Рок

Пролог

Он поднимался в воздух.

Что такое отсутствие точки опоры для нового бога? Усилие мысли, и он – творец мирозданья.

Его не интересовало, мог ли кто из местных заметить взлетающее чудо. Теперь они паства, и Говард Кинг поведёт их за собой.

Остров раскинулся под ним во всём своём изумрудном великолепии. Тончайшее платье леса, накинутое на едва тронутую холмами землю. Жёлтый бархатный окоём, как тесьма на краю полотна. Человеческий посёлок лежал на одном таком расшитом краешке. Отсюда домики казались игрушечными, ненастