с усмешкой сказал своим приятелям. Те обернулись и рассмотрели Ивана с откровенным любопытством хищников.

В другом углу, в полном одиночестве, сгорбившись над тарелкой, сидел Фёдор Лазарев. Его зелёный балахон, мага воздуха, казался на нем мешковатым. Парень не поднимал глаз, словно стараясь стать невидимкой. Иван почувствовал невольный укол жалости. Он получил свою порцию овсянки с мёдом и ломоть чёрного хлеба, нашёл свободное место и быстро съел. Еда была простой, но сытной.

Затем он направился в главный корпус, в кабинет Юриглава. Старый профессор встретил его в дверях. — А, вот и мой ученик! Входи, входи! — Он сунул Ивану в руки сверток. — Держи. Академическая мантия. Черная. Под твою… э-э-э… специфику. Больше никаких вольностей с одеждой, порядок есть порядок. Иван развернул свёрток. Мантия была из плотной чёрной ткани, без каких-либо украшений или нашивок. Он накинул её поверх кафтана. Она сидела хорошо, но цвет снова выделял его из толпы. — Отлично! Теперь ты свой, хоть и выглядишь как волк среди овец, — хихикнул Юриглав. — Бегом на первый урок, «Историю магических дисциплин». Аудитория 301, на третьем этаже. Не опоздай, Геннадий Юрьевич этого не любит!

Аудитория 301 оказалась просторным амфитеатром, где ряды длинных столов поднимались один над другим. Места были заполнены почти полностью. Иван, чувствуя на себе десятки любопытных взглядов, пробрался к свободному месту в середине. Преподаватель, сухощавый мужчина с острым носом и в очках — профессор Ломоносов — уже расставлял на кафедре какие-то диаграммы.

Иван только успел сесть, как на соседний стул опустился коренастый парень с открытым, дружелюбным лицом и рыжими, чуть растрёпанными волосами. На нем была красная мантия. — Место свободно? — спросил он, и, не дожидаясь ответа, протянул руку. — Дмитрий. Ожегов. Внутри у Ивана что-то ёкнуло. Ожегов. Один из родов Семерых. Союзник поневоле. — Иван. Романов, — он пожал крепкую ладонь. — Знаю, — улыбнулся Дмитрий, присаживаясь. — О тебе уже легенды складывают. «Демон Запада», личный ученик самого Юриглава… и та самая редкость — маг тьмы. Честно, думал, ты будешь семи пядей во лбу и с горящими глазами фанатика. — Разочарован? — усмехнулся Иван. — Напротив. Приятно, когда легенды выглядят… адекватно. Держись ко мне поближе, новичок. Здесь, — он кивнул на заполненный зал, — без друзей туго.

Их тихий разговор прервал скрип открывающейся двери. В аудиторию, слегка запыхавшись, вошёл невзрачный мужчина в строгом сером костюме, с небольшим портфелем. Его взгляд, быстрый и цепкий, метнулся по рядам и почти мгновенно нашёл Ивана. Мужчина молча прошёл к его ряду, извинился перед парой студентов и устроился на свободное место прямо за спиной у Романова. Достал блокнот и карандаш. Ни слова не сказав. Просто сидел и дышал в спину.

— Наш персональный… э-э-э… биограф, — шёпотом процедил Дмитрий. — Василий Иванович, из канцелярии канцлера. Будешь теперь под микроскопом. Не обращай внимания.

Профессор Ломоносов откашлялся, и лекция началась. Он говорил о базовых принципах: шести стихиях (Вода, Огонь, Земля, Воздух, Свет, Тьма), о системе из пяти ступеней силы, где первая — вершина, а пятая — едва теплящийся дар. Иван слушал, узнавая знакомые по книгам Игната вещи, но и находя новые детали. Оказывается, магия Света могла не только лечить, но и карать ослепительным пламенем, а Тьма… О Тьме говорили скупо, с осторожностью, называя её «разрушительной, поглощающей, трудноконтролируемой». Василий Иванович за спиной усердно что-то записывал.

Следующий урок, «Практикум магического поражения», проходил в специальном зале, больше похожем на манеж. Здесь пахло пылью и сырой глиной. Преподаватель, могучего телосложения мужчина с седыми бакенбардами — профессор Лисицын — уже ожидал группу. В центре зала стояли три грубых, человекообразных голема, слепленных из земли и камня. — Задача проста! — рявкнул Лисицын, и его голос гулко отозвался под сводами. — Поразить голема магией своей стихии! Огонь — плавит, вода — размывает, воздух — дробит изнутри, земля — контролирует или разрушает резонансом! Свет и Тьма… — он взглянул на Ивана, — пытайтесь. Начинаем!

Зал наполнился вспышками пламени, свистом ветра, хрустом камня. Иван видел, как Дмитрий Ожегов, сосредоточившись, заливает голема пламенем, заставляя субстанцию плавиться и растекаться. Успешно, хоть и не хватило у него сил на полное уничтожение. А вот у многих других получалось плохо: огонь лишь обжигал поверхность, ветер не мог сдвинуть тяжелую массу. Иван поймал на себе взгляд другого ученика — высокого, худощавого блондина в синей мантии (вода). Его холодные, голубые глаза смотрели на Ивана с таким немым, чистым высокомерием, что стало понятно без слов: это Мартынов. Тот самый. В его взгляде читалось не просто презрение, а уверенность хищника, который уже однажды растерзал свою жертву и не видит причин, почему бы не сделать это снова. Мартынов отвернулся и чётким жестом выпустил в своего голема сконцентрированную струю воды, которая, как бур, проделала в груди конструкции аккуратную дыру. Сила и контроль были очевидны.

Подошла очередь Ивана. Василий Иванович придвинулся ближе, карандаш замер в ожидании. Иван подошёл к голему, почувствовал привычную прохладу тени внутри себя. Он не стал делать ничего сложного. Просто сконцентрировался и выпустил длинное острое лезвие тьмы, которое беззвучно разрезала камень на две части. Через пару секунд одна часть со скрежетом съехала и упала, подняв кучу пыли.

Профессор Лисицын нахмурился, оценивающе потёр подбородок. — Нестандартно. Эффективно. Мартынов, наблюдавший за этим, лишь презрительно скривил губы.

«Зельеварение» проходило в лаборатории, пахнущей травами, химикатами и кислым брожением. Пожилая профессорша с трясущимися руками, Клавдия Эдуардовна Хмельницкая, объясняла рецепт простейшего зелья восстановления сил. Нужно было в строгой последовательности, соблюдая температуру, добавлять в глиняный горшок травы и минералы, постоянно помешивая магически заряженной палочкой.

Работа закипела. У Ивана ничего не получалось. То дым шёл едкий, то жидкость странно пузырилась. Он посмотрел по сторонам. У Дмитрия тоже было не лучше — его отвар приобрёл подозрительный оранжевый цвет. У Кротского и его компании горшки дымились, как маленькие вулканы. И только Фёдор Лазарев, сидевший в самом углу, работал с лихорадочной, почти болезненной концентрацией. Казалось, у него получается. Жидкость в его горшке приобретала ровный серебристый оттенок…

И вдруг — глухой хлопок, клубы едкого жёлтого дыма. Горшок Лазарева взорвался, разбрызгав липкую, пахнущую тухлыми яйцами жидкость по всему его зелёному балахону. Фёдор вскочил с места с тихим всхлипом, его лицо исказилось от стыда и отчаяния. Он бросил безумный взгляд на профессоршу, на сокурсников, застывших в смешанном чувстве жалости и злорадства, и выбежал из лаборатории, громко хлопнув дверью. В тишине было слышно, как Василий Иванович за спиной Ивана аккуратно записал что-то в блокнот.

Физкультура оказалась спасительной простотой после магических дисциплин. Бег по заснеженному полю, отжимания, подтягивания на перекладине. Здесь Иван был в своей стихии. Закалённое тело, выносливость, наработанная в походах и тренировках, позволили ему быть в числе первых, не привлекая лишнего внимания яркими результатами, но и не опозорившись. Мартынов, что интересно, тоже показал себя хорошо — он был строен и подтянут, движения легки и точны. Он несколько раз поймал взгляд Ивана, и в его глазах читался немой вызов: «Я здесь сила, а ты ничего не значишь.»

После последнего урока, когда студенты потоками разливались по территории, к Ивану подошёл тот самый блондин. — Романов, — сказал он, и его голос был тихим, но чётким, как удар хлыста. — Мы с тобой не закончили наш старый разговор. Жду у пруда, за библиотечным корпусом. Через полчаса. Если, конечно, у «демона» хватит духа прийти одному. — Не дожидаясь ответа, он развернулся и ушёл, его трое приятелей — двое здоровяков и один тощий хитрец — последовали за ним, бросив на Ивана уничижительные взгляды.

— Не ходи, — сразу же сказал Дмитрий, подойдя. — Это ловушка. Мартыновы — подстилки старых родов. Он хочет выслужиться. С ним будут его подручные. Четверо на одного — это не дуэль, это избиение. — Если я не приду, он будет считать, что я струсил. Тогда давление усилится. Здесь, как на войне, — ответил Иван, глядя в спину удаляющемуся Мартынову. — Нужно дать отпор. Первый и жёсткий. — Тогда я иду с тобой, — твердо заявил Ожегов. — Двое против четверых — уже лучше. Им это не понравится, но формально нарушением это не будет. Вызов был тебе лично, а я просто… прогуливаюсь. Иван посмотрел на решительное лицо нового знакомого и кивнул. — Хорошо. Вдвоём.

Через полчаса они вышли к замёрзшему пруду. Место было безлюдным, уединенным. Мартынов и его трое товарищей уже ждали, образовав расслабленное, но чёткое полукольцо. Увидев Дмитрия, Мартынов презрительно хмыкнул. — О, и щенок привёл с собой няньку? Не ожидал, Ожегов, что ты так низко пал, что станешь прихвостнем какого-то выскочки. — Я здесь, чтобы убедиться, что поединок будет честным, Мартынов, — холодно парировал Дмитрий. — Если, конечно, ты вообще помнишь, что такое честь. Мартынова передернуло. Он сделал шаг вперед. — Честь? Я восстанавливаю её! Этот выскочка, — он ткнул пальцем в Ивана, — осквернил память о благородном поединке своим… выживанием. Пора поставить точку. Его друзья неспешно разошлись, мягко отрезая Ивану и Дмитрию пути к отступлению. Образовался круг. В центре — Иван и Мартынов. Дмитрий и трое остальных — по краям, готовые в любой момент вмешаться.

Воздух у пруда стал густым и колким. Мартынов принял боевую стойку, пальцы его рук сложились в начало сложного жеста. Вокруг его ладоней заискрилась, забулькала влага, собираясь в сверкающие, острые как бритва сферы из воды. Его взгляд был сосредоточенным и смертельно холодным.

Иван стоял прямо, слегка расставив ноги. Он не стал принимать пафосных поз. Глубоко вдохнул, ощущая, как в нем просыпается знакомая, тёмная, послушная сила. Он почувствовал движение тени противника, готовой наброситься на хозяина. Его собственный, невидимый никем, кроме него, теневой волк на задворках сознания напрягся в ожидании, издав тихое, только внутреннее рычание.

Они стояли друг против друга. Лед на пруду тихо потрескивал под зимним солнцем. Первая битва в новой войне начнётся уже сейчас.

Глава 5. Неожиданная спутница.

— На счёт три! — выкрикнул Дмитрий, его голос слегка дрожал от напряжения. — Раз! Два…

Счёт оборвался. Опережая слово «три», с кончиков пальцев Мартынова сорвались две водяные иглы, отточенные, как лезвия, и смертельно быстрые. В них не было ни предупреждения, ни дуэльной чести — только холодная эффективность убийцы, выполняющего приказ. Воздух прошило ледяное шипение.

— Нееет! — крик Дмитрия вырвался из самой глубины души. В этот миг в нём рухнуло нечто большее, чем просто тревога за нового союзника. Рухнула последняя хлипкая надежда, что кто-то сможет переломить ход этой тихой, безнадёжной войны. Он видел, как иглы, сверкая на зимнем солнце, летели прямо в сердце того, в ком уже начал видеть спасителя.

Иван не отшатнулся. Вместо этого его губы тронула чуть заметная, почти насмешливая улыбка. Его рука взметнулась вверх не для щита, а в повелительном жесте.

Из сгустившихся теней у ног самого Мартынова, из темноты под высокими елями вырвались чёрные, плотные, как смола, жгуты. Они обвили запястья, ноги, шею блондина с немыслимой скоростью, впиваясь мёртвой хваткой.

— Я покажу вам, кто здесь настоящая сила! — голос Ивана прозвучал негромко, но с такой железной уверенностью, что от него похолодела спина даже у Дмитрия.

В тот же миг пространство вокруг Ивана сжалось и потемнело. Из ничего, будто выплеснувшись из его собственной тени, сформировался доспех. Не латы в привычном смысле, а вторая кожа, панцирь из живой, пульсирующей черноты. Он не отражал свет — он поглощал его, делая фигуру Ивана зыбкой, почти неосязаемой, но оттого ещё более пугающей.

Водяные иглы врезались в этот барьер из сгущённой маны — и растворились. Не со взрывом, а с тихим, чавкающим звуком, будто их поглотила глубокая трясина. Ни брызг, ни пара. Просто… исчезновение.

Наступила тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Мартынова и хрустом снега под ногой Ивана, сделавшего шаг вперёд.

Иван стоял неподвижно. Его обычная, неброская фигура теперь казалась монолитом. Теневой доспех, скрывший черты лица, делал его безликим воплощением власти. От него исходила не ярость, а абсолютная, неоспоримая сила. Та сила, перед которой бессмысленно махать мечом или слать заклинания — можно только склонить голову или бежать.

Мартынов забился в истерике. Но это были не рыдания обиды — это был животный ужас загнанного зверя, который увидел перед собой не соперника, а саму смерть. Настоящего демона, который пришёл слишком рано, чтобы забирать его душу. Его тело, стиснутое теневыми жгутами, дрожало мелкой дрожью. Трое его приятелей,которые почти завершили плетение боевых заклинаний, что вот-вот должны были атаковать и Ивана и Дмитрия, рухнули на колени. Один, широко раскрыв глаза, бессмысленно молился. Другой просто уткнулся лицом в снег.

— Бесчестные сволочи, — проговорил Иван, и его слова, тихие и чёткие, падали, как камни, в ледяную тишину. — Ваши рода - прокляты во веки веков! А теперь, если не желаете сдохнуть здесь и сейчас, убрались от сюда! И чтобы я больше не видел даже ваших взглядов!

Он не кричал. Но в каждой фразе звучала такая непререкаемая власть, что тела приспешников среагировали раньше разума. Они вскочили, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова, и побежали, не оглядываясь. Бросили предводителя, бросили долг, бросили всё. В их паническом бегстве был только один смысл — выжить. Остался лишь Мартынов, зажатый в тисках собственного страха и чужой магии.

Иван медленно подошёл вплотную. Тени у горла ослабли, дав возможность дышать. — Успокойся, — сказал Иван без тени угрозы, что было страшнее любой ярости. — Один вопрос. Хочешь жить?

— Д-да… Клянусь всеми… Не убивай… — Мартынов захлёбывался, слёзы и сопли стекали по его подбородку. — Кто приказал? — Голос Ивана стал ледяным.

Новый, ещё более страшный ужас исказил лицо блондина. — Нет… Не могу… Он узнает… Он всегда узнаёт! — Если не скажешь, — Иван наклонился, и в его бездонных глазах отразилось бледное, искажённое лицо противника, — тебя найдут здесь же. Или, что вернее, ты просто исчезнешь. Как твои иглы. Выбор за тобой.

Борьба в глазах Мартынова была короткой и бесполезной. Страх перед немедленной смертью перевесил отдалённый ужас перед наказанием. — П-пушкин… — выдохнул он, и, казалось, вместе с этим именем из него вышла последняя капля сопротивления. Его тело обмякло.

Теневые жгуты рассыпались в прах. Мартынов рухнул в снег, бессильно всхлипывая. — Уходи, — спокойно сказал Иван, отступая на шаг.

— Я… я не могу, — прошептал Мартынов, поднимая заплаканное лицо. — Теперь он точно узнает. У него… у него везде глаза. Возьми меня к себе! В вассалы! Пожалуйста! Он уничтожит и меня, и весь мой род! Тебе хватит на это силы… я теперь верю!

Иван тяжело вздохнул, окинув взглядом жалкую фигуру. Внутри кипело отвращение к этой слабости, но холодный расчёт был сильнее. — Сейчас не могу. У меня своих проблем хватает. — Пётр… э-э… — Дмитрий, до этого молча наблюдавший, осторожно приблизился. — Что, Дим? — Иван обернулся к нему. — Я… в лёгком шоке, если честно, — признался Ожегов, проводя рукой по волосам. — Не ожидал, что… вот так.

— Не переживай, своих я никогда не трону, — твёрдо и прямо, глядя ему в глаза, сказал Иван. В этой короткой фразе не было просьбы о доверии — было обещание. И Дмитрий его услышал. Он медленно кивнул. Этого было достаточно. Завязывался не просто союз — зарождалась верность.

— Так вот, — Дмитрий, собравшись, снова обратился к Ивану, но уже с деловым видом, кивая на Мартынова. — Земли его рода — по соседству с моими. Если он станет твоим… союзником, то получится плацдарм. Будет проще действовать против остальных.

Надежда, дикая и отчаянная, вспыхнула в глазах Мартынова. — Да! Пожалуйста! Я всё сделаю! Клянусь! Иван задумался на секунду. План складывался сам собой, жестокий в своей практичности. — Ладно. Но не сейчас. Ты возвращаешься тем же Мартыновым, который меня ненавидит. Но после сегодняшнего — который меня боится до дрожи. Понял? Ты избегаешь меня, отводишь взгляд, но не лезешь в драку. А когда придёт время… — Иван сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание, — я приведу свою дружину на твои земли. Мы объединимся, ударим с двух сторон и поможем Ожеговым выстоять. В случае успеха я официально приму твой род под своё покровительство. Справедливо?

— Д-да! Спасибо! Спасибо! — Мартынов, рыдая от облегчения, попытался подползти и схватить руку Ивана, чтобы приложиться к ней.

На лице Вани мелькнула искренняя гримаса отвращения. Он резко отдёрнул руку. — Никогда не лебези. Даже перед тем, кто сильнее. В тебе должна оставаться честь, иначе ты никому не будешь нужен — ни им, ни мне. Ты всё-таки воин, а не дворовый пёс. Встань.

Мартынов замер, глядя на него широко раскрытыми, полными непонимания глазами. Затем, медленно, с трудом, поднялся на ноги. В его осанке что-то неуловимо изменилось — не стало гордости, но появилась тень достоинства, возвращённого неожиданной милостью. — Я… всё понял. Я буду ждать, — он коротко, но глубоко поклонился и, пошатываясь, засеменил прочь, растворяясь среди деревьев.

Дмитрий проводил его взглядом и обернулся к Ивану. — И ты правда веришь, что он сдержит слово? — Неважно, верит ли он, — холодно ответил Иван, глядя в спину удаляющемуся. — Я и не собирался его убивать. Смерть глупца ничего не даёт. А живой, запуганный глупец, мечтающий о спасении… Он может быть полезным. Дмитрий присвистнул. — Холодный расчёт. Неожиданно. Но… эффективно.

— Слушай, — Иван повернулся к нему, лицо стало серьёзным. — Кто такой этот Пушкин? В подробностях. — Ты серьёзно не знаешь? — удивился Ожегов. — Один из столпов альянса «Старой Крови». Самый влиятельный, пожалуй, после самого канцлера. Род княжеский, заполучил титул уже после Табели о рангов, что само по себе редкость. Владеют плодородными южными землями — основными воротами для охотников за трофеями с Диких территорий. Берут жирную пошлину. — А сам? — Говорят, маг первой ступени. Его стихия — ментал. Ходят слухи… — Дмитрий понизил голос, хотя вокруг никого не было, — что он может подчинить волю сразу тысячи человек. Конечно, это слухи, никто точно не видел. Но то, что он читает мысли и внушает страх — это факт. Он мечтает стереть наши рода с лица земли. Не знаю с чем это связано. С личной ненавистью или ему кто-то насолил, но он делает всё, чтобы нас уничтожить. И, видимо, — Дмитрий мрачно взглянул на Ивана, — теперь очередь дошла и до тебя.

Иван молча кивнул, переваривая информацию. Враги обретали форму и имя. Это было лучше, чем туманная угроза. — Ладно. Пошли. Что-то я замёрз, стоя на этом ветру.

Вернувшись в общежитие, Иван сразу направился к комнате заведующей. — Кого там чёрт принёс? — раздался из-за двери суровый окрик. — Любовь Семёновна, это я, Романов! За постельным пришёл! Дверь тут же распахнулась, и грозное лицо женщины сменилось тёплой, почти материнской улыбкой. — Петенька, заходи, заходи, родной! Чаю хочешь? С морозца-то… — С удовольствием, спасибо, — Иван с облегчением шагнул в тепло.

Комната Любови Семёновны была такой же простой, как и его, но с намёком на уют. Та же простая кровать, но с лоскутным одеялом, тот же стол, но застеленный вышитой салфеткой. И главное — в углу стоял массивный шкаф, от которого веяло лёгким холодком: встроенный артефакт холода, скромная роскошь для хранения продуктов. Пока заведующая хлопотала с чайником, Иван уселся на табурет. Вернулась она с двумя чашками и вазочкой с леденцами. — Вот, согрейся да подсласти. Чай оказался идеальным — ароматным, согревающим, пахнущим летними лугами. Иван с наслаждением сделал глоток. — Очень вкусно. Спасибо. — Ой, пустое, обычные травы, — отмахнулась она, но было видно, что похвала приятна. — Ну, рассказывай, как первый день? Не съели тебя маги огня? Иван, опустив, конечно, историю с дуэлью, принялся рассказывать. О лекциях, о профессорах, об однокурсниках. Любовь Семёновна оказалась блестящей слушательницей — кивала, задавала точные вопросы, искренне смеялась. В её присутствии напряжение последних часов стало понемногу отпускать. Из их беседы Иван узнал, что заведующая презирает избалованную знать, составляющую добрую половину студентов, и тайно опекает талантливых выходцев из простых семей. Она назвала несколько имён: Юля, дочь лесника, виртуоз воздуха; Алёна, дочь пекаря, с неожиданно мощным даром к огню; Артём и Олег, сыновья охотников, твёрдые, как кремень, земляки. «У них голова на плечах и руки из правильного места растут, — сказала она. — Вот с такими и дружить надо». Иван мысленно отметил эти имена.

Следующие несколько дней пролетели в однообразном, но насыщенном ритме. Длинные лекции, на которых голоса профессоров гудели, как шмели, усыпляя сознание; практикумы, где Иван учился контролировать свою тьму тоньше, чем грубым поглощением; зельеварение, которое у него упорно не клеилось. Ну не мог он понять, как и когда нужно бросать новые ингредиенты! "Дождитесь когда цвет станет салатовым" - а там тысячи оттенков зеленого. Всё зелье зеленое. От начала и почти до самого конца! Лишь, когда добавляешь серебрушку, это растение, что растёт только в близи великих гор, зелье меняет цвет на серебренный, становясь похожим на восстановление, но до этого момента - это просто зеленая муть! Он последовал негласному совету Любови Семёновны. Знакомство с Юлей, Алёной, Артёмом и Олегом прошло легко. Они оказались простыми, прямыми и тосковавшими по дому ребятами. С ними не нужно было играть в придворные игры — можно было просто говорить. Это оказались очень интересные и добрые люди, что прекрасно приняли Ивана, но ещё не успели стать ему друзьями. Дмитрий Ожегов стал его тенью и гидом, мягко вводя в сложные социальные связи Академии, знакомя его с лояльными родами, с потенциальными союзниками и показывая явных врагов. Мартынов же, встретив взгляд Ивана в коридоре, бледнел и поспешно отводил глаза, всем своим видом излучая страх и покорность. Слух о «Демоне», разумеется, пополз по Академии, обрастая невероятными подробностями, но теперь это работало на Ивана, создавая нужную ауру.

Рано утром на четвёртый день, когда Иван, ещё заспанный, брёл умываться, его почти снёс с ног ликующий вихрь в лице Юриглава Светлого. — Пётр! Живей! Собирай вещи и в мою башню! Без завтрака! Дело! — Профессор, что стряслось? — попытался возразить Иван, но старик уже мчался обратно по коридору, крича через плечо: — Шевелись, время дорого! Приказ!

Через десять минут, уже в кафтане и с сумкой, Иван входил в кабинет Юриглава. Картина, открывшаяся его глазам, повергла в шок. Обычный творческий хаос сменился апокалипсисом. Книги летели с полок, свитки разворачивались и скручивались сами собой, а посреди комнаты, на полу, сидел сам профессор, пытаясь надеть на левую ногу два разных носка. — Профессор! Что происходит?! — А? Где же… А, нашёл! — Юриглав торжествующе выдернул чёрный носок из-под стопки бумаг и натянул его. — Ах да! Пётр! Как флигель-адъютант ты получаешь первое задание! И так как ты мой нерадивый ученик, еду спасать твою репутацию я! Приказ передан через канцлера, но печать императорская. Всё серьёзно! — И в чём оно? — На северных рубежах, у самых владений Ожеговых, открылся стабильный магический разрыв. Из него льётся нечисть, с которой местные не справляются. Вопрос уже стоит не только о выживании их рода, но и всех окрестных! Твой будущий корпус — пока кучка бывших охотников — уже там. Наше дело — помочь им закрыть дыру и не дать тамошним родам, в том числе Ожеговым, быть стёртыми с карты. Выезжаем сию секунду!

Профессор, словно заведённая игрушка, вскочил, схватил заранее собранную сумку, набитую книгами и странными приборами, и вылетел в дверь. Иван, едва успев подхватить свои вещи, бросился следом. У главных ворот Академии их уже ждала карета. Не роскошная, но прочная, дорожная, с усиленными колёсами. Юриглав влетел внутрь так стремительно, что кузов качнулся. Иван, запыхавшись, прыгнул за ним.

И тут он замер.

В карете, на противоположном сиденье, у окна, сидела девушка. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь стекло, играл в её глазах цвета морской волны и отливал золотом в идеально уложенных волосах. Её поза была безупречно непринуждённой, а взгляд — спокойным, изучающим. На ней было дорогое, но строгое платье, а на шее — тонкая золотая цепочка с гербом: стилизованное перо.

— О, — спохватился Юриглав, уже устроившись поудобнее, — совсем забыл представит вас. Пётр, это Яна Пушкина. Она присоединяется к экспедиции по личной просьбе своего отца. Яна, мой ученик, Пётр Романов.

Сердце Ивана упало, а затем заколотилось с бешеной силой. В горле пересохло. Пушкина. Дочь человека, который только что пытался его убить через Мартынова. Теперь она здесь. Рядом. В замкнутом пространстве кареты, которая везёт их в глушь, на опасное задание.

Он встретился с её взглядом. В её глазах не было ни ненависти, ни страха. Был лишь глубокий, бездонный интерес и лёгкая, едва уловимая усмешка, будто она знала что-то, чего не знал он.

Путешествие, которое секунду назад казалось опасной, но понятной миссией, в одно мгновение превратилось в нечто иное. В ловушку? Испытание? Или начало игры, правила которой знали только двое — она и её могущественный отец?

Карета тронулась, увозя их на север. А Иван сидел напротив дочери своего главного врага, чувствуя, как стальные тиски столичных интриг сомкнулись вокруг него ещё теснее. Игра вступала в новую фазу

Глава 6. Север.

Воздух в карете был густым и тяжёлым, словно пропитанным невидимым льдом. Между сиденьями, почти физически ощущалось напряжение, трещавшее от перекрёстных взглядов. Иван и Яна, формально — сокурсники по Академии, но она, княжна Пушкина, была на курс старше. И сейчас она изучала его не как врага, а как загадку. В её глазах цвета холодной морской волны не было ни ненависти, ни упрёка. Был лишь пронзительный, аналитический интерес, от которого по спине Ивана бежали мурашки.

— Пётр, как вам наша Академия? — её голос был ровным, вежливым, но в нём слышался лёгкий металлический отзвук, будто она говорила сквозь тонкую стальную маску. Иван почувствовал, как его пальцы непроизвольно сжались. Он заставил себя расслабиться. — Впечатляющее учреждение. Огромные возможности. А вы, Яна, что проходите на втором курсе? — он перевёл вопрос, стараясь звучать непринуждённо.

— Углублённую теорию магических матриц, сложные составы зелий… яды и противоядия… — она сделал крошечную паузу, её взгляд стал ещё острее. — И профильный курс для менталистов. «Методы дознания и психологического анализа».

— Дознания? — Иван не смог скрыть лёгкое удивление. — Именно, — тонкие губы девушки дрогнули в подобии улыбки, но глаза оставались ледяными. — Ваша светлость, позволите личный вопрос?

Иван кивнул, уже чувствуя, куда клонит разговор. — Как вам удалось… переломить ход войны с Козловым? Все источники говорят о его почти полной победе. — Ничего не обычного не произошло. Просто боярин Козлов слишком многих настроил против себя. — Но вы лично участвовали в решающей битве? — Участвовал. — И применяли свою уникальную магию? Тьму? — Применял. — Расскажите о ней, пожалуйста, — её голос стал на полтона ниже, томнее, поза — чуть более раскрытой. Это была не грубая уловка, а тонко выверенная игра на любопытстве и, возможно, на мужском инстинкте. — Это так редко… так интригующе.

Иван внутренне усмехнулся. «Пытаешься сыграть на эго? Не та цель.» — Особо рассказывать нечего. Пара заклинаний из страх родовых книг, немного импровизации. Людская молва и страх сделали основную работу — додумали и разнесли. — Ах да! После первой же стычки ваши же новобранцы прозвали вас «Демоном»! — вдруг оживился, будто просыпаясь, Юриглав, до этого кемаривший в углу. — Хо-хо! Поразительная эффективность мифотворчества! — Да, я слышала эту историю, — кивнула Яна, не отводя глаз от Ивана. — Очень… показательно. — Всё просто, — пожал плечами Иван. — Армия сработала слаженно. Враги увидели чёрную магию, услышали свист стрел и рёв атаки — и связали это воедино. Прозвище лишь закрепило страх, а страх — отличное оружие. Дешёвое и эффективное. — Вот как… — протянула Яна, и в её взгляде промелькнуло что-то — разочарование? Или, наоборот, уважение к такой прагматичной лжи? — Что ж, надеюсь, мне всё же доведётся увидеть вашу силу в действии. Не на словах. — Увидите, ваша светлость, — парировал Иван, встречая её взгляд. — Если не здесь, на севере, то, быть может, на юге.

Атмосфера в карете схлопнулась. Лёгкая игра исчезла. Тон Яны стал твёрдым, как сталь, а в глубине глаз вспыхнула искорка. — Что вы хотите сказать? — Да ничего особого, — Иван сделал вид, что не замечает перемены. — Разве не на южных рубежах, под присмотром вашей семьи, расположены главные Врата? Место, куда стекаются все охотники Империи. Должно быть, интересно. Несколько секунд она молча смотрела на него, будто сканируя на предмет скрытых намёков. — Верно, — наконец сказала она, не отводя взгляда. — Именно на юге. Под нашей защитой. — Ты сначала курс магический закончи, великий полководец, — снова встрял Юриглав, разряжая обстановку своим бурчанием. — А там глядишь — и не «Демоном» будешь, а светлейшим князем Тьмы! Как тебе? — Звучит… солидно, — не без иронии согласился Иван. — Тьфу! Светлейшим князем Империи бы стремился стать, а он — Тьмы! Ладно, не мозольте старику глаза своими психологическими дуэлями. Я спать. Путь долгий, наговоритесь ещё. — Он нахлобучил шляпу на глаза и почти мгновенно захрапел с театральной громкостью.

Формальный разговор заглох, но тихая война взглядов продолжилась. Иван чувствовал, что вышел из этой первой схватки если не победителем, то точно сыграл в ничью. Он не раскрылся, не поддался на провокацию. Но была одна главная проблема. Он ничего не знал об этой девушке. Да что там — о целом княжеском роде Пушкиных он узнал лишь пару дней назад! «Димка, сволочь, мог бы и предупредить, что княжеская дочь в Академии учится…» — мысленно корил он Ожегова, глядя на мелькающие за окном унылые пейзажи.

Путь на север действительно оказался долгим и утомительным. Императорский приказ давал право на быструю смену лошадей на почтовых станциях, что экономило время, но не делало поездку комфортнее. С каждым днём воздух становился суше, острее, холоднее. Вскоре колёса кареты начали буксовать в глубоком, неубранном снегу. На одной из последних цивилизованных станций они пересели на крепкие, широкие сани, запряжённые тройкой выносливых мохнатых лошадей. Новый способ передвижения оказался и стремительным, и опасным — на крутых спусках сани летели, как пущенные с горы, заставляя даже невозмутимую Яну вцепляться в поручни, а профессора — просыпаться и вопить что-то радостное про «перегрузки!».

Чем дальше от столицы, тем больше беднела земля. Это было знакомое Ивану по западным маршрутам зрелище, но здесь, на севере, бедность носила иной характер — не угнетённый, а суровый, аскетичный. Станции встречались всё реже, превращаясь в убогие постоялые дворы раз в сотню вёрст. Коней на такой переход не хватало, и путникам всё чаще приходилось проситься на ночлег в деревнях.

Деревни эти были не похожи на западные. В жильё здесь не прятались, не съёживались от страха. Они противостояли — окружающему миру, холоду, нужде. Дома, сложенные из толстенных, почерневших от времени брёвен, стояли плотно, прижавшись друг к другу, словно согревая друг друга. Щели были тщательно законопачены мхом и шерстью, крыши — низкие, покатые, чтобы снег не залёживался. При виде саней с имперским гербом жизнь здесь не замирала, а уходила вглубь. На улицах не появлялись ни любопытные дети, ни женщины. Лишь староста, суровый мужик с бородой, поседевшей от инея, выходил навстречу. Его поклон был не рабским, а уважительно-настороженным, как у пограничника перед проверяющим.

Однажды, в особенно глухой деревушке, разыгралась небольшая, но показательная сцена. Староста, представившийся Архипом, отвёл их в лучшую, но всё равно тесную и дымную избу. — Места мало, но тепло, — буркнул он. — Ужин — что есть. Яна, скинув роскошную, но бесполезную здесь горностаевую муфту, трубку чтобы греть руки, окинула взглядом убогое жилище. Её тон, до этого нейтральный, приобрёл отчётливые, властные нотки. — Архип. Налоги за прошлый квартал ваши деревни не внесли. Объясните. Лицо старосты стало каменным. — Не было чем, светлость. Зверь ушёл глубже в тайгу, урожай вымерз. Выживаем. — Империя тоже должна выживать, — холодно парировала Яна. — Недополученные средства — это дыра в обороне, которую кто-то должен латать. Найдите способ. Или найдутся те, кто найдёт его за вас. В её голосе не было злобы — только безжалостная констатация факта, от которой в избе стало ещё холоднее. Архип молчал, сжимая свои мозолистые кулаки.

Иван, наблюдавший до этого молча, не выдержал. — Достаточно, — его голос, тихий, но чёткий, разрезал напряжённую тишину. Все взгляды устремились на него. — Человек сказал — не было чем. Вы приказываете найти то, чего нет. Это не управление, это глумление. Яна медленно повернула к нему голову. В её глазах вспыхнуло изумление, быстро сменившееся ледяным интересом. — Вы защищаете неплательщика, граф? — Я защищаю адекватность, — отрезал Иван. — Северные края не живут — они выживают. Надавите здесь, получите грозный и более яростный ответ. А что касается налогов - вы не имеете никакого права их взыскивать с этих людей. Север - не в вашей власти. Он говорил не как идеалист, а как лидер, как настоящий правитель, знающий цену и ресурсам, и лояльности. Архип смотрел на него широко раскрытыми глазами. Имя «Романов» здесь знали — как знали имена всех старых родов-героев. Но прозвища «Демон» сюда ещё не докатилось. Однако в тот вечер, когда гости устроились на ночлег, по деревне уже полз шёпот: «Романов заступился. Настоящий. Не как эти столичные пиявки.»

И эта молва, упрямая и быстрая, как северный ветер, обогнала их сани. В следующем селе навстречу уже вышла не только староста, но и несколько старейшин. Взгляды были по-прежнему суровы, но в них читалось любопытство, а не страх. В третьей, четвёртой деревне их уже ждали, подготовили лучшую избу, на столе появилась скромная, но явно от сердца преподнесённая пища — вяленое мясо, пареная репа, хлеб. Фразу «Белый Медведь Романов идёт защищать север» Иван услышал впервые от мальчишки-погонщика, и она заставила его смущённо хмыкнуть. Но эффект был налицо.

Яна наблюдала за этим молча, впитывая. Её первоначальное холодное презрение к «дикарским землям» постепенно замещалось недоумением, а затем — аналитическим интересом. Она видела, как суровые, недоверчивые мужики добровольно выносили солому для коней, как женщины, пряча лица, подносили тёплые шерстяные носки. Это не было раболепием. Это было признание, добытое не титулом, а поступком, о котором уже успел рассказать ветер. Она ловила на себе взгляды — настороженные, оценивающие. Её, Пушкину, здесь видели не княжной, а частью власти, что никак не могла навести порядок, а могла лишь требовать. А этого седоволосого парня в чёрном кафтане — защитника, что готов сражаться не только за себя, но и за обычных людей. Эта мысль, новая и тревожная, глубже засела в её сознании, чем она сама могла бы признать.

Наконец, после долгих дней пути, впереди, в разрыве меж ледяных холмов, показался Сибирск. Это не была столица в привычном понимании. Это была гигантская крепость, выросшая из скалы и вековых лесов. Высокие частоколы из заострённых брёвен, мощные срубные башни. Дым из сотен труб спускался низко, цепляясь за морозный воздух. Их сани, подъезжая к воротам, были готовы к долгой проверке.

Но стража — бородатые великаны в кольчугах поверх овчинных тулупов, со шкурами волков на плечах — лишь бросила взгляд на сани. — Кто везёт? — прогремел один. — Граф Романов с миссией от Императора! — отозвался возница. Мужчина перевёл взгляд на Ивана, сидевшего рядом с Яной. Суровое лицо воина вдруг озарила широкая, почти бесцеремонная улыбка, показавшая нехватку пары зубов. — Романов?! Проходи, родич! Добро пожаловать в дом! — Он отмахнулся, даже не взглянув на герб. Ворота с грохотом распахнулись.

Яна, наблюдая, как угрюмые лица северян смягчаются при одном имени, ощутила внутри странный, сложный клубок чувств. Уважение? Досада? Или первая, робкая искра того, что в иных обстоятельствах можно было бы назвать зарождающимся интересом?

Въехав в Сибирск, они попали в иной мир. Улицы были широкими, прямыми, но не мощёными — утоптанный снег создавал неплохую поверхность. Дома здесь были уже не избушками, а срубами-теремами, украшенными резными узорами и коньками на крышах. Повсюду виднелись знаки суровой жизни: стойки для обработки шкур, столярные мастерские, кузни, откуда доносился металлический звон. Люди высокие и крепкие, с суровыми лицами, обветренными морозом и таёжным ветром. Они не суетились, их движения были аккуратны и выверены. Многие мужчины, и даже некоторые женщины, носили детали доспехов или оружие на поясе. Это был не город — это был военный лагерь, живущий полнокровной жизнью.

Их проводили в сердце города — резиденцию Ожеговых. Это было не изящное дворянское гнездо, а хоромы, сложенные из мощных лиственничных брёвен, больше похожие на укреплённый терем или даже на храм древних богов. У входа их встретила пара.

Виктор Романович Ожегов, глава рода, оказался мужчиной лет пятидесяти, но казался высеченным из гранита. Его широкая фигура была облачена в простой, но безупречно сшитый кафтан из толстого ткани. На плечах лежала шкура исполинского магического волка — серебристо-серая, с чёрными отметинами, голова которого с полуприкрытыми янтарными глазами лежала у него на груди. Лицо, испещрено шрамами, один из которых проходил через левый глаз, однако сохранил зрение, хранило спокойную, непоколебимую силу. Рядом с ним стояла Елизавета Павловна, его супруга. Высокая, прямая, как сосна, с седыми, убранными в тугую косу волосами. Её лицо не было красивым в столичном понимании — оно было уверенным, с грубыми чертами лица. Взгляд серых глаз был таким же цепким и оценивающим, как у мужа.

— Добро пожаловать под нашу крышу, гости, — голос Виктора Романовича был низким и густым. Он обменялся с Иваном крепким, равным рукопожатием, кивнул Юриглаву и, лишь слегка склонив голову, встретился взглядом с Яной. — Княжна. Неожиданная честь.

Вечером в главном длинном зале состоялся пир. Но это был не изысканный столичный банкет. Это был суровый северный обряд встречи со старым другом, каковым и являлся род Романовых. Здесь жизнь не откладывали на завтра, стараясь урвать как можно больше, а пытались одарить друг друга, ведь завтра может и не настать.

На длинных дубовых столах грудами лежало запечённое мясо лося и кабана, жареная дичь, огромные караваи ржаного хлеба, бочонки с мёдом и крепким северным мёдом. Гости — местные дворяне, больше похожие на конунгов или богатырей — являли собой поразительное зрелище. Они носили не бархат и шёлк, а добротные кожаные и меховые одежды, увешанные амулетами из когтей и клыков. Их плащи были сшиты из шкур: снежного барса с дымчатым мехом, бурого медведя с шерстью цвета ржавчины. Это были не просто трофеи — это были знаки отличия, рассказы о победе, выношенные на своих плечах. Разговоры были громкими, прямыми, без придворной лести и ухищрений. Смех — раскатистым и искренним. Яна, сидевшая рядом с Иваном, чувствовала себя чужой в этом мире грубой силы и ясных правил, но наблюдала за всем с жадным, неподдельным интересом.

Иван, позволивший себе несколько кубков крепкого мёда, после встречи со Степаном ему удалось выдержать, сохранил ясность мысли, в конце пира почувствовал на себе взгляд хозяина. Виктор Романович кивнул в сторону отходящей от зала узкой лестницы, ведущей наверх. Иван встал и последовал за ним.

Они поднялись в небольшую, тайную комнату— кабинет охотника и правителя. Здесь стояли простые полки с книгами по тактике и магии, висели карты, испещрённые пометками, и лежали на столе образцы странной, почти чёрной породы. Виктор Романович опустился в кресло, жестом приглашая Ивана сесть. Его лицо при тусклом свете масляной лампы казалось ещё более измождённым и серьёзным. — Спасибо, что приехал, Романов. Хоть и по приказу, но… нам нужна любая помощь. Особенно — от того, кого уже называют «Белым Медведем» в наших деревнях. — Молва быстро бежит, — сухо заметил Иван. — Здесь, на севере, только она и спасает. Отдельно друг от друга мы — лёгкая добыча. — Ожегов обвёл рукой карту. — Проблема в прорыве. Он не стихийный. Он стабилен, и находится в глубоком ущелье, в трёх днях пути отсюда. Оттуда уже третью неделю выходит стройный поток монстров. Медведи, совы, волки, зайцы, олени и куча гибридов. Они не воюют друг с другом. У них словно есть командир, что направляет и заставляет действовать сообща. Я знаю о чём говорю. Я видел, что они обычно делают с друг другом при встречи, но сейчас...

Иван почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Они уже смели четыре деревни на периферии. Не просто разрушили— стёрли с лица земли, будто стирают ненужные отметки с карты. Теперь они копят силы у Чёрного Камня — нашей пограничной крепости. Если она падёт, дорога на Сибирск будет открыта. — А что Империя? Где регулярные войска? — Прислали вас, — горько усмехнулся Виктор Романович. — Да пару десятков охотников, что теперь зовутся твоим «Корпусом». Их командир — старая лиса, больше думает, как бы не ввязаться в драку и доложить об «активном сдерживании». А пока… — он ткнул пальцем в другую часть карты, где были помечены гербы, — часть тварей рассыпалась веером. Идут по землям наших… соседей. Родов «старой крови». Тех, кто давил нас веками. Теперь они скулят о помощи, а их земли горят. Ирония, да? Именно из-за угрозы их гибели, а не нашей, Империя и выслала тебя. Чтобы ты не просто защитил рубежи, но и спас тех, кто мечтает тебя уничтожить. Вот такая петля.

Он откинулся в кресле, и в его глазах горела усталая, но не сломленная ярость. — Вот задача, граф. Закрыть дыру, которая, похоже, кем-то управляется. Защитить крепость. И, по возможности, не дать сгинуть нашим извечным врагам, ибо их гибель теперь развяжет руки другим хищникам. Справишься, «Белый Медведь»?

За окном выл северный ветер, предвещая бурю. Иван смотрел на карту, на крошечную отметку «Чёрный Камень», вокруг которой, он знал, уже клубилась тьма. Путь привёл его не просто на север. Он привёл его на передовую настоящей войны, где враг был смертельно опасен, а союзники — сложнее, чем можно было представить. И где его первый настоящий бой в статусе имперского офицера должен был стать битвой за выживание не одного рода, и даже не целого севера, как думают в столице, а всей Империи!

Глава 7. Строй!

Утро вломилось в сознание Ивана не рассветом, а тяжёлой, пульсирующей болью, сверлившей виски изнутри. Горло пересохло, а в горле стоял противный ком, не дающий даже вздохнуть нормально. «Долбанная выпивка меня доконает...», — подумал он, с трудом открывая глаза.

Ирония ситуации не ускользала от него. Этот «демон», готовый, по слухам, в одиночку спасать роды и империи, оказывался бессилен перед последствиями щедрого гостеприимства. Герой, грозившийся порвать тварей, сейчас был готов продать душу за глоток целебного зелья и тишины.

Их временное пристанище — небольшой, но крепкий сруб на три комнаты — было тихим. Иван, с трудом поднявшись, ощутил пронизывающий, костный холод. Его столичная одежда, ещё вчера казавшаяся достаточной, сегодня была тонкой, как бумага. За окном, в разгар северной зимы, мир был высечен из льда и молчания. Снег не таял — он утрамбовывался веками, и холод здесь был такой же плотный и вечный, как и характеры местных жителей.

Преследуемый головной болью, Иван выбрался в общую зону, где у стены стояла деревянная бочка с водой. Вода была не просто холодной — она была ледяной, покрытой тонкой корочкой льда. Он, зачерпнув пригоршню, с силой провёл по лицу. Боль пронзила кожу, отозвалась в висках, но зато мутное сознание прорезала волна шокирующей ясности.

— Ухх! — непроизвольный вздох вырвался из его груди. — О! Пётр, уже на ногах? — раздался за его спиной весёлый голос. Юриглав, выглядевший бодрым, как будто пил всю ночь воду, с интересом разглядывал ученика. — Ну, и каковы ощущения от щедрот северной кухни? — Доброе утро, профессор. Ощущения… убийственные, если честно. — Аха-ха! Так, может, стоит быть умереннее? Глядишь, и память бы не подводила. — О чём вы? — насторожился Иван. — Как, не помнишь? — глаза старика заискрились злорадным любопытством. — Ты вчера, стоя на столе, орал на весь зал, что Романовы и Ожеговы — кровные братья, и клялся костями предков вытащить их род из любой пропасти. А потом… — профессор понизил голос до конспиративного шёпота, — при всём честном народе пообещал «перегрызть глотку каждому врагу Империи и лично Императора». И всё это, мой юный ученик, ты выкрикивал, стоя в полуметре от улыбающейся Яны Пушкиной. Чётко обозначив круг будущих собеседников. Иван почувствовал, как холодный пот выступил на спине поверх ледяной дрожи. — Да твою ж… — выдохнул он. — Да-да. Искренне советую — завязывай. А то ещё чего натворишь. — Довольный произведённым эффектом, Юриглав удалился, оставив Ивана наедине с нарастающим чувством катастрофы.

«Блеск. Идеальное начало миссии», — мысленно выругался он, направляясь к кухне. На столе оставались дары вчерашнего пира. Без церемоний, движимый голодом и необходимостью заглушить тошноту, Иван зачерпнул деревянной чашкой остывшей густой похлёбки, отломил ломоть хлеба и, стоя, принялся жадно есть, макая хлеб и вылавливая куски мяса. В этот момент из своей комнаты вышла Яна.

Она замерла на пороге, наблюдая за ним. Картина была удивительной и невозможной в обществе аристократов: молодой граф, в тонком, промёрзшем кафтане, стоял посреди комнаты, с чашкой в одной руке и хлебом в другой, с каплей похлёбки на подбородке. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по его фигуре. — Ваше сиятельство… я вижу, аппетит не страдает даже после столь бурной ночи? — прозвучало с лёгкой, ядовитой насмешкой.

Иван, не прерываясь, проглотил очередной кусок, вытер рукавом рот и, встретив её взгляд, спокойно произнёс: — Мы, западные варвары, всегда так едим. Грубо, быстро, чтобы сил хватило на дело. — И, повернувшись к ней спиной, продолжил завтрак.

Ответ был настолько прямолинеен и лишён попыток оправдаться, что обезоружил. Яна собиралась отпустить колкость о манерах, но слова застряли в горле. Он сам назвал себя варваром. Признал пропасть между их мирами. И в этом признании было странное достоинство, которое не оставляло места для её привычной, высокомерной игры. Она лишь громко, презрительно хмыкнула и удалилась в сторону умывальной.

«Пронесло… на этот раз», — с облегчением подумал Иван, допивая похлёбку.

В этот момент в дверь постучали. — Входите! На пороге возникла фигура, которую Иван никак не ожидал увидеть здесь и сейчас. Дмитрий Ожегов, его первый и пока единственный друг в этой сложной игре. — Вааа! Кого я вижу! — радостно выдохнул Иван, отставив чашку. — Сам не верю! — лицо Дмитрия расплылось в широкой, искренней улыбке. Они сошлись в середине комнаты и крепко, по-мужски, пожали руки, хлопнув друг друга по плечу. — Как ты сюда попал? — Императорский приказ. А ты? — Отец вызвал. Ну, рассказывай, как тут? Как дела? Энтузиазм Ивана поугас. — Ох, не спрашивай… — Почему? Что случилось? — насторожился Дмитрий. — Похоже, вчера я на всю крепость объявил Романовых и Ожеговых братьями, пообещал всех монстров перебить, а потом принялся за врагов трона… — Аха-ха! Серьёзно? — Ага. И всё это… на ухо Яне Пушкиной, — мрачно закончил Иван. Улыбка сошла с лица Дмитрия. — Пу-пу-пу… А это уже не смешно. Стой, а она-то что здесь делает? — По приказу своего «папочки» приставлена ко мне. Она тут, так что тише. — Понял. В общем, отец приказал тебя экипировать и познакомить с твоим… «корпусом». Одевайся, пошли. — Да я одет, — Иван развёл руки. Дмитрий скептически оглядел его с ног до головы. — В этом? Ты здесь за час замёрзнешь насмерть. Сначала — в нормальную одежду. Негоже братскому роду превращаться в сосульку. — Он хлопнул Ивана по спине. Сам Дима был облачён в практичную, смертоносную роскошь Севера: меховые сапоги, плотные штаны из шкуры белого медведя, а поверх — серая, с серебристым отливом шуба из шкуры магического волка, добытого им в честном бою.

Выйдя на улицу, Иван тут же ощутил разницу. Вчерашний холод почти не чувствовался в разгаре эмоций, сегодня, с похмелья, он пронизывал все струны души. Тонкие сапоги мгновенно пропустили ледяной укус, тело пронзила мелкая, неконтролируемая дрожь. Адреналин встреч и опасности дороги сменился похмельной ясностью, и теперь он во всей полноте чувствовал, что такое настоящая северная зима.

Дмитрий привёл его к невзрачному, но крепкому зданию у крепостной стены, у входа которого стояли двое стражников. Воины здесь были как на подбор — широкоплечие, с лицами, изрезанными шрамами и морозом. Их доспехами были шкуры побеждённых чудовищ — визитные карточки, говорящие о силе и опыте громче любых титулов. Здесь правил простой закон: уважение добывается в бою, а статус измеряется мощью поверженного зверя.

Внутри царил полумрак и пахло кожей, деревом и металлом. У глухой стены с мощной дверью было окошко с решёткой, за которым сидел плечистый мужчина. — Олег, здравствуй! — крикнул Дмитрий. — Дима! Давно не виделись! — лицо мужчины озарилось улыбкой. — А это кто? — Да наш гость, Пётр Романов. — А-а, наслышан! Уже по всему Сибирску говорят. Чем помочь? — Одеть надо парня по-нашему, а то в его столичных тряпках помрёт. — Да без вопросов! Для Белого Медведя всегда найдётся! — бодро ответил Олег. — Медведя? — удивлённо переспросил Дмитрий, глядя на Ивана. Тот лишь развёл руками. — Говорят, сердце у него широкое, а взгляд — что буран в дороге, — донёсся голос из глубины кладовой. — Ничего себе. Первый день, а уже легенда, — присвистнул Дмитрий. — Спасибо, но честно — сам не понял, как так вышло… — Держи, закрепишь прозвище в бою! — Олег, подняв решётку, протянул связку вещей: сапоги, штаны и длинную шубу из плотного, белого как снег меха медведя. — Но я же не добывал этого зверя… — начал было Иван. — Неважно! Прозвище уже есть, — перебил его Олег, и в его глазах читалась неподдельная уверенность. — Бери. Да хранит тебя Перун. Иван молча, с твёрдым кивком, принял дар. Взгляд, которым он обменялся с воином, был красноречивее любых слов. Облачившись, он преобразился. Из столичного неженки он превратился в северного воина, грубого, практичного, своего. — Теперь только секиры не хватает, — ухмыльнулся Дмитрий. — И меч сойдёт, — парировал Иван. — Теперь к корпусу. Ты с ними знаком? — С парой. Двое — местные, служили раньше у «старой крови», потом сбежали в охотники. А теперь вот… зачем-то пошли на имперскую службу. — Странно. — Отец говорит, они — смертники. Как, впрочем, и ты. — Вот это уже больше похоже на правду, — мрачно согласился Иван. — Это не повышение. Это — элегантная казнь. Ну, ничего. Прорвёмся. — А я и не сомневаюсь, — твёрдо сказал Дмитрий. — Мы, северяне, знаем только два исхода: победа или смерть. Иного не дано.

Они подошли к длинному, низкому срубу — казарме. Дверь была приоткрыта, и оттуда вырывалась волна крепкого, нестираного мужского быта: запах пота, перегара, дыма и немытого тела. Войдя внутрь, они увидели картину, достойную притона. Одна группа мужчин сидела у очага, играя в карты и попивая из горшков. Другие храпели, растянувшись на шкурах прямо на полу. Третьи, у второго очага, с красными лицами мерились силой в армреслинге под дикие крики и ставки. На вошедших никто не обратил внимания. Здесь плевали на звания и гербы. Это сборище было последним пристанищем для отбросов империи — разбойников, дезертиров, убийц. Все они выбрали не плаху, а этот северный ад. Но Иван узнает об этом позже.

Он шагнул в центр длинного дома. Глубоко вдохнул воздух, пропитанный грубостью и отчаянием. И закричал. Не просто громко, а командирски, властно, перекрывая весь гамм. — Всем построиться! Командир корпуса на месте!

Шум на миг стих. Пьяные, заспанные физиономии повернулись к нему. Некоторые, помоложе или потрезвее, нехотя поднялись. Но ядро — пятеро матёрых волков с мёртвыми глазами — даже не пошевелилось. Один из них, самый крупный, лишь усмехнулся, обнажив полуразрушенные зубы.

Иван вздохнул, и в его вздохе звучала не досада, а решимость. «Ну что ж, вы сами выбрали язык». Он снова вдохнул, уже под насмешливый гогот. И отпустил контроль.

Тьма пришла не извне. Она вышла из него. Теневой доспех сгустился вокруг его фигуры, делая её больше, размытой, нечеловеческой. По полу, стенам, потолку поползли липкие, светопоглощающие тени. Пламя в очагах захлебнулось, съёжилось, и зал погрузился в зыбкий, давящий полумрак. Воздух стал густым, тяжёлым для дыхания. Смешки смолкли. У слабых задрожали руки. У сильных сжались кулаки. Теперь они видели.

— Я сказал — СТРОЙ! — его голос прозвучал уже из самой сердцевины этой тьмы. — Раз… Два…

На счёте «два» большая часть людей уже беспорядочно топталась перед ним. Но пятеро, включая великана, стояли непоколебимо. — …Три.

На последнем слоге Иван повернул к ним голову. В прорези шлема вспыхнули синие, ледяные точки. Он взмахнул рукой. Из теней у ног каждого из пятерых выросли чёрные, острые, как иглы, щупальца. Они впились в одежду, кожу, сжимая, но не рвя, обездвиживая в тугой, болезненной петле. Четверо ахнули, забились в истерике, слёзы выступили на глазах. Но один — тот самый двухметровый детина в чёрных, лоснящихся шкурах, — лишь напряг мускулы. Тени трещали, но не сдавливали его до конца. Он стоял, гордо расправив плечи, и смотрел на Ивана единственным живым глазом, полным не страха, а вызова.

Иван подошёл к нему вплотную. — Имя? — Василий. Ужасом звать. — За что прозвище? — Не оставляю врагов в живых. Никогда. — За что здесь? — Убил начальника гильдии охотников. — За дело? — Не заплатил за работу. Обманул моих людей.

В глазах Ивана что-то промелькнуло. Принцип. Грубый, кровавый, но принцип. Он резким движением разорвал теневые путы. — Будешь моим старшим? Командиром отряда? Василий, не моргнув, шагнул вперёд и с силой сжал протянутую руку. Его хватка была как тиски. Они долго стояли так молча, пока он не ответил: — Буду, Белый Медведь. Или Демон, как тебя там. — Неважно, — тихо сказал Иван, не отпуская руку и не отводя взгляда, пока тот первым не опустил глаза, кивнув.

Иван вернулся в центр, тень с него спала, свет костров вернулся. В зале стояла гробовая тишина. — Строй! — это уже не было криком. Это был приказ.

Отряд, теперь включая четвёрку «укрощённых», встал сбито, неровно, но стоял. Василий прошёл вдоль шеренги, грубо выравнивая локти и спины пинками и тычками. — Так-то лучше, — констатировал Иван. Он обвёл взглядом эти лица — озлобленные, уставшие, отчаявшиеся. — Я — Пётр Романов. Ваш командир. Я знаю, что никто из вас не пришёл сюда по доброй воле. Знаю, что вас всех считают отбросами, а эту командировку — изящной плахой. В зале зашевелились. Он попал в самую точку. — Да ну, командир, — хрипло процедил Василий. — Даже если выживем — нам спокойной жизни не видать. — Верно, — без колебаний согласился Иван. — Не видать. Пока мы — стая загнанных волков. Но я даю вам шанс не просто выжить. Я даю шанс стать стаей, которую боятся. Шанс выбить себе не просто жизнь, а будущее. Я был послан сюда умереть, как и вы. Но я отказываюсь. И те, кто пойдёт со мной — тоже. От вас мне нужно одно: дисциплина, стальная хватка и вера. В меня. И в то, что даже для таких, как мы, есть место под этим небом.

Он видел, как в их глазах — циничных, потухших — загорались искры. Не любви, не преданности. Алчного, животного интереса утопающего, увидевшего соломинку. Это было всё, что ему было нужно сейчас. Доверие придёт позже, его нужно заслужить кровью и общим делом. — Ужас! — рявкнул он. — Я! — шагнул вперёд Василий. — Приведи людей в порядок. Завтра на рассвете мы выступаем к Чёрному Камню. Задача — разведка, оценка сил. Все должны быть экипированы, вооружены и трезвы. Кто будет не готов — я лично разберусь с ним. Всем понятно? — Так точно! — грохнуло в ответ, уже почти слаженно.

Не оборачиваясь, Иван вышел из казармы, где его, с округлёнными глазами, ждал Дмитрий. — Да ты… Это просто… Я в шоке! — выдохнул друг, когда они отошли. — Просто поговорил на их языке, — пожал плечами Иван, но в уголках его губ играла улыбка. Первая маленькая победа.

Вернувшись в сруб, они застали за столом совет: Виктора Романовича, Юриглава и Яну. — А вот и наши герои, — приветствовал их глава Ожеговых. Обменявшись поклонами, Иван сел рядом с ним. — Виктор Романович, мне нужен провожатый. Завтра на рассвете мой корпус выступает к крепости на разведку. Старый воин внимательно посмотрел на него.

— Пётр Иванович, с уважением… но у вас пока нет корпуса. Есть два десятка отбросов. Иван встретил его взгляд.

— Виктор Романович. Прошу вас. Это — мои люди. Они находятся под моим командованием и моей ответственностью. Их прошлое осталось там, откуда они пришли. Взгляд Виктора смягчился, в нём мелькнуло уважение.

— Хм. Понял вас. Приношу извинения. Вижу, вы настроены серьёзно. Провожатого получите. Я и сам в ближайшие дни выдвинусь с основными силами к Чёрному Камню. — Отец! Дай мне пойти провожатым! — неожиданно вклинился Дмитрий. Виктор Романович сурово посмотрел на сына. Но тот выдержал взгляд, не моргнув. — Ладно. Согласен. — Благодарю, — кивнул Иван. — И ещё одна просьба: воздержитесь от боевых действий до моего возвращения и доклада. — Договорились. Тогда не буду мешать. Дима, со мной. — Граф Ожегов поднялся.

Едва дверь закрылась, как за столом поднялась буря. — Мальчик мой, — завопил Юриглав, — а меня ты когда в курс планов посвятишь? Я, между прочим, твой наставник! — Профессор, я вообще-то рассчитывал, что вы здесь останетесь… — Ничего подобного! Мне канцлер лично наказал тебя не отпускать ни на шаг! — И мне, — холодно, но с подчёркнутой значимостью добавила Яна, следя за реакцией Ивана. Иван посмотрел на них обоих, затем медленно поднялся. — Что ж. Тогда готовьтесь. Одежду, припасы — просите у Ожеговых. Отбой. Выход на рассвете. Кто опоздает — будет догонять пешком. И, не дав им опомниться, развернулся и ушёл в свою комнату.

— Ишь, распиналси! — фыркнул Юриглав. — И не говорите, профессор, — с лёгкой, странной ноткой в голосе проговорила Яна, провожая взглядом удаляющуюся спину. Что-то в нём за сегодня изменилось. Окончательно и бесповоротно. И это «что-то» заставляло её пристальнее всматриваться, а не просто свысока наблюдать.

Глава 8. Черный Камень.

С прибытием на север в голове у Ивана снова воцарилась кристальная, почти физическая ясность. Он никогда не любил столичных игр — этих танцев на лезвиях, где дружба измерялась выгодой, а слово ничего не стоило. Западная война, при всей её жестокости, была честнее: враг был перед тобой, его можно было увидеть, ударить, победить. Или умереть, глядя ему в глаза.

Столица была клубком ядовитых змей, где каждый шаг требовал расчёта на десять ходов вперёд. Здесь, на севере, картина снова упростилась до обычной военной схемы, где всё становиться прекрасно понятно. Друзья — Ожеговы и их люди в Чёрном Камне. Враг — полчища за ущельем, управляемые неведомым разумом. Соседи из «старой крови»? Они сейчас сами заперты в своих замках. Единственная неизвестная переменная, чёрная точка на белом снегу, — это Яна Пушкина. Дочь главного врага, подосланная отцом. Если Пушкин стоял за прорывом — всё логично, дочь-шпионка, или палач, что лично занесет руку для удара, или заставит сделать это кого-то другого. Если нет… то он отправил её на верную смерть. Любящий отец так не поступит. Но любит ли он её вообще? Этот вопрос висел в морозном воздухе, не находя ответа. Иван слишком мало знал об этом мире, о правящих родах и о играх в которые они играли. Приходилось узнать всё на ходу и надеяться на удачу и интуицию

С первыми, бледными и холодными лучами солнца, едва окрасившими небо в цвет стали, Иван был уже на ногах. Тело всё ещё не пришло в себя от недавнего пира, но разум был ясен. Сегодня — первый настоящий шаг. Он снова, как когда-то на западе, взял на себя груз чужих жизней и надежд. Эти двадцать один отчаявшийся человек — не просто «корпус». Это семя. Если оно даст росток здесь, в снегах, то в будущем может вырасти в силу, с которой придётся считаться. Но сначала — выжить.

Он надел свой чёрный кафтан, а сверху — дарёную шубу из белого медведя. Мех был грубым, живым, пахнущим дымом и свободой. Подойдя к небольшому зеркалу, Иван замер. Отражение было чужим. Исчезло испуганное, тощее лицо мальчишки, выброшенного судьбой на смертельный ринг. Смотря в него, Он видел острые скулы, твёрдую линию сжатых губ, и глаза — не детски-голубые, а ледяные, выцарапавшие себе право смотреть на мир без иллюзий. Белые, как снег за окном, волосы падали на лоб. Он был ещё зелёным командиром, но правила игры уже улавливал. «Или победа, или смерть», — как говаривали здесь. Третьего не дано.

Гулко ступая в новых меховых сапогах, он вышел в общий зал. Было пусто и тихо. — Подъём! Выход через пятнадцать! — его голос, грубый от сна, гулко прокатился по срубу. Не дожидаясь ответа, он вышел на улицу.

Утренний Сибирск просыпался. Воздух был таким хрустально-колким, что обжигал лёгкие, зато прогонял последние остатки сна. Под ногами громко хрустел слежавшийся снег. Женщины в узорчатых, но практичных шубах несли с коромыслами ведра, из которых плескалась вода, с небольшим слоем льда. Из кузниц, стоявших вдоль стен, валил густой дым и доносился размеренный, сонный перезвон — кузнец начинал день. Дозорные на стенах, закутанные в тулупы, зябко переминались с ноги на ногу, ожидая смены.

Казарма его отряда встретила его новым звуком и запахом. Не храпом и перегаром, а тяжёлым, ритмичным сопением и терпким духом пота, смешанным с запахом растопленных печей. Иван бесшумно вошёл внутрь.

Картина была иной. Посреди зала, широко расставив ноги, стоял Василий Ужас. Его мощная спина была напряжена. — …Сто восемнадцать! Сто девятнадцать! Сто… двадцать! — его голос, хриплый, но чёткий, резал воздух. — Отдых! Двадцать один торс, взмокший от пота и жара от печки, рухнул на деревянный пол. Мускулы, сотканные каторжным трудом и боями, играли под кожей. Василий, почувствовав взгляд, резко обернулся. Увидев Ивана, выпрямился в струнку. — СМИРНО! Приветствие командиру — ОТДАТЬ! — Доброе утро! — рявкнули в ответ, уже почти слаженно, поднимаясь. — Молодцы, — кивнул Иван, и на его лице мелькнула одобрительная улыбка. — Выход через пятнадцать минут. Полное снаряжение, у ворот. — Есть! Бойцы бросились к дверям. Иван вопросительно взглянул на Василия. — Куда? — Смывать пот, командир. — Воду греть не стали? — Зачем? Снег лучше, — невозмутимо ответил Ужас. — Бодрит. На улице Иван увидел, как его люди, смеясь и ругаясь, растирали тела горстями снега, кожа под их ладонями краснела, а затем они, обтеревшись, бежали обратно одеваться. Не все здесь были северянами, но авторитет Василия работал безотказно. Это было начало дисциплины.

Идти к дому Ожеговых не пришлось. Навстречу уже шли Виктор Романович и Дмитрий. — Доброе утро, ваше сиятельство, — поклонился Иван. — Доброе, Пётр. Вижу, не зря тебя Белым Медведем прозвали — морозу не боишься. Готов? — Как никогда. Дорога предстоит нелёгкая. — До Чёрного Камня поедете на собаках. Лошади в наших снегах — обуза. Упряжки уже поданы. Вёрст сорок, так что к ночи будете на месте. Моё войско выступит завтра, дойдём за неделю. — Благодарю, Виктор Романович, — Иван снова склонил голову, но старый граф махнул рукой. — Брось церемонии, Пётр. Братский род, как ты сам сказал. Зови просто Виктор Романович, договорились? — Договорились, — улыбнулся Иван. — Вот, возьми, — Ожегов протянул сложенный лист. — Письмо коменданту, Андрею Ивановичу Скалозубу. Старый товарищ. Поможет, чем сможет. — Искренне признателен. — Ну что, пойдём, поглядим, собралось ли твоё «приятное» общество.

У сруба их уже ждала Яна Пушкина. Она была одета не в роскошные меха, а в простую, серую волчью шубу и штаны, заправленные в грубые сапоги. Выглядела она чуждо, но уже была готова. Из дома доносился грохот и бормотание. — Профессор! Сколько можно вас ждать? — позвал Иван, пряча улыбку. — Ах ты, неблагодарный выкормыш! — из двери высунулась растрёпанная голова Юриглава. — Вот вернёмся в Академию, я тебе устрою… — Ладно, ладно, шучу! — сдался Иван. — Сколько вам ещё? — Пять минут! Клянусь Перуном! Пока профессор копошился внутри, Иван обернулся к Яне. — Вижу, вы налегке. — И вам доброе утро, ваше сиятельство, — парировала она, и в её голосе снова зазвучал знакомый, ядовитый лёд. Иван предпочёл проигнорировать тон и снова заговорил с Виктором Романовичем о пустяках. Вскоре появился Юриглав, укутанный в нелепый пёстрый мех, с неизменной сумкой, набитой кто знает чем.

У крепостных ворот их ждал отряд и… собачьи упряжки. Шесть саней, запряжённых каждая в шестёрку мохнатых, крепких псов, нетерпеливо рывших снег. Бойцы корпуса уже рассаживались. — По местам! — скомандовал Иван и занял место в первых санях рядом с возницей. Дмитрий прыгнул к нему. Яна и Юриглав устроились сзади.

Виктор Романович Ожегов, стоя у ворот, смотрел на удаляющийся кортеж. В его суровом, изборождённом морщинами сердце теплилась крохотная, упрямая искра надежды. Он и не подозревал, что смотрит на спину уезжающего юноши так же, как когда-то его далёкий предок, Эдуард Ожегов, смотрел на уходящего в свою первую великую битву Светозара Романова — человека, который смог сплотить весь русский народ, сжав его в крепкий кулак, заткнуть всю знать и создать могущественную страну, которая в новых магических горах могла противостоять нашествию монстров.

Санный путь оказался испытанием на прочность. Это не была поездка — это было биение по нервам и костям. Ледяной ветер бил в лицо, выедая слёзы, которые тут же замерзали на ресницах. Руки, вцепившиеся в края саней, коченели, пальцы теряли чувствительность уже через час. На каждом вираже, на каждой кочке сердце уходило в пятки, а тело напрягалось, готовясь к полёту в сугроб. В очередном крутом повороте, одни сани чуть не перевернулись, заставив бойцов визжать от страха. Даже у княжны Пушкиной лицо позеленело от тряски, а тело било крупная дрожь, но к её чести, она справилась, не выразив ни слова неудовольствия. Останавливаться было нельзя — сани увязли бы намертво. Лишь в редких местах, специально подготовленных для небольшого отдыха, псов снимали с упряжки и давали им передохнуть и поваляться в снегу, а людям — спрыгнуть, чтобы отчаянно топать ногами и растирать лица, возвращая в них жизнь.

Когда солнце, так и не согрев землю, скатилось за зубчатые гребни гор, они увидели её. Чёрный Камень. Гигантская крепость, словно выросшая из самой горной породы, намертво закупоривала узкое ущелье между двумя исполинскими скалами. Её стены, сложенные из тёмного, почти неотражающего света камня, сливались с наступающей ночью. Подъехав к воротам, они попали под пристальные, настороженные взгляды часовых. Но те, узнав в одной из фигур наследника Ожегова, оживали, кивали и пропускали.

Крепость внутри была сугубо военным механизмом. Всё здесь говорило о долгой осаде: склады, длинные военные срубы для солдат, кузница, работающая даже ночью. Воздух пах дымом, снегом, оравой живности, что специально выращивали, чтобы не ждать поставок из Сибирска, и — странно — запахом хлеба из полевой пекарни. В центре, чуть в стороне, стоял двухэтажный сруб побольше — дом коменданта.

Их встретил сам хозяин крепости. Андрей Иванович Скалозуб оказался невысоким, но ширококостным мужчиной, чьё тело казалось вырубленным из того же чёрного камня. Его чёрные, как смоль, волосы и такая же густая борода резко контрастировали с пронзительными карими глазами — глазами наблюдателя, отмечающего каждую мелочь. На плечах у него лежала шкура бурого медведя-совы — редкого и смертельно опасного гибрида, которого Ивану посчастливилось встретить далеко на западе. Победа над таким монстром сразу ставила бойца чуть ли ни на самый верх в иеархии. А сам Андрей Иванович обладал магией огня второй ступени. Дмитрий представил Ивана. — Флигель-адъютант Романов, — кивнул Иван, протягивая руку. — Комендант Скалозуб. Честь имею, — тот пожал её крепко, без подобострастия, взгляд скользнул по лицу Ивана, будто считывая информацию. — Граф Ожегов писал. Иван передал письмо. Скалозуб быстро вскрыл его, пробежал глазами, и его суровое лицо смягчилось едва уловимой улыбкой. — Добро пожаловать в Чёрный Камень, граф. Вашим людям выделю казарму. Вас же с сопровождающими прошу в мой дом.

Дом коменданта был таким же аскетичным, как и всё вокруг: простые лавки, грубый стол, жёсткие кровати. Ни картин, ни трофеев на стенах — только функциональность. Ужин был простым и сытным: жареная дичь с корнеплодами. Усталость взяла своё, разговоры не клеились. Поужинав, все разошлись по комнатам. Но Иван, вместо того чтобы идти спать, постучал в дверь к Скалозубу. — Андрей Иванович, можно? — Граф? Входите. — Скажите, когда последний раз проводили разведку к самому прорыву? Лицо коменданта помрачнело. — Три дня назад. Группа вернулась… не в себе. Говорят, тварей там — тьма. И прибывают. Скопятся — сметут и нас, и всё, что дальше. — Настолько всё плохо? — Хуже. Полчища, которые веками грызлись меж собой, теперь стоят плечом к плечу. Ждут. А некоторые отряды… — он сделал паузу, — организованно ушли в сторону владений соседей. Не разбрелись, граф. Ушли по приказу. — Значит, правда. Ими кто-то командует. — Не сомневаюсь. Разум там есть. Холодный и чуждый. Иван кивнул, в голове складывалась мрачная картина.

— Завтра на рассвете я веду свой отряд на разведку. Нужно увидеть всё своими глазами. Скалозуб пристально посмотрел на него.

— Опасно, граф. Могучи вы или нет — двадцать человек против той тьмы… — Если мы хотим победить, а не просто отсидеться, я должен знать, с чем имею дело. — В голосе Ивана не было бравады, только холодная необходимость. Комендант вздохнул.

— Что ж. Выделю двух следопытов. Они проведут вас до смотровой скалы. Дальше — сами. — Благодарю, Андрей Иванович. — Берегите себя, Пётр Иванович, — вдруг тихо сказал комендант. — Мир без таких, как вы, снова станет… слишком предсказуемым. И оттого — смертельным.

Сон настиг Ивана мгновенно, как удар дубиной. Усталость от дороги и мороза была сильнее любых тревог.

Пробуждение было резким и ясным. Он вскочил, оделся, умылся пригоршней снега у порога, быстро позавтракал твёрдым хлебом и солониной и отправился к казарме.

Чёрный Камень при свете дня открывался иным. Теперь были видны искусные стыки гигантских тёмных плит, толстенные, обитые железом ворота, зубцы на стенах. Крепость была не просто грубой глыбой — она была идеально отточенным инструментом войны. Его люди уже высыпали на улицу, растирались снегом, перекликаясь. — Доброе утро, бойцы! — О, командир! А вы-то уже на ногах! — окликнул его молодой воин с белесыми волосами. — Не до сна, — улыбнулся Иван. — Как звать? — Эдуард. Белым кличут. — Интересно. За что? Парень смущённо потёр затылок. — Да как-то от зайца гибрида бежал, да в сугроб нырнул… Он мимо проскакал. — Ловко! С такой смекалкой не пропадёшь, — Иван хлопнул его по плечу. — Ладно, всем внутрь! Объявление есть.

В казарме, где бойцы доделывали снаряжение, Ужас, завидев его, рявкнул: «Смирно!» — Вольно! — отмахнулся Иван. — Слушайте! Собираемся, запасаемся провиантом на неделю. Через час — у ворот. Идём на разведку. Всем составом. В строю прошелестело. Василий нахмурился. — Командир, а всем-то зачем? Шум лишний. — Потому что не знаю, что там найдём, Ужас. Может, придётся быстро уходить, прикрываясь. Может, наоборот — биться. Всем быть готовым. Василий, после секундного раздумья, кивнул. — Понял.

Вернувшись в дом, Иван объявил Яне и Юриглаву, что брать их с собой на разведку не планирует. — И правильно! — сразу согласился профессор. — Старику по снегам шляться — последнее дело. — А я иду, — тихо, но с той самой стальной ноткой в голосе, заявила Яна. — Княжна, это не прогулка. Переход опасный, гарантировать вашу безопасность я не могу. — Мне ваших гарантий не нужно. Я иду. Точка. Иван взглянул на неё. В её глазах было не упрямство избалованной девочки. Была жадная, почти научная решимость увидеть всё самой. Ради отчёта отцу? Или ради чего-то ещё? — Ладно. Но если что — ответственность на вас. — Принято. — Профессор, вы — свидетель. — Я глух и нем! Ла-ла-ла! — Юриглав заткнул уши и засеменил прочь, оставив их наедине. «Как ребёнок», — подумал Иван, глядя на уже полностью экипированную Яну. «Или гениальный актёр».

У ворот отряд ждал в необычном снаряжении. На ногах у каждого были длинные, узкие деревянные планки. — Это что? — не удержался Иван, обращаясь к Дмитрию. Тот удивлённо поднял брови. — Лыжи, Петь. А как ты по глубокому снегу ходить собрался? Тонуть? Иван, вспомнив курортные катания с мамой в горах, куда ещё в дестве они ездили каждый год, но это была так давно, что он уже начал сомневаться в успехе похода.

— Понял. Не дурак, дурак бы не понял.

Комендант Скалозуб лично вручил ему пару лыж, выдал каждому бойцу по тяжёлому рациону и представил двух коренастых, молчаливых охотников с суровыми лицами и тяжёлыми взглядами. — Степан и Игнат. Лучших проводников у меня нет. Они доведут до Смотровой. Дальше — ваша воля. — Благодарю за всё, Андрей Иванович. — С богом, граф. Да хранят вас духи гор! — крикнул комендант вслед.

Ворота с тяжёлым скрипом открылись, пропуская маленький отряд в белое, безмолвное пространство между крепостью и горами. Иван Романов, граф Ожегов, княжна Пушкина и двадцать один смертник сделали первый шаг в белоснежную пустыню, к краям гор, навстречу тишине, в которой таился неведомый, организованный ужас. Им предстояло своими глазами лицезреть полчища тварей и прочувствовать на себе все прелести северной жизни.

Глава 9. Пропасть.

С самого начала путь не задался. Бойцы, не закалённые севером, быстро начали сдавать, как, собственно, и Яна. Их дыхание становилось прерывистым, а походка — тяжёлой и неуклюжей, словно у медведей, от постоянной ломоты в спине и ноющей боли в бёдрах. Лыжи, надетые на грубые меховые сапоги, натирали ноги, и каждый шаг давался через силу. Ивану тоже приходилось несладко, но тяжёлые тренировки и выживания в суровых условиях давали о себе знать — он ещё держался, хоть и чувствовал, как ледяная усталость медленно точит его изнутри.

К середине дня, когда силы были на исходе даже у самых стойких, решили сделать перерыв на небольшой утоптанной поляне. Сюда разведчики заранее притащили несколько замшелых брёвен — сидеть на снегу было верным путём к переохлаждению. — Далеко нам ещё? — спросил Иван, с трудом разгибая спину. Обращался он к Степану и Игнату, которые, казалось, не чувствовали усталости вовсе. — К вечеру, думаю, дойдём, — невозмутимо ответил Степан, точа свой охотничий нож о камень. — Там же и заночуем? — Думаю, да. — А вы всегда такой… неопределённый? — не удержался Иван, в голосе которого прозвучала лёгкая раздражённая нота. Игнат хмыкнул, а Степан, не поднимая глаз от клинка, ответил: — Хм, думаю, что да. — М-да, понятно, — вздохнул Иван, отламывая кусок ледяного вяленного мяса.

Короткий отдых немного вернул отряду бодрости, но ненадолго. Стоило снова двинуться в путь, как всё вернулось на круги своя. Путешествие снова стало сопровождаться сдавленными стонами, проклятиями шёпотом и бесконечными жалобами на немыслимые условия. Иван ловил себя на мысли, что его раздражает не столько физический дискомфорт, сколько этот ворчащий, почти детский ропот. «А ведь это смертники! — думал он, глядя на спины бойцов. — Люди, которым терять нечего. Что говорить о регулярной армии, об избалованных столичных полках? Увидели бы они это — развернулись и ушли, сославшись на имперский устав, запрещающий марши в таких условиях». Эта мысль была и горькой, и отрезвляющей. Его «корпус» был последним отребьем, но именно у этого отребья не было пути назад. Только вперёд. Даже если вперёд — навстречу гибели.

Когда солнце, багровое и холодное, начало закатываться за зубчатые гребни гор, они наконец подошли к цели — смотровому холму. С тяжёлыми сердцами, еле волоча ноги, они взобрались на вершину. И открывшаяся картина выбила из них последние остатки сил. Закатное солнце, цепляясь за вершины, освещало обширную долину внизу слепящим оранжевым сиянием. И на этом огненном фоне стояли они. Сотни. Ровными, неестественно чёткими рядами, как на параде. Монстры всех размеров и видов, которых только можно было вообразить: мохнатые гиганты с клыками, подобными мечам, низкие приземистые твари с бронированной спиной, существа, от которых веяло ледяным дыханием самой смерти. Они не двигались. Не рычали. Не дрались между собой. Они просто стояли, обращённые лицом к Чёрному Камню, и ждали. Сердце Ивана упало куда-то в ледяную бездну. Когда разведка докладывала о «полчищах», он мысленно рисовал себе хаотичную орду в сотню, от силы две, голов. Но тут… тут их было больше полутысячи. И это только те, что он мог разглядеть с холма. А за их сплошной стеной, искажая воздух, словно марево, мерцал и переливался тот самый разлом — вертикальная рана в самой реальности. Из его пульсирующей сердцевины, одна за другой, вышагивали новые фигуры и бесшумно вставали в строй. Это не было похоже на стихийное нашествие. Это была армия. Дисциплинированная, молчаливая, управляемая единой, чуждой и непостижимой волей. Они стояли не как звери, а как марионетки, чьи нити уходят в самую гущу искажённого света.

Иван стоял, окаменев. Он чувствовал, как по его спине пробегают ледяные мурашки, а руки начинают мелко дрожать — предательская, ничтожная дрожь слабости, которую он попытался скрыть, крепко прижав ладони к животу. И как в насмешку, его предал собственный организм — живот пронзительно и громко заурчал от голода и нервного напряжения. На холме воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь свистом ледяного ветра. Два десятка людей замерли, не в силах оторвать взгляд от ужасающего зрелища. Весь боевой дух, всё показная бравада, что теплилась в них до этого, испарилась без следа, оставив после себя лишь пустоту и леденящий душу страх. — Командир, — голос Василия Ужаса, всегда такой твёрдый, теперь звучал глухо и прерывисто. — Вы всё ещё думаете… что у нас есть шансы? Иван медленно, будто сквозь воду, вышел из оцепенения. Он обвёл взглядом своих людей. На их загорелых, обветренных лицах застыли гримасы первобытного ужаса и полного отчаяния. Он посмотрел на Яну Пушкину. Всегда сдержанная, всегда находящаяся за невидимой стеной превосходства, теперь и она была сломлена. По её нежным, белоснежным щекам, обожжённым морозом, катились слёзы. Крупные, тяжёлые капли падали вниз, оставляя в чистом снегу тёмные, быстро замерзающие точки. Она плакала не из страха смерти, осознал Иван. Она плакала от краха всей своей картины мира, от понимания, что могущество её рода, интриги отца — всё это прах перед лицом такой чуждой, безразличной силы. И лишь северяне — Степан, Игнат и Дмитрий — смотрели на долину иначе. На их лицах не было ужаса. Была суровая, каменная решимость. В их глазах читалась не надежда на победу — её не могло быть при таком перевесе. Читалась спокойная, непоколебимая готовность встать на пути этой тьмы и пасть, забрав с собой как можно больше тварей. Умереть в честной битве, достойной внимания богов и песен скальдов. В этом была своя, страшная красота. — Шансы есть всегда, мой друг, — тихо, но чётко произнёс он. Фраза прозвучала как гонг в тишине. Все взгляды, полные отчаяния, устремились на него. В них вспыхнула последняя, жалкая искра — ожидание чуда. Ждали гениального плана, слова силы, того, что он, «Демон Запада», мановением руки обратит эту армаду в прах. — Как же нам победить? — робко, почти по-детски, спросила Яна, вытирая ладонью щёку. Иван нервно, одними губами, выдал короткое: «Хах». — Да если б я знал… Со всех сторон послышались разочарованные, тяжёлые вздохи. Искра погасла. — Честно? Хотелось бы, — с грубоватой прямотой выдавил из себя Дмитрий, не отрывая глаз от долины. Иван глубоко, полной грудью вдохнул ледяной воздух. Он должен был взять себя в руки. Сейчас. Прямо сейчас. — Значит так! — его голос, сорвавшийся вначале, обрёл твёрдость и решительность. — Никто сдаваться не собирается. Мы знали, куда идём. Мы знали, что здесь полно тварей. Сегодня — только разведка. Мы увидели, мы оценили. Теперь будем думать. Головы вверх! Его речь, пусть и не давшая ответов, слегка отрезвила воинов. Паника отхлынула, сменившись тупой, выматывающей покорностью судьбе. В победу они уже не верили. Но приказ был приказом. А для смертников привычка подчиняться иногда сильнее инстинкта самосохранения.

Ночь на холме была самой долгой в их жизни. Спали, вернее, пытались забыться, в полной тишине, нарушаемой лишь скрипом деревьев на ветру да далёким, приглушённым шелестящим звуком, исходящим от разлома. Каждый был наедине со своими мыслями. Большинство смертников, этих отпетых головорезов и насильников, впервые за долгие годы задумались не о выпивке, добыче или женщине, а о себе. В темноте, под холодными звёздами, они прокручивали свои жизни, как грязные, истёртые ленты. Вспоминали первые ошибки, первые подлости, моменты, когда можно было свернуть с кривой дорожки. И задавали себе один и тот же, простой и страшный вопрос: «А доволен ли я тем, кем стал?» Они стояли на пороге не просто смерти, а самого что ни на есть чистилища, и его огонь уже обжигал их души. И в этот миг они, кажется, начали осознавать, что что-то нужно менять. Даже если для этого остался лишь один, призрачный шанс в лице молодого графа, на которого они теперь смотрели не как на начальника, а как на единственный якорь в бушующем море тьмы.

Сон у Ивана был прерывистым и беспокойным. Дремал урывками, просыпаясь от каждого шороха. Спать на холодном, жёстком бревне под тонким одеялом было пыткой, а постоянное, давящее знание о том, что внизу, за склоном, теснится полчище монстров, эту пытку делало невыносимой. Под утро, когда предрассветный холод стал особенно пронизывающим, он окончательно сдался, поднялся и потянулся, чувствуя, как ноют все мышцы. Двое бойцов — Эдуард Белый и ещё один, молчаливый детина — сидели на соседнем бревне, безучастно наблюдая за темнотой. — Как обстановка? — шёпотом спросил Иван, подсаживаясь к ним. — Всё тихо, командир. Ничего не шелохнётся, — так же тихо ответил Эдуард. — Можете поспать часок. Я подежурю, сна ни в одном глазу. — Спасибо, командир, — кивнули парни и, не церемонясь, завалились на свои места, отрубаясь буквально за секунду. Способность спать в любых условиях — главный навык выживальщика, с грустью отметил про себя Иван.

Он устроился поудобнее и мысленно выпустил в ночь ворона. Зрение птицы рассекало темноту, выхватывая из чёрного полотна контуры скал, силуэты деревьев. Это был странный, отстранённый способ видеть — лишённый запахов, звуков, тактильных ощущений, зато невероятно острый и панорамный. До стана тварей было далеко, и он их не видел, но зато мог патрулировать ближние подступы, не вставая с места. Не нужно было напрягать усталые глаза, вглядываясь в непроглядную, густую тьму — в эту ночь небо было затянуто тяжёлым одеялом туч, и ни луна, ни звёзды не пробивали его. Так прошло пару часов. Иван уже начал поддаваться дремоте, как вдруг его взгляд — вернее, взгляд ворона — зацепился за что-то на границе видимости. Там, в глубокой тени у подножия соседнего холма, что-то двигалось. Не ветер качал куст, а именно двигалось — низко, плавно, целенаправленно. Силуэт был крупным, плотным, и он неумолимо смещался в их сторону. Сердце Ивана ёкнуло. Он тут же призвал Джека, своего теневого пса. Бесшумная тень выскользнула из-под его ноги и помчалась в указанном направлении, сливаясь с окружающим мраком. Ждать пришлось недолго. Через пять минут связь с фамильяром донесла до него образ: огромный волк. Чёрная, лоснящаяся шерсть идеально сливалась с ночью, и только глаза, светящиеся холодной, болезненной голубизной, выдавали его присутствие. Ну и, конечно, гигантские, чёткие следы на снегу, которые он, казалось, и не думал скрывать. — Подъём! — скомандовал Иван. Голос его был резким, отрывистым, но не громким — кричать было нельзя. Отряд, дремавший вполглаза, мгновенно вскочил, хватая оружие. За несколько дней Василий Ужас выбил из них привычку спать мёртвым сном. — К нам идёт волк. Один. Нужно смещаться, пока не поздно. — Не хочу пугать, граф, но волки не охотятся в одиночку. Никогда, — мрачно произнёс Степан, уже осматривая округу опытным взглядом охотника. — Ты хочешь сказать, что где-то рядом его стая? — холодный пот выступил у Ивана на спине. Степан лишь кивнул. Иван тут же отправил Джека в круговой обход. И через минуту его худшие опасения подтвердились. Тени среди деревьев зашевелились. Не одна, не две — десятки пар тех самых голубых глаз зажглись в темноте, образуя вокруг их лагеря сжимающееся кольцо. Твари подбирались бесшумно, используя каждый бугорок, каждую складку местности. Иван почувствовал, как холодная, мёртвая рука сжимает ему горло. Времени — минуты. Видимость — почти нулевая. Отряд — измотан, деморализован и теперь ещё и окружён. Мысли метались, ища выход. И он нашёлся. Отчаянный, почти безумный. — Прорыв, — одними губами прошептал он. — Что? — не понял Дмитрий, стоявший вплотную. — Идём на прорыв! В сторону Чёрного Камня! — уже громко, сжимая в кулаке всю свою волю, скомандовал Иван. Он повернулся к Яне. — Княжна, ты можешь подчинить волка? Или хотя бы заставить его замереть, не атаковать? Девушка, бледная как снег, с трясущимися от холода и страха руками, кивнула, стараясь взять себя в руки: — Вроде бы да… если он не слишком силён ментально. Нужно поймать взгляд… — Слушай мою команду! — Иван выстроил их перед собой, его голос стал стальным, а глаза в темноте горели ледяным светом. Страх никуда не делся, но он трансформировался в адреналин, в яростную решимость. — Яна и Дмитрий — вперёд! По моему сигналу Дима бьёт огненным шаром в сторону волка — не обязательно попасть, нужно ослепить, привлечь внимание! Яна в этот момент ловит его взгляд и вгоняет в ступор. Всё! Не останавливаемся! Весь отряд проносится мимо на полной скорости! Затем Степан и Игнат выходят вперёд и ведут к крепости! Всё понятно!? — Да! — хором, хоть и не слишком громко, ответили бойцы. В их голосах снова появилась хриплая решимость — решимость загнанных зверей. — Пётр Иванович, — тихо, но настойчиво вмешался Степан. — Волки так просто не отстанут. Они будут преследовать. По запаху, по следу. На снегу мы от них не уйдём. — Я знаю, — холодно, без колебаний ответил Иван. — Это я возьму на себя. — Но командир… — Никаких «но»! Времени нет! Приступаем! Все подчинились. Отряд быстро, почти бесшумно, построился в клин. Дима с сжатым в руке сгустком огненной маны — на острие. Следом Яна, сведя брови в сосредоточенной гримасе, и Василий Ужас, готовый её подхватить. За ними — Степан и Игнат. Иван встал позади всех, замыкающим. С холма удалось набрать неплохую скорость, прежде чем перед ними, перегородив путь, вырос из темноты тот самый чёрный волк. Он был огромен, размером с лошадь, и его голубые глаза холодно и оценивающе смотрели на приближающихся людей. Иван мысленно пустил вперёд Джека — фамильяр рванул в сторону волка, отвлекая его на долю секунды. — Слева, на шесть часов! Дима — шар! — скомандовал Иван. Дмитрий, не целясь, швырнул в сторону твари сгусток огня. Он пролетел мимо, но яркая вспышка на мгновение ослепила зверя, заставив его сощуриться и отпрянуть. — Яна, сейчас! Девушка, стиснув зубы, напрягла всю свою волю. Иван увидел, как по её вискам выступили капельки пота, мгновенно замерзая. Волк вдруг замер, будто наткнувшись на невидимую стену. Его мышцы напряглись в судорожной попытке двинуться, но ноги не слушались. Он рухнул на снег, издав хриплый, подавленный звук. — Огонь! Добивай! — крикнул Иван Дмитрию. Второй шар, уже точнее, врезался в бок лежащего зверя. Запахло палёной шерстью и мясом. Ментальное воздействие Яны было настолько сильным, что волк даже не взвыл от боли — он лишь судорожно дёргался, сгорая заживо в ледяном снегу. Яна, истощённая, пошатнулась, но её тут же подхватил мощной рукой Василий. Маги поменялись местами с разведчиками, и весь отряд, не сбавляя темпа, понёсся прочь, в сторону спасительной темноты, что вела к Чёрному Камню. Казалось, план сработал. Они оторвались. Но иллюзия длилась недолго. Спустя каких-то десять минут напряжённого бега по глубокому снегу сзади, сначала издалека, потом всё ближе, послышался мягкий, зловещий шорох множества лап. Затем — низкое, перекатистое рычание, полное ярости и боли за погибшего сородича. Стая, озверев, неслась за ними по свежему следу, и бежать она умела куда лучше уставших людей. Иван, бежавший последним, обернулся. В полумгле он увидел, как один из волков, крупнее других, на мгновение замер — и из его раскрытой пасти вырвался сноп ледяных игл. Они прошили воздух с тонким свистом. — Укрой! — мысленно скомандовал Иван своей тени, и вокруг него сгустился поглощающий покров. Иглы впились в него и… растворились, как капли воды в сухой губке. Но Иван почувствовал, как из него выкачали изрядную долю маны. Тактика «отстреливаться на бегу» была для него смертельной. Он не мог бежать, отбиваться и при этом сохранять силы. Решение пришло мгновенно, и оно было единственным. — Слушай мой приказ! — закричал он вперёд. — Двигаться к крепости без остановок! Не оглядываться! Я их задержу! — Пётр, нет! — в ужасе вскрикнул Дмитрий, пытаясь остановиться. — БЕГИ! Это приказ! — рявкнул Иван так, что даже Ужас дёрнулся. И, не дожидаясь возражений, он резко остановился, развернулся на месте и припал к снегу, выпуская перед собой веер чёрных, шипящих теней. Через минуту на него обрушилась первая волна. Пять волков, не сбавляя скорости, рванули вперёд. Иван выпустил десяток лезвий тьмы. Те впились в плоть, сбивали с ног, отрубали лапы. Несколько тварей с воем рухнули в снег, корчась в агонии. Но их было слишком много. Семь лежали, но ещё пятнадцать, обойдя павших, неслись на него с немой, леденящей душу яростью в голубых глазах. Иван использовал Теневой Шаг, исчезнув и появившись у них за спинами. Новая серия лезвий покалечила ещё парочку. Но теперь вся стая забыла про убегающих. Их жертва была здесь. Одна. Вожак, огромный седой волк с шрамом через глаз, протяжно завыл — и это был приказ. Вся стая разом, будто управляемая одной волей, развернулась, окружив Ивана плотным кольцом. И тут он услышал рык. Не снаружи. Изнутри. Из самых глубин его подсознания, из той части души, где жила его магия, что-то ответило на вызов. Что-то тёмное, яростное, воинственное рычало, требуя вырваться, сразиться, уничтожить. И Иван, загнанный в угол, отбросил последние остатки контроля. Из его собственной тени вырвался сгусток чистейшей, живой тьмы. Он принял форму гигантского волка, ещё более чёрного, чем ночь вокруг. Словно сама смерть, он пронёсся по рядам врагов, не резал, а рвал, не отсекал, а поглощал. Волки завыли уже не от ярости, а от ужаса. А на губах Ивана, искажённых гримасой дикой отваги, растеклась безумная улыбка. Предвкушение. Адреналин. Мощь. Он увидел вожака, отбивающегося от его тени, и шагнул вперёд, выхватив родовой меч. Один точный, молниеносный удар — и серая голова покатилась по снегу. Триумф! И в этот миг триумф обернулся ловушкой. Его яростная атака, его вспышка силы, как маяк, привлекла внимание ВСЕХ. Со всех сторон, из леса, из оврагов, на поле боя высыпали новые твари. Не только волки. Зайцы-убийцы размером с телёнка, мохнатые медведи с ледяными когтями, существа, которых он не мог опознать. Десятки. Возможно, сотни. Они шли не хаотично. Они смыкали кольцо, единым фронтом. Разум, заглушённый яростью, на секунду прояснился. И в нём вспыхнула простая, гениальная мысль. Бежать. Бежать со всех ног. Сейчас. Он мысленно призвал своего теневого волка, прыгнул ему на спину и рванул в единственный оставшийся разрыв — вверх, обратно к смотровому холму. Волк нёсся с бешеной скоростью, но погоня была уже на хвосте. Иван, цепляясь за чёрную шерсть, чувствовал, как ветер бьёт в лицо ледяными иглами, слепит глаза. Он почти ничего не видел. Они пронеслись мимо вершины холма и, не разбирая дороги, бросились вниз по противоположному, незнакомому склону. Это была ошибка. Волк на полном ходу споткнулся о скрытый под снегом камень. Иван вылетел со спины, а фамильяр, теряя форму, растворился в тенях. Парень, кувыркаясь, полетел вниз, ударяясь о кочки и камни, лишь чудом успев сгруппироваться. Сильнейшим ударом его впечатало в глубокий сугроб у самого подножия. Весь воздух вышибли из лёгких. Мир погрузился в боль и звон в ушах. Но твари не остановились. Они уже были рядом, рыли снег мощными лапами, пытаясь добраться до живой, дразнящей добычи. Из последних сил Иван открыл глаза. Всё было в красной пелене. Изо рта текла тёплая, солёная кровь. Каждая кость, каждый мускул ныли огнём. Магическая сила была на исходе — он чувствовал пустоту, холодную и бездонную. И тут он увидел его. Прямо перед его лицом, в снегу и льду, зияла небольшая, тёмная дырка. Его падение пробило лёд, обнажив то, что было под ним. А там… там горело. Ярко, холодно, прекрасно. Синее пламя, или скорее сияние, манило вглубь, в узкую ледяную расщелину, уходящую в непроглядную глубину. И в этом сиянии чудился зов. Не голос, а… обещание. Иного исхода. Иван собрал всю волю, всю оставшуюся в теле крупицу силы. Не для удара. Для последнего рывка. Для прыжка в неизвестность. Он использовал Теневой Шаг в последний раз. Исчезнув из-под когтей монстров, он материализовался уже внутри ледяного колодца. И тут же сорвался вниз. Падение казалось бесконечным. Он летел в ледяной, синей мгле, ускоряясь с каждой секундой. Внизу не было видно дна, лишь нарастающее, ослепительное сияние. «Это конец, — пронеслось в голове. — Пропасть. Смерть». Сердце отчаянно колотилось, выбивая свои последние удары. Губы, окровавленные и потрескавшиеся, сами собой растянулись в странной, почти счастливой улыбке. Перед глазами проносилась жизнь. Лица друзей, новой семьи, слуг, солдат... И в тот момент, когда тело приготовилось встретить каменное дно, синева внизу вспыхнула ослепительно. Она не ударила. Она… поглотила. Обняла. Погасила скорость. Высвободила от боли. И выплюнула.

Весна. Тёплый, влажный воздух, пахнущий травой и цветами. Мягкий ковёр под спиной. И ласковое, тёплое солнышко, светившее в лицо сквозь сомкнутые веки. — Я… жив? — хрипло, одним лишь шёпотом, спросил Иван пустоту. И погрузился в бездну не сна, но полного, беспробудного забытья.

Глава 10. Охота и Безнадёжность

Слипшиеся веки разлепились с трудом, будто их скрепили не сном, а смолой. В висках пульсировала дикая, раскалённая боль. Язык прилип к небу, губы, потрескавшиеся и пересохшие, отказались повиноваться, не в силах вымолвить ни звука. Всё тело ныло глухой, всепоглощающей болью, и любая попытка пошевелиться пронзала его новыми острыми иглами, вышибая на глаза предательские, неконтролируемые слёзы. Единственное, что оставалось — смотреть в быстро темнеющее небо и ждать. Ждать следующего приступа боли или того, что придёт ей на смену — тихой, медленной смерти. Мир плыл перед глазами. Мозг, отравленный болью и истощением, отказывался думать, цепляться за реальность. Странно, но стоило лишь на миг закрыть глаза, как ощутимая через веки тьма сменялась яростным солнечным светом, а потом снова наступала ночь. Быстро, слишком быстро. Он лежал так. Безмолвный, сломанный, как выброшенная на свалку вещь. Тишина вокруг была абсолютной, а безнадёжность — окончательной. Но плоть, пропитанная магией Тьмы, оказалась крепче духа своего хозяина. Прошли дни — или часы, кто их мог измерить в этом аду? — и скудные резервы маны по капле восстановились. Иван теперь открывал глаза всё реже, готовясь принять неизбежный конец, смирившись. Но ему не давали. Глубоко в подсознании, в самом сердце его силы, фамильяр — теневой волк — не умолкал. Каждый раз, когда сознание Ивана пыталось ускользнуть в небытие, из тьмы раздавался протяжный, дикий вой. Он не будил — он вырывал из объятий забвения, заставлял возвращаться в кошмар реальности. Это стало самым невыносимым. Ваня уже принял свою участь, решил, что битва проиграна. Рядом не было ни друзей, чтобы помочь, ни врагов, чтобы добить. Был только он. И это странное место… Где он? На севере не бывает такого яркого, почти жестокого солнца и сочной, ядовито-зелёной травы… Но ослабевший разум, лишённый воды и пищи, не мог долго удерживать мысль. Она утекала, как песок сквозь пальцы. — Ууууаааууу! И снова вой. Из самых глубин. Возвращение в ад. «Нам не выбраться, ты понимаешь?» — обратился Иван внутрь себя, но в ответ получил лишь новый, ещё более яростный рёв. «Нам осталось недолго. Просто дай мне отдохнуть… Успокойся!» Постепенно апатичная усталость стала сменяться раздражением, а затем и вспышками беспомощной агрессии. «Заткнись! Нам не выбраться! Дай мне спокойно сдохнуть!» Но зверь был неумолим. На каждую мысленную реплику приходил свой ответ — утробный рык, полный нечеловеческой решимости. «Ладно! Хорошо! Я попробую!» — мысленно закричал Иван, сдаваясь под нескончаемым давлением этого воя, такого тоскливого и в то же время невероятно настойчивого. Он заставил глаза открыться. Попытался приподняться на локте. Тело не просто не слушалось — оно ответило тысячью новых игл, вонзившихся в мышцы и суставы. Сознание мгновенно потемнело и провалилось в пустоту. — Ууууаааууу! — вой снова вернул его. «Видишь?! Ничего не получается!» — объяснял Иван, но зверь оставался непреклонен.

Он пытался. Снова и снова. Попытаться перевернуться. Поднять руку. Издать хоть какой-то звук. Но каждое мизерное усилие тут же гасило сознание, отправляя в тяжёлый, беспробудный сон, который однажды должен был стать последним. И тогда судорожно работающий мозг выдал единственную возможную идею. Использовать не тело, а магию. Сперва Иван, собрав волю в тугой комок, напитал маной внутренний резерв. Холодная, знакомая энергия Тьмы пробежала по жилам. Затем он сконцентрировался на доспехе. Невидимые нити маны обволокли его тело, создав лёгкий, но ощутимый панцирь. Боль чуть отступила, превратившись из острого ножа в тупое давление. Сознание прояснилось на один, но такой важный градус. Следующий шаг. Он призвал тени. Из земли вокруг, чернее самой глубокой ночи, выросли пять гибких лиан. Они, повинуясь слабому мысленному приказу, осторожно обвили его туловище и конечности, сжали и медленно, с невероятным усилием, приподняли, поставив на ноги. Держаться самостоятельно всё ещё было невозможно, но это был прогресс. Огромный. Боль отступила ещё немного. Он сделал первый, жадный вдох полной грудью — и тело скрутила судорога, выбив из лёгких весь воздух и едва не отправив его обратно в небытие. — Ууууаааууу… Вой прозвучал снова, но теперь парень стоял. На ногах. Маны было достаточно, а тени, будучи прямым её порождением, выполняли приказ, пока не иссякнет источник или не поступит иная команда. Теперь, ещё более осторожно, он вдохнул и позвал волка. Тот выскочил из тени у его ног не тенью, а почти материальным существом, пробежался кругом и уставился на хозяина горящими угольками глаз. «Иди… Ищи… Спасение…» — прошептал Иван одними губами. Зверь мотнул головой, будто кивнул, и ринулся вперёд, растворяясь в странном пейзаже. А Ваня, наконец, остался в тишине. Истинной, глубокой, всепоглощающей. Она окутала его, как тёплое одеяло. Сознание начало гаснуть, но тут, словно вспышка, в мозгу возник чёткий мыслеобраз. Небольшая поляна у подножия серой скалы. Ковёр из незнакомых ярко-жёлтых цветов с тяжёлыми головками. А в центре — родник. Чистый, хрустальный, бьющий прямо из-под земли и образует маленькую, искрящуюся на свету ямку с водой.

Едва Иван успел моргнуть, как волк уже был рядом. Он не касался его, но его весь вид, весь напряжённый оскал кричал: «Двигайся!» «Чем нам поможет вода?» — слабо возразил Иван. Волк ответил низким, вибрирующим рыком, а затем завыл так, что у Ивана, даже в полубреду, заложило уши. «Ладно, ладно! — сдался он. — Куда?» Фамильяр отбежал на два десятка метров и замер, смотря в нужном направлении. Иван с нечеловеческим усилием, используя тень как послушную конечность, указал туда рукой и призвал лианы к новой точке. Теперь нужен был Теневой Шаг. Он собрал все остатки воли, всю боль и ярость в один плотный сгусток и шагнул. Тени на том конце подхватили его падающее тело. Но мир на мгновение поплыл, окрасился в багровые тона, и он снова потерял нить реальности. Неизвестно сколько времени прошло, прежде чем он пришёл в себя, но он повторил манёвр. Снова. И снова. Медленно, мучительно, метр за метром. Ему чудовищно повезло — родник был всего в сотне шагов. На последних каплях маны, когда в глазах уже плясали чёрные пятна, он увидел её. Ту самую поляну. Сделав последнее, отчаянное усилие, он шагнул и рухнул в прохладную, невероятно чистую воду. Теряя сознание, он ощутил лишь одно: долгожданную тишину. Когда мана падает ниже критического уровня, связь с фамильяром рвётся. И слава всем тёмным богам — тот больше не мог выть. Иван провалился в пучину небытия, лишённую боли, звуков и мыслей. Он достаточно настрадался. Достаточно боролся. Теперь он хотел только одного — раствориться, слиться с вечной, спокойной тьмой, и навсегда остаться вместе со своей дорогой подругой Тенью.

Но вопреки всем ожиданиям, глаза открылись вновь. И случилось невероятное. Всепроникающая, злобная боль, казавшаяся вечным спутником, исчезла. Исчезла полностью, не оставив в теле и памяти даже эха. Волк больше не выл, не скулил, не терзал разум. Было тихо. И было… легко. Иван открыл глаза. Медленно, с недоверием, он приподнялся. Родник оказался неглубоким, и лежа на спине, он не захлебнулся. Но это было чудо второе. Чудо первое заключалось в нём самом. Сломанные, разбитые кости больше не напоминали о себе. Рваные раны на теле затянулись свежей, розовой кожей, будто над ним трудилась целая группа опытнейших целителей сутками напролёт. Но вокруг никого не было. Только он, вода и странный, быстрый мир. Во рту всё ещё было сухо. Он зачерпнул ладонями воду и сделал первый глоток. Она оказалась не просто чистой. Она была сладковатой, с лёгким, неземным послевкусием, и каждый новый глоток будто освежал не только горло, но и душу, даря забытое чувство наслаждения. Напившись, он окончательно пришёл в себя. Иван встал, потянулся, прислушался к себе — ни намёка на дискомфорт. И его осенило. Вода. Этот ключ… он был волшебным! Целительным источником, который вернул его с самого порога смерти. «Спасибо, дружище», — мысленно, с искренней теплотой поблагодарил он волка. В ответ из глубин сознания донеслось довольное, слегка странное урчание. Он отсоединил с пояса пустой бурдюк и набрал живительной влаги. Глупая, почти детская улыбка не сходила с его лица. Он был счастлив, как никогда — простым, животным счастьем живого существа. И, наконец, смог осмотреться. Пение невидимых птиц, странные цветы, тянущиеся за солнцем, деревья с листьями незнакомых оттенков. Сочная трава под ногами, яркое солнце над головой. Но что-то было не так. Светило… оно не плыло по небу. Оно неслось. Стремительно катясь по дуге. Где-то через полчаса, от силы, оно юркнуло за горизонт, уступив место звёздам. И те вели себя так же непривычно — не мерцали неподвижно, а быстро, будто в ускоренной съёмке, проносились по небосводу, скрываясь за тем же краем земли. «Куда же меня занесло…» — подумал он, пытаясь собрать воспоминания. Они всплывали обрывками. Стая волков. Гонка. Падение с холма. Ледяная пропасть. Синее, пульсирующее сияние из глубины. Последний теневой шаг в неизвестность. И затем — этот яркий, тёплый, но совершенно чужой свет. — Ваааааа! Рёв раздался сзади, внезапный и полный немой ярости. Иван вздрогнул и резко обернулся. Опьянённый чудесным исцелением, он забыл о главном — о безопасности. Не выпустил ни ворона, ни волка на разведку. Решил, что раз его не тронули, пока он был беспомощен, значит, здесь и никого нет. Это была роковая ошибка. К нему, переваливаясь на двух мощных задних лапах, шёл монстр. Ростом с добрую избу. Морда — вытянутая, волчья, с серой щетинистой шерстью. Передние лапы, больше похожие на руки, заканчивались уродливо искривлёнными, почти сабельными когтями. А в глубине глазниц плясали настоящие языки пламени. Он двигался неспешно, оценивающе, не сводя с Ивана горящего взгляда. Его не смущал размер добычи. Он, похоже, знал: даже малая букашка может быть смертельно опасна. Первый огненный шар был пробным. Иван легко отскочил в сторону, наблюдая. Несмотря на размеры твари, он чувствовал в теле незнакомую лёгкость и прилив сил после исцеления. Второй и третий шары прилетели почти одновременно. Пришлось использовать Теневой Шаг, чтобы оказаться у него за спиной. Монстр удивлённо зарычал, оборачиваясь, и тут же получил в затылок сконцентрированным лезвием Тьмы, а по бедру — удар меча, усиленного всей мощью магии. Иван замер в ожидании. Хотя бы крови, хотя бы крика боли. Но тварь даже не вздрогнула. Она просто развернулась с неожиданной для её массы скоростью и нанесла сокрушительный взмах когтистой лапой. Иван едва успел отпрыгнуть, почувствовав, как ветер от удара опалил лицо. Он растворился в воздухе, появившись на прежнем месте. На теле монстра не было ни царапины. Его атаки оказались абсолютно бесполезны. Пока он приходил в себя от шока, в него полетел уже не шар, а целая очередь из десятка огненных снарядов. Он инстинктивно накинул теневой покров — и глаза его расширились от настоящего ужаса. Барьер поглотил удары, но за это пришлось заплатить почти половиной всего запаса маны! Больше не было времени на раздумья. Он призвал волка, вскочил ему на спину, и они рванули прочь, петляя вокруг неповоротливого, но неуязвимого гиганта. Иван и его фамильяр метались, делая выпады — рубящие, колющие, режущие. Результат был один: лезвия тьмы рассыпались, словно дым, удары меча отскакивали со звонким, издевательским лязгом. Волк в ярости вцеплялся в шерсть, пытался рвать плоть — но это было словно попытка укусить камень. Монстр лишь отмахивался, как от назойливой мухи, не получая ни малейшего вреда. Осознав полную тщетность атаки, Иван принял единственное разумное решение: стратегическое отступление. Он рванул прочь, уворачиваясь от новых огненных залпов с помощью коротких, экономных теневых шагов. Шагнуть вместе с волком, который был частью его сущности, стоило куда меньше сил, чем с человеком. Минут через десять бешеной скачки они оторвались. Тварь преследовала их какое-то время, и её скорость была пугающей, но в какой-то момент она просто остановилась, издала пронзительный, полный бессильной злобы крик и, развернувшись, неспешно заковыляла обратно, к роднику, который, видимо, считала своей собственностью.

Иван лежал на земле, тяжело и прерывисто дыша, пытаясь осмыслить произошедшее. Как? Ни одно заклинание, ни один удар — даже усиленный всем, на что он был способен, — не подействовал. Не оставил царапины. Меч… он отскочил, будто был сделан не из закалённой стали, а из мягкого дерева. Ощущение полной, унизительной беспомощности сдавило горло. Придя в себя, он почувствовал другое — звериный, скручивающий голод. Живот издал протяжный, требовательный вой. Ирония судьбы: граф Романов, уникальный маг, один из сильнейших на западе, лежит в незнакомом мире и страдает от пустоты в желудке. С тяжёлым вздохом он поднялся и вызвал своих разведчиков — ворона и пса. Через несколько минут ворон донёс образ: примерно в версте от него, на поляне, паслось животное. Отдалённо напоминало кабана: плотное тело, торчащие клыки. Но шерсть его была неестественно-зелёной, почти изумрудной и отливала металлическим блеском. Не теряя времени на раздумья, Иван двинулся на охоту. Он бесшумно подкрался со спины, используя все навыки следопыта. Зверь мирно жевал какую-то пучковатую траву. Иван выхватил меч, вложил в клинок сгусток Тьмы и нанёс размашистый, рассекающий удар по основанию черепа. Раздался пронзительный, похожий на свиной визг. Но на шее твари зияла лишь крохотная, неглубокая ранка. Ответ не заставил себя ждать. Из-под копыт кабана вырвался град мелких, острых каменных осколков. Они больно били по ногам и корпусу Ивана, оставляя синяки и ссадины. Он отшатнулся, используя Теневой Шаг, и тут же из земли, прямо под его ногами, начали выстреливать короткие, острые шипы. Пришлось отступать, отпрыгивая, карабкаясь на ближайшие деревья и перепрыгивая их Тарзан. Кабан, фыркнув, остался на месте, издав победный, издевательский хрюк. Унижение сменилось холодной яростью. Он, виртуозный маг, не смог убить обыкновенного кабана?! Отдышавшись, он вернулся. Теперь он подкрадывался как ниндзя, заняв позицию прямо над головой ничего не подозревавшего монстра, жующего траву. Иван дождался, пока стремительно несущееся солнце скроется за горизонтом, и призвал тени. Десять чёрных, плотных брёвен материализовались вокруг кабана и с грохотом обрушились на него, придавив к земле. В тот же миг сбоку прыгнул волк, а сам Иван, словно хищная птица, пикировал вниз, вложив в меч остатки боевой маны. Раздался звук, похожий на удар стального клинка о наковальню. Иван посмотрел на меч и не поверил глазам. Клинок, передававшийся в его роду поколениями, лопнул. Сломался почти у основания, лишь слегка зацепив кожу монстра. Теневые брёвна разорвало изнутри. Волк, отброшенный невидимым силовым полем, скуля, вернулся в тень. А разъярённый кабан, встав на ноги, начал рыть землю копытом, его маленькие глазки налились кровью. Завизжяв, он рванул вперёд. Паника нахлынула внезапно и тотально. Руки задрожали, ноги подкосились. На него неслась всего лишь свинья. Всего лишь! А он мог только одно — бежать. Он развернулся и помчался, не разбирая дороги. Главное — прочь. Прочь от этого бронированного, неуязвимого ужаса.

Он сидел, прислонившись к стволу на толстой ветке, и смотрел на рукоять сломанного меча. Геройствовать было бесполезно. Живот ныл непрекращающейся, унизительной болью. Еда была нужна сейчас, и точка. Ворон, патрулирующий округу, наконец донёс подходящую цель. Маленькое пушистое создание. Сантиметров пятьдесят в длину, напоминающее кролика: пушистый мех, длинные уши, безобидный вид. Иван подкрался к нему с ледяным, безэмоциональным спокойствием отчаяния. В руке он сжимал толстую, тяжёлую ветку, подобранную по дороге. Размахнулся и со всей силы обрушил её по голове зверька. Тот дёрнулся, оглушённый. Тут же в дело вступили тени — десяток острых, как бритва, когтей обрушились на жертву. Иван отпрыгнул, разрывая дистанцию. И не зря. В ответ полетели воздушные лезвия — невидимые, но отточенные сгустки воздуха. Они рассекали его одежду и кожу, оставляя мелкие, но болезненные порезы. Проблема была не в них. Проблема была в их количестве — их были десятки, и сыпались они беспрерывно. Начался изматывающий, нелепый танец смерти. Иван метался, уворачиваясь от невидимых лезвий и отвечая ударами тени и дубины. Он носился вокруг крошечного, пушистого создания, которое оказалось ходячим смерчем из режущего ветра. Когда стремительное солнце совершило на небе два полных круга, победитель определился. Сидя на земле, весь в крови, царапинах и синяках, Иван смотрел на тушку поверженного кролика. На его лице расползлась широченная, почти безумная улыбка. Он победил. Ценой невероятных усилий, потерей меча и остатков гордости он одолел крошечное, пушистое существо. Острыми, как бритва, когтями самого зверька ему удалось его освежевать. Костёр пришлось добывать по-первобытному, как когда-то, в далёкой, почти забытой жизни, его учили в школьном походе. Ложе из мха, палочка-сверло, тетива из разорванной верёвки от бурдюка… Через час упорного труда появился первый дымок, потом — робкий огонёк. Потный, вымазанный в саже, но невероятно довольный, он раздул костёр и наконец-то смог поджарить своё скудное пропитание. Желудок отозвался тихим, блаженным урчанием. Смертельно уставший, он залез на ветку поустойчивее, чтобы переночевать. И перед тем как закрыть глаза, взгляд его упал на ствол соседнего дерева. Сердце ёкнуло. Он пригляделся. Теневой шаг — и он уже на соседней ветке, впиваясь глазами в кору. По спине пробежали ледяные мурашки. На стволе, будто выжженное изнутри самим деревом, читалась надпись на знакомом, древнем наречии: «Эй, потеряшка. Следуй на зелёную звезду, когда она в середине неба, если хочешь выжить.» Иван резко поднял голову. Небо, усеянное быстро бегущими звёздами. И среди них — одна, яркая и зелёная. Она горела, как маяк в безумном, несущемся куда-то океане ночи.

Глава 11. Тарацин

Следующие дни прошли в кольце постоянного, изматывающего напряжения. Каждая битва за еду выбивала из Ивана больше сил, чем давала взамен питания. И если бы не целебная вода из бурдюка, которую он берег пуще жизни, он бы давно истёк кровью от бесчисленных мелких ран. Вот была бы насмешка судьбы, думал он порой с горькой усмешкой. Главная надежда Империи, «Демон Запада», погиб в честном бою с пушистым кроликом.

Постепенно слепая ярость от собственной беспомощности сменилась холодным, методичным расчётом. Иван перестал бросаться в лобовые атаки. Теперь он нападал — быстрый, точный выпад — и тут же исчезал с помощью Теневого Шага, заставляя животное нервничать, тратить силы на поиск невидимого врага и пустые атаки. Тактика была мучительно медленной, но приносила плоды: добывать пищу стало хоть немного проще, а количество свежих ран на теле пошло на убыль.

Благодаря безумному циклу Тарацина, где день сменялся ночью едва ли не каждый час, идти по ориентиру оказалось относительно просто. По внутренним, уже привычным ощущениям, Иван мог сверяться со звёздной картой, ища среди быстро несущихся по небу светил ту самую, зелёную и неподвижную. Она была его единственным компасом в этом хаосе.

Странное послание на дереве не выходило у него из головы. Кто его написал? Другой путник? Создатель этого места? Куда он вообще попал? Есть ли отсюда выход? Ответы можно было получить, только дойдя до цели. Ещё пару раз ему посчастливилось наткнуться на такие же надписи, выжженные на коре других исполинских деревьев. Видимо, кто-то очень постарался, чтобы «потеряшки» не сбились с пути.

Местная фауна, как он понял, не была агрессивной по своей природе. Чудовища лишь яростно защищали свои территории. Если не атаковать, а осторожно обходить, они предпочитали не бросаться в погоню, лишь провожая незваного гостя настороженными, изучающими взглядами. Это маленькое открытие позволило сохранить немало сил.

Спустя где-то пару недель по искажённому времени Тарацина, Иван наконец добрался до подножия высокого холма. Но то, что он увидел, даже на фоне всех здешних чудес, выглядело необычно. Через зрение ворона он разглядел тёмную, почти абсолютно чёрную поверхность у основания скалы. Она не отражала свет, а словно поглощала его, выделяясь смутной, зловещей заплаткой на фоне обычного камня. Не теряя времени, он отправился на разведку лично.

Вблизи стена казалась монолитной, высеченной из единого куска неизвестного материала. Но когда Иван перевёл взгляд в магическое зрение, картина изменилась. По поверхности стены, словно кровеносная система гиганта, пульсировали и переплетались сотни нитей чистейшей магии тьмы. В центре этого узора они образовывали чёткий, идеальный отпечаток — контур человеческой ладони. Сердце Ивана учащённо забилось. Не раздумывая долго, движимый внутренним порывом, он приложил к отпечатку свою правую руку.

Ладонь прилипла мгновенно, будто её схватили тисками невидимой силы. Сердце пропустило удар. Паника, холодная и острая, заставила его дёрнуться, попытаться оторвать руку, приложив всю свою немалую физическую силу. Бесполезно. Он попытался использовать Теневой Шаг — магия не ответила, будто её перерезали у самого корня. И в этот миг началось.

Тысячи невидимых игл, холодных и острых, вонзились в его ладонь, запястье, прошли выше по руке. Он почувствовал, как они прокалывают кожу, мышцы, достигают кости. Импульс нечеловеческой боли, яркий и ослепляющий, пронзил всё его тело. Сознание затрепетало на грани, готовое погрузиться в тёмные воды шока. Но прежде чем он успел потерять сознание, всё прекратилось так же внезапно, как и началось.

Вместо боли пришло новое ощущение. Его собственные магические каналы, обычно тихие и послушные, вдруг вспыхнули. По ним, будто по раскалённым проводам, помчался мощный, чужеродный поток энергии. Это была мана, но совершенно иная — древняя, необузданная, дикая. В этот миг связь прервалась. Руку отпустило. Иван инстинктивно отпрыгнул назад, разглядывая ладонь. На коже не было ни царапины, ни следа от игл. И в этот момент тяжёлая, бесшумная каменная глыба начала отъезжать в сторону, открывая чёрный, зияющий проход в недра холма.

Из глубины пахнуло сыростью веков, затхлостью непроветриваемого помещения и… чем-то безмерно знакомым. Чем-то родным. Источник тьмы внутри него тут же отозвался мощным, почти болезненным резонансом. Скорость восстановления маны подскочила в разы. Иван понял: здесь, в сердце этого холма, была точка невероятно глубокой связи со стихией тьмы. Но как? Почему?

Подавив робость, он шагнул внутрь. Словно в ответ на его присутствие, по бокам узкого коридора сами собой вспыхнули два факела с холодным, синеватым пламенем, будто приглашая гостя. С каждым его шагом впереди загорались новые огни, выхватывая из мрака древний, отполированный временем камень пола и стен. Сердце колотилось не от страха, а от жгучего предвкушения. И наконец, в конце пути, в центре круглого зала, он увидел Его.

Чёрный Теневой Трон. Он был точной, пугающе знакомой копией того, что стоял в родовом замке Романовых до обряда сродства. От него веяло бездонной, леденящей пустотой и одновременно — сконцентрированной, абсолютной силой. Иван, почти не владея собой от этого зрелища, подошёл ближе. Медленно, почти благоговейно, провёл рукой по подлокотнику, сметая вековой слой пыли. И, не в силах устоять перед зовом, присел.

В тот же миг тишина зала взорвалась. Тьма над ним сгустилась, стала почти осязаемой. Из самого трона, из стен, из пола вырвались чёрные, жилистые щупальца магии. Они впились в его кожу — не через одежду, а сквозь неё, — принося одновременно пронзительную боль и дикий, запретный восторг. Это был не его страх, это была ярость самой стихии.

Тело затряслось в конвульсиях, его сотрясало не от ударов, а от вливаемой в него чужеродной, невероятно плотной маны. Она не была похожа ни на его собственную силу, ни на что-либо, с чем он сталкивался прежде.

Сознание понеслось в вихре. Перед глазами, сменяя друг друга с безумной скоростью, проносились невероятные пейзажи: города из света и тени, летающие острова, океаны в кольцах планет. Он видел формы жизни, не поддающиеся описанию, технологии, ломающие понимание реальности. А боль нарастала, давила, разрывала его изнутри, пока белый свет видений не сменился абсолютной, беззвёздной чернотой. Он провалился в бездну.

Сознание вернулось. Но место было иным. Он стоял в бесконечном зале, больше похожем на космический базар. Сотни фигур в причудливых одеждах стояли за прилавками, зазывая, суля, умоляя. «Богатство! Все сокровища вселенных!» — кричала одна, и её лоток ломился от самоцветов, испускавших свет. «Вечная жизнь! Забудь о смерти и тлении!» — манила другая, и в её руках переливалась амброзия. «Власть! Стань повелителем народов, богом для целых рас!» — гремела третья, и за её спиной вставали тени армий. «Могущество! Сила, чтобы сдвигать звёзды и гасить солнца!» — рычала четвёртая.

Они не просто предлагали. Они давили, гипнотизировали, пытались силой впихнуть ему в руки свои дары. Но Иван проходил мимо. Его взгляд скользил по ним равнодушно, будто рассматривал дешёвые побрякушки. Ему предлагали стать богом, отдать целые галактики в управление. Он шёл дальше. Он искал что-то, но не понимал что, пока не увидел Его.

В самом конце зала, за развалившимся, пыльным прилавком, стоял старик. Его длинные волосы и борода были белыми, как первый снег, и в них, казалось, застыла сама вечность. Он не звал, не манил, молча наблюдая за метаниями души перед ним. А на прилавке, на простой деревянной табуретке, лежал хрустальный шар. Внутри него клубилась, жила и двигалась жизнь. Его жизнь.

Иван замер, заглядевшись. Он видел всё: опасности, страх, кровь, боль потерь. Но видел и другое: верные дружеские лица, тепло очага в замке, преданность слуг, тяжёлую, но честную жизнь своих людей. Он видел Империю — не ту, что есть, а ту, какой она могла бы стать под справедливой и сильной рукой. Он видел магию Тьмы — но не ту, что яростно рвётся на волю, а спокойную, глубокую, мудрую силу, часть самого мироздания. И он услышал её. Услышал её звучание. Это была не ярость бури, а тихая, могущественная симфония покоя и вечности, полная любви к тому, что она охраняет во мраке.

В тот же миг бесконечный базар исчез. Погасли крики, растворились соблазнители. Остались только он, старик и хрустальный шар. Старик медленно поднял голову. Его лицо было покрыто морщинами, но глаза… глаза горели мягким, тёплым светом, в котором умещалась вся мудрость пройденных путей. — Выбрал? — его голос был тихим, но звучал так, будто раздавался не в ушах, а в самой душе. — Кажется… да, — выдохнул Иван, и его собственный голос прозвучал тихо, но с непоколебимой, чистой уверенностью. — Хорошо, — просто сказал старик. Он взял хрустальный шар своими узловатыми, но удивительно нежными руками и протянул его Ивану. Тот принял дар. Шар оказался на удивление лёгким и тёплым. И в тот миг, когда реальность начала таять, он услышал последние слова, прозвучавшие как звон колокола: — Живи так, чтобы, оборачиваясь назад, ты не сожалел об упущенном.

Слова врезались в душу, выжигаясь на её скрижалях калёным железом. Они стали не просто фразой, а кредо, сутью его будущего пути.

Сознание вернулось в каменный зал. Но он был не один. Перед ним, полупрозрачный и сияющий изнутри мягким синим светом, стоял Светозар. Он выглядел старше, чем в первом видении. Длинные волосы цвета снежной зимы спадали на грудь, обрамляя лицо, отмеченное печатью бесчисленных лет и невероятных испытаний. Но глаза… Глаза горели тем же неугасимым синим пламенем, от одного взгляда на которое по спине бежали ледяные мурашки благоговейного страха. — Здравствуй, наследник. Я рад, что ты справился с испытанием духа, — заговорил призрак. Голос его был тихим, словно доносился издалека, но каждое слово звучало с железной чёткостью. — Если честно, я не был уверен, что кто-то из нашего рода вообще доберётся сюда. Иван хотел что-то сказать, но не мог вымолвить ни слова, зачарованный видением. — Не тревожься. Я — лишь воспоминание, эхо, записанное в этот древний трон. Он служил мне некогда порталом в междумирье. Если ты здесь, значит, время пришло, и наш род ослаб настолько, что его почти похоронили. Но не отчаивайся. Я помогу. Призрак сделал паузу, давая словам проникнуть в самое сознание. — Этот мир — Тарацин. Карманная реальность, «пузырь», если хочешь. Они рождаются на стыках миров после магических разломов. Это… побочный продукт, смесь законов и материй от соприкосновения реальностей. Разломы — редкие гости во вселенной, но кто-то… Кто-то очень могущественный и опасный решил изменить правила. Я шёл по его следу. И раз ты слышишь это обращение, значит, я в той погоне… потерпел поражение. Призрак Светозара как будто вздохнул, хотя грудь его не шевельнулась. — Выбраться из Тарацина просто так нельзя. Поэтому я создал систему якорей — тронов Тьмы. Только мой истинный наследник, настоящий Романов, сможет выжить, приняв их силу. После обряда сродства ты получишь доступ к сети переходов. Но будь осторожен. Сначала ты должен научиться слышать и менять своё звучание. Смотри. Светозар махнул рукой. Перед внутренним взором Ивана пронеслись тысячи мгновений: Светозар в бесчисленных мирах, лицом к лицу с тварями, которых Иван не мог бы и вообразить. И он побеждал. Одним и тем же, на вид простым лезвием Тьмы. Но это лезвие было иным — не просто чёрным, а всепоглощающим, идеальным. Основатель показывал как: перед каждым ударом он настраивался, меняя внутреннюю частоту своей магии, своё «звучание», подстраиваясь под «звучание» мира или врага. — Медитация в месте силы Тьмы. Нужно погрузиться в самые глубины себя, на задворки сознания, и почувствовать. Услышать уникальную песню своей души, своего дара. Только овладев этим, научившись слышать себя, ты сможешь менять ноты. В каждом мире — своя магическая тональность. Найди самые мощные аккорды, те, что могут созидать или разрушать, и вплети их в свою мелодию. Звучание — это твой ключ. Меняй его — и твоя магия будет подчиняться тебе в любом уголке мироздания. Видения сменились: теперь Светозар в бою, спокойно, почти небрежно меняя «настройку». Одно и то же заклинание Тьмы проявлялось по-разному: то разрывало материю, то пронзало её с игольчатой точностью, то… исцеляло, затягивая раны чёрным, живым светом. — Учись, мой дорогой наследник. Управляя звучанием, ты сможешь диктовать свои правила в любой реальности. А заклинания… Заклинания — лишь полёт твоей фантазии. Когда ты достигнешь высокого понимания стихии и её музыки, твоя Тьма станет послушным пластилином в твоих руках. Ты сможешь лепить из неё всё, что пожелаешь. Погрузись. Почувствуй. Призрак улыбнулся — тёплой, бесконечно усталой, но полной надежды улыбкой. И растворился, словно его и не было.

Иван открыл глаза. Он снова сидел на Троне в каменном зале. Но он был не один. Вокруг, преклонив колени, затаив дыхание, стояли десятки людей. Мужчины, женщины, даже дети — все смотрели на него с благоговением, смешанным со страхом и безумной надеждой. — Романов! Романов! Романов! — начали скандировать они, сначала тихо, потом всё громче, и эхо подхватывало это имя, сотрясая своды пещеры. Иван медленно поднял руку. Голоса стихли мгновенно, воцарилась гробовая тишина. — Кто вы? — спросил он. Его голос, ещё хриплый от пережитого, прозвучал в тишине с неожиданной для него самого властной твёрдостью. — Мы… мы — Потерянные, повелитель, — ответил седой старик в первых рядах. Он был очень стар: его согбенная спина, трясущиеся руки, голова, постоянно подрагивающая, выдавали в нём дряхлость. Ему явно было тяжело стоять на коленях. — Встаньте. Все, встаньте, — приказал Иван. Люди поспешно, с некоторой неловкостью, поднялись. — Почему вы мне поклоняетесь? — Потому что только Романов мог открыть сию пещеру. Врата предков, — сказал старейшина, в его голосе звучала непоколебимая вера. — Давайте расставим всё по местам. Я — Пётр Иванович Романов. Это верно. Но я не ваш повелитель. Я вижу вас впервые, — попытался объяснить Иван, чувствуя себя немного нелепо. — Прости нашу дерзость, владыка, но позволь поведать тебе нашу историю, — старик сделал шаг вперёд, опираясь на грубый посох. — Говори. — Мы — Потерянные, ибо провалились в Тарацин случайно, через трещины в мирах. Мы отрезаны от своих домов, от своих эпох. Веками наши разрозненные роды влачили здесь жалкое существование, цепляясь за жизнь. Но однажды… однажды явился Он. Романов. Твой великий предок. Он создал здесь, в этом месте силы, пространственный переход. Он спас многих, отправив обратно в твой мир или в миры, близкие к их родным. Мой род… мой род остался добровольно. Наша миссия — встречать новых Потерянных, наставлять их, хранить знание. А когда возвращался Повелитель, он переправлял накопленных странников, иногда даже находя их родные миры. Но в один из своих приходов он сказал, что отправляется в долгое путешествие по иным реальностям, далеко-далеко отсюда. Он предупредил моего предка, что может не вернуться, но оставил здесь часть своей силы и знание. Так и случилось. Он не вернулся. А переход… закрылся. Но он оставил нам послание: «Только истинный Романов откроет его вновь». Прошли уже десятки тысяч лет по нашему счётчику… но мы хранили память. Мы ждали. И ты пришёл. Старик, закончив речь, низко, с трудом поклонился, почти касаясь лбом пола.

В зале повисла тишина. Иван переваривал услышанное. Грандиозность и тяжесть ответственности давили на него. — Понятно, — наконец сказал он. — Но услышьте и меня. Я тоже попал сюда случайно. Я не знаю, смогу ли я открыть этот переход, смогу ли помочь… — Мы понимаем! — воскликнул старик, и в его глазах вспыхнул не стареющий огонёк. — И мы готовы помочь всем, чем сможем. Нашим знанием, нашими руками. Иван кивнул, обдумывая. Потом спросил то, что волновало его больше всего: — Вы… умеете менять звучание? Чувствовать его? Лицо старейшины озарилось почти детской радостью. — Конечно, владыка! Сам Повелитель научил наш род основам, а мы, из поколения в поколение, передаём эту мудрость всем новым Потерянным. Только благодаря этому умению мы и выживаем в Тарацине, — он снова поклонился, на сей раз с ещё большим благоговением. — Но, прости мое любопытство… откуда ты пришёл сюда? Как добрался до Врат? — Я… очнулся у родника. С целебной водой, — честно ответил Иван. В толпе пронёсся сдавленный, испуганный гул. Несколько человек непроизвольно снова упали на колени, и скандирование «Романов!» возобновилось с новой силой. — Тихо! — рявкнул Иван, и эхо раскатилось по залу. — Что случилось? Что не так с родником? — Повелитель… — голос старейшины дрогнул. — Как ты смог проделать такой путь? Земли от родника до наших гор — охотничьи угодья самых страшных тварей Тарацина! Ты встречал Серого Ужаса? Пушистую Смерть? Изумрудного Хряка? Иван медленно кивнул. — Огромный волк на двух ногах? Пушистый кролик с лезвиями ветра? Зелёная свинья с каменной кожей? — Именно они! — воскликнул старик. — Существа, которых даже меняя звучание, мы избегаем целыми отрядами! Они — хозяева тех земель! — Ну, от Серого я просто убежал. Хряка лишь слегка поцарапал. А вот Пушистой Смертью… поужинал, — сухо констатировал Иван. В зале воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Затем старейшина, его трясущиеся руки сложив в благодарственном жесте, прошептал: — Ты… ты воистину достойный наследник. Сила Повелителя течёт в твоих жилах! И он снова попытался поклониться. — Всё! — Иван поднялся с трона. Его голос приобрёл металлический оттенок. — Приказ: никто больше не падает ни перед кем на колени. Я не идол. Если хотите, чтобы я что-то для вас сделал, ведите себя как люди, а не как рабы. Понятно? Люди переглянулись, растерянные, но в их глазах, помимо страха, появилось нечто новое — уважение и проблеск понимания. Они нехотя, но выпрямились. — Вот так лучше. Как тебя зовут, старейшина? — Ламий, владыка. Ламий Триксон. — Хорошо, Ламий. А теперь, может, вы покормите вашего нежданного «владыку»? Охота на кроликов — дело голодное. Радость на лице старика была искренней. — Конечно! Конечно! Прошу, проследуй за мной! Они прошли сквозь толпу, которая расступалась, глядя на Ивана с немым восторгом и любопытством, и вышли из пещеры Врат через другой, незаметный ранее проход. Оказалось, поселение Потерянных располагалось недалеко, в системе естественных пещер, превращённых в настоящий подземный городок.

Ламий по дороге объяснил, что основная опасность здесь — не с поверхности, а из глубин. Ниже их уровня бродят полчища крыс, размером с некрупную собаку, а некоторые, по легендам, даже используют примитивное оружие — заострённые палки, камни. Охота на этих тварей — основа их рациона. Но на самых нижних, неисследованных ярусах, говорят, обитают настоящие разумные стаи. Туда не ступала нога человека тысячи лет.

Само поселение, названное «Романус» в честь основателя, оказалось удивительно уютным, несмотря на подземное расположение. Воздух пах сыростью, землёй, грибами и дымом очагов. Весь «город» освещался мягким голубоватым светом специальных грибов, выращенных в нишах. Стояли аккуратные домишки из необработанного дерева, где резвились дети. Были видны целые плантации съедобных грибов, тренировочные площадки, где молодёжь оттачивала владение копьями и редкими, кустарными мечами (железо здесь было неслыханной роскошью). И магия… Почти каждый обитатель Романуса, как с гордостью отметил Ламий, обладал магическим даром, пусть и не сильным. Жило здесь около тридцати семей — островок цивилизации в безумном мире Тарацина.

Ивана проводили в единственный полностью каменный дом в поселении. Внутри было чисто, просто, но чувствовалась забота: крепкий деревянный стол, скамьи, шкаф, кровать с матрасом, набитым высушенным мхом и шерстью. — Добро пожаловать в твоё законное жилище, владыка, — сказал Ламий, распахивая дверь. — Почему только этот дом из камня? — поинтересовался Иван. — Камень добывать и обрабатывать невероятно трудно. Но для Повелителя — всё самое лучшее. Здесь когда-то жил твой предок. Мы хранили это место, поддерживали в чистоте, верили, что ты придёшь. Иван, тронутый такой преданностью, молча вошёл внутрь. Вскоре начали приносить еду. Рацион был, мягко говоря, специфическим: жареное крысиное мясо с грибами, густой грибной суп, грибное пюре и даже грибной чай. Выбора не было, а желудок, давно не знавший сытости, требовал своего. Еда исчезала со стола с пугающей скоростью. Ламий стоял у входа, охраняя покой «повелителя» с видом исполненного долга часового.

Закончив трапезу, Иван подозвал старейшину. — Ламий, ты говорил, что можешь обучить меня контролю над звучанием. С чего начать? — Конечно, владыка. Но для первого, самого глубокого погружения, тебе потребуется особый гриб. Алый Смрад. Он растёт только в глубинах подземелья, в местах сильного магического давления. — И где его искать? — В Подземелье. Это наш обряд инициации. Каждый юноша и девушка, готовые стать полноправными охотниками, идут туда в одиночку. Нужно найти Алый Смрад, сорвать его и съесть на месте, в полной тишине и темноте. Только так можно впервые по-настоящему услышать музыку магии этого мира и свою собственную. Вернувшись, мы помогаем найти нужные «ноты» и научиться менять их. — Значит, мне нужно в Подземелье. — Именно так, владыка. — Хорошо. Я отдохну, восстановлю силы, а потом отправлюсь. — Я позабочусь, чтобы тебе никто не мешал, — поклонился Ламий. — Благодарю, старейшина. Не как повелитель, а как человек — благодарю за приют и пищу. - ответил Иван усталым голосом и, поймав странный взгляд старейшины, отправился восстанавливать силы.

Глава 12. Гидра

Кровать оказалась неожиданно мягкой и приятной, так что восстановление прошло легко и полноценно — несравнимо лучше, чем сон на голой земле или неудобной ветке. Едва Иван переступил порог своей комнаты, снаружи раздался вежливый, но громкий хлопок в ладоши. — Приятного пробуждения, повелитель! Как вам спалось? — поклонился старейшина Ламий. Иван недовольно сморщился. — Прошу, Ламий, можно без «повелителя», «господина» и прочего? — Но как же тогда к вам обращаться? — старик вскинул руки, изображая искреннее недоумение. — Просто Пётр. Или, если уж совсем неудобно, хотя бы «глава». — Хм… Глава… — Ламий произнёс слово медленно, словно пробуя его на вкус. — Допустимо. Примем к сведению. — Отлично. А спалось мне и правда восхитительно, благодарю. Кстати, вы что, так и не уходили? — Ни на миг, глава. Хранил ваш покой у входа, дабы ни у кого даже мысли не возникло вас потревожить. — Это, конечно, трогательно, но не стоит так себя утруждать. Вам и самим отдых нужен. — Но оставлять вас без охраны никак нельзя! — с показной тревогой воскликнул Ламий. — Ладно, — сдался Иван, чувствуя, что спор бесполезен. — Тогда пусть меня охраняют по очереди ваши доверенные люди. Негоже старейшине лично везде со мной ходить. — Звучит… разумно. Так и поступим.

Едва старик договорил, в дом бесшумно вошли две девушки. Они были абсолютно одинаковы: бледная, будто фарфоровая кожа, пушистые золотистые волосы, глаза цвета далёкого звёздного неба и фигуры, от которых у любого мужчины перехватило бы дыхание. В руках они несли скромную, но аккуратно сервированную трапезу. — Здравствуйте, повелитель, — произнесли они хором, ставя еду на стол. — Здравствуйте… — немного ошарашенный, ответил Иван, невольно провожая их взглядом. — Анли, Венли, отныне обращайтесь «глава», — сурово поправил Ламий. — Ой, правда? Просим прощения, глава, — девушки синхронно склонились в поклоне, и движение на мгновение приоткрыло вид на соблазнительные изгибы их тел. — Ничего страшного, — Иван поспешил отвести взгляд. — Вы… близнецы? — Бли-зне-цы? — девушки в унисон повернули головы друг к другу, их лица отражали одинаковое непонимание. — В моём мире так называют тех, кто родился у одной матери одновременно. Они похожи как две капли воды. — Тогда да, мы — близнецы. Практически, — ответили они опять хором, и в их голосах прозвучала лёгкая, мелодичная улыбка. — Прошу прощения, глава, — деликатно вмешался Ламий. — Они из мира Улинурд. Насколько я понял, там всегда рождаются пары, мыслящие и чувствующие как единое целое. И выглядят они, соответственно, одинаково. Это один организм в двух телах. Разлучать их — всё равно что убивать. — Вот как… — протянул Иван, с трудом переваривая эту информацию. — До встречи, глава, — ещё раз поклонились сёстры и вышли так же бесшумно, как и появились.

Иван присел за стол. Меню не изменилось: тушёное крысиное мясо с грибами, грибное пюре, грибной же чай. На вкус, надо отдать должное, блюда были вполне съедобными, даже сытными. Но мысль о том, чтобы питаться этим изо дня в день, вызывала у него лёгкую тошноту. «Проще уж сразу умереть», — подумал он, отправляя в рот очередной кусок.

За едой Ламий рассказал о быте Романуса. Женщины здесь следили за домашним очагом, грибными фермами и поддержанием чистоты. Мужчины делились на охотников, добывавших пропитание в подземелье, патрульных, следивших за поверхностными туннелями, и стражей, охранявших подступы от крыс. На вопрос о воде старейшина ответил, что неподалёку есть обычный пресный родник — не чудодейственный, как тот, где очнулся Иван, но для питья годный.

Жизнь в городе оказалась унылой и монотонной. Люди жили, выполняя рутину, молились образу «Повелителя» и ждали. За долгие годы ожидания фигура Светозара Романова обросла такими легендами, что превратилась в настоящего бога. Одни сомневались в его существовании, другие жаждали его возвращения как мессии. И когда Иван открыл пещеру, все ликовали. Но увидев его, многие разочаровались. Они ждали идола, источающего немыслимую мощь и древнюю мудрость, человека, одним словом способного разрушать миры. А перед ними стоял обычный парень. Сильный маг, да, но не всесильный. Симпатичный, но без ауры божественности. И потому в городе уже шептались: «Самозванец. Хитростью открыл врата, чтобы завладеть нашими секретами и запереть нас здесь навеки. Или того хуже — уничтожить». — Потому будьте осторожны, глава, — закончил свой рассказ Ламий. — Я-то понимаю, что мы ждали человека, а не бога. Но многие слишком фанатичны. Им потребуется время, чтобы поверить и принять вас. — Понятно, — мрачно ответил Иван. — Надеюсь, они хотя бы не станут нападать? — Надеюсь, что нет. Но бдительность не теряйте. — Хорошо.

Старая, знакомая тяжесть снова сдавила грудь. Куда бы он ни шёл, его везде преследовала опасность. Она дышала в спину, сжимая горло железной хваткой. Только покончил с Козловым — тут же канцлер и спасение севера. Едва выстоял против полчищ — теперь таинственный «некто» создаёт разломы. А те, кто верил в его род как в божественный, разочарованы и, возможно, жаждут его крови. Чем дальше — тем страшнее и безнадёжнее казалась эта игра. — Что ж, с этим ясно, — Иван отодвинул тарелку. — Ламий, когда я смогу отправиться за Алым Смрадом? — Да хоть сейчас, глава! Всё готово. Народ уже ждёт у входа в туннель. — А можно попросить у вас оружие? Мой меч, к сожалению, не пережил встречи с Хряком. — Конечно! Для вас — всё самое лучшее! — лицо старейшины озарилось подобострастной улыбкой.

Они направились на склад, где хранились все скудные богатства, добытые Потерянными за века. Воздух здесь густо пах грибами — этим запахом, казалось, была пропитана вся жизнь Романуса. «Не город, а один большой грибной корень», — с грустной усмешкой подумал Иван.

Выбор оружия, мягко говоря, огорчил. Никаких изящных клинков или прочных доспехов. Лишь грубые копья с каменными наконечниками, тяжёлые дубины, луки разной степени кривизны. Мечи тоже имелись, но их вид внушал скорее жалость, чем уверенность: рыжая от ржавчины сталь, лезвия, крошащиеся от прикосновения. Вряд ли они могли противостоять шкурам местных тварей. В итоге Иван выбрал дубину среднего размера — крепкую, с утолщением на конце. Усиленная Тьмой, она вполне могла нанести ощутимый урон. В конце концов, кролики помирали именно от удара по голове тяжёлой палкой.

С дубиной за плечом они двинулись к туннелю. По обеим сторонам узкого прохода стояли люди. В их взглядах читалась странная смесь: благоговение, предвкушение, скепсис и даже откровенный страх. Повелитель, почти бог, сейчас пройдёт испытание и научится управлять силой. Многие ликовали, но Иван заметил и хмурые, недоброжелательные лица. — Дорогие Потерянные! — возгласил Ламий, поднимая руки. — Сегодня наш глава отправится в туннель, чтобы обуздать свою силу и очистить его от скверны! — Романов! Романов! Романов! — пронеслось по толпе, но кричали не все. — Благодарю за доверие! — громко ответил Иван и, не задерживаясь, шагнул в зияющую темноту туннеля.

Ламий на прощание подробно проинструктировал его: гриб издаёт стойкий, легко узнаваемый аромат, который ни с чем не спутаешь. Путь подсвечен синими грибами, так что заблудиться сложно. Испытание было бы простым, если бы не «орды воинственных крыс». Старейшина особенно подчеркнул: некоторые из тварей могут пытаться говорить, лгать, запугивать. Но слушать их нельзя ни в коем случае. Они — исчадия ада, рождённые лишь для убийства.

Ламий стоял у входа и смотрел, как силуэт Ивана растворяется во мраке. К нему бесшумно подошёл мужчина с седыми, жёсткими волосами и острым, как у хищной птицы, лицом. Его звали Теодор. — Ну что? Рассказал ему про крысиные стаи и про Озеро? — спросил Теодор без предисловий. — Нет, — тихо, почти шёпотом ответил Ламий. — Почему? — Если он не выживет, Теодор, то какой же он тогда Повелитель? Да и зачем он нам такой? — старейшина развёл руками, изображая логическую неизбежность. — Ты, как всегда, в своём репертуаре. Бедный парень, — фыркнул Теодор и, круто развернувшись, ушёл. — Я просто прагматик, — сказал Ламий уже в спину уходящему. — Нам нужно, чтобы он помог с крысами, — и, помедлив, добавил так тихо, что слова едва долетели до его собственных ушей: — а не вытаскивал нас отсюда. Наружу, где у меня нет власти. — На его губах на миг застыла едва уловимая, ехидная улыбка, и он медленно засеменил прочь, к своему маленькому подземному королевству.

Иван шёл по туннелю, прислушиваясь к каждому шороху. Мысли путались. Что такое «звучание» на самом деле? Почему Светозар ничего не сказал ни про какие грибы? И почему не упомянул о целом городе людей, ждущих спасения?

Туннель ветвился, но был достаточно широк. Теневой пёс Джек бежал впереди, выискивая опасность. Временами попадались следы недавних боёв: опалённые магией стены, бурые пятна крови на камне, разбросанное оружие. И это оружие заставляло задуматься. Вопреки рассказам Ламия о примитивных тварях, здесь валялись не просто заострённые палки. Были и стальные ножи, и даже короткие клинки, явно кованные, а не собранные из хлама. Некоторые были предназначены для метания, другие — для ближнего боя. Но больше всего Ивана насторожили баррикады. Небольшие завалы из камней, поставленные в узких местах. И стояли они не лицом к глубине туннеля, откуда, по логике, должны были наступать крысы, а наоборот — развёрнутые в сторону, откуда пришёл он сам. Словно это крысы оборонялись от нападений из Романуса, а не наоборот.

Увлечённый этими мыслями и ложным чувством безопасности, которое давал разведчик, Иван не заметил под ногами резкого обрыва. Он оступился и с коротким вскриком провалился в узкую, почти невидимую в темноте расщелину.

Камни и земля болезненно били по бокам, но он мгновенно напитал маной теневой доспех. Попытка использовать Теневой Шаг не удалась — не было видно точки для переноса. Пришлось просто падать, отчаянно цепляясь взглядом за мелькающие в темноте выступы. Через несколько секунд спуск стал более пологим, и его выбросило, как из катапульты, в просторную, непроглядную темноту новой пещеры. Он пролетел пару метров в воздухе и больно приземлился на копчик, даже сквозь смягчающую магию доспеха почувствовав удар о холодный камень.

С кряхтением поднявшись, Иван осмотрелся. Абсолютная, беспросветная тьма. Ни синих грибов, ни намёка на свет. Но когда он перевёл восприятие в магический спектр, мир преобразился. Всё вокруг было пронизано пульсирующими нитями магии. И это была его магия. Тьма. Она сочилась из самых глубин под этим залом, тянулась вниз густыми, мощными потоками. Чувство было знакомым — почти таким же, как в Тайном зале, при первой встрече с Тенью. Только здесь это ощущение было глубже, древнее и… печальнее.

Им двигало не разумное решение, а инстинкт, внутренний зов. Он пошёл на ощупь, доверяясь этому тянущему вниз чувству. С каждым шагом воздух становился гуще, насыщеннее знакомой прохладной силой. И вот вдали, в конце очередного прохода, мелькнуло слабое синеватое свечение. А вместе с ним до слуха донеслось тихое, многоголосое шипение.

Иван замер и тут же отправил Джека на разведку. Пёс, словно пытаясь загладить свою предыдущую невнимательность, бесшумно рванул вперёд. И через мгновение открыл картину. В центре обширного зала, освещённого редкими синими кристаллами в стенах, извивалось нечто. Существо с чешуйчатым, переливающимся туловищем и… девятью головами на длинных, гибких шеях. Гидра. Каждая голова по очереди с шипением тыкалась в узкую расщелину в скале, откуда и лился основной поток света. В той расщелине кто-то был. Загнанные в ловушку, маленькие, покрытые шерстью фигурки отчаянно жались друг к другу. Одна из них держала в дрожащих лапках хрустальную лампу, внутри которой пульсировал тот самый синий кристалл.

Увидев это, все сомнения Ивана испарились. Перед ним была не «исчадье ада», а просто тварь, терроризирующая беззащитных. А в ловушке сидели не монстры, а чьи-то дети, жёны, старики. Сердце, закалённое в битвах, но не очерствевшее, сжалось. Он поклялся защищать слабых. И сейчас его долг был ясен.

Но лезть в лобовую атаку, помня урок с кроликом, было безумием. Иван отступил в тень и вспомнил слова Светозара. «Почувствуй. Погрузись. Услышь свою мелодию и мелодию врага».

Он нашёл укромный угол, приказал Джеку не спускать глаз с гидры, и сел, скрестив ноги. Расслабиться, зная, что в двадцати метрах девятиголовый убийца, было невероятно трудно. Но сила, тянувшая его сюда, помогла. Он закрыл глаза и отпустил контроль, позволив внутренней Тьме говорить с ним.

Сначала был лишь хаос ощущений. Потом — глухой, мощный гул, доносящийся снизу, будто сама планета стонала в темноте. Затем он услышал себя. Собственную магию. Она звучала не песней, а скорее суровым, сбивчивым маршем — ритмичным, но с резкими, яростными всплесками. Это было звучание бойца, выживальщика, человека, привыкшего вечно сражаться за жизнь, за друзей.

Через связь с Джеком он уловил и «звучание» гидры. Оно было похоже на скрежет камней, на низкое, хищное урчание, пронизанное голодом и слепой агрессией. Мелодия разрушения и поглощения.

Иван не стал копировать её. Он взял этот диссонансный аккорд, эту ноту чистой хищной мощи, и вплёл её в свой собственный марш. Его внутренняя мелодия дрогнула, изменилась. Она не стала мелодией гидры. Она стала… грознее. Ровный ритм сохранился, но теперь в нём слышались те же металлические нотки неудержимой силы, готовой смести всё на своём пути. Это была музыка не просто бойца, а охотника на хищников.

Он открыл глаза. Страх и неуверенность испарились, сменившись холодной, цепкой решимостью. Теперь он смотрел на гидру не как на непреодолимую угрозу, а как на вызов. Интересно, чья воля окажется сильнее?

Кажется, монстр тоже почуял перемену. Он разом оторвал все девять голов от расщелины и начал медленно поворачиваться, сканируя зал горящими во тьме глазами. Его взгляд скользнул по теням и наконец нашёл Ивана. Тот стоял прямо, с дубиной в руке, и его фигура, окутанная сгустившейся Тьмой, казалась больше и опаснее.

Гидра замерла на мгновение, оценивая. Потом, как по команде, все девять пастей разверзлись, и в них забулькала, накопилась энергия. Одна из голов дёрнулась вперёд — и из её пасти вырвалась не огонь, не лёд, а сгусток сжатого до раскалённого состояния воздуха, молнию, бьющую по слуху. Ударная волна прокатилась по залу, с потолка посыпались камни, и битва началась.

Глава 13. Исток

Маленькую мышь-крысолюда звали Грета. Она родилась в простой, небогатой семье в глубинах подземного города Исток. Всю свою недолгую, но насыщенную жизнь она стремилась к одному: стать сильнее, чтобы защитить своих близких от бесчисленных опасностей Тарацина. Её дар оказался необычайно сильным. Магия воды, которую совсем не многие могли превращать в лёд она чувствовала с рождения, а в её лапках магия становилась не просто оружием, а искусством — смертоносным балетом из ледяных шипов и сковывающей стужей. Сейчас же эта сила была бесполезна. Грета, прижимая к груди двух дрожащих малышей — брата и сестру, — вжалась в холодную стену расщелины. Перед ней, перекрывая выход, извивалось девятиголовое чудовище. Шипение наполняло пещеру, запах гнили и озона сводил с ума. Она уже почти смирилась. Почти.

И тогда появился Он.

Из темноты за спиной гидры возникла фигура. Невысокий для человека, но от этого казавшийся только плотнее, крепче. Он был облачён в доспех, но не из металла, а из сгустившейся, дымящейся живой Тьмы. Он стоял на краю света, отбрасываемого её лампой, и вся его поза, каждый мускул говорили об абсолютной, сконцентрированной мощи. Но странно — он не пугал. От этого чёрного рыцаря не веяло злобой. Сквозь щели в доспехе, сквозь саму магию, Грета, чуткая к «звучаниям», уловила нечто иное: твёрдое, ясное намерение. Защитить. Его сердце, скрытое под толщей теней, сияло чистым, решительным светом.

Её собственное сердце сжалось в комок ледяного ужаса, когда гидра, почуяв нового врага, развернулась. Все девять голов дёрнулись вперёд, и из их раскрытых пастей вырвались сгустки сжатой, раскалённой энергии. Девять ослепительных вспышек, грохот, от которого затрещали стены, — всё это обрушилось на чёрную фигуру, поглотив её в хаосе разрушения. Грета зажмурилась, не в силах смотреть.

