Рокот

Пролог

Июль, 1989 год (за 30 лет до основных событий)

***

Велосипеды они бросили на берегу, у самой воды.

– Пол, мы должны это сделать. Только не думай обо мне плохо.

Костя говорил медленно, растягивая губы и широко открывая рот, чтобы Полина наверняка его поняла.

С рождения ее окружала тишина, зато в свои четырнадцать Полина отлично умела читать по губам. Особенно по губам лучшего друга, Кости Демьянова.

Он не считал ее умственно отсталой, как многие. Намеренно не помогал себе жестами, да это было и не нужно. Полине казалось, что она с закрытыми глазами способна понять, что говорит и даже думает самый близкий ей человек.

Но сейчас, когда они, босоногие, стояли у озера, по щиколотку утопая в рыхлом песке берега, Полина уловила во взгляде друга вину.

Он поджимал губы и никак не мог расслабить плечи – покатые, слишком грузные для его небольшого роста.

– Пол, мы должны это сделать. Только не думай обо мне плохо, – зачем-то повторил Костя и взял Полину за руку.

Она чутко воспринимала прикосновения, распознавала малейшие перемены, и когда Костины пальцы обхватили ее ладонь, то поняла сразу: в нем что-то изменилось.

Его руки были влажными и холодными.

Сердце тут же кольнула тревога.

Что-то не так. Не так, как обычно.

Прежде чем пойти за другом, Полина бросила взгляд на озеро, на его пологие берега и заросли осины, на поле одуванчиков вдалеке и успокоилась. А вдруг Костя решил, что пришло время для поцелуя, вот и волнуется?..

Он крепко сжал ее руку и повел в рощу. Сделав несколько шагов, парень обернулся и что-то сказал, но впервые за всю их долгую дружбу Полина не поняла ни слова.

Она не поняла его, и от испуга ее бросило в жар.

Что еще хуже, в Костиных глазах она не смогла прочитать эмоции – лишь пустая, леденящая кровь бездна, – и это напугало Полину еще сильнее.

Повинуясь инстинкту, она притормозила, но Костя лишь настойчивее потянул ее за собой в темноту зарослей. Солнце осталось за кронами осин. Стволы деревьев скрыли озеро, запахло прелой, подгнившей листвой и сыростью.

Подошвами ног Полина ощутила колкие травинки пырея и сухие ветки, будто ступала по чьим-то могилам и иссушенным останкам.

Наконец Костя остановился и отпустил ее руку.

– Это здесь… подожди, – произнес он торопливо, после чего снова поджал губы.

И только сейчас Полина заметила, как сильно он вспотел: на его голубой застиранной рубашке в районе подмышек проступили пятна, волосы стали влажными и прилипли к вискам.

Полина огляделась.

На одной из осин она заметила три самодельные фигурки из веток, скрепленных бечевкой. Полина видела такие поделки – пирамидки и конусы – на рисунках в старом альбоме, который Костя в прошлом месяце стащил у бабушки и принес показать. Они назывались ловушками для сатаны.

Похожие фигурки болтались сейчас на нитках, привязанные к веткам, и покачивались на ветру, как жуткие елочные игрушки.

Костя проследил за ее взглядом.

– Они здесь уже были, когда я пришел. Их кто-то приносит сюда и развешивает. Иногда много, иногда всего одну… когда как… но они всегда тут есть, эти штуковины…

Полина нахмурилась. Тревога все нарастала.

Нет. Что-то не так.

Она вспомнила, как мать недавно рассказывала о том, что из морга Леногорской клинической больницы, в которой она работала старшей медсестрой, бесследно пропали тела двух женщин. И что на месте пропажи обнаружили две фигурки из веток.

Теперь Полина уже не сомневалась: это были точно такие же фигурки, как те, что висят сейчас на осине.

– Не бойся, – отмахнулся Костя. – Я такие побрякушки каждый день вижу у бабули в кладовке. Она не разрешает мне их трогать. Говорит, они очень ценные, но… э-э-э… но мы, вообще-то, не за ними сюда пришли. Лучше смотри сюда. Смотри, Пол.

Он наклонился и обхватил упавший осиновый ствол, оттолкнул его в сторону, убрал с земли наваленные ветки. Под ними скрывался настил, сколоченный из досок.

Грязной ладонью Костя стер пот со лба, оставив мазки на загорелой коже.

– Мы должны это сделать, – еще раз повторил он. – Только не думай обо мне плохо, ладно? Обещаешь?

И опять его губы напряглись и сжались.

Полина взглянула на эту тонкую полоску рта и не нашла в ней ничего знакомого. Будто Костя исчез и кто-то чужой появился в его теле.

– Пол, пообещай мне… пообещай не думать плохо, – продолжал напирать он. – Ты можешь отказаться прямо сейчас, пока еще не поздно, и мы все забудем. Просто сделаем вид, что сюда не ходили. Но если ты согласна, то пообещай, что не будешь думать обо мне плохо. Ты обещаешь?

Полина замерла.

Она посмотрела в лицо друга в новой попытке считать его эмоции и намерения, но увидела лишь прищуренные карие глаза, напряженные скулы и складку между бровями – он ждал ответа.

Полина сглотнула горькую слюну и кивнула.

Она пообещала бы ему все что угодно, потому что любила. Она никогда не думала о нем плохо. Нет, только не о нем.

Костя коротко улыбнулся.

Он взялся за край выступающей доски, приподнял тяжелый настил и оттащил его в сторону. Доски скрывали под собой яму глубиной не меньше трех метров. У самого края торчал конец пластмассовой сантехнической трубы, второй ее конец скрывался под листьями и ветками.

– Больше месяца копал, – признался Костя, – а землю уносил на берег.

Заметив ужас на лице подруги и немой вопрос «Зачем?», он снова заметно занервничал. Не зная, куда деть руки, он прижал их к животу, испачкав грязью рубашку.

– Пол, все будет хорошо… я просто хочу помочь тебе. Хочу помочь. Не думай обо мне плохо… пожалуйста… Пол. Не думай плохо…

Полина попятилась, предчувствуя дурное.

Костя в два шага оказался рядом и обхватил ее за плечи. Он что-то говорил, но она понимала лишь часть слов.

– Ты должна… туда, в яму… Пол… так нужно… ты должна…

Что?

Туда? В яму?..

От ужаса она хотела закричать – господи, как же хотела! – но лишь судорожно, до икоты, вдыхала воздух, наполняясь им и не в силах выдохнуть, рвалась из железной хватки Кости, упиралась босыми пятками в землю, отчаянно сопротивлялась, а он тащил ее к краю ямы.

Тащил и тащил.

«Не хочу! – беззвучно кричала Полина. Кричала где-то внутри себя. – Я не хочу! Оставь меня! Отпусти! Не хочу! Не хочу туда!».

Под ногами обвалилась земля, и Полина ухнула в яму.

Футболка задралась до самых лопаток, натянутая ткань больно врезалась в подмышки. Комья и торчащие корни оцарапали спину и бока. В штанины брюк, под футболку, в волосы – везде забилась земля.

Полина пришла в себя через несколько секунд, уже на дне ловушки. Вскочила и посмотрела наверх, выискивая лицо Кости. Ей нужно было увидеть его, убедиться, что ее падение – всего лишь недоразумение, глупая шутка.

– Пол, так нужно, – прочитала она по тонким, измазанным в грязи губам друга. – Я узнал, что в состоянии сильного страха люди способны на невозможное. Я мечтаю услышать твой голос, а здесь ты научишься кричать. Ты же будешь кричать, Пол? Будешь кричать?

Да, она хотела кричать.

Хотела кричать даже больше, чем дышать, но она не могла, ведь причина ее немоты – не только отсутствие слуха, но и травма голосовых связок. Глухие умеют говорить, смеяться в полный голос, шептать, они могут и кричать, а она безмолвна. Безмолвна навсегда. И даже если Костя вдруг стал бы сдирать с нее кожу, она бы и тогда не издала ни звука.

Полина потянула к нему руки. Горло сжал спазм.

Она открыла рот в попытке хоть что-то произнести. Неподвижные голосовые связки, точно запертые ворота, не поддавались. По глазам Кости она поняла, что из ее рта рвется только тишина.

Полина в панике попыталась вскарабкаться по стене.

Бесполезно. Не достать, не выбраться.

Костя предусмотрел все до мелочей. Друг всегда поражал ее скрупулезностью и рьяной, до жути, целеустремленностью. Он целый месяц рыл яму, чтобы сбросить ее туда.

Рыл яму для нее!

Конечно же, он все рассчитал.

Сверху посыпалась земля – Костя кинул в Полину горсть, потом еще одну.

– Кричи, Пол. Пока ты не закричишь, я тебя не вытащу. Ты обещала не думать обо мне плохо, помнишь? Ты обещала. А теперь кричи. Как только ты закричишь, я сразу тебя освобожу, но сначала тебе надо закричать. Пол, закричи. Пожалуйста.

Полина посмотрела на друга сквозь пелену слез.

Он шутит, он так по-дурацки шутит.

Костя на мгновение исчез из виду, но тут же вернулся и сбросил вниз пакет, тот плюхнулся на изрытое дно ямы.

– Там дождевик и резиновые сапоги. И еще термос с горячим клюквенным морсом, чтобы ты не простудилась.

Полина к пакету не притронулась, зато в полной мере осознала: своей жуткой заботой Костя разрушил ее надежды. Это была не шутка.

– Там еще твой магнитофон. Чтобы записать голос, когда ты закричишь. Хватит хранить чужие голоса, пришло время оставить свой, правда же? – добавил он.

Полина склонилась над пакетом.

Сверху, на свертке из синего прорезиненного дождевика, лежала ее компактная «Электроника», совсем еще новая.

Полина любила записывать на аудиокассету голоса людей в течение дня, родственников, соседей, прохожих. Она не слышала их, но старалась запечатлеть звуки: чужую речь, шум, смех, плач – все, что казалось ей важным.

Многие говорили, что это ненормально, но Полина все равно хранила голоса и шумы. Она лелеяла надежду, что когда-нибудь слух восстановится, и она вернется к своему архиву из десятков кассет, прослушает их.

Как раз сегодня ее очередная шестидесятиминутная кассета была почти заполнена. Оставалось несколько минут свободной пленки.

А может, это судьба и Костя прав: нужно испытать себя страхом настолько, чтобы закричать? Вдруг получится?

– Я оставлю тебя ненадолго. – Костя огляделся и нахмурился. – Ловушки затрещали… ловушки для сатаны. В них какие-то трещотки установлены… я не знал… в них шумит ветер. – Он снова посмотрел на Полину. – Пол, я вернусь минут через десять, ладно? Где-то на трассе веревку потерял. Наверное, она свалилась с багажника, когда мы ехали. Мне надо ее найти. Я быстро.

Полина замотала головой: «Нет, не оставляй меня тут одну!» – вот только во взгляде Кости больше не было вины или тревоги. Он почти не сомневался в том, что поступает правильно.

– Посмотри сюда. Ты знаешь, зачем это? – Парень указал на свисающую с края ямы трубу. – Чтобы ты испугалась сильнее. Здорово я придумал? Подвел воду из озера и перекрыл задвижкой. Если ты не закричишь, я уберу задвижку. Вода польется на тебя сверху и будет заполнять яму. Так ты испугаешься сильнее, а значит, закричишь. Точно закричишь.

«Не оставляй меня! Не оставляй! Если ты оставишь меня, я никогда тебя не прощу!» – жесты Полины, быстрые и эмоциональные, рассекли затхлый воздух ямы.

– Не оставлю. – На лице Кости читалась уверенность. – Я не оставлю тебя, Пол. Никогда не оставлю. Я скоро вернусь. Через десять минут буду уже тут, обещаю.

И впервые Костя показал этот жест: приложил раскрытые ладони к сердцу и направил их в сторону Полины – «Я люблю тебя».

А потом исчез.

Полина зажмурилась и осела на колени. Она не могла стоять. Тело содрогнулось от немого плача, ноги увязли в сырой комковатой земле. Через несколько минут, когда дрожь отпустила, Полина открыла глаза, и ужас обрушился на нее с новой силой, куда большей, чем прежде.

Вокруг стояла кромешная темнота.

Костя закрыл яму настилом, закидал ветками и приладил сверху то бревно. Да, он сделал это. Он хотел заставить ее закричать, даже если это будет стоить им дружбы.

Кричи, Пол. Ну давай же, кричи. Кричи.

Полина обхватила себя руками, впилась ногтями в бока и принялась раскачиваться вперед-назад. Все сильней и сильней, чтобы почувствовать свое тело, чтобы понимать, что оно еще не растворилось в этой вязкой темноте.

Рот приоткрылся сам собой. Полина вдохнула, зажмурилась и напрягла глотку.

Ей показалось, что она крикнула.

Да, крикнула.

Ей стало так больно. Там, внутри ее мертвого горла, в глубине легких, вспыхнул пожар. Он опалил язык и небо, докрасна раскалил губы. В темноте померещилось пламя, вырывающееся из ее огромного драконьего рта.

Костя должен был услышать – она закричала. Ну конечно. А как еще объяснить невыносимую боль в горле и во рту, треск по всей голове?

Она закричала, и сейчас ее освободят. Откатят то бревно, ветви отлетят в сторону, сдвинется настил, и с края ямы упадет веревка или опустится лестница.

Полина запрокинула голову, продолжая раскачиваться и ждать.

Вот-вот это случится. Еще минута – и она увидит узкую полоску света, с каждым мгновением полоска будет расширяться и расширяться, пока крышка на яме не сдвинется полностью. И сразу перестанет вонять землистой сыростью, ворвется солнечный свет, и Костя вытащит ее отсюда.

Ну конечно, вытащит…

Наверху что-то грохнуло, по земле пронеслись дробные толчки, похожие на топот маленьких ног.

Нечто бегало на поверхности и словно отплясывало… отплясывало…

Полина оцепенела, уловив вибрацию, издаваемую скрежетом: кто-то убрал задвижку из сантехнической трубы. Секунда-другая – и сверху обрушился поток холодной озерной воды.

Кричи, Пол. Кричи или умри. Кричи или умри, Пол. Кричи, кричи.

Раствор грязевой жижи начал наполнять яму.

Полина отпрянула к стене и закрыла глаза. Дрожащими грязными пальцами нашарила кнопку записи, задержала дыхание и включила диктофон.

Нужно просто подождать, решила она, чуть-чуть подождать, всего минуту. Можно даже посчитать секунды, чтобы не было так страшно. Сейчас вернется Костя. Он так пугает… он просто пугает…

«Пятьдесят девять, пятьдесят восемь, пятьдесят семь. – Полина представила электронное табло с часами, яркие красные цифры. Они отсчитывали время ее кошмара. – Пятьдесят шесть, пятьдесят пять, пятьдесят четыре, пятьдесят три, пятьдесят два…».

Внезапно она оборвала счет и распахнула глаза.

Сердце замерло.

Там. Там, напротив… в кромешной темноте ямы…

Там кто-то стоял.

Она почувствовала чье-то присутствие кожей, ощутила дыхание на лице, и если бы протянула руку, то наверняка дотронулась бы до неизвестного существа.

Полина плотнее прижалась к склизкой стене ямы, сжав диктофон, и тут же замерла снова: чьи-то ледяные пальцы коснулись мочки ее уха, провели по скуле вниз, к подбородку.

Она даже дышать перестала.

Сознание заполонила дрожь, а чужие пальцы тем временем продолжали исследовать ее окаменевшее от страха тело. Огладили шею, плечи, грудь, живот, скользнули вверх, пробежали по ключицам, коснулись лба, приподняли челку.

Полина опять зажмурилась.

К чужой руке присоединилась еще одна, следом еще… третья, четвертая, пятая. Через пару секунд яма кишела руками, множеством рук.

Они все жаднее ощупывали Полину, каждый сантиметр ее тела, забирались в волосы, оттягивали одежду, задирали футболку до самой шеи и опускали вниз. Подергивали, гладили, похлопывали, царапали.

Это все темнота, Пол. Это темнота. Протяни руку и пойми, что никого нет.

Она заставила себя поднять руку, и кто-то тут же прикоснулся к ней ладонью, сухой, покрытой жесткими волосами. Сильные пальцы переплелись с ее пальцами, раздвинув их до боли.

Полина вскрикнула.

Кричи, Пол. Пока ты не закричишь, я тебя не вытащу.

Конечно, нет – она лишь хотела вскрикнуть, но продолжала молчать. Голос будто копился в ней, раздувался и никак не мог найти дорогу наружу.

Яму заполнил запах гниющей плоти, густой и сладкий.

Полина запрокинула голову и открыла рот, приглашая голос вырваться в темноту и освободить ее. Слезы залили лицо и, кажется, потекли отовсюду: из глаз, носа, ушей, даже из пор кожи.

И пока это происходило, в голове стучала только одна мысль: «Как он мог поступить так с тобой, Пол? Как он мог бросить тебя здесь? Как он мог?.. Найди его. Отомсти ему. Отыщи и забери его сердце… забери его сердце, Пол… вырви его поганое сердце…».

Магнитофон в руке вибрировал ощутимее и сильнее.

На пленке записывалось все, что происходило вокруг, а в это время Полина думала о том, что даже если ей суждено умереть здесь, в этой адской яме, то когда-нибудь кто-то найдет ее записи и прослушает кассету. Она так надеялась на это, очень надеялась и…

…неожиданно настил хрустнул и сдвинулся.

Появилась та самая полоска света, о которой Полина мечтала целую вечность назад. Луч фонаря резанул пыльное пространство.

Полина оглядела яму и не увидела тех страшных рук, что ей померещились. Под ногами лежала пирамидка из веток – ловушка для сатаны.

Тебе все привиделось! Дура! Глупая трусиха. Вот и Костя. Он вернулся!

Она задрала голову и протянула руки навстречу свету. Наверху мелькнула тень, появилось лицо.

– Ты свободна, Пол, – услышала Полина далекий голос, будто к ней обращались из другого мира, и даже не удивилась тому, что услышала его по-настоящему.

Она его услышала, хотя была глухой.

Да, она услышала, но… это был не Костя.

Глава 1. Первая встреча

Сентябрь, 2019 год (тридцать лет спустя)

***

В тот вечер, седьмого сентября, где-то в четверть одиннадцатого, Стас Платов впервые подумал о смерти.

Нет, он думал о ней и раньше – естественно, что все люди время от времени размышляют о смерти, чужой или своей. Но тогда Стас ощутил ее присутствие так явно, будто та стояла за спиной. Он представил себя мертвым прямо на рабочем месте.

Смерть проорала ему:

– Эй! Але! Ты глухой?!

А он сделал вид, что не услышал (услышал, конечно, но был слишком увлечен). В этот момент он разглядывал правую ладонь, испачканную кровью. Откуда она взялась, Стас так и не понял.

– Я жду! Ну сколько можно! Ты действительно глухой, да?

Он заставил себя оторвать взгляд от ладони и посмотрел в лицо женщины напротив.

Возможно, чья-то смерть действительно могла бы выглядеть именно так.

Манерная стерва с идеально ровным каре, будто из-под лазерного резака, и с неприятным голосом, то натужно высоким, то понижающимся. Она нервничала и жестикулировала с тем показным раздражением, какое свойственно любителям играть на публику.

Женщина протянула Стасу свой билет. Блестящие ногти, заостренные, как кинжалы, казалось, вот-вот воткнутся ему в глотку, если он задержит их хозяйку еще хоть на секунду.

– Добрый вечер. Ваш билет, пожалуйста.

Стас изобразил на лице рекламную улыбку, широкую и зубастую. Взял билет, оторвал контрольный талон и отдал билет обратно.

Он надеялся, что кровь с его ладони не попала на листок или, не дай бог, на кожу посетительницы, иначе та устроит такую истерику, что Стас вылетит с работы в первую же смену.

– «Кино-Остров» желает вам приятного просмотра, – добавил он с примирительной интонацией.

– Понаберут с улицы кого попало. – Женщина глянула на него так выразительно, будто занесла его промах в свой тайный список, чтобы потом отомстить.

Стас продолжал тянуть улыбку.

Ответной любезности не последовало, да он ее и не ждал.

Сейчас он хотел лишь одного: чтобы этот паршивый вечер быстрее закончился.

Его преданная любовь к кинотеатру «Кино-Остров», расположенному на первом этаже торгово-развлекательного комплекса «Рэд Молл», в самом центре Леногорска, продлилась ровно до того момента, пока он не начал там работать.

Теперь он числился билетным контролером, в нагрузку взял на себя еще и обязанности уволившегося на днях уборщика и, по правде, боялся даже представить картину, когда он, облаченный в дурацкий синий жилет, белую рубашку и с бабочкой на шее, столкнется с однокурсниками, бывшими одноклассниками или соседями.

Понятно, что он никому ничего не должен и волен работать где хочет, но его дурная репутация, от которой он методично избавлялся последние четыре года, могла вернуться по щелчку пальцев какого-нибудь вредного знакомого. Как возвращается камень, подброшенный над головой: не успел убежать – получи в темечко.

Если б не нужда в деньгах, он бы сейчас проходил маршрут на скалодроме в «Фантастик Рок» или изучал очередное дело из библиотечных архивов МВД, а не вынашивал планы задержаться в «Кино-Острове» на ближайшие месяцы, вплоть до зимней сессии.

Устроиться на другую работу, связанную с его специальностью, возможности тоже пока не представилось. Хотя ему, третьекурснику с высокой успеваемостью, без пяти минут юристу по уголовно-правовым отношениям, прочили блестящую карьеру в областной прокуратуре.

Но по факту его сегодняшняя трудовая роль выглядела немного иначе: билетным контролером в маленьком провинциальном кинотеатре.

Справившись наконец с очередью в зал «Д» и убедившись, что зрители покорно просмотрели рекламные ролики и увлеклись фильмом «Отомстить грешному городу», Стас снова занялся своей правой ладонью.

Ни порезов, ни ссадин на руке он не обнаружил. Кровь подсохла и затерлась. Странно, но в том, что ладонь измазана именно в крови, он даже не сомневался.

Слишком характерный бурый цвет.

Стас поднес ладонь к носу, принюхался, но уловил лишь запах типографской краски с билетов.

– Оль! – позвал он, обращаясь к рыженькой девушке за барной стойкой кафе, что располагалось в широком холле кинотеатра.

Ольга Щетинина работала не только барменом, но и официантом и как раз была свободна.

– Оль, подмени меня на пять минут. Мне отойти надо.

Девушка метнула в него быстрый взгляд и кивнула.

Она походила на неутомимого робота: ни одного лишнего телодвижения – только предельно выверенная мускульная активность.

В широком кармане ее фартука всегда имелись запасные карандаши и блокноты, упаковки бумажных салфеток «Снегурочка» и зубочисток «Грифонс», горсть фирменных шоколадок «Кино-Остров» в желтой обертке, резиновые перчатки и вафельное полотенце.

Когда она куда-то шла, то выполняла еще с десяток задач по дороге.

– Если бы я носилась за каждой вещью специально, у меня бы ноги отвалились, – говорила Ольга, и Стас не сомневался: в рабочем плане на нее можно было положиться.

Он быстрым шагом, почти бегом, отправился в мужскую уборную в самом конце коридора. Плотно закрыв за собой дверь и убедившись, что в туалете пусто, подошел к одной из раковин.

Теперь предстояло самое трудное.

Сначала он долго смотрел на кран, потом медленно и аккуратно, будто к тротиловой шашке, прикоснулся к холодной ручке смесителя, тут же ощутив волну дрожи: в кровь проникла первая порция адреналина.

Стас отлично знал, что последует дальше.

Если включить воду и постоять у крана несколько минут, то, кроме мурашек, на коже выступит пот, мышцы напрягутся, готовые к побегу, лицо побледнеет, кровь прильет к конечностям, и те затрясутся, а потом, минут через пятнадцать-двадцать, наступит апатия, захочется есть и спать.

Он отошел от раковины, так и не включив воду.

Вместо этого вынул из кармана упаковку влажных салфеток «Аурум», но пока тер руки, щурился и издалека разглядывал себя в зеркале, все равно никак не мог избавиться от навязчивого ощущения тревоги.

Вокруг было слишком много воды. Больше, чем он способен вытерпеть, не делая над собой усилий.

На необъяснимом уровне Стас ловил ее шум, слышал, как она булькает, журчит, несется по тоннелям труб, наполняет бачки унитазов, ощущал влажное марево, исходившее от еще не высохших раковин.

Он ненавидел воду. Он ее боялся. И не мог ответить наверняка, с чего все началось, – это просто было, с самого детства.

Кто бы знал, как тяжело ему давались простые вещи: мытье рук, поход в душ, прогулка по набережной. И если существовал ад, то для Стаса он имел конкретное воплощение – во всем, где царствовала вода.

Ведь вместе с ней приходили голоса.

Про себя Стас называл их слуховыми фантомами, намеренно избегая слова «галлюцинации» – было в нем что-то необратимое и медицинское, намекающее, что пора бы обратиться к психотерапевту.

Порой голоса смеялись, порой шептали, но никогда не пытались быть услышанными, они жили своей жизнью, как интершум в кино. А вода, будто проводник, позволяла им появляться.

Стас никому не рассказывал о проблеме: ни родственникам, ни друзьям, ни своей девушке. И если б ему дали возможность забрать часть информации из головы матери, он сделал бы и это, чтобы ни одна живая душа не знала о его ненормальности.

Он как мог справлялся с недугом сам, точнее, избегал его причины – воды, – этим и спасался.

Стас сделал короткий вдох и медленно выдохнул.

Сердце снова уместилось в груди, успокоилось, перестав колотиться, как взбесившийся барабан. Стас выкинул розовую от крови салфетку в мусорный бак, скользнул взглядом по зеркалу…

И пульс снова участился.

В зеркальном отражении Стас увидел, как из швов между голубыми плитками кафеля сочатся набухшие крупные капли, темные, почти черные, текут вниз, оставляя ровные следы до самого пола.

Пространство туалета загудело, по стенам пробежала длительная вибрация.

Звук оборвался резко.

Ударила тишина.

Стас прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Сегодняшний гул не походил на его обычные слуховые фантомы. Это был уже не интершум или помехи, а самое настоящее соло.

Он обернулся, мельком оглядел кафельные плиты – конечно же, чистые – и поспешил покинуть мужской туалет. Вылетел оттуда, будто получил пинка, и пока шел по коридору до рабочего места, давил в себе желание запереться в ближайшей подсобке и переждать приступ панического ужаса, вжавшись в угол.

Пугало его и то, что до сегодняшнего дня настолько живых и красочных фантомов, связанных с водой, у него не возникало. Ему частенько снились кошмары, это правда. В них он тонул, прыгал в воду, давился ею, захлебывался, барахтался в яме с грязной жижей, но чтобы так ярко проецировать боязнь воды в реальность – такое с ним случилось впервые.

– Ты лицо тоже мыл? – нахмурилась Ольга, дожидавшаяся Стаса у входа в кинозал.

Стас провел ладонью по лбу и понял, что вспотел, как бегун марафона. Он бы мог легко объяснить Ольге, что покрылся потом не просто так, что с детства боится воды и один ее вид вызывает в нем смертельный испуг, но вместо оправданий выдавил скупые слова благодарности:

– Спасибо, что подменила.

Лучше уж прослыть потным кретином, чем терпеть насмешки, обнародовав настолько нелепый диагноз. Бояться воды – как страдать аллергией на воздух, абсурднее болезни не придумаешь.

Он кашлянул в кулак и примостился у входа в зал «Д», подперев стену плечом. До конца сеанса оставалось сто девять минут, и можно было расслабиться.

Стас увлекся просмотром детских конструкторов в интернет-магазине «Умка» (в подарок младшему брату выбирал), но тут снова заметил на ладони кровь.

Кровь на той же самой ладони!..

– Вот дерьмо, – ругнулся он.

Уже собрался вынуть салфетки, как услышал, что его туфля тихо хлюпнула.

Он посмотрел вниз, на пол, и с хриплым выдохом прижался к стене, будто намеревался ее протаранить.

Телефон выскользнул из пальцев и плюхнулся экраном в воду, что заливала все вокруг.

Все вокруг.

Стас втянул носом воздух и прикрыл глаза, в мыслях сочиняя спасительную молитву: «Это не вода. Тебе показалось. Тебе сегодня вообще много чего кажется. Открой глаза и убедись, что ничего этого нет… или… трубу прорвало. Да, точно, могло прорвать трубу, и нужно просто вызвать техперсонал».

Все эти фразы пронеслись в голове за секунду.

И пока мозг искал хоть какое-то объяснение происходящему, туфли Стаса наполнялись водой, тяжелели, носки внутри их намокали, ступни охватывал холод.

«Это не вода, не вода. – Стас понимал, что занимается самообманом: конечно же, это вода, и она заливает пол, но продолжал уговаривать себя: – Тебе показалось, просто показалось, показалось, показалось…».

– О-оль, – негромко позвал он, так и не открыв глаз, а даже плотнее зажмурившись. – Оля, ты это видишь?

В ответ он услышал дробные удары капель о водную гладь, где-то совсем близко. От коленей к животу прокатилась волна оцепенения.

Стаса бросило в жар, и он крикнул уже громче:

– Нас топит, звони техслужбе!

Наконец до него дошло: ему никто не отвечает, а сам он не слышит ничего, кроме звука капающей с потолка воды. Ни гомона людей, ждущих у входа в другой кинозал на противоположной стороне холла, ни тихой музыки и постукивания посуды в баре, ни звуков фильма «Отомстить грешному городу», что смотрят зрители в зале «Д».

В кинотеатре царила мертвецкая тишина, и казалось, в мире остались только он и вода – он и вода – его персональный ад.

По щеке хлюпнула капля, и Стас мгновенно распахнул глаза. Дыхание, которое ему удавалось сохранять почти ровным благодаря мысленному вранью, освоенному еще в детстве, перехватило.

Стас почувствовал, как рубашка на спине намокает не то от пота, не то от проступившей вокруг влаги и прилипает к коже как холодный полиэтилен.

Увиденное не поддавалось объяснению.

Холл кинотеатра и кафе были пусты и залиты водой. Она сантиметров на двадцать покрывала пол. Куски картонных декораций, листовки, салфетки, пакеты плавали на поверхности, как миниатюрные льдины. При этом вода не врывалась через двери и окна – она сочилась из стен и потолка, ее словно генерировали мебель и сам воздух.

«Твоя гидрофобия принимает новые формы, только и всего», – последние крупицы здравого смысла утонули в смятении, охватившем сознание Стаса.

Его затрясло так, как не трясло никогда. Не от ужаса, нет, а от того, что он, вероятнее всего, сошел с ума, что его мозгам требуется лечение.

Да он же псих, раз такое видит!

Стас и правда мог бы свалить все на болезнь и галлюцинации, но факты говорили об обратном: он вымок, по-настоящему вымок до нитки, будто успел понырять.

Голову и плечи расстреливала ледяная капель, заливала лицо. По спине и рукам текли ручьи. Рубашка, жилет и брюки, не говоря уж о туфлях, отяжелели от пропитавшей их влаги.

