РОКОВАЯ ПЕСНЯ

ВЕСЬ РОМАН

РОКОВАЯ

ПЕСНЯ

РОМАН

ПРОЛОГ

Холодная зима наступала, завораживала всех проходящих и тех, кто смотрел с окна, закружила снежинки, убаюкала дубы и березы, и начала вести себя по-своему, так, как сама захотела: пускала метель, бури, издевалась над прохожими, засыпала участки, замораживала водоемы, рассыпала снег, что соль, использовала жаргон в завывании. Зима была только так. За окном шумел ветер, а дети еле шли в школу, автобус тяжко ехал заполненный людьми, и пускай посвистывая, но все же, начинал движение, некоторые заводили машины, уезжали на работу, а некоторые даже пешком шли до места работы. Темные, зимние улицы освещались большими фонарями, что стояли криво и косо, видно поставлены на скорую руку, в малые сроки. Город нехотя, но все же, зевая, потягиваясь открывал глаза, вставал и мучал сам себя. Эх-х-х, люди…

Мальчик читал Достоевского… Знакомьтесь, Гриша 12 лет. Григорий Константинович Рыбин хочет писателем стать в будущем. Уже есть малые наброски и даже маленькие, но все равно рассказы. Вот один из них:

«Федя недавно получил двойку, но совсем не знал, как ее скрыть от родителей. Федька решил вырвать страницу с дневника и переписать расписание. После того, как он это ловко прокрутил никто о двойке не узнал, пока…

На следующий день, Федя пришел домой, и мама его на ругала за то, что он получил двойку, и в двойне за то, что он ее скрыл.

После этого Федя и понял, что лучше никого не обманывать, а просто признаться в том, что облажался и получил плохую оценку».

Мальчику препятствует его учеба и отец, Константин Алексеевич Рыбин. Тот постоянно бухой говорит сыну: «Да у тебя [ик] ничего не получиться [ик]». За вроде бы хорошим, рабочим и крепким мужчиной, скрывается предатель, который предаст всех своих за литр водки… или самогонки… иль того худей за трое бутылок пива… сдаст и себя и своих…

Мать Гришки-то хорошая женщина-с, да ее уважают везде, знатная женщина, но в семье она совсем-с другая, не такая-с, как на работе, такая беззащитная… боящаяся… слабая… не авторитетная… Она ничего не сможет поделать со своим мужем пьяницей. Кстати зовут-с ее Мария Ивановна Рыбина.

ЧАСТЬ П Е Р В А Я

Григорий пытался сосредоточиться на сюжете своей повести, но снова знакомый, пропитый силуэт появился в дверном проёме его комнаты:

-Че [ик] делаешь?! – сказал бухой отец.

-Повесть пишу! Уйди! Дай сосредоточиться! – сказал сын, не отрываясь от ручки с тетрадью в набросках.

-Ты [ик] как со мной [ик] разговариваешь?! Сейчас [ик] втащу тебе! [ик] Уроки учи!

(Григорий закрыл дверь, а потом и защелкнул).

Мать кричала на отца, но ее крики были бесполезны… Она продолжала отбирать у своего супруга бутылку с алкоголем, - все тщетно. Крики продолжались до тех пор, пока муж не ударил свою жену. Мать позвонила в полицию, но как всегда, как мы уже знаем и как мы уже привыкли полиция, не приехала на вызов…

Григорий Константинович вышел на улицу. В голове его размышления: «Хочу жить также беззаботно, как в детстве. Нет! Это - не беззаботно, это – наивно!»; «Неужели мы живем, чтобы, умереть? Нет! Быть данного не может!»; «А кто писатель? А кто прозаик? Непонятно…»; «А если бога никто не видел, - это значит, что его нет?»; «Все мучительное бесконечно долго длиться, как моя жизнь…». Его размышления были и про смерть отца, он даже вспомнил фразу одного из Карамазовых с романа Достоевского: «Кто не желает смерти отца?.. Все желают смерти отца».

Гриша вернулся в свой скудный, не примечательный и ветхий дом. В зловещий лик отца светил тусклый свет от лампы в коридоре, которая там кажись раньше начала жизни самого Григория. Отец заговорил:

-Что? Вернулся домой?

-Я тебя не понимаю, – ответил Гриша, - зачем ты это сболтнул?

-Эй, малолетка, я сам буду решать, как мне базарить, оборзень!

Григорий ушел и закрылся в комнате, ему безразлично на своего мерзкого, противного и бухого отца.

Мальчик окинул глазами шкаф взял книгу «Евгений Онегин» и продолжил читать недочитанное:

ГЛАВА ШЕСТАЯ

I

Заметив, что Владимир скрылся,

Онегин, скукой вновь гоним,

Близ Ольги в думу погрузился,

Довольный мщением своим.

За ним и Оленька зевала,

Глазами Ленского искала,

И бесконечный котильон

Ее томил, как тяжкий сон.

Но кончен он. Идут за ужин.

Постели стелют; для гостей

Ночлег отводят от сеней

До самой девичьи. Всем нужен

Покойный сон. Онегин мой

Один уехал спать домой.

Он закрыл книгу предварительно положив туда закладку чтобы не забыть страницу, на которой он читал свою старенькую, плешивую и уставшую книгу…

Он захотел написать свой стих… погрузился в думу… и думал: «Про что мне написать ж? Про отца? Пускай». Так и писалось про старого, ненавистного и глупого отца:

Плешивый, старый мой отец,

Ты не мудрец!

Ты просто жаба.

Я ненавижу так тебя,

Мой не любимый папа.

Для первого стиха, - вполне не плохо, но:

Отца и мать

Надо почитать.

Поэтому – осуждаем, можно было и без этого нарушения Закона Божьего, а веровать в Иисуса очень важно.

Сын прочитал свое творение отцу и продекламировал: «Отец – подлец!». Сделал он не просто раз да продекламировал трое раз: «Отец – подлец! Отец – подлец! Отец – подлец!».

После выходки сына последовала незамедлительная реакция от отца. Скажу более начал он негодовать (если можно так выразиться) еще до того, как сын окончил-с. Ремень оказался очень жестким для Гришки, аж уши заворачивались, и сердце бешено колотилось словно дрель, но Гриша был доволен, доволен всем, что провернул и даже тому, что вывел из себя отца.

Пришло время засыпать. Завтра в школу. И будет новый день, наполненный сложностями и обыденностями. Все будет тускло и скучно.

II

Ранним зимним утром в 7:25 Григорий встал с кровати, с потрепанной и старой кровати. Кровать проскрипела и чуть ли, не сломавшись все-таки вытерпела это издевательство.

Зима заворачивалась во снегу, метель свистела за окнами, белизна неописуемая, буря… замороженные еще прошлыми днями зимы водоемы хотели изливаться водою, но не могли изливаться никак. За место этого Гришке хотелось теплого солнца, теплого одеяла, матраса, подушки и поспать…

Григорий начал одеваться, взял шорты и футболку, после того, как он их одел, взялся за носки и брюки, потом рубаха и заканчивая пак жилетка с бабочкой. Бабочка уже была на надрыве: тоненькие ниточки, что держали ее аккурат возле шеи Григория Константиновича, были измотаны до нельзя. Выглядели худо, словно после блокады еще тогда Ленинграда; Жилетка будто позапрошлогодняя, не в том, что старая дело, как в том, что малая до ужаса, как на лягушку шили. Да и верно десять Гришке было, когда ему купили эту жилетку. Носки дырявые, как сыр, только по ним еще мышки не бегали, но как будто это легко воплощается. А брюки! а брюки… они все в катушках, старые, но на вырост брали. Еще годика два – Гриша до них дорастет.

Григорий одел теплые штаны и куртку, взял заранее собранный портфель, забрал с ключницы ключи, открыл дверь, вышел, закрыл дверь. Гриша спускался с лестницы подъезда, но вспомнил, что оставил наличные дома. Повторился тот же сюжет, но в обратную сторону. Вот Григорий уже снова спускается. Гриша вышел из подъезда и пошел на остановку. Когда пришел он на остановку еще темно было. Как обычно он сидел на лавке запутавшись в своих абстрактных мыслях, как вдруг его окликнули: «Гриха!» - прозвенело протяжно, хорошо узнаваемым голосом. Это был Жаркин Илья. Его друг и по совместительству одноклассник. А за сим, когда Илья подходил к Грише прозвенел еще один голос: «Эй, лохи» - закричал Даниил Веронин. Веронин Данька – это обычный парень, который возомнил себя хулиганом, но коим по факту-с не является.

Веронин Даниил подошел к Рыбину Гришке и Илье Жаркину и начал их щемить, как это сейчас прозывается:

-Жареная Рыба, деньги есть, бестолочи? – спросил Веронин Даниил.

-Ты че совсем обозрел? На жизнь глазами лежачего полицейского хочешь посмотреть? – сказал бодро Илья.

-Че ты мне сделаешь? Малявка! – уверенно сказал Даниил, но внутри сознавал, что слабее своего оппонента.

Резкий удар прилетел в лицо Веронину от Ильи в тот момент, когда Григорий начал-с говорить: «Парни, остановитесь, плохо всем будет!». С лица Веронина потекла слабая струя крови. Пошла драка… месиво… забив… стрела… как только это не назвать. Два оппонента начали душить и беспощадно бить друг друга. Из-за физических параметров или из-за того, что Жаркин Илья напал первым на Веронина, Даниил проигрывал. И под радостное улюлюканье толпы завязался хриплый диалог двух бойцов:

-Что, ты добился своего?! – спросил Жаркин Илюшка.

-А ты прям много получил?! – ответил хрипло и задыхаясь Веронин.

Затем после этих двух фраз в диалог включился Рыбин Гриша:

-Да что ж вы делаете?! Бесы! – кричал Гриша.

-Что надо то и делаем! – хамовато ответил Илья.

-Остановились! – вскрикнул Григорий и параллельно столкнул ногой Жаркина с Веронина.

В то время их автобус подъехал. Этот автобус был уже стар и потерт число «48» красовалось возле лобового стекла.

Через пять с лишним минут ребята приехали в школу. Только они сняли куртки, теплые штаны и шапки, зазвенел звонок на урок. Первый урок математика и сидели его с унылым и уставшим лицом под подобные задачи: «Найдите значение выражения |7x + 8| + 3x при x = − 6», «Перед мужским баскетбольным турниром измерили рост игроков баскетбольной команды. Оказалось, что рост каждого из баскетболистов этой команды больше 185 см и меньше 210 см. Выберите верные утверждения и запишите в ответе их номера. 1) в этой баскетбольной команде обязательно есть игрок, рост которого равен 180 см. 2) Разница в росте любых двух игроков этой баскетбольной команды составляет больше 25 см. 3) Рост любого баскетболиста этой команды меньше 210 см. 4) В этой баскетбольной команде нет игроков ростом 180 см» и тому подобное.

Вторым уроком оказался Русский язык там было сочинение на тему весны потому что весна уже скоро. Гриша аж рассказ Зубарева Егора выучил поэтому его просто переписал. А переписал он рассказ «Вечерняя Весна с Вдохновением»:

«Легкий дождь капал мне на голову, ветер обдувал поры бежевой кожи, а лужи наполнялись пресной водой, и смешивались с песком, темная улица освещалась только старыми и тусклыми фонарями, которые выцвели за зиму.

Я шел и записывал все в тетрадь, и получался полноценный текст. Тетрадь толстела, ручка кончалась, текст становился больше:

«Весна пришла, только не красна еще… будет красна, - напишу еще. На улицах только лужи да слякоть, ни черта сухого даже ни чертика малого…

Темная улица со стройными обветшалыми фонарями, хлипкими домами, глубокими лужами и многотонной слякотью окружает меня. Я дышу свежим воздухом, и наслаждаюсь темной тишиной теплого вечера».

Весна… весною хорошо. Писал, писал и понял: Весна с вдохновеньем!».

После того, как он закончил писать сдал тетрадь и пошел в столовую. Пока он шел задумался: «А правильно ль я сделал? Может я зря выставил чужое за свое? Да! Но уже ничего не поделать с этим». Пока размышлял он на эту тему дошел до столовой. Повара даже подумали, что он прогуливает и хотели его приволочь в класс, но потом Гриша просто объяснился. Ему навалили еды в тарелку, и он принялся за трапезу. «Сухая, разогретая в микроволне курица… что может быть хуже?!», - думал он. «Только каша в школьной столовой!» - воскликнул про себя Гриша.

Столовая потихоньку начала заполняться школьниками, их становилось все больше и больше, в конце концов, не добив все место возле буфета и места за столиками все разошлись по своим третьим, шестым, седьмым классам.

За сим снова урок-с. На этот раз это был урок литературного чтения. На минуту самый любимый-с урок Григория. Дети начали доставать подставки, ставить учебники, их открывать, слаживать руки на друг друга. На нужной странице оказалось стихотворение Лермонтова «Нищий»:

У врат обители святой

Стоял просящий подаянья

Бедняк иссохший, чуть живой

От глада, жажды и страданья.

Куска лишь хлеба он просил,

И взор являл живую муку,

И кто-то камень положил

В его протянутую руку.

Так я молил твоей любви

С слезами горькими, с тоскою;

Так чувства лучшие мои

Обмануты навек тобою!

Это стихотворение понравилось Гришке, оно было какое-то близкое, понятное, родное. Ну и понятно! Родной ведь ж поэт! Лермонтов!

Когда дети перевернули страницу было стихотворение Николая Некрасова «Размышления у Парадного Подъезда» (стихотворение слишком большое для моей книжки, - процитирую одну строфу):

Впрочем, что ж мы такую особу

Беспокоим для мелких людей?

Не на них ли нам выместить злобу? —

Безопасней… Еще веселей

В чем-нибудь приискать утешенье…

Не беда, что потерпит мужик;

Так ведущее нас провиденье

Указало… да он же привык!

За заставой, в харчевне убогой

Всё пропьют бедняки до рубля

И пойдут, побираясь дорогой,

И застонут… Родная земля!

Назови мне такую обитель,

Я такого угла не видал,

Где бы сеятель твой и хранитель,

Где бы русский мужик не стонал?

Стонет он по полям, по дорогам,

Стонет он по тюрьмам, по острогам,

В рудниках, на железной цепи;

Стонет он под овином, под стогом,

Под телегой, ночуя в степи;

Стонет в собственном бедном домишке,

Свету божьего солнца не рад;

Стонет в каждом глухом городишке,

У подъезда судов и палат.

Выдь на Волгу: чей стон раздается

Над великою русской рекой?

Этот стон у нас песней зовется —

То бурлаки идут бечевой!..

Волга! Волга!.. Весной многоводной

Ты не так заливаешь поля,

Как великою скорбью народной

Переполнилась наша земля, —

Где народ, там и стон… Эх, сердечный!

Что же значит твой стон бесконечный?

Ты проснешься ль, исполненный сил,

Иль, судеб повинуясь закону,

Всё, что мог, ты уже совершил, —

Создал песню, подобную стону,

И духовно навеки почил?..

«Вот б стихотворение Зубарева иль маленькую поэмку!» - думал Григорий – «Вот б «Зимнее утро» иль «Восьмидневное что-то» или другое его произведение». И таки спросил он: «Алла Геннадьевна, можно ль я читать то, что сам хочу». Алла Геннадьевна в ответ: «Да, но только культурную поэзию». Вот Гриша достал сборник Егора Александровича и начал про себя дочитывать поэму «Восьмидневное что-то»:

6 день

(1)

Я не часто

пишу, как Есенин,

но сегодня

я так напишу.

Я обновлять сени

спешу.

А деревенский быт,

всегда, всегда,

всегда звучен ударами копыт.

(2)

Есенин? Маяковский?

Что во мне твориться?

Я что,

меняю свои лица?

И что

во мне кипит?

Может чайник,

а может само быт.

(3)

Да настроение меняется

три раза, в пять минут.

То Есенин, то само быт,

а сейчас и подавно

что, - не разберу.

Давай-с попробуем

найти мне равных, -

не найдете.

И с грустным лицом

домой уйдете.

Хоть вы ищите,

читайте закупорив, -

все равно

лучше всех будет Зубарев!

Не успел Григорий дочитать, - кончился урок литературы. Григорий закрыл прошлогодний учебник литературы, который использовался еще до него. Затем взял и закрыл новенькую книжку Зубарева и пошел с класса.

Когда Гриша вышел заметил расписание, - глянул, - четвертый урок – технология (труды).

После того, как по мнению Ильи Жаркина, Гриша ему нахамил, Жаркин не хотел говорить с Гришей, но потом они все ж заговорили:

-Гриша, я считаю не корректно, что ты нас с Верониным разнял-с. – сказал Илья Жаркин.

-Это не корректно, что вы подрались! Я считаю свои действия-с правильными! – отвечал Григорий.

-Так, все, забыли, но еще раз такое произойдет, - уххх! – сказал Жаркин.

-Ладно. Мне не нравиться твой «уххх», что ты-с подразумеваешь? – спросил-с Рыбин.

-Разозлюсь сильнее! – закончил диалог Илья.

После разговора Рыбин Гришка пошел в библиотеку. Взял почитать Пастернака и Бродского. Начал читать второго:

Прощай

Прощай,

позабудь

и не обессудь.

А письма сожги,

как мост.

Да будет мужественным

твой путь,

да будет он прям

и прост.

Да будет во мгле

для тебя гореть

звёздная мишура,

да будет надежда

ладони греть

у твоего костра.

Да будут метели,

снега, дожди

и бешеный рёв огня,

да будет удач у тебя впереди

больше, чем у меня.

Да будет могуч и прекрасен

бой,

гремящий в твоей груди.

Я счастлив за тех,

которым с тобой,

может быть,

по пути.

Гришка закрыл книгу и пошел дальше на уроки. Думал: «Сейчас опять будет урок трудов…». Если б он это говорил в слух была б слышна усталость и скука в его голосе.

Прозвенел звонок. Гриша понял, что он в другой части школы. Он побежал быстрей в класс, но с его рук выпала книжка Бориса Пастернака. Он уже отбежал на два метра от книги и ему пришлось возвращаться и нагибаясь, быстрее поднимать книгу.

Когда он влетел в класс учительница его сразу не впустила, но увидев книги в его руках, пропустила нашего бедолагу, но ему пришлось оправдываться и доказывать, что он точно был в библиотеке. Гришке с этим помог Жаркин. Сказал, что после их диалога он пошел в библиотеку, а вот Веронин сказал, что Гриша, который в жизни к сигарам не притрагивался пошел покурить папироску в школьный туалет, но быстро весь класс оправдал Гришу, сказали, что Рыбин то не мог так сделать, что правильный слишком для этого. После оправдания Гриши для Веронина случилось «Преступление и Наказание». Совершил грех, (обманул) получай наказание, - двойка.

Начался урок, но в то время вбежала классная руководительница и продекламировала: «Все меня слышат?! Сегодня у вас четыре урока! Этот – последний! После него идем домой!». Ребята встретили слова классной руководительницы с радостью и с улыбками сидели на уроке. Только Веронин до сих пор был расстроен из-за двойки.

На уроке делали поделки, кто что хочет: кто-то оригами, кто-то из веточек, кто-то лепит из пластилина и т. д., а вот Гришке хотелось ничего не делать. Потому он открыл книжку и начал читать:

Любить иных, тяжелый крест

«Любить иных — тяжелый крест,

А ты прекрасна без извилин,

И прелести твоей секрет

Разгадке жизни равносилен.

Весною слышен шорох снов

И шелест новостей и истин.

Ты из семьи таких основ.

Твой смысл, как воздух, бескорыстен.

Легко проснуться и прозреть,

Словесный сор из сердца вытрясть

И жить, не засоряясь впредь,

Все это — небольшая хитрость».

Учительница это заметила и:

Учитель

все заметила,

и наказала Гришку:

она

у него

забрала, библиотечну книжку.

Потом Григорий начал говорить на уроке, а Вера Николаевна (учитель технологии) выгнал Гришу с урока за эту выходку. Все было так он начал разговаривать, а полноватая фигура учителя в мешковатой одежде кричала Грише чтоб он успокоился, но то не помогло. Учительница выгнала Григория из класса. Он взял свои вещи и пошел домой.

Гриша шел домой по Николаевской улице все было расписано во французском: «Rue Nikolaevskaya, Rue, en l'honneur du docteur français, Nicolas Vassilievitch Dusine» Гриша занимался дома дополнительным французским и примерно понимал, что там написано.

1.Rue Nikolaevskaya – улица Николаевская. (франц.)

