РОКОВОЙ ОТРОК девятнадцатая глава

Роковой отрок 19 глава

19 глава

Клеоник шел от царицы очень расстроенный, а шут Меньшикова уже ожидал его у ворот монастыря. Улыбка до ушей, а глаза сверлят насквозь:

- Что ж ты молодец не весел, что ж головушку повесил?

А Клеоника, каквсегда, при плохом настроение, мучил насморк. Он полез в обшлаг рукава за платком. Но платка не было.

- Ну что, согласилась все-таки старуха написатьписьмо в защиту Меньшикова? - усмехнулся шут. Он думал, что монах письмо ищет. А тот уже из другого обшлага вытащилплаток и высморкался.

- Как бы не так, - отозвался Клеоник, после того, как опорожнил свой нос. - она хочет идти к Петру сама, а про письмо и слышать не желает.

- Видать, ты, батюшка, убеждать-то не умеешь! - подъязвил шут. - Как же верят тебе твои прихожане?

- Да уж старался, - не замечая насмешки, ответилКлеоник. - да царица мне не очень-то благоволит. Невзлюбила она меня, а за что, неизвестно.

Клеоник продолжал чистить платком свой нос, похожий на огромную красноватого цвета каплю.

- Да больно уж ты забавный, несерьезный! - воскликнул шут, наблюдая за его манипуляциями с платком.

- А ты? - обиженным тоном произнес монах.

- Мне-то по штату положено забавлять, а у тебя совсем иные цели!

Клеоник оскорбленно сжал губы.

А шут продолжал, как бы не замечая его обиды:

- Да неужто ты не понимаешь, ну придет царица к его величеству, а он не в духе. Выслушает да забудет, а то и назло сделает. А письмо прочтет, отложит, потом еще раз прочтет.

- Да меня царица почти выгнала, я уж и не знаю, примет ли она меня в иной день.

- Тьфу, черт! - раздосадовался шут. - Да какой же тогда духовник из тебя?

Клеоник истово закрестился:

- Зачем ты сюда нечистую силу приплетаешь? Говорю же тебе, не все в моей воле.

- Да-с, - шут почесал в затылке. - придется мне самому заняться этим делом вплотную. Ну, а тебе меньшиковские денежки улыбнулись! Впрочем, ты мне еще понадобишься, когда нужно будет писать текст. Сможешь?

Клеоник оживился. Деньги ему были очень нужны, особенно теперь. Царица на днях уезжает. А в Москве она найдет себе другого духовника. А он остается не у дел. Не везет греку в этой холодной стране. И простудился основательно. Теперь чуть холод, и начинается его тяжкая жизнь. Духовное начальство уже давно смотрит косо на его бесконечные насморки. Они очень мешают службе. Надо перебираться в более теплые края. Но для отъезда нужно накопить денег. А где их теперь накопишь? Поэтому расстался он с шутом, имея надежду в душе.

А тому пришлось-таки лезть в логово Долгоруких.

Алексей Григорьевич встретил его сурово:

- Что тебе надобно, паяц меньшиковский? Уж не шпионить ли ты пришел?

- Избави боже! - воскликнул Лукьяныч.

Он специально вырядился во все ветхое, сам выглядел невидно, да и на лицо напустил такой жалкости, что обвинить его в притворстве было трудно.

- Да разве Ваша светлость после моих колкостей в Ваш адрес, посмел бы я придти к Вам с каким-либо прошением или просьбою, а уж тем паче, как шпион...? Я понимаю, что Вам трудно простить обиды, которые извергали мои поганые уста...

Алексею Григорьевичу понравились такие покаянные речименьшиковского шута. Было время, когда тот доставал его своими дерзкими репликами и стихотворными эпиграммами. Хотелось убить паяца. Но тот смело ходить по двору и трещал, как сорока свою устную пачкотню, будучи под крылом хозяина. И Долгорукову приходилось только скрежетать зубами. А теперь этот шут у его ног. Можно рассчитаться за все обиды сполна и сразу же. Да только перегорели они.И вряд ли принесет удовольствие отмщение их. И у шута и у его хозяина зубки-то затупились.

Алексей Григорьевич усмехнулся:

- Да что я не понимаю что ли, ты как пес служил своему хозяину за обсосанный им мосол. Тут все ясно. Но теперь-то что ты от меня хочешь?

Лукьяныч выслушал обидные слова и не один мускул не дрогнул на его лице:

- Светлейший, я понял, что лодка Меньшикова скоро потонет, и мне нужно прибиваться к какому-то берегу. И я хоть и пес, как вы изволили выразиться, но не цепной. Мне нужно дальше жить.

- Да, ты прав, - самодовольно улыбаясь, ответил Долгорукий. - правление Меньшикова закончилось. В месяц с ним будет покончено. Мы сгноим его в Петропавловском каземате.

- Это все ясно, врага своего вы не пожалеете, но вот подобраться к низвергнутому льву вам сложно, кусается он, и лапы у него когтистые. Может напоследок так садануть, что и мокрого места не останется!

Долгоруков скривился, как будто взял в рот лимон и пробормотал:

- Да не так уж он и страшен, дело времени.

Его начал раздражать этот шут с его страшилками:

- Что тебе надобно от меня, смерд?

- Да разве я холопского звания? Сами знаете, чтомой род такой же древний, как и ваш!

- А что толку-то? - выкрикнул Долгорукий.- Ты сам древний боярский род предал, паяцем у Сашки-пирожника стал!

У Лукьяныча задрожали губы, но он справился с этой обидой:

- А вы разве забыли, что сделал с моим родом царь Петр 1, когда мои деды хотели не допустить его на трон, поддерживая царицу Софью. Вы Долгоруковы были в стороне, вот и уцелели поэтому.

Алексей Григорьевич ответил с усмешкою:

- Зато никто из Долгоруковых не стал потом кривляться и потешать убийц своего деда и отца, как ты.

- Надо было выживать... - только и смог сказать Лукьян на эти обвинения. - Но вот пришел час, когда Меньшиков заплатит за кровь и слезы моего рода.

Долгорукову это понравилось. Он обрадовался. Вот так невольно обрести в своем злейшем враге соратника, это находка.

Как только шут попал на улицы Петербурга, он понял, что у Александра Даниловича нет уже никаких шансов выкарабкаться. Везде только и разговоры об аресте Меньшикова. Люди рассказывали друг другу об этом без сочувствия и почтения, а со смехом и издевками. А страха перед светлейшим и в помине нет.

Понял Лукьян, что пришла его пора. Хватит ему раболепствовать перед своим обидчиком. Конечно, стыдно пинать ногами лежачего и предавать человека, который положился на него в своей последней надежде. Но с какой стати он, Лукьян, потерявший все и унизившийся до самой последней степени, должен слизывать слезы со щек злодея.

- Что же вы, Алексей Григорьевич, до сих пор не можете расправиться со своим врагом, ведь сейчас власть в ваших руках?

- Никак не уломаем царя, чтобы применил к Меньшиковусамые крутые меры.

- А зачем уламывать да уговаривать? Надо сделать так, чтобы у царя иного выхода не было.

- Это легко сказать, кто же этого не хочет? Да как?

- Да ничего более легкого нет! - пожал плечами шут, и его рот скривила злорадная улыбка.

Долгорукий взглянул в глаза Лукьяна, и ему самому стало страшно.

В тот же день шут снова оказался во дворце Меньшикова. Снова оказался с ним наедине с глазу на глаз. Главное, былоне выказать распиравшую егорадость будущей мести. Тот план, который они с Долгоруковым наметили должен сработать.

Конечно, и раньше Лукьян мечтал о мести. Но вот она близка. Растревожил его разговор с Долгоруковым. Помнил Лукьян свой позор всю жизнь, жег он его. Но нужно было жить. При Петре Великом любое противодействие с его стороны сразу же покаралось бы смертью. Следил император за детьми и внуками тех, кто участвовал в стрелецком бунте. В царствование Екатерины и теперешнего Петра, как-то тиха была искорка, незлобива, и вот раздул ее Долгоруков до огонечка, и не может теперь спокойно смотреть Лукьян в глаза Александра Даниловича, содрогается его душа...

А тот, как ни в чем не бывало, ждал от шута новостей. И выложил Лукьян светлейшему, что говорит о нем люд петербургский. Ходили ходуном желваки княжеские, морщил он брови. Терпел недолго. Выкрикнул:

- Я что, для того тебя посылал, чтоб ты мне всю хулу черни передал? Мне этого не надобно! Что Долгоруковы? Какие козни противу меня строят?

- Опять будешь сердиться, коли снова я правду буду говорить.. - промолвил Лукьян.

- Это совсем другое дело! Мне надобно знать, что мне враги готовят?

- Да, ничего особого не готовят. Мне об этом не говорено. Но давно бы с тобойчто-нибудь сделали, ежели бы государь не был против. Только воля императора их и останавливает.

Расчувствовался Меньшиков при этих словах, даже слеза скатилась на щеку. Надежда на лучшее забрезжила в сердце. Сейчас, главное переждать. Успокоится все, и, глядишь, начнет он снова потихонечку подниматься в горку, а там...

Лукьян видел умиротворенное лицо светлейшего, его умиленную слезу, но не сочувствовал ему. Теперь он понял окончательно, что ждать нельзя, а то Петр 2 и в самом деле простит Меньшикова, и тот не ответит за свои деяния.

- Что ж, Александр Данилович, давайте напишем письмо императору, как бы от ваших друзей, и в нем откроем глаза государю на Долгорукого и его сотоварищей, на их козни противу вас.

Теперь Меньшиков не очень-то активно откликнулся на предложения шута:

- Може быть само по себе рассосется, раз такое дело. Ведь государю надоедать тоже не резон.

- - Смотрите, смотрите, ведь они близки к царю. Каждый день что-то нашептывают на ушко, и качнутся весы не в вашу сторону. А вам и оправдаться нет возможности.

Подумал немного Меньшиков, вздохнул тяжко и махнул рукой:

- Ну, давай, хуже-то не будет. Когда напишешь, покажи письмо мне.

Обрадованный бежал Лукьян к Исакиевскому собору, при котором в комнатушке, похожей на келью, жил Клеоник. Ну, Александр Данилович, мстительно думал он, теперь ты у меня в руках. Уж вот теперь не вырваться тебе из моей хватки. Постараюсь я поставить на твоем благополучие крест.

По пути забежал в москательную лавку и закупил бумаги, чернил и гусиных перьев. Работы у них с Клеоником будет до поздней ночи...