Возникло желание раздеться догола, чтобы убрать с себя, как грязь, эту мокрую одежду и больше не соприкасаться с ней. Крошечной частью сознания Стас понимал, что это ничем ему не поможет и наверняка даже сделает хуже, но тяжесть набухшей от влаги материи, как чугунный панцирь, прижимала его к полу.

Он стянул с себя жилет, бросив его тут же, у ног. Сдернул с шеи сдавившую горло бабочку и расстегнул верхние пуговицы на рубашке. Дышать стало легче.

Теперь оставалось самое сложное – оторвать себя от стены.

Вода прибывала быстро и доходила Стасу уже до середины голени, а он не мог сделать ни шага, даже пошевелить ногами – вода будто зацементировала его в себя. Всем естеством Стас ощущал, как она завоевывает пространство. Как течет по лестнице зала «Д», переливается по его мягким, обтянутым ковролином ступеням, как неумолимо и почти беззвучно заполняет холл, коридор, весь торговый центр.

И с каждой секундой бездействия к нему приходило осознание: если он простоит у стены еще полчаса, ничего не предпринимая и, как немой зритель, наблюдая за наводнением, то останется здесь навсегда.

Только это был еще не ад.

Ад наступил через несколько минут.

Здание погрузилось в темноту, подсветка и лампы на потолке первого этажа погасли. Электронное табло часов, что висели над баром, мигнуло, и на нем вспыхнули ярко-красные цифры: 23:04.

Кто-то дышал. Там, за баром, кто-то дышал. Тяжело и неровно.

Потом прозвучал резкий и смачный треск, будто сломался гигантский карандаш, а затем зазвучал оркестр, музыку подхватило эхо. Звук шел из зала «Д», но не имел ничего общего с «Отомстить грешному городу». Это была композиция совсем из другого фильма, или мюзикла, или чего-то еще. Тревожная, мрачная и в чем-то торжественная мелодия, похожая на траурный марш или…

…заупокойную мессу.

Внутри Стаса все оборвалось.

Он вспомнил, где слышал эту музыку, – она звучала на похоронах деда. Правда, это было давно, больше десяти лет назад, и Стас надеялся, что забыл ее, забыл все, что с ней связано, но нет, эта мрачная мелодия резанула его по нервам, как только он ее услышал.

Он даже вспомнил, как мать, посеревшая от горя, сказала ему, восьмилетнему:

– Мы проводим дедушку его любимой композицией. Это будет Моцарт, «Реквием». Восьмая часть, которую вы учили с ним наизусть. Помнишь ее?

Оказывается, он помнил ее и сейчас. Именно она оглушала зал «Д».

Стас всегда поражался тому, что его дед, глухой с детства, слушал музыку. Он ее обожал, постоянно тыкал мозолистыми пальцами в старую магнитолу, выбирая радиостанции, и улыбался, когда находил понравившуюся мелодию. Он стучал ладонью по истертой оплетке руля в такт музыке. В такт. Что он слышал тогда? Вибрации? Низкочастотные басы? Особые волны? Что?..

Деду нравились исполнители всех жанров и направлений. Салон его «Москвича» на своем долгом веку повидал и блюз, и рок-н-ролл, и оперу, и набившие оскомину хиты, и неизвестные бардовские песни. Дед «слушал» Бетховена, Чайковского, Грига.

Но над музыкой Моцарта он плакал.

Он делал это по вечерам. Уходил в гараж, открывал ворота, заводил двигатель, включал фары и Моцарта, а потом смотрел отрешенным взглядом в лобовое стекло, в сумерки, будто чего-то ждал. Его глаза краснели, на щеках, худых и дряблых, блестели дорожки от слез. В машине он сидел несколько минут, не больше, после чего выключал фары и магнитолу, глушил двигатель и шел спать.

Естественно, что соседи считали его сумасшедшим. Да и смерть его была странной. О ней при Стасе не говорили. Он даже не знал, где дед умер и что с ним случилось.

И вот теперь Моцарт и его «Реквием» всколыхнули память Стаса, уже совсем не ребенка. Только знакомая симфоническая музыка и слова, спетые множеством мужских и женских голосов, напугали его не меньше воды.

Голоса пели:

Lacrimosa dies illa

Qua resurget ex favilla

Judicandus homo reus.

«Омоет слезами тот день, – зашептало в ушах Стаса, – когда восстанет из праха грешный человек».

Часы над баром опять мигнули, словно напоминая о том, что надо бы прийти в себя и убраться отсюда. На табло высветилось: 23:18. В ядовито-красном свете цифр мелькнула тень, коснулась воды и расползлась по ее поверхности, как нефтяное пятно.

За баром кто-то продолжал дышать. Хрипло и прерывисто, словно мучился приступом астмы.

Стас подавил рвущийся наружу крик отчаяния. Если он позволит себе закричать, то уже не сможет заткнуться, да и, судя по тому, что перед глазами замелькали цветные мушки, скоро он просто-напросто свалится в обморок. И тогда наступит конец всей его бессмысленной борьбе с самим собой.

Вода тем временем достигла колен.

«Если ты не оторвешь зад от стены, то захлебнешься, – продолжал в мыслях уговаривать себя Стас. – Давай пошевели хотя бы рукой. Да, начни с правой, все верно, или с левой. Начни, с какой хочешь. Только шевелись, шевелись, иначе ты тут сдохнешь. Продвигайся к двери, в зал, там есть пожарный выход. Он ближе, чем парадный. Возможно, в зале остались зрители… возможно… возможно, они и не заметили наводнения… да, в зале точно нет воды, нет воды… дьявол…»

Он опять себе врал.

Он знал, интуитивно чувствовал, что в кинозале будет так же пусто, темно и залито водой, как в холле, как и во всем здании торгово-развлекательного центра. Зато там был пожарный выход.

– Давай же, давай, – прошептал Стас.

Правая ладонь, неестественно тяжелая, скользнула вверх и вбок по влажной стене, нащупала дверной проем и ручку – именно в этой двери Стас видел сейчас свое спасение (или гибель: кто знает, что там, за закрытой дверью?).

Не отрывая лопаток от скользкой поверхности стены, он двинулся к проему, сделал шаг, заставляя ноги преодолеть сопротивление воды, плотной и вязкой, как кисель. Толкнул пальцами дверь (музыка вырвалась наружу, став в разы громче) и протиснулся в зал «Д», но тут же замер на пороге.

Первое, что он увидел, – фотографию во весь экран.

Не узнать ее было невозможно. Среди многих других она хранилась в семейном альбоме в бархатистой алой обложке в доме Платовых. Старая, выцветшая фотография, затертая по краям.

С экрана на Стаса смотрел умерший дед.

Снимок был сделан в гараже, а дед, поджарый, совсем не похожий на тех, кому за семьдесят, держал в одной руке снаряженный для ловли щуки спиннинг, а другой опирался на капот своего «Москвича», такого же молодцеватого на вид.

Совсем некстати Стас вспомнил, что у машины вечно скрипела передняя подвеска, а с указателем поворота порой включались «дворники». И этот цвет… («Деда, неужели он так и называется?») Цвет «Валентина» – сочный, сине-фиолетовый – всплыл в памяти и словно окрасил, оживил мертвую фотографию и те полустертые воспоминания, запрятанные Стасом даже от самого себя.

Дед медленно наклонил голову и взглянул Стасу прямо в глаза.

– Ох, господи…

Стас отшатнулся и чуть не вывалился обратно в холл, но успел ухватиться за дверной проем.

Ноги ослабли, из них будто вынули кости.

Все это казалось дурным сном, слишком дурным, слишком ненастоящим. Стас внутренне ждал, что кто-то сейчас тряхнет его за плечо, опустит меж лопаток кулак, ударит по щекам и выбьет из него этот затянувшийся кошмар.

Экран погас, фотография исчезла, и включилась подсветка зала. Стас прищурился, вгляделся в очертания пустых красных кресел и заставил себя медленно двинуться вниз. Что бы ни происходило, ему важно спуститься. Жизненно важно.

Там, на противоположной стороне, находился пожарный выход, легко отпирающийся изнутри без ключа, стоило лишь сдвинуть щеколду. Правда, ту часть зала, где маячила спасительная дверь, не меньше чем на метр залила вода.

Тут краем глаза Стас заметил, что в одном из кресел кто-то сидит и смотрит на него.

Сидит и смотрит.

Музыка оборвалась, из колонок послышался глухой треск, и уровень воды каким-то непостижимым образом стал выше почти вдвое. Стас будто ухнул в яму, провалившись по грудь.

Последние крупицы воли испарились, его накрыл животный отупляющий ужас, в голове зашумело. Он вжал голову в плечи, будто ожидал удара по затылку, и, повинуясь странному инстинкту, ринулся со ступеней вниз, в самую глубину.

Он упорно греб ледяную воду и самому себе напоминал попавшего в водоворот осла, испуганного и глупого. Но ведь ему осталось совсем чуть-чуть. Еще чуть-чуть продержаться, еще чуть-чуть, чтобы добраться до заветной двери.

Не добрался.

Сначала свело одну икроножную мышцу, следом – вторую. Тело выгнулось в долгой конвульсии, потеряло всякую чувствительность и перестало слушать приказы мозга. Стас хотел задержать дыхание и рвануть к поверхности, но ничего не вышло – вода снова его победила.

Глава 2. Посмотри в свой карман, приятель

Кто-то хлестал его по щекам, а другой рукой, холодной и твердой, придерживал затылок, чтобы голова не запрокинулась.

Стас почувствовал на себе дыхание, чуть сладковатое и закисшее, отдающее алкоголем. И опять шлепок по щеке. В носу засвербело, в воспаленном горле забулькала мокрота.

Он тихо хрипнул и сглотнул, открыл глаза.

Над ним, в грубом синем дождевике, склонилась девочка-подросток лет тринадцати. Со светлых волос, облепивших лоб, виски и скулы, стекали капли.

Стас поморгал, освобождая ресницы и веки от воды, прищурился и прокашлял:

– Ты к-кто?

Девочка посмотрела на него блуждающим взглядом, с безразличием, как смотрят на мебель или асфальт под ногами, и снова дыхнула на него чем-то сладким (наверняка ягодная жвачка). Потом убрала руку из-под его затылка и выпрямилась.

Стас ударился головой о пол, холодные брызги окропили лоб и виски. Боль в затылке окончательно привела его в чувство, и он ощутил вокруг себя воду, услышал ее безмятежное тягучее журчание. Макушку, шею, плечи, руки, бедра – все тело огибал поток воды.

– По… помоги мне подняться, – икнув, попросил Стас и предпринял самостоятельную, но безуспешную попытку сесть.

Девочка даже не думала помогать. Глянула на него сверху вниз, молча коснулась своего виска и стукнула костяшками кулаков друг о друга.

Стас сразу понял, что это означает: «Тупица».

– Тупица. Согласен, – ответил он.

Сейчас Стас был на все согласен. Возможно, он бы даже позволил отрезать себе руку, лишь бы его вытащили из воды.

В темных глазах незнакомки мелькнули изумление и любопытство. Она явно не ожидала, что Стас понимает язык жестов. А он его понимал – выучил, когда еще дед был жив, да так и не смог забыть. В свою очередь, догадка Стаса подтвердилась: девочка, что вытащила его из воды, – глухая, зато читает по губам.

Незнакомка наклонилась и, ухватив его за ворот рубашки, помогла подняться.

Со Стаса ручьями потекла вода, он прислонился плечом к стене. Несмотря на внушительный размер дождевика, его спасительница выглядела хрупкой: тощая шея, худое остроскулое лицо, тонюсенькие детские пальцы. Как же она умудрилась дотащить его, двадцатилетнего парня, наверх, к самой двери кинозала?

Помещение продолжало наполняться водой, но уже не так стремительно, как раньше. Внизу, у экрана, образовался черный бассейн. Дверь пожарного выхода почти полностью скрыла водная гладь, как и кресла первых рядов. Красная матовая обивка зала вымокла и потемнела.

Девочка дотронулась до плеча Стаса и махнула ладонью: «Иди за мной».

– Куда? – Стас кашлянул. – Что, в-в-вообще… – К своему ужасу, он начал заикаться.

Звук «в» застрял меж губ, смешавшись с выходящим изо рта воздухом. Казалось, вместе с губами заикается и все тело: содрогается, сжимается в спазмах, будто не может принять устойчивое положение.

Девочка нахмурилась и огляделась. Описала ладонью круг, ткнула в Стаса пальцем и сложила руки буквой «х», прижав запястья друг к другу. Возможно, он что-то понял не так, но она сказала: «Вокруг тебя смерть».

– А? – простонал Стас. И сполз по стене обратно в воду.

Рассерженная незнакомка схватила его за грудки, подняла и встряхнула. Ее глаза опасно блеснули.

– Я воды боюсь. Нормально даже думать не могу, – тихо пояснил Стас: кажется, впервые он вот так просто в этом признался. Да еще и незнакомому человеку. Да еще и ребенку.

Девочка внимательно всмотрелась в его лицо, словно пронзая череп взглядом-рентгеном и проверяя на лживость, и кивнула.

– Т-т… ты здесь одна? – Стас ненавидел себя за заикание, за одеревеневшие конечности, за то, что чувствовал себя беспомощным, и, по сути, им сейчас и являлся.

От уверенного в себе Стаса Платова не осталось и следа: вода изменила его поведение до неузнаваемости, превратила в напуганного до смерти идиота. Даже малолетняя девочка на его фоне выглядела смелой и брутальной.

Незнакомка кивнула и, хлюпая по воде резиновыми сапогами, первой вышла из кинозала. Стас последовал за ней, ощущая, как страх в нем начинает трансформироваться во что-то другое – в некое подобие отчаянной решимости.

– Эй, погоди.

Она не услышала.

Уже в холле он коснулся ее плеча, обтянутого мокрым дождевиком. Девочка обернулась, в ее взгляде появилось раздражение.

– Погоди. – Заикание Стаса исчезло так же внезапно, как и началось. – У тебя есть телефон? У меня брат маленький, мама… вдруг они не успели…

Девочка приблизилась к Стасу вплотную, дыхнув на него сладостью и выставив острый подбородок, и черкнула ладонью перед собой: «Нет».

В ее глазах заплясали ведьмовские огни. Незнакомка повторила: «Иди за мной».

– Что происходит? – спросил Стас, придерживаясь требовательного тона, но тут же одернул себя: каким бы тоном он ни разговаривал, девочка не уловит эмоционального подтекста его речи.

Лицо незнакомки скривилось от гнева, посерело, приобретя болезненный сизый оттенок. Ростом она была существенно ниже Стаса, но это никак не влияло на уровень ее враждебности.

Она обхватила его руку липкими ледяными пальцами и, как на аркане, потянула через холл к застывшему эскалатору. Вода доходила ей до пояса, и силуэт в объемном дождевике напоминал нос ледокола, разрезающего темную воду океана.

Хоть девчонка его и спасла, Стаса начинала злить и она сама, и вся эта неясность.

Гнев придал ему смелости, но тело все равно реагировало на воду: движения были механическими, скованными, даже суставы на коленях и локтях заныли от того, что им приходилось преодолевать собственное сопротивление.

Электронные часы над баром показывали уже 23:38 и подсвечивали блестящую поверхность воды алым, делая ее похожей на кровь. По фойе дрейфовали предметы.

На пути встретился перевернутый пластмассовый стул и пачка размокших салфеток. Мимо проплыли одноразовые стаканы, чайные пакетики и пара сотенных купюр. Наводнение выглядело совершенно безобидным, спокойным и казалось нормальным, почти уместным.

У неподвижного эскалатора девочка отпустила руку Стаса и быстро поднялась на второй этаж, Стас же кое-как заставил себя преодолеть ушедшие под воду ступени. В пот его больше не бросало – он был покрыт им полностью, но каждую секунду испарину смывало водой, капающей с потолка. Ноги оставались непослушными.

Девочка обернулась.

Ее гневные глаза требовали поторопиться (и, наверное, не быть кретином). Наконец Стас вышел из воды, с веселым журчанием с него потекли ручьи. Страх никуда не делся, зато мышечный паралич отпустил тело.

Второй этаж был так же пуст, как и первый, в коридорах горела тусклая потолочная подсветка. Белый пол покрывали блестящие лужи, стены и стеклянные витрины пестрели каплями.

Девочка махнула ладонью, маня Стаса за собой. В ее резиновых сапогах громко захлюпала вода, при каждом шаге они издавали неприятный звук. Чавк-чавк-чавк.

Незнакомка оглядела витрины и направилась к магазину с вывеской «Империя одежды».

– Зачем нам туда? – спросил Стас, догоняя ее.

Она не среагировала, даже не посмотрела на него. Уже внутри магазина Стас не выдержал и грубо схватил ее за предплечье, поворачивая лицом к себе.

– Объясни мне все. Я что, много прошу?

Рывком девочка высвободилась и шагнула назад.

«Туда. – Она указала рукой в сторону примерочной. – Иди туда».

– Эй! Объясни мне! – заорал Стас, не двигаясь с места. – Какого черта происходит?

Эхо пронеслось по пустому торговому залу.

Девочка тяжело задышала.

Ее дождевик, и без того огромный, будто надулся от напряжения. Она прижала палец к губам и черкнула по воздуху ладонями – «Соблюдай тишину!», – потом цепко ухватила Стаса за руку и повела в примерочную.

В горячей от гнева голове тут же возникло мысленное решение: надо уходить отсюда, а не бродить за девчонкой, у которой не все дома, как баран.

«Ха-ха, никуда ты не уйдешь – внизу вода, – отреагировал внутренний скептик. – А эта девочка – единственная, кто хоть что-то знает. К тому же она спасла твою мокрую задницу».

В примерочной стоял полумрак, длинная стальная штанга у стены была завалена платьями, джинсами, кофтами и прочей одеждой с болтающимися на них красными ценниками. Кабинки по обе стороны закрывали плотные занавески до пола, короткий коридор заканчивался зеркалом в полный рост. Над ним светился маленький плоский экран с цифрами 23:48.

– И зачем мы здесь? – спросил Стас.

Незнакомка не ответила. Подавив в себе вскипевшее самолюбие и ненависть к собственной беспомощности, Стас огляделся. Краем глаза он уловил движение одной из занавесок.

Дыхание участилось, на висках выступил пот. Стас подошел ближе к кабинке и резким движением сдвинул штору вбок.

Выдохнул.

Там стоял манекен, покрытый белой простыней. Злясь на себя за мнительность, Стас покачал головой, усмехнулся и обернулся к девочке.

– Ты зачем меня сюда привела? – спросил он уже более миролюбиво. – И вообще, как тебя зовут? Кто ты такая?

На вопрос девочка среагировала так, что стало страшно.

Она прильнула к стене у зеркала и принялась царапать по бежевым панелям ногтями, с леденящим кровь остервенением, с невыносимо противным скрипом. И быстро, неестественно быстро, двигая рукой.

Ее ногти ломались, кровоточили, но она продолжала писать.

Большими печатными буквами она нацарапала на стене свое имя:

ПОЛИНА.

Из царапин брызнула темно-красная жидкость, похожая на ягодный сироп, и потекла по стене.

Стас попятился в сторону выхода: интуиция подсказывала – нет, вопила, – что надо спасаться.

Он оглянулся на то место, где был проем, выход из примерочной в зал магазина (господи, никогда не буду заходить в примерочные… никогда…), взгляд в панике искал дверь, но не находил ее. Лишь бесконечный коридор с кабинками и занавесками.

На ослабевших ногах Стас продолжал пятиться, старался не делать резких движений.

Девочка не спускала с него темных ведьмовских глаз, ее правая рука с обломанными ногтями нырнула в оттопыренный карман дождевика и вынула то, что Стас видел лишь раз в своей жизни, на ретровечеринке у Жанны, своей девушки, любительницы тематических междусобойчиков.

Это был портативный кассетный магнитофон. Небольшой, чуть крупнее ладони, с мелкой белой надписью «Электроника-мини-стерео».

Полина протянула магнитофон Стасу. Но он уже успел отойти от нее метров на десять и продолжал отступать назад в надежде, что там, чуть дальше, найдется выход в торговый зал.

Стас перевел взгляд с раритетного магнитофона на лицо Полины.

Она улыбнулась.

И впервые он заметил, что зубы у нее гнилые, а одного резца не хватает. В уголках ее рта собралась темная, как густое какао, слизь и двумя струйками потекла к подбородку. Такая же слизь полезла из глаз, запачкав щеки, будто она плакала чем-то черным и не могла себя остановить.

Белесые губы девочки сложились в дудочку. Вместо звука изо рта вырвался пар, примерочная наполнилась запахом тины, сладостью гниющей плоти.

Так вот чем она на него дышала. Мертвечиной, а не ягодной жвачкой…

Стас зажал нос и рот ладонью, но это не спасло его от приступа тошноты. Он несколько раз сглотнул и задержал дыхание, чтобы его не вырвало прямо под ноги.

Часы над зеркалом щелкнули и показали 23:57. Стас только на секунду отвлекся и глянул вверх, на экран, но когда опустил взгляд, сизое и распухшее лицо Полины находилось от его лица уже в нескольких сантиметрах.

В живот уперся магнитофон.

– Я должен взять его… да?.. – выдохнул Стас.

Он обхватил пальцами влажный пластмассовый корпус, прижал к себе. Полина кивнула и улыбнулась. Потом поднесла руку ко рту и показала жестом:«Поговорим».

Потолочная подсветка магазина затрещала, заискрилась, погасла и тут же вспыхнула вновь. Девочка исчезла, а Стас каким-то немыслимым образом оказался прямо перед зеркалом в конце коридора.

Несколько секунд он глубоко дышал и смотрел на свое ссутуленное тело, серое лицо, блестящие глаза и расширенные от ужаса зрачки. Он не сразу заметил, что позади кто-то появился.

Не Полина.

Это был тот самый манекен, скрытый под простыней.

Стас внезапно почувствовал себя беззащитным, совершенно беспомощным. Пусть он не верил во всякую чепуху вроде потусторонних сил, но к такому совершенно не был готов.

Борясь с желанием заорать во всю глотку, он обернулся, отпрянул к зеркалу и буквально прилип к нему спиной.

Манекен шевельнул головой. Мышцы на ногах Стаса тут же стали мягкими, колени ослабли. Ему, как никогда в жизни, захотелось зажмуриться, но он до боли вытаращился на манекен, ловя малейшие его движения.

– Поговорим, приятель? – донесся из-под простыни голос. Въедливый и хрипящий, словно там скрывался старик. Двухсотлетний старик.

Стас еще пытался отыскать в происходящем логику, здравый смысл, объяснение и убедить себя, что все увиденное и услышанное – чей-то жестокий розыгрыш. Да, возможно, когда он сдернет покров с неизвестного, им окажется знакомый придурок, возомнивший себя гением черного юмора.

– Ты вышел на новый уровень, приятель, – прохрипело снова. – Можно сказать, сегодня ты потерял эзотерическую девственность. Твои слуховые фантомы стали громче. Теперь ты не только слышишь, но и видишь нас. Хочешь узнать, как это называется? Это называется Гулом смерти. Те, кто обречен на вечное молчание, обретают го-о-олос и пло-оть.

Ткань на голове неизвестного колыхнулась.

Нет, так долго притворяться и не умереть со смеху не смог бы даже самый искусный актер.

Внутренне сжавшись в пружину, Стас ждал того, что этот кто-то наконец засмеется и скинет с себя простыню. Или сейчас, прямо сейчас, стоит лишь поднять руку, подойти, сдернуть покров – и Стас сам узнает, что за говнюк чуть не довел его до обморока.

– Ты устал от голосов, мы знаем, о-о, уж мы-то знаем, как ты устал, приятель, – продолжало нечто. – С самого детства, бедный мальчик, ты слышишь нас… слышишь, как нам хорошо здесь, в нашем аду, в нашей Башне. Я хочу поздравить тебя, приятель. Отныне ты имеешь в него доступ… доступ в наш ад… теперь наш ад проник в твою маленькую грязную жизнь… маленькую… маленькую… грязную жизнь… Как тебе это, приятель? Нравится? Добро пожаловать в наш ад! Теперь это наш общий а-ад! Наша общая Башня!

Простыня порвалась.

Высунулась желтовато-серая рука, покрытая голубыми матовыми жилами, и принялась слепо шарить по воздуху. Подгнившие тонкие пальцы в бурых пятнах механически задергались, будто играли на невидимом пианино.

Опять прозвучал скрежещущий голос:

– Отныне и навсегда мы все повязаны с тобой Гулом смерти. – Голос стал угрожающе громким. – Посмотри, как нам хорошо! Отныне мы будем приходить к тебе каждый вечер, приятель… каждый вечер. Жди нас в новом обличье, каждый вечер в новом обличье, ведь мертвые никогда не повторяются. Мы устроим тебе такой аттракцион, что ты не вытянешь и недели. Ну так что? Хочешь от нас избавиться?

Если бы Стасу было лет десять, увидев такое, он бы точно обмочил штаны, да и сейчас, в двадцать, он почувствовал, как низ живота охватило морозом, а в кишках сама собой образовалась неподъемная тяжесть. Он еще надеялся на что-то: проснуться, исчезнуть, вернуться в реальность. Все это должно было прекратиться… вот-вот… уже сейчас.

«Нет, настолько натурально сыграть невозможно, да и грим на коже руки выглядит как компьютерная графика. – Мозг Стаса искал крохи логики в том, что видел. И принимал решения во имя собственного спасения. – И даже если здесь установлена камера, а под простыней скрывается оскароносный актер, я все равно не дам этому говнюку до себя добраться».

Он молчал и почти не дышал, боясь, что если подаст голос, то мертвая рука дотянется до него.

Существо под простыней внезапно пришло в движение и дергающейся походкой, словно терзаемое судорогами, пошло в сторону Стаса. Голова под тканью резко поворачивалась то в одну, то в другую сторону, принюхиваясь и идя на запах чужого страха. Существо ступало неестественно, повинуясь каким-то своим рефлекторным импульсам, натыкалось на стены и выставленной вперед рукой обшаривало занавески кабинок.

Слепая тварь приближалась, а Стас все сильнее вжимался в зеркало.

В горле застрял крик. Тело, мысли, вещи, воздух – все исчезло, поглощенное воронкой страха. Он онемел от обрушившегося на него осознания неотвратимой встречи со смертью и таким ужасом, о существовании которого до сегодняшнего дня даже не догадывался.

– Где бы ты ни спрятался, мы найдем тебя, – шептал неизвестный, продолжая шарить рукой по воздуху. – Ты нам чужой, приятель… Нам не нужны такие, как ты. Ты только испортишь нам праздник, ты омрачишь наш прекрасный ад. Поэтому мы хотим сделать тебе предложение. Ты найдешь для нас кое-кого, а мы освободим тебя от Гула смерти, ведь сам ты от нас не избавишься. Как тебе, приятель? Мы знаем, о-о, уж мы-то знаем, как ты устал от наших голосов. А теперь… теперь… посмотри в свой карман, прия-а-а-атель… посмотри в свой карман.

Стас облизал сухие губы, сглотнул и… даже не успел отпрянуть. Существо молниеносно подскочило к нему, впилось пальцами в его правое плечо и уставилось сквозь простыню, склонив голову набок и часто, по-звериному, дыша.

Стас не заметил боли. В нем остался только ужас.

Из-под простыни раздалось рычание:

– Посмотри! Посмотри в свой карман, приятель! Посмотри в свой кар-р-ма-ан!

Желто-сизая рука взметнулась и сдернула простыню с головы.

Дрожащие колени Стаса подогнулись, но он устоял.

На него, улыбаясь, смотрела Ольга Щетинина, официантка из кафе «Кино-Острова». Не сводя со Стаса глаз, девушка деловитым и привычным движением опустила руку в фартук, вынула короткий нож и без каких-либо эмоций перерезала себе горло.

В лицо обезумевшего от ужаса Стаса брызнула горячая кровь, свет в примерочной моргнул, экран над зеркалом щелкнул.

Не понимая, что делает, Стас машинально повернул голову на звук.

Часы показывали 00:01.

Перед глазами поплыли розовые кляксы, превратились в адскую круговерть из мертвых лиц.

Что случилось после, Стас помнил плохо.

Из-за приступа боли, охватившей правое плечо, шею и голову, он зажмурился и, кажется, застонал, завыл. Завыл, как адский пес. Послышался треск стекла, звон упавших к ногам осколков, и Стаса выбросило из магазина гигантским невидимым взрывом.

…В следующее мгновение он уже упирался плечом в стену, смотрел на экран смартфона и выбирал детские конструкторы в интернет-магазине «Умка».

Он снова стоял у кинозала «Д», в сухой одежде, причесанный и аккуратный. Только сердце стучало у горла, стучало так, что, казалось, его грохот слышал весь торговый центр, наполненный шумом и людьми.

Стас поднял глаза, посмотрел на бар. На табло светилось: 23:01».

«Вот это я задремал… всего-то минута прошла… – Мозг нашел пережитому кошмару быстрое и легкое объяснение. – Больше никаких вечерних сеансов. Даже в субботу».

Стас нервно и с облегчением усмехнулся. Боль в предплечье еще не отпустила, и этот факт тоже можно было объяснить: плечо занемело, пока Стас стоял, опершись на стену. Да ведь все очевидно. Очевидно.

Но тут его нога уткнулась во что-то твердое.

Стас застыл – он не хотел смотреть туда. Не хотел. Нутром чуял: после этого все изменится, и его без того шаткий мир полетит к чертям.

Взгляд упал вниз.

У ног лежала миниатюрная «Электроника».

– Нет… – Стас сглотнул. Рука медленно полезла в карман брюк («Посмотри в свой карман, приятель»). – Нет, – прошептал он.

Пальцы нащупали скользкий край бумаги. Стас вынул ее. Это была рекламная листовка из магазина «Империя одежды», на ней алела надпись, сделанная красными чернилами:

«С моей стороны: Леногорск, ул. Пролетариата, д. 8, кв. 72.

С твоей стороны: Новосибирск, ул. Академическая, д. 12, кв. 98.

Ищи виновного, или мы сами тебя найдем.

Мы УЖЕ нашли тебя. Жди нас в 23:00 с Гулом смерти. Каждый день.

Все справедливо. Все должно быть справедливо.

Полина Михайлова».

Стас долго смотрел на адреса.

И вместо того чтобы скомкать и выкинуть записку, перекреститься и выдохнуть, он начал анализировать послание.

В Новосибирске, что находился за добрых три тысячи километров от Леногорска, у него не было ни родственников, ни друзей, ни знакомых, даже по Интернету, и что означало указанное место, он даже боялся предположить.

А вот с улицей Пролетариата его связывали самые неприятные воспоминания. Ну а увидев фамилию Полины, Стас уже не сомневался: беда не приходит одна.

Он сунул листовку обратно в карман, огляделся.

На противоположной стороне холла другой билетный контролер открыл дверь в зрительный зал «А», и очередь неспешно двинулась, люди подавали парню билеты.

В баре Ольга (живая Ольга!) все так же продолжала суетиться: наливала кофе женщине, сердито постукивающей о стойку ногтями-кинжалами. Стас узнал ее. Именно она выказывала ему свое недовольство примерно вечность назад. Почему она вообще тут торчит, а не смотрит кино, ведь сеанс еще идет?