Когда свет угас, а грохот сменился звенящей тишиной, она открыла глаза. И выдохнула. Он стоял. Непоколебимый. Его доспех дымился в нескольких местах, но целостность не была нарушена. А потом он начал двигаться.

Это не был бой. Это был танец. Танец абсолютного превосходства. Он метнулся в сторону, исчез в тени и появился уже у боковой головы монстра. Его движение было скупым, экономным, лишённым любых излишеств. Взмах — и чёрное, как сама ночь, лезвие, которого секунду назад не было, вонзилось в чешую. Гидра взревела, яростно и больно. Он уже отпрыгнул, уклонившись от хаотичного удара хвоста, и снова атаковал — с другой стороны. Каждый его шаг, каждый выпад был точен и смертелен. Гидра, вечный хозяин этих пещер, пятилась, шипя уже не от ярости, а от нарастающего, животного страха.

Изменив своё «звучание», вплетя в свою мелодию аккорды дикой мощи гидры, Иван ощутил прилив сил, какой редко испытывал. Мир замедлился. Он видел намерение твари — какая голова куда двинется, где сконцентрируется энергия. Он уворачивался за долю секунды до того, как сокрушительные удары могли его достичь. Его новые тени — уже не просто лезвия, а что-то более острое, цепкое, ненасытное — вырывались из мрака и впивались в плоть монстра, оставляя глубокие, рваные раны, из которых хлестала ядовито-зелёная кровь.

Гидра была сильна. Она десятилетиями впитывала магию Тьмы из глубин Тарацина и обрела с ней сродство. Но то, что пришло сейчас, было не стихией. Это была воля. Воля, облачённая в форму тени и закалённая в бесчисленных битвах.

Одна за другой, с глухим скрежетом и шипящими брызгами, головы гидры отделялись от туловища и падали на камень. Каждое отсечение отзывалось в Иване странным, леденящим резонансом — будто он рубил не монстра, а часть самого подземного мира. Последняя голова, с безумными глазами, метнула в него прощальную, ослабленную молнию, которую он даже не стал парировать, просто приняв её на усиленный доспех. И добил.

Тишина, наступившая после падения массивного тела, была оглушительной. Иван стоял, тяжело дыша, весь забрызганный зелёной кровью. Эйфория от победы и пьянящее чувство новой силы тут же сменились страшной, выворачивающей наизнанку усталостью. Внутри всё горело. Его собственная мелодия, искажённая чужими аккордами, бушевала, рвалась наружу, разрывая магические каналы. Мир поплыл перед глазами. Последнее, что он увидел, прежде чем тьма поглотила сознание, — это маленькую фигурку в светящемся платье, которая выбежала из расщелины и, рыдая от облегчения, бросилась к нему, что-то крича на странном, певучем языке.

Следующее пробуждение было адом. Тело ныло так, будто его пытались разорвать на части изнутри. Каждая клетка горела своим отдельным, яростным пламенем. Голова раскалывалась, пот заливал лицо. Иван попытался пошевелиться и с ужасом обнаружил, что руки и ноги зафиксированы, а сам он погружён по шею в холодную жидкость в каменной ванне.

Сознание металось, цепляясь за обрывки мыслей. Перед глазами проносились спутанные, бессвязные образы: дракон с телом козла бил его по щекам; мать из далёкого, другого мира звала к завтраку; трон из теней звал в свои объятья. — Наследник! Наследник, услышь меня! — доносился чей-то голос сквозь бред. — Ещё пять минуточек, мам… — прохрипел Иван, не понимая, где он. Сильный, но не жестокий шлепок по щеке ненадолго вернул его к реальности. Он с трудом разлепил веки. И увидел… мышь. Большую, почти по пояс человеку, одетую в белый халат. У мыши были умные, чёрные глаза-бусинки и длинные, нервно подёргивающиеся усы. — МЫШЬ! — инстинктивно рванулся Иван, но путы и страшная слабость не дали ему подняться. — Успокойся, юноша! Сейчас не время для паники! — голос мыши был скрипучим, но твёрдым. — Ты на грани. Твоё «звучание» тебя убивает! Новый виток боли, острая, как удар ножа под рёбра, вырвал у него стон. Он забился в конвульсиях, чувствуя, как что-то тёмное и неудержимое рвётся наружу из его же собственной магии. — Ааааааргх! — его крик был полным чистого, животного страдания. — Услышь меня! — настойчиво кричал над ухом голос, который в бреду смешивался с образами кентавров и драконов. — Верни своё звучание! Вырви чужое! Иначе умрёшь!

Разум, бившийся в агонии, с трудом ухватился за эту мысль. Когда приступ немного отступил, оставив после себя дрожь и холодный пот, в голове пронеслось озарение. Аккорд гидры! Он внутри меня. Он меня съедает! — Но как?! — выдохнул Иван, его голос был хриплым от напряжения. — Я не могу… не могу сосредоточиться! — Можешь! Услышь Тьму! Услышь себя! — настаивал мышиный лекарь.

Иван, стиснув зубы, снова закрыл глаза. Сквозь боль, сквозь панику, сквозь желание просто отпустить всё и провалиться в небытие, он начал спускаться. Внутрь себя. Туда, где в тишине пульсировал источник его силы. И там он это почувствовал. Не просто услышал — ощутил.

Его истинная Тьма звучала не маршем, а… медленной, глубокой, бесконечно печальной симфонией. Музыкой вечного покоя, тишины после бури, тени, дающей отдых. А поверх этого, как гром среди ясного неба, как ржавый гвоздь в прекрасной мелодии, гремел и ревел чужеродный аккорд. Аккорд слепого разрушения, жажды убийства и поглощения. Именно он дал ему силу в бою. И именно он теперь, в покое, пожирал его изнутри.

Движениями, полными отчаяния и боли, почти теряя сознание, Иван мысленно вцепился в этот диссонирующий аккорд. Он не был частью гармонии. Он был инородным телом. Собрав всю волю, он выдрал его. Мысленно, с почти физическим ощущением разрыва. На его место он попытался вернуть простые, чистые ноты своей изначальной мелодии. Они не хотели сливаться. Мелодия была повреждена, изранена этим варварским вторжением. Но хоть что-то встало на место. Давление внутри ослабло. Боль отступила, сменившись глухой, всепоглощающей пустотой. И он снова провалился в неё.

Когда сознание вернулось в следующий раз, ад отступил. Он лежал на мягкой, упругой постели, пахнущей сушёными грибами. Путы исчезли. Тело болело, но это была знакомая боль после тяжёлой битвы, а не то разрушительное мучение. Рядом на табуретке, при свете той же синей кристальной лампы, сидела мышь. На этот раз она была одета в коричневый, немного потрёпанный костюм, на голове — чёрная круглая шляпа, а на лапках — аккуратные туфли. В её лапках была книга в кожаном переплёте. Она читала, изредка поправляя очки на носу.

— Эм… здравствуйте, — хрипло произнёс Иван, всё ещё не решаясь поверить в реальность происходящего. — О! Молодой человек, вы пришли в себя! — мышь отложила книгу, и её глаза блеснули искренней радостью. — Я очень рад. — С-спасибо, конечно, но… кто вы? И что произошло? — Ох, простите мою невежливость. Я Боливио, здешний знахарь и, если позволите, наставник по «звучаниям». А с вами, юноша, произошла классическая ошибка новичка, возомнившего себя виртуозом, — его усы дёрнулись с лёгким укором. — Вы вплели в свою основную мелодию аккорды чужого, разрушительного «звучания». Причём весьма мощные. И оставили их в себе после битвы. Такая музыка может постоянно звучать только в телах древних монстров, рождённых этой силой. Человеческое тело, даже столь крепкое, как ваше, для этого не предназначено. Оно начинает разрушаться изнутри. Благо, вы оказались достаточно талантливы, чтобы хотя бы вырвать этот аккорд. Ну и… нам помогла лечебная вода. — Стоп, стоп, — Иван медленно приподнялся, опираясь на локоть. Голова немного кружилась. — Говорите помедленнее, пожалуйста. Я всё-таки только что был на краю гибели. — Говоря просто: чужая сила вас почти убила. Спаслись вы благодаря вашему собственному таланту, моей помощи и вот этой воде, — Боливио указал лапкой на глиняный кувшин у кровати. — Но… почему вы меня спасли? — после паузы спросил Иван, глядя в умные глаза мыши. — Потому что ты спас моих детей, конечно же, — просто ответил Боливио. — Ту малышку, что держала лампу, и её братишку с сестрёнкой. Ты спас Грету. Мою внучку. — С ними… всё в порядке? — в голосе Ивана прозвучала неподдельная тревога. — Благодаря тебе — да. Здоровы и невредимы. Кстати, как тебя зовут, юный спаситель? — Пётр. Пётр Иванович Романов. Боливио медленно кивнул, как будто подтвердил что-то для себя. — Значит, мы не ошиблись. Ты — наследник великого Светозара? — Его очень далёкий потомок, да. А вы… откуда знаете о нём? — О, это долгая история. Её тебе лучше расскажут старейшины. А после… после я научу тебя основам обращения с «звучанием». Ибо смотреть на то, как ты варварски вырвал тот аккорд, было больно моему профессиональному сердцу. — Я был бы очень признателен, Боливио. И… спасибо вам. За всё. — Пустяки. Ты совершил доброе дело — я совершил доброе дело. Баланс вселенной соблюдён, — философски заметил знахарь. — Ну что, чувствуешь силы предстать перед советом? Уверен, там сейчас кипят нешуточные страсти. — Из-за меня? — Иван осторожно спустил ноги с кровати. — Разумеется. Пойдём, поддержишься за моё плечо.

Поселение крысолюдов, носившее гордое имя «Исток», оказалось удивительно уютным. Вместо домов здесь были аккуратные, полукруглые норы-дома из утрамбованной глины и камня, входы в которые были низкими и широкими. Светящихся грибов было меньше, чем в Романусе, но их недостаток с лихвой компенсировали те самые синие кристаллы, вставленные в специальные ниши. Воздух пах не сыростью и плесенью, а дымом очагов, сушёными травами, грибным хлебом и чем-то сладковатым, похожим на мёд.

Повсюду сновали крысолюды. Они были разного роста и окраса, но все выглядели… опрятно. Их шёрстка была чистой и ухоженной, одежда — простой, но сшитой со вкусом и аккуратностью. Никто не падал ниц, не бросался в атаку. На Ивана смотрели с любопытством, с сочувствием, видимо, история уже разнеслась по поселению, с благодарностью, но без тени раболепия или страха. Это был самодостаточный, живой город разумных существ. И глядя на их размеренную, гармоничную жизнь, Иван с горечью подумал, что именно люди из Романуса в этой истории выглядели дикарями и агрессорами.

Вскоре они подошли к самому большому полукруглому зданию в центре поселения. Из-за толстой двери доносились приглушённые, но явно взволнованные голоса. — …не может быть его потомком! Слишком похож на людей из Верхнего города! — Но он открыл Врата! И спас Грету! Разве этого недостаточно? — Люди — зло! Они уже однажды предали нас! Вспомните историю! — Может, просто отправим его обратно? Пусть идёт своей дорогой… — Ему нужно Озеро! Им всем нужно Озеро! Они никогда не остановятся! — Пора положить конец этому балагану, — вздохнул Боливио и, не стучась, толкнул дверь. — Уважаемые старейшины, я привёл нашего гостя. Он в состоянии говорить.

В просторном зале, освещённом большим центральным кристаллом, за круглым каменным столом сидели пятеро крысолюдов. Спор моментально стих, и все взгляды устремились на Ивана. — Здравствуйте, — поклонился Иван, чувствуя, что напряжение в воздухе можно резать ножом. — Здравствуй, юный человек, — ответил самый старший из них, седой мышь с тростью. Его голос был тихим, но в нём чувствовался непререкаемый авторитет. — Прошу, представься. — Меня зовут Пётр Иванович Романов. — Романов… — старейшина обменялся взглядами с коллегами. — Значит, это правда. Я — Альберто. Это мои коллеги: Себастьян, Олефтина, Амелия и Белла, — он указывал тростью на каждого. Все они были одеты с подчёркнутой, даже несколько старомодной элегантностью. — Очень приятно, — ещё раз кивнул Иван. — Присаживайся, Пётр, — предложила Олефтина, мышь в строгом платье цвета спелой сливы.

Когда все расселись, Альберто взял слово. — Скажи, Пётр, как ты попал в Тарацин? И как оказался именно здесь, в Истоке? Иван, не видя смысла врать, честно и подробно рассказал всё: падение в разлом, родник, битвы, встречу с Ламием, историю о «Повелителе», поход за «Алым Смрадом» и своё падение к гидре. — Интересная история, — промолвил Себастьян, мышь с острым взглядом. — И, что важно, честная. Прости нашу прямолинейность, но Амелия обладает даром менталиста. Она проверила твои слова на предмет лжи. Не обижайся — времена слишком опасны. — Я понимаю, — Иван кивнул. Правда ему была не страшна. — Теперь наша очередь, — Альберто оперся на трость. — Мы расскажем тебе историю, на основании которой ты сам сможешь решить, кто тебе лгал — мы или твой друг Ламий.

И Себастьян начал повествование. Его голос, глуховатый и неторопливый, наполнил зал. — Давным-давно, когда Тарацин был молодым и нестабильным, наш народ уже жил здесь. Мы эволюционировали в разумное общество, и многие твари на поверхности тоже обладают зачатками разума. Время здесь течёт иначе, процессы идут быстрее. И вот однажды сюда, случайно, как и ты, попал твой предок. Светозар. Он был могучим магом, но потерянным. Он нашёл нас в глубинах. И мы, видя его доброту и силу, поделились с ним величайшим знанием — знанием о «звучании». Именно оно позволило ему не только выжить, но и открыть путь домой. Он возвращался к нам много раз, учил нас, делился мудростью и технологиями твоего мира. Каждый раз он заставал новые поколения, ибо наши жизни короче человеческих. Поэтому мы завели летопись. Всё записывали. Всё помним.

Себастьян сделал паузу, давая Ивану осмыслить. — А люди? Ламий говорил, что Светозар нашёл и спас именно их. — Не торопись, — вздохнула Амелия. — Люди пришли позже. Случайно, через другой разлом. Мы рассказали им о Светозаре, предложили жить вместе, ждать его возвращения, которое поможет всем. Они согласились. И всё было хорошо… пока они не узнали про Озеро Жизни. — Они возжелали его для себя, — продолжил Альберто, и его голос стал суровым. — Всю воду. Не излишки, которые выходят родниками и которых хватает всем, а всю. Они попытались поднять мятеж, осквернить Озеро, чтобы забрать источник силы. Мы отказали. И тогда, в одну из ночей, люди из Верхнего города, предки нынешнего Ламия, устроили резню. Они перерезали пол Истока, пытаясь прорваться к воде. Нам чудом удалось отстоять святыню. С тех пор Ламий и его клан воспитывают новых людей в убеждении, что мы, крысолюды, — ужасные монстры, жаждущие их уничтожить. Хотя это они пришли как гости и стали убийцами. И с того дня… Светозар больше не возвращался.

Иван сидел, обдумывая услышанное. История мышей была не просто логичной. У неё были доказательства: их развитая культура, знание о «звучании», которому Ламий предлагал учиться через гриб-приманку, их летописи. И главное — следы битв в туннелях, те самые баррикады, развёрнутые в сторону Романуса. Всё сходилось. — А Озеро… — тихо спросил Иван. — Что значит «осквернить»? И зачем им вся вода? Мыши переглянулись. Казалось, они решали, можно ли доверять ему эту тайну. Боливио, стоявший у двери, решил за них. — Озеро Жизни, дорогой Пётр, — это сердце Тарацина в наших землях. Его вода исцеляет почти любые раны, замедляет старение. Но её источник — не просто родник. В глубине озера живёт древнее существо, Хранитель. Некоторые зовут его Кракеном. Он фильтрует воду, насыщает её силой, поддерживает баланс. Если его убить, как хотят люди, чтобы забрать «ключ» к воде, источник умрёт. Вода станет обычной, а затем и вовсе иссякнет. Ламий хочет не просто воды. Он хочет контроля. Контроля над жизнью и смертью. А получив его, он обречёт на вымирание и нас, и, в конце концов, самих себя, ибо нарушит хрупкое равновесие всего нашего мира.

Тишина в зале стала тягостной. Иван поднял голову. В его глазах горело холодное, стальное понимание. — Всё понятно, — сказал он тихо, но так, что слова прозвучали как приговор. — И ты… веришь нам? — осторожно спросил Альберто. — Да, — без тени сомнения ответил Иван. Амелия, сидевшая напротив, едва заметно кивнула — проверка на ложь ничего не выявила. — Отлично! — воскликнул Себастьян, и его хвост нервно дёрнулся. — Я помогу вам, — продолжил Иван, и в его голосе зазвучала та самая сталь. — Никто не имеет права лгать мне и использовать как пешку в своих грязных играх. Но сначала мне нужно научиться контролировать звучание. По-настоящему. Вы поможете? — Конечно! — первым откликнулся Боливио. Остальные старейшины, видя решимость в глазах юноши, молча согласились. — Но сначала нужно восстановить твою мелодию. Нельзя затягивать. Пойдём.

Когда дверь за ними закрылась, в зале воцарилось молчание. — Что думаете, коллеги? — спросил Альберто, глядя на дверь. — Думаю, он достоин своего предка, — сказала Белла, её голос был мелодичным и твёрдым. — В нём есть и сила, и честь. — Слова — словами. Но только поступки раскрывают суть, — покачал головой Себастьян. — Он спас Грету, это да. Но достаточно ли этого? — Если он действительно поможет решить проблему с людьми… может, тогда мы отдадим ему Эхо? — предположила Олефтина. — Нет, — решительно сказал Альберто. — Слишком рано. Пусть докажет свои намерения делами. Мы подарим ему шанс. А там — посмотрим.

Иван же, вернувшись в дом Боливио, первым делом снова лёг на кровать. Теперь не от слабости, а для сосредоточения. Под чутким, требовательным руководством старого знахаря он начал долгую, кропотливую работу: слушать, слышать и, наконец, учиться управлять музыкой своей души.

Глава 14. Урок

— Итак, наследник, — начал Боливио, усаживаясь на табуретку рядом с ложем. — Сейчас мы займёмся восстановлением твоего звучания. Ляг и постарайся расслабиться. Не только тело, но и ум. Отгони все мысли.

Иван послушно лёг на спину, стараясь последовательно расслабить каждую мышцу — от кончиков пальцев ног до тяжелеющих век.

— Хорошо. Закрой глаза и прислушайся внутрь. Здесь, в сердце нашего Истока, рядом с мощным потоком Тьмы, это будет проще. Но запомни главное: в будущем ты должен научиться слышать свою мелодию всегда и везде. Постоянно. Даже во сне. Человек, однажды нарушивший гармонию своего звучания, обречён вечно следить за её порядком. Это цена за вторжение в чужие тональности.

— А что… что конкретно может случиться, если не следить? — не удержался Иван, приподнимаясь на локте, кулаки непроизвольно сжались.

— Тихо, тихо! Расслабиться должен, а не тревожиться! — голос Боливио прозвучал строго, не терпя возражений. — Звучание может деформироваться. Может «провалиться» нота или целый аккорд. Или, что хуже, вплестись чужеродный мотив. И если ты этого не заметишь, то начнёшь неосознанно меняться согласно новой мелодии. Её могут вплести насильно, подчиняя твою волю. А можешь и сам, по неосторожности, подхватить нечто деструктивное, как уже случалось.

— А если я… забуду своё изначальное звучание? — снова встревожился Иван.

— Да ляг ты, чёрт возьми! Учиться нужно не только слышать, но и терпеть! — вздохнул Боливио, потирая переносицу. — Но раз уж спрашиваешь… Забвение своего ядра — это смерть. Но… — он поднял лапу, останавливая новую попытку Ивана подняться. — Но я научу тебя не просто запоминать последовательность нот, а чувствовать их истинность. Пойми: люди меняются. Их цели, принципы, сама суть. И звучание меняется вместе с ними. Это не хорошо и не плохо — это естественно. Но если ты внутренне изменился, а продолжаешь цепляться за старую, отжившую мелодию, то начнёшь разрушаться изнутри. Будешь мучиться диссонансом. Или… — Боливио пристально посмотрел в синеву глаз Ивана. — Или умрёшь. Не пугайся. Мы все в итоге умрём. Смерть — не трагедия, а финальная нота.

— Оптимист, — хмыкнул Иван, ложась обратно.

— Реалист, проживший долгую жизнь. Осознание конечности наполняет смыслом каждый день. А теперь — хватит философии. Закрой глаза. Дыши ровно. И слушай. Не ушами. Душой.

Иван сделал глубокий вдох, пытаясь отогнать круговорот мыслей — и о смерти, и о мудрости Боливио, и о предстоящем труде. Постепенно внешний мир начал отступать. Он, как и тогда, в горячечном бреду, стал мысленно спускаться вглубь себя, к тому самому истоку силы, где пульсировала его Тьма.

— Ай! — он дёрнулся, вырвавшись из полудрёмы. На лбу горело место, куда Боливио щёлкнул его пальцем. — Зачем вы меня ударили?!

— Я сказал: «Закрой глаза и чувствуй». А ты что делаешь? Куда пополз? К источнику? Так ты никогда не научишься слушать себя! Тьма не всегда будет рядом, как костыль! Ты должен слышать свою музыку без её громкого шёпота!

— Не… не нужно идти к истоку? — растерянно пробормотал Иван, окончательно сбитый с толку.

— Нет! Звучание — это не только магия, мальчик! Это твоя суть! Ищи её не в колодце с силой, а в тишине между мыслями! Снова!

Иван, сжавшись от досады, закрыл глаза. На этот раз он старался не «падать» внутрь, а просто наблюдать. Расслабиться. Кровать была такой тёплой и мягкой… Дыхание становилось ровнее… Веки налились свинцом…

— Ай-ай-ай!

Новый щелчок, уже по носу, заставил его взвизгнуть.

— Опять! Ты уснул! Ещё одна попытка — и я принесу кувшин ледяной воды!

— Ладно, ладно…

Шаг за шагом, через сонливость и раздражение, у Ивана начало получаться. Сначала это был лишь хаотичный шум — биение сердца, шум в ушах, отголоски мыслей. Но постепенно, словно настраивая невидимый инструмент, он начал различать в этом шуме структуру. Робкую, обрывистую, но уже мелодию. Он почти ухватил её, почувствовал знакомый, печальный и твёрдый мотив… И тут мелодия оборвалась, рассыпалась в тишине.

— Оборвалась, — с разочарованием выдохнул Иван, открывая глаза.

— Ну конечно, оборвалась! — Боливио посмотрел на него с театральным недоумением. — Ты же её порвал, чтобы выжить! Кажется, я говорил, что ты талантлив? Забудь. Сначала научись слушать целое, а не рвать на части. Продолжай. А я отлучусь. И да — не вздумай заснуть.

Ваня почувствовал, как щёки горят от стыда и досады. Его, «Демона Запада», виртуоза теневой магии, отчитали как нерадивого школьника. Эта мысль задела самолюбие куда сильнее любых упрёков. Стиснув зубы, он снова погрузился в работу.

Время в Тарацине текло странно, но по внутренним ощущениям прошло немало. Когда Боливио вернулся, Иван уже мог уловить первые ноты своего звучания меньше чем за полминуты после погружения.

— Неплохо. Теперь усложним задачу. — Боливио достал из складок одежды небольшой полированный камень и поставил его на стол рядом с кроватью. Проведя по нему лапой, он активировал артефакт. Камень замерцал ровным, холодным голубоватым сиянием. — Попробуй теперь.

Иван закрыл глаза, ожидая знакомого погружения, но… ничего не происходило. Внутри царила непривычная, пугающая тишина. Его внутренний взор, привыкший искать силу в глубине, натыкался на пустоту. Лишь через десять минут мучительного сосредоточения он смог различить самый тихий, далёкий отголосок своей мелодии.

— Боливио, что это?! Он блокирует мою связь с Тьмой!

— Ну конечно, умник! Это сфера антимагического поля. Она заглушает внешние проявления стихий, оставляя лишь чистую суть. Теперь здесь только ты и твоё звучание. Без подсказок, без усилителей. Так и должно быть.

— Вот чёрт… — пробормотал Иван и, стиснув зубы, начал заново.

Они остановились, когда время «настройки» сократилось до пяти минут. Иван был мокр от напряжения, а голова гудела.

— Уже неплохо для первого раза, — признал Боливио, отключив сферу. Облегчённый вздох Ивана был ему ответом. — Но главный урок — впереди. Теперь нужно не просто слушать, а восстанавливать.

Иван сел на кровати, всем видом выражая готовность.

— Чтобы починить мелодию, нужно найти правильную последовательность нот. Единственный способ — «метод тыка». Ты мысленно берёшь возможную ноту, «примеряешь» её к оборванному концу, прислушиваешься к отклику внутри. Если чувствуешь резь, диссонанс, отторжение — пробуешь другую. И так, пока не найдёшь ту, от которой боль утихает, а внутри воцаряется тихая, уверенная гармония. Да, я знаю про твою боль у сердца. Не смотри так удивлённо, я знахарь. Начинай.

Работа оказалась каторжной. Это было похоже на сборку рассыпавшегося механизма вслепую, по одному винтику, полагаясь лишь на тактильные ощущения и внутреннее чутьё. Каждая неудачная «нота» отзывалась внутренним содроганием, кратковременной тошнотой или вспышкой беспричинного гнева. Но под чутким, терпеливым, а иногда и резким руководством Боливио прогресс шёл.

Когда наконец оборванная мелодия замкнулась, издав в сознании Ивана чистый, устойчивый аккорд, он рухнул на подушки, полностью истощённый. Тело горело, будто он пробежал марафон, живот сводило от голода, губы потрескались, а в голове стоял звон от колоссального психического напряжения.

— Вижу, подкрепиться требуется? — спросил Боливио, и в его голосе прозвучала одобрительная нотка.

Иван смог лишь слабо кивнуть, не открывая глаз.

— Что ж, заслужил.

Вскоре в комнату вошли две молодые мышки в лёгких голубых платьях. Они, скромно потупившись, поставили на стол деревянную миску, от которой исходил божественный аромат. Это был густой грибной суп, заправленный незнакомыми, но дразняще пахнущими травами. Иван набросился на еду с жадностью, которой сам не ожидал от себя. Каждая ложка была взрывом вкуса и ощущением живительного тепла, разливающегося по измождённому телу. Он ел, причмокивая и почти рыча от удовольствия, забыв о всяких приличиях. Закончив, он без сил откинулся назад и провалился в сон, глубокий как сама бездна.

Очнулся он от того же аромата. Его снова покормили, и лишь тогда, когда туман слабости окончательно рассеялся, состоялся разговор с наставником.

— У меня… получилось? — осторожно спросил Иван.