2.Rue, en l'honneur du docteur français, Nicolas Vassilievitch Dusine – улица, в честь французского доктора, Николая Васильевича Душина. (франц.)

Гришка все-ж-таки дошел до дому. Дома никого нет. Все на работе. Гриша сел и продолжил писать повесть:

«А корабль плыл невероятно быстро, так быстро, как никогда не плавал!» и далее подобное.

Затем Гриша вспомнил, как проходил по Николаевской и решил поучить французский: «J'aime le matin, belle aube; Vivre, le bonheur, l'amour, la joie, la santé et tous les meilleurs sentiments!» - читал Гришка вслух с продвинутого учебника.

За сим он решил взяться за прочтение романа Федора Достоевского «Преступление и Наказание». Читать он решил запоем. Вставлю сюда лишь самую малую частицу со всей огромной книги Федора Михайловича:

ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ

РОМАН В ШЕСТИ ЧАСТЯХ С ЭПИЛОГОМ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

«В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С — м переулке, на улицу и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К — ну мосту.

J'aime le matin, belle aube - Я люблю утро, прекрасный рассвет (франц.)

Vivre, le bonheur, l'amour, la joie, la santé et tous les meilleurs sentiments! - Жизни, счастья, любви, радости, здоровья и всех самых лучших чувств! (франц.)

С – м – Столярный переулок (прим. Достоевского) К – ну – Кукушкин мост.

Он благополучно избегнул встречи с своею хозяйкой на лестнице. Каморка его приходилась под самою кровлей высокого пятиэтажного дома и походила более на шкаф, чем на квартиру. Квартирная же хозяйка его, у которой он нанимал эту каморку с обедом и прислугой, помещалась одною лестницей ниже, в отдельной квартире, и каждый раз, при выходе на улицу, ему непременно надо было проходить мимо хозяйкиной кухни, почти всегда настежь отворенной на лестницу. И каждый раз молодой человек, проходя мимо, чувствовал какое-то болезненное и трусливое ощущение, которого стыдился и от которого морщился. Он был должен кругом хозяйке и боялся с нею встретиться.

Не то чтоб он был так труслив и забит, совсем даже напротив; но с некоторого времени он был в раздражительном и напряженном состоянии, похожем на ипохондрию. Он до того углубился в себя и уединился от всех, что боялся даже всякой встречи, не только встречи с хозяйкой. Он был задавлен бедностью; но даже стесненное положение перестало в последнее время тяготить его. Насущными делами своими он совсем перестал и не хотел заниматься. Никакой хозяйки, в сущности, он не боялся, что бы та ни замышляла против него. Но останавливаться на лестнице, слушать всякий вздор про всю эту обыденную дребедень, до которой ему нет никакого дела, все эти приставания о платеже, угрозы, жалобы, и при этом самому изворачиваться, извиняться, лгать, — нет уж, лучше проскользнуть как-нибудь кошкой по лестнице и улизнуть, чтобы никто не видал».

Он дочитал I и прочитал II. Надо было проанализировать им прочитанное и он принялся рассуждать. Да и рассуждать-то не о чем! Было б, о чем, - так-с по рассуждал бы! А так просто и время тратить!

Родители приедут часа чрез два-с-три-с. Так и продолжил-с читать он роман Федора Михайловича Достоевского. Григорий со старенькой книжкою в ручонках и не заметил, как быстро пролетело время за книжкой-с. Прочитал он полностью первую часть в 88 страниц.

«88 страниц», - в книге, которая была у Егора Александровича первая часть романа «Преступление и Наказание» размером в 88 страниц.

Ключ звонко затрещал в замке, два раза провернулся с трудом из-за ржавеющего проема, и за сим дверь отворилась. Григорий увидал знакомые чела. Отец с матерью уставились на Гришу. К слову: Григорий даже не сразу заметил, что его сверлят четыре недоумевающих глаза. После начался разговор:

-Ты чего ж так рано пришел? – спросили отец и матерь чуть не в один голос.

-У нас было четыре урока, и все они пролетели быстрее некуда! – отвечал Гриша.

Мать с отцом одобрительно кивнули, и прошли в комнату предварительно раздевшись, и снявши куртки.

После того вернулся со школы брат Гриши, Андрей. Он учился тремя классами старше, в девятом. Андрей просто ушел в комнату и завалился на кровать.

После всего этого Гришка читал, играл и делал свои дела: ел, пил. Короче все, как по ГОСТу.

За сим наступил вечер двадцать два часа вечера, двадцать три. Без разницы: Гриша не ложиться спать: пишет повесть, но все же уже под двенадцать с половиной часов ночи Гриша ложится в постель, и будучи уставшим быстро засыпает.

Так и выглядит повседневный быт Гриши.

1.«Короче все, как по ГОСТу», - под этой фразой Егор Зубарев имел в виду, что все, как обычно, и так, как наставила природа.

III

Как-то раз после школы Гриша решил прогуляться по школьному парку. И все вроде хорошо все, только в конце парка на лавке Гриша заметил прекрасную деву из параллельного класса. Гриша в Б классе, а его дева с А класса.

Дева в парке сидела и читала книжку. Гриша будто просто так пошел через задний вход домой, но все ж мы понимаем, что из-за девушки, в которую он влюбился только что. А как я сделал этот вывод? Просто! Дом в другой стороне. Так вот и подошел Григорий ближе к деве, да посмотрел, что она там читает. Она читала роман Достоевского «Подросток», который невероятно понравился Грише, еще тогда, когда Гришка его только прочитал.

Гриша с радостью побежал домой и не мог забыть «свою любовь с первого взгляда». Он мучился, вспоминая ее. За сим вообще в три часа ночи написал ей стих:

Милая девчонка, что сидит на лавке,

«Я тебя люблю!» - крикну без оглядки.

Удивляюсь милостью, и слежу украдкой!

Вместе с тобой рядом целый мир построим!

Гриша был в обычном нудном быте школы, но не унывал: на переменах встречал возлюбленную. И пока все выходили из класса клал анонимные валентинки ей в портфель, и быстро убегал. И так все повторялось до момента пока Гриша не решил признаться в любви своей возлюбленной, Анне: надел самую красивую и парадную одежду, надушился духами, купил шоколадку и в общем приготовился, к знаменательному событию того дня. Дня, в который (он думал) измениться его жизнь, он станет роковым. Ведь она подходит на роль той самой роковой женщины, женщины судьбы…

Вот они встретились у входа… Гриша запаниковал, но все же решился и подошел:

-Привет, Ань, у меня запал на тебя глаз, ты мне нравишься – протянул шоколадку Григорий.

-Ой! – испугалась Аня – может не так быстро начнем? Я, конечно, приятно удивлена тому, что я нравлюсь парням, но к такому-с меня жизнь не готовила – закончила Аня.

-Да, может я сильно поторопился, но можем начать с дружбы – ответил Гришка.

И таки да: Аня согласилась начать их отношения с дружбы. И есть, что Гриша слегка (если так сказать можно) переборщил.

Гриша на четырнадцатое число подарил Ане валентинку с надписью: «femme fatale». Он вырисовывал каждую буковку, и дабы оставаться анонимным даже не подписывал свою валентинку. Затем, когда на розовой бумаге обсох след от красного маркера, Гриша подрезал края, и на

1.«femme fatale» - Роковая женщина (франц.)

следующий день подсунул валентинку Ане в рюкзак. Она поняла от кого валентинка, но не поняла, что там написано, и пошла в библиотеку за Русско-французским словарем. А почему именно Русско-французским? Догадалась! Ну-с английский она знает. Т. е. если бы валентинка была на английском она бы быстро перевела и без Русско-английского словаря.

А затем, в рюкзаке Ани оказался роман Достоевского «Униженные и Оскорбленные». Тут она точно убедилась кто ей подложил валентинку и подарил такой нужный подарок. И мысли ее напевали: «Рыбин! Точно Рыбин! Какой романтик этот ваш Гришка. Невозможно романтично!». И таки да подарил ей все наш Григорий.

Дева Григория решила тоже не отставать и сделать валентинку. Написала: «Спасибо, что я «роковая» женщина. Ты по такой теории «homme préféré». Теперь можно перейти к следующему этапу отношений)». Анна тоже порезала края, и тоже положила свое послание в рюкзак Григория.

За сим после уроков-с Григорий пошел к Анне. Он чувствовал невероятную радость, счастье – его возлюбленная тоже влюблена в него! Пока он размышлял увидел ее. Он подошел к своей «роковой» женщине, и пригласил погулять – дева его согласилась.

Гриша спросил: «Где гулять-то будем-с?», а его возлюбленная сказала: «Не знаю. Может сходим в магазин за снеками с напитками?». «Да. Хорошая идея» - отвечал Григорий.

1.homme prefere – идеальный мужчина (франц.)

Они купили по лимонаду и пачке сухариков. С этим пошли гулять.

Григорий ранее, когда проходил по Николаевской заприметил там гараж. Он стоял один, никто к нему не приходил, до него никому не было дела. Гриша и предложил пойти туда.

Они подходили к Николаевской и беседовали, но, когда они дошли до Николаевской, Аня вскрикнула: «А-А-А! Скорую!!! С тобой все хорошо?! Скорую!!!». Григорий не понял, что произошло и в ускоренном тоне, напуганный сказал:

-Что такое?! Ты мне?!

-Ха-ха-ха, шучу! – ответила Аня.

-Не шути так больше. Это как в басне «Лгун» Льва Толстого – ответил Гриша.

-Хорошо, ну это – не совсем шутка. Просто хотела тебя испугать – сказала Анна.

-Ладно, ладно. Все – закончил Григорий.

Аня и Гриша дошли до гаража. Старые кирпичи и ржавая железная крыша встретили наших героев малых. Забраться на гараж только по дереву, ну и полезли туда Аня и Гриша. Григорий привык уступать женщинам, но чтоб Аня не боялась залез первый. Аня встала на дерево прошла по ветке метр и забоялась. Дальше еще полтора метра. Гриша ей говорит: «Понадейся на меня, прыгай!». Она таки прыгнула на Григория, а Гриша не промах – ее поймал. И вот он держит ее как балерину, и тянется к ней губами… Аня все поняла… потянулась к нему губами обоюдно, прежде закрывши глаза… Губа Гриши нежно коснулась губки Ани… Нежность повеяла всюду… Произошел их первый поцелуй в жизни…

Они хорошо посидели у реки, после того, как поотдыхали на гараже. Много встречались, любили друг друга, и все у них хорошо, идеально! И так они продолжили жить в любви!

IV

Рабочие будни закончились – начались выходные. Гришкины выходные начинались так-с: в десять-двенадцать часов (если примерно считать) он вставал, затем через промежуток минут тридцати окончательно вставал с кровати. А это ж он первый просыпается. Так, промежуток времени следующий проводится: Гриша достает с холодильника колбасу или сосиски с яйцом, и начинает их жарить на плите: наливает сковороду маслом, прежде поставив на плиту, предварительно ее включив, ждет минуту, затем разбивает яичную скорлупу вилкой. Подносит яйцо над сковородой и, как бы, разламывает на две части, после той же вилкой размазывает (если можно так выразиться) белок яйца по сковородке, позже ждет тридцать секунд, а затем кладет колбасу на сковороду, прежде ее порезав, и полив сковороду маслом повторно, после снимает с плиты сковороду (когда с двух сторон обжарил свою колбасу), и достает жареные в масле ломтики третьесортного мяса… Затем переложив все на тарелку, Гриша идет и ставит всю еду на белый, как снежное полотно стол. Отодвигает стул со звуком металла, садится на этот стул, берет салфетку, пододвигает к себе поближе еду, берется за вилку и… вспоминает: воду ж забыл налить! Затем все в обратном порядке. Встал со стула, пошел за кружкой, налил с пяти-литровки воды, пошел обратно за стол, затем то что было несколько строк назад. Приступает к трапезе: берет вилку и с размахом накалывает на нее кусочек колбасы, запихивает кусок целиком и прожевывает его. Затем отламывает кусок белка, и съедает этот кусочек. Когда жадно выел белок, съедает один кусочек колбасы. Остальные – на потом. Он берет хлеб, отламывает кусочек и разрывает пленку желтка. Желток растекается по тарелке, а Гриша его подхватывает хлебушком: только растекся желток и сразу собирает его на хлеб, и вкушает этот приятный вкус. За сим он отпивает воды со стакана, что б освежить свой рот, и обмочить сухую глотку. Дальше процесс трапезы не буду описывать. Скажу, что он доел свою порцию.

За этим он лежит на диване или кровати, и смотрит развлекательного характера видео. Только потягиваясь и скрипя кроватью во время просмотра будит брата, а брату спать хочется. Брат прикажет младшему тише быть, и уйти лежать на диван. Гриша не стал мешать Андрею Константиновичу – своему брату.

Решил Гриша книги почитать за всем выше перечисленным – взял опять Достоевского: начал читать вторую часть всемирно известного романа «Преступление и Наказание»:

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

«Так пролежал он очень долго. Случалось, что он как будто и просыпался, и в эти минуты замечал, что уже давно ночь, а встать ему не приходило в голову. Наконец он заметил, что уже светло по-дневному. Он лежал на диване навзничь, еще остолбенелый от недавнего забытья. До него резко доносились страшные, отчаянные вопли с улицы, которые, впрочем, он каждую ночь выслушивал под своим окном, в третьем часу. Они-то и разбудили его теперь. «А! вот уж и из распивочных пьяные выходят, — подумал он, — третий час, — и вдруг вскочил, точно его сорвал кто с дивана. — Как! Третий уже час!» Он сел на диване, — и тут всё припомнил! Вдруг, в один миг всё припомнил!

В первое мгновение он думал, что с ума сойдет. Страшный холод обхватил его; но холод был и от лихорадки, которая уже давно началась с ним во сне. Теперь же вдруг ударил такой озноб, что чуть зубы не выпрыгнули и всё в нем так и заходило. Он отворил дверь и начал слушать: в доме всё совершенно спало. С изумлением оглядывал он себя и всё кругом в комнате и не понимал: как это он мог вчера, войдя, не запереть дверей на крючок и броситься на диван, не только не раздевшись, но даже в шляпе: она скатилась и тут же лежала на полу, близ подушки. «Если бы кто зашел, что бы он подумал? Что я пьян, но...» Он бросился к окошку. Свету было довольно, и он поскорей стал себя оглядывать, всего, с ног до головы, всё свое платье: нет ли следов? Но так нельзя было: дрожа от озноба, стал он снимать с себя всё и опять осматривать кругом. Он перевертел всё, до последней нитки и лоскутка, и, не доверяя себе, повторил осмотр раза три. Но не было ничего, кажется, никаких следов; только на том месте, где панталоны внизу осеклись и висели бахромой, на бахроме этой оставались густые следы запекшейся крови. Он схватил складной большой ножик и обрезал бахрому. Больше, кажется, ничего не было. Вдруг он вспомнил, что кошелек и вещи, которые он вытащил у старухи из сундука, все до сих пор у него по карманам лежат! Он и не подумал до сих пор их вынуть и спрятать! Не вспомнил о них даже теперь, как платье осматривал! Что ж это? Мигом бросился он их вынимать и выбрасывать на стол. Выбрав всё, даже выворотив карманы, чтоб удостовериться, не остается ли еще чего, он всю эту кучу перенес в угол. Там, в самом углу, внизу, в одном месте были разодраны отставшие от стены обои: тотчас же он начал всё запихивать в эту дыру, под бумагу: «вошло! Всё с глаз долой и кошелек тоже!» — радостно думал он, привстав и тупо смотря в угол, в оттопырившуюся еще больше дыру. Вдруг он весь вздрогнул от ужаса: «Боже мой, — шептал он в отчаянии, — что со мною? Разве это спрятано? Разве так прячут?»».

Когда прочитал «I» - закрыл книгу – наскучило. И поднимаясь с дивана окинул глазами стеллажи с книгами и его взгляд пал на томик А. Блока. Он открыл книгу на случайной странице и начал читать пожелтевшие страницы:

Россия

Опять, как в годы золотые,

Три стертых треплются шлеи,

И вязнут спицы расписные

В расхлябанные колеи…

Россия, нищая Россия,

Мне избы серые твои,

Твои мне песни ветровые, —

Как слезы первые любви!

Тебя жалеть я не умею

И крест свой бережно несу…

Какому хочешь чародею

Отдай разбойную красу!

Пускай заманит и обманет, —

Не пропадешь, не сгинешь ты,

И лишь забота затуманит

Твои прекрасные черты…

Ну что ж? Одной заботой боле —

Одной слезой река шумней

А ты все та же — лес, да поле,

Да плат узорный до бровей…

И невозможное возможно,

Дорога долгая легка,

Когда блеснет в дали дорожной

Мгновенный взор из-под платка,

Когда звенит тоской острожной

Глухая песня ямщика!..

После с удивлением и энтузиазмом прочитав еще несколько трудов Александра Александровича, он удивившись закрыв книгу и поставил ее на стеллаж, но выдвинув ее чуть из ряда всего.

А дальше быт для ребенка-с: посиделки за интересными видео, переписки и общение с близкими. Также: трапезы, веселье и вообще в принципе эмоции с ощущениями. Гриша также в силу своего дара писал свою повесть, и даже ночью Гриша продолжал это действие. Также Гришка почитывал стишки все это время.

Вечером же, когда пришло время спать он чутка посидел над учебником французского: «Belles fleurs». И пошел спать. Ватными ногами, за одиннадцать часов вечера пошел Гришка на кровать. Он забрался через одну койку на другую, верхнюю. Григорий поправил простыню, лег, укрылся одеялом, прижал к себе свою любимую игрушку и заснул…

Во сне ему приснилось, что когда он и его дама (то есть Григорий и Анна) шли по Николаевской, Аня не просто так закричала, а Гришу сбила машина, а во сне все так выглядело: Аня с Гришей идут по Николаевской, как несколькими страницами ранее я описывал, и проезжающая мимо машина сбивает Григория, а он ударяется о бордюр головой и отключается. Дальше вроде видит, как Аня кричит ту самую фразу: «А-А-А! Скорую!!! С тобой все хорошо?! Скорую!!!». И после этого Гришка просыпается… просыпается в холодном поту… Потом осознает, что это всего лишь сон, и нечего бояться. Какой смысл в страхе?

А дальше, ребята мои, я хочу изъясняться в стихах. Просто знаете ль? Почти все мои листы до этого романа – поэзия. И не могу оставить этот роман без поэмы в нем, написанной специально для него, либо будет просто длинный стих.

А Григорий дальше привстает с кровати.

Страха нет, ok нервы, дальше играйте.

1.Belles fleurs – Красивые цветы (франц.)

2.Ok – хорошо (англ.)

Не собьет тебя машина, это выдумки все.

Не пугайся, не пугайся. Это сон лишь. Усек?

И тебе с облегченьем, выдыхается. В ряд ли

ты испугаешься больше, чем просто испуг. Вот и все.

Не с испуга об облегченье мечтать-ли.

Это все один раз ты забудешь все скоро,

и Григорий все это усек.

Встал с кровати, покушал, оделся́

и почистил зубы затем.

Как в пословице велелося, он за дело

принялся:

он

в уроках

разбирался,

писал,

решал,

делал.

А затем

пошел писать,

то-ли пьесу,

то-ли поэму,

или повесть,

или шансон,

ну-ли надо-ли нам разбираться.

Это наш-ли

гарнизон.

И для нас

то не имеет веса.

Гриш сидел

нахмурив брови,

и куда-то там смотрел.

Ну, а дело-ли в шансоне?

Стоп. Шансон

его ль удел?

1.Гарнизон - Воинские части, военно-учебные заведения и учреждения, или одно или несколько подразделений.

Это не пьеса и не поэма, и не шансон,

но то наше дело? То наш гарнизон?

Ладно это была лишь повесть,

и не буду бесить «гарнизоном».

И с каких это пор,

по

культуре,

мы пове́сть

называем «шансоном»?

Так-с, я вижу поэма не выходит, да и мне самому «это» не нравится… Так что, будет дальше проза.

Гриша, когда дело делать закончил, позвал Аньку свою погулять, но не вышло она уезжает на Алтай. Далеко-далеко.

А Григорию нашему четыре-пять листов до конца повести своей осталось. Двадцать семь из примерно тридцати страниц. Вот и дописал он свою повесть. И в честь этого он с Петрозаводска в Ярославль (на остановке там была Аня в отеле) послал. Написал: «Со мной и моей повестью великое дело! ДО-ПИ-САЛ!». Когда Ане пришло письмо, она написала ответно: «Молодец! Так и знала, что мой идол парня, настолько остроумен, что способен написать повесть», а Григорий ей ответил: «Спасибо, не надо писать: «Пожалуйста», или что-то подобное, я и так все понимаю. Целую. Пока. Удачного путешествия, ma Mademoiselle». Так и написал Гриша, а Анна не стала писать по наказу. Также сразу поняла написано моя мадмуазель. И пропиталась романтичностью Григория.

1.ma Mademoiselle – моя мадмуазель (франц.)

Григорий сидел и смотрел в одну точку минуты две-три. Он размышлял. Дума его была завязана на сочинении стихотворения. Стихотворенье, к слову, посвятить он хотел Анне. Вот и сочинял, сочинял, сочинял… Так что ж получилось спросят меня, а это надо у Гришки спрашивать. Ладно судари и сударыни, читайте:

Моя «мадмуазель» и «Роковая женщина»,

Я постараюсь выразить в стихах,

Мою любовь, держи, держи ты на.

Ты даже на малых летах,

Сумела удивить мужчину,

меня.

Григорий решил сразу не присылать, - подождать денек. А присылал он уже в Тюмень письмо, со стихом. Но получил таков ответ: «Гриша, спасибо мне приятно! Но можешь мне пока что не писать. Родители спрашивают, да и морока отвечать. Ладно, целую».

Гришка был удивлен, и решил почитать книги за место того, чтобы что-нибудь делать еще. Он пошел к стеллажу, достал ту самую книгу Блока, и открыл поэму «Двенадцать»:

1

Черный вечер.

Белый снег.

(и т. д.)

Григорий еще не дорос до такого произведения, потому ему не понравилось, может и дорос, просто не зашло. Он закрыл книгу и поставил на полку, не забыв положить закладку.

Взял Пушкина: «Медный Всадник». И начинает читать вслух.

И далее он читал эту малую поэму, управился за пятнадцать минут. Ну и как с такой малой поэмой быстро за один раз не управиться?

Потом Гриша читал Достоевского «П и Н»:

II

««А что, если уж и был обыск? Что, если их как раз у себя и застану?»

Но вот его комната. Ничего и никого; никто не заглядывал. Даже Настасья не притрогивалась. Но, господи! Как мог он оставить давеча все эти вещи в этой дыре?

Он бросился в угол, запустил руку под обои и стал вытаскивать вещи и нагружать ими карманы. Всего оказалось восемь штук: две маленькие коробки с серьгами или с чем-то в этом роде — он хорошенько не посмотрел; потом четыре небольшие сафьянные футляра. Одна цепочка была просто завернута в газетную бумагу. Еще что-то в газетной бумаге, кажется орден...

Он поклал всё в разные карманы, в пальто и в оставшийся правый карман панталон, стараясь, чтоб было неприметнее. Кошелек тоже взял заодно с вещами. Затем вышел из комнаты, на этот раз даже оставив ее совсем настежь.

1.П и Н – «Преступление и наказание».

Он шел скоро и твердо, и хоть чувствовал, что весь изломан, но сознание было при нем. Боялся он погони, боялся, что через полчаса, через четверть часа уже выйдет, пожалуй, инструкция следить за ним; стало быть, во что бы ни стало, надо было до времени схоронить концы. Надо было управиться, пока еще оставалось хоть сколько-нибудь сил и хоть какое-нибудь рассуждение... Куда же идти?

Это было уже давно решено: «Бросить всё в канаву, и концы в воду, и дело с концом». Так порешил он еще ночью, в бреду, в те мгновения, когда, он помнил это, несколько раз порывался встать и идти: «поскорей, поскорей, и всё выбросить». Но выбросить оказалось очень трудно.

Он бродил по набережной Екатерининского канала уже с полчаса, а может и более, и несколько раз посматривал на сходы в канаву, где их встречал. Но и подумать нельзя было исполнить намерение: или плоты стояли у самых сходов и на них прачки мыли белье, или лодки были причалены, и везде люди так и кишат, да и отовсюду с набережных, со всех сторон, можно видеть, заметить: подозрительно, что человек нарочно сошел, остановился и что-то в воду бросает. А ну как футляры не утонут, а поплывут? Да и конечно так. Всякий увидит. И без того уже все так и смотрят, встречаясь, оглядывают, как будто им и дело только до него. «Отчего бы так, или мне, может быть, кажется», — думал он.

Наконец пришло ему в голову, что не лучше ли будет пойти куда-нибудь на Неву? Там и людей меньше, и незаметнее, и во всяком случае удобнее, а главное — от здешних мест дальше. И удивился он вдруг: как это он целые полчаса бродил в тоске и тревоге, и в опасных местах, а этого не мог раньше выдумать! И потому только целые полчаса на безрассудное дело убил, что так уже раз во сне, в бреду решено было! Он становился чрезвычайно рассеян и забывчив и знал это. Решительно надо было спешить!».

После прочтенного Гришу потянуло на сон. Он потопал своими примерно метровыми ножками к своей комнате. После того, как дошел до своей комнаты прошел еще пару метров, улегся на кровать, укрылся одеялом, а за сим отправился в сон. Проспал весь день. Так и закончились эти Гришкины выходные.

V

Гришка любит копаться в себе, до угля. Гриша в целом разносторонний, поэтому там есть в чем покопаться. Мыслей у него больше, чем жизни. Работает пером не покладая рук, потому мыслей много. Размышления, например, о пути героев, о их жизни, о продолжении сюжета, о всем, что есть в его произведение, про которое Гриша и размышляет. Гриша может мыслить о прочитанном, о жизни своей, о близких, о Родине, о Боге, о себе, о душе, о смысле, о Вере своей Православной, о любом, что на сей мире есть, в нашем доступе.

Гриша, с его россыпью веснушек на носу, сидел на скрипучей садовой скамейке, в тени развесистой яблони. В руках он держал потертый блокнот в клеточку, а рядом валялась искусанная до основания ручка. Двенадцать лет – возраст, когда мир кажется огромным, неизведанным, и в то же время, ужасно тесным, особенно если ты – юный писатель, пытающийся этот мир понять и отразить на бумаге. Но вместо захватывающих приключений и смелых героев, Гриша обнаруживал, что его блокнот заполняется корявыми строчками о… себе. О своих сомнениях, страхах, непонятных порывах и тихой, щемящей тоске, которую он не мог объяснить словами.

Он пытался писать о пиратах, кладах и далеких планетах, но истории получались картонными, безжизненными. Герои действовали по шаблону, а приключения не вызывали ни малейшего трепета в его сердце. И тогда, в один из таких мучительных творческих тупиков, Гриша случайно записал: «Почему я всегда чувствую себя не на своем месте?». Этот вопрос, вырвавшийся из глубины его души, стал отправной точкой для совершенно нового, пугающего и завораживающего путешествия – путешествия внутрь себя.

Гриша начал копаться в своих воспоминаниях, словно археолог, раскапывающий древний город. Он вспоминал, как боялся выступать на утренниках в детском саду, как стеснялся читать стихи перед классом, как завидовал своему другу Илье, который всегда был уверен в себе и пользовался популярностью у девчонок. Эти маленькие, казалось бы, незначительные эпизоды выстраивались в сложную картину его внутреннего мира, мира, полного неуверенности, страха быть отвергнутым и жажды признания. Он понял, что все его попытки писать о чем-то другом – это лишь бегство от самого себя, от той правды, которую он боялся признать.

Но копаться в себе оказалось не так-то просто. Это было похоже на блуждание по темному лабиринту, где каждый поворот открывал новые, еще более запутанные ходы. Гриша столкнулся со своими слабостями, своими недостатками, своими тайными желаниями, которые он стыдился даже признаться себе. Он чувствовал себя маленьким и беззащитным перед лицом этих внутренних демонов, которые шептали ему на ухо о его никчемности и бездарности. Бывали дни, когда он бросал блокнот и ручку, в отчаянии убегая на улицу, чтобы забыться в играх с друзьями. Но тихий голос внутри него неустанно твердил: «Ты должен вернуться. Ты должен закончить то, что начал».

И он возвращался. Снова садился на скрипучую скамейку под яблоней, открывал блокнот и продолжал писать. Он писал о своих страхах, о своей неуверенности, о своей тоске. Он писал о своих мечтах, о своих надеждах, о своей вере в то, что когда-нибудь он сможет стать настоящим писателем. И по мере того, как он писал, он чувствовал, как что-то меняется внутри него. Словно свет проникал в темные уголки его души, освещая их и рассеивая страхи. Он начал понимать, что его недостатки – это не проклятие, а его уникальность. Что его страхи – это не слабость, а стимул для роста. Что его тоска – это не болезнь, а предчувствие чего-то большего, чего-то прекрасного.

Гриша все еще не стал знаменитым писателем. Его блокнот все еще был заполнен корявыми строчками о нем самом. Но теперь эти строчки были не просто констатацией фактов, а попыткой понять, принять и полюбить себя таким, какой он есть. И в этом, возможно, и заключалось самое главное – научиться быть честным с самим собой, не бояться заглядывать вглубь своей души и находить там не только тьму, но и свет. Ведь только тогда, когда ты знаешь себя, ты можешь по-настоящему понять и полюбить мир вокруг. И, возможно, написать о нем что-то действительно важное и настоящее.

Однажды, перечитывая свои записи, Гриша заметил, что его "корявые строчки" стали складываться в некое подобие истории. Не о пиратах и пришельцах, а о мальчике, который боялся самого себя. Он понял, что это и есть та самая настоящая история, которую он так долго искал. История о том, как важно быть честным с собой, как страшно и трудно, но необходимо, принимать свои недостатки и как в итоге это приводит к настоящему пониманию себя и мира.

Гриша начал делиться своими записями с друзьями. Сначала робко, боясь насмешек, но к его удивлению, они не смеялись. Они узнавали себя в его словах, в его страхах и сомнениях. Они тоже чувствовали себя не на своем месте, тоже боялись быть отвергнутыми. И в этих разговорах, в этом общем переживании, рождалось что-то новое – чувство общности, поддержки и понимания.

Он стал писать не только для себя, но и для других. Он хотел поделиться своим опытом, своей историей, чтобы помочь другим детям, которые чувствовали себя одинокими и непонятыми. Он начал вести блог, где публиковал свои рассказы и стихи. И постепенно, вокруг его блога собралось небольшое сообщество таких же, как он, ищущих и сомневающихся.

Это не сделало его знаменитым писателем, но это дало ему кое-что гораздо большее – ощущение того, что он не один, что его слова имеют значение, что он может помочь другим людям. И в этом, возможно, и заключается истинное призвание писателя – не в славе и признании, а в способности видеть и понимать мир, делиться этим пониманием с другими и тем самым делать мир немного лучше. Гриша все еще сидел на скрипучей скамейке под яблоней, но теперь в его глазах светился не только страх, но и надежда. Надежда на то, что он сможет стать тем, кем всегда мечтал быть – настоящим писателем, который пишет о настоящей жизни.

И после этого Гриша начал писать об этом рассказ, чуть выдумки:

«Жизнь, казалось, превратилась в бесконечную череду серых дней, сливающихся в одно мутное пятно. Я сидел у окна, наблюдая, как дождь лениво стекает по стеклу, оставляя за собой мокрые, дрожащие следы. В голове царила такая же неопределенность, как и за окном. Я пытался собрать свои мысли в кучу, понять, куда двигаться дальше, но они, словно стая напуганных птиц, разлетались в разные стороны при малейшей попытке приблизиться. Что-то сломалось внутри, надломилось, и теперь я с трудом узнавал себя в отражении. Раньше я кипел энергией, строил планы, мечтал о великом, а сейчас… сейчас меня вполне устраивало неподвижное созерцание затянутого тучами неба. В этом не было ни радости, ни печали, только какая-то всепоглощающая пустота. Я чувствовал себя пассажиром в чужом поезде, который мчится в неизвестном направлении, а я лишь безучастно смотрю в окно, не имея ни малейшего представления, где мне сойти.

Наверное, все началось с той неудачи. Не то чтобы это был какой-то глобальный крах, но она запустила цепную реакцию сомнений, которые постепенно разъедали мою уверенность в себе. Как ржавчина, она проникала в самые укромные уголки души, отравляя все, к чему я прикасался. Я начал сомневаться в своих способностях, в своих решениях, в своей ценности. И чем больше я сомневался, тем сложнее становилось действовать. Каждый шаг давался с огромным трудом, каждое решение казалось ошибочным. Я боялся совершить ошибку, боялся снова почувствовать этот горький привкус поражения. И этот страх парализовал меня, превратил в тень самого себя. Я стал избегать новых вызовов, новых возможностей, предпочитая оставаться в своей зоне комфорта, в этом тихом, безопасном болоте, где ничто не могло мне навредить. Но, как оказалось, именно это бездействие было самым опасным.

Я вспоминал слова отца, сказанные когда-то давно: "Жизнь – это река, сынок. Если ты перестанешь плыть, тебя просто унесет течением". Тогда я не придал им особого значения, воспринимая их как банальную отцовскую мудрость. Но сейчас, сидя у окна и глядя на дождь, я понимал, насколько он был прав. Я перестал плыть, я позволил течению унести меня, и теперь я не знал, как вернуться обратно, как снова обрести контроль над своей жизнью. Я пытался найти в себе искру, что-то, что заставило бы меня двигаться дальше, но все мои попытки заканчивались ничем. Я чувствовал себя пустым сосудом, из которого выпили все соки. Где та страсть, то стремление к неизведанному, то желание изменить мир? Куда все это подевалось? Неужели я навсегда потерял себя в этом лабиринте сомнений и страхов?

Но, наверное, даже в самой темной ночи есть хоть крошечный просвет надежды. Глядя на капли дождя, разбивающиеся о стекло, я вдруг подумал: а ведь даже они, падая с огромной высоты, не сдаются, не останавливаются, а продолжают свой путь до самого конца. И в этом их упорстве, в этой их непреклонности я увидел какой-то намек, какую-то подсказку. Может быть, чтобы выбраться из этого болота, мне нужно просто начать двигаться, сделать хотя бы маленький шаг в любом направлении. Неважно, куда он приведет, главное – сдвинуться с мертвой точки. Может быть, нужно перестать копаться в прошлом, перестать винить себя за ошибки и просто принять их как часть жизненного опыта. Может быть, нужно перестать бояться неудачи и просто попробовать еще раз, с новыми силами, с новыми знаниями. И пусть я не знаю, что ждет меня впереди, пусть я не вижу ясного пути, но я знаю одно: я должен попытаться. Я должен снова научиться плыть, чтобы не утонуть в этой мутной реке жизни. И, возможно, в один прекрасный день я увижу в мутном зеркале не бледную тень, а отражение человека, который снова верит в себя, который снова готов к новым свершениям».

А затем еще один подобный рассказ:

«Солнце лениво скользило по пыльным половицам, проникая сквозь щели полузакрытых ставней. В доме царила тишина, тяжелая, словно пропитанная вековым молчанием. Я бродил по комнатам, как тень, словно гость в собственном прошлом. Каждый предмет здесь хранил отпечаток времени, каждый уголок – эхо минувших дней. Старый, потрескавшийся рояль в гостиной, с которого когда-то лились звуки смеха и радости. Пыльные книги в библиотеке, молчаливые свидетели бессонных ночей и жарких дискуссий. Даже запах, казалось, был пропитан историей, смесью ладана, старого дерева и воспоминаний, которые, словно призраки, блуждали в этих стенах. Я чувствовал себя здесь чужим, словно меня вырвали из настоящего и бросили в этот застывший мир, где время остановилось. Зачем я вернулся сюда? Что я надеялся найти в этих забытых комнатах? Ответа не было, только гулкая тишина, которая давила на меня своей пустотой.

В голове, как старая пластинка, заела одна и та же мысль: как я дошел до этого? Как превратился в человека, который не чувствует, не горит, не стремится ни к чему? Когда-то я был полон амбиций, мечтал о великих делах, о славе, о признании. Я был готов перевернуть мир, чтобы доказать свою ценность. Но что осталось от этих амбиций? Что осталось от этой жажды жизни? Только усталость, разочарование и ощущение полной бессмысленности всего происходящего. Я смотрел на свои руки, на свои морщины, на свое отражение в старом зеркале и не узнавал себя. Где тот юноша, который верил в чудеса, который видел в каждом новом дне возможность для роста и развития? Он исчез, растворился во времени, оставив после себя лишь оболочку, пустую и безжизненную. Я чувствовал себя потерянным, словно заблудился в темном лесу, не зная, куда идти и где искать выход.

В одной из комнат я наткнулся на старый чемодан, набитый письмами и фотографиями. Я присел на пол, развязал потрепанные веревки и начал перебирать содержимое. Вот фотография моей матери, молодой и счастливой, с улыбкой, которая освещала все вокруг. Вот письмо от отца, написанное с фронта, полное надежды и веры в победу. Вот детские рисунки, наивные и трогательные, с изображением солнца, цветов и радуги. Каждая фотография, каждое письмо – это осколок моего прошлого, кусочек моей жизни, который я, казалось, забыл. Перебирая эти вещи, я вдруг почувствовал укол боли в груди, острую, почти физическую боль. Я вспомнил, каким счастливым я был в детстве, как сильно меня любили мои родители, как много надежд они на меня возлагали. И что я сделал с этими надеждами? Что я сделал со своей жизнью? Я предал их память, предал себя, предал все, во что когда-то верил.

Я закрыл глаза, пытаясь сдержать слезы. Мне было стыдно, горько и больно. Я чувствовал себя виноватым перед своими родителями, перед своими друзьями, перед самим собой. Я понял, что убегал от своей жизни, прятался в тени, боялся столкнуться с реальностью. Я думал, что, избегая боли, я избегу и страдания, но на самом деле я лишь усугубил свое положение. Я загнал себя в ловушку, из которой теперь не знал, как выбраться. Но, глядя на фотографии моих близких, я вдруг почувствовал проблеск надежды. Я понял, что не все потеряно, что у меня еще есть шанс исправить свои ошибки, начать все сначала. Может быть, я и не смогу вернуть прошлое, но я могу построить будущее, достойное памяти моих родителей. Я могу снова научиться любить, верить и мечтать. Я могу снова стать тем человеком, которым когда-то был. И этот дом, этот застывший во времени мир, может стать не только местом воспоминаний, но и местом возрождения, местом, где я обрету себя заново. Я поднялся с пола, вытер слезы и посмотрел в окно. Солнце уже садилось, окрашивая небо в багряные тона. В воздухе витал запах свежести, словно после долгой грозы. Я вдохнул полной грудью и почувствовал, как в моей душе зарождается новая надежда. Я вернусь сюда снова, чтобы очистить эти забытые комнаты от пыли прошлого и наполнить их светом будущего».

И после этого так стало быть Григорий может не копаться в себе, но будет это делать ради всея его творчества, чтобы оно получалось таким же мастерским, как и эти два рассказа написанные после очередного копания в себе. Гриша накопался в себе, открыл все двери даже самые дальние и самые мрачные. Посмотрел в подзорную трубу на глубины своего эго и характера.

VI

А следующая история про то, как Григорий был в деревне.

Накануне пред этой поездкой было много планов, но Гриша с его родителями и братом благополучно на них забили. Забили на работу, на учебу, на неважные мероприятия. Просто хотелось полежать на солнце в деревне, но деревня - это место, противоречащее всем устоям городских, деревня – это место где люди работают, не хилей своих коней, а потом приходят домой, чтобы опять работать. И да вы не пропустили строку.

Вообще, дело еще то доехать до деревни. Сначала сто тридцать пять с половинкой на волоске и микробе светофоров, потом посты ДПС, камеры и ограничения скорости (контролируемые), после этого засады, а это вообще другая история, туда лучше не лезть, а за сим всем километров с-семьдесят езды, но несмотря на это все, они доехали в деревню: когда они проехали двести шестьдесят четвертый километр трассы, на двести шестьдесят пятом, им стал отчетливо виден знак: «Д. Лаптево».

Они заехали в старую, полуразрушенную деревню, проехали кривые дороги с грязью и щебнем, завидели нужную улицу, повернули «колесницу», поехали по улице, случайно проехали нужный участок, отъехали назад, постучали в забор, пока бабушка дошла время прошло, потом она открыла забор, Гриша, Андрюша, и Гришины родители заехали на участок, вышли с машины и начался диалог:

-Здравствуйте, дети мои и внуки – сказала бабушка, Алена Рыбина.