Стас прикоснулся к ноющему предплечью, на несколько секунд замер, принимая решение. Потом забрал с собой «Электронику» и не слишком твердым шагом направился к бару.

– Оль, дай стакан воды, в глотке пересохло, – попросил он и невольно посмотрел не в лицо Ольге, а на ее шею, тонкую, красивую шею.

Он будто ждал, что вот-вот сама собой кожа на ней перережется и из красной пульсирующей полосы на барную стойку хлынет кровь.

– Видишь, я занята, – проворчала девушка.

Ольга глазами дала понять, что подобное поведение при клиенте неприемлемо и может стоить Стасу работы. Он навалился на стойку (дрожь в пальцах все никак не проходила).

– Тебе воды жалко, Оль? Воды из-под крана? – Потом повернулся к женщине, стоящей рядом, и усмехнулся: – Жаль, что вы сегодня не утонули.

Ольга чуть не выронила стакан из рук.

Женщина вытаращилась на Стаса и набрала воздуху в грудь с явным намерением начать скандал, но Стас не дал ей высказаться. Он отвернулся и бросил, уже не глядя на нее:

– Не утруждайтесь. Я здесь больше не работаю. И да, я не глухой.

Под гробовое молчание он осушил стакан с водой и отправился в гардероб.

Глава 3. Столкновение

На сиденье дворовой скамьи, где Стас прозябал вот уже два часа, вращалась монета.

В мельтешении латуни чеканка совсем не различалась, но если бы монета замерла, то предстала бы обычной десятирублевкой. Она сливалась в желто-розовый шар, мерцала, лоснилась в вечерних солнечных лучах, и, как только падала набок, Стас снова ее раскручивал.

«Уезжай отсюда. Уезжай, – думал он. – Ты ведь не слушал ту кассету, ты не знаешь, что на ней, а значит, все еще обратимо. Прошли почти сутки – и все в порядке, сам же убедился. Ну и что, что в бардачке твоей машины лежит тот паршивый магнитофон? Да плевать. Просто уезжай домой, не сиди вот так. Ты же не любишь ждать у моря погоды, ты всегда поступаешь так, как тебе нужно. Вали отсюда. Зачем ты к ней пришел? Беги, пока есть возможность. Ну».

Стас прихлопнул десятку ладонью и спрятал в карман пиджака.

Хотел бы он сейчас убежать, да только бегство его не спасет и не избавит от фантомов и галлюцинаций, а потому он не двигался с места – будто прилип к скамье у восьмого дома по улице Пролетариата. Зорко наблюдал за окнами семьдесят второй квартиры и изучал лица всех, кто выходил из подъезда или заходил в него.

Стас отлично знал, кто живет по адресу: Пролетариата, 8/72, и последние пять лет сознательно и бессознательно отказывался появляться даже в ближайших дворах. А вот теперь сидел и намеренно ждал встречи с хозяевами злополучной квартиры.

Дьявольская ирония.

Неожиданно он ощутил себя несчастным, хотя понимал: жалеть себя – как спасаться валидолом, когда патологоанатом уже вынул сердце, – бесполезное занятие.

Стас глянул на часы: без четверти шесть. До одиннадцати вечера оставалось чуть больше пяти часов.

С небывалой остротой он почувствовал, как двор охватила кладбищенская безмятежность и воздух отяжелел от жары, плавившей Леногорск первую декаду сентября, как люди словно замедлились, уставшие от непривычного для осени зноя.

«Эй, все не так уж плохо», – мысленно уговаривал себя Стас, но все, конечно, было плохо. В семьдесят второй квартире восьмого дома по улице Пролетариата проживала Марьяна Михайлова.

Одиннадцать школьных лет Стас просидел за партой позади нее, и все бы ничего, если бы из-за Марьяны он не убил человека. А может, не из-за нее, а из-за самого себя – сейчас и не разберешь.

Голову словно наполнил горючий газ. Стас ждал нового столкновения и невольно вспоминал о прошлом, которое так давно мечтал определить в отходы и не сожалеть о нем никогда. Никто ведь не плачет возле мусорного ведра – вот и он не будет. Но прошлое снова вернулось, восстало, чтобы отравлять ему жизнь. Оно пролезло в голову и вздулось, впитывая все его соки, как хлебный мякиш.

Стас вспоминал Марьяну Михайлову.

* * *

Поначалу их не связывало ничего, кроме того, что они родились в один год, были прописаны в одном районе города и ходили в один класс сорок второй общеобразовательной средней школы города Леногорска Тверской области.

Но потом, лет в четырнадцать, Стас впервые посмотрел на Марьяну как на желанную девушку. Он и сам не понял, как это случилось, словно кто-то щелкнул пальцами, вызвав в его организме вихрь чувств.

Затылок Марьяны, что маячил перед ним на каждом уроке, перестал быть просто затылком впереди сидящего человека. Теперь Стас любовался и плавной линией ее скул, и беспорядочной пышностью темно-русых кудрей, и белизной кожи, и тембром голоса.

Марьяна не обладала сногсшибательной внешностью и в школе ничем не выделялась, кроме как любовью к театральным постановкам и школьной газете, а от этого Стас был далек на сотню световых лет.

Она нравилась ему другим: твердостью характера, чувством справедливости, готовностью идти до конца. Она привлекала его и физически, все чаще он ловил себя на мысли, что ему хочется касаться ее. Это желание смущало, но от того не становилось менее острым.

Стас давил в себе влечение к Марьяне, компенсировал душевное нытье другими девушками, более доступными в его понимании, хотя не был тем, кто томится в очереди за желаемым (иди и возьми – его тогдашнее кредо). Только в случае с Марьяной его выдержка лишь крепла. Он не проявлял к девушке открытого интереса, да и в классе о нем ходила дурная слава.

Марьяна была о ней наслышана.

Учился Стас плохо, покуривал за школой, водил сомнительные знакомства, дрался, даже попадал в поле зрения полиции за умышленную порчу чужого имущества, и все об этом знали. Хорошим парнем его считали только приятели со двора, а их было не так уж и много.

Влюбиться во флегматичную интеллектуалку с совсем другими интересами, нежели у него, оказалось серьезным испытанием. Терзания Стаса длились больше года, пока он не сдался и не предложил Марьяне встречаться.

Им было тогда по пятнадцать.

Он ждал категоричного отказа и хихиканья ее подружек за спиной, но Марьяна взяла и согласилась, чем перевернула его сознание, понимание реалий и человеческих поступков.

И, если быть честным, получив согласие, Стас встревожился. Впервые в жизни он ощутил груз возможного разочарования: вот он сидел позади Марьяны и любовался ею, как недоступной феей, а вот фея позволяет обнимать себя за талию, и один черт знает, какой финт от нее ожидать.

Марьяна финтов не выкидывала, но все же промывала ему мозги рассказами о вреде курения, говорила о том, что хорошо бы поучаствовать в художественной самодеятельности, подготовиться к сочинению или прочесть наконец «Капитанскую дочку».

Она состояла в школьной редколлегии и лезла в каждую общественную дыру, зато даже целоваться не умела. При всей своей продвинутой жизненной позиции Марьяна ничего не знала о жизни настоящей. И ближе, чем позволено целомудрием, она Стаса Платова к себе не подпускала. В губы он поцеловал ее всего два раза, и второй поцелуй стал для них роковым.

Они встречались недолго, с марта по июнь, и все это время Стасу казалось, что Марьяна, памятуя о его социальной неправильности, ждет от него подвоха, какой-нибудь трагической ошибки.

Ошибка не заставила себя ждать. Трагическая и непоправимая.

У Марьяны был сосед по парте, Андрей Бежов. Невысокий сутулый парень, темноволосый и смуглый, похожий на турка. И, сидя позади них, Стас наблюдал за хитросплетениями их отношений.

Они пихались локтями, хихикали, касались друг друга плечами, обменивались тетрадями и домашними заданиями. Еще с младших классов они вместе ходили в бассейн два раза в неделю, по средам и воскресеньям, на переменах обсуждали одни и те же книги, фильмы и песни. Особенно Бежов любил порассуждать на тему театра.

И если Марьяна искренне считала, что нашла друга по духу, и доверяла ему как себе, то Бежов, по мнению Стаса, просто делал вид, что ему нравятся увлечения Марьяны. Он обхаживал ее уже давно, млел рядом с ней, но, как ни старался, не вызывал в подруге глубоких любовных переживаний.

А потом в жизни Марьяны появился нарушитель общественного порядка и троечник Стас Платов, и авторитет соседа по парте, ценителя чужих хобби, в глазах девушки пошатнулся.

К тому же Стас решил укрепить свои позиции и четко обозначить однокласснику: у девушки есть покровитель, неудачников просим удалиться. Он остановил Андрея за школой, но разговора не вышло. Бежов сначала шарахнулся от Стаса, а потом налетел на него с кулаками, молча и яростно. Тогда их разняли проходившие мимо одиннадцатиклассники.

После этого Андрей затаил обиду и ждал своего часа. Неудивительно, что тот настал.

Все знали, что Стас враждует – серьезно, люто и принципиально – со своим двоюродным братом Егором Сенчиным. Именно от него Бежов и узнал о большой тайне Стаса. О том, что он до безумия, до обморока боится воды. Созрел логичный план: окунуть врага в воду и напугать до смерти. Желательно в безлюдном месте.

Бежов терпеливо дождался летних каникул и, объединившись с Егором, подкараулил соперника на улице.

Возможно, уже через полчаса он пожалел, что связался с таким человеком, как Егор. Сенчин был на год старше и водил дружбу со взрослыми ребятами. А еще он слишком ненавидел Стаса, чтобы с ним церемониться: он просто напустил на врага своих дружков, а те скрутили ему руки и пихнули в чей-то старый «цивик».

В свои пятнадцать Стас не отличался крепким телосложением, поэтому не слишком-то и сопротивлялся. Его вдавили в сиденье, зажав с обеих сторон, как котлету в гамбургере.

Справа от него сидел сам Егор.

– Поехали на Рокот, – велел он водителю.

И Стас почувствовал, как в желудке леденеет глыба страха, тяжелая и шершавая. «Рокот» – слово, от которого немело все тело. Так называлось местное озеро за городом, в тридцати километрах. О нем ходили разные жуткие байки, но Стаса пугало не это. Озеро – значит вода, много воды.

Да, это был паршивый день.

Кроме Андрея Бежова, Егора сопровождали двое парней. Он пару раз озвучивал их прозвища: Скрипач и Ударник. Выбрав безлюдное место на берегу озера, парни вытащили Стаса из «цивика» и снова скрутили ему руки.

Егор внимательно наблюдал за реакцией брата, словно препарировал его эмоции.

– Ты совсем тронулся? – пропыхтел Стас. Он старался не смотреть на воду.

– Увидел родственника и решил пообщаться, что в этом плохого? – улыбнулся Егор. Улыбнулся настолько радушно, что не знающий его человек мог бы легко ему поверить. – Посмотри, какая жара. Может, искупаешься? Или ты воды боишься? Ой… кажется, твоя мама говорила моей маме о твоих проблемах… э… психического плана. Интересно, ты такой родился? Почему тебя до сих пор не поместили в лечебницу? Ты пьешь таблетки, чтобы не угрожать обществу? А, Стас? Или как там тебя зовут? Хотя… имена не влияют на синапсы и хорошие гены, уж тебе ли не знать. Буду звать тебя вы-кор-мыш. – Слово «выкормыш» Егор произнес с оскалом, еле сдерживая гнев.

– Захлопнись, урод! – Стас задергался, зажатый в тисках рук Скрипача и Ударника.

Его мозг сам собой рисовал картину, как нос ненавистного братца, тонкий орлиный хрящ, крошится под костяшками его кулака.

Каким-то невообразимым образом Стас вывернулся и оттолкнул полноватого неповоротливого Скрипача, но тут же почувствовал, что сзади его, как клещами, стиснул Ударник, высокий и сильный, и швырнул на землю. Перед лицом Стаса возник ствол травматического пистолета, и на таком расстоянии опасность он представлял серьезную.

Холодные глаза Егора не выражали эмоций, ладонь не дрожала, уверенно обхватывая рукоять пистолета. Щелчком он снял оружие с предохранителя, изящный палец пианиста лег на спусковой крючок.

Затем, весело усмехнувшись, Егор направил ствол Стасу между ног и сказал:

– Если ты еще хоть слово вякнешь своей мамаше, что я тайно трачу деньги моего отца, я прострелю тебе что-нибудь важное. Ты же понимаешь, о чем я? У меня действительно есть деньги, а этот пистолет вполне способен сделать тебе очень больно.

Почему-то вместо того, чтобы испугаться, Стас произнес, пародируя манеру тети Тамары, матери Егора:

– Пистолетик в твоем возрасте? Что за шалости, Егор?

Губы Егора нервно дернулись.

– Говнюк. – Он замолчал, справляясь с эмоциями, а в этом ему не было равных. Вспышка гнева оголилась на долю секунды, и улыбка озарила холеное лицо брата. Все еще держа Стаса под прицелом, Егор обратился к стоящему поодаль и бледному как мел Андрею Бежову: – Кажется, ты что-то хотел ему сказать?

В глазах Андрея читалась вина.

Только вместо того, чтобы отменить решение или попытаться спасти шкуру своему однокласснику, он тихо произнес:

– Не подходи к Марьяне, понял? Если я увижу тебя рядом с ней, то… то… – он облизал губы, рывком вдохнул и выдохнул, – то мы тебя утопим. А теперь кидайте его, пусть все знают, что Платов не такой крутой, как они думают! – Последнюю фразу Бежов сказал уверенно, с ненавистью.

Его распирало острое желание унизить Стаса, как человека, который унизил его, а не уберечь Марьяну от тлетворного влияния местного хулигана. Наверняка о девушке мечты он думал сейчас в последнюю очередь.

– Без проблем, – закивал Скрипач, вцепился в щиколотки Стаса и потянул на себя, Ударник тем временем схватил дергающуюся жертву за руки.

Они растянули Стаса, как гамак.

– Нет, погодите, – остановил их Бежов. – Дайте и я поучаствую.

Он подвинул Ударника плечом и присоединился, обхватив одну руку Стаса. Теперь они держали его втроем.

– Отвалите, уроды! – в панике заорал тот, задергал ногами, но парни, гогоча, быстро потащили его к воде.

Краем глаза он заметил, что на берегу появились три девчонки, совсем еще малолетние, им было лет по десять. Возможно, они пришли сюда пешком из Горелова, ближайшего села, что в трех километрах отсюда. Девчонки внимательно наблюдали за происходящим издалека. Наверняка подумали, что парни так шутят. А вот Стасу было не до шуток.

Внутри все заледенело от страха.

«Только не вода, только не озеро, только не это озеро. Господи!»

Дыхание Стаса остановилось, застряло где-то за солнечным сплетением, перед глазами завертелся калейдоскоп из рваных облаков и ярко-синего неба, закружилась голова.

Он знал, что последует дальше: его тело парализует в воде. Просто парализует.

– Оставьте меня! Оставьте, пожалуйста! Не надо, нет! – Он не просил, он молил о пощаде. Его гордыню смело страхом. Он зашептал: – Пожалуйста… пожалуйста, не надо, господи… делайте все что угодно, только не это… пожалуйста…

– Ха, Платов, ты б себя видел, – засмеялся Бежов. – Егор, сними его на видео, такое не каждый день случается.

– Да уже снимаю! – крикнул издалека Егор.

Стасу было плевать на камеру, он продолжал умолять:

– Не надо, не надо… пожалуйста, не надо… нет, нет… – А потом случилось самое страшное, самое ненавистное в его жизни: он заплакал.

Слезы полились из глаз, как у самого последнего труса.

Стас чувствовал, как озеро приближается к нему, как под футболку и в штанины джинсов проникает холодный влажный воздух, как гнилостное дыхание Рокота стягивает и выгибает мышцы.

Из последних сил он вывернул руку и схватился за футболку Бежова. В тот момент он хотел не просто ему отомстить, он хотел убить этого ублюдка, утопить вместе с собой.

– Кидайте! – скомандовал Егор.

Короткий полет – и одеревеневшее от страха тело Стаса рухнуло в воду. Всплеск заглушил его сдавленный вскрик.

Разум и мысли оцепенели, ноги свело мгновенно, грудь сдавило. Вода забурлила голосами, мужскими и женскими, звеняще-детскими и по-старчески скрипучими, смехом, воем, визгом, хрипом, стонами.

Голосами было наполнено все это дьявольское озеро. Чертов Рокот просто кипел.

Перед лицом Стаса в воде мелькнула синяя футболка Бежова, его серые спортивные штаны «Найк», стеклянные, широко распахнутые глаза и загорелые руки, а потом все вокруг стало алым, будто с берега выплеснули ведро красных чернил.

Стас дернулся, сделал панический импульсивный вдох – вместо воздуха в нос и рот хлынула жидкость. Горло охватило удушьем. Стас дернулся, как от удара, и замер, застыл в невесомости. Кислородное голодание ослабило, а потом и вовсе отключило сознание.

Очнулся он от того, что его голова тряслась, свесившись вниз, а кровь прилила к вискам с чудовищным давлением.

Он открыл глаза, закашлялся, захлебываясь водой, хлынувшей изо рта, носа и даже из ушей. Только через несколько секунд Стас осознал, что кто-то придерживает его за плечи и хлопает по спине, а макушкой он упирается во влажную травянистую землю при каждом приступе кашля.

Стас сжал пальцами склизкую траву, глубоко вдохнул и повалился на бок. Потом перевернулся на спину, вытянул ноги. Над ним, закрыв солнце, склонилась темноволосая девчонка в ярко-розовом купальнике.

– Где они? – Стас сглотнул, глухо кашлянул и прищурился от яркого света.

– Живой? – спросила девчонка. С ее лица еще не сошел испуг. – Мы уж думали, что все.

До Стаса дошло, что его спасительницами стали те три девчонки, неожиданно появившиеся на берегу.

– Мы видели, как они тебя в воду кинули. – К первой девочке присоединилась подруга, в зеленом купальнике. – Сначала подумали, вы прикалываетесь, потом Маринка заметила, что ты все никак не всплываешь. Мы побежали тебя вытаскивать, но те парни…

– …те парни нас не подпускали, – дополнила первая (видимо, Маринка). – Если б не Тая… Она с другой стороны к тебе подплыла и закричала. Парни сразу смылись, и мы тебя вытащили. Извини, мы думали, не очнешься… так перепугались… Тая до сих пор плачет. У тебя ведь даже губы посинели. Представляешь, как ей страшно было к трупу прикасаться? Ну ты понимаешь… она пыталась дыхание тебе делать… ну это… искусственное…

Стас перевел взгляд с одной спасительницы на другую.

– Мне показалось, – прохрипел он, – или вы извиняетесь за то, что мне жизнь спасли?

Первая девочка протянула ему руку.

– Да мы не спасали, мы же… ну… просто так…

Стас ухватился за ее ладонь, сначала сел, а потом медленно поднялся на ноги. Тут же закашлялся, согнулся, уперев грязные ладони в колени. Голова до сих пор кружилась. Яркие отблески солнца на поверхности озера ослепили его, заставляя зажмуриться.

– Зачем они тебя так? – спросила вторая девчонка.

– Пошутили. – Стас отдышался, сплюнул и добавил: – Но я тоже шутить умею.

И тут тишину озера прорезал отчаянный визг.

– Тая! Тая! – заверещала первая спасительница, кинулась к подруге. Через пару секунд они завизжали хором.

Стас рванул к ним и увидел причину их истошного крика. В воде у берега, укрытый склонившимися ивовыми ветками, лежал Андрей Бежов. Одного взгляда хватило, чтобы понять: он мертв.

Через полчаса врачи «Скорой», прибывшие на место, установили, что смерть наступила в результате черепно-мозговой травмы, парень ударился виском о камень, и рана оказалась смертельной. Еще позже следователь снял со Стаса какие-либо подозрения и объявил о несчастном случае. Три юные свидетельницы помогли восстановить картину происшествия.

Об участии Егора Сенчина и двух его дружков полиция так и не узнала. Стас попросил девочек не выдавать их, наплел что-то про «они потом вас найдут». Он сам хотел свести счеты с братом, без помощи официального правосудия.

Ну, а Андрей Бежов…

Стас винил себя в его гибели, ведь именно он при падении зацепил футболку Бежова, потянул в воду, где тот напоролся на камень. Стас хотел убить его от страха, ненависти и злости, хотел только в мыслях, без каких-либо намерений. А убил по-настоящему – и этого уже не исправить.

Узнав о несчастном случае, Марьяна долго не могла прийти в себя, а потом, через пару дней, вдруг обвинила Стаса:

– Ведь это ты, да? Возможно, случайно. Я никому не скажу, но признайся хотя бы мне. Я не верю, что Андрей решил на тебя напасть. Он всегда был спокойным и милым парнем, уж я-то его отлично знала. Андрей не мог причинить никому вреда, а вот ты… да еще эти три маленькие русалки… Они что, серьезно поверили, что тебя обидел Бежов, который даже ростом ниже чуть ли не вдвое? А может, ты их запугал?

Переубедить ее было невозможно.

Марьяна скорее наступила бы себе на горло, чем представила Стаса Платова в роли жертвы. После той трагедии она свела к нулю – нет, к минусу – их общение. Два последующих года учебы они делали вид, что не знакомы, а потом их дороги разошлись.

* * *

Стас посмотрел на часы. Почти шесть.

Если Марьяна не выйдет через двадцать минут, то он уйдет отсюда. И плевать, что из этого получится.

Будто услышав его обещание, тяжелая подъездная дверь распахнулась, и под нервный писк домофона появилась Марьяна. Свою бывшую одноклассницу Стас узнал сразу – почти не изменилась за те три года, что прошли с окончания школы.

Марьяна выскочила из подъезда и проскользнула мимо, даже не обратив внимания на парня, сидящего на скамье у дома. Что ж, вполне на нее похоже. Она ничего и никого не замечает, если не хочет, чтобы это существовало в ее жизни.

Замкнутость девушки чувствовалась на расстоянии: по торопливой походке, чуть сутулой спине и черному спортивному костюму без единой яркой вставки. Даже ее кудри, когда-то пышные и беспечные, теперь походили на приглаженные театральные волны.

Вот только, увидев их, Стас, и без того нервный, ощутил настоящую панику.

– Мари, – окликнул он девушку, вскакивая со скамьи. – Марьяна, – поправил он сам себя и поспешил вслед за ней.

Она услышала и, кажется, узнала его голос. Правда, не обернулась, а вздрогнула, съежилась и ускорила шаг, ускользая в арку между домами, – черт, она от него сбегала.

– Мари! – Эхо отскочило от стен бетонного свода и размножилось. Как же много вины и отчаяния Стас услышал в собственном голосе. – Мари, стой! Подожди!

Девушка остановилась.

Ее силуэт в тени арки превратился в литой черный столб, словно заострился и ощетинился. А потом Марьяна внезапно развернулась и пошла прямо на Стаса. Неотвратимо ступая, как в кино надвигается вражеский танк. Стас готов был поспорить: под ее массивными черными кроссовками заискрило статическое электричество, подпитываемое ненавистью.

– Мари, привет… – Он смолк и попятился, уверенный, что столкновение их тел неизбежно.

Девушка продолжала наступать, вытесняя Стаса во двор, который они только что покинули. В ее глазах тлела ненависть.

– Не смей называть меня Мари, скотина, – процедила она. – Не смей являться сюда и разговаривать со мной. Если не хочешь проблем, проваливай.

Чего уж, прямолинейность и умение переходить сразу к сути всегда были неотъемлемой частью характера Марьяны Михайловой.

Девушка прибавила шагу, пока не оттеснила его к низкому металлическому забору, отделявшему детскую площадку от проезжей части двора.

– Послушай, Мари… Марьяна. Я без причины бы не стал тебя беспокоить.

Стас сжал прутья забора за спиной. Сжал так, что на руках чуть не полопались жилы. Он снова почувствовал себя беспомощным, как будто смотрел не в глаза одноклассницы, а на то дьявольское озеро, в которое его когда-то кинули.

Марьяна остановилась за пару метров от Стаса. Ее грозные кроссовки, казалось, зарычали и оскалились, как два добермана, рвущиеся с цепей.

– А ты не боишься, что я вызову полицию и сдам тебя к чертям собачьим? Тебе не жаль своей мелкой жизни, Станислав Викторович?

«Станислав Викторович».

Неужели она еще помнит его отчество? Этот маленький нюанс породил надежду: возможно, есть шанс, что Марьяна не разобьет ему голову каким-нибудь тяжелым тупым предметом. Если она помнит его отчество, значит, не забыла и все остальное. По крайней мере, то, что Стас совершал не одни лишь плохие поступки.

– Только не надо мне угрожать. – На него нахлынула ярость. Он оттолкнулся от забора, сделал шаг навстречу разгневанной Марьяне и чуть спокойнее добавил: – У меня проблема.

– Проблема? У Стаса Платова бывают проблемы, которые он не может решить, не сломав кому-нибудь нос или еще похуже? – уточнила Марьяна звенящим ровным голосом.

Гнев и страх объединились на ее лице в одну определенную эмоцию – презрение.

– Мне помощь нужна… твоя, – выдавил Стас, силой заставляя себя говорить, а точнее, просить помощи. Он помолчал, ощущая, как неприятно трутся друг о друга зубы, и добавил: – Я ведь никогда не просил тебя о помощи, Мари. А теперь прошу.

– Не называй меня так! – Она тяжело задышала, оттянула воротник футболки, виднеющейся из-под спортивного костюма. – Как последняя мразь, ты приходишь ко мне и просишь помощи? Ты вообще слышишь, что несешь? А ничего, что из-за тебя погиб мой друг?

Стас подавил желание отвести взгляд от бледного, перекошенного злостью лица Марьяны.

– Бежов не был тебе настоящим другом.

– А кто был? Ты, что ли?

– Может, и я. – Стасу вдруг захотелось, чтобы его тут не было. Но он здесь был, и пришлось продолжать этот неприятный для всех разговор: – Бежов просто… погиб. Так вышло. Ты должна мне поверить.

В его словах лжи было не так уж и много.

– Я не должна тебе ничего. – Скулы Марьяны нервно дернулись, шея напряглась. – Проваливай, – бросила она и направилась в арку.

Ненавидя себя за то, что делает, Стас в два шага догнал девушку, схватил за запястье и развернул лицом к себе. Грубо, властно и отчаянно.

– Какое отношение к тебе имеет Полина Михайлова? – Стас посмотрел в стылые глаза Марьяны, пытаясь разглядеть в них хоть одну искру доверия. – Она дала твой адрес, написала его своей собственной рукой. Хочешь, покажу записку?

Девушка замерла. От охватившего ее ужаса она перестала даже дышать и только через несколько долгих секунд сумела произнести:

– Полина Михайлова – моя тетя. Она пропала тридцать лет назад и официально признана мертвой. Ни тебя, ни меня тогда даже на свете не было, и никаких записок она тебе написать не могла. Но если ты пришел поиздеваться и шокировать, то у тебя получилось. Доволен, скотина?..

Глава 4. Её ненависть

Когда Марьяна услышала его голос – низкий, с еле слышной хрипотцой и перебором ломаных гласных «а» и «о», – первая мысль пронзила сознание, как нож для колки льда: «Он снова пришел все разрушить».

Он снова пришел забрать у нее что-то важное и дорогое, причинить боль, много боли, он пришел унизить ее.

Ну а потом Марьяну бросило в пот, колени вздрогнули, горло напряглось, готовое издать такой крик ненависти, что взорвались бы фонари на столбах. Она бы кричала: «Сгинь, сволочь!» – сотни раз, пока не убила бы его своим криком. А потом смотрела бы, как он корчится у ее ног, беззащитный, как кровь сочится у него из глаз и ушей.

Вот как она его ненавидела.

Но больше всего она его боялась. Боялась его сильной энергии, боялась попасть под его влияние, боялась, что он сделает с ней то же, что и с Бежовым, и не понесет наказания.

За выдержку и твердость характера подруги с факультета журналистики называли Марьяну железной – они просто не знали, что ее железо гнулось от страха при одном упоминании имени Стаса Платова. Никогда в жизни, даже под дулом пистолета, она не показала бы своей слабости, но, услышав его голос, она испугалась.

Господи, как же она испугалась!

Мало того что Платов всегда был склонен к насилию, так Марьяну еще и угораздило когда-то с этим чудовищем дружить.

Пять лет назад, когда она училась в девятом классе, Марьяна и подумать не могла, что парень с настолько сомнительным амплуа и волчьими повадками, как Стас Платов, предложит ей встречаться.

Она бы и сейчас не смогла ответить ясно, почему согласилась.

Подпустить его слишком близко означало окружить себя минным полем, и Марьяна знала это с самого начала. Но для нее тогдашней, интеллигентной театралки, девочки с глубокомысленным взглядом и зудящим страхом не быть по достоинству оцененной, Платов грезился билетом в неизведанный мир темных улиц и сигаретного дыма, в мир настоящих крутых парней.

Отношения с ним послужили бы доказательством для друзей и недругов: Марьяна Михайлова может все, даже привлечь и приструнить альфа-звереныша вроде Стаса Платова. И она сделала это.

Платов познакомил ее с ночным городом, будто открыл его заново. Он стал называть ее Мари, как француженку, делая акцент на втором слоге, растягивая дурацкое «и» так, что получалось не имя, а призыв. Она же звала его Станислав Викторович.

Все это попахивало авантюрой.

Решение Марьяны сблизиться с Платовым в глазах подруг выглядело безумием: кто добровольно рискнет встречаться с парнем, которого побаиваются даже взрослые? С жестоким засранцем, в качестве аргумента выбирающим провокацию, напор и нередко кулак. С человеком, балансирующим на той опасной грани, когда за собственные похождения светит наказание: административное, уголовное и даже божественное. По нему плакал ад, и представлять Платова своим кавалером могла только совершенно отчаянная девушка.

Марьяна такой не была.

Но тогда, когда он подошел к ней, смущенный, неловко переминаясь, ее сознание перевернулось. Куда в тот момент подевалось ее хваленое благоразумие?

Платов, бесспорно, умел играть на слабостях и тайных мечтах, умел притворяться. Он заставил Марьяну с собой встречаться, запудрил мозги (к определению того, что он сделал с ее мозгами, цензурных аналогов она не нашла).

Стас навязался ей, а Марьяна что?

Не смогла отвести от него глаз, хотя не считала Платова красавчиком.

Голова с копной волнистых светлых волос казалась слишком большой по отношению к тщедушному тонкокостному телу. Субтильный и нахальный, он был похож на злобного гнома, изгнанного из подземелий за дрянное поведение. Да еще и эта никудышная прическа, напоминающая стружки, сметенные в кучу пьяным дворником.

Сейчас, глядя на бывшего одноклассника, Марьяна видела в нем другого человека. Внешне другого.

Он вытянулся, стал шире в плечах, потерял угловатость, сменил ту жуткую прическу на короткую стрижку бокс. Его волосы выгорели, приобрели выраженный светло-русый, почти льняной цвет. Одежда, правда, была чуть мятой, будто он уснул в том, что на нем было – джинсах, рубашке и пиджаке, – а потом подскочил и пошел на улицу.

Несмотря на раскрасневшееся от жары лицо, он не выглядел напряженно-злым, как прежде, или жалким, как хотелось бы. Он выглядел спокойным и уверенным, будто знал свое будущее наперед.

Но это было неважно: и тогда, и сейчас Стас Платов оставался бездушной скотиной. Как серый кардинал, он пользовался человеческими ресурсами лишь в целях, понятных ему одному.

Когда-то он использовал и ее.

Это случилось в один из первых дней летних каникул, они только окончили девятый класс. У кинотеатра «Кино-Остров» Стас неожиданно притянул Марьяну к себе и прижался губами к ее губам.

Платов не говорил речей, не признавался в любви, не вздыхал и не краснел – ничего не предвещало внезапности его поведения. Наверное, поэтому Марьяна не успела среагировать и выбрать одну из двух крайностей: либо отпихнуть его от себя и уйти, либо обнять за шею, сладко ответив на поцелуй. Ей было пятнадцать, и она замерла, как испуганный зверек, натолкнувшийся на хищника, ну а он… он посмотрел на нее с жалостью.

Марьяна мечтала, что их первый поцелуй будет особенным, в тишине ночи при лунном свете, вокруг зацветут деревья, и зашелестит фонтан центрального парка. Но Платов все испортил.

Кто его просил вот так к ней присасываться – неожиданно и грубо? Он будто отхлебнул из бутылки с дешевым пивом, а не пригубил дорогого вина.

Да, вернувшись домой, Марьяна гладила губы пальцами и прикрывала глаза, вспоминая поцелуй этой сволочи. Ей понадобилось несколько дней, чтобы наконец принять правду: там, у кинотеатра «Кино-Остров», Платов просто использовал ее, чтобы выиграть спор у двоюродного брата Егора (Егор потом ей сам в этом признался).

Это был первый звоночек.

Уже тогда Марьяне стоило отправить Платова и его игры подальше. Но она надеялась, что поцелуй на спор был не просто так, что, как в кино, он перерастет во что-то большее, во второй, более нежный и прекрасный, поцелуй.

Так и вышло, но не совсем… так.

Через две недели Платов пригласил ее в гости. И Марьяна, и Стас прекрасно понимали, что «в гости» – новый уровень отношений, иное название сближения и флирта. Вот только Марьяне хватало флирта, а Стасу хотелось большего.

Стоило им остаться наедине, как Платов тут же сжал ее в объятиях.

– Ты такая красивая, Мари, – произнес он, впечатывая ее в запертую дверь. – И твои волосы…

Его дыхание стало не просто горячим, он выдохнул на Марьяну весь свой внутренний огонь.

– Стас, Стас, погоди, – только и успела сказать она, после чего он закрыл ей рот грубым, далеким от деликатности поцелуем.

Она безуспешно пыталась его оттолкнуть.

С виду тщедушный и хрупкий, Платов навалился на нее, будто разом вырос и окреп. Таким она его никогда не видела: настойчивым и несдержанным.

Тяжесть его тела, навязчивая теснота, напряжение мышц – все это вызвало лишь испуг. Точно такой же испуг, до онемения, до ступора, как тогда… давно, в далеком детстве, на свой шестой день рождения.

Это случилось на детском празднике, который родители устроили для Марьяны и ее друзей на даче.

Тогда она впервые увидела Оборотня. Человека со свиной головой и в коричневом плюшевом комбинезоне.

Она заметила его случайно, поднявшись на второй этаж, чтобы унести в свою комнату Абигейл, куклу, что ей подарили. Проходя мимо гостевой комнаты, она услышала, как кто-то пыхтит: «Маленькая дрянь, малолетняя грязная дрянь, паршивая шлюшка, дрянь, дрянь… я покажу тебе, кто тут главный… я никому не позволю над собой смеяться… никому, никому…».

Оборотень со свиной головой. Он прижимал кого-то к полу и все время повторял:

– Малолетняя дрянь, грязная, похотливая малолетняя дрянь.

Он издавал что-то вроде захлебывающегося рыка-визга, похрюкивал, его глаза блестели. Он нависал над своей жертвой, душил ее пальцами, а она хрипела, всхлипывая, глотая слезы: «Пожалуйста, не надо. Я не хочу… не надо… пожалуйста, не надо больше… пожалуйста, отпустите. Мне больно. Я никому не скажу, только отпустите…».

Тогда, будучи ребенком, Марьяна не поняла, что делал Оборотень со своей жертвой. Понимала только, что это что-то страшное, недопустимое, нечеловеческое.

Марьяна не разглядела ее лица и не узнала голоса, ведь жертва не говорила, а хрипела. А Оборотень все больше подминал ее под себя.

Марьяна до сих пор помнила его страшный взгляд, когда он заметил ее, в ужасе замершую в дверном проеме.

Свиная голова повернулась в ее сторону. Оборотень зарычал и кинулся на нее. Прижал к дверному косяку и зашептал в лицо, сдавив шею горячими влажными пальцами:

– Ну что, дрянь? Хочешь, чтобы я сделал это и с тобой? Я знаю… о-о, уж я-то знаю, что ты пришла не просто так… дай мне тебя потрогать, деточка… скорее…

Марьяна уже ничего не осознавала.

Перед глазами возникли желтоватые свиные глаза – и она начала задыхаться, заходясь икотой. И этот запах… запах Оборотня, этот мерзкий кисло-сладкий запах, она запомнила на всю жизнь. От него пахло кошачьей мочой и попкорном.

И неизвестно, чем бы все закончилось, если бы из гостиной на первом этаже Марьяну не позвал отец. Оборотень мгновенно оставил ее, онемевшую от шока и страха, выбил окно ногой и исчез в темноте.

На полу осталось лежать бездыханное тело его жертвы в разодранном розовом платье принцессы. Через несколько долгих секунд Марьяна узнала в ней приглашенную на день рождения девочку из детского сада, Лиду Ларионову.

Она не успела помочь Лиде.

Прибежавший на шум отец сгреб Марьяну в охапку, прижал лицом к груди и быстро унес вниз.

Он все повторял:

– Не смотри, не смотри туда. Ты не должна туда смотреть.

Оставшийся вечер и последующие недели она и правда помнила плохо. Ее водили куда-то, расспрашивали о том, что она видела. И все это время отец то шептался с матерью, то кричал на нее, думая, что Марьяна не слышит: «Зачем ты его позвала? Какого хрена ты позвала этого аниматора?!»

Больше на той даче они не бывали. Лиду Ларионову Марьяна тоже никогда не видела. Да и отец строго запретил разговаривать о ней и том дне.

И тут вдруг Стас…

Стас собирался сделать то же самое. Сделать ЭТО с ней.

Его глаза блестели точно так же, как у Оборотня, его руки будто удлинились, а дыхание превратилось в пыхтение. От него даже запахло точно так же: кошачьей мочой и сладкой запеченной кукурузой.

Марьяна мысленно уговаривала себя, что это не Оборотень из ее кошмаров, что это Стас Платов. Всего лишь мальчик, который может остановить свое страшное перерождение, стоит только попросить его об этом.

Но… он не останавливался.

Стас покрывал лицо и шею Марьяны беспорядочными поцелуями, его ладони скользили под ее кофтой не с трепетом, а с жадностью, слишком опытные и уверенные для пятнадцатилетнего подростка.

И вот тогда-то до нее наконец дошло, что Платов далеко не безобиден – он опасен, он подтвердил свою дурную репутацию. Он точно такой же, как ее детский кошмар, ее личный монстр из гостевой комнаты, как Оборотень.

– Я не хочу, не хочу… Стас… не надо, пожалуйста… – прохныкала Марьяна. Но Платов не отставал, и тогда страх вырвался наружу отчаянным криком: – Не надо! Отпусти! Отвали от меня! Мне больно!

Она впилась ногтями в его локоть, расцарапав кожу до крови, и расплакалась.

Платов замер, отпрянул и побледнел, будто сам себя испугался.

Он не обратил внимания на царапины. В его глазах появились ужас и раскаяние, а потом, когда его дыхание восстановилось, он долго извинялся. Тер лоб и бормотал: «Какой же я придурок. Прости, Мари, это не повторится».

Это и правда не повторилось, потому что Марьяна оборвала их отношения.

Она испытала столь сильный страх, что даже через два часа после того, как, не оглядываясь, выбежала из квартиры Платова, не могла произнести ни слова. А Оборотень, пыхтящий, с блестящими желтыми глазами, стал сниться ей чаще, почти каждую ночь.

Он приходил к ней до сих пор, стоял у кровати, как только Марьяна закрывала глаза.

«Не смотри, не смотри туда, – мысленно умоляла она себя. – Ты не должна туда смотреть».

Но даже во сне она чувствовала на себе его тяжелый звериный взгляд, ловила запах попкорна. Справиться с паническими атаками и уснуть ей помогали четыре бокала вина – ее ежевечерняя доза снотворного.

Ровно четыре.

Каждый вечер.

И как бы она себя ни уговаривала, что глупо бояться маньяка из прошлого, как бы ни пыталась забыть тот неприятный случай с Платовым, страх перед чужой силой и тем, что эта сила в любую секунду может сделать ее беззащитной, причинить физическую боль, унизить и даже убить, укоренился в душе Марьяны и не лучшим образом повлиял на более поздние ее отношения, уже с другими молодыми людьми.

Теперь она видела в них угрозу, особенно в тех, кто хоть мимолетно напоминал ей Стаса.

Ну а через несколько дней после того инцидента случилась трагедия с Андреем Бежовым, единственным благородным человеком в ее окружении.

Платов уверял, что гибель Андрея – случайность. Порой Марьяна и сама сомневалась в его вине, но не в его репутации: предыдущий опыт общения с ним показал, что доверять ему не стоит. И ненависть к нему раз за разом возвращалась, как волна цунами после земной встряски.

Сейчас Марьяна слушала хриплый голос Платова, смотрела в его растревоженные глаза, и воспоминания о пережитом страхе, об их гнилом школьном романе и о том, что эта сволочь сделала с Бежовым, пронеслись в одну секунду и вспыхнули новым пламенем неприязни.

А теперь Платов пришел, чтобы посмеяться над ней. Напомнить: он в любую минуту может ее растоптать, потому что сильнее, бессовестнее, наглее и злее. Потому что он – все тот же похотливый и жестокий ублюдок, даже хуже, чем раньше, что он переродился и окончательно потерял те крохи хорошего, которые в нем были.

Ни к одному человеку Марьяна не испытывала столь испепеляющей душу ненависти.

* * *

Она нашла силы ему ответить:

– Полина Михайлова – моя тетя. Она пропала тридцать лет назад и официально признана мертвой. Ни тебя, ни меня тогда даже на свете не было, и никаких записок она тебе написать не могла. Но если ты пришел поиздеваться и шокировать, то у тебя получилось. Доволен, скотина?

От неожиданности у нее отказала защитная реакция – немедленно убрать руку Платова. Он продолжал держать ее запястье горячими сухими пальцами.

– Тридцать лет?.. – Лицо Платова вытянулось. Он начал бормотать что-то нелепое и бессвязное: – Я сначала подумал, что это все же… были галлюцинации или сон… или эти… фантомы… но ее записка, она ведь настоящая. И магнитофон… черт… он лежит сейчас в моей машине. Я все ждал, что он исчезнет, что мне это показалось, но он до сих пор у меня. Давай покажу?

– Что? – Марьяна не могла поверить в то, что видит: Стас Платов, бледный и испуганный, лопотал чушь, как душевнобольной.

Она бы и не удивилась, узнав, что он отсидел в колонии за очередную пакость и там ему повредили мозги.

Платов замолчал, будто собирался с силами, а потом посмотрел на Марьяну так серьезно, что ее тело мгновенно покрылось мурашками. В его взгляде мелькнуло что-то жуткое, темное, что-то потустороннее.

– Ты видела ее фотографии?

– Чьи фотографии?

– Полины, тети своей.

Марьяна нахмурилась. Он опять за свое.

– Нет, а что?

– Я ее опишу, а ты потом посмотришь на ее фото и убедишься, что я не вру. Лет тринадцать-четырнадцать, светлые волосы, худая, низкого роста. Нос такой… длинноватый… глаза зеленые, родинка под правым нижним веком. Одета в синий дождевик и резиновые сапоги болотного цвета. Она разговаривала жестами, читала по губам. Я ее видел, как тебя сейчас. И прикасался к ней так же… она брала меня за руку. За руку… вот так, как я тебя. – Платов потянул Марьяну к себе и, понизив голос, спросил: – Откуда бы я знал столько про твою пропавшую тридцать лет назад тетю? Откуда? Я ее видел, ты должна мне поверить.

Ощутив, как сильно Платов сдавил ей запястье, Марьяна осознала, что подпустила врага слишком близко.

– Ты свихнулся. Я давно знала, что ты психопат. – Марьяна выдернула руку из хватки Стаса, отступила и ответила предельно сухо и выдержанно: – Если ты сейчас не уйдешь, я позову тех, кто уведет тебя отсюда. Хочешь убедиться?

– Я не уверен… не уверен, что это мне не приснилось, но, с другой стороны, ее вещи остались у меня. Я могу показать их, если не веришь. Записка и магнитофон.

Сейчас Платов напоминал Марьяне ребенка, который требовал, чтобы все слушали его россказни.

– В записке есть твой адрес, – продолжал он. – И еще Полина написала, что придет к нам сегодня в одиннадцать вечера… что будет приходить каждый день с Гулом смерти… я не знаю, что это такое, но у нас времени не так уж много…

– У нас? – Сердце Марьяны окатила злоба: она пропустила бред Стаса мимо ушей, но слово «нас» расцарапало ей нервы. – Никаких «нас» нет, Платов. Ты несешь чушь, ты снова с Егором что-то затеял, да? Вы на спор пытаетесь меня одурачить? Опять? Вы до сих пор не повзрослели? – Она оглянулась и крикнула на весь двор: – Егор! Пошел ты, козлина!

Платов выставил ладони.

– Никакого Егора тут нет. Он давно уехал из города и здесь теперь не живет, он в Москве.

Но Марьяне опять захотелось завопить: «Не верю! Сгинь, сволочь!» Этакое заклинание, создающее защиту от манипуляций. Нет, пусть Платов катится со своими байками и хитрыми комбинациями ко всем чертям.

Но тут он негромко сказал:

– Твоя тетя мертва, это так. Она просила найти виновного. Скорее всего, виновного в ее смерти. Она не просто пропала, ее убили. Убили, понимаешь?

Все естество Марьяны сопротивлялось, она не допускала даже мысли о том, чтобы «задумываться» о бредовых словах Стаса. Но как только она позволила себе «задуматься», всего-то на секунду, ее моральная броня под названием «Анти-Платов» покрылась трещинами.

– Я не знаю, как это объяснить. Я бы и сам хотел, чтобы это было сном, но записка, Мари, записка ведь есть. И не я ее написал, а твоя тетя, собственной рукой. Давай сравним почерк, сравним с другими ее записями, если они сохранились. Давай? Я могу раскрыть тайну ее исчезновения… точнее, хочу это сделать. Ты вообще слышишь, что я говорю?

Лживый засранец переменил тактику, нащупав слабое место в обороне Марьяны. Она продолжала молчать, а ее оболочка – трескаться, и так быстро, что уже полопалась в нескольких местах.

Даже оговорка Платова «могу-хочу» не была случайной. Хитрый, какой же он хитрый, дьявол. Абьюзер, паршивый манипулятор. Что ему надо? Чего он прицепился к ее пропавшей тете? Чего ему не живется спокойно?

– Ты слышишь, Мари? – давил он, будто в том самом месте у него горело и жглось.

– Слышу.

Ее броня разлетелась на куски.

Марьяна снова стояла перед Платовым беззащитной, как тогда, в пятнадцать, а он снова покушался на ее мозги. И, что самое ужасное, она позволила ему называть себя Мари, как раньше.

– И что ты решила? – Его нетерпение отразилось на лице, он прищурился, поиграл желваками.

Их моральные роли неожиданно переменились: теперь он наступал, а Марьяна отступала. Как такое произошло? Она ведь даже не заметила, когда началась ее капитуляция.

– Тебе-то какой с этого резон? Ты же просто так ничего не делаешь. Из доброты душевной хочешь отыскать мою тетю? – спросила она, чтобы хоть что-то сказать и оправдать собственную неспособность оборвать разговор. Но тут неожиданно выпалила: – И вообще, сгинь, сволочь!

Оно вырвалось само.

– Сгинуть? – Стас вскинул брови. В его глазах мелькнула обида. – Я что, по-твоему, нечистая сила?

– Еще какая. – Марьяна могла бы сотни раз повторить свой отчаянный выкрик ненависти, но вместо этого тихо сказала (боже, как она смаковала эти слова): – Либо ты уходишь, либо через две минуты я вызываю полицию и говорю, что смерть Бежова – не несчастный случай.

Стас не сводил с нее глаз.

– Ты не веришь мне?

– Господи, Платов, – Марьяна покачала головой, – как ты живешь с такими моральными уродствами?

– Лично тебе я ничего плохого не делал.

– Ничего не делал? – Вот сейчас Марьяна была готова ему что-нибудь сломать.

Как он посмел такое забыть? Ей до сих пор снится Оборотень, и до сих пор она не находит сил избавиться от страха перед парнями, а ее обидчик даже не помнит, что ее обидел. Он не придал этому значения.

Марьяна сжала кулаки.

– Если для тебя смерть моего друга ничего не значит, то, может, ты вспомнишь, как… – она сглотнула, – навалился на меня, как чертов конь, и прижал к двери у себя в комнате?

Наконец она уловила в глазах Стаса смятение.

– Но это же… это же была легкомысленная выходка. Я же тогда извинился, я… я извинился же, извинился… черт… я ничего не сделал. – Платов выглядел растерянным, начал оправдываться, что совсем ему не свойственно. Он потер лоб и добавил: – Ты же никогда об этом не говорила.

– А что я должна была сказать? – поморщилась Марьяна. – Что-то вроде: «Стасик, ты до немоты напугал меня своим приступом половой озабоченности», – так я должна была сказать, чтобы ты все понял? Ты что, идиот совсем, чтобы этого без слов не понять?

Он побледнел, вся его напускная уверенность улетучилась.

– Но я же ничего не сделал, Мари… я же ничего не сделал… – Платов повторял это как заклинание.

Марьяна не собиралась больше выслушивать его лепет и тухлые оправдания прямиком из неуравновешенного пубертатного периода.

– Уходи, Стас, – отрезала она. – И больше не смей лезть ко мне со своим бредом. Уходи, я сказала.

Он помолчал, видимо свыкаясь с фактом поражения, и тихо спросил:

– Может, ты позволишь глянуть хотя бы на ее фотографии? Твоей тети. Или на ее вещи.

Марьяна покачала головой.

– Нет. Проваливай. И оставь меня и мою тетю в покое.

– Поверь, Марьяна, – тихо произнес Платов, – мне тоже не доставляет удовольствия тебя упрашивать и что-то тебе доказывать, но нас уже втянули во все… это.

Он снова сказал «нас», будто не мыслил себя без общества Марьяны Михайловой, будто они друзья и состоят в одной спортивной команде.

Стас постоял еще пару секунд, сверля Марьяну только ему свойственным взглядом – тяжелым, дробящим, настойчивым, – и пошел прочь.

Среди вереницы припаркованных у подъезда автомобилей мигнул фарами серебристый седан, Платов сел за руль и завел двигатель.

И пока машина медленно проезжала мимо Марьяны, а по асфальту шелестели шины, двор будто пробуждался от дурного сна: зашумели кусты, послышался детский смех, жара отступила, сменившись вечерней прохладой.

Марьяна посмотрела вслед уезжающему Стасу Платову.

Она надеялась, что больше никогда не увидит это ничтожество рядом с собой.

Глава 5. Обезвредить врага

Времени оставалось немного.

После встречи с Марьяной, встречи неприятной и опустошающей, Стас четыре часа просидел в машине у своего дома. Сначала искал на онлайн-карте указанный в записке новосибирский адрес, пытался понять, кто там может жить, перебирал даже самых дальних родственников, но так ни к чему и не пришел.

Несколько раз звонила Жанна, но он не ответил. Сейчас он бы даже не смог поддержать разговора банальными «да», «нет», «давай попробуем».

Он вынул из бардачка «Электронику».

Долго вертел в руках, ощупывал корпус, вытаскивал и вставлял обратно аудиокассету. Пару раз его пальцы касались кнопок и тут же собирались в кулак. Рука возвращалась на руль.

Нет, он не был готов слушать информацию из потустороннего мира. Да и сам порой сомневался в том, что вчерашним вечером видел что-то сверхъестественное. Сознание искало выход из тупика и спасалось сумбурным объяснением: магнитофон оказался в руках Стаса случайно, кто-то оставил его на полу кинотеатра – вот и все.

Выдумки, конечно.

Ясно как день, что магнитофон дала ему умершая тридцать лет назад девочка. И на кассете что-то важное, настолько важное, что мертвые попросили живого ее послушать. Когда он наконец решился это сделать, часы на приборной панели показывали уже 22:10.

Теплый воскресный день восьмого сентября подходил к концу, перетекал в прохладные сумерки и ночь. Мимо «Камри» Стаса сновали люди, поодаль парковали машины, подъездная дверь открывалась и закрывалась. Кто-то возвращался домой с прогулки или дачи, кто-то, наоборот, выходил прогуляться перед сном. Двор жил своей жизнью.

В такие тихие безветренные дни дед обычно любил говорить: «Штиль – предвестник бури, Еж. Но ни одна буря, какой бы свирепой она ни была, не должна менять курс корабля». Его глаза оставались серьезными, даже чуть трагичными, хотя он улыбался. А его жесты все повторяли: «Все мы – корабли, Еж. Все мы – корабли».

– Все мы – корабли, – прошептал Стас, непонятно к кому обращаясь, нажал на кнопку воспроизведения и выкрутил тумблер звука «Электроники» на максимум.

Магнитофон ожил.

Лента пришла в движение, заработала магнитная головка.

Сначала Стас не услышал ничего, кроме шуршания и щелчков, но потом из динамиков послышалось дыхание, неровное и мучительное. Было в нем что-то неестественное. Будто дышала не юная хозяйка магнитофона, а кто-то, страдающий лишним весом.

Прозвучал щелчок, а следом – приятный женский голос.

– Бутерброд с сыром или маслом? – уточнила женщина. Ее переполняли забота и нежность. – И с тем и с другим? Неплохой выбор. Так куда ты у нас собралась? В красивое место? И что это за красивое место? В парк Орешина? Нет? Обещай, что потом покажешь.

Голос сменился тем же тягучим дыханием. И снова заговорила женщина.

– Правда?.. Это замечательно, дорогая. Но я не могу, ты же знаешь. Каникулы сейчас у тебя, а не у меня. У меня работа. Меня ждут пациенты. Езжай с Костиком…

Резкий дробный звук оборвал разговор: звон разбитого стекла или шум от упавших на пол столовых приборов – не разобрать.

– Игорь! – возмутилась женщина. – Куда ты? Подними сейчас же. Нет, Полина, не надо, пусть он сам… да… сам разбил, сам за собой и убирает. Все справедливо. Все должно быть справедливо. Виновен – отвечай, разбил – собирай. Игорь! А ну, убери за собой! – Она устало добавила: – Ну почему же все так сложно?

Тишина. Продолжительный треск, следом – щелчок.

И натужный детский плач.

– Уйди от меня! Не трогай! Уйди! – потребовал кто-то через слезы. То ли мальчик, то ли девочка. Не разобрать: голос слишком тонкий, детский, пульсирующий эмоциональный маятник от тихой затаенной обиды до неприкрытой ненависти. – Уйди! Это несправедливо! Почему мне вечно достается, а тебе – нет? Если ты больная, это не значит, что ты лучше меня! Вечно из-за тебя страдаю… – Последовал обвиняющий всхлип и тут же новая вспышка: – Почему ты такая? У всех сестры как сестры, а ты – больная! Вечно из-за тебя дразнят! Уйди, не маячь тут руками! Уйди, уйди! Хочу, чтобы тебя не стало! Не стало!

Крик сменился щелчком и тишиной.

А потом динамики выдали новую порцию дыхания, поначалу мерного, ровного, но все больше становящегося прерывистым. Дыхание перешло в неприятный дробный звук, то ли хрип, то ли глухой кашель. Длилось это несколько бесконечных минут.

Хык-хык-хык. Хр-р-р-р. Хык-хык-хык. Хр-р-р-р.

Странный, вгрызающийся в сознание шум перекрыл отчетливый стук.

Стас вздрогнул, его бросило в нервный жар: стук прозвучал в реальности, а не из динамиков. От неожиданности звук показался столь громким и объемным, будто кто-то колотил молотком по крыше машины.

Стас не сразу и понял, что постучали в стекло с водительской стороны.

Он нажал на тугую кнопку «Стоп» и глянул в окно. На него с улыбкой-оскалом смотрел сосед по этажу дядя Женя, по прозвищу Шутник, любитель выносить мусор по вечерам и досаждать другим жильцам навязчивым любопытством.

Стас опустил стекло.

– Привет, молодежь. – Дядя Женя наклонился, обдавая лицо Стаса кисло-терпким ароматом сигарет. – Ты чего сидишь? Из дома, что ли, выгнали? Переселился в тачку? – Сосед загоготал, довольный собственной шуткой.

Стас, будто очнувшийся от жуткого галлюциногенного марева, коротко улыбнулся.

– Здрасте, дядь Жень. Да так… сижу, музыку слушаю.

– А-а, у вас теперь мода на старые магнитофоны? Возвращаетесь к истокам, молодежь? Или деградируете? Скоро будете каменные орудия труда создавать? – И опять хохоток.

Прослушивать глупые шуточки соседа Стас не собирался. Он выдернул ключи из замка зажигания, сжал «Электронику» в руке и вылез из машины.

– Ладно, дядь Жень, я пойду. Пока действительно не деградировал.

– О, это правильно, правильно, – закивал сосед. – А то, не ровен час, забудешь, что такое Интернет.

Под раскатистый смех шутника Стас поспешил домой.

* * *

У двери квартиры он замешкался.

Стоял и перебирал влажные от пота ключи в руке, те глухо бренчали. Минутная стрелка на наручных часах неумолимо приближала его к одиннадцати.

Приближала время Гула смерти.

Что это будет? Еще одно наводнение или хуже? И будет ли что-то?

На месте призрака пропавшей девочки Стас бы обратился к следователю из уголовного розыска, а не к студенту с сомнительным прошлым и боязнью воды. Да и сам Леногорск никогда не располагал к честным расследованиям и поиску справедливости.

Двести пятьдесят километров от столицы, не больше двухсот тысяч населения и такая атмосфера, что можно умереть c тоски, не прилагая усилий. Здесь каждая трещина в асфальте, каждая человеческая морщина забиты пылью калийной соли, а каждая семья связана с химическими заводами и производством минеральных удобрений.

Неказистый угрюмый город, грязный и равнодушный. Странно, что после окончания школы Стас не уехал отсюда в Москву.

Мать предлагала продать отцовскую машину, чтобы на первое время хватило на проживание в столице, но Стас наотрез отказался, остался в Леногорске и демонстративно готовился к поступлению в местный технологический университет на юридический факультет.

Читал книги по криминологии, судебной медицине, оперативно-разыскной работе и даже психиатрии. Успешно сдал экзамены и прошел отбор. В отличие от школы, в вузе он имел репутацию сильного в академическом плане студента.

Мать гордилась старшим сыном, внезапно взявшимся за голову, и с детским восторгом рассказывала коллегам, «какой у меня Стасик умный и целеустремленный, не сын, а золото», а на любые возражения отвечала: «У него был просто переходный возраст, понимаете?»

Она работала воспитателем в детском саду и сама походила на ребенка. Веселая, взбалмошная и легкомысленная. Ее хотелось прижимать к плечу и защищать, чтобы она не менялась под гнетом проблем, а оставалась такой же по-детски импульсивной и прекрасной, чтобы она не старела.

Но она постарела разом, как только узнала о диагнозе отца. После его смерти совсем осунулась, из глаз исчезли веселые искры, померк и румянец. Стасу было тогда четырнадцать, его брату Юрке – всего год.

Стас и без того не отличался покладистым характером, ну а после семейной трагедии и вовсе будто сошел с ума. Он пропадал по ночам, связался с хулиганами со двора, устраивал матери скандалы. С каждой выходкой он все больше отдалялся от нее, а она все больше старела.

Смерть отца стала вторым ударом в жизни Стаса.

Первая трагедия случилась шестью годами ранее, когда ему исполнилось восемь. С дедом Леней – Леонидом Васильевичем Платовым – Стас был дружен, как ни с кем другим. Его гибель оказалась для него не просто испытанием: в одно мгновение устойчивый и надежный мир Стаса накренился, словно из-под ног ушла земля.

И теперь у него остались только мать, окунувшаяся в работу и нашедшая отдушину в своих дошколятах, и Юрка, которому недавно исполнилось семь. Не проходило и дня, чтобы Стас не думал о том, что когда-нибудь потеряет и их.

Он стоял у квартиры уже минут десять и никак не мог заставить себя войти. Но тут щелкнул замок, и дверь приоткрылась. Высунулся Юрка.

На его щеке зеленела клякса от акварели, светлые волосы лежали точно так же, как у Стаса в детстве: буйным беспорядком. В руках он держал трехгодовалого сиамского кота Абрама. Животное с безразличием взирало на окружающий мир.

– Не мучай кота, – поморщился Стас.

– Я твои шаги давно услышал, жду тебя, стою, – заявил Юрка, демонстративно недовольный. – А ты все не заходишь и не заходишь. Ты мне кое-что обещал, вообще-то.

Из квартиры пахнуло жареным – кажется, мать приготовила любимые диетические оладьи. Для Стаса понятия «жареное» и «диетическое» не сочетались, но мать это не волновало. Рецепт был рекомендован подругой, а значит, не подвергался критике.

Стас шагнул в прихожую.

– Ну что, Краб, – обратился он к брату, – как твое горло?

Юрка передернул костлявыми плечами.

– Мама говорит: «Полощи», вот я и полощу. Не сильно весело.

Каждый раз, когда Стас видел брата, ему казалось, что он выглядит все более исхудавшим. Юрка часто болел, а его припухшее личико имело не по-детски мрачный вид, как у сказочного гнома, страдающего похмельем.

– Я тебе леденцы купил, погоди. – Стас полез в карман пиджака. Вынул ярко-красную упаковку лекарства от боли в горле. – С малиновым вкусом. На.

Юрка радости не испытал. Покосился на коробку со вздохом уставшего от жизни человека.

– Мама говорит, что леденцы мне не помогают, – ровно, без эмоций сказал он.

Стас улыбнулся.

– Значит, будем мазать йодом.

– Что – йодом? Горло? – Огромные голубые глаза брата распахнулись от ужаса.

Стас положил «Электронику» на тумбочку в прихожей, стянул туфли и пиджак.

– А это что? – Юркины глаза вспыхнули интересом, даже пятно на щеке стало ярче.

Он бросил кота, руки потянулись к магнитофону.

– Электробритва, новая модель, – серьезно ответил Стас. – Тебе еще рано. Вот как вырастет борода, так и будешь пользоваться.

– Электробритва?

Стас поймал взгляд брата, и внутри будто что-то истончилось и оборвалось, что-то важное. В лучших традициях кино ему бы хотелось сейчас выдать монолог: «Слушай, Краб, я уже не жилец. Рано или поздно меня убьет эта мертвая девочка. Так что хочу дать напутствие старшего брата: помогай маме, не будь козлом, как я, не обижай слабых, не ври себе, не угождай другим, будь счастлив. Знай: ты мне очень дорог».

Но он сказал:

– Половина одиннадцатого. Тебе спать не пора? Завтра в школу.

– Какое «спать»? Зубы мне не заговаривай. – Юрка сложил руки на груди и преградил Стасу путь.

– Давай, ты не будешь меня доставать, – попросил тот. – И не трогай электробритву, пальцы отрежет.

Он отодвинул брата с дороги и направился в кухню, но настырный Юрка прицепился следом, захныкал.

– Ты мне обеща-ал. Я же жду-у.

Стас не ответил, точнее, его ответ вылетел из головы, потому что на кухне он обнаружил не только мать.

Пристроившись на угловом диванчике, там сидела еще и Марьяна Михайлова.

Бледная и напряженная, она держала кружку с чаем обеими руками, будто грелась. Мелькнула мысль, что ее голливудские локоны и кофточка с белыми пуговицами распространяют по всему дому невидимые нервно-паралитические вещества и вибрации тревоги.

Мать не забыла выставить на стол тарелку с оладьями, вазу конфет и пиалу с консервированными абрикосами.

Изучив обстановку, Стас замер на пороге кухни и прижался плечом к дверному косяку. По глазам матери он догадался, что она удивлена появлением поздней гостьи не меньше сына.

– Марьяна тебя уже полчаса ждет, – сказала она. – Мы тут чай пьем… болтаем.

Голос у нее был взволнованный, но при этом воодушевленный.

Наверняка она предположила, что Марьяна и Стас снова начали встречаться. Она даже принарядилась для такого случая – сменила привычный халат на брюки и просторную темную блузку, чтобы скрыть полноту, собрала белокурые волосы в шишку и даже подкрасила губы.

Стас еще в школе понял: Марьяна Михайлова нравилась его матери, хотя бы потому, что положительно влияла на ее безалаберного сына. Любая мать втайне мечтает сдать ребенка-раздолбая в хорошие руки, чтобы эти руки по мере сил исправляли огрехи предыдущего воспитателя.

Девушка отставила кружку, взяла сумочку с колен и поднялась.

– Диана Леонидовна, спасибо за чай, была очень рада вас увидеть, – мягким, совсем не свойственным ей голосом поблагодарила она. – Еще раз простите, что я так поздно, но… это важно. И срочно.

Мать одарила Марьяну теплой улыбкой, весь ее вид демонстрировал понимание и готовность проявить заботу.

Тут в бедро Стаса прилетел удар маленького кулака – Юрка не вынес ожидания.

– Ты мне покажешь, как пройти седьмой уровень или нет?

Все засмеялись (кроме Юрки, конечно, тот замер в выжидающей и грозной позе). Смех снял всеобщее напряжение.

– Покажу, – пообещал Стас с вымученной улыбкой. – Вот переживу сегодняшний вечер и покажу.

– Тоже мне, отмазка. – Юрка явно надулся.

Стас вышел из кухни. За ним неслышно проследовала Марьяна.

* * *

На пороге комнаты девушка приостановилась, но все же заставила себя войти. Прикрыла дверь, прижалась к ней спиной и щелкнула замком.

– Почти ничего не изменилось, – выдавила она.

Стас отошел к шкафу, что стоял в углу, – специально подальше, чтобы не провоцировать Марьяну на новый приступ тревоги, страха, гнева, или что там она может испытывать в его комнате.

Если она помнит тот неприятный инцидент, произошедший пять лет назад, то наверняка сейчас не на шутку волнуется.

А вот сам Стас не считал себя виноватым.

Да, он переборщил с нажимом, да, напугал ее, да, хо- тел близости. Но ведь он остановился, почувствовав, что переступает ту грань, когда заканчивается детская дружба и начинаются взрослые отношения.

По большому счету вся эта ситуация была спровоцирована Егором Сенчиным, который потребовал, чтобы Стас «сделал это» в первый раз именно с Марьяной.

Да, Егор так и сказал тогда:

– Сделай это, Стасик. Неужели ты не способен? Я ведь знаю, что ты еще девственник, братишка. А Михайлова – горячая штучка, все отличницы такие. Они в лепешку разобьются, чтобы всем понравиться, и этот их страх можно круто использовать. Михайлова даст, будь уверен. Я таких насквозь вижу.

Егор твердил еще много чего, приводил доводы, намекал на свой опыт, хотя никто его об этом не просил. Но он действительно видел людей насквозь – этого у него не отнять.

Слава богу, ничего не случилось.

Стас был благодарен себе пятнадцатилетнему за стойкость перед провокацией и искру благоразумия, хоть и не сразу, но все же блеснувшую в его хулиганском подростковом мозгу в тот день.

Тогда он еще не знал, что первый сексуальный опыт получит только через три года, на первом курсе института, со студенткой-заочницей из гуманитарного колледжа, и, конечно, не с Марьяной Михайловой. Забавно, зато в школе о нем ходили бог весть какие слухи.

Сейчас, глядя на Марьяну, Стас понимал, насколько ей неприятно находиться в его комнате, возле той самой двери.

Конечно, понимал.

Но все равно не испытывал чувства вины.

Девушка оглядела стул у кровати с наваленными на нем вещами из гардероба Стаса – джинсами, футболками, кофтами. Потом сгребла это все в охапку и перекинула на кровать, а сама уселась на стул.

– Все время забываю прибраться, – без особых угрызений совести бросил Стас.

На письменном столе тоже царил бардак: вокруг компьютерного монитора и клавиатуры грудой лежали тетради, учебники, альбомы с чертежами и схемами, ручки, карандаши и линейки, спутавшиеся с проводами наушников.

Марьяна бросила взгляд на стол, и в ее глазах мелькнуло удивление.

Стас мгновенно сообразил, что заметила девушка, и поспешил прикрыть блокнот с карандашными набросками. Возникло внезапное желание оправдать свою странность, но Стас заставил себя смолчать – он рисует что хочет, и Марьяна не может этому помешать.

– Мне показалось или ты снова рисуешь воду? – будто специально уточнила она. – Я думала, у тебя прошло это странное увлечение.

– Прошло, это старые рисунки, – быстро ответил Стас.

Слишком быстро.

Для правдоподобия надо было ответить медленнее и равнодушнее. К своему ужасу, он почувствовал, как прежнее смущение за свои художества вернулось.

В одном из учебников по психиатрии он читал, что когда рисуешь то, чего боишься, страхи проходят, но терапия Стасу никогда не помогала.

– Хочешь стать маринистом? – В тоне Марьяны прозвучала насмешка. – Почему тогда вода у тебя такая черная? А жуткие глаза и волосатые пальцы тоже входят в ее состав? Это, кажется, то озеро, что за городом, да? У тебя тут написано «Рокот».

– Будем рисунки мои обсуждать? – вопросом на вопрос ответил Стас и посмотрел на часы (до одиннадцати оставалось двадцать минут). – Итак, что ты хотела?

Девушка посерьезнела.

– Ты правда видел Полину?

– Вряд ли я смогу это доказать. В следующий раз я сниму ее на камеру и заверю сведения нотариально. – Он произнес это без тени улыбки.

– Я позвонила папе, спросила насчет Полины. Он удивился, но рассказал мне о ней немного. Полина пропала в восемьдесят девятом, летом, в июле. Ее искали долго, но не нашли ни тела, ни каких-то зацепок, где она может быть. Папа сказал, она смирная была, прилежная, из дома никогда не сбегала. Ей было тогда четырнадцать, а папе – десять. Он говорит, что она была странная, ну и к тому же не слышала и не говорила. Но хорошо читала по губам, правда, не все об этом знали, обзывали ее, а она все понимала, терпела. Папа сказал, что ему порой казалось, что она читает мысли… Сейчас бы Полине исполнилось сорок четыре.

Вероятно, Марьяна ждала, что Стас разразится речью, но он молчал.

– Ты упомянул подробности, о которых не мог знать. Скажи, ты где-то раскопал архивы о пропавших без вести? Зачем тебе это? Ты знаешь, кто к этому причастен? Ты что-то выяснил, да?

Стас наконец решил ответить:

– Тут только один вариант: дождаться одиннадцати и проверить. Есть магнитофонная запись с голосами. Хочешь – верь, хочешь – нет, но ее передала мне Полина. Я успел прослушать только первые минут десять. Есть еще записка.

Марьяна нахмурилась.

– Покажи мне записку.

Стас вынул из кармана джинсов рекламный листок, сложенный вчетверо, и подал Марьяне. Она развернула бумагу и побледнела, увидев красные потекшие строки. На коже ее рук проступили мурашки.

– О господи… Это то, о чем я думаю?

Стас кивнул.

– Можно показать это твоему отцу, – предложил он. – Мало ли, вдруг он вспомнит почерк своей сестры? Чтобы уж точно убедить тебя, что эту записку она сама написала.

Марьяна прочитала послание.

– Это мой адрес, Пролетариата, восемь. А что за новосибирский адрес?

– Сам не понимаю… Ну так что? Теперь ты мне веришь?

– Не знаю. – Марьяна отдала листок. – Я хочу кое-что проверить. И у меня есть один способ.

– Способ? – Кажется, улыбка непонимания возникла на лице Стаса сама собой.

Он сложил листок и сунул в карман.

Марьяна пронзительно посмотрела на Стаса, и что-то в ее взгляде его встревожило.

– Я подготовилась, если что. – Она скомкала на коленях сумочку. – Как могла, так и подготовилась.

С этими словами девушка расстегнула молнию на сумочке, вынула миниатюрное электрошоковое устройство и добавила с угрозой:

– Если это твоя очередная тупая выходка, Платов, я тебе устрою судный день, понял?

Несколько секунд Стас разглядывал устройство, потом – тонкие пальцы девушки, ее розовые ноготки и наконец перевел взгляд на лицо Марьяны.

– Это что, для меня? – Он не мог в это поверить. – Ты шутишь?

Марьяна не была настроена шутить.

– Я тебя поджарю, если ты хоть пальцем меня тронешь. – Она покрутила устройство в руке. – Я его теперь всегда с собой ношу. Купила сразу после дружбы с тобой.

– Мари, ты стукнулась обо что-то, да?

Ему вдруг захотелось сбежать отсюда, чтобы не участвовать в этой нелепой сцене. Через пять лет Марьяна Михайлова явилась, чтобы обезвредить Стаса Платова. У нее точно не все в порядке с головой.

Девушка поднялась и направилась к нему.

Стас замер.

«Да не может быть, чтобы она пустила в дело свое устройство, – подумал он. – Нет. Конечно же, нет. Она просто пугает».

Но внутри все напряглось.

Не дожидаясь от Марьяны действий, он обогнул ее и двинулся к двери. И тут до него дошло, что не стоило бы так опрометчиво подпускать затаившую ненависть девушку, да еще и с электрошоковым устройством, к себе со спины.

Только он об этом подумал, как почувствовал: два электрода легко проткнули ткань рубашки и впились ему меж лопаток, следом наступила трехсекундная прожарка его организма током. Ощущение такое, будто в тело одновременно вбили сотни ледяных сосулек.

Мышцы мгновенно парализовало, и Стас, дезориентированный, онемевший и ошарашенный, повалился на пол собственной комнаты, приложившись о паркет подбородком, грудью и коленями.

Сознание он не потерял, но двигаться был не в состоянии, зато Марьяна засуетилась вокруг него. Завела его безвольные руки за спину и со сноровкой оперативника обвязала запястья скотчем, который тоже принесла с собой (черт, что еще лежит в ее паршивой сумочке?). Затем несколько слоев липкой ленты легли на его щиколотки.

В итоге на обезвреживание врага у Марьяны ушло не больше пяти минут.

«Да она тренировалась, что ли?» – билась мысль в висках обездвиженного Стаса.

– Ну вот, – сказала девушка и ногой перевалила его с живота на спину. Оглядела результат работы. – Теперь я готова подождать одиннадцати. – В ее голосе Стас уловил нотки торжества и облегчения. – Платов, ты правда надеялся, что я тебе поверю? Ты за кого меня принимаешь? Ну, раздобыл ты где-то фотографию моей тети, накалякал красками записку, и что? Я должна тебе сразу поверить? Признайся, чья была идея: твоя или твоего двоюродного братца-садиста Егора? Или вы вместе решили надо мной поиздеваться?

Он кое-как ей ответил, заставляя горло, язык и губы себе подчиниться:

– Чокнутая… дура…

– Не мешало бы тебе еще и рот заклеить. – Она улыбнулась. Нервно, натянуто, но все же улыбнулась.

Вид поверженного врага очень ее порадовал.

Зато Стас со злостью уставился в потолок. Мышцы быстро отходили от шока, но место ожога еще сохраняло тепло.

– Думаешь, я наврал? – Он повернул голову до боли в шее, чтобы поймать Марьянин взгляд. – А? Ты же понимаешь, что мне незачем врать, понимаешь же, да? Зачем мне врать? Какой смысл?

Вежливый стук в дверь избавил Марьяну от необходимости отвечать на вопрос.

Послышался глухой голос матери:

– Вы там… э… вы там в порядке? Мне показалось, будто что-то упало.

Стас представил, как мать произносит эту фразу: с напряженным лицом и с надеждой на то, что не помешала воссоединению давно и навсегда распавшейся пары.

– Все в порядке! – громко ответил Стас, надеясь, что она не войдет и не увидит всю эту картину.

– Я заперла дверь, не беспокойся, – прошептала Марьяна. – Мама у тебя добрая и деликатная. Хорошо, что она не знает о том, что ее сын – с отклонениями.

Девушка уселась на пол рядом со Стасом, обхватила руками колени.

– Это ты с отклонениями, Мари, – пробурчал он. – И слишком преувеличиваешь угрозу, которую я представляю.

Марьяна посмотрела на него пристально, внимательно, с тревожным ожиданием чего-то из ряда вон выходящего – наверняка точно так же ученые изучают комету, угрожающую планете.

– Это ты преуменьшаешь.

– Ты током меня поджарила у меня же дома. – По телу Стаса прокатился жар досады. – Ты чем думала, когда это делала?

Ему, конечно, доводилось слышать в свой адрес много паршивых слов, терпеть удары кулаками, но электродами в него никогда не тыкали. И за что? За совершенную в юности ошибку, по его мнению, не слишком ужасную, чтобы породить столько страха и ненависти. По крайней мере, для человека в здравом уме.

Стас посмотрел на девушку с опаской. А она спросила:

– Платов, ты когда-нибудь слышал о таких понятиях, как «права человека», «неприкосновенность», «принуждение», «абьюз» и «преступление против личности»? Мне кажется, тебе совершенно не знакомы эти понятия.

– Тебе, видимо, тоже, – огрызнулся Стас. – Правозащитница хренова.

– Ладно, проверим, что будет. Если ровно в одиннадцать сюда зайдет Егор, то увидит картину твоего поражения. Стас Платов валяется на полу, связанный скотчем и униженный. Красота. А потом вы с Егором отстаете от меня, понял? И лучше вам меня больше не трогать.

Стас тяжело вздохнул и на всякий случай дернул руками, но Марьяна связала их крепко. На него накатили злость и паника: в таком виде встретить Гул смерти – это билет на тот свет.

– Нет, ну что за хрень ты вытворяешь? Развяжи меня!

– Тс-с, – шикнула Марьяна, вскочила с пола легко, пружинисто, как кошка. – Одиннадцать. Ждем Егора. Кажется, я уже слышу его мерзкие шаги.

Вместо шагов Стас услышал далекий рокот, а потом дом содрогнулся от серии подземных толчков.

Глава 6. Мы все в своих ловушках

Позвоночник пронзила острая боль.

Особенно сильно в пояснице. Пошатнувшись от головокружения, Марьяна ударилась о дверную ручку.

Она отчетливо помнила, где ее застало землетрясение, а еще громкий шум – жуткое нечеловеческое многоголосье, – в комнате Стаса Платова. При мысли о нем ее охватил испуг. Этот изматывающий страх, трепет перед темным нутром бывшего одноклассника, постоянное ожидание подвоха так густо пропитали ее сердце, что, казалось, утяжеляли его в сотни раз.

На полу валялись обрывки скотча: Платов освободился и исчез.

Сердце Марьяны сжалось от ужаса.

– Ста-а-ас? – просипела она. Его имя далось ей нелегко, будто во рту что-то лопнуло, растеклось и тут же ссохлось, сковав язык. Из горла вышел землистый скрежещущий призыв: – Ста-а-ас, где ты? Стас?

Она огляделась.

Вокруг царил мрак. В комнате было пусто и холодно, изо рта вырывался пар и растворялся в воздухе. Вещи лежали на своих местах: одежда Платова кучей возвышалась над кроватью, со стола черным квадратным глазом смотрел монитор компьютера.

Единственное, что поменяло положение, – стул.

Он был повернут к столу не сиденьем, а спинкой. Будто кто-то сидел на нем и наблюдал, как Марьяна приходит в себя, а потом встал и вышел из комнаты.

Город лишился электричества, и сейчас единственным источником света служила луна. Ее матовый свет размазался по оконному стеклу, за ним клубился пепел, темнела мертвая улица.

Неужели землетрясение разом повредило все системы жизнеобеспечения города?

Марьяна подошла ближе к окну и не моргая уставилась на очертания пятиэтажки напротив. Перевела взгляд на вывеску магазина «Канцтовары» внизу, оглядела столбы с фонарями, физически ощущая тотальную пустоту улиц.

В городе осталась она одна.

Нет… она и Стас Платов – ее самый страшный кошмар. Ее Оборотень.

Марьяна внимательнее всмотрелась в грязную улицу внизу. Казалось, на город вывалили гигантскую кастрюлю живых нечистот, и те расползлись по щелям и углам, подвалам и чердакам, растеклись по окнам и стенам. Кровавые разводы и пятна ржавчины проступили на асфальте, припаркованных автомобилях, деревьях и скамейках, мусорных урнах и бордюрах.

Марьяна почувствовала, как заныло внизу живота, а содержимое желудка – два шоколадных батончика, наспех съеденные вместо обеда, – внезапно попросилось наверх и застряло где-то на подступах к горлу.

«Разумное объяснение, – забегали мысли, – этому же есть разумное объяснение, правда?»

Она вздрогнула, когда на столе включился монитор. На нем вспыхнули ядовито-красные цифры: 23:08.

Держась за ушибленную поясницу, Марьяна отшагнула на середину комнаты, и только сейчас ощутила холод, сковавший ноги, – она была босиком. Еще в детстве отец внушал ей, что ходить без обуви опасно: можно получить травму, посадить занозу, порезаться стеклом, сломать палец. Он в красках описывал картины боли и ужаса, и маленькая Марьяна верила каждому его слову. Она выросла, но и сейчас редко ходила босиком.

В коридоре, за дверью комнаты, послышался тихий дробный топот. Цок, пауза, цок-цок, пауза. Цок-цок-цок-цок.

Марьяна прильнула к двери. Она не слушала – она впитывала малейшие звуки. Казалось, клекот ее испуганного сердца оглушал пространство за километры отсюда.

Сухими и негнущимися, словно старушечьими, пальцами Марьяна обхватила ручку и приоткрыла дверь. Вместе с запахом гари в комнату ворвался холодный воздух и клубы пепла. Марьяна высунула голову, всмотрелась в темноту: никого.

Но тогда кто же пробежал здесь минуту назад?

Кто-то маленький и проворный, как… как поросенок. При мысли о свиньях страх закопошился внутри с новой силой (откуда-то Марьяна знала, что свинья способна заживо сожрать человека, – наверное, тоже от отца).

«Какая может быть свинья, ну что ты? В этой квартире только одна свинья – Станислав Викторович. И он снова пытается тебя одурачить… или… в чае что-то было?».

Марьяна усмехнулась своей догадке и уверенно шагнула в коридор.

– Диана Леонидовна? Вы здесь? Диана Леонидовна?

Спиной и затылком она ощутила движение воздуха совсем рядом и обернулась на соседнюю комнату.

– Стас, это не смешно. – Марьяна прошла дальше, заглянула на кухню. – Диана Леонидовна? Юра? Вы тут?

Светлый линолеум кухни покрывал пепел. По углам у плинтусов чернела плесень. Стены сочились водой, крупные капли стекали вниз и собирались в лужи.

Господи, откуда это все? Марьяна, проснись… проснись, бога ради…

Босой ногой она наступила на что-то мягкое и рыхлое, похожее на холодец, и желеобразная субстанция выдавилась меж пальцев. От ужаса и отвращения Марьяна не могла даже двинуться, так и застыла с увязшей ступней.

Тесную кухню заполонил запах мокрой шерсти и горячего животного жира.

Под стулом у холодильника, в самом дальнем углу, Марьяна заметила движение. Светлое пятно промелькнуло на фоне гарнитура, устремившись в ее сторону. Она изловчилась и схватила извивающийся комок шерсти.

Это был кот, мокрый и до безумия испуганный.

Он шипел и вырывался, его черные, с ярко-желтым ободком, глаза маслянисто блестели. Марьяна крепко держала его за загривок и с ужасом понимала: кот, конечно, вонял жиром и мокрой шерстью, но его запах не мог затмить другой, более густой и неприятный.

Чей-то еще.

– Ста-а-ас? – опять засипела Марьяна. – Хватит меня пугать, ладно? Я зря тебя током ударила. Извини.

Она отпустила кота, и тот мгновенно исчез, метнувшись в гостиную. Послышалось громкое «фш-ш-ш», мерзкие кошачьи завывания, глухой хруст, и все стихло.

Изо всех сил Марьяна держалась, чтобы не закричать, – Платов от нее этого не дождется. Она увидела на столе маленький нож для чистки овощей, схватила его и направилась в гостиную.

В полосе лунного света, пробивающегося сквозь оконный тюль, предстала просторная комната: красивый паркет со светлыми и темными ромбиками, диван, заваленный подушками, большой телевизор, книжный шкаф, лакированный журнальный столик.

Испачканные в слизи ступни липли к паркету. Марьяна пробиралась к дивану, машинально блуждая взглядом по полу в поисках кота, но внезапно почувствовала, что на нее кто-то смотрит. Интуитивное ощущение возникло, как возникает прилив, неотвратимо поглощающий сушу.

Пространство гостиной уменьшилось, и теперь здесь находились двое – она и кто-то еще.

Кто-то еще.

– Стас, перестань, – выдохнула Марьяна, чуть не плача. – Пожалуйста… У меня нож и я… я не хочу проблем. Стас. Давай я просто уйду?

Она медленно повернула голову и чуть не подпрыгнула на месте.

Там, у балконной двери, стояло нечто в одежде Платова: джинсы и рубашка на нем были изодраны и вымазаны в крови. Вместо человеческой головы на плечах твари возвышалась свиная.

Свиная.

Тварь посмотрела прямо на Марьяну, и та закричала. Так она не кричала никогда: надрывно, до адского жара в горле, словно в последний раз. Кажется, от нее завоняло потом в разы сильнее, чем минуту назад.

Оборотень… это был Оборотень из гостевой комнаты.

Она уже не осознавала, что делает. Выставила нож перед собой и попятилась к дивану.

– Ты все еще не веришь мне?.. – захихикала свиная голова. Тварь шагнула ближе, цокнули ноги-копыта. – А я заставлю тебя поверить, малолетняя дрянь. Ты же хочешь, чтобы тебя заставили? Ты же любишь грубую силу, не так ли? Уж я-то знаю, о-о, знаю… ты любишь. Я знаю, что именно ты хочешь… иди ко мне… мы наконец сделаем это. Ты ведь все время думаешь обо мне, не так ли, детка? Ты хочешь, чтобы я вернулся, я знаю. Дай мне тебя потрогать, Мари. Мари-и-и-и, иди ко мне… малолетняя дрянь… др-р-рянь… Дай руку, дай мне свою маленькую грязную руку, малышка.

От глухого хохота, донесшегося из свиной головы, внутри Марьяны похолодело.

Сама собой родилась молитва: «Господи, Боже милостивый, сделай так, чтобы это был сон. Прошу Тебя, Боже, сделай так, чтобы это был сон. Пусть я проснусь в своей постели, открою глаза – и ничего этого не будет, пожалуйста. Боже милостивый, сделай так, чтобы это был сон… Боже… Боже… сделай так…».

А тварь захохотала громче, опустилась на четвереньки и бросилась прямо к Марьяне, стуча по паркету задними копытами, шаркая коленями, шлепая по полу ладонями.

– Мари-и-и, – взвизгнула свиная голова.

Вместе с ней завизжала и Марьяна. Звонко и протяжно, до одури, до треска в черепе. Она зажмурилась, оцепенела не в силах двигаться. Правая рука с ножом, выставленная вперед, тряслась мелкой дрожью.

Не смотри, не смотри туда. Ты не должна туда смотреть.

Чудовищным усилием воли Марьяна заставила себя открыть глаза.

Не добежав до нее каких-то полметра, тварь остановилась и закашлялась, из головы послышался хрипяще-икающий звук. Существо обхватило горло, зашаталось, рухнуло на пол и задергалось в конвульсиях. Ноги-копыта застучали о паркет.

Свиная голова раскрыла пасть.

А Марьяна стояла и смотрела на эту голову у ее босых, испачканных в слизи ног, смотрела и смотрела, охваченная гипнотическим, хтоническим, отупляющим ужасом, словно запечатанная в кокон из тягучей латексной пленки.

Тварь задергалась сильнее, зашлась в судороге, свиная голова с неприятным хрустом отвалилась и, мертвая, покатилась к журнальному столику. И пока Марьяна следила за катящейся головой, то не сразу заметила, что рядом с ней на полу скрючился Стас Платов, настоящий Стас Платов, человек, а не полусвинья.

Он продолжал корчиться, переваливался с боку на бок и выл, кричал от боли. Кричал уже по-человечески, но не менее страшно.

– Уходи! – выкрикнул он. – Пока я не… не…

Он глубоко вдохнул, а потом начал заикаться. И так сильно, что дергался всем телом, лежа на спине и впившись взглядом в потолок. В него будто втыкали невидимые железные пики.

Нож выскользнул из одеревеневшей руки Марьяны.

Голос Платова, жуткий, но все же человеческий, выдернул ее из оцепенения. Она перескочила через Стаса и кинулась из гостиной в его спальню, захлопнула за собой дверь, нащупав, повернула замок.

Все это она делала машинально, словно во сне, а молитва не прекращалась в ее голове: «Боже… сделай так, чтобы это был сон… сон… Боже, сделай так… сделай так…».

Марьяна ухватилась за спинку кровати и подтащила ее к двери, перегораживая вход. Потом бросилась к своей сумочке, что валялась на полу. Трясущимися руками вынула телефон, но он не работал.

Батарея села.

Села чертова батарея! Этого не могло быть, ведь Марьяна заряжала телефон до отказа, прежде чем пойти к Платову. Она была во всеоружии.

– Включайся… давай… – Марьяна в панике тыкала в телефон. – Давай, давай.

Краем глаза она уловила движение за окном, замерла, вгляделась.

Снаружи маячил человеческий силуэт, освещенный лунным светом. Там, в воздухе, игнорируя законы физики, стояла девочка, невысокая, одетая во что-то объемное, вроде бесформенного грубого плаща.

Тут же вспомнились слова Платова: «Лет тринадцать-четырнадцать, светлые волосы, худая, низкого роста. Одета в синий дождевик и резиновые сапоги болотного цвета».

Раздался стук, звучный и требовательный, стекло задребезжало. Девочка просилась внутрь дома, не унималась, барабанила, царапала поверхность стекла. Стук нарастал, становясь громче и настойчивее.

Неизвестная открыла рот, слишком огромный, нечеловечий, и беззвучно закричала. От ее дыхания стекло запотело почти полностью.

Марьяна бросила телефон и попятилась к кровати, не сводя глаз с силуэта. Стук прекратился. Девочка опустила руку и уставилась на Марьяну желтоватыми блестящими глазами.

В наступившей тишине отчетливо послышалось шуршание динамиков. На светящемся экране компьютера поверх красных цифр 23:28 всплыло диалоговое окно:

ВОСПРОИЗВЕСТИ ДАЛЕЕ?

Воспроизвести / Отмена

Сама собой нажалась кнопка «Воспроизвести», и в полноэкранном режиме развернулся показ американского фильма, старого, черно-белого. Марьяна вспомнила, что смотрела это кино совсем недавно и долго не могла уснуть после просмотра.

Фильм включился не с начала, а где-то с середины, с момента беседы. В гостиной разговаривали двое: мужчина и женщина, их общение отдавало неловкостью. Женщина ела сэндвич, а мужчина сидел напротив и любовался ею.

– Мы все в своих ловушках. Застряли, – сказал он, и пока он это произносил, женщина менялась в лице, ее глаза наполнялись тоской. – И никто из нас не может выбраться. Мы карабкаемся, цепляемся… но только за воздух, только друг за друга. И в результате стоим на месте.

– Иногда мы охотно попадаем в эти ловушки, – ответила женщина.

Экран монитора потемнел, на нем вспыхнули красные цифры 23:30. Динамики выдали щелчок, скрежет и вновь воспроизвели слова женщины:

«Иногда мы охотно попадаем в эти ловушки».

И снова:

«Иногда мы охотно попадаем в эти ловушки».

И еще, вперемешку с помехами:

«Иногда… хш-ш-ш-ш… попадаем в с-с-с-с… ловушки… Мари-и-и-и-и-и-и».

К окну снаружи прильнул силуэт девочки, ударил кулаком в стекло, и оно треснуло.

Марьяна с криком принялась оттаскивать кровать, чтобы выбежать из комнаты, но мебель будто приросла к полу, не поддавалась. А девочка тем временем уже разбила окно и на четвереньках, как животное, перелезала через стол, свалив компьютерный монитор на пол. Под ее ладонями и громоздкими резиновыми сапогами хрустели стекла.

Запах гнили и тины ударил в нос.

Со всей силы навалившись на спинку кровати, Марьяна наконец сдвинула ее. И тут в левое бедро ей вонзились ногти – девочка потянула ее к себе.

– Ста-а-а-ас! – заорала Марьяна. – Ста-а-ас, помоги-и-и!

Девочка, невероятно сильная, отшвырнула ее к стене, и, пока Марьяна приходила в себя, присела рядом на корточки и принялась выцарапывать ногтями что-то на паркетных досках.

Скрип ее ногтей причинял Марьяне боль, будто царапали не паркет, а ее кожу. Потом девочка поднялась во весь рост, схватила стонущую Марьяну за волосы и ткнула в пол, как тычут щенка в свои же экскременты.

«Ищи виновного» – вот что было нацарапано на паркете.

Марьяна подняла взгляд на распухшее сизо-сиреневое лицо Полины.

– Это все ты… устроила? – прошептала она.

Полина улыбнулась, меж ее губ мелькнула беззубая мертвая чернота.

Марьяна не сразу заметила, что позади девочки стоит еще одна, намного младше, в разодранном розовом платье. Тоже мертвая.