— Болван! Сам-то не чувствуешь? Я чему тебя учил-то?! — всплеснул лапками Боливио, но в его глазах светилась усмешка.

— Чувствую. Простите, учитель, — Иван невольно съёжился. — Сколько времени это заняло?

— На восстановление звучания? Около тридцати местных суток. А потом ты ещё столько же отсыпался, приходил в себя. Организм пережил серьёзный стресс.

— Ого… — прошептал Иван, осознавая масштаб потраченных усилий.

— И это ещё быстро! Теперь ты знаешь азы. Воровать чужие ноты ты уже умеешь — инстинктивно. А вот чтобы делать это осознанно и быстро, нужна практика. Много практики. Но основа заложена.

— Большое вам спасибо, Боливио, — Иван встал и склонился в почтительном поклоне.

— Да ну, брось… — старый крысолюд смущённо отвернулся, но по нервно подрагивающим усам было видно, как он польщён. — Ладно, отдыхай и тренируйся самостоятельно. Завтра я свожу тебя в одно место, где ты сможешь отрабатывать захват нот у… сильного источника. И учиться возвращаться к своему звучанию. Это будет твоим основным упражнением.

Последующие часы (или дни — Иван уже перестал следить) он посвятил оттачиванию нового навыка. Он начал верить, что нашёл здесь, в Истоке, не просто пристанище, а настоящее убежище — общество мудрое, честное и цивилизованное, куда приятнее людского поселения.

Глубокий вдох, погружение, тонкая настройка слуха… Внезапно — прикосновение к его руке. Холодное, нежное.

Рефлекс сработал быстрее мысли. Его пальцы стальным захватом сомкнулись на чужом запястье. Он рванулся с кровати, глаза широко открылись, полные мгновенно вернувшейся боевой ярости.

— КТО?!

— Грета… — пискнул испуганный голос. Тут же по его руке поползла ледяная узорчатая корка, сковывая суставы.

— А-а-а! — вскрикнул он больше от неожиданности, чем от боли.

В ту же секунду в комнату ворвался Боливио.

— Что происходит?! Грета! Немедленно сними чары! Сейчас же!

Девушка-крысолюд дёрнулась, взмахнула свободной лапкой, и лёд на руке Ивана растаял, превратившись в струйки холодной воды, окатившие его торс и лицо.

— О чём ты только думала?! — грозно наступил на неё Боливио.

— Простите, простите… — виновато пищила она, пятясь к стене.

— Так это… та самая Грета? Которую я спас? — медленно спросил Иван, разжимая пальцы и отряхивая воду.

— Да, — буркнул Боливио. — Моя непутевая внучка. И если ты посмеешь…

— Дед! — перебила его Грета, но под леденящим взглядом старика тут же умолкла, сжавшись. Иван сглотнул и покачал головой.

— Учитель, я даже не думал ни о чём дурном! Я тренировался, а очнулся от неожиданного прикосновения. Рефлекс, — стал объяснять он, уже владея собой.

— Это правда, Грета? — спросил Боливио, не смягчая тона.

— Д-да. Я… я хотела поблагодарить его за спасение. А вы не разрешали его беспокоить…

— Ну так благодари, а не нападай!

— Спасибо вам, Пётр Иванович, — затараторила Грета, делая изящный реверанс. — Без вас я бы погибла. Ваше благородное сердце спасло три жизни, и мой род в неоплатном долгу перед вами.

— Кажется, теперь я окончательно понимаю, почему вы и совет так мне помогаете, — тихо проговорил Иван. В его глазах исчезла растерянность, взгляд снова стал острым, собранным — взглядом «Демона Запада», оценивающего ситуацию.

— Конечно, благодарность — часть причины, — честно признал Боливио, видя эту перемену. — Но чтобы ты там себе не нафантазировал — помощь наша от чистого сердца! Мы не покупаем тебя, мы возвращаем долг.

— Я понимаю, — кивнул Иван и повернулся к девушке. — Я принимаю вашу благодарность, леди Грета. Но я лишь поступил так, как должен был поступить любой, кто способен на это.

— Вы — настоящий герой! — воскликнула она, и прежде чем кто-либо успел среагировать, стремительно подскочила и чмокнула Ивана в уголок губ. Затем, вспыхнув, выскочила из комнаты.

В наступившей тишине два мужчины стояли, неловко переглядываясь.

— Сделаем вид, что этого не было, — наконец произнёс Боливио.

— Согласен, — буркнул Иван, чувствуя, как уши наливаются жаром. — Я… пожалуй, продолжу тренировки.

— И я дверь прикрою. На ключ.

В следующий раз Боливио разбудил его настойчивым постукиванием. — Вставай, ученик. Завтрак ждёт, а потом — следующий этап.

Грибной суп, который вчера казался пищей богов, сегодня имел пресный, землистый вкус и странную консистенцию. Видимо, организм восстановился и требовал нормальной пищи. Иван, стараясь не морщиться, поблагодарил и быстро опустошил миску.

Они двинулись вглубь пещер, туда, где Тьма струилась уже не скрытыми потоками, а явными жилами по стенам, отливая влажным, глубоким бархатом. Воздух становился гуще, насыщеннее, в нём витал сладковато-холодный аромат, знакомый по целебному роднику, но в тысячу раз более интенсивный.

Вскоре Иван сообразил, куда они идут, и остановился.

— Боливио… Вы ведёте меня к Озеру? К святыне? Вы уверены? Вдруг совет прав, и я… — он не договорил.

— Если ты шпион, — старый крысолюд обернулся, и его глаза в полумгле светились спокойной решимостью, — то убей меня сейчас быстро и без мучений. Или иди дальше и замолчи. Я верю тебе. Моя вера — вот твой пропуск.

Путь закончился у узкой расщелины в скале. Заглянув внутрь, Иван замер, затаив дыхание.

Пещера была огромной. И вся она купалась в мягком, живом, лазурном сиянии, исходившем от озера, занимавшего её центр. Вода была не просто голубой — она была воплощением цвета, глубины и чистоты. Сам воздух мерцал, камень стен отсвечивал изнутри тем же таинственным светом. А в центре этого великолепия, словно его тёмное сердце, покоилось существо.

Огромный кракен. Его размеры заставляли мозг отказываться верить. Тёмная, как космическая бездна, кожа впитывала и в то же время отражала голубое сияние, переливаясь фиолетовыми и индиговыми отсветами. Глаза, каждый размером с дом, светились спокойным золотисто-оранжевым светом, а щупальца, плавно извиваясь в воде, казались живыми горными хребтами. На его лице — если это можно было назвать лицом — застыло выражение безмятежной, почти блаженной умиротворённости. Оно дремало, изредка шевеля щупальцами, и от этого весь грот будто дышал.

— Он бессмертен, — прошептал Боливио, и в его шёпоте звучала благоговейная грусть. — Озеро — его дом. Они — одно целое. Чудо симбиоза. Кракен генерирует невероятные объёмы чистой энергии Тьмы, а Озеро впитывает, фильтрует, смягчает её, превращая в ту самую целительную воду. Это цикл, который может длиться вечно. И благодаря ему Тарацин из хаотичного «пузыря» стал этим… стабильным миром, островком в междумирье. Ламий хочет убить Хранителя, чтобы забрать «ключ» к силе. Чтобы контролировать жизнь и смерть. Он не понимает, что убив его, он убьёт и озеро, а затем и весь наш хрупкий мир. Тарацин схлопнется без этой пары.

Боливио замолчал, смахнув лапой предательскую влагу с глаз.

— А теперь твоё задание. Расслабься. Попробуй «услышать» его. Забери у него одну ноту — ноту титанического, безмятежного покоя, ноту Истока. А затем — ноту спящей, но чудовищной мощи, ноту потенциального Разрушения. А потом верни своё. Научись делать это быстро, чётко, осознанно. Его звучание — это океан. Тебе нужна лишь капля. Но даже капля такого масштаба даст тебе силу и… покажет цену.

Иван кивнул, не в силах оторвать взгляд от величественного зрелища. Он сел у расщелины, закрыл глаза и начал работу.

Нота Истока… Когда она вплелась в его мелодию, он почувствовал, как магические каналы взрываются от прилива силы. Тьма хлынула из него таким плотным, почти материальным потоком, что в воздухе сами собой сгущались тёмные сферы. Восторг от всесилия длился недолго. Тело начало содрогаться, кости скрипели от непосильной нагрузки, сознание затуманивалось. Он едва успел вырвать чужой аккорд, вернувшись к своему, и рухнул на камень, хватая ртом воздух.

Нота Разрушения… Она несла в себе холодное, абсолютное ощущение могущества, права стирать всё на своём пути. Мир казался хрупким, а он — его повелителем. Но очень скоро это ощущение сменилось всепоглощающей, дикой яростью и болью, разрывающей изнутри не только магические пути, но, казалось, саму плоть.

Самым трудным был не захват. Самым трудным было вовремя остановиться и вернуть всё на свои места. С каждой попыткой это удавалось быстрее. Он учился чувствовать тот тончайший момент, когда посторонняя нота из помощника превращалась в убийцу. Он начал запоминать уникальное, грандиозное и спокойное звучание кракена — не чтобы украсть его, а чтобы уважать и, в случае крайней нужды, на мгновение к нему прикоснуться.

— Теперь ты знаешь, как это ощущается, — сказал Боливио, когда Иван, полностью вымотанный, но с ясным взглядом, открыл глаза. — В критический момент ты сможешь вплести в свою мелодию тень его силы. Но помни о цене. Долго ты не выдержишь. Это аварийный резерв, а не оружие на каждый день.

— Я понимаю, учитель. И я… бесконечно благодарен. Это бесценный дар.

— Ха! Ещё бы! Я вложил в тебя часть своей мудрости. Теперь твоя очередь. Реши проблему с Ламием. Положи конец его жажде.

— Я решу, — твёрдо пообещал Иван. В его голосе не было юношеского задора, только холодная уверенность взрослого мужчины, взявшего на себя обязательство.

— Хорошо. Видишь тот проход? — Боливио указал в сторону от озера, туда, где стена пещеры образовывала другой, менее заметный туннель. — Он ведёт к тому самому Алому Смраду. А оттуда — путь назад, к людям. К Ламию. Но слушай: не ешь этот гриб. Я не знаю, зачем он тебя на него посылал, но его намерения явно не были чисты.

— Спасибо за всё, Боливио. Надеюсь, мы ещё увидимся.

— Увидимся. Я буду ждать в Истоке. Теперь иди. Не заставляй старика рыдать, как девчёнку.

— До встречи, учитель. — Иван ещё раз низко, с глубоким уважением поклонился своему наставнику и решительно шагнул в указанный туннель. Впереди его ждал не просто путь наверх. Впереди его ждал выбор. Между людьми, предавшими доверие, и теми, кто это доверие ему оказал. Между ложью и истиной. Между удобной ложью Ламия и суровой правдой Истока.

Глава 15. Игра в тени.

Иван брёл по тёмным туннелям подземелья. Теперь в его груди не было того странного, клокочущего чувства тревоги. Никакие кошки не скребли душу, а тараканы не играли на нервах. Познав и, главное, приняв своё истинное звучание как неотъемлемую часть себя, парень трансформировался. Испытания Тарацина закалили не только тело, но и дух. Он шёл теперь тяжёлым, уверенным шагом, и от одного его вида разбегались местные твари, а не наоборот. Животные, в отличие от людей, инстинктивно чувствуют, когда перед ними — высший хищник. А животная ярость, помноженная на цепкий, холодный разум, делали из графа Романова уже не жертву, а вершину пищевой цепи.

Спустя немыслимое количество суток по странному времени Тарацина он наконец добрался до места, где должен был расти Алый Смрад. Запах, предупреждавший о нём, был слышен за версту. Сильнейшая, удушающая и слезоточивая вонь стояла в туннеле, не ослабевая. Ни теневые доспехи, ни попытки скорректировать звучание для блокировки обоняния не помогали. Приходилось идти, потирая покрасневшие глаза и с трудом сдерживая рвотные позывы, пока наконец источник этого зловония не предстал перед ним.

Гриб был внушительных размеров и рос на небольшом каменном возвышении, будто на троне. От него исходило алое, пульсирующее свечение, гипнотически притягивающее взгляд. Иван замер в нескольких шагах. Всё его существо, отточенное новым умением, кричало об опасности. Здесь что-то было не так. Не просто ядовито или опасно — неестественно.

Осторожно подойдя ближе и присев на корточки, он не стал трогать гриб, а вместо этого прислушался. И услышал. Алый Смрад издавал звучание. Оно было навязчивым, проникающим, как дурман. Мелодия состояла из нот мучительной агонии, слепого преклонения и тотального подчинения. Она требовала обожания и поклонения. Но сквозь этот гимн рабства Иван, уже умевший различать тончайшие диссонансы, почувствовал чужеродный, искусственно вплетённый мотив. И тогда всё встало на свои места.

Гриб был не просто опасным растением. Он был инструментом. В его природное звучание специально, мастерски, были внедрены чуждые ноты — ноты обожания конкретной личности. Того, кто, по легендам, «заботится» о своём народе и ведёт его к светлому будущему. Теперь, понимая механизм, Иван мог противостоять этому внушению. Гриб не мог навязать ему желание пресмыкаться. Но он ясно показал цель: всепоглощающее, не подвергающееся критике обожание вождя. Ламия. Он подчинил себе народ, обещая им новое знание, что спасёт им жизни в этом опасном мире Тарацина. А сам готовил послушных марионеток, которые пойдут за ним куда-угодно.

Недолго думая, Иван совершил рискованную операцию. Он не стал разрушать звучание гриба, а осторожно «забрал» ключевую, вплетённую ноту подчинения, мысленно встроив её в собственное звучание. Это было похоже на надевание маски. Он чувствовал, как его собственная, твёрдая и печальная мелодия искажается, обрастает чужими, льстивыми и покорными. Внутри рождалась искусственная уверенность в гениальности и божественности старейшины Ламия, в абсолютной правильности его пути — пути уничтожения «крысиной угрозы».

«Я уничтожу тебя, Ламий», — негромко, но с ледяной ясностью прошептал Иван. Гнев в нём кипел не столько на самого старейшину, сколько на собственную былую наивность и доверчивость. Что он, граф Романов, прошедший через опасные испытания, остался таким же глупым мальчишкой, каким был в прошлой жизни.

И в этот момент его осенило. Если все жители Романуса находятся под влиянием этой ноты, или подобных ей, внедрённых через гриб или иным способом, то открытое противостояние — путь к бойне. Ему пришлось бы убить всех этих обманутых людей, чтобы защитить Исток. Но есть иной путь. Маска. Он может носить эту ноту-маску при себе, выдавая себя за того, кого Ламий жаждет видеть: за идеальный, подконтрольный инструмент. А параллельно, контактируя с жителями, он сможет делать то, чему научил его Боливио: аккуратно, как нейрохирург, находить и удалять из их звучания чужеродные ноты подчинения, возвращая людям их собственную волю.

Иван оставался на месте долгое время. Он тренировался: вплетал ноту, ощущал, как меняется его восприятие, а затем с усилием вырывал её, возвращаясь к себе. Снова и снова, пока этот процесс не стал почти мгновенным, а сама нота — таким же запомненным инструментом, как и аккорды Кракена. Только теперь он был готов к обратному пути.

Дорога к Романусу показалась бесконечной. Голод и усталость от постоянной манипуляции звучанием тяжело давили на плечи. Когда вдалеке наконец показалось знакомое тусклое сияние грибных ламп, он сделал глубокий вдох и вплёл в свою мелодию ноту рабского преклонения. Его плечи слегка ссутулились, взгляд потускнел, в походке появилась усталая покорность. В таком виде, изображая едва живого, но вернувшегося пса, он пересёк последние метры и предстал перед стражей у входа в поселение.

— Романов! Он вернулся! — крик одного из часовых был полон неподдельного шока.

— Приветствую вас, храбрые защитники Романуса, — прохрипел Иван, делая слабый кивок.

— Мы уж думали, вы… того… — стражник неловко показал рукой на шею и высунул язык.

— Да, был близок… — начал Иван, но его перебил новый крик, несущийся из глубины пещеры.

— Пёёётр! Пётр Иванович!

Это был голос Ламия. Иван поднял голову и увидел, как старейшина, забыв о достоинстве, бежит к нему, размахивая руками. Его лицо было искривлено гримасой, в которой притворная радость боролась с откровенным изумлением.

— Какое чудо! Какое счастье! Я уже и не надеялся! — Ламий схватил Ивана в объятия, и тот почувствовал, как старик напряжённо ощупывает его спину, будто проверяя, реальный ли он. — Как выжил? Что случилось?

— Провалился в одну из нор, старейшина, — начал Иван, опустив взгляд. — Наткнулся на отряд крыс… а потом и гидра вышла.

Лицо Ламия исказила судорога тревоги. — И что же ты сделал?

Иван сделал паузу, глядя на него с наигранным простодушием. — Как что? Убил их. Они же наши враги?

Напряжение в плечах старика мгновенно спало. — Конечно! Конечно, враги! Молодец, настоящий герой! — Он радостно хлопнул Ивана по плечу. — А гриб? Алый Смрад? Нашёл его?

— Да, на обратном пути. И знаете… — Иван притворно задумался, а затем улыбнулся пустой, восторженной улыбкой. — Мне кажется, я действительно стал сильнее и… мудрее. Яснее вижу наш путь.

В глазах Ламия вспыхнул триумф. Он попался. Рыбка клюнула. — Великолепно! Просто великолепно! Да что же это я, героя с дороги не встретил как следует! Пойдём, тебя накормят, отпоют, отмыть надо! Ты наш спаситель!

— Благодарю, старейшина, — покорно склонил голову Иван.

Его отвели в тот же каменный дом. Вскоре принесли всё ту же пищу: тушёное мясо подземной крысы с грибным пюре, грибной суп и чай. Вспомнив слова Боливио о том, что эти неразумные твари — не родственники мышам Истока, а просто местная фауна, Иван без особых угрызений совести быстро и жадно опустошил миски. Голод был сильнее отвращения. Потом была короткая баня в деревянном тазу, воду в котором нагрели маги огня, и долгий, беспробудный сон. Его никто не тревожил, давая организму восстановиться — Ламий берег свой новый «инструмент».

Проснулся парень сам, свежий, выспавшийся и с новыми силами и его тут же встретил помощник старейшины — Ресент, высокий, поджарый и молчаливый мужчина. Он молча поставил на стол еду и удалился за своим господином.

— Ну как, выспался, мой мальчик? — Ламий вошёл с добродушной улыбкой доброго деда.

— Отлично, старейшина! Благодарю за заботу! — Иван одарил его той же пустой, светящейся улыбкой, доедая завтрак.

— Что ж, теперь я жажду подробностей. Не томи старика!

Иван разложил перед ним тщательно подготовленную историю, сплетённую из правды и лжи. Он рассказал о мышином отряде, о встрече с гидрой, о том, как сначала помог крысам её одолеть, а когда те расслабились — коварно добил и их. Затем — о блужданиях, об отчаянии и о чудесном обнаружении Алого Смрада, после контакта с которым к нему пришли «ясность и сила».

— Блестяще! Именно так и должен действовать истинный Романов! — Ламий ликовал. Его план срабатывал даже лучше, чем он мог надеяться.

— Старейшина, могу я обратиться с просьбой? — робко, как ученик, спросил Иван.

— Конечно, дитя моё! Что угодно!

— Я… я всё ещё не чувствую, как открыть портал. Трон молчит, — Иван сделал расстроенное лицо и заметил, как у Ламия беспокойно забегали глаза. — Но мне пришла мысль. Что если я неправильно подхожу? Что если трон должен узнать не только меня, но и… звучание тех, кого он должен спасти? Ваших людей. Может, если я буду медитировать у трона, контактируя с ними, изучая их суть, это станет ключом?

Ламий глубоко задумался, оценивая риски. С одной стороны, допускать кого-либо к трону — риск. С другой, парень находился под полным контролем гриба. Его любопытство можно направить в нужное русло, а сама идея звучала логично для профана. Главное — не сеять сомнения на начальном этапе. Дабы инструмент раньше времени не заржавел.

— Мудрая мысль, Пётр, — снисходительно кивнул он. — Разумно. Твой предок наверняка задумывал трон как инструмент для помощи многим. Хорошо. Я распоряжусь, чтобы люди приходили к тебе, когда ты будешь у трона. Узнай нас получше.

План Ивана пришёл в движение. Теперь его дни были строго разделены. Часы он проводил в пещере с Теневым Троном, внешне углублённый в медитацию, а на деле оттачивая мастерство. Он экспериментировал с нотами, которые уловил здесь ранее: с «целебной» нотой из воспоминаний Светозара и с «разрушающей» нотой самой Тьмы. Первая давалась легче, её можно было удерживать долго, и она приносила ощущение покоя и восстановления. Вторая была подобна дикому зверю — она сулила невероятную мощь, но каждый раз норовила разорвать магические каналы изнутри. Однако упорство давало свои плоды и потихоньку, шаг за шагом ему удавалось держать контроль всё дольше и дольше, пока он не упёрся в потолок своей сущности. Того места, где его человеческое естество просто физически больше не сможет держаться дольше, прервав магию - распадом тела.

Но главная работа велась, когда к трону, по приказу Ламия, приходили жители Романуса для «знакомства». Иван беседовал с ними, касался руки в дружеском жесте, смотрел в глаза — и в это время его сознание, осторожное и точное, проникало в их звучание. Он искал ту самую чужеродную ноту — вибрирующий аккорд слепой преданности Ламию, подавленной воли. Найдя её, он не грубо вырывал, а тонко «растворял», замещая её тишиной или мягким, естественным для человека мотивом самостоятельности. Приходилось разговаривать с ними, исследовать их души, пытаясь понять, а каким человек был до этого варварского вмешательства.

Процесс был небыстрым и требовал колоссальной концентрации. Люди, выходя от него, часто выглядели растерянными, будто очнувшимися после долгого сна. Они не понимали, что произошло, но чувствовали, что внутри что-то изменилось, какая-то вечная опора вдруг исчезла.

— Если у вас появятся вопросы или… станет странно на душе, — тихо говорил им Иван, провожая, — приходите ко мне. Я помогу разобраться.

И они приходили. Уже ночью, тайком, пока обработанный Иваном же стражник у его дома спал мёртвым сном. Разговоры в темноте были похожи.

— Господин Романов… После нашей встречи у трона я будто прозрел. И мне… страшно. Я не знаю, что делать. Всё, во что я верил, стало каким-то чужим.

— Всё просто, друг. Тебе долгое время навязывали чужую волю, вшивали в душу чужие мысли. Я смог это убрать. Теперь ты слышишь себя. Дай себе время привыкнуть. А когда таких, как ты, станет больше, мы решим, как жить дальше. По-настоящему.

— Спасибо вам… Нам говорили, что Светозар был как бог. Видя вас, его кровь, я начинаю верить в это не из страха, а от сердца.

Атмосфера в Романусе начала меняться почти ощутимо. Восхваляющие, покорные взгляды сменялись растерянностью, а затем — глухим, неосознанным брожением. Ламий, поглощённый мечтами о предстоящем походе на Озеро, предпочитал этого не замечать, списывая на усталость или подготовку. Он ждал, когда его идеальное оружие — Иван — наиграется в свои медитации и поведёт народ на решающую битву.

Но оказалось, что в Романусе были и другие. Не те, кого подчинили, а те, кто смог противостоять. Они смотрели на Ивана иными глазами — глазами оценивающих игроков. И однажды один из них сам пришёл в пещеру трона, когда вокруг никого не было.

— Здравствуй, Пётр, — мужчина с седыми, жёсткими волосами и острым взглядом остановился в шаге. Его голос был тихим, но в нём не было и тени подобострастия. — Меня зовут Теодор.

— Здравствуйте, — нейтрально ответил Иван, чувствуя в нём силу и отсутствие чужих нот.

— Можно не играть в церемонии, Романов. Я знаю, что ты не под контролем Ламия. И я видел, что ты делаешь с людьми.

Иван медленно поднялся с трона. В его взгляде не было ни страха, ни удивления, только холодная готовность. — И что же вы хотите? Если вы знаете, но не сказали Ламию, значит, вам есть что предложить.

— Умён, — на губах Теодора мелькнула усмешка. Он непринуждённо сел на камень, приняв позу собеседника, а не подданного. — Тогда послушай. Я с Ардиана. В моём мире каждый ребёнок умеет чувствовать и защищать своё звучание. Поэтому, попав сюда, я стал для Ламия неуязвим. Но мы нашли… способ существования, компромисс другими словами. Я живу здесь, не мешаю его играм, иногда спорим с ним. Знаешь, тиранам иногда хочется поговорить с тем, кто не льстит. Он считает это своим великодушием. — Теодор хмыкнул. — Он рассказал мне про Озеро. Про бессмертие для «избранного народа» — нас, конечно, под его мудрым водительством. Он искренне верит, что твари недостойны жизни, а люди — вершина творения, призванная править. И, что парадоксально, он по-своему заботится об этом стаде. Кормит, защищает, даёт цель. Но жажда абсолютной власти перевешивает в нём всё.

— Вы знаете, что Озеро — живое? Что его смерть убьёт и Тарацин? — спросил Иван.

— Догадывался. Ламий же живёт мечтой, а я — реальностью. И альтернатив у меня не было. До сих пор. — Взгляд Теодора стал острым, как клинок. — Теперь я вижу путь. Скажи, какова твоя истинная цель?

Иван не стал лукавить. — Освободить этих людей от власти Ламия. А после — предложить им выбор. Тем, кто захочет, — место в моём мире, под моей защитой. Кров, пища, дело. Или свобода уйти. Я ищу союзников, а не рабов.

— Честно. По крайней мере, лучше, чем вечное прозябание здесь или участь в стаде Ламия. Я могу помочь тебе. Не как последователь, а как союзник. Я знаю этих людей, могу сплотить тех, кого ты «разбудил». Но если в твоём мире мне будет не по себе, ты поможешь найти путь на Ардиан.

— Договорились, — твёрдо сказал Иван и протянул руку.

Теодор пожал её — крепко, по-мужски. Союз был заключён.

С этого момента работа пошла в разы быстрее. Теперь у Ивана был не просто поток растерянных одиночек, а начинающаяся организация. Теодор, пользуясь своим авторитетом и знанием людей, незаметно соединял «пробудившихся», готовя их к будущему выбору. Доверие к знакомому лицу работало куда лучше, чем к долгожданному наследнику бога, но всё же чужому иномирцу.

И вот наступило то самое утро, когда Ламий, уверенный в своей окончательной победе, решил, что время пришло. Он повелел собрать всех жителей Романуса на главной площади у трона. Начинался «Великий Освободительный Поход» против крысолюдов Истока. Игра в тени подходила к своей решающей стадии.