-Привет – в голос сказали все кроме бабушки.

Сразу все прошли в избу, уселись, старшие сидели и разговаривали с бабушкой, но, а дедушка встретил внуков тепло: «Эххх, Гриша, Андрей, подойдите сюда». После того, как Гриша с Андреем подошли к своему деду, Алексею Владимировичу Рыбину, сначала Андрей подошел и пожал руку деду, а потом Гриша пожал руку деду, а дед поднял Гришу за руку. Гриша посмеялся и пошел в предбанник, а потом во двор (кстати тогда уже было лето). Он смотрел на древа вишни, яблони, груши и черемухи, и в этот благоухающий момент ему пришло вдохновение. Он погнался за пером и листком и начал писать:

«Представьте, что мы сидим в тихом уголке старого сада, где в полуденном зное дремлют деревья. Я, старая яблоня, немного нахмурившись под тяжестью плодов, наблюдаю за своими соседками. Каждая из нас – это целая история, запечатленная в коре и листьях.

Вот, например, вишня. Она всегда такая…порывистая, словно юная девица, торопящаяся жить. Весной вся расцветает облаком нежных лепестков, опьяняя пчел и садовника. А потом, словно опомнившись, осыпает сад алыми, сочными ягодами. В ее плодах – сладость и легкая кислинка, как в самой жизни. Она щедра и нетерпелива, словно боится не успеть поделиться всем, что у нее есть. Хорошо, конечно, но иногда такая спешка приводит к тому, что некоторые ягоды осыпаются, не успев дозреть. Ей бы немного моей степенности.

А вон, груша, стоит, как застывшая в раздумьях скульптура. Она более сдержанна, чем вишня. Не бросается в глаза буйством цветения, но в ней чувствуется сила и достоинство. Ее плоды – это результат долгой и кропотливой работы. Они зреют медленно, впитывая в себя солнце и дождь, пока не нальются янтарным соком. В них – мудрость и глубина, как в старых книгах. Груша – дерево для тех, кто умеет ждать и ценит настоящее качество. Она знает себе цену, и это справедливо.

Ну, а черемуха… Ах, черемуха! Она – словно ветер, приносящий с собой весну. Ее белоснежные кисти, усыпанные мелкими цветами, источают пьянящий аромат, который дурманит голову и наполняет сердце радостью. Черемуха – это символ обновления и надежды. Она не дает таких щедрых плодов, как мы, плодовые деревья, но ее красота и аромат – это тоже дар. Она напоминает нам о том, что не все в жизни измеряется пользой. Иногда достаточно просто быть красивой и приносить радость.

И вот мы стоим рядом, такие разные, но все вместе – часть этого сада. Я, яблоня, со своим опытом и практичностью; вишня – с ее юношеским задором; груша – с ее мудрой сдержанностью; и черемуха – с ее весенней свежестью. Каждая из нас важна по-своему. Каждая из нас учит чему-то своему.

И знаете, глядя на нас, я думаю, что и люди похожи на деревья. У каждого своего характер, своя судьба, свой путь. Но все мы – часть одного большого сада жизни. И в этом наша сила, и наша красота. И важно, чтобы в этом саду было место для каждого, независимо от того, какие плоды он приносит и как долго он цветет. Главное – чтобы каждый из нас жил в гармонии с собой и с миром вокруг. Ведь только тогда сад нашей жизни будет по-настоящему прекрасным и плодородным».

Затем после написанного Гриша побежал ко всем показать, какую он вещь сотворил тонким пером на тонкой бумаге, но в тоже время создал жирную вещь в своей жизни, как-бы очень важную вещь, что пригодится в жизни.

Грише было совсем нечего делать, он пошел в местную библиотеку. Путь – три километра. Так и пошел он, размышляя: что возьмет почитать; какова жизнь? радость ли в деньгах? И незаметно для себя уже метров на сто, как прошел библиотеку. Пошел обратно. Зашел в библиотеку. А затем последовал протяжный разговор с библиотекаршей:

-Здравствуйте, молодой человек. Как вас звать, сударь? – спросила библиотекарша.

-Здравствуйте, сударыня. Григорий звать меня-с – ответил Гриша – Как вас звать? – спросил Гриша.

-Надежда Павловна. Поподробней ваше имя, чтобы вас внести в список.

-Хорошо, Рыбин Григорий Константинович.

-Все, вы в реестре. Подпись есть?

-Да, давайте распишусь.

РЫБИН Григ. Конст.

(подпись)

-Все, хорошо. Что брать будешь? – спросила Надежда Павловна.

-Где у вас поэзия? – спросил Гриша.

-А вот по коридору, направо, потом налево – ответила библиотекарша.

-Хорошо.

Григорий долго ходил и выбирал, но потом он наткнулся на книжку и такой: «О, Плещеев!» - и взял.

Попрощался с Надей Павловной, и пошел к избе, читать. Дошел до избушки, открыл любую страницу, и у двери начал читать:

«ЗАЧЕМ ПРИ ЗВУКАХ ЭТИХ ПЕСЕН,

ЗНАКОМЫХ ПЕСЕН СТАРИНЫ,

ТЫ, СЕРДЦЕ, СИЛЬНО ТАК ЗАБИЛОСЬ,

КАК БУДТО В ДНИ СВОЕЙ ВЕСНЫ?

УЖЕЛЬ ВОСТОРГИ И ПЕЧАЛИ,

ВСЕ БУРИ ЮНОШЕСКИХ ЛЕТ,

В ТЕБЕ ОСТАВИЛИ НАВЕКИ

НИЧЕМ НЕИЗГЛАДИМЫЙ СЛЕД?

ТЫ ЖАРКО ВЕРИЛА, ЛЮБИЛА —

НО ЖИЗНЬ РАЗБИЛА ВСЕ МЕЧТЫ.

ЖИЗНЬ НИЧЕГО НЕ ПОЩАДИЛА,

ПРЕД ЧЕМ БЛАГОГОВЕЛО ТЫ!

И ХОЛОДНЕЕ ГОД ОТ ГОДУ

В ТЕБЕ СТРУИТЬСЯ СТАЛА КРОВЬ…

ЧТО Ж ВСТРЕПЕНУЛОСЬ ТЫ? ИЛЬ ПЛАМЕНЬ,

ДАВНО УГАСШИЙ, ВСПЫХНУЛ ВНОВЬ?

ИЛЬ ПРОСТО ЖАЛЬ ТЕБЕ БЫЛОГО:

ТРЕВОГ И ЧУВСТВ ПЕРЕЖИТЫХ?

НО, КАК ВОЛНУ, ЧТО ВДАЛЬ УМЧАЛАСЬ,

НЕ ВОРОТИТЬ НАМ БОЛЬШЕ ИХ!

ОСТАВЬ НАПРАСНЫЕ ПОРЫВЫ,

ТРЕВОГИ СТАРЫЕ ЗАБУДЬ…

О! ЛУЧШЕ Б НАМ ПОД ЭТИ ЗВУКИ

С ТОБОЙ ПОСЛЕДНИМ СНОМ ЗАСНУТЬ!».

Григорию понравилось стихотворение с плохой рифмой, но зато хорошим смыслом. Ритм еще подметить можно – хороший, ну понятно, весь стих завязан на ритме и размере строки.

Ближе к двум с половиной часам дня Григорий поехал на велосипеде, который он нашел в сарае в лес, а точнее к роднику, который был неподалеку от ихнего участка в деревне. Вот он и поехал вывез его за участок и сел на него, а это, - тот еще «Уралец», вот и сложно было Грише. Удобней было просунуть ногу чрез раму и крутить педали так. Ехал, ехал да приехал: через минуть девять-десять он уже увидел лес, а еще через две минуты он уже был в лесу. Гриша слез с велика и осторожно осмотрелся: вкруг него стояли тонкие, высокие и по истине родные березы, стояли высокие чуть более широкие нежели березы сосны и заканчивали этот ряд маленькие елочки не более двухметровой высоты. После выше перечисленного Гриша спустился вниз по лестнице, которую заметил, когда осматривался, там был сам ключ: из тонкого краника текла прозрачная вода, по истине невозможно чистая. Гриша наклонился и попил воду: словил струю воды, что текла из краника.

Когда Гриша уже освоился он начал отходить подальше в лес. Он бежал, а там был склон, заросший папоротником, а вокруг березы. Гриша бежал и наслаждался все, что вокруг него: природой, хорошими эмоциями и даже животными. Когда Гриша бежал он заметил маленькую лису вдали, которая увидев Гришу сразу же убежала.

Очень было красив! Не буду про это сильно распинаться, просто скажу, что там ну о-о-очень красиво, настолько красиво, что аж Гриша упал! Рассказываю: пока Гриша ехал никакой тучки на небе, а тут раз и тучи. Начался дождь именно в тот момент, когда он бежал во второй раз (в первый еще было солнце) полил дождь. Дождь пробрался чрез ветки деревьев, ведь это - не дождь, это – ливень! И вот Гриша продолжает бежать уже по грязи, а тут как тут склон. Гриша бежит вниз по склону и подскальзывается. Гриша упал – весь в грязи. И будучи грязным поехал обратно в избу. Конечно, чумазого Гришу встретили строго с наказание, но со смехом и улыбкой на устах.

И этот поход в лес стал для него значительным. Он много о нем думал и все записывал в блокнот. Так и получился рассказ о лесе:

«Солнце пробивалось сквозь густые кроны, отбрасывая на землю причудливые узоры. Это был не обычный лес. Здесь не царил хаос переплетений ветвей и буйство красок. Здесь главенствовала Рассудительность.

Лес Рассудительности представлял собой идеальную шахматную доску из деревьев. Каждое дерево занимало строго отведенное ему место, расстояние между ними было выверено до сантиметра. Стройные сосны с темно-зелеными иглами чередовались с величественными дубами, чьи широкие кроны образовывали подобие куполов. Кустарники не росли хаотично, а были аккуратно подстрижены в форме геометрических фигур. Даже трава, покрывавшая землю, была подстрижена под одну длину, создавая ощущение идеально ровного ковра.

В этом лесу обитал народ – Древесные Духи. Они были маленькими, невидимыми глазу, но чувствовали их присутствие можно было по легкому шелесту листьев и едва уловимому дуновению ветра. Древесные Духи были хранителями порядка и Рассудительности. Они следили за тем, чтобы ничто не нарушало гармонию леса.

Главный герой этой истории – молодой дуб по имени Кверкус. Он был самым молодым и самым любопытным деревом в лесу. Кверкуса всегда интересовало, что находится за пределами идеально расчерченной сетки леса. Ему хотелось узнать, почему другие леса такие… нелогичные.

Однажды, Кверкус услышал рассказ старого дуба о Запретной Роще, расположенной на границе Леса Рассудительности. Эта роща, по слухам, была полна хаоса и беспорядка. Там деревья росли, как им вздумается, ветви переплетались, а цветы и травы буйствовали всеми цветами радуги.

Старый дуб предупреждал Кверкуса о том, что Запретная Роща – это место, полное опасностей и безрассудства. Но любопытство молодого дуба было сильнее страха.

И вот, одной ночью, когда луна освещала Лес Рассудительности серебристым светом, Кверкус принял решение. Он сбежал.

Выбравшись за пределы строгой геометрии, Кверкус впервые увидел настоящий дикий лес. Он был поражен хаосом и красотой одновременно. Переплетения ветвей создавали темные, таинственные коридоры, а пение птиц было оглушительным хором. Цветы самых разных цветов и форм устилали землю, а воздух был наполнен пьянящими ароматами.

В Запретной Роще Кверкус встретил дикую яблоню по имени Мальва. Она была полна энергии и любви к жизни. Мальва рассказала Кверкусу о том, что хаос – это не всегда плохо. Хаос может быть источником творчества и вдохновения. Она показала ему, как ветер играет с листьями, создавая прекрасные мелодии, и как солнце пробивается сквозь кроны, освещая самые темные уголки леса.

Кверкус начал понимать, что Рассудительность, хотя и важна, не должна быть единственным принципом жизни. Он осознал, что в хаосе тоже есть своя красота и гармония.

Но его побег не остался незамеченным. Древесные Духи, обнаружив его отсутствие, отправились на его поиски. Они были в ярости, увидев Кверкуса в Запретной Роще, окруженного хаосом и беспорядком.

Древесные Духи приказали Кверкусу вернуться в Лес Рассудительности и забыть все, что он увидел. Но Кверкус отказался. Он заявил, что хочет принести красоту хаоса в свой родной лес.

Древесные Духи были в замешательстве. Они никогда не сталкивались с таким неповиновением. После долгих споров они решили дать Кверкусу шанс. Они согласились позволить ему посадить несколько диких цветов в Лесу Рассудительности, чтобы посмотреть, что из этого получится.

Кверкус был вне себя от радости. Он вернулся в Лес Рассудительности и посадил несколько диких цветов между идеально подстриженной травой. Сначала Древесные Духи были недовольны. Но постепенно они начали замечать, что цветы привносят в лес новую жизнь и красоту.

Со временем Лес Рассудительности начал меняться. Дикие цветы стали неотъемлемой частью его ландшафта. Древесные Духи научились ценить красоту хаоса, а Кверкус понял, что Рассудительность и хаос могут сосуществовать в гармонии.

Лес Рассудительности перестал быть просто идеальной шахматной доской. Он стал местом, где логика и творчество, порядок и хаос, нашли свой баланс. Он стал лесом, который по-настоящему жил.

И Кверкус, молодой дуб, который осмелился выйти за пределы строгих правил, стал героем, который изменил свой мир к лучшему. Он научил всех, что Рассудительность важна, но иногда нужно позволить себе немного хаоса, чтобы увидеть истинную красоту жизни».

А затем послышались слова деда: «Ладно хватит распивать напитки, надо работать». Гриша подумал: «Ну там, по срывать ягоды, посмотреть за сорняками, и, если трава и все такое там есть по срывать ее. Но нет, далеко не это. Сначала они вывели баранов на улицу (их было трое), потом постелили плед на землю, положили туда барана и начали его брить. Выглядело это так: двое держат барана, а один стрижет. Потом, когда бараны были пострижены объявились с поля коровы, но одна без дитя, так и начали искать его по полю. Поискали в траве, хорошо так прочесав окрестность, а рядом лес. И после этого все забоялись жутко, вдруг волки съедят Ивана (так звали теленок). Гриша шел и заметил маленький кустик, а под ним лежал маленький теленок, размером с Гришкину руку (примерно шестьдесят шесть-шестьдесят семь сантиметров). Гриша к нему тихо подошел, и как схватил его, сразу позвал взрослых, а пока они шли, Гриша нес теленка на руках, первым подоспел отец, и сразу же забрал теленка и унес его деду, дед теленка в сарай и все.

А потом Гриша ушел в избушку и коротал там время. Ему вспомнилось, как он нашел теленка, а именно не сам теленок, а куст, одинокий куст под, которым он лежал. Это его вдохновило на текст:

«Одинокий куст, словно брошенный на шахматную доску бескрайнего поля пешкой, стоял в самом его сердце. Неприкаянный и всеми забытый, он возвышался над золотистым ковром колышущихся трав, словно памятник самому себе. Ветер, что гулял по полю вольно и беспрепятственно, играл с его ветвями, трепал листья, словно перелистывая страницы старой книги, написанной самой природой. Куст этот был стар, очень стар, помнил, наверное, времена, когда поле еще не было полем, а дикой степью, где вольно паслись кони и охотились смелые охотники. Он видел восходы и закаты бесчисленного множества солнц, ощущал на себе ярость гроз и нежность летних дождей. Он был один. Абсолютно один.

Не было рядом ни дерева, ни камня, ни ручья, ни даже жалкой изгороди, чтобы разделить с ним это бесконечное одиночество. Лишь горизонт, вечно ускользающий и манящий, да небо, огромное и равнодушное, были его неизменными спутниками. Иногда, пролетая мимо, птицы садились на его ветви, щебетали что-то на своем птичьем языке, но вскоре улетали, оставляя его снова наедине со своими мыслями. Мыслями, которые, наверное, уже давно превратились в шепот ветра, в шелест листьев, в тихий стон земли.

Он был наблюдателем. Молчаливым свидетелем смены времен года. Весной, когда поле оживало, покрываясь изумрудной зеленью, куст тоже расцветал, выбрасывая нежные, белые цветы, словно пытаясь привлечь к себе внимание, пригласить к общению. Летом он щедро дарил свою тень уставшим от зноя насекомым, укрывал от палящего солнца мелких полевых зверьков. Осенью, когда краски поля становились багряными и золотыми, его листья тоже окрашивались в яркие тона, напоминая о быстротечности жизни, о неизбежности перемен. А зимой, когда поле засыпало снегом, куст стоял, словно призрак, окутанный белой пеленой, напоминая о стойкости и живучести.

Иногда, проезжающие мимо крестьяне бросали на него беглый взгляд, кто-то даже крестился, проходя мимо, словно куст был чем-то зловещим. Дети, забредшие в поле, с опаской обходили его стороной, чувствуя какую-то необъяснимую силу, исходящую от него. Куст и не ждал от них другого. Он привык к одиночеству, сроднился с ним, словно оно было его второй кожей. Он знал, что он здесь для чего-то. Может быть, для того, чтобы быть ориентиром в бескрайнем поле. Может быть, для того, чтобы напоминать о силе природы, о ее способности выживать в самых неблагоприятных условиях. А может быть, просто для того, чтобы быть. Просто стоять и ждать. Ждать чего-то, что он сам не мог определить.

И так, день за днем, год за годом, куст продолжал стоять в центре поля, одинокий и непоколебимый. Он был частью этого поля, его душой, его сердцем. Он был живым напоминанием о том, что даже в самом бескрайнем одиночестве можно найти смысл, можно найти силу, можно найти красоту. Он был просто кустом. Но он был больше, чем просто куст. Он был символом жизни».

Когда он дописал его потянуло в сон. Гриша пошел к родителям и попросил ему постелить кровать. Родители пришли чрез пять минут и постелили-с Гришке кровать. Гриша улегся на кровать, подтянул одеяло и заснул.

Рано утром Гришу разбудил голос деда, и не «Вставай, Гришка», а «Все встаем! Пошли на покос!». Гриша потянувшись спросил:

-Какой еще покос? [зевание] Что это еще такое?

-Покос – когда косишь траву (заготавливаешь ее для коров, чтоб им было что есть зимой), солнце ее высушивает и получается сено – ответил дед.

-А, понятно. А зачем остальных-то будить?

-Каких остальных?

-Ну, нас с Андреем.

-Все идут на покос – рассмеялся дед.

-Ладно.

Гриша еще не подозревал, через что ему придется пройти.

Гриша, Андрей, Константин (отец Гриши с Андреем), Мария (мать прочтенных вами) и дед, в общем все кроме бабушки Алены пошли на покос.

Вот представьте: девять утра, плюс двадцать градусов, в руках у тебя пятикилограммовая коса, а вокруг тебя столько комаров и все различной мошкары, что даже медведь бы испугался, именно через такие условия-с прошли наши с вами герои.

Наш Гришка косил и постоянно смотрел на часы, но, когда он устал от этого было всего 09:20 часов утра. Гриша перестал смотреть на часы и стал себя успокаивать: «Скоро все пройдет!». Он косил час, два, три, но даже через три часа почему-то никто не пошел на обед. Гриша посмотрел на часы, и оказалось, что время всего лишь десять часов!

В общем: вы мучился наш Гришка и пошел на обед, плотно поев пошел в избушку. В избе он захотел написать еще один рассказ, но уже про сенокос:

«Запах свежескошенной травы, густой и дурманящий, плыл над лугом, смешиваясь с ароматом полевых цветов и нагретой солнцем земли. Золотистые стебли, еще недавно колыхавшиеся под ветром, теперь лежали ровными рядами, подставляя свои сочные бока щедрому летнему солнцу. В воздухе вибрировало гудение пчел, неустанно собирающих нектар с последних цветущих головок клевера и ромашки. Время сенокоса – особая пора, когда труд крестьянский становится почти священным, а связь человека с землей ощущается особенно остро. Это время напряженной работы, но и время радости от соприкосновения с природой, от предвкушения щедрого урожая, который обеспечит скот на долгую зиму.