С ее лица наполовину слезла гнилая кожа. Когда-то, еще при жизни, несчастная была блондинкой, это точно, но сейчас ее грязные патлы свисали на одно плечо, а шея была перевязана голубым бантом. Он был как новый, будто его сорвали с головы другого, еще живого ребенка совсем недавно…

Пока Полина держала Марьяну за волосы, вторая девочка наклонилась ближе и прохрипела, отвечая на вопрос вместо немой подруги:

– Конечно, это она устроила. А кто ж еще? Отныне такое будет происходить с тобой каждый вечер. Наслаждайся Гулом смерти, подруга. И если ты, мерзкая тварь, не начнешь искать того, кого нужно найти, мы сделаем так, чтобы Оборотень пришел к тебе снова. Я знаю, ты постоянно думаешь о нем, грязная шлюха. Уж я-то знаю, о-о, знаю, чего ты боишься… малолетняя дрянь…

Девочка засмеялась приятным мелодичным смехом, и Марьяну осенило.

– Лида?

Смех оборвался.

– Как я выгляжу? – улыбнулась девочка. – Это платье совсем новое, я надела его в первый раз на твой день рождения. Если бы не ты и не твой праздник, я была бы жива, грязная тварь. Я была бы жива! Это твои родители позвали того аниматора, но знаешь, я уже нашла его… Не носить парню больше свой плюшевый костюмчик и маску Пятачка, не развлекать детишек на праздниках и не насиловать их. А хочешь, я расскажу, что он сделал со мной в тот вечер? Рассказать тебе? А может, лучше показать? Хочешь, я покажу тебе, что он сделал со мной?

Мертвая полуистлевшая рука развязала голубой бант на шее, и тот скользнул к ногам девочки.

– Как тебе, подруга? Он задушил меня. – На шее мертвой Лиды багровели пятна. – Он задушил меня, ты видишь? Видишь? А ты стояла и смотрела, как он душит меня. Ты ничего не сделала, паршивая тварь! Ты не спасла меня!

Кто-то забарабанил в дверь. Из коридора послышался глухой голос Стаса:

– Мари! Открой!

Полина отпустила волосы Марьяны, обернулась, сделала быстрый жест рукой, словно отмахнулась от мухи, – и кровать, заскрежетав, сдвинулась в угол.

С громким стуком распахнулась дверь, Стас ворвался в комнату. Ни Полины, ни Лиды здесь уже не было.

Марьяна полусидела-полулежала, навалившись спиной на стену, ее трясло от ужаса и боли. Она искала глазами свиную голову, искала Оборотня, но это был всего лишь Платов.

Парень кинулся к ней.

– Мари, ты ранена?

– Я ее видела… видела… – прошептала она.

– Полину?

– Я думала, она убьет меня. И Лида…

Стас попытался приподнять Марьяну, но она застонала:

– Нет, убери… убери свои руки. Не трогай меня… не трогай… уйди от меня…

От его прикосновений, его близости, запаха его пота, крови и вида его испачканной изорванной рубашки подступила тошнота. Перед глазами заплясала, заулыбалась та самая свиная голова, уши сдавил тяжелый шепот: «Дай мне тебя потрогать, Мари… Мари… скорее…».

Она обхватила голову ладонями и зажмурилась – шепот исчез.

Платов бросил попытки помочь, но остался сидеть на полу рядом с Марьяной.

– А я проснулся в гостиной, – тихо сообщил он. Его спокойный голос заставил Марьяну открыть глаза и взглянуть на него. – Я плавал в каком-то бреду, – продолжал он, – и так было больно, будто меня резали на части. Потом очнулся… услышал твой крик и побежал сюда.

Наверняка Стас помнил больше подробностей, чем решил поведать, помнил тяжесть свиной головы на своих плечах, помнил долгие и болезненные конвульсии на полу гостиной. Возможно, он помнил и то, как произносил мерзкое: «Дай мне тебя потрогать, Мари». Просто не хотел ей об этом напоминать.

Он провел пальцем по надписи «Ищи виновного».

– Она злится. И в следующий раз сделает что-нибудь пострашнее. – Он сглотнул. – Хотя куда еще страшнее? И я не хочу пережить это еще раз.

Марьяна оглядела его ссутуленные плечи.

– Было больно? – спросила она у Стаса, поймав его взгляд.

От ее вопроса он поморщился и опять сглотнул.

– Ты о чем?

Он прекрасно понял, о чем она говорила.

– Когда ты превращался… в это, тебе было больно?

– По десятибалльной шкале? – уточнил он. В его воспаленных глазах отразилась пережитая мука. – На восьмерку.

Марьяна не ответила, но ощутила вину, ведь именно она превратила его в чудовище. Он стал Оборотнем прямо на ее глазах, она словно хотела его таким увидеть. И увидела. Он говорил эти мерзкие вещи только потому, что она ждала, что когда-нибудь кто-то скажет ей их в лицо, а потом навалится… навалится, прижмет к полу… как когда-то сделал Оборотень с Лидой Ларионовой… только хуже, во сто крат хуже.

– Дашь мне прослушать ту магнитофонную запись? – Марьяна резко сменила тему разговора.

– Конечно, – с готовностью кивнул Стас. – Завтра с утра загляну в деканат, а потом послушаем вместе.

– В деканат? Ты учишься?

Платов помрачнел, глянул на нее, наморщив лоб.

– А ты думала, чем я занимаюсь? Людей на улице граблю?

Марьяна покачала головой.

– Я о тебе не думала, Стас.

Это была ложь. Она думала о нем.

Не так, как думает влюбленная дурочка, нет. Ее мысли возвращались к Стасу Платову всякий раз, когда она готовилась к близости с кем-нибудь. И вспоминала она одноклассника лишь со страхом и ненавистью.

Парней в ее жизни за последние пять лет было не так уж и много – трое. С одним она познакомилась в вузе, в библиотеке, когда готовила доклад по истории отечественной журналистики. Он учился с Марьяной на одном факультете, только на курс старше. Они понравились друг другу с первого взгляда, но отношения их вышли на редкость нервными, быстрыми и болезненными. Через неделю они расстались.

Со вторым все оказалось сложнее, хоть и продлилось чуть дольше, но закончилось так же: она ушла, сказав, что полюбила другого. Третий повторил участь второго.

На самом деле настоящей причиной ее ухода всегда становилось неприятие физической близости. Как только дело доходило до постели, Марьяна сбегала. Она не переносила интимных прикосновений, не желала любовных игр, плотских удовольствий и оргазма. Она даже поцелуи еле терпела.

И в этой беспощадной неполноценности, в этой фригидности она винила ненавистного Стаса Платова. Что с ней случилось тогда, в его комнате? Почему, испугавшись, она перестала быть нормальной девушкой, как другие? Почему Оборотень стал видеться ей чаще?

– Стас, надо найти того, кто нужен Полине, – сказала Марьяна. – Нужно сделать все, что в наших силах, Стас. Ты слышишь?

Платов провел пятерней по коротким светлым волосам, опустил взгляд на надпись «Ищи виновного» и кивнул. Полина со всей серьезностью дала им понять: если они не начнут искать виновника ее смерти, им не поздоровится. И неважно, какие у них отношения.

В коридоре загремело – что-то упало и разбилось.

А потом грохот заполонил квартиру, будто кто-то принялся колотить о пол чашку за чашкой, блюдце за блюдцем, раскидывал столовые приборы, швыряя их в стены.

– Это на кухне… – Стас вскочил с пола, закрыл дверь и повернул ключ.

Шум стих, раздались негромкие, но отчетливые шаги. Кто-то встал перед дверью комнаты с той стороны и постучал. Размеренно, через равные паузы, три раза.

Тук-тук-тук.

Из-под двери шепнули:

– Раз, два, три-и. Угадай – или умри-и.

Марьяне показалось, что Стас, услышав пугающую фразу, что-то вспомнил.

Он мотнул головой, словно пытался вытряхнуть из нее дурные мысли. Судя по выражению ужаса на его лице, там, за дверью, ждало что-то опасное, что-то непобедимое и отвратительное.

От боли и страха Марьяна не могла оторвать себя от стены. Она так надеялась, что кошмар закончился, но нет – бесконечная ночь ада продолжалась.

* * *

Стас, казалось, пребывал в растерянности, в когнитивном анабиозе: тер лоб, уставившись на дверь, и хмурился, словно силился понять, какого черта он здесь делает. И прежде чем Марьяна успела его окликнуть, выдал замогильным голосом:

– Это игра. Это детская игра.

Стас оглянулся, и от его взгляда Марьяну бросило в холод. Он прижал палец к губам, прося девушку о молчании.

– Странная игра, но она нам нравилась, – сказал он, глядя куда-то мимо нее, сквозь нее, куда-то в прошлое. – Мы играли в эту игру в детстве. «Раз, два, три. Угадай – или умри» – так мы говорили.

Марьяна открыла рот, чтобы ответить, но Стас приложил палец к губам.

Она кивнула, оперлась на ладони в попытке подняться. Пальцы стали влажными и скользкими, левая нога онемела, но Стас не догадался помочь Марьяне подняться – ни одна эмоция не отразилась на его лице.

Он продолжал вспоминать:

– Да, мы так и говорили: «Угадай – или умри». Дети часто пускают смерть в свои игры, вот и мы пускали. Никто, конечно, не умирал, если не угадывал. Давалось два «стука» на ошибку. На третий «стук» ты должен был угадать.

Марьяна нахмурилась, давая понять, что не уловила смысла игры.

– Игрок становился с одной стороны двери, все остальные – с другой, – пояснил Стас. – Игрок кричал: «Раз, два, три. Угадай – или умри», и кто-то стучал в дверь. После первого «стука» игрок называл чье-нибудь имя. Если он ошибался, то стучали второй раз, и игрок снова пытался угадать стучавшего. Если не угадывал, то ждал третьего «стука». Если и после него игрок называл неверное имя, то проигрывал и якобы умирал. Ну а если угадывал, то умирал тот, кто стучал в дверь.

Марьяна поморщилась.

– Согласен. Совершенно глупая игра. Но, – Стас посмотрел на дверь, – мы были маленькими и глупыми. И мне кажется, сейчас там стоит игрок, он хочет угадать, кто находится в комнате. Если он угадает, то кто-то из нас умрет в игре, а именно тот, кто постучит в дверь. Умрет по-настоящему.

Она уловила в голосе Стаса страх, еле различимый, но сильный. Тревога передалась и ей.

– У нас есть шанс. Тот, кто за дверью, думает, что я один его слышу. – Стас наконец помог Марьяне подняться на ноги. – Есть идея, – зашептал он ей на ухо. – Если ты будешь молчать, он ни за что не угадает тебя. Сделаем так: я говорю, а ты молча стучишь в дверь. Только не издавай ни звука, будто немая. Согласна?

Марьяна округлила глаза, выражая свое возмущение: вместо того, чтобы самому разобраться со смертельной игрой, Платов заставляет ее сделать это.

– Доверься мне. Хоть раз в жизни доверься мне, – взмолился он.

Она отрицательно покачала головой.

– Ты должна, – потребовал Стас.

В его голосе появилась сталь, лицо словно потемнело, отразив решимость, угрозу и нетерпение – все эти эмоции Марьяна уже наблюдала, когда он навалился на нее в этой самой комнате пять лет назад.

Платов наклонился к уху Марьяны.

– Если в дверь постучу я, игрок угадает меня сразу. А потом войдет сюда. Ты хочешь, чтобы он вошел?

Стас опять подавлял ее.

– Раз, два, три, – донесся тягучий шепот из коридора. – Угадай – или умри-и-и.

Марьяна сжала кулаки.

И кивнула, соглашаясь подчиниться. В этот момент она ненавидела Платова еще сильнее. Он пугал ее уверенностью и внезапно вспыхнувшим волчьим азартом. Он просил ее пойти на смертельный риск, он снова заставлял ее делать то, чего она не хотела и даже не до конца понимала.

Стас встал перед дверью и громко произнес:

– Начали. Раз!

Марьяна сжала дрожащие пальцы в кулак и ударила костяшками по двери. Послышался скрип – кто-то принялся скрести ногтем с той стороны.

– Е-о-о-ож-ж-ж-ш-ш… – прошипело из коридора.

Услышав это слово, Стас разом побледнел.

– Еж, трусливый еж… – Шипенье нарастало. – Иди к нам, мы ждем тебя, все мы хотим, чтобы ты перестал бояться… ты ведь напуган? Напуган? Мы знаем, о-о, мы знаем, как ты боишься. Мерзкий трус и убийца… убийца и тру-у-ус… я чувствую, как трясутся твои поджилки… но мы прощаем тебя… выходи, Еж…

Стас заставил себя ответить:

– Не угадал. Два.

Марьяна ударила в дверь, после чего наступила тишина, скрежет стих.

Она посмотрела на Стаса. Его лицо покрывала испарина, шея напряглась, на висках бились голубые вены.

– Еж, мы знаем, что это ты! – крикнул кто-то. Крикнул истерично, надрывно, словно еле сдерживаясь, чтобы не выломать дверь. – Ты ведь один, мы знаем! Ты один, и тебе страшно… страшно… стра-а-ашно… – Оно завыло, и в узкую щель у пола полезли тонкие черные пальцы. – Стра-а-ашно, стра-а-ашно… маленький испуганный Еж… маленький… маленький… Еж-ж-ш-ш-ш… А мы здесь ничего не боимся, присоединяйся к нам, маленький Еж, мы примем тебя. – Оно закричало: – Примем тебя в свои объятия! Выходи к нам! Выходи, мелкий сукин сын! Ты все равно никого не спасешь, ничтожный трус!

Пальцы застучали, заскребли о пол. Дверь заскрипела. Это случилось так неожиданно, что Марьяна отскочила, но Стас остался на месте. Не отошел даже после того, как его ступню черкнул подгнивший ноготь.

– Не угадал, – произнес Платов. – Три.

Марьяна заставила себя приблизиться к двери и стукнула по ней еще раз.

Черные пальцы юркнули обратно, и кто-то начал до хруста долбить в дверь. Вот теперь Стас попятился, как и Марьяна. Они отошли к середине комнаты и, стоя плечом к плечу, смотрели на дребезжащую под ударами поверхность двери.

– Стас, открой! – потребовал басовитый мужской голос. На «й» он словно щелкнул и переключился, и следом послышался уже женский, мелодичный: – Стасик, милый. Мы знаем, это ты… ты должен нам открыть… мы поможем тебе найти то, что ты ищешь. Только открой нам. Открой! Я возмущена твоим поведением! Ты снова взялся за старое? Так нельзя! Ты огорчаешь меня! Зачем только я с тобой связалась? Надо было оставить тебя там! Там! Ты мне не нужен! Убирайся! Выкормыш!

Марьяна услышала, как хрустнули костяшки в кулаках Стаса.

– Ты проиграл и умер, – сказал он. – Проиграл и умер, – повторил еще раз, словно хотел убедить в этом в первую очередь себя, и добавил сквозь зубы: – Потому что я не один тебя слышу. Ты ошибся, ублюдок.

Из-под двери послышался короткий прерывистый смех, детский, тонкоголосый. Раздались шаги, сначала в коридоре, потом в прихожей. Звук удалялся: неизвестный покидал квартиру.

После того как хлопнула входная дверь, все стихло.

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем Марьяна дотронулась до лба, стирая жгучий пот пальцами.

– Кажется, ушел, – прошептал Стас.

Он успел лишь нервно ей улыбнуться, после чего захрипел и без чувств повалился на пол, с грохотом опрокинув за собой стул.

– Стас? – Марьяна перепугалась. – Стас!

Тут она сама ощутила сильный приступ удушья, обхватила горло руками, вдохнула горячий воздух комнаты и потеряла сознание.

* * *

В чувство ее привела боль, пронзившая левую ногу.

С резким вдохом Марьяна села на полу и несколько секунд моргала, уставившись перед собой и наблюдая, как крутится комната.

Связанный скотчем по рукам и ногам, в метре от Марьяны лежал Платов. Он не двигался, его голова была запрокинута, глаза оставались закрытыми.

Марьяна разжала липкие пальцы, осмотрела руки: ладони были красными, словно их опускали в ведро с густой гуашью. Рукава кофты и левая штанина джинсов пропитались кровью.

Она поднялась на ноги. Еще раз бросила взгляд на неподвижного Стаса и трясущимися пальцами сняла с себя кофту, затем – джинсы. Бросила одежду на пол. Оставшись в измазанном кровью нижнем белье, она прошла к шкафу-купе с зеркалом и повернулась к нему левым боком.

Собственное отражение заставило ее замереть от ужаса.

По ягодице и вниз, по задней части бедра до самого сгиба под коленом, тянулись четыре полосы, оставленные ногтями. Из ран все еще сочилась кровь, собиралась в кривые бордовые ручейки, и те текли вниз, по голени, заливая ступню.

Боже, теперь на ней останутся эти жуткие, как от шрапнели, рубцы.

Марьяна часто заморгала, сгоняя слезы, но они все равно застилали глаза. Она прижала трясущуюся ладонь ко рту и тут же ощутила на губах вкус собственной крови.

С пола послышался сдавленный кашель, Платов прохрипел:

– Марьяна…

Тон его голоса показался ей слишком тревожным.

Марьяна не ответила. Она как завороженная смотрела на свое изуродованное тело.

– Марьяна, – снова позвал Стас, задергавшись, связанный и беспомощный. – Черт, Мари, где ты?

Она взглянула на него через зеркало. Платов кое-как перекатился на бок.

– Господи, Мари… – выдохнул он, увидев девушку.

Марьяна молчала.

– Нужно что-то сделать. Развяжи меня, развяжи. Вон там… в верхнем ящике, есть ножницы.

Она неспешно, как сомнамбула, подошла к столу, выдвинула ящик, взяла ножницы. Потом долго на них смотрела, словно не могла понять, что конкретно держит в руках. В ушах в это время раздавались голоса, потусторонний шум обрушивался на ее разум волнами, отступал и наваливался на сознание.

– Марьяна? – забеспокоился Стас.

Она обернулась, медленно развела лезвия ножниц.

– В чем дело? Ты можешь быстрее? – Как ни странно, голос Платова стал холодным и отстраненным.

Каких невероятных усилий ему это стоило, Марьяна поняла по его глазам. И это ледяное безразличие выдернуло ее из странного состояния. С нее, словно по щелчку пальца, сняли заклятие безумия и ужаса.

Она глубоко вдохнула и на выдохе произнесла лишь:

– Сейчас.

Марьяна молча подошла к Стасу, разрезала скотч на его руках и ногах. Все сделала так, будто это не она, а ее флегматичная и выдержанная половина. В то время как вторая половина, истеричная и глупая, продолжала паниковать: она истекает кровью и вот-вот потеряет рассудок.

– Пошли в ванную, – пропыхтел Стас, поднимаясь, забирая у нее ножницы и швыряя их на кровать.

Он сделал вид, что не испугался, но Марьяна заметила, как дрожат его пальцы.

Чтобы скрыть панику и страх, она фыркнула:

– Засунь свою ванную знаешь куда?..

– А что ты собираешься делать? Так ходить? – Он произнес это резко, осуждающе, в своей любимой манере за вопросом скрывать напор и принуждение. Сдвинул дверцу шкафа-купе и сдернул с плечиков серый махровый халат. Сунул Марьяне в ослабевшие руки и велел: – Надень.

Она чуть помедлила, но все же взяла халат. Накинула его, ощущая на себе характерный запах мужского геля для душа. Стас взял ее за руку, высунулся в коридор и, убедившись, что матери нет ни на кухне, ни в коридоре (она смотрела телевизор в гостиной), быстро повел Марьяну в ванную.

Глава 7. Театр смерти

Это выглядело по крайней мере любопытным.

От пережитого ужаса Марьяна, казалось, не до конца осознавала, что сейчас происходит. А происходило что-то даже более нереальное, чем сегодняшний Гул смерти.

– Послушай, Мари… – не своим голосом начал Стас.

– Надо было сразу тебе поверить, и ничего бы этого не случилось, – перебила Марьяна. – Полина намеренно меня изуродовала, в назидание. А ведь она моя тетя, родная тетя. – Она сказала это, глядя на белую матовую дверь перед носом, будто обращалась именно к ней.

Девушка стояла к Стасу спиной, приподняв подол халата, а Стас сидел на краю ванны и обрабатывал перекисью водорода четыре глубокие полосы на ее бедре. Они тянулись от середины левой ягодицы до коленного сгиба.

Кровь в ранах свертывалась и текла уже не так обильно, как пару минут назад, но Марьяна вздрагивала всякий раз, когда Стас касался ее кожи ватными дисками. А он, чтобы не углубляться в свои ощущения от происходящего, пытался хоть как-то поддерживать разговор, правда, собственный голос не желал ему подчиняться.

Он даже не мог припомнить, когда в последний раз был так возбужден и подавлен одновременно. Настолько сильным был контраст в чувствах и ощущениях.

Марьяна Михайлова, ворвавшаяся в его жизнь, задравшая халат и оголившая ягодицы перед его носом, вызывала настоящую бурю смятения.

«Она заметит, как ты напрягаешься, – подумал он. – Она заметит и все поймет, как только ты скажешь хоть слово, а потом испугается тебя, потому что решит, что ты опять собираешься на нее напасть».

Он оглядел ее бежевые трусики в пятнах крови, очертил взглядом округлости ягодиц и прокашлялся.

– Они придут еще.

– Они?

– Ну да. – Стас замялся: говорить это слово или нет, но все же решил произнести: – Мертвецы.

– Господи, а может, мы просто сошли с ума? – тихо спросила Марьяна.

Стас не стал скрывать открывшейся ему правды.

– То, что случилось с нами сегодня, – не галлюцинация и не сон, а нечто реальное, только существующее где-то параллельно… мне так кажется. Мы просто получили туда доступ. Мы слышим и видим их, а они слышат и видят нас. В такие моменты между нами нет никакой границы. И время, кстати… время там длится дольше в шестьдесят раз. Здесь проходит минута, а там целый час. И за этот час мертвецы могут убить нас по-настоящему.

– Да, я это испытала на собственной… заднице, – без капли иронии заметила Марьяна. – Но мне нужно время, чтобы в это поверить. Знаешь, что еще странно? Почему Полина сразу не пришла ко мне, ведь я ее родственница, почему она обратилась к тебе?

– Не знаю. Мне показалось, что она не ожидала меня увидеть тогда, в первый раз. И ее требование найти виновного было спонтанным, если можно такое говорить о мертвецах.

Стас третий раз за минуту произнес слово «мертвецы». От него во рту становилось кисло и хотелось сплюнуть.

– И если мы сделаем то, что они хотят, то они оставят нас в покое, да? – Марьяна коротко вдохнула и выдохнула, справляясь с дрожью в голосе.

– Они обещали, – ответил Стас.

Девушка посмотрела на него через плечо.

– Обещали? Тебе?

Стас взглянул Марьяне в глаза. Ему пришлось признаться.

– Я давно их слышу. С детства. Но хозяев голосов увидел впервые. Я думал, что это пройдет, но… не прошло.

– Давно? Ты говорил кому-нибудь, что слышишь… их? – Девушка не смогла скрыть ужаса.

А Стасу вдруг захотелось рассмеяться.

– И как ты себе это представляешь? «Эй, ребят, я слышу голоса из сливного отверстия в ванной. Вы еще хотите со мной общаться?»

Марьяна отвернулась и снова уставилась на дверь. Послышался ее глухой голос:

– Когда мы с тобой дружили… ну… тогда… еще в школе… ты тоже их слышал?

– Слышал.

Его ответ, вполне очевидный и прямой, заставил Марьяну вздрогнуть. Но она ничего не сказала.

– Ты ведь всегда знала, что я психопат. Сама же утверждала, – нервно усмехнулся Стас, хотя ничего смешного в своих словах не находил.

Он обработал раны Марьяны и принялся обвязывать ее бедро бинтом, слой за слоем, осторожно и даже излишне медленно, словно наслаждаясь процессом и открывшимся видом.

Руки делали это сами собой, механически, а вот мысли крутились вокруг одного и того же: «Она заметит, как ты напрягаешься, заметит, заметит».

Когда он наконец закончил с перевязкой, девушка опустила халат и даже снизошла до слов благодарности. А потом, помедлив, сказала:

– Стас, мне нужно смыть с себя кровь. И если тебе не сложно, то… останься здесь… пожалуйста. Мне не по себе. – Лицо девушки было серьезным и мрачным. Она опустила глаза и добавила, явно делая над собой усилие: – Просто отвернись, это займет буквально пять минут.

Недюжинным усилием воли Стас сохранил на лице отстраненное выражение. Заметила ли Марьяна, что его напряжение достигло предела? Все это казалось нереальным, провокационно-нездоровым: пару часов назад Марьяна готова была посадить Стаса в тюрьму за домогательства и убийство, а сейчас вот так легко собралась обнажиться за его спиной. Что же страх делает с людьми и их принципами?..

– Хорошо, – ответил он севшим голосом, отворачиваясь лицом к двери.

Он старался не ловить звуки, но они сами собой достигали ушей.

Стас оглядел белую поверхность двери и неслышно выдохнул. Казалось, спиной, затылком и задней стороной шеи он ощущал невидимый пар, исходящий от влажной кожи стоящей в ванне девушки.

– Почти все, – услышал он голос Марьяны совсем близко. Так близко, что по телу пронеслась легкая дрожь. – Еще минуту.

– Может, рану врачу показать?

– Нет, не нужно. Я заклею пластырем, когда чуть подсохнет. – В голосе Марьяны чувствовалось напряжение и смущение. – Все… можно больше не отворачиваться.

Стас повернулся к девушке. Она натянуто улыбалась, утопая в его сером халате, а в руках комкала нижнее белье.

– Это надо выбросить.

Стас кивнул. Он надеялся, что его лицо все еще хранит маску отстраненности.

– Ладно, ты иди, я догоню через пару минут. Возьми пока что-нибудь из моей одежды в шкафу.

– Я вызову такси. – Девушка тоже кивнула и тихо, на цыпочках, вышла из ванной.

Как только дверь за ней закрылась, Стас щелкнул замком и склонился над раковиной.

Несколько минут он не мог заставить себя открыть кран, и впервые его останавливал не страх перед водой. Боязнь неожиданно отошла на второй план. Он даже поймал себя на мысли, что ему хочется, чтобы ненавистная жидкость, обжигающе стылая, пролилась на него и забрала ноющий жар тела, снова сделав его спокойным.

Он включил воду и быстро ополоснул лицо.

Постоял еще с минуту, разглядывая в зеркале серые круги под глазами, и покинул ванную с ощущением моральной тяжести, будто знал о конце света, но был не в силах оттянуть его приход.

* * *

В коридоре он столкнулся с матерью.

– Я так рада, что вы помирились, – с улыбкой прошептала она. – Марьяна останется у нас ночевать?

Стас на секунду замер. Ему пришла в голову идея, не слишком позитивная, но все же она могла хоть немного разрядить обстановку и помочь пережить следующий Гул смерти, если он настанет.

– Не знаю, может быть, – уклонился он от внятного ответа.

Мать расцвела.

– Я заварила свежий чай. В холодильнике есть оладьи, если захотите перекусить.

Стас ничего не сказал, но улыбнулся.

Почему-то к другим его девушкам мать не относилась так трепетно. Даже к Жанне, с которой Стас встречался уже больше полугода, что для него почти рекорд (странно, что мать вообще о Жанне не спросила, будто ее и не существовало).

Он прошел в комнату, внешне спокойный и сдержанный.

Марьяна стояла у кровати и разглядывала что-то в своем телефоне. Она надела черную футболку Стаса с надписью Terrarium и старые спортивные брюки с белыми лампасами. Хоть Марьяна и была заметно пышнее в бедрах и груди, чем Жанна (Стас успел разглядеть фигуру Михайловой, пока обрабатывал ей рану), его одежда висела на ней как балахон.

– Ты должна остаться у меня, – сказал он, с удивлением отмечая, как властно и безапелляционно прозвучали его слова. – Домой я отвезу тебя утром.

Реакция Марьяны не заставила себя ждать – она рассердилась.

– Платов, ты в своем уме? Ты же видишь, что я уже ухожу. Такси внизу ждет.

– Отпускай таксиста и оставайся. – Стас закрыл собой выход. – Нужно, чтобы ты перестала думать, что я для тебя опасен, что я убил Бежова, что я насильник и маньяк. Иначе следующий Гул мы не переживем. Нужно это исправить.

Своим сумбурным откровением он получил обратный эффект: в глазах Марьяны снова появились тревога и недоверие.

– Стас, ты ничего не исправишь. Нельзя исправить то, что уже произошло.

– Но Бежов…

– А что Бежов? Он умер, его нет. Смерть вообще исправить невозможно.

– Я понимаю, но… погоди. – Стас поспешил к столу и сел за компьютер. – Ты должна кое-что увидеть. Я надеялся, что не покажу это никому, но, видимо, придется.

В папку под названием «Лекция. Римское право» он не заглядывал больше четырех лет, но пароль от нее помнил наизусть: Mortis150614. Здесь лежал только один видеофайл.

Стас запустил его и тут же поставил на паузу.

– Это видео достать было не так уж и сложно. Всего-то месяц слежки за Егором, гематома коленного сустава и два сломанных в драке пальца. – Он встал из-за стола и повернулся к экрану спиной: когда-то он посмотрел это видео не меньше сотни раз, но теперь желания пересматривать его не возникло. – Что ж, Марьяна. Таким ты меня еще не видела, – добавил он сухо.

Не проронив ни слова, Марьяна села за стол.

Стас внутренне напрягся. Его мозг, услышав знакомые голоса из прошлого, каруселью начал выдавать забытые картины, словно показывал театральную постановку прямо в голове.

Акт первый. Запугивание

Бежов: «Не подходи больше к Марьяне, понял? Если я увижу тебя рядом с ней, то… то… то мы тебя утопим. А теперь кидайте его, пусть все знают, что Платов не такой крутой, как они думают».

Пауза. Неприятный птичий хохоток Егора за кадром.

И басовитый голос тяжеловеса Скрипача: «Без проблем».

Звуки возни. Тяжелое дыхание Стаса.

Бежов: «Нет, погодите. Дайте и я поучаствую».

Опять возня и надрывный выкрик Стаса, отчаянный, вперемешку со слезами: «Отвалите, уроды!»

Гогот, плеск воды и топот. Конвульсивные хрипы, а следом – тягучий стон.

И опять выкрики Стаса: «Оставьте меня! Оставьте, пожалуйста! Не надо, нет! – Резкий переход на шепот: – Пожалуйста… пожалуйста, не надо, господи… делайте все что угодно, только не это… пожалуйста…»

Смех. Чистый, серебристый смех еще не окрепших, почти детских голосов.

Акт второй. Наказание

Бежов: «Ха, Платов, ты б себя видел. – Опять смех. – Егор, сними его на видео, такое не каждый день случается».

Звонкий, надменный голос Егора за кадром: «Да уже снимаю!»

И опять прерывистое дыхание, хрипы и мольбы Стаса. В голосе слезы: «Не надо, не надо… пожалуйста, не надо… нет, нет…»

Звуки торопливых шагов.

Кульминация.

Команда Егора – судьи и палача: «Кидайте!»

Громкий всплеск, бульканье, хохот и вскрик – все перемешалось, словно в косичку переплелись чужеродные звуковые дорожки.

Тишина.

Акт третий. Смерть

Егор, тревожно: «Э, Андрюха… Ты чего? Вставай…»

Суета, звук быстрых шагов по песку. Снова всплеск воды.

Скрипач, кряхтит: «Сейчас подниму его. Андрюха, валить надо, слышишь? Пусть Платов барахтается, он, наверное, обделался со страха. Ты же этого хотел? Эй?.. Эй! Егор, он не дышит, Егор… черт, тут кровь… тут кровь… у него на башке…»

Снова всплеск.

Егор, твердо и холодно: «Оставьте его. Все подумают, что Платов и Бежов девку свою не поделили и разодрались».

Детский выкрик издалека: «Вы что, не видите? Он же не всплывает!»

Егор: «А ну, скрылись отсюда, дуры! Если кому пикнете, я вас найду и утоплю, поняли?»

И снова девчонка: «Ваш друг! Ваш друг захлебнулся! Вытаскивайте его!»

Егор, шепотом: «Уходим. Они сами «Скорую» вызовут, а нам лучше валить».

Долгий выдох.

Конец записи.

ЗАНАВЕС.

* * *

Стас ждал, пока Марьяна заговорит, но она молчала.

Он повернулся к экрану лицом, девушка не моргая смотрела в окно. Потом встала, прошла мимо Стаса к своей сумочке, что лежала на стуле, и вынула телефон.

– Отмените такси, пожалуйста, – сказала она в трубку. Положила телефон обратно в сумку и обернулась на Стаса. – Почему ты мне не показал это раньше?

Тот усмехнулся.

– Мари, мне было пятнадцать. В первую очередь я думал об имидже, а не о справедливости. Решил, что уж лучше ты будешь считать меня ублюдком, чем человеком, который плачет на глазах у своих врагов и настолько боится воды, что не может собой управлять.

– Значит, Андрей… – Она помедлила с выводом. – Значит, Андрей умер не так, как я думала, не от твоей руки? Он упал и ударился о камень? Несчастный случай?

Внутри Стаса взбеленилась совесть, заколотила молоточками, заверещала: «Да какой же это несчастный случай?»

– Несчастный случай, – тихо подтвердил Стас.

Марьяна подошла к столу, взяла блокнот с рисунками и перелистнула пару страниц.

– Вот почему вода. – Впервые в ее голосе не было ни страха, ни тревоги, ни усмешки, ни злости. – Как же это примитивно и объяснимо. Почему мы ищем зло там, где его нет, но, казалось бы, где оно должно быть… в то время как Стас Платов просто боится воды… – Марьяна отложила блокнот. – Значит, кроме Андрея Бежова, был замешан еще и твой брат? Почему ты никому не сказал о нем?

– У меня были с ним личные счеты.

Девушка посмотрела ему в глаза, прищурилась.

– И что? Расквитался?

– Расквитался. – Он отвел взгляд в сторону. – Ударил его по больному. После этого он от меня отстал.

– А где Егор сейчас?

– В Москве учится, в консерватории. – Стас вздохнул. – Я бы не показал тебе это видео, если бы не сегодняшний Гул и не твой электрошокер. В конце концов, я хочу, чтобы ты перестала думать, что я для тебя опасен. Я не так крут, как ты раньше считала. Но в любом случае вся эта история…

– Слушай, может, перекусим? – перебила Марьяна.

– Ну… – Стас даже растерялся. – Пиццу заказать? Или ты куда-то хочешь сходить?

Марьяна улыбнулась, но в ее улыбке было мало радости, лишь облегчение.

– Я хочу сходить к тебе на кухню. Есть хочется.

Они просидели на кухне два часа.

Враждебность Марьяны отступила. Растрепанная, в одежде на три размера больше, она уничтожала оладьи одну за другой, будто не ела неделю, и казалась такой уютной, безмятежной.

Стас с ноющим чувством тоски за ней наблюдал. Сегодня утром он даже не посмел бы предположить, что Марьяна Михайлова будет сидеть на его кухне, в его одежде, уплетать оладьи и делать вид, что не планировала придушить его подручными средствами.

– Стас, ты знаешь… – Марьяна покосилась на холодильник. – Я заметила у тебя вино в дверце холодильника. И… если можно…

Он кивнул, не дав ей договорить.

Выпить – вполне нормальная реакция человека, пережившего кошмар с мертвецами. Стас бы и сам не отказался расслабиться и забыться. Он достал из шкафа бокал, а из холодильника – уже открытую бутылку белого сухого рислинга, что остался от празднования дня рождения матери и стоял уже пару дней. Его принесла тетя Тамара, и несложно было догадаться, что напиток далеко не из простых и дешевых.

Стас налил в бокал вина приятного соломенного цвета и подал Марьяне.

Уже собрался убрать бутылку обратно в холодильник, но девушка попросила:

– Оставь. – Потом забрала бутылку из рук Стаса, долила вина в бокал, наполнив тот до краев, и поставила бутылку на стол рядом с собой. – За жизнь! – С этими словами Марьяна осушила бокал залпом, даже не поморщилась.

Видимо, сильно она напугалась.

Лицо Марьяны словно окаменело. Она налила еще один бокал вина и опять выпила до дна, буквально в несколько глотков.

– Может, закусишь? – Стас усмехнулся, усаживаясь за стол напротив Марьяны.

Наблюдать за тем, как она напивается на его кухне, было забавно и даже доставляло глупое неуместное удовольствие. Подобное поведение никак не вязалось с тем образом правильной девочки, что Стас хранил в памяти с момента окончания школы.

Марьяна покачала головой.

– Я уже перекусила, спасибо. – Она снова наполнила бокал вином и произнесла уже куда более расслабленным голосом: – Твоя мама, наверное, подумала, что я легкодоступна, раз вот так просто осталась у тебя ночевать. Надеюсь, у тебя нет девушки, а то будет конфуз.

Стас глотнул теплый чай из кружки. Соблазн солгать был слишком велик.

– Нет, девушки нет.

«А как же Жанна? – тут же подумал он. – Жанна ведь есть. Она есть у тебя уже восемь месяцев. Да, она та еще странная штучка, но тебе не приходится перед ней оправдываться за одно свое существование».

С Жанной Кравчук он учился в одном университете, но на разных факультетах. Он – на юридическом, она – на рекламном. Все у них началось просто, на студенческой вечеринке: познакомились, нашли общие темы для беседы, потанцевали, он проводил ее домой. И как-то закрутилось.

Правда, в последнее время их отношения разладились.

Жанна, чересчур прямолинейная, легкомысленная и нередко взрывоопасная, уже давно повторяла, что восхищена своим преподавателем и завкафедрой общественных связей, каким-то там Николаем Всеволодовичем. Возможно, тем самым она хотела задеть эго Стаса, толкнуть парня на подвиги, а может, все было намного банальней: ей правда нравился Николай Всеволодович?

Стасу это было уже не так важно, он и сам поглядывал в сторону. Казалось, они встречались по привычке, развлекались, порой оставались ночевать у общих знакомых, но между ними ощущалась тяжесть безразличия, вакуум, тотальное отсутствие искры. Даже их секс, когда-то разнообразный и необузданный, стал сухим и безжизненным.

И объявление о том, что он свободен, Стасу показалось само собой разумеющимся (да он почти и не соврал на самом деле).

– Странно, а я подумала, что есть, – ответила на это Марьяна и больше тему личных отношений не поднимала.

Словно спасая их от неловкой паузы, по коридору прошлепал Юрка, заглянул на кухню, сонно и тягуче посмотрел сначала на Марьяну, потом на Стаса.

– У вас есть железная десятка? – сощурив один глаз, спросил он. – Мне на велик не хватает.

Стас покачал головой.

– Вали спать, Краб.

– Уснешь тут с вами, – поморщился Юрка, многозначительно оглядев бутылку и наполненный бокал Марьяны.

– Эй, соблюдай приличия. Ходит, у гостей деньги сшибает.

– У меня есть десятка, Юр, – со смешком в голосе ответила Марьяна. – До завтра терпит?

– Ладно, договорились. – Юрка кивнул, а точнее, позволил голове упасть на грудь и скрылся в темноте коридора.

Хлопнула дверь туалета, через минуту послышался звук сливного бачка, и брат, так же звучно шлепая босыми ногами, удалился в свою комнату.

– Только не учи его плохому, Стас, – улыбнулась Марьяна. – Он такой безобидный.

– Я в его возрасте был намного безобиднее, поверь.

Он ей снова наврал: в свои семь Стас уже заработал устойчивое определение «хулиган» во всех соседних дворах. Юрке и не снились тогдашние похождения старшего брата.

Все изменилось после гибели Бежова. Смерть, такая близкая и осязаемая, разрушила бандитскую романтику и возымела эффект жесткого перевоспитания. Стас после того случая и правда унялся. Успел ухватиться за хвост ускользающей от него нормальной жизни. Школу окончил с высоким баллом, поступил в технологический вуз на бюджетное отделение да и учился без особых проблем.

– Ты был далеко не безобидным парнем, – словно подтверждая его внутренние сомнения, сказала Марьяна.

Ее лицо стало грустным. Она опрокинула в себя бокал с вином таким профессиональным жестом, что Стас не поверил глазам.

– Знаешь, Стас, – Марьяна пристально посмотрела на него, – я бы о тебе написала в своем блоге «Железные принцессы». Как о представителе тех, кто не признает телесной автономии и неприкосновенности женщин. О таких, как ты, надо говорить. Надо описывать ваши привычки, рассказывать о том, как вы притворяетесь и прячете извращенные мысли за проявлениями симпатии, дружбы, даже любви… Пусть девочки уже в школьном возрасте знают, что нельзя доверять всем и каждому, что у них есть право на защиту от таких самцов, как ты, Платов…

– Ты вдруг вспомнила, что целых полчаса меня не оскорбляла? – перебил ее Стас. В Марьяне явно заговорил алкоголь. – Мне казалось, мы с тобой пришли к выводу, что я не так ужасен.

– Но это не значит, что ты стал для меня прекрасным принцем.

Она поежилась.

– Неужели ты ведешь блог о плохих парнях? – не поверил Стас.

– Нет уж, не дождетесь. Я пишу о женщинах и их правах.

– Феминистка? – Он удивленно вскинул брови.

Марьяна прищурилась.

– Говоришь так, будто это что-то смешное и глупое.

– Я ничего такого не говорил, Мари. Если ты ведешь блог и он помогает людям, почему это может быть смешным? Разве я смеялся? – Он не заметил, как его приглушенный голос приобрел напористость и звучность. – Или говорил, что это глупо? Я говорил так?

– Ладно, согласна. – Марьяна сменила тон. – Ты не смеялся и не говорил, что это глупо, но… ты все равно чертов абьюзер. Даже сейчас я ощущаю, как ты подавляешь меня, ощущаю на себе твое умение манипулировать людьми.

Стас устало вздохнул и опустил плечи.

– Я никем не манипулирую. И вообще, уже отключаюсь. – Он зевнул для пущей убедительности и поднялся из-за стола. – Теперь мы можем идти?

Надо было уводить Марьяну подальше от бутылки, это точно.

Если она выхлебает все вино, то наговорит ему еще кучу оскорблений, пока не обвинит во всех мировых войнах, распространении свиного гриппа, лихорадки Эбола и возникновении черных дыр во Вселенной. К тому же завтра она не сможет встать с кровати. Будь они в другой ситуации, Стас бы не стал возражать, но в случае с Гулом смерти на счету была каждая минута.

Марьяна даже на него не посмотрела. Взяла бутылку и как ни в чем не бывало опять наполнила бокал до краев.

– Марьяна, – нахмурился Стас, – я все понимаю, но ты надеешься, что похмелье поможет тебе пережить завтрашний Гул смерти?

Наверное, впервые в жизни он ощутил себя занудой.

– Этого мало, Стас, – вздохнула девушка.

– Чего мало?

– Трех бокалов – мало. Нужно четыре. Это минимум для того, чтобы он не пришел. – Марьяна в несколько глотков выпила вино, поставила пустой бокал на стол и вытерла губы тыльной стороной ладони. – Теперь все. Можно идти спать.

Она торопливо сполоснула под краном бокал и сунула его в шкаф. Затем обернулась на опешившего Стаса.

– Я не понял, какой минимум? Для чего?

– Не твое дело, – поморщилась Марьяна и, обогнув его, первой вышла из кухни.

Шел второй час ночи.

Марьяна, не раздеваясь, устроилась на кровати, Стас – на полу, постелив себе покрывало и накрывшись пледом. Под голову он подложил свой скомканный халат.

– Стас, – услышал он голос Марьяны в темноте, – я предлагаю поехать к отцу. Родители давно в разводе, и папа сейчас живет в новом доме, в коттеджном поселке, но это недалеко, километров пятьдесят от города. Может, он что-то вспомнит про Полину.

– Давай, – согласился Стас.

– Тогда с утра заедешь в деканат, и отправимся. Я вообще хочу пары пропустить. Как ты после такого еще и об учебе умудряешься думать? Постепенно превращаешься в зануду?

По ее голосу Стас понял, что она улыбается. Это его раздосадовало. Опьяневшая Михайлова пытается его поддеть – прекрасно.

– Я перестал вызывать у тебя ненависть?

– Нет, не перестал, – как-то уж слишком правдиво ответила Марьяна. – Теперь вместе с ненавистью ты вызываешь у меня еще и жалость.

– Эй. – Стас резко сел, от возмущения его аж подбросило. – Давай только без жалости обойдемся.

– Ладно, не буду тебя жалеть. Зато я знаю, как тебя обезвредить. Плеснуть в лицо стакан воды. Ха-ха.

– Очень смешно. – Стас улегся на место. – Я все думаю… почему тебе явилась свиная голова? Это явно был твой кошмар, а не мой.

Марьяна помедлила с ответом. Да и ее слова показались Стасу похожими на отговорку.

– Все боятся свиней, вот и я боюсь.

– Ясно. Не хочешь говорить – не надо. – Стас не стал на нее давить. Прикрыл глаза.

Он опасался, что после перипетий сегодняшнего дня не сможет уснуть. Но вопреки всему, скользнул в сон буквально за минуту, даже подумать ни о чем не успел. Словно съехал с горки в огромный вязкий студень.

* * *

Его разбудил вкрадчивый стук в дверь.

Стас поморщился, перевернулся на бок. Твердый пол сразу же напомнил о себе. Стук повторился, и Стас разлепил глаза. Вокруг царила темень, в щель под дверью пробивался мутный свет. Стас сел на своей импровизированной кровати, посмотрел на Марьяну. Девушки на месте не оказалось.

Ручка с неприятным хрустом опустилась, и дверь начала открываться, впуская в темноту свет из коридора.

– Мари? – хрипловато спросил Стас. Прищурился, поморгал.

На пороге возник Юрка.

– Краб, ты ничего не перепутал? – рассердился Стас. – В мою комнату вот так просто входить нельзя. Мы же с тобой это обсуждали. Обсуждали же?

В руках у Юрки он заметил что-то большое и круглое, с алым керамическим блеском.

– Стасик, у тебя есть десятка? – спросил Юрка, и от его глубокого недетского голоса Стас окончательно проснулся. – Я войду?

И прежде чем он успел ответить, Юрка шагнул внутрь, двигаясь неестественно плавно. Показалось даже, что он не идет, а пол сам по себе его приближает. В руках он держал копилку-свинью, которую Стас подарил ему еще на Рождество, чтобы занять прилипчивого ребенка хоть чем-то.

– Краб? – Стас невольно сглотнул. – Что ты…

И тут он понял – узнавание обрушилось на него волной ужаса, – что в руках Юрки не копилка, а голова. Чья-то отрезанная голова.

Да это же сон, просто сон.

Юрка потряс чем-то, что было у него в руках. Послышался глухой звон монет, бьющихся друг о друга в тесной керамической утробе.

Стас моргнул.

Это была свинья. У брата в руках позвякивала свинья.

– Краб, сгинь отсюда. – Страх сменился досадой и раздражением. – Я же сказал: в мою комнату входить нельзя. Вали уже. – Он указал на дверь.

Внезапно Юрка бросил свинью на пол, и та, глухо чавкнув, покатилась к стене. С ужасом Стас смотрел, как мертвая голова (а это снова была она) оставляет на паркете кровавые сгустки.

Господи, это же голова Андрея Бежова!

Юрка схватил оцепеневшего Стаса за руку. Из кончиков пальцев брата выскочили серо-желтые длинные ногти. Стас даже руку отдернуть не успел, как в его ладонь вонзились острые костяные пластины.

– Кра-а-аб! – завопил Стас.

Юрка потянул его на себя с такой силой, что он подался вперед, проехав на покрывале по полу, и чуть не завалился на живот.

Вглядевшись в лицо брата, Стас понял: это не Юрка.

Перед ним стоял совсем другой мальчик, незнакомый. Его выбеленную, словно припудренную мукой, кожу покрывали яркие пятна, лиловые и сизые, неровные, рассыпанные по телу, как у далматинца.

– Тише, тише. – Меж растянутых губ ребенка показались грязные зубы. Из уголка рта потекла вода, закапала с подбородка на синюю, в крапинку, пижаму, покрывая ее темными кляксами. Глаза налились серостью, в них заплясали огни, и мальчик негромко сказал: – Ты медлишь, Стасик. Почему ты не ищешь? Если ты не найдешь, мы заберем у тебя что-то очень-очень важное. Она злится, а когда она злится, Гул смерти становится страшнее, он становится громче, он выходит из берегов, из рамок, из своих границ. Башня крепнет.

Мальчик отпустил руку Стаса и качнул головой из стороны в сторону. Его лицо покрылось буграми, задергалось и поплыло, будто под кожей забегали мыши.

Стас отполз назад, упираясь в пол босыми ногами.

Он все полз и полз, пока не ударился лопатками о ящик письменного стола. Стас вдруг отчетливо осознал: нужно сделать себе больно, и тогда он проснется. Обхватил пальцами локоть другой руки и воткнул в него ногти.

– Ты найдешь виновного, Стасик? Найдешь? – спросил мальчик. – Тебе бы стоило поторопиться. В следующий раз она отправит свою Аделаиду, а Аделаида умеет убивать глазами. Медленно и больно… Однажды ты обнаружишь, что Аделаида уже явилась и лежит у тебя на груди. Ты не в силах будешь убрать ее, потому что не сможешь шевелиться. И пока ты лежишь, она будет убивать тебя… медленно и больно…

Стас не мог говорить, он только тихо сопел и продолжал царапать себя ногтями.

– Все, что нужно, ты найдешь в своем аду, Стасик. В своем аду. – Мальчик развернулся и так же плавно вышел из комнаты.

Дверь за ним захлопнулась, и из щелей в паркете брызнула вода, словно снизу появилось море, а паркетные доски превратились в плот. Стаса и правда как на плоту качнуло. Вода устремилась в комнату, вспыхнули фонтаны, пол под Стасом затрещал, вздулся от напора снизу, доски заходили ходуном.

Под ладонью что-то хрустнуло, Стас убрал руку и увидел возле себя сломанную кость, иссохшую человеческую кость. С немым возгласом он отшатнулся и упал на чьи-то останки. Ими был усыпан весь пол: черепа, части расколотых челюстей, зубы, фаланги пальцев, берцовые, лучевые кости…

– Убери это! Убери! – заорал Стас, пытаясь докричаться до мальчика и вскочить на ноги, но сил хватило лишь приподняться на коленях. – Я найду виновного, найду, только убери это! Убери, убери! Убери!

Стас почувствовал на себе внезапную тяжесть, будто кто-то кинулся на него, повалил на спину и прижал к полу, впился в его плечи тонкими длинными пальцами, начал дергать, прижимать к себе и отталкивать, вдавливая обратно в пол.

Откуда-то издалека послышалось эхо, прилетело, оглушило его и заухало в потолке.

– Стас! Просни-и-ись!

Кто-то кричал? Нет, шептал, кто-то шептал ему в ухо, будто вколачивал туда кол.

– Стас, проснись, проснись… пожалуйста, проснись… все хорошо, все хорошо, ты в безопасности.

Он открыл глаза.

Вдохнул глубоко и шумно, долго-долго выдыхал, в то время как мозг анализировал окружающее пространство и источники опасности. Вода исчезла. Кости исчезли. Комнату заливал теплый желтый свет прикроватного бра.

Стас лежал на спине, укрытый пледом, под затылок был подоткнут скомканный халат – именно так он и уснул. Но кое-что изменилось: сверху на нем сидела Марьяна и трясла его за плечи.

Увидев, что он открыл глаза, девушка убрала руки и поднялась.

– Кошмар, да? Кошмар? – спросила она негромко. – Ты так стонал, что я проснулась. Ты в порядке?

– В порядке, – ответил Стас.

Но чувствовал он себя ужасно, страх еще вибрировал во всем теле.

Девушка села на край кровати.

– Что тебе снилось?

– Ад… кажется… – Он потер лоб. Сон никак не хотел вспоминаться, как бы Стас ни напрягал память.

– Что это у тебя? На руке. Кровь? – В голосе Марьяны Стас уловил тревогу.

Он осмотрел свою правую руку и заметил на тыльной стороне ладони кровь. На секунду дыхание замерло, и в сознание лавиной хлынули обрывочные картины из сна. Мальчик… его когти… катящаяся по паркету голова Бежова… вода, кости… много костей… целый склеп костей.

– Когда ты успел пораниться?

Стас сглотнул и ответил:

– Во сне, видимо.

В глазах Марьяны отразился ужас.

– Теперь они приходят в любое время?

– Полина очень зла. Она настолько сильная, что ее даже сами мертвые боятся. Они торопят нас. – Стас отбросил плед и встал. – Проверю Юрку.

– Погоди, – остановила его Марьяна, затем подошла ближе и взяла его исцарапанную руку, пригляделась. – Странно… как такое возможно? Царапины, полученные во сне, воплощаются в реальность…

Розовый ноготь девушки принялся исследовать тыльную сторону его ладони и запястья. Она будто раскраивала его многослойную защитную броню своим маленьким острым ноготком. Слишком уж интимным и затянувшимся был этот жест.

– Мне надо проверить Юрку, – пробормотал Стас, высвобождая руку.

И с зудящим ощущением дискомфорта поспешил покинуть комнату.

По пути в Юркину спальню он никак не мог избавиться от мысли, что боится смотреть на брата, – вдруг снова увидит ту мертвую выбеленную физиономию?

Он тихо приоткрыл дверь, заглянул в комнату. Юрка мирно сопел, обхватив руками подушку. Одеяло свисло до пола вместе с простыней.

Да, это был Юрка, обычный Юрка, которого Стас знал и очень любил.

Стас прикрыл дверь и на всякий случай прошел в гостиную, где спала мать. Она выглядела спокойной, ее лицо во сне разгладилось, потеряв обманчивую строгость и помолодев.

Все было в порядке, но Стас все равно уже не смог бы уснуть. И чтобы не бродить по квартире в состоянии зомби и не тратить попусту время, он решил дослушать магнитофонную запись.

Глава 8. Звуки из ада

Стас дождался, пока Марьяна уснет, тихо вышел из комнаты и устроился на кухонном диванчике, подложив под себя ногу, как ребенок перед телевизором, только вряд ли ему светили радость и удивительные приключения.

Пластмассовый корпус «Электроники» одновременно холодил и жег руки.

Стас будто держал в ладонях саму сущность звука, воплощенную в вещь. Ведь магнитная лента в аудиокассете — совсем не то же, что цифровой файл; звуковые дорожки, борозды, царапины — не нули и единицы; а помехи, создаваемые временем, — не чистый звук цифры, вечный, статичный и неменяющийся.

Он воткнул в гнездо провод наушников, надел их, провел пальцами по кнопкам. Задержался над самой большой и нажал.

В уши хлынул неприятный шум, тот самый, вызывающий дрожь и испарину по всему телу. Хык-хык-хык. Хр-р-р-р-р. Хык-хык-хык. Но теперь к нему прибавился и другой: п-ш-п, п-ш-п.

Звук был механическим, похожим на скрип и шуршание неисправных колес, его не смог бы издавать человек.

Все сомнения отпали, когда Стас услышал писклявый детский голос:

— Полли, тебе нравится мой грузовичок? Почти как твой велик, только он немножко скрипит. Он возит песок сюда, потом — сюда… и сюда. И вывозит, если песок лишний. Вж-ж-ж-ж. Видишь? Я строю песочный замок. — Ребенок засмеялся. — А хочешь, я тебе одуванчиков нарву? Смотри, сколько их вон там, у забора. А то они скоро будут лохматые, а сейчас еще желтенькие. Нет? Почему? — Последовала недолгая пауза, сопровождающаяся тяжелым дыханием, и снова ребенок заговорил, виновато оправдываясь: — Полли, я не понимаю. Что ты говоришь? Ты обиделась? Полли, ты плачешь? Полли! Куда ты побежала? Полли, я…

Взволнованный детский голос прервался щелчком.

Последовала тишина, монотонная, тяжелая и тревожная. Оказывается, тишина тоже имеет звук.

Магнитная лента наматывалась с одного колесика на другой, отсчитывая секунды, потом минуты, а тишина все продолжалась.

Стас поерзал на диванчике, спустил затекшие ноги на пол, хотел уже перемотать пленку вперед, но тут в наушниках так отчаянно заскрипело, что он поморщился. Стас не сразу узнал этот противный скрип, только секунд через десять.

Точно такой же звук сопровождал жизнь всех жильцов квартиры Платовых вот уже года два, потому что Юрка любил разукрашивать рисунки фломастерами, а те, будто издеваясь, скрежетали все громче, на последнем издыхании, пока не умирали под нажимом Юркиной руки.

Магнитная лента зафиксировала именно этот звук — скрип фломастера, которым водят по бумаге. Полина что-то рисовала и, судя по силе нажима, делала это рьяно, с ненавистью.

Послышался дробный шум упавших мелких предметов и глухой удар. Стас буквально видел, как Полина с красными от слез глазами смахивает фломастеры и карандаши на пол и в ярости обрушивает ладонь на крышку стола.

Щелчок.

Колесики остановились, первая сторона аудиокассеты была прослушана.

Стас сдернул наушники, выдохнул и провел ладонью по лбу, смахнув испарину.

Он остро почувствовал напряжение, которое когда-то давно сопровождало Полину. С помощью одних лишь звуков воссоздавал историю ее дня, ее отношений с окружающими. Будто его перенесли во времени, уменьшили до размеров комара и посадили на плечо Полины, чтобы он увидел и прочувствовал ее боль. И, наверное, захотел не меньше ее самой найти и наказать виновных.

Да, именно этого Полина и добивалась.

Вызвать в нем ненависть к ее обидчикам, чтобы он вместе с ней прошел путь ее последнего дня жизни и пришел к тем же желаниям, к каким пришла она.

Стас снова надел наушники, вынул аудиокассету, перевернул ее на другую сторону, вставил в магнитофон и нажал на кнопку воспроизведения.

Далекий городской шум перенес его в июль, на одну из улиц Леногорска тысяча девятьсот восемьдесят девятого года. Мимо проносились автомобили, отчетливо был слышен шум моторов и шелест шин по асфальту.

— Извини, эй! Э-эй! — прокричал какой-то мужчина. — Девочка! Ты не подскажешь, где тут…

— Да ты что? — перебил его властный женский голос. — Она же из нашего двора. Ну та, недоразвитая. Не слышит она ничего, хоть из пушки стреляй. Да и не разговаривает, даже не мычит. Улыбается только. Говорю же, отсталая девочка… — Женщина поцокала. — Бедняжечка, как уж Бог ее обидел. Вроде и на вид красавица, а мозгами-то не вышла.

Сами собой у Стаса сжались кулаки.

— Нет-нет, ничего, — пробормотал мужчина. В его тоне появились жалость, страх и брезгливость. — Ты иди, девочка. Иди. Вон там твой дом, если потерялась.

— Бедняжка, — еще раз посетовала женщина. — С магнитофоном ходит, смотри. Зачем он ей, она же не слышит? Наверное, и кнопки-то нажимать не умеет… — Внезапный вскрик перекрыл уличный шум: — Жора, убери ее от меня! Жора!

— Да не бойся ты, она что-то сказать хочет. Девочка, мы не понимаем тебя. Может, хоть на листочке напишешь?

— Она меня сейчас зашибет своими жестами. Жора! — не переставала верещать женщина. — Жора, она как будто кричит на меня! Ос-с-споди-сусе… надо сказать ее мамаше, чтоб не выпускала ее из дома…

Щелчок.

Шум проезжающих автомобилей сменился тишиной. И вновь появилось дыхание. Только другое: частое, то носом, то ртом, свистяще-хрипучее. Полина нервничала, волновалась.

Стас услышал, как воркуют голуби, уловил взмахи их крыльев, монотонный звук фонтана, далекий девичий смех, стук каблуков, тихую музыку, шаги, еще чье-то дыхание. Казалось, даже дома и цветы в клумбах издают только им характерные шумовые интонации, имеют свой голос.

Звуки росли, приобретали оттенки, розовый, синий, желтый, оранжевый. Будто сочными мазками на белом полотне сама собой рисовалась картина, и вот Стас уже представил Пушкинский сквер в центральной части Леногорска, у Коммунального проспекта. Он точно знал, что не ошибся, за эти полчаса он освоил важный навык: глухая девочка научила его по-настоящему слышать.

— Привет, Пол. Долго ждала? — сказали совсем близко, и дыхание Полины на миг остановилось, замерло.

Последовал долгий выдох.

— Прости, меня бабуля задержала, — продолжил парень. — Ты же знаешь, какое у нее увлечение, она вечно меня пытается в него затянуть. Сегодня рисовала новый знак, я тебе его еще не показывал. Примерно такой. — Его подошвы зашаркали по асфальту. — Похожий на звезду, что ли. Только шестиконечную. А внутри знака вообще не пойми что. А вчера она рисовала круг с точкой в центре. Называла его… погоди… сейчас вспомню… циркуль, кажется. Нет, не циркуль. Циркуляр. В общем, не помню. Что?.. О, точно. Циркумпункт. Пол, откуда ты все знаешь? Порой мне кажется, что ты могла бы уже сейчас преподавать в институте.

Он засмеялся, радостно и по-доброму. Опять заворковали голуби.

— Ну что? Ты готова? — Голос парня дрогнул, неожиданно став хриплым. — Тогда поехали? Да ну… не волнуйся… это не так уж далеко. На велосипедах быстро доедем.

Щелчок.

Еще щелчок.

Стас уловил еле слышный шорох, прижал наушники ладонями, нахмурился. Опять узнал то самое «п-ш-п, п-ш-п» — точно такой же звук сопровождал игрушечный грузовик в песочнице. Только сейчас ехал не грузовик, а велосипед. Очевидно, тоже по песку.

И снова появился голос того же самого парня:

— Смотри, Пол, сколько одуванчиков, там, дальше. Видишь? Красиво? Да-да, точно. Я их тебе уже дарил. Однажды даже в виде вина. — Парень засмеялся.

И смеялся, пока его не прервал очередной щелчок.