Мужики, широкоплечие и загорелые, двигались по лугу с граблями, сгребая душистое сено в высокие копны. Движения их были отточены годами, каждое движение выверено и экономично. Они работали молча, сосредоточенно, лишь изредка перекидываясь короткими фразами, да вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Бабы, в ярких платках и ситцевых платьях, двигались вслед за мужиками, ловко вороша сено вилами, чтобы оно равномерно просыхало на солнце. Их голоса, звонкие и переливчатые, разносились по лугу, переплетаясь с пением птиц и жужжанием насекомых. Дети, с румяными щеками и взъерошенными волосами, бегали между копнами, играя в прятки и догонялки, смеясь и визжа от восторга. Сенокос для них – это не только работа, но и праздник, возможность провести целый день на свежем воздухе, в окружении природы, в компании близких и родных.

К полудню солнце припекало нещадно, и работа стала особенно тяжелой. Но никто не жаловался, никто не сбавлял темп. Все понимали, что от их труда зависит благополучие семьи, что каждый клочок сена, собранный сегодня, – это гарантия сытой зимовки для скота. Наконец, пришло время обеда. Под раскидистой ивой, у самой опушки леса, расстелили скатерть, на которой появились немудреные крестьянские яства: хлеб, сало, вареная картошка, огурцы, соленые грибы и квас. После сытного обеда, под сенью дерева, наступала короткая передышка. Мужики лениво курили самокрутки, бабы перебирали ягоды, собранные в лесу, дети дремали в тени, утомленные играми и солнцем.

После обеда работа закипела с новой силой. Копны становились все выше и выше, а ряды скошенного сена – все короче и короче. К вечеру, когда солнце стало клониться к закату, луг преобразился. Он был усеян высокими, душистыми копнами сена, напоминающими золотые шапки богатырей. Работа была закончена. Уставшие, но довольные, крестьяне собирались домой, чувствуя приятную усталость в теле и удовлетворение от хорошо выполненной работы. Впереди была долгая зима, но они знали, что сделали все, чтобы пережить ее достойно. Запах сена, прилипший к одежде и волосам, еще долго напоминал им о жарком лете, о тяжелом труде и о щедрости родной земли. Сенокос закончился, но жизнь продолжалась».

Потом дед с папой Гриши сказали: «Мы на рыбалку!», но Гриша остановил их фразой: «Стойте! Можно с вами?». Ему сказали: «Быстрее одевайся и пошли». Вот Гришка быстро-быстро оделся в одежду для рыбалки и пошли они вместе на рыбалку.

Короче: дошли они до местного озерца, достали удочки и закинули их в манящую глубину водоема. Потом, минут через тридцать, поплавок у Гриши начал бешено дергаться, а Гриша, не теряя шанса подсек рыбу и начал мотать катушку что есть мочи. Гриша тянул на себя удочку и вдруг из воды показалось лицо рыбы. Грише стали помогать дед и батя и они вытянули рыбу, налима. А потом, через час неудачной ловли, выловив малую рыбку сантиметров десять, они пошли домой радовать жен уловом. И это стало идеей для креативного рассказа Григория:

«Утро начиналось еще до рассвета, когда первые лучи солнца, только начинали робко пробиваться сквозь густую пелену тумана, окутавшего реку. Тишина стояла звенящая, нарушаемая лишь редким плеском воды и щебетанием просыпающихся птиц. Старик, кряхтя и опираясь на самодельную трость, осторожно спускался к реке, словно крадучись, боясь спугнуть утреннюю тишину. Он знал эту реку как свои пять пальцев, каждый ее поворот, каждую яму, каждое укромное место, где любит прятаться рыба. Рыбалка для него была не просто хобби, это была часть его жизни, часть его души. Он вырос на берегу этой реки, ловил здесь рыбу с самого детства, и теперь, на закате своей жизни, он не представлял себя без нее.

Лодка, старая и латаная-перелатанная, ждала его у берега. Он бережно спустил ее на воду, словно это был живой организм, требующий уважительного отношения. Забравшись в лодку, он оттолкнулся от берега и медленно поплыл вниз по течению, разрезая своим ходом густой туман. Река встречала его прохладой и влажностью, окутывая его своим таинственным дыханием. Он знал, куда плыть. У него было свое заветное место, где всегда клевало, где рыба ждала его, словно старого друга. Это было глубокое место под нависшими над водой ветвями ивы, где всегда было тихо и спокойно.

Добравшись до заветного места, старик закинул якорь и принялся готовить удочку. Он делал все не спеша, аккуратно, с каким-то особым ритуалом. Насаживал на крючок червя, проверял леску, поправлял поплавок. Он не торопился, понимая, что рыбалка – это не только процесс ловли, но и процесс общения с природой, процесс умиротворения и спокойствия. Закинув удочку, он замер, ожидая поклевки. Тишина вокруг стояла такая, что можно было услышать, как бьется его сердце. Он смотрел на поплавок, не отрывая взгляда, словно гипнотизируя его. И вот, наконец, поплавок дрогнул, качнулся и медленно пошел под воду. Сердце старика забилось быстрее. Он подсек, чувствуя, как на другом конце лески что-то забилось, задергалось. Началась борьба.

Рыба сопротивлялась отчаянно, но старик был опытен и знал, как с ней бороться. Он медленно, но уверенно подтягивал ее к лодке, ослабляя леску, когда рыба пыталась уйти в глубину. Наконец, рыба показалась на поверхности воды. Это был крупный лещ, блестящий на солнце своей серебристой чешуей. Старик аккуратно подвел его к лодке и подхватил сачком. Лещ был взят. Он положил его в ведро с водой и снова закинул удочку. Рыбалка продолжалась. Солнце поднималось все выше и выше, туман рассеивался, и река представала во всей своей красе. Старик ловил рыбу не ради наживы, а ради удовольствия, ради общения с природой, ради ощущения покоя и гармонии. Он отпускал большую часть улова, оставляя себе лишь несколько рыбин на ужин. Рыбалка для него была своеобразной медитацией, способом забыть о всех проблемах и заботах, способом почувствовать себя частью этого мира. К вечеру, уставший, но довольный, старик вернулся домой. В ведре плескались несколько крупных лещей, а в душе царили покой и умиротворение. Рыбалка удалась».

Грише в деревне совсем было нечем заняться (после работы) и он решил, чтоб не скучать, все время читать:

«Для чего, певунья птичка,

Птичка резвая моя,

Ты так рано прилетела

В наши дальние края?

Заслонили солнце тучи,

Небо всё заволокли;

И тростник сухой и жёлтый

Клонит ветер до земли.

Вот и дождик, посмотри — ка,

Хлынул, словно из ведра;

Скучно, холодно, как будто

Не весенняя пора!..

— Не для солнца, не для неба

Прилетела я сюда;

В камышах сухих и желтых

Не совью себе гнезда.

Я совью его под кровлей

Горемыки-бедняка;

Богом я ему в отраду

Послана издалека.

В час, как он, вернувшись с поля

В хату ветхую свою,

Ляжет, грустный, на солому,

Песню я ему спою.

Для него я эту песню

Принесла из-за морей;

Никогда ее не пела

Для счастливых я людей.

В ней поведаю я много

Про иной, чудесный свет,

Где ни бедных, ни богатых,

Ни нужды, ни горя нет.

Эта песня примиренье

В грудь усталую прольет;

И с надеждою на бога

Бедный труженик заснет».

В общем хорошо место – деревня. Мне даже и этой части не хватит чтоб ее хорошо описать, но также помимо меня это захотел сделать Григорий, и сделал:

«Деревня жила своей неспешной жизнью, подчиняясь ритмам природы и древним традициям. Дома, покосившиеся от времени, словно старики, прислонились друг к другу, делясь теплом и воспоминаниями. Улицы, пыльные и извилистые, петляли между домами, словно реки, уносящие с собой обрывки разговоров, смех детей и скрип телег. Здесь время текло медленнее, чем в городе, не подчиняясь суете и бессмысленным гонкам. Здесь каждый день был похож на предыдущий, но в этой стабильности и заключалось очарование деревенской жизни. Запах свежего хлеба, парного молока и дыма из печных труб наполнял воздух, создавая неповторимую атмосферу уюта и покоя.

Люди жили просто, но дружно, помогая друг другу в беде и в радости. Они знали друг друга с рождения, вместе переживали все невзгоды и праздники. Соседи всегда были готовы прийти на помощь, поделиться последним куском хлеба или дать совет. Вечерами, после тяжелого трудового дня, они собирались на завалинках, рассказывая истории, делясь новостями и просто наслаждаясь тишиной и компанией друг друга. Старики, умудренные опытом и прожившие долгую жизнь, учили молодых уму-разуму, передавая им свои знания и традиции. Дети, босоногие и счастливые, бегали по улицам, играя в свои простые игры, не зная забот и тревог.

Природа щедро одаривала деревню своими богатствами. Леса, окружавшие ее со всех сторон, были полны грибов, ягод и дичи. Реки и озера кишели рыбой. Поля и луга дарили богатый урожай. Люди бережно относились к природе, понимая, что от нее зависит их благополучие. Они сажали деревья, чистили родники и оберегали животных. Они жили в гармонии с природой, чувствуя себя ее частью. Зимой, когда землю укрывал толстый слой снега, деревня замирала, словно в ожидании весны. Люди собирались в домах, топили печи и рассказывали сказки. Вечерами, в окнах домов горел теплый свет, словно маяки, указывающие путь заблудшим путникам.

Весной, когда солнце начинало пригревать землю, деревня оживала. Люди выходили на поля, начинали сеять и пахать. В воздухе витал запах свежей земли и распускающихся цветов. Летом, когда все вокруг утопало в зелени, деревня превращалась в райский уголок. Люди работали в поте лица, но их труд был вознагражден богатым урожаем. Осенью, когда листья деревьев окрашивались в яркие цвета, деревня наполнялась ароматом яблок и грибов. Люди собирали урожай и готовились к зиме. Деревня жила своей неспешной жизнью, подчиняясь ритмам природы и древним традициям. Она была живым организмом, дышащим и чувствующим, хранящим в себе мудрость веков и тепло человеческих сердец».

Вот так. На этой прекрасной ноте и хочется окончить наш красивейший нотный стан – конец первой части! Дальше – интересней.

ЧАСТЬ В Т О Р А Я I Шли годы, Гришка рос. И теперь он уже Гриша, а гордый Григорий! Григорий до сих пор пишет стихи и рассказы, но до сих пор не стал популярным писателем. Сейчас он учитель, учит детишек литературе, а детям нравиться обучение, и каждый урок Григорий Константинович начинает про что-то красноречиво рассказывать: «Великий писатель Федор Достоевский пережил собственную смерть. Он должен был быть казнен за участие в кружке Петрашевцев. Всего поймали шесть человек. Вызывали по трое. И жить классику оставалось не более минуты, но выстрел так и не прозвучал: казнь заменили каторгой». И так классно он рассказывал все, абсолютно все! Но рассказ наш не об этом, а о совсем другом событии. Григорий спокойно сидел на веранде своего дома и потягивая из стакана кофе читал книжку. Книжка о пороках человека, о жизни людей, о чем можно рассуждать. Не в этом суть. Григорий резко услышал громкий взрыв. На ухо понял километрах в десяти. Сразу же он побежал смотреть телевизор на «Первый» канал: «Жители России, (военная тайна) не объявляя войну напала на наши земли! Они окружили Русь, к нам не поступает продовольствие!». После этого Григорий выключил телевизор. Григорий сразу всем рассказал об этом. Григорий, Андрей, их родители стали жить вместе у Григория. «Ты да я, да двое еще», вот так вот сказать. Жили тесно. Места еле-еле хватало на четверых. Все пугались, когда рядом, со свистом пролетали пули, и когда каждый раз передавали по новостям, что воины другой страны взрывали населенные пункты. Так и жили вместе тесно. Как говорится: «В тесноте, да не в обиде». Но в одно время, все перевернулось с ног на голову: в Петрозаводске (место проживания наших с вами героев) нет еды, по кроме тонны хлеба на весь город. Воды семь тысяч литров. Время шло и вместе со временем уходила еда и вода. Потому наши четверо решили сбежать в Санкт-Петербург, но осталось их только двое, когда Мария и Константин Рыбины пошли получать хлеба с водой начался обстрел. Полегли все разницей в десять с небольшими секундами. В голове сквозная дыра, у почти всех, кто попал под обстрел. А так это было: один из воинов дал команду, и целый взвод солдат начал стрелять по гражданам, несколько снайперов целились по головам и попали в наших героев. Небольшая струйка крови потекла из головы Константина, походу последняя. Когда братьям Рыбиным пришла эта весть они чуть сошли с ума, но все-таки уцепились за край обрыва. Потом братьям дали попрощаться с родителями. Григорий с Андреем подошли к гробам, они увидели мертвое тело, такое близкое. Черная рубаха на папе была чуть треснута в районе локтей, а мамино платье было чуть подшито на талии. И жутко закрыты почившие глаза, которые несколько дней назад еще осматривали улицы Петрозаводска… смотрели на машины… магазины… банки… Страшно недвижима грудь, которая несколько дней позадь качала кислород и выкачивала углекислый газ. Страшно… Гриша подошел к телу мамы… наклонился… чмокнул маму в лобик и отошел… Затем, после Григория, это же провернул Андрей: Андрей робко подошел к гробу, с жутким лицом заглянул в гроб и зарыдал горькими грезами с шепотом: «Мама-а-а-а… Папа-а-а-а». Гриша вспомнил, как еще в детстве он подстегивал отца насмешливыми стихами, - жутко ему стало перед Отцом и Богом – не успел извиниться – помолился за то, чтоб его простил и Отец, и Бог наш Иисус. Поверх его засохших слез накатились новые. Молитва в его устах звучала горько, он умолял Господа его простить. Маленькими шажками он отошел от гроба, зарыдал, упал на колени, продолжил молвить, как поэму, выученную наизусть, молитву. Два человека взяли гроб с родной Григорию и Андрею женщиной, на веревках начали спускать в вырытую яму гробик. Затем взяли отца, тоже спустили гроб в ямку. Григорий с Андреем кинули в каждую яму по три ладони земли. Древесина гроба скрылась уже через минуту, Григорий с Андреем уже никогда не увидят родителей… -Андрей, может бежать с Петрозаводска? – спросил Григорий плача, но с улыбкой на лице, сквозь смех. -Гриша, так это же хорошая идея! – рыдая сквозь всхлипывания вскрикнул Андрей. -Я думаю, надо бежать, в которую-нибудь столицу. В Москву далеко бежать, да и долго, боюсь не справимся, а вот в Петербург еще можно, и надо по расспрашивать, может сразу отрядом пойдем до северной столицы – прозвучало от Григория. -Хорошо, хорошо – закончил, согласившись Андрей Рыбин. Как бельмом на глазу Григория лежали, как в гробах его родители, их похороны. Это событие оставило кратер на сердце Григория, кратер и борозду. Чтобы успокоиться, дабы изложить наболевшее пишет об этом рассказ: «Солнце, пробиваясь сквозь неплотно задернутые шторы, высветило пылинки, танцующие в воздухе – такие же эфемерные, как и воспоминания последних дней. Я сидел в кресле, обхватив голову руками, и пытался осознать случившееся. Родителей больше нет. Обстрел. Два слова, перевернувшие мою жизнь. В голове гудело, словно в улье. Воспоминания накатывали волнами: вот отец учит меня кататься на велосипеде, вот мать читает сказку на ночь. Их голоса, их улыбки – все казалось таким далеким, нереальным. День похорон выдался серым и дождливым. Свинцовые тучи давили на плечи, словно вторя моей тоске. Я смотрел на два гроба, утопающих в цветах, и не мог поверить, что они – там. Мои родители. Речь священника звучала как белый шум. Я видел лица родственников и друзей, полные сочувствия, но их слова не достигали моего сознания. Я чувствовал себя отрезанным от мира, словно за стеклом. Когда крышки гробов закрылись, меня пронзила острая боль. Боль утраты, боль одиночества. Я опустился на колени, не в силах сдержать рыдания. Вокруг меня образовалась тишина, нарушаемая лишь шелестом дождя. После похорон все разъехались. Я остался один в пустом доме, наполненном лишь эхом их голосов. Теперь мне предстояло жить дальше, с этой зияющей раной в сердце. Я должен был научиться жить без них. Но как? Этот вопрос эхом отдавался в моей душе». После написанного Григорию легче, он отпускает чувство, но расслабиться ему не дает пуля, прилетевшая в стекло. После этого Григорий с Андреем твердо решают, надо расспрашивать людей за поход в Петербург. И таки-да Григорий с Андреем нашли людей, с командиром во главе, они шли в Санкт-Петербург.

II Все собрались близь леса, договорились все и пошли. В отряде двенадцать человек, пройдемся по каждому: Аржанова Алла Геннадьевна – женщина с виду лет тридцати, в зеленых штанах, черных уставших кроссовках и серой потертой кофте, чуть длиннее ее рук в рукавах. У Аллы Геннадьевны с собой ребенок, девочка месяцев шесть. Аршинов Александр Вячеславович – мужчина лет пятидесяти, с короткими рыжими волосами, на которых есть небольшие седые прядки. Александр Аршинов – мужчина крепкого телосложения и весит много. У Аршинова майка белая в пятнах, старые черные кроссовки, которые он видно не менял года два-три, ну и понятно где найдешь сорок седьмой размер. Кчалов Андрей Михайлович – мужчина, которому лет двадцать пять, видно еще молодой. У Кчалова длинные волосы, кофта в полоску, штаны широкие, с собой косметичка, чуть-ли не как у Аржановой. Андреева Вера Павловна – девушка лет двадцати восьми, с милым лицом, стройной фигурой и скромно одетая: в кроткие джинсовые шорты, и милую розово-белую кофту в полоску. Злаков Иван Владимирович – мужчина лет под сорок, то есть лет тридцать восемь. Корней Егорович Желтый – «Человек, видно гордый фамилией, в желтой кофте!» - рассуждал наш Рыбин с братом про Корнея Егоровича. И вправду выглядел он так будто будет до последнего стоять за свою фамилию. Корней Желтый – это человек с большими моральными принципами: «нельзя бросать даже незнакомых людей в беде» и тому подобное, а вот Марк Григорьев Адов – полное противопоставление Корнея Ивановича: одетый полностью в черное человек, не показывающий намерений. От него веет злостью и странностью. Он почти не разговаривает ни с кем: максимум пара слов за день, а ночью, в походе, когда все спят, он что-то себе бубнит под нос – говорил Григорий Андрею. Дальше у нас солдаты в нашем строю: Изотов Николай Григорьевич – обычный рядовой солдат, нечего сказать. Самый обычный лысый солдат, типовой с автоматом, и в камуфляжную форму одет Николай Григорьевич. Старший сержант Березов Александр Иванович – с виду лет тридцати восьми мужчина, звезды на плечах отсутствуют, хорошего телосложения мужчина, крепкий. Дальше наши знатные персонажи: т. е. Григорий и Андрей Рыбины. Ну и еще девочка, которая у Аржановой Аллы, просто маленькая копия мамы! Все двенадцать человек мы перечислили и про них рассказали. А сейчас просто перечислю фамилии: Аржанова, Аршинов, Кчалов, Андреева, Злаков, Желтый, Адов, Изотов, Березов, Рыбин. Вот один раз идут все, идут, и видят: впереди восемь врагов, а в нашем строю только два солдата. Всем приказали сохранять тишину и спрятаться как можно лучше, но тут, когда маленькую дочь Аржановой прятали, она заплакала, шуму не должно быть и поэтому Березов сказал Аржановой: «Сделай что-нибудь с ней!». Аржанова успокаивает девочку, но она все ревет, как тут в отряде возникает идея утопить девочку. Мать через слезы говорит Березову: «Старший сержант Березов, берите ее и делайте с ней что хотите». Березов принял девочку и пошел к болоту, что было рядом, как вдруг… девочка успокоилась. Березов погнал в укрытие и там они переждали солдат иной армии. Аржанова благодарила Старшего Сержанта, говорила ему что он «Золотой» человек и клялась, что запомнит его на всю жизнь. Запомнит навеки его помощь ей. Такое забыть! А что тяжелей?

III Когда отряд Григория из двенадцати человек шел в рюкзаке Григория болталась, для него памятная книга Федора Михайловича Достоевского, где были те самые абзацы, которые он читал, когда был еще совсем маленьким двенадцатилетним ребенком… тут Григория пронзила мысль: «Хм-м-м… мне было двенадцать, когда я прочитал эту книгу о убийце и убийстве, а сейчас, через много-много лет, мы идем близ смерти рискуя двенадцатью жизнями…». Григорий оставил странную мысль позади и пошел вперед, но по его лицу читалось, что он явно о чем-то интенсивно думает. Времени у Григория писать – нет, с раннего утра они идут, днем быстрый перекус, затем, когда уже вечереет они тоже костыляют до Петербурга, а за сим, уже глубокой ночью они ложатся спать, и только два часовых ночью не спят и сменяют друг друга: Изотов и Березин. К теме абзаца: у Григория писать времени нет, потому читает он творчество других. Помимо книги Федора Михайловича у него лежала книга с повестью М. А. Булгакова «Морфий»: Морфий 1926 Глава 1

«Давно уже отмечено умными людьми, что счастье — как здоровье: когда оно налицо, его не замечаешь. Но когда пройдут годы, — как вспоминаешь о счастье, о, как вспоминаешь! Что касается меня, то я, как выяснилось это теперь, был счастлив в 1917 году, зимой. Незабываемый, вьюжный, стремительный год! Начавшаяся вьюга подхватила меня, как клочок изорванной газеты, и перенесла с глухого участка в уездный город. Велика штука, подумаешь, уездный город? Но если кто-нибудь подобно мне просидел в снегу зимой, в строгих и бедных лесах летом, полтора года, не отлучаясь ни на один день, если кто-нибудь разрывал бандероль на газете от прошлой недели с таким сердечным биением, точно счастливый любовник голубой конверт, ежели кто-нибудь ездил на роды за восемнадцать верст в санях, запряженных гуськом, тот, надо полагать, поймет меня. Уютнейшая вещь керосиновая лампа, но я за электричество! И вот я увидел их вновь наконец, обольстительные электрические лампочки! Главная улица городка, хорошо укатанная крестьянскими санями, улица, на которой, чаруя взор, висели — вывеска с сапогами, золотой крендель, красные флаги, изображение молодого человека со свиными и наглыми глазками и с абсолютно неестественной прической, означавшей, что за стеклянными дверями помещается местный Базиль, за тридцать копеек бравшийся вас брить во всякое время, за исключением дней праздничных, коими изобилует отечество мое. До сих пор с дрожью вспоминаю салфетки Базиля, салфетки, заставлявшие неотступно представлять себе ту страницу в германском учебнике кожных болезней, на которой с убедительной ясностью изображен твердый шанкр на подбородке у какого-то гражданина.

Но и салфетки эти все же не омрачат моих воспоминаний! На перекрестке стоял живой милиционер, в запыленной витрине смутно виднелись железные листы с тесными рядами пирожных с рыжим кремом, сено устилало площадь, и шли, и ехали, и разговаривали, в будке торговали вчерашними московскими газетами, содержащими в себе потрясающие известия, невдалеке призывно пересвистывались московские поезда. Словом, это была цивилизация, Вавилон, Невский проспект. О больнице и говорить не приходится. В ней было хирургическое отделение, терапевтическое, заразное, акушерское. В больнице была операционная, в ней сиял автоклав, серебрились краны, столы раскрывали свои хитрые лапы, зубья, винты. В больнице был старший врач, три ординатора (кроме меня), фельдшера, акушерки, сиделки, аптека и лаборатория. Лаборатория, подумать только! С цейсовским микроскопом, прекрасным запасом красок. Я вздрагивал и холодел, меня давили впечатления. Немало дней прошло, пока я не привык к тому, что одноэтажные корпуса больницы в декабрьские сумерки, словно по команде, загорались электрическим светом. Он слепил меня. В ваннах бушевала и гремела вода, и деревянные измызганные термометры ныряли и плавали в них. В детском заразном отделении весь день вспыхивали стоны, слышался тонкий жалостливый плач, хриплое бульканье… Сиделки бегали, носились… Тяжкое бремя соскользнуло с моей души. Я больше не нес на себе роковой ответственности за все, что бы ни случилось на свете. Я не был виноват в ущемленной грыже и не вздрагивал, когда приезжали сани и привозили женщину с поперечным положением, меня не касались гнойные плевриты, требовавшие операции… Я почувствовал себя впервые человеком, объем ответственности которого ограничен какими-то рамками. Роды? Пожалуйста, вон — низенький корпус, вон — крайнее окно, завешенное белой марлей. Там врач-акушер, симпатичный и толстый, с рыженькими усиками и лысоватый. Это его дело. Сани, поворачивайте к окну с марлей! Осложненный перелом — главный врач-хирург. Воспаление легких? В терапевтическое отделение к Павлу Владимировичу. О, величественная машина большой больницы на налаженном, точно смазанном ходу! Как новый винт по заранее взятой мерке, и я вошел в аппарат и принял детское отделение. И дифтерит, и скарлатина поглотили меня, взяли мои дни. Но только дни. Я стал спать по ночам, потому что не слышалось более под моими окнами зловещего ночного стука, который мог поднять меня и увлечь в тьму на опасность и неизбежность. По вечерам я стал читать (про дифтерит и скарлатину, конечно, в первую голову и затем почему-то со странным интересом Фенимора Купера) и оценил вполне и лампу над столом, и седые угольки на подносе самовара, и стынущий чай, и сон, после бессонных полутора лет… Так я был счастлив в 17-м году зимой, получив перевод в уездный город с глухого вьюжного участка». Григорий быстро прочел повесть, всего пять глав, всего несколько сотню раз его глаза перекинулись с абзаца на абзац и сорок раз со страницы на такую же сестрицу, вырубленную из древа. «Слава Богу» - как говорил Григорий, в книге была не только данная повесть, также, там была пьеса «Багровый Остров». Без этой подруги б Григорий скучал. Багровый Остров Часть I ВЗРЫВ ОГНЕДЫШАЩЕЙ ГОРЫ Глава 1 ИСТОРИЯ С ГЕОГРАФИЕЙ В океане, издавна за свои бури и волнения названном Тихим, под 45-м градусом находился огромнейший необитаемый остров, населенный славными и родственными племенами — красными эфиопами, белыми арапами и арапами неопределенной окраски, получившими от мореплавателей почему-то кличку махровых. «Надежда», корабль знаменитого лорда Гленарвана, впервые подошедший к острову, обнаружил на нем оригинальные порядки: несмотря на то, что красные эфиопы численностью превышали и белых, и махровых арапов в 10 раз, правили островом исключительно арапы. На троне, в тени пальмы, сидел украшенный рыбьими костьми и сардинными коробками повелитель Сизи-Бузи, с ним рядом верховный жрец и еще военачальник Рики-Тики-Тави. Красные же эфиопы были заняты обработкой маисовых полей, рыбной ловлей и собиранием черепашьих яиц. Лорд Гленарван начал с того, с чего привык начинать всюду, где бы ни появлялся: водрузил на горе флаг и сказал по-английски: — Этот остров... мой немножко будет. Произошло недоразумение. Эфиопы, не понимавшие никакого языка, кроме своего, из флага сделали себе штаны. Тогда лорд стал пороть эфиопов под пальмами, а перепоров всех, вступил в переговоры с Сизи-Бузи и от последнего узнал, что этот остров — его, Сизин-Бузин, и «флаг не надо». Оказывается, остров открывали уже два раза. Во-первых, немцы, а за ними какие-то, которые лопали лягушек. В доказательство Сизи ссылался на сардиночные коробки и умильно намекнул, что «огненная вода вкусная очень есть, да». — Пронюхали, сукины сыны! — проворчал лорд по-английски и, похлопав Сизи по плечу, милостиво разрешил ему и в дальнейшем числить остров за собой. Затем произошел товарообман. Матросы сгрузили на берег с «Надежды» стеклянные бусы, тухлые сардинки, сахарин и огненную воду. Бурно ликуя, эфиопы свезли на берег бобровые шкуры, слоновую кость, рыбу, яйца и жемчуг. Сизи-Бузи огненную воду взял себе, сардинки тоже, бусы также, а сахарин подарил эфиопам. Установились правильные сношения. Суда заходили в бухту, сбрасывали английские ценности, забирали эфиопову дрянь. На острове поселился корреспондент «Нью-Йоркского Таймса» в белых штанах и с трубкой и немедленно заболел тропическим триппером. Остров в учебниках географии был назван — «Эфиопов остров» (л'Иль д'Эфиоп).

Глава 2 СИЗИ ПЬЕТ ОГНЕННУЮ ВОДУ Засим остров достиг невиданного процветания. Верховный жрец, военачальник и сам Сизи-Бузи буквально плавали в огненной воде. Лицо Сизи сделалось в конце концов как лакированное и какое-то круглое, без складок. Армия белых арапов, украшенная бусами, лесом копий сверкала у шатра. Проходившие суда нередко слышали победные крики, несущиеся с острова: — Да здравствует наш повелитель Сизи-Бузи, а равно и верховный жрец! Ура, ура! Кричали арапы, и громче всех махровые. Со стороны эфиопов доносилось громкое молчание. Не получая огненного пайка и работая до потери задних ног, означенные эфиопы находились в состоянии томном и даже граничащем с глухим неудовольствием. А так как среди эфиопов, как и среди всех людей, имеются смутьяны, то бывало и так, что у эфиопов зарождались завиральные мысли: — Это как жа, братцы? Ведь это выходит не по-божецки? Водка им (арапам), бусы им, а нам шиш с сахарином? А как работать — это тоже мы? Кончилось это крупною неприятностью и опять-таки для эфиопов. Сизи-Бузи при самом начале брожения умов послал к эфиоповым вигвамам карательную арапову экспедицию, и та в два счета привела эфиопов к одному знаменателю. Перепоротые, они кланялись в пояс и говорили: — И детям закажем. И, таким образом, вновь наступили ясные времена.

Глава 3 КАТАСТРОФА Вигвамы Сизи и жреца помещались в лучшей части острова, у подножия потухшей триста лет назад огнедышащей горы. Однажды ночью она проснулась совершенно неожиданно, и сейсмографы в Пулкове и Гринвиче показали зловещую чепуху. Из огнедышащей горы вылетел дым, за ним пламя, потом поперли какие-то камни, а затем, как кипяток из самовара, жаркая лава. И к утру было чисто. Эфиопы узнали, что они остались без повелителя Сизи-Бузи и без жреца, с одним военачальником. На месте королевских вигвамов громоздились горы лавы.

Возможность посмотреть на невероятную и невероятно смешную историю в книге, дала Григорию силы идти далее, через леса, поля, реки и покатости. Наконец спустя десятки пройденных километров путники остановились отдохнуть. Из коры ближайшей березы Григорий соорудил листик бумаги, написал на нем рассказ, камнем, выцарапал. Рассказ про поход – данный этап своей жизни, всего в три абзаца: «Поход – хорошее развлечение, но, когда понятие «поход» - это ты и окромя тебя еще с десяток таких же бедолаг ползут по полю от фашистов, надеясь, что вас не заметят враги, - совсем другая история. Мне с этим сталкиваться каждый день надобно, дабы не убили нас, но вот сейчас посидим, переночуем и завтра в последний бой, с этой протяжной дорогой от Петрозаводска и до Петербурга. Пожелайте удачи мне, брату и тем, кто в походе с нами идет. И Вы те, кто читает это сейчас, не хворайте в тяжелые времена. Главное - оставаться на плаву».

На утро, Березов всех поднявший, произнес речь, тихо, но уверенно: «Поздравления мои, сегодня последний рывок до Петербурга, последний раз, когда мы скрываемся меж деревьев от шальной пули, последний раз, когда мы так сильно волнуемся в походе, последний раз… Григорий с Андреем были невероятно рады страдания закончились – жизнь началась, осталось только до Питера дойти. Счастливый, как в детстве Гришка и его брат Андрей последний километр, хоть и на морально-волевых, но с улыбкой на лице, может от усталости, а может быть и от искреннего счастья. Дошли наши герои до Петербурга, и слышат обстрелы, обстрелы, взрывы гранат, так близко, и побежали они кто-куда, а Григорий с Андреем, позвонили в первый подъезд и попросили зайти и пересидеть. Им неохотно открыли. Посмотрев в глазок, люди успокоились предложили пожить, Григорий с Андреем не отказались.

IV Они зашли прошли в зал (их место проживания, в данной квартире), и вдруг радио стоящее на столе заорало: «Враги перекрыли Санкт-Петербург поступление продовольствия практически невозможно! Пока ситуация не критическая посмотрим, что будет через пару недель! Чрез Ладожское можно проплывать, но только тише воды и ниже травы». И вправду через несколько недель начал Питер голодать. Всего по куску хлеба на жителя, и воды чутка. Григорий видел красоту Петербурга, а брат его – нет, говорил: «Где красота обстрелах?» и поэтому Григорий решил ему показать красоту Петербурга через рассказ: «Санкт-Петербург, город, возникший из смелого замысла и императорской воли, словно мираж, поднявшийся из балтийских вод. Это город, где история дышит в каждом камне, в каждой линии фасада, в отражении облаков на глади рек и каналов. Невозможно просто пройтись по его улицам, не ощутив прикосновения прошлого, не услышав шепот веков, разносящийся над его просторами. От величественных дворцов, возведенных в эпоху барокко и классицизма, до скромных доходных домов, хранящих тайны бывших обитателей, каждый уголок Санкт-Петербурга – это живая иллюстрация богатой и драматичной истории России. Это город, видевший взлеты и падения, революции и войны, город, который, несмотря ни на что, сохранил свою неповторимую красоту и аристократический дух. Он словно драгоценный камень, искусно ограненный временем и талантом великих зодчих, поэтов и художников. Архитектурный ансамбль Санкт-Петербурга – это симфония, где каждый инструмент, будь то строгая колоннада Зимнего дворца или изящный шпиль Петропавловского собора, звучит в унисон, создавая неповторимую гармонию. Нева, величественная артерия города, отражает в своих водах великолепие набережных, подчеркивая строгую геометрию мостов и плавные линии дворцов. Проспекты, широкие и прямые, словно стрелы, пронзают город, увлекая вглубь его истории. За каждым поворотом, за каждой аркой скрывается новое открытие – уютный дворик-колодец, скрытый от посторонних глаз, или внезапно открывающийся вид на купол Исаакиевского собора, возвышающегося над городом, словно символ его величия и неувядающей красоты. Невозможно говорить о Санкт-Петербурге, не упомянув его музеи, хранящие бесценные сокровища мировой культуры. Эрмитаж, один из крупнейших музеев мира, поражает воображение своей коллекцией, собранной на протяжении веков. Русские художники, представленные в Русском музее, открывают перед нами душу русского народа, его страдания и надежды, его любовь к родной земле. Мариинский театр, храм оперного и балетного искусства, дарит незабываемые впечатления от гениальной музыки и изящной хореографии. Каждый музей, каждый театр Санкт-Петербурга – это окно в мир прекрасного, мир, который помогает нам лучше понять себя и окружающий мир. Это город, который не только вдохновляет на творчество, но и сам является произведением искусства. Атмосфера Санкт-Петербурга неповторима и многогранна. Здесь можно почувствовать дух петровских времен, когда город строился на костях, когда каждый камень был оплачен непосильным трудом. Здесь ощущается трагизм блокады, когда город, окруженный врагом, продолжал жить и бороться. Здесь витает дух Серебряного века, когда поэты и художники воспевали красоту города, его загадочность и непостижимость. Прогуливаясь по набережной Фонтанки или каналу Грибоедова, можно представить себе героев Достоевского, погруженных в свои душевные терзания, или услышать звон гитары, доносящийся из окон старинного дома. Санкт-Петербург – это город, который заставляет задуматься о вечном, о смысле жизни, о красоте и хрупкости человеческого существования. Современный Санкт-Петербург бережно хранит свое историческое наследие, но при этом не стоит на месте. Он развивается, строятся новые здания, открываются новые музеи и театры. Но, несмотря на все изменения, город остается верен себе, своему духу, своей неповторимой красоте. Он по-прежнему притягивает к себе людей со всего мира, очаровывая их своим величием и загадочностью. И, наверное, каждый, кто хоть раз побывал в Санкт-Петербурге, навсегда уносит в своем сердце частичку этого прекрасного города, его неповторимый дух, его вечную красоту. Это город, который невозможно забыть, город, в который хочется возвращаться снова и снова, чтобы вновь ощутить прикосновение истории, вдохнуть свежий воздух балтийского бриза и полюбоваться его неповторимыми пейзажами. Санкт-Петербург – это город, который навсегда остается в сердце».

После такого рассказа Андрей увидел всю красу Санкт-Петербурга. Также, в один момент после этого рассказа до них двоих дошло: «Вторая блокада…». Это стало озарением, чем-то невероятно пугающим, кризисом. Через пять минут эту мысль провозгласило радио: «Нынешняя позиция Петербурга напоминает блокаду Ленинграда!». Григорий вдохновляется снова садиться за столик, кладет тетрадь, и открывая ручку придумывает текст: «Блокада Ленинграда… Одно это словосочетание звучит как приговор, как эхо нечеловеческих страданий, как памятник стойкости и мужеству. Это девятьсот дней и ночей, погруженных в кромешную тьму голода, холода и непрерывных бомбежек. Это город, ставший крепостью, город, в котором каждый житель – солдат, защищающий свой дом, свою семью, свою Родину. Ленинград был отрезан от остальной страны, окружен кольцом немецких войск, превратившись в остров, обреченный на медленную, мучительную смерть. Но даже в этих невыносимых условиях город продолжал жить, бороться и верить в победу. Первые месяцы блокады стали настоящим кошмаром. Бомбежки и артобстрелы превращали город в руины, уничтожая дома, заводы, больницы. Гибли люди, горели целые кварталы. Но самым страшным был голод. Запасы продовольствия быстро иссякали, и жители начали умирать от истощения. Нормы выдачи хлеба неуклонно снижались, пока не достигли критической отметки – 125 граммов на человека в день. Этот маленький кусочек хлеба, наполовину состоящий из опилок и целлюлозы, был единственным источником жизни. Люди слабели, падали на улицах, умирали прямо на ходу. Смерть стала обыденностью, частью повседневной жизни. Но даже в этих условиях ленинградцы не теряли человеческого облика, помогая друг другу, делясь последним куском хлеба, поддерживая друг друга морально. Зима 1941-1942 годов стала самым тяжелым периодом блокады. Лютые морозы сковали город, превратив его в ледяную пустыню. Отсутствие отопления и электричества сделало жизнь невыносимой. Люди жгли мебель, книги, все, что могло гореть, чтобы хоть как-то согреться. Но даже это не спасало от холода. Замерзали целые семьи, замерзали на улицах, в своих квартирах. Но, несмотря на все трудности, ленинградцы продолжали работать, учиться, сражаться. Заводы продолжали выпускать оружие и боеприпасы, необходимые для фронта. Школы и институты продолжали работать, обучая детей и студентов, готовя будущих специалистов для восстановления страны после войны. "Дорога жизни" – так назвали ледовую трассу через Ладожское озеро, которая стала единственной нитью, связывающей Ленинград с Большой землей. По этой дороге в город доставляли продовольствие, медикаменты, боеприпасы, а из города эвакуировали обессиленных людей, в основном женщин и детей. "Дорога жизни" постоянно находилась под обстрелом, и многие машины, проваливаясь под лед, уходили на дно озера, унося с собой жизни людей. Но, несмотря на это, "Дорога жизни" продолжала работать, спасая тысячи жизней. Она стала символом мужества и стойкости ленинградцев, символом их веры в победу. Блокада Ленинграда была прорвана 18 января 1943 года. Но до полного снятия блокады оставалось еще долгих 12 месяцев. Город продолжал подвергаться обстрелам, люди продолжали умирать от голода и болезней. Но надежда на победу крепла с каждым днем. И вот, 27 января 1944 года, Ленинград был полностью освобожден от блокады. В этот день город ликовал, салютовали орудия, люди плакали от радости. Но эта радость была омрачена горем – за время блокады погибли сотни тысяч ленинградцев. Блокада Ленинграда стала одной из самых трагических страниц в истории Великой Отечественной войны. Она навсегда останется в памяти потомков как символ мужества, стойкости и героизма советского народа. Это напоминание о том, какой ценой была завоевана победа, и о том, что мир нужно беречь любой ценой».

Как-то раз, в рутинной скуке дней, Григорий, проходя рядом со шкафом подумал: «А быть может, там книги лежат» - пошел спрашивать у хозяйки квартиры. И вправду в шкафу лежали книги, хозяйка дала почитать: «Бери книги, которые хочешь. Только Евангелие, которое отдельно от всех книг стоит, даже не трогай!». Григорий взял книгу «Песня-война», открывши ее на той странице, на которой открылось начал читать: Василий Лебедев-Кумач Священная война «Вставай, страна огромная, Вставай на смертный бой С фашистской силой темною, С проклятою ордой! Пусть ярость благородная Вскипает, как волна, — Идет война народная, Священная война! Как два различных полюса, Во всем враждебны мы: За свет и мир мы боремся, Они — за царство тьмы. Дадим отпор душителям Всех пламенных идей, Насильникам, грабителям, Мучителям людей! Не смеют крылья черные Над Родиной летать, Поля ее просторные Не смеет враг топтать! Гнилой фашистской нечисти Загоним пулю в лоб, Отребью человечества Сколотим крепкий гроб! Встает страна огромная, Встает на смертный бой С фашистской силой темною, С проклятою ордой. Пусть ярость благородная Вскипает, как волна, — Идет война народная, Священная война!». 1941 г. Григорий было перелистнул страницу, как следующая композиция поэта-песенника его вновь согрела: Михаил Матусовский С чего начинается Родина?

«С чего начинается Родина? С картинки в твоем букваре, С хороших и верных товарищей, Живущих в соседнем дворе. А может, она начинается С той песни, что пела нам мать, С того, что в любых испытаниях У нас никому не отнять.

С чего начинается Родина? С заветной скамьи у ворот, С той самой березки, что во поле, Под ветром склоняясь, растет. А может, она начинается С весенней запевки скворца И с этой дороги проселочной, Которой не видно конца.

С чего начинается Родина? С окошек, горящих вдали, Со старой отцовской буденовки, Что где-то в шкафу мы нашли. А может, она начинается Со стука вагонных колес И с клятвы, которую в юности Ты ей в своем сердце принес.

С чего начинается Родина?..».

Пока Григорий читал за окном постоянно слышались страшные взрывы, обстрелы, крики. Григорий молился, дабы не произошло горе, дабы шальная пуля не попала подо глаз, пока тот чуть подходил к окну чтоб посмотреть, что происходит-то там. Каждый раз перелистывая страницу, он слышал громкие взрывы и хлопки, пули и крики, грохот, стук сердца. Новая страница, - новый страх: Владимир Агатов Темная ночь «Тёмная ночь, только пули свистят по степи, Только ветер гудит в проводах, тускло звёзды мерцают. В тёмную ночь ты, любимая, знаю не спишь, И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь. Как я люблю глубину твоих ласковых глаз, Как я хочу к ним прижаться сейчас губами! Тёмная ночь разделяет, любимая, нас, И тревожная чёрная степь пролегла между нами. Верю в тебя, в дорогую подругу мою, Эта вера от пули меня тёмной ночью хранила... Радостно мне, я спокоен в смертельном бою, Знаю: встретишь с любовью меня, что б со мной ни случилось. Смерть не страшна, с ней не раз мы встречались в степи. Вот и сейчас надо мною она кружится. Ты меня ждёшь и у детской кроватки не спишь, И поэтому знаю: со мной ничего не случится!».

Закрыв книгу, Григорий оную отложил и через шесть-семь секунд, он вспомнил, как не закончил читать в детстве поэму «Двенадцать» - А. А. Блока. Прочтя данную поэму, он понял весь смысл поэмы, понял, что не смог осмыслить поэму в двенадцатилетнем возрасте, из-за того, что был мал. Выйдя на балкон к ночи единственное, что колыхалось в воздухе, по крайней мере, близ Григория – пули. Ночная тишь, также обрывалась не только от автоматов, пулеметов и снайперских винтовок, но, также от криков проходящих солдат, которые переводились примерно, как: «Мы снесем этот чертов город, и взорвем Эрмитаж!». Григорий не вытерпел таких слов про город Родной страны, - когда пошел спать, не мог забыть про мысль, мелькнувшую из-за угла, как солдат перезаряжающий орудие… С утра пораньше, Григорий высказал Андрею свою мысль: «Вчера, перед сном я услышал крики фашистов, они выкрикнули, что снесут город и взорвут Эрмитаж, я пойду на фронт и убью их!». Андрей по началу сказал, что Григорий погорячился, но позже принял его мысль они пошли на фронт – добровольцами.

V Жизнь расставила все по местам, Григорий лежал близ древа тяжело вздыхая, у него была прострелена грудь, а ведь всего пять часов назад он вышел из так скажем военного автобуса, так никого и не убив, он лежал возле этой сосны. Вдруг проявилась надежда - рядом идет Андрей. Григорий всхлипнул, Андрей вдруг поднял оружие, повернул голову в сторону Григория и уже был готов нажать на спусковой крючок, увидел своего брата, подбежав, он потрогал пульс, взял брата на руки, и побежал к ближайшей деревушке, о которой вскользь говорили в «автобусе». После двух с половиной километров показались дома деревня Лаптево показалась… ясно, откуда знал он дорогу к деревушке, знал и Григорий. Добежав до знакомого участка, он постучал в дверь спустя секунд тридцать, когда бабушка посмотрела в глазок, она увидела родных – открыла Андрей забежал и положил Григория на пол вскрикнув: «Пуля ему в грудь попала, быстрей что-то сделать надо!». «Пулю остановила кость, насквозь не прошла, чуть задело легкое, но не пробило» - сказала бабушка, рассмотрев рану с фонариком. Марлей со спиртом она чуть обработала рану, скрепила раздробленную кость и плотно замотала грудь марлей, Григорию нужно было отлежаться месяц-два. Первые дни он не мог почти ничего, ему по чуть-чуть становилось легче. На первую неделю он каждый день строчил рассказы, в основном о войне: «Холодный осенний ветер свистел в ушах, разнося запах смерти по изрытой воронками земле. Война. Она ворвалась в жизнь Данила, как непрошеный гость, вырвав его из тихой деревенской жизни и бросив в этот ад. Он, вчерашний студент, теперь солдат, навсегда запомнит этот запах – запах пороха, гнили и страха. Данил прижался к мокрой глине окопа, вцепившись в свой старенький автомат. Над головой свистели пули, земля вздрагивала от разрывов. Он боялся. Боялся до тошноты, до дрожи в коленях. Но боялся и за товарищей, за тех, кто сражался рядом с ним. Внезапно, оглушительный взрыв расколол тишину. Ярость и боль пронзили грудь. Данил почувствовал, как его отбрасывает назад. Перед глазами все поплыло, в горле заклокотала кровь. "Все кончено," – пронеслось в голове. Он попытался вдохнуть, но легкие словно обожгло. Сознание ускользало, мир медленно погружался во тьму. Последнее, что увидел Данил – лицо испуганного паренька, склонившегося над ним. Он что-то кричал, но слова тонули в звоне в ушах. Дальше была пустота. Он очнулся в госпитальной палате. Белые стены, запах лекарств, тихий писк аппаратуры. Жив? Как? Повернув голову, Данил увидел седую женщину в белом халате, склонившуюся над его кроватью. Ее лицо освещала мягкая улыбка. "Ты очнулся, герой, – прошептала она, – Ты настоящий счастливчик. Пуля прошла в миллиметре от сердца. Тебя вытащили с того света." Данил молчал, пытаясь осознать произошедшее. Он жив. Простреленная грудь, ад войны – все позади. Но шрам, глубокий и уродливый, останется с ним навсегда – напоминание о той ночи, изменившей его жизнь. После долгого восстановления Данила комиссовали. Он вернулся в родную деревню, где его ждали мать и небогатый дом. Война оставила в нем неизгладимый след. Он стал тише, задумчивее. Но в его глазах появилось что-то новое – глубина понимания ценности жизни. Каждый год, в день своего второго рождения, Данил приходил на деревенское кладбище и возлагал гвоздики к могилам тех, кто не вернулся. Он помнил их лица, их шутки, их мечты. Он помнил войну. И он жил за себя и за них – за тех, кто остался там, на пропитанной кровью земле. Потому что он выжил. И это было его долгом». Также он книги читал, книги Чехова были для него спасением: Антон Чехов БАРЫНЯ I «К избе Максима Журкина, шурша и шелестя по высохшей, пыльной траве, подкатила коляска, запряженная парой хорошеньких вятских лошадок. В коляске сидели барыня Елена Егоровна Стрелкова и ее управляющий Феликс Адамович Ржевецкий. Управляющий ловко выскочил из коляски, подошел к избе и указательным пальцем постучал по стеклу. В избе замелькал огонек. — Кто там? — спросил старушечий голос, и в окне показалась голова Максимовой жены. — Выйди, бабушка, на улицу! — крикнула барыня. Через минуту из избы вышли Максим и его жена. Они остановились у ворот и молча поклонились барыне, а потом управляющему. — Скажи на милость, — обратилась Елена Егоровна к старику, — что всё это значит? — Что такое-с? — Как что? Разве не знаешь? Степан дома? — Никак нет. На мельницу уехал. — Что он строит из себя? Я решительно не понимаю этого человека! Зачем он ушел от меня? — Не знаем, барыня. Нешто мы знаем? — Ужасно некрасиво с его стороны! Он оставил меня без кучера! По его милости Феликсу Адамовичу приходится самому запрягать лошадей и править. Ужасно глупо! Вы поймите, что это, наконец, глупо! Жалованья ему показалось мало, что ли? — А Христос его знает! — отвечал старик, косясь на управляющего, который засматривал в окна. — Нам не говорит, а в голову к нему не залезешь. Ушел, говорит, да и шабаш! Своя воля! Должно полагать, жалованья мало показалось! — А это кто под образами на лавке лежит? — спросил Феликс Адамович, глядя в окно. — Семен, батюшка! А Степана нету. — Дерзко с его стороны! — продолжала барыня, закуривая папиросу. — Мсье Ржевецкий, сколько получал он у нас жалованья? — Десять рублей в месяц. — Если ему показалось мало десяти, то я могла бы дать пятнадцать! Не сказал ни слова и ушел! Честно это? Добросовестно? — Говорил ведь я, что никогда не следует церемониться с этим народом! — заговорил Ржевецкий, отчеканивая каждый слог и стараясь не делать ударения на предпоследнем слоге. — Вы разбаловали этих дармоедов! Никогда не следует заразом отдавать всего жалованья! К чему это? Да и зачем вы хотите прибавить жалованья? И так придет! Он договорился, нанялся! Скажи ему, — обратился поляк к Максиму, — что он свинья и больше ничего. — Finissez donc! 1 — Слышишь, мужик? Нанялся — так и служи, а не уходи, когда тебе вздумается, чёрт! Пусть только не придет завтра! Я покажу ему не слушаться! И вам достанется! Слышишь, старуха? — Finissez, Ржевецкий! — Всем достанется! Не являйся тогда ко мне в контору, старый собака! С вами церемониться?! Вы разве люди? Разве вы понимаете хорошие слова? Вы только тогда понимаете, ежели вас по шеям бьют и делают вам неприятности! Чтоб ходил завтра! — Я скажу ему. Отчего не сказать? Сказать можно... — Скажи ему, что прибавляю ему жалованья, — сказала Елена Егоровна. — Не могу же я быть без кучера. Когда найду другого, пусть тогда и уходит, если ему угодно. Завтра утром чтобы опять был у меня! Скажите ему, что я глубоко оскорблена его невежливым поступком! И вы, бабушка, скажите! Надеюсь, что он будет у меня и не заставит посылать за собой. Подойди сюда, бабушка! На тебе, милая! Что, небось, трудно управляться с такими большими детьми? Бери, милая! Барыня вынула из кармана хорошенький портсигар, потянула из-под папирос желтую бумажку и подала ее старухе. — Если же не придет, — прибавила барыня, — то нам придется поссориться, что было бы крайне нежелательно. Но я надеюсь... Вы ему посоветуете. Едемте, Феликс Адамыч! Прощайте! Ржевецкий вскочил в коляску, взял в руки вожжи, и коляска покатила по мягкой дороге. — Сколько дала? — спросил старик. — Рупь. — Дай сюда! Старик взял рубль, погладил его обеими ладонями, бережно сложил и спрятал в карман. — Степан, уехала! — сказал он, входя в избу. — Я ей сбрехал, что ты на мельницу уехал. Перепужалась страсть как!.. Как только отъехала коляска и скрылась из вида, в окне показался Степан. Бледный, как смерть, дрожащий, он выполз наполовину из окна и погрозил своим большим кулаком темневшему вдали саду. Сад был барский. Погрозив раз шесть, он проворчал что-то, потянулся назад в избу и с шумом опустил раму. Через полчаса после того, как уехала барыня, в избе Журкина ужинали. В кухне возле самой печи за засаленным столом сидели Журкин и его жена. Против них сидел старший сын Максима — Семен, временноотпускной, с красным испитым лицом, длинным рябым носом и маслеными глазками. Семен был похож лицом на отца, он не был только сед, лыс и не имел таких хитрых, цыганских глаз, какими обладал его отец. Рядом с Семеном сидел второй сын Максима, Степан. Степан не ел, а, подперевши кулаком свою красивую белокурую голову, смотрел на закопченный потолок и о чем-то усердно мыслил. Ужин подавала жена Степана, Марья. Щи съели молча. — Принимай! — сказал Максим, когда были съедены щи. Марья взяла со стола пустую чашку, но не донесла ее благополучно до печи, хотя и была печь близко. Она зашаталась и упала на скамью. Чашка выпала из ее рук и сползла с колен на пол. Послышались всхлипывания. — Никак кто плачет? — спросил Максим. Марья зарыдала громче. Прошло минуты две. Старуха поднялась и сама подала на стол кашу. Степан крякнул и встал. — Замолчи! — пробормотал он. Марья продолжала плакать. — Замолчи, тебе говорят! — крикнул Степан. — Смерть не люблю бабьего крику! — смело забормотал Семен, почесывая свой жесткий затылок. — Ревет и сама не знает, чего ревет! Сказано — баба! Ревела бы себе на дворе, коли угодно! — Бабья слеза — капля воды! — сказал Максим. — Благо слез не покупать, даром дадены. Ну, чего реветь? Эка! Перестань! Не возьмут у тебя твоего Степку! Избаловалась! Нежная! Поди кашу трескай! Степан нагнулся к Марье и слегка ударил ее по локтю. — Ну чего? Замолчи! Тебе говорят! Э-э-э... сволочь! Степан размахнулся и ударил кулаком по скамье, на которой лежала Марья. По его щеке поползла крупная сверкающая слеза. Он смахнул с лица слезу, сел за стол и принялся за кашу. Марья поднялась и, всхлипывая, села за печью, подальше от людей. Съели кашу. — Марья, кваску! Знай свое дело, молодуха! Стыдно сопли распускать! — крикнул старик. — Не маленькая! Марья с бледным, заплаканным лицом вышла и, ни на кого не глядя, подала старику ковш. Ковш заходил по рукам. Семен взял в руки ковш, перекрестился, хлебнул и поперхнулся. — Чего смеешься? — Ничего... Это я так. Смешное вспомнил. Семен закинул назад голову, раскрыл свой большой рот и захихикал. — Барыня приезжала? — спросил он, глядя искоса на Степана. — А? Что она говорила? а? Ха-ха! Степан взглянул на Семена и густо покраснел. — Пятнадцать целковых дает, — сказал старик. — Ишь ты! И сто даст, лишь бы только захотел! Побей бог, даст! Семен мигнул глазом и потянулся. — Эх, кабы мне такую бабу! — продолжал он. — Высосал бы чертовку! Сок выжал! Ввв... Семен съежился, ударил по плечу Степана и захохотал. — Так-то, душа! Больно ты комфузлив! Нашему брату конфузиться не рука! Дурак ты, Степка! Ух, какой дурак! — Вестимо дурак! — сказал отец. Послышались опять всхлипывания. — Опять твоя баба ревет! Знать, ревнива, щекотки боится! Не люблю бабьего визгу. Как ножом режет! Эх, бабы, бабы! И на какой предмет вас бог создал? Для какой такой стати? Мерси за ужин, господа почтенные! Теперь бы винца выпить, чтоб прекрасные сны снились! У барыни твоей, должно полагать, вина того тьма-тьмущая! Пей — не хочу! — Скот ты бесчувственный, Сенька! Сказавши это, Степан вздохнул, взял в охапку полсть и вышел из избы на двор. За ним следом отправился и Семен. На дворе тихо, безмятежно наступала летняя русская ночь. Из-за далеких курганов всходила луна. Ей навстречу плыли растрепанные облачки с серебрившимися краями. Небосклон побледнел, и во всю ширь его разлилась бледная, приятная зелень. Звезды слабей замелькали и, как бы испугавшись луны, втянули в себя свои маленькие лучи. С реки во все стороны потянуло ночной, щеки ласкающей влагой. В избе отца Григория на всю деревню продребезжали часы девять. Жид-кабатчик с шумом запер окна и над дверью вывесил засаленный фонарик. На улице и во дворах ни души, ни звука... Степан разостлал на траве полсти, перекрестился и лег, подложив под голову локоть. Семен крякнул и сел у его ног. — М-да... — проговорил он. Помолчав немного, Семен сел поудобней, закурил маленькую трубочку и заговорил: — Был сегодня у Трофима... Пиво пил. Три бутылки выпил. Хочешь покурить, Степа? — Не желаю. — Табак хороший. Чаю бы теперь выпить! Ты у барыни пивал чай? Хороший? Должно, очень хороший? Рублей пять за фунт стоит, должно быть. А есть такой чай, что за фунт сто рублей стоит. Ей-богу, есть. Хоть не пил, а знаю. Когда в городе в приказчиках служил, я видал... Одна барыня пила. Один запах чего стоит! Нюхал. Пойдем к барыне завтра? — Отстань! — Чего ж ты сердишься? Я не ругаюсь, говорю только. Сердиться не след. Только отчего же тебе не идти, чудак? Не понимаю! И денег много, и еда хорошая, и пей, сколько душа хочет... Цигарки ее курить станешь, чаю хорошего попьешь... Семен помолчал немного и продолжал: — И красивая она. Со старухой связаться беда, а с этой — счастье! (Семен сплюнул и помолчал.) Огонь баба! Огненный огонь! Шея у ней славная, пухлая такая... — А ежели душе грех? — спросил вдруг Степан, повернувшись к Семену. — Гре-ех? Откудова грех? Бедному человеку ничего не грех. — В пекло к чёрту и бедный пойдет, ежели... А нешто я бедный? Я не бедный. — Да какой тут грех? Ведь не ты к ней, а она к тебе! Пугало ты! — Разбойник, и рассуждение разбойничье... — Глупый ты человек! — сказал, вздыхая, Семен. — Глупый! Счастья своего не понимаешь! Не чувствуешь! Денег, должно быть, у тебя много... Не нужны, знать, тебе деньги. — Нужны, да не чужие. — Ты не украдешь, а она сама, собственной ручкой тебе даст. Да что с тобой, дураком, толковать! Как об стену горохом... Мантифолию на уксусе разводить с тобой только. Семен встал и потянулся. — Будешь каяться, да поздно будет! Я с тобой апосля этого и знаться не хочу. Не брат ты мне. Чёрт с тобою... Возись с своей дурой коровой... — Марья-то корова? — Марья. — Гм... Ты этой самой корове и под башмак не годишься. Ступай! — И тебе было бы хорошо, и... нам хорошо. Дуурак!! — Ступай! — И уйду... Бить тебя некому! Семен повернулся и, посвистывая, поплелся к избе. Минут через пять около Степана зашуршала трава. Степан поднял голову. К нему шла Марья. Марья подошла, постояла и легла рядом с Степаном. — Не ходи, Степа! — зашептала она. — Не ходи, мой родной! Загубит тебя! Мало ей, окаянной, поляка, ты еще понадобился. Не ходи к ней, Степунька! — Не лезь! На лицо Степана мелким горячим дождем закапали Марьины слезы. — Не губи ты меня, Степан! Не бери греха на душу. Люби меня одну, не ходи к другим! Со мной повенчал бог, со мной и живи. Сирота я... Только один ты у меня и есть. — Отстань! Аа... ссатана! Сказал — не пойду! — То-то... И не ходи, миленький! В тягости я, Степушка... Детки скоро будут... Не бросай нас, бог накажет! Отец-то с Семкой так и норовят, чтобы ты пошел к ней, а ты не ходи... Не гляди на них. Звери, а не люди. — Спи! — Сплю, Степа... Сплю. — Марья! — послышался голос Максима. — Где ты? Поди, мать зовет! Марья вскочила, поправила волосы и побежала в избу. К Степану медленно подошел Максим. Он уже разделся и в нижнем платье был похож на мертвеца. Луна играла на его лысине и светилась в его цыганских глазах. — Идешь к барыне завтра аль послезавтра? — спросил он Степана. Степан не отвечал. — Коли идти, так идти завтра, да пораньше. Небось лошади не чищены. Да не забудь, что пятнадцать обещала. За десять не иди. — Я никак не пойду, — сказал Степан. — Чего так? — Да так... Не желаю... — Отчего же? — Сами знаете. — Так... Смотри, Степа, как бы мне не пришлось драть тебя на старости лет! — Дерите. — Можешь ли так родителям отвечать? Кому отвечаешь? Смотри ты! Молоко еще на губах не высохло, а грубости отцу говоришь. — Не пойду, вот и всё! В церковь ходите, а греха не боитесь. — Тебя же глупого отделить хочу! Избу новую надоть строить аль нет? Как по-твоему? К кому за лесом пойдешь? К Стрельчихе небось? У кого денег взаймы взять? У ней или не у ней? Она и лесу даст, и денег даст. Наградит! — Пущай других награждает. Мне не нужно. — Отдеру! — Ну и дерите! Дерите! Максим улыбнулся и протянул вперед руку. В его руке была плеть. — Отдеру, Степан. Степан повернулся на другой бок и сделал вид, что ему мешают спать. — Так не пойдешь? Ты это верно говоришь? — Верно. Побей бог мою душу, ежели пойду. Максим поднял руку, и Степан почувствовал на плече и щеке сильную боль. Степан вскочил, как сумасшедший. — Не дерись, тятька! — закричал он. — Не дерись! Слышишь? Ты не дерись! — А что? Максим подумал и еще раз ударил Степана. Ударил и в третий раз. — Слушай отца, коли он велит! Пойдешь, прохвост! — Не дерись! Слышишь? Степан заревел и быстро опустился на полсть. — Я пойду! Хорошо! Пойду... Только помни! Жизни рад не будешь! Проклянешь! — Ладно. Для себя пойдешь, а не для меня. Не мне новая изба нужна, а тебе. Говорил — отдеру, ну и отодрал. — По... пойду! Только... только помянешь эту плеть! — Ладно. Стращай. Поговори ты мне еще! — Хорошо... Пойду... Степан перестал реветь, повернулся на живот и заплакал тише. — Плечами задергал! Расхныкался! Реви больше! Завтра пораньше пойдешь. За месяц вперед возьми. Да и за четыре дня, что прослужил, возьми. Твоей же кобыле на платок сгодится. А за плеть не серчай. Отец я... Хочу — бью, хочу — милую. Так-то-ся... Спи! Максим погладил бороду и повернул к избе. Степану показалось, что Максим, вошедши в избу, сказал: «Отодрал!» Послышался смех Семена. В избе отца Григория жалобно заиграл расстроенный фортепиано: в девятом часу поповна обыкновенно занималась музыкой. По деревне понеслись тихие странные звуки. Степан встал, перелез через плетень и пошел вдоль по улице. Он шел к реке. Река блестела, как ртуть, и отражала в себе небо с луной и со звездами. Тишина царила кругом гробовая. Ничто не шевелилось. Лишь изредка вскрикивал сверчок... Степан сел на берегу, над самой водой, и подпер голову кулаком. Мрачные думы, сменяя одна другую, закопошились в его голове. На другой стороне реки высились высокие, стройные тополи, окружавшие барский сад. Сквозь деревья просвечивал огонек из барского окна. Барыня, должно быть, не спала. Думал Степан, сидя на берегу, до тех пор, пока ласточки не залетали над рекой. Он поднялся, когда уже светилась в реке не луна, а взошедшее солнце. Поднявшись, он умылся, помолился на восток и быстро, решительным шагом зашагал вдоль берега к броду. Перешедши неглубокий брод, он направился к барскому двору...». Григория опять же до костей пробирал сюжет, концовка поразила Григория, убийство… Церковь… напоминает Достоевского. Через три с половиной недели и Андрей вернулся с боевой раной, все, конечно, было менее серьезно нежели с Григорием: после взрыва осколочной гранаты часть большого осколка осталась в ляжке Андрея. Осколок вытащили, рану оброботали и перевязали. У Григория уже почти срослась кость. Блуждание по мирским коридорам Григория в своей голове, прерывается тем, что Андрей падает у порога комнаты, держась за живот, из которого течет кровь… за окном – выстрелы… В итоге Андрею прострелили почку и аппендикс, Григорий Андрея поднял и оттащил на диван, тут и ничего не поделаешь – серьезная травма. Выстрелы учащались, живых становилось меньше, надежды пропадали… Спустя тридцать минут Андрей делал последние вздохи. Он из последних сил попросил Григория созвать всех. Когда же пришла и бабушка, и дедушка Андрей запел: «Раскинулось море широко И волны бушуют вдали. "Товарищ, мы едем далеко, По-дальше от нашей земли." Не слышно на палубе песен И Красное Море шумит, А берег и мрачен и тесен, Как вспомнишь, так сердце болит. На баке уж восемь пробило, Товарища надо сменить. По трапу едва он спустился, Механик кричит: "Шевелись!" Товарищ, я вахты не в силах стоять - Сказал кочегар кочегару. Огни в моих топках совсем не горят, В котлах не сдержать мне уж пару. "Пойди заяви ты, что я заболел И вахту не кончив бросаю, Весь потом истек, от жары изнемог, Работать нет сил - умираю." Товарищ ушел... Он лопату схватил, Собравши последние силы, Дверь топки привычным толчком отворил И пламя его озарило: Лицо его, плечи, открытую грудь, И пот, с них струившийся градом. О, если бы мог кто туда заглянуть, Назвал кочегарку бы адом! Котлы паровые зловеще шумят, От силы паров содрогаясь. Как тысячи змей те пары же шипят, Из труб кое-где прорываясь. А он, изгибаясь пред жарким огнем, Лопатой бросал ловко уголь. Внизу было мрачно - луч солнца и днем Не может проникнуть в тот угол. Нет ветра сегодня, нет мочи стоять, Согрелась вода, душно, жарко. Термометр поднялся аж на сорок пять, Без воздуха вся кочегарка. Окончив кидать, он напился воды, Воды опресненной, нечистой. С лица его падал пот, сажи следы, Услышал он речь машиниста: "Ты вахты не кончил - не смеешь бросать, Механик тобой недоволен. Ты к доктору должен пойти и сказать - Лекарство он даст, если болен." За поручни слабо хватаясь рукой, По трапу он вверх подымался, Идти за лекарством в приемный покой Не мог, от жары задыхался. На палубу вышел, сознания уж нет, В глазах его все помутилось. Увидел на миг ослепительный свет, Упал – сердце больше не билось. К нему подбежали с холодной водой, Стараясь привести его в чувство. Но доктор сказал, покачав головой: Бессильно здесь наше искусство. Всю ночь в лазарете покойный лежал В костюме матроса одетый. В руках восковую свечу он держал, Воск таял, жарою нагретый. Проститься с товарищем утром пришли Матросы, друзья кочегара. Последний подарок ему поднесли, Колосник обгорелый и ржавый. К ногам привязали ему колосник И койкою труп обернули. Пришел корабельный священник-старик, И слезы у многих блеснули. Был тих, неподвижен в тот миг океан, Как зеркало воды блестели. Явилось начальство, пришел капитан, И "Вечную память" пропели. Доску приподняли дрожащей рукой, И в саване тело скользнуло. В пучине глубокой безвестной морской Навеки, плеснув, утонуло. Напрасно старушка ждет сына домой, Ей скажут – она зарыдает, А волны бегут от винта за кормой, И след их вдали пропадает». Когда Андрей закончил петь, он поцеловал три раза свою руку и у него перестало биться сердце… Поняли это все только через минуту после гибели Андрея, зарыдали все втроем…

VI Григорий служил родине, его грудь наполняла ярость, когда он видел фашистов и вспоминал, как они убили его брата, шансов у оных не было Григорий ставил ногу на грудь всем фашистам без исключения. Нет он не хотел убить всех фашистов, он мстил за брата Родину и ближних, не смеет враг священную землюшку Российскую трогать. Когда Григорий отсиживался в окопе, писал рассказы, о великих воинах мстящих за Родину: «Петр, выросший в тени вековых сосен смоленских лесов, стал воплощением стойкости русского народа, его несгибаемой воли к победе. Когда фашистские сапоги вторглись в его родную землю, разметав мирную жизнь, словно сухие листья осенним ветром, в его сердце зародилась неистовая ненависть, опаленная кровью сожженных деревень и горем осиротевших семей. Вместе с первыми залпами вражеской артиллерии, в нем проснулся древний инстинкт воина, передававшийся из поколения в поколение, от предков, что веками защищали Русь от набегов кочевников и отрядов интервентов. Он видел, как умирают его товарищи, как горят дома, как рушится вера в светлое будущее, и кровь его кипела от ярости, требуя возмездия. Он видел зверства фашистов против мирного населения, убийства детей и женщин, и все это превратилось в топливо для его ненависти, в стальную броню, защищавшую его от страха и сомнений. Петр, закаленный суровой деревенской жизнью, с детства познавший цену тяжелому труду, обладал недюжинной силой и выносливостью. Его руки, привыкшие к топору и косе, теперь уверенно держали винтовку, а его меткий глаз, высматривавший дичь в лесу, безошибочно находил цель на поле боя. Но главное его оружие – это была его преданность Родине, его любовь к русской земле, к ее необъятным просторам и богатой истории. Он помнил рассказы деда о Бородинской битве, о подвигах русских солдат, с оружием в руках, защищавших Москву от наполеоновской армии. И теперь, когда враг вновь стоял у порога, Петр твердо решил повторить подвиг своих предков, отстоять свою землю, отомстить за поруганную честь России. Он стал настоящим кошмаром для фашистов, неуловимым и беспощадным, словно призрак, возникающий из дыма пожарищ. С каждой уничтоженной вражеской машиной, с каждой парой поверженных врагов его ненависть не угасала, а лишь разгоралась с новой силой. Он стал символом народного сопротивления, легендой фронта, вселявшей надежду в сердца уставших от войны людей. Его боялись и уважали даже враги, пораженные его храбростью и неукротимой волей. Петр не щадил себя, бросаясь в самые опасные сражения, ведя за собой товарищей, вдохновляя их своим примером. Он участвовал в самых ожесточенных боях, от обороны Москвы до освобождения родной Смоленщины, и везде он проявлял чудеса героизма. Он был ранен несколько раз, но каждый раз возвращался в строй, готовый вновь и вновь сражаться за свою Родину. Его имя гремело на весь фронт, его портрет печатали в газетах, его подвиги воспевались в песнях. Но сам Петр оставался скромным и простым человеком, не стремящимся к славе и почестям. Он просто делал то, что считал своим долгом – защищал свою землю от врага. Война закончилась, но шрамы, оставленные ею, навсегда остались в сердце Петра. Он вернулся в родную деревню, где его встречали как героя, но он не чувствовал радости. Слишком много он потерял на этой войне, слишком много боли и страданий он увидел. Он долго не мог привыкнуть к мирной жизни, к тишине и спокойствию. Но постепенно, благодаря любви и заботе близких, он начал возвращаться к жизни. Он восстановил свой дом, возродил хозяйство, и вновь, как и прежде, стал трудиться на родной земле. Но каждую весну, когда расцветали яблони, он вспоминал войну, вспоминал своих товарищей, вспоминал тех, кто отдал свою жизнь за Родину. И тогда он шел к памятнику павшим воинам и молча стоял там, склонив голову в знак вечной памяти и благодарности. И в его глазах, полных мудрости и печали, отражался вечный огонь, символ стойкости русского народа, символ его бессмертной славы». Григорий уже не обращал внимания на свист пуль, он выживал, он служил Родине… Все прям как пелось в «Темной ночи» - смерть не страшна. Грубый осенний дождь с сильным ветром лишь развеселил Григория… он видел слишком многое… война… война закалила его, он стал машиной для убийств, стал боевым гением: с десяти патронов винтовки он мог убить оное количество человек. Каждый военный день тянулся, как год, Григорий расправлялся все с новыми врагами, но в один момент и Григория постигла беда: против пяти снайперов, окружавших его, ему почти не было дано шансов. Григорий увидел их, когда оглядывался в оптический прицел винтовки. Одного из снайперов он смог ранить в плечо, он еле-еле попал с двенадцатой пули. Каждый день войны тянулся, так же долго, как фронтовые танки едут, попутно стреляя ядрами. Каждый новый, долгий день шла война, выстрелы гремели не обоймами, а километровыми лентами пулемета, танки шумели громче тракторов в деревнях, которые находились близ передовой, а солдаты падали полями. Каждую секунду гул и гам пугал обычных людей, солдат, животных, птиц, кажется, боялся войны даже лес... Только Бог смотрел на людей, которым он добротой сердечной дал волю всякую. Возможно, это - не война, это - показатель человечности, ведь кто такой человек? Зачем человеку убивать бедных людей, которым наказали тоже самое... грех ведь... грех... Бог нас учил доброте, любви, хорошему, а не плохому... но видимо... в контексте войны... в контексте жизни... мы можем забывать даже очень важные для нас вещи... - веру... Господа Бога, которого в жизни забывать нельзя. В итоге, спустя сотни выстрелов, залпы, обоймы, смерти и взрывы, армия противников начала отступать, а наши партизаны пошли на столицу врагов. Шли долго: первый день, второй, третий... но спустя километры, боевой дух становился выше. Солдаты писали письма, матерям, женам, сестрам, отцам, что уже идут на столицу врага и, возможно, через пару месяцев, они уже вернутся домой. На фронте никому не было дела какая ты каста, варна, всем хотелось жить, в окопах сливались воедино и богачи, и нищие, и бездомные, плебеи и патриции, люди среднего достатка. Ожесточенная борьба... вот что объединяет всех... без всякого компромисса... боязнь смерти... это... так бескомпромиссно! Война закаляла бойцов, они становились более уверенными, сильными и собранными, их дух был на границе между полной апатией, полной безразличностью и светлой надеждой, надеждой, которая сквозь тернии дойдет до конца и спасет миллионы людей и жизнь самого солдата, но его жизнь не будет такой, как прежде, она изменится, в худшую или в лучшую сторону - не знает никто. По итогу закаленные бойцы, загнанные в угол артиллерией врага, выходили из окопа и побеждали большие дивизии, маленьким отрядом, потому что Русский дух закалялся еще и полной безысходностью, которая, позже, превращалась в доминирование и победу. Григорий в свободное время (оного было мало) писал стихотворные произведения, которые описывали быт войны: "В траншеях грязи, под свинцовым дождём, Стою я, как тень, в аду огневом. Пули летят, словно рой злых ос, Разит их свист, и дрожит мой голос.

Брат падает рядом, кровь рекой течёт, В глазах его меркнет последний полёт. Жму курок твёрдо, в ответ грохочет гром, Но в сердце вопрос: зачем этот дом?

За что эта бойня, за чьи-то слова? За волю, за землю, за ложь и слова? Война — это пламя, что жрёт нас дотла, Лишь смерть и тоска в её чёрной дыре.

Но встану я снова, под знаменем стою, Пусть рвёт ветер душу, пусть льёт адский ливень. За дом, за любовь, за былые мечты, Пойду сквозь огонь — до победы пути!"

Безусловная победа ждала нашу страну, солдаты начали отбивать (защищать) города, вывозить людей. Кто способен - на фронт, остальных - в тыл, на заводы, помогать вооружению армии. Таким образом наше знамя становилось все более распространенным, наши земли увеличивались, Европа переходила во владения нашего великого президента. И вот в один момент в далеке, за километр, повидалась табличка, в бинокле удалось разобрать надпись "*столица вражеской страны* 100 км", и вправду, через два с половиной дня ходьбы наши солдаты дошли до столицы врага. В любом случае солдаты предвидели то, что столицу враг будет защищать, как золото, но такого сопротивления бойцы не ожидали, против них встало легиона два и все снаряжены автоматами, пулеметами и прочими винтовками. В первый час борьбы, наша армия из шести тысяч семидесяти восьми штурмовиков понесла потери на три тысячи воинов, когда вражеская армия - всего полторы тысячи. Еще через час, когда враги начали отбиваться, а наши воины с многочисленными ранениями начали отступать, Григорий остался отстаивать честь Родины, со своего пулемета он убил девяносто восемь человек, а ранил - сто семнадцать. И все же и Григорий, не смотря на свое боевой мастерство был не железный и когда он уже хотел отступить - в бой вошла тяжелая артиллерия: танки начали пускать ядра в колонны солдат, громить редуты и прочие укрепления, архитектура города несла колоссальные потери ежесекундно, а армия врага рассыпалась на глазах... и вот: наша армия подбирается к центру города, к самой середине, где сидит подлый президент вражеской стороны... и вдруг все оставшиеся войны кладут оружие на землю и поднимают руки, как знак поражения и капитуляции страны властям России, а громкоговорители гласят о победе нашей Родины и капитуляции врага - России... теперь наш родимый флаг весит над головами проигравших, на официальной земле России.

VII По пути обратно, на Родину, в Москву, Григорий размышлял о всем проделанном пути. Он подумал сколько погубил невинных людей, которые под властью диктатора пошли убивать таких же невинных людей, сами не хотя этого. Он достал маленькую икону Богородицы, провел по ней пару раз, как будто погладил и разрыдался... он проговаривал все что накипело, все свои грехи, не только за войну, но и за всю жизнь... он почти не мог дышать из-за слез - такова Божья кара, искупление грехов... чтобы осветится и попросить прощения у Господа необязательно идти в Церковь, Бог сам придет к тебе, Бог все видит, Бог рядом с теми кто просит помощи, Бог рядом со всеми, всегда и везде, Бог любит всех, Бог видит все, Бог ценит все, Бог и есть - Все. Пока Григорий добирался домой, он стал другим человеком, не таким как был, он стал другим, закаленным, искупившимся, верным Богу. Он на параде - горький, разбитый, вдумчивый, лишь когда он вернулся в Родное "Лаптево", в объятиях мамы и отца, он стал проще, расслабился, но мысли не давали покоя. Шесть дней он писал роман, о Боге, о войне, о мире, о человеке, а на седьмой оставил его на произвол судьбы, на скамье, в единственной аллее на всю деревню. Как удачно повезло, что нашел эти записи сосед, литературный критик, шесть дней он читал этот роман, а на седьмой, нашел автора и предложил огромные контракты, Григорий отказался, сказав: "Мне нужна не слава, мне нужна - душа", разрешив роман к печати после уговоров соседа, Григорий прославился на всю Россию и его история завораживала людей, правительство наградило его Орденами: Героя России и Святого Георгия первой степени. Григорий, спустя много-много лет, пройдя через войну фактическую, войну в себе, экзистенциальный кризис, апатию, опустошенность, закаливание, надежду, все-таки воплотил детскую мечту в жизнь - он стал Великим писателем, который прославился на половину мира!

Эпилог Не буду много говорить, скажу как в сказках: жили они долго и счастливо.

Заключение В заключении хочется сказать, что неважно кто ты, где ты и другие вещи, ты добьешься всего, ты справишься, ты сможешь! Бог знает и видит все, Бог всемогущ, каждому будет Божья кара за его грехи, каждый ответит за все, Бог любит всех, но стоит помнить, что у Бога нет рук кроме наших. Бог видит нас насквозь. Полное искупление — это не простая просьба о прощении перед иконой, это полное духовное очищение разума, через боль и страдание, чтобы принять и отпустить. Бог прощает все, но дает за все плохое наказание. Начал я работу над этим романом более года назад, тогда, появился первый абзац, пролога, который послужил началом долгой истории. Спасибо за прочтение, друг мой, хочу передать огромное спасибо Екатерине Ивановой за сюжетный поворот, из-за которого роман получил свое название "Роковая песня", ведь ее рассказы о тяжелых временах ее жизни и умершем брате, который исполнил легендарную и каноничную в те времена песню "Раскинулось море широко" перед своей смерти, умер в агонии и переутомлении, поцеловав три раза свою руку вместо маминой и уйдя в тот мир, а маленькую Екатерину погнали за тетей чтобы та якобы "принесла муки", это повествование Екатерины Ивановой вдохновило меня на написание первого романа, я очень много старался, заканчиваю писать этот роман в полной потерянности и подавленном психическом состоянии и, пока что - неподтвержденной депрессии (надеюсь у меня нет оного диагноза). Спасибо еще раз, продолжайте читать мое творчество, я всегда рядом, Ваш друг, Егор Александрович.