Стас посмотрел на магнитофон. Лента почти закончилась, оставалось всего минуты три-четыре, но то, что прозвучало дальше, заставило его вжаться в сиденье и сдернуть с себя наушники.

На него обрушились звуки воды.

Воды.

Оглушающе журча, она словно вылилась на него сверху из бездонного прогнившего ведра, холодная, затхлая, воняющая тиной.

Стас смотрел на магнитофон, и его кожа покрывалась мурашками, ладони леденели, внутри все сжималось, пока он наблюдал, как из наушников, брошенных на стол, сочится грязная жидкость, как темная лужица достигает пластмассового корпуса «Электроники» и тот начинает плавиться, словно от кислоты.

Тут он почувствовал, что сбоку по шее к вороту рубашки потекло что-то теплое. Он с опаской дотронулся до этого места и посмотрел на пальцы.

Они были в крови.

— Черт. — Стас вскочил и провел по шее ладонью, тут же ее испачкав.

Он не мог поверить, не мог…

Из его ушей текла кровь, обильно, будто там повредили что-то. Он схватил со стола салфетки, скомкал и прижал к ушам. Салфетки быстро пропитались кровью, он выбросил их в мусорное ведро и взял новую порцию.

Сердце замирало от ужаса, пока ведро наполнялось комками красной размокшей бумаги. Стас все пытался остановить алые потоки, сочащиеся из него, как из резаной свиньи.

Кровотечение прекратилось так же резко, как и началось. Словно там, в голове, вдруг иссох дьявольский источник. Стас опустился на диван, посидел немного, подождал, пока перестанут трястись руки, потом поднялся и, включив воду в кухонной раковине, вымыл липкие ладони, испачканные в крови шею и уши.

Оглянулся на магнитофон. Тот был цел, наушники лежали совершенно чистые.

Первая мысль возникла сама собой: не свела ли его с ума эта адская аудиокассета? Может, не было крови?

Взгляд упал на ведро — там, как подтверждение его здравого рассудка, горкой лежали пропитанные кровью салфетки. Да и ворот рубашки был испачкан.

Стас подошел к столу. Нужно было дослушать кассету.

Он сел на место, взял наушники и еще раз их осмотрел — ничего необычного. Аккуратно надел и, отмотав ленту чуть назад, включил магнитофон.

Услышав отчетливый звук льющейся с высоты воды, он отреагировал спокойнее: знал, чего ждать. На фоне шума отчетливо слышался еще какой-то звук. Сначала показалось, что зашуршали кусты, но позже не осталось сомнений: это шепот. Мерный, что-то повторяющий голос. Сначала одиночный, потом слившийся с множеством других шепчущих голосов.

— Пятьдесят девять, пятьдесят восемь, пятьдесят семь. — Вздох. — Пятьдесят шесть, пятьдесят пять, пятьдесят четыре, пятьдесят три, пятьдесят два…

Хор шепчущих голосов стих.

Дальше последовало что-то неразборчивое, скрипы, шорох и короткий нечеловечий смех, словно стрекотала сорока.

Стас нахмурился, прибавил звук, но все равно не смог разобрать слова.

Он слышал лишь:

— За… го… це… за… го… це… за… го… це…

Пришлось еще покрутить тумблер звука и отмотать ленту назад.

— За… ри… го… рце… за… ри… го… рце… за… ри… го… рце…

Стас выкрутил звук на максимум, воспроизвел это место снова. И только тогда понял, что шепчет ему кассета:

— Забери его сердце… забери его сердце… забери его сердце, По-о-ол…

Магнитофон завибрировал, когда раздался смех, частый, отрывистый, похожий на хохот гиены.

Лента остановилась.

Будто находясь под гипнозом, Стас снял наушники и на всякий случай провел по ушам пальцами — все было в порядке. По крайней мере, с ушами. С самим Стасом — не совсем. За последние полчаса он, казалось, разучился воспринимать реальность, мир теперь казался ему более объемным и выпуклым, более понятным и более страшным.

Он поднялся, забрал магнитофон с наушниками с собой и прошел в комнату. На кровати, мерно дыша, спала Марьяна. Ему внезапно захотелось разбудить ее, рассказать о том, что он услышал, объяснить, что мир не так прост, как кажется, поделиться с ней мыслями о сущности звуков и о том, что потустороннее находится не так уж далеко от нас, нужно лишь прислушаться.

Будто почувствовав, что он навис над ней скалой, девушка приоткрыла глаза, сонно прищурилась.

— Стас?.. — Она его не испугалась, повернулась на бок и провалилась в сон.

Он положил «Электронику» в ящик стола, улегся на покрывало и уставился в потолок.

Всю оставшуюся ночь его слух улавливал малейшие звуки, ловил и ловил, пока он не задремал.

Глава 9. Тридцать четыре, тридцать четыре

– Это твоя машина? – Марьяна с неприкрытым интересом оглядывала салон его «Камри».

И неясно, что девушку удивило больше: что у него есть машина или что у него есть машина бизнес-класса. «Камри» седьмого поколения хоть и устарела, но все равно стоила немало, а студенту из небогатой семьи и вовсе была не по карману.

– Отцовская, – ответил Стас. – После его смерти стояла в гараже, пока я не получил права.

– Понятно. – Марьяна кивнула и опустила взгляд. – Мне очень жаль, что он умер.

Она, как и многие другие, знала о трагедии семьи Платовых. Отец Стаса, Виктор Иванович Платов, умер от рака, когда ему было сорок два. «Известного химика убили собственные разработки», – писали тогда в местных СМИ.

– Ладно, поехали. – Стас не хотел говорить сейчас об отце.

После прослушивания кассеты, бессонной нервной ночи он ощущал усталость, хоть и успел перед выходом осушить две кружки крепкого кофе.

Марьяна, в отличие от него, спала как убитая. Она почти не шевелилась и дышала так бесшумно, что Стас постоянно проверял, жива ли она. Тихо подходил и наблюдал, как поднимается и опускается ее грудь под плотной тканью футболки, и, наверное, не меньше сотни раз перечитал надпись Terrarium.

В шесть утра они быстро перекусили, Марьяна оставила на тумбочке в прихожей несколько десятирублевок для Юрки, тепло попрощалась с матерью Стаса и покинула его квартиру с нескрываемым облегчением.

Магнитофон и записку они захватили с собой, но, как бы Марьяна ни упрашивала оставить ей «Электронику», Стас отказался.

– Потом послушаешь, когда я рядом буду, – отрезал он, аккуратно складывая все в бардачок. – Не стоит рисковать.

О бутылке вина из холодильника ни Марьяна, ни Стас даже словом не обмолвились. Стас отвез девушку домой, а сам отправился в главный корпус университета на Коммунальном проспекте.

На выходе из деканата он столкнулся с Жанной.

Девушка поджидала его. В ярко-красном кардигане и черном обтягивающем платье, воинственная и хрупкая, еле сдерживающая ураган эмоций, она, как всегда, была прекрасна.

Стас сразу отметил, что она обновила стрижку: ее каре стало еще короче, выше подбородка, подчеркивая красивую шею. Но по сжатым кулакам Жанны несложно было догадаться: она пришла не просто, чтобы повидаться и продемонстрировать перемены. Она явно собиралась устроить истерику прямо на глазах у десятка сокурсников Стаса – тех, кто толпился в коридоре у деканата.

И устроила.

Сначала толкнула его в плечи, затем съездила по лицу ладонью. Звук вышел сочным. Все, кто был поблизости, обернулись.

– Хо, вот это разбор полетов! – засмеялся Пашка Рыжов, парень, с которым Стас ходил на семинары по гражданскому праву.

Стас поморщился, рука машинально прикрыла пострадавшую щеку.

– Что случилось? – спросил он негромко, но интонацией дал понять, что повторного удара не допустит.

– Стас. – Озвучив его имя, Жанна, конечно же, имела в виду другое слово, что-то вроде «подонок» или «мразь». Тем самым она обозначила его статус-кво, по крайней мере у себя в голове.

Ее лицо пылало гневом, а в глазах читалось: «Это мерзость. Я от тебя такого не ожидала». И неважно, что мерзостей за последнее время Стас не делал, на лице Жанны он разглядел именно это.

Не желая продолжать шоу, он приобнял девушку за плечи и потянул по коридору к выходу, подальше от посторонних глаз. Хотя некоторые любопытствующие продолжали с ухмылками смотреть им вслед.

У лестничной площадки Жанна высвободилась из его объятий. Ее распирало негодование, она смотрела на Стаса так, будто ждала, когда его волосы воспламенятся от ее взгляда. В подобные моменты она обычно произносила фразу: «Стас, я крайне возмущена».

– Стас, я крайне возмущена, – выпалила Жанна, нервно перебирая пальцами ремень сумочки. – Я чувствовала, что… что… – она повела глазами, будто разглядывала потолок, – что между нами есть некоторые проблемы, но это не означает, что нужно делать вот так.

«Вот так» она почти выкрикнула, на надрыве, сквозь еле сдерживаемые слезы.

– В чем дело, Жанна?

Девушка часто заморгала.

– Ах, в чем дело? Ты не догадываешься? – Нахлынувшая злость помогла ей справиться с подступившими слезами. – В том, Стас, что ты… мы больше не вместе.

– Да что случилось-то?

Жанна молча подала ему свой телефон с открытой галереей снимков. Одного взгляда на фотографии хватило, чтобы в горле разом пересохло.

– Откуда это у тебя? – Стас принялся быстро листать фотографии одну за другой. – Ты сама снимала?

От возмущения Жанна была готова задохнуться.

– Тебя волнует, откуда я взяла снимки? И все? А тебя не волнует, что я тебя бросаю?

Стас задержал взгляд на одной из самых пикантных фотографий – где Марьяна сидит на нем сверху, склонившись к его лицу. В темноте сложно было что-то разглядеть, кроме главных действующих лиц, но основной посыл был понятен сразу: это измена. И, судя по кадру, снимали через окно фотоаппаратом с хорошим длиннофокусным объективом. Видимо, из дома напротив (надо когда-нибудь научиться задергивать шторы).

– Жанна… послушай… – Стас посмотрел в темные влажные глаза Жанны. Он не хотел объясняться перед ней именно сейчас, но что-то нужно было сказать. – Да, это правда. Она была у меня сегодня… эта девушка, на фото. Прости, я…

– Давно? – Жанна прищурилась, сложила руки на груди. Она демонстративно пыталась показать равнодушие.

– Что – давно?

– Давно она к тебе ходит?

Стас помедлил.

Его ответ уже ничего не решил бы, но он продолжал цепляться за Жанну, как утопающий за единственную соломинку. Жанна была для него простой и понятной и его делала таким же. Она и не догадывалась о его прошлом, с ней он чувствовал себя полноценным. Таким же незапятнанным, как чистый лист. Но все же он понимал, предчувствовал, что когда-то его привязанность, построенная на комфорте, закончится.

– Давно, – соврал Стас. – Пару недель уже.

Пухлые губы Жанны дрогнули.

– А, плевать, – с едким жаром выдохнула она. – Плевать, понял? Этот доброжелатель сделал мне одолжение, наконец-то я от тебя избавилась. – Жанна неожиданно преобразилась, будто стала выше ростом и расправила плечи, ее красный кардиган приобрел багряный оттенок. – Он попросил, чтобы я передала тебе привет, – бросила девушка напоследок и торопливо начала спускаться по лестнице.

Стас ринулся за ней, цепляясь за перила.

– Кто?

– Тот, кто прислал эти снимки, – ответила Жанна, сбегая все ниже по ступеням. – Он написал два числа: тридцать четыре, тридцать четыре. Сам понимай, что это значит. И счастливо оставаться, кобель.

Пока яркая и комфортная Жанна уходила из его жизни, Стас пребывал в смятении. В его голове смешались и загудели мысли, зарокотали темные воспоминания.

Тридцать четыре – тридцать четыре.

Точнее, так: 34:34.

Он представил, как крупные цифры загораются на табло при игре двух непримиримых баскетбольных команд. Только для него это был особенный матч, и тянулся он уже много лет. Четыре года назад Стас поднял счет и, казалось бы, завершил игру своей победой: 33:34.

И вот счет снова сравнялся.

* * *

Свой негласный поединок Стас Платов и Егор Сенчин – двоюродные братья по материнской линии – начали, когда еще были сопляками.

Стас тогда учился во втором классе, Егор – в третьем. И если в начальной школе их противостояние выглядело детскими шалостями, вроде порвать другому книгу или сделать так, чтобы учительница вызвала родителей противника в школу, то чем старше они становились, тем серьезнее и больнее жалили друг друга. И раз за разом повышали планку дозволенности.

Они разглядели друг в друге врагов, как только познакомились.

В воздухе словно заискрило, и, похожая на воронку зарождающегося смерча, возникла неприязнь. Их уже тогда раздутые эго столкнулись в безобидной детской игре, в которой они, как два звереныша, не поделили территорию. Братья ежедневно сталкивались и дома, и во дворе. Мать Егора, тетя Тамара, была частой гостьей в доме Платовых и почти всегда приводила с собой сына.

Тамара Леонидовна рано потеряла мужа, но Стас порой думал о том, что на месте ее мужа любой мужчина скончался бы от сердечного приступа. Она была холодной и властной, до смешного бережливой и скупой не только на денежные расходы, но и на эмоции.

Свою младшую сестру Диану, мать Стаса, она называла поэтично – «эта доверчивая слониха», одной фразой подчеркивая собственное превосходство и изобличая, по ее мнению, сразу несколько изъянов сестры: легковерность, доброту, неумение управляться с деньгами и физическую полноту.

Когда Стасу было лет десять, он пару раз предлагал матери поставить неуемную тетку на место, но получал в ответ мягкое: «Ты что, Стасик. Она же твоя тетя, одинокая несчастная женщина, ей сейчас так нелегко. Я и твоего папу прошу проявить терпение к бедной Тамаре».

Отец и правда проявлял терпение. Однако выбрал для этого самый малодушный способ. Всякий раз, когда тетя Тамара приходила в гости, он старался улизнуть из дома, чтобы избежать неприятного общения.

Тетя называла отца «тот несчастный» (конечно, не в его присутствии). Отец за глаза звал тетю Тамару «вампирша» и говорил, что родственница стаканами пьет свежую кровь своих подчиненных (Тамара Леонидовна владела крупным рекламным агентством «Оникс», которое основал и развил ее муж), поэтому она такая тощая и злая.

Она и сына своего, казалось, ненавидела. Не прощала Егору и малейших ошибок, не позволяла громко смеяться в присутствии посторонних, постоянно одергивала. Стас часто слышал от нее фразы «Егор, мы это обсуждали», «Егор, положи на место», «Егор, не будь глупым», «Егор, что за шалости?».

Как только его рука с тонкими изящными пальцами тянулась к куску торта, тетя вспыхивала тирадой:

– Егор, десерт под запретом. Твой диетолог сказала, что нужно исключить сладкое и мучное. Или ты хочешь покрыться прыщами? У тебя через две недели отчетный концерт.

И рука Егора возвращалась на колени. Он реагировал на все молча и с улыбкой. Уже тогда он натренировал железную выдержку.

Но, скупясь на любовь, денег на сына тетка не жалела.

Парень всегда одевался с иголочки, учился на «отлично» под неусыпным оком репетиторов, был ухоженным и чистеньким – идеальный мальчик с идеальной внешностью и манерами. Утонченный брюнет с лучистыми глазами и дьявольской ухмылкой на бледных губах.

Тетка словно полировала его перед выходом в свет и выставляла напоказ, как музейную редкость. И если б ей дали волю, она бы замуровала его в витрину и брала за просмотр деньги.

Когда Егору исполнилось девять, она отправила его в музыкальную школу, там он осваивал нотную грамоту, историю музыки, сольфеджио и игру на фортепиано. Учеба в музыкальной школе, как и в обычной, общеобразовательной, давалась ему легко.

Через пять лет обучения он уже солировал в Большом концертном зале Леногорской филармонии. Ценители называли его не иначе как «музыкальный гений». На его выступления приезжали из других городов, от блестящего исполнения всевозможных пассажей и сложнейших этюдов его поклонники млели. Тетя Тамара гордилась успехами сына и ждала, когда он окончит школу, чтобы отправить его в столичную консерваторию.

В это время в противостоянии братьев наступил перелом.

Обычно их личные стычки сопровождались легкими потасовками, но дальше взаимных оскорблений и толчков в грудь дело не заходило, пока Егор не переступил черту и не бросил Стаса в воду, объединившись с Андреем Бежовым.

В то же лето между пятнадцатилетним Стасом и шестнадцатилетним Егором война вспыхнула с новой силой – в ход пошла тяжелая артиллерия, которая не оставила места ни морали, ни жалости. Стас будто сошел с ума: он вел в счете, а Егор еле успевал отыгрываться.

Чтобы сделать жизнь друг друга невыносимой, они использовали всех: родителей, знакомых, учителей, одноклассников, друзей. Оба умели притворяться и изворачиваться, умели создавать многоходовые планы и блестяще их реализовывать.

Чего только не случилось за последующий год.

Из-за Стаса Егор получил сильнейшее пищевое отравление и несколько дней пролежал в реанимации. Он провалил концерт, к которому готовился полгода; сломал ногу, когда кто-то случайно толкнул его под автобус; заплатил крупный штраф (точнее, заплатила его мать) за нарушение общественного порядка.

Из-за Егора Стас угодил в полицию по серьезному обвинению в краже и кое-как доказал, что непричастен; был избит хулиганами и на месяц застрял в больнице, где медсестра сделала ему не ту инъекцию, после чего его истыкали капельницами с физраствором.

Однажды Стас чуть не угодил под самосвал, идя на зеленый сигнал светофора, чуть не вывалился из окна своей комнаты из-за надломившегося подоконника, чуть не попался с крупной порцией травки, которую, к счастью, обнаружил в рюкзаке раньше, чем на него навели сотрудников патрульно-постовой службы.

Все эти «чуть» играли на нервах, воспламеняли азарт. Ненависть росла, как опухоль, и заставляла выдумывать все более изощренные пытки. Возможно, братья могли бы встретиться в чистом поле один на один и доказать, кто из них сильнее. Но такое им казалось слишком легким: столкнуться лбами – много ума не надо.

Куда интереснее наблюдать, как твой враг страдает не только физически, но и морально. Унижен, испуган, растерян, подавлен. В общем, по-настоящему уничтожен. Такой эффект считался наивысшим мастерством. И, превратив свою жестокую, дурно пахнущую игру в наркотик, они уже не могли от нее отказаться.

Счет рос.

Матч продолжался.

Последний удар был нанесен, когда Стас оканчивал десятый класс. Он поднял счет до тридцати четырех и резко вышел из игры.

Чтобы поставить максимально жирную точку, унизить Егора и сделать ему так больно, как не бывает даже после драки, он использовал его тайную и трепетную привязанность к Кристине Ломакиной из параллельного класса.

Стасу пришлось месяц ее обхаживать, зато результат – Егор выл от злости и бессилия – его вполне устроил. Он знал, что брат наблюдает за ним и Кристиной уже пару дней, буквально за каждым их шагом, и разыграл для него спектакль.

Из темноты школьного двора лучше всех просматривалось помещение кабинета физики, поэтому пришлось заманить Кристину именно туда. Они целовались. Жарко целовались – свалили стопку тетрадей с учительского стола и снесли таблицу с формулами со стены.

А потом, в самый горячий из моментов, Стас дотянулся до выключателя и погасил в кабинете свет. И представил, как Егор скрипит зубами, мечется по школьному двору, бьет кулаком в уличный столб. О том, что на самом деле происходило в кабинете физики, двоюродный брат мог лишь догадываться и оттого страдал еще сильнее.

В итоге: 33:34.

Назавтра Егор отыскал Стаса и сделал то, что обычно делал редко: подошел вплотную. Настолько близко, что было видно, как подергивается веко на его левом глазу.

– Ты обнаглел, гребаный клоун, – процедил он.

– Тебя что-то смущает?

– Кристина.

– Кристина? – Стас изобразил на лице ехидное удивление.

– Была договоренность ЭТОГО не делать.

– Этого? – До чего же было приятно видеть, как веко Егора дергается все сильнее, а ноздри раздуваются, как у быка на корриде.

Стас при этом сыто улыбался и щурился.

– Ты нарушил правила, Платов.

– А ты не нарушил, когда меня в воду кинул?

– Тебе что, мало других девчонок? – сухо уточнил брат. – Лена Демина, Диана Корсакова, Ира Жураевская, Диана Никонова, Ксюша Войнич, Ира Сорокина… Дальше перечислять? Помнится мне, ты даже успел поиграться с Михайловой. Так вот, я о чем. Ты когда вчера к моей Кристине под юбку лез, ты не подозревал, что я могу отомстить примерно так же, а может, и похуже?

– А ты когда за людьми подглядываешь, получаешь удовольствие? Знаешь, у этой болезни есть клиническое название. К врачу бы тебе, – в той же манере триумфатора ответил Стас. По правде, ему стало жутко от того, что брат знал обо всех, даже самых мелких, его похождениях.

Егор поморщился.

– Нам двоим в этом городе слишком мало места. Ты взял мое. Ты мое взял, скотина.

Стас зло улыбнулся.

– Да, я в курсе.

– Выкормыш. – Егор сказал это слово медленно, угрожающе, с таким видом, будто сцеживал яд. – Жди, Платов, когда-нибудь я тоже заберу то, что тебе дорого.

– Приятно было повидаться, – ответил ему Стас. – Передавай привет тете Тамаре.

После того разговора он долго ждал ответного удара, но его не последовало. Ни через месяц, ни через два, ни через год. Когда школа осталась позади, Стас перестал ждать от Егора мести. Брат уехал в Москву, поступил в консерваторию, и вроде бы ничего не предвещало беды.

Но сегодня прошлое вернулось, счет обновился – 34:34, – и Егор пошел в наступление, вспомнив старую обиду. Стас был уверен, что ситуация с фотографиями – только разогрев, только начало. Егор всерьез вознамерился отомстить.

* * *

По пути к машине Стас набрал номер Жанны. Девушка не взяла трубку. Тогда он начал заваливать ее сообщениями с просьбами о встрече. Ответов не дождался.

Он не видел Егора три года и не мог сказать точно, как выглядит сейчас его брат. Он помнил его прошлого: высокий тощий брюнет с вытянутым лицом и орлиным носом. Одним словом, пианист. Но, возможно, он изменился: располнел, перекрасился – кто знает?

«Жанна, ни в коем случае не подпускай к себе…» – Стас не знал, что напечатать дальше: «Не подпускай к себе худых брюнетов»? Бред. Ему нужно лично рассказать ей об опасности, а не описывать это в сообщениях.

Уже в машине он на всякий случай позвонил матери. Гудок, второй, третий.

– Мам, ты в порядке? – спросил он, как только та ответила.

– Да… что-то случилось? Стас? – Кажется, он перепугал ее своим вопросом.

– Ты на работе?

– Милый, – вот теперь он услышал в ее голосе не только тревогу, но и удивление, – я в отпуске с прошлой среды. Собираюсь пройтись по «Детскому миру», у Юры кроссовки порвались.

– Нет, сегодня не ходи, – торопливо произнес Стас, чем вызвал у матери тревожный возглас.

– Стас? Ты в порядке?

– Егор не приходил?

– Кто? – Мать растерялась. – Егор?.. Ты про Сенчина Егора спрашиваешь? Нет, не приходил. А что, должен прийти?

– Если придет, не открывай ему дверь. Скажи, что заболела… не знаю, придумай что-нибудь, но не открывай, ладно? Мам, пообещай, что не откроешь. Я приеду и все объясню.

– Ладно. Но, Стас… я буду ждать от тебя пояснений. Надеюсь, они будут адекватными. И надеюсь, что ты не взялся за старое. – Мать ругаться не стала, хотя обозначила уровень своего возмущения. – И еще, Стас… тебе звонили из «Кино-Острова», – добавила она, заметно заволновавшись. – Сказали, что твоя коллега… Ольга Щетинина… вчера вечером покончила с собой. Это ужасно, Стас… она перерезала себе горло…

– Что?..

– Ольга Щетинина… твоя коллега…

– Я понял. – Стас положил трубку.

Ему потребовалось около десяти минут, чтобы прийти в себя.

Ольга Щетинина, единственная сотрудница «Кино-Острова», к кому он успел проникнуться, трудяга и девушка с далеко идущими планами, перерезала себе горло.

Да такое не укладывалось в голове. Только не она. Ольга слишком хотела добиться успеха, чтобы так глупо уйти из жизни.

Значит, тот кошмар, что он видел в примерочной магазина «Империя одежды», сбылся? Стас до конца не был уверен в том, что конкретно ему привиделось. От страха его мозги могли выдумать, что под простыней скрывается Оля, но на самом деле это была не она.

Глупая отговорка.

Он видел будущую смерть коллеги. Несчастная девушка перерезала себе горло на его глазах. И вчера вечером трагедия стала реальностью: ее убили те, кто приходит с Гулом. Они убили ее, убили… показали всю свою силу и серьезность намерений.

Стас кое-как взял себя в руки.

Сейчас ему необходимо было успокоиться и найти Жанну, ведь Егор представлял не меньшую опасность, чем Гул смерти.

Он выехал со стоянки и повернул на улицу Связистов, в сторону третьего учебного корпуса. Там находился факультет общественных связей и рекламы Леногорского технологического университета. На звонки Жанна не отвечала, поэтому Стас решил поговорить с ее лучшей подругой Аней. Ее номер Жанна сама сохранила в его телефоне на случай экстренной связи.

Аня ответила сразу.

После короткого представления и такого же короткого узнавания Стас попросил позвать Жанну.

– Зачем она тебе? – Тон девушки был настороженным и неприветливым.

Стас сделал вывод, что Аня уже знает о фотографиях от доброжелателя.

– Мне срочно нужно ее увидеть.

– Она ушла.

Аня раскрывать секретов подруги явно не собиралась, поэтому Стас надавил:

– Если она ушла с незнакомым тебе парнем, скажи куда. Потому что этот парень может быть опасен.

– Да ну? – Аня рассмеялась.

– Я серьезно! – Стас повысил голос, почти зарычал. – Он опасен! Хочешь потом в полиции показания давать, когда Жанну мертвой найдут?

Смех оборвался, девушка засопела в трубку: в ее голове происходил процесс недюжинной борьбы. Через несколько секунд она ответила:

– Жанна в «Кристалле». Я не знаю, с кем она ушла, я не видела. У нас только первая лекция началась, и Жанне кто-то позвонил. Она тут же сбежала, шепнула только, что в «Кристалл» пошла. Только, Стас… не говори ей, что это я сказала.

– А где этот «Кристалл»?

– Напротив нашего корпуса, через дорогу, есть круглосуточное кафе.

– Понял. Спасибо. – Стас дал отбой и бросил телефон на соседнее сиденье.

Пока он ехал до указанного Аней места, успел изругать себя на чем стоит свет. Почему он дал Жанне уйти? Почему не остановил ее сразу же, как только понял, что Егор вернулся? Почему оцепенел, наблюдая, как она уходит?

Если Егор хоть волоса ее коснется…

Стас задыхался от тревоги и злости. На Егора, на самого себя, на свое паршивое прошлое, которое никак его не отпускало.

Через двадцать минут он был уже у «Кристалла». Выскочил из машины и понесся к высокому каменному крыльцу заведения, на ходу продолжая названивать Жанне.

Кафе встретило его тихой джазовой музыкой, запахами свежезаваренного кофе и сладких топингов. Небольшой зал вмещал около десяти столиков. Почти все они были пусты, кроме одного.

Жанна и какой-то парень устроились в дальнем углу. Незнакомец сидел спиной к выходу, темноволосый и статный, в строгом костюме. Внутри Стаса будто бомба взорвалась. Он устремился к столику.

Увидев его, Жанна побледнела и вскочила.

– Стас. Уходи немедленно.

Но он уже ничего не слышал. Подскочил к брату сзади и навалился ладонями на его плечи, не давая подняться.

– Ну, здравствуй, тварь. Думал, я тебя не найду?

Жанна наклонилась через стол и цепко ухватила его за руку.

– Уйди! Ты что?! – взвизгнула она. Потом обратилась к опешившему парню: – Николай Всеволодович, я прошу прощения. Это мой бывший… он ревнивый психопат.

Стас убрал руки с плеч преподавателя и замер.

Николай Всеволодович встал, обернулся. Смерил Стаса холодным взглядом сверху вниз и обратно.

– Вы что-то хотели, молодой человек? С какого вы курса?

– Из… вините. – Стас закашлялся и, кажется, густо покраснел: от шеи к щекам хлынула волна жара.

Николаю Всеволодовичу на вид было лет сорок, но со спины он казался моложе.

– Так с какого вы курса? С какого факультета? Кажется, речь пойдет о дисциплине. Я переговорю с вашим деканатом. Ваша фамилия?

На Стаса накатила досада.

– А то, что вы со своей студенткой в неформальной обстановке сидите, – это ничего?

Николай Всеволодович напрягся.

– Мы обсуждали курсовую.

– В кафе?

В глазах Жанны сверкнуло бешенство.

– Это не твое дело. Уходи сейчас же!

Николай Всеволодович не удостоил больше Стаса своим вниманием. Он бросил на столик купюру и обратился к Жанне:

– Мы еще вернемся к нашему обсуждению. Зайдите завтра на кафедру.

Под пристальными взглядами бармена, Жанны и Стаса мужчина направился к выходу. Как только дверь за ним закрылась, девушка рухнула в кресло.

– Какой же ты козлина, Стасик, – процедила она. – Сам облажался, а теперь пришел и мне жизнь испортить?

Стас сел напротив нее, навалился на стол локтями.

– Если бы ты ответила хоть на один мой звонок, я бы сюда не приехал.

– Когда ты изменяешь девушке, будь готов к тому, что однажды она не ответит на твой звонок.

– Жанна… – Стас вздохнул. – Тот человек, что прислал тебе фото, опасен. У него вообще нет никаких моральных рамок, понимаешь? У нас с ним старые счеты, и он может отомстить мне через тебя.

Жанна нахмурилась.

– А я тут при чем?

– Мы с тобой встречаемся.

– Встречались, Стасик. Встре-ча-лись.

– Постарайся не подпускать к себе незнакомых парней.

Жанна рассмеялась, звонко и весело.

– Ты себя слышал, вообще? Ты предлагаешь мне в монастыре поселиться?

– Я опишу его тебе на всякий случай. – Стас задумался, вспоминая внешность Егора и предполагая, каким он стал. – Ему сейчас двадцать один. Он высокий, выше меня на полголовы. У него прямые темные волосы, крючковатый нос, тонкий такой, голубые глаза. Худой, по комплекции похож на меня, даже еще сухощавее, чем я. Он пианист, у него тонкие длинные пальцы…

– Стас, – перебила Жанна, – я не желаю тебя слушать. Проваливай к своей грудастой кучерявой мерзавке, с которой ты развлекаешься, а меня оставь в покое. – Она улыбнулась. – Слушай, а может, ты не там ищешь? Может, твой мститель уже добрался до девочки со снимков? Может, он не тобой, а ею интересовался?..

Стас вскочил так резко, что уронил под собой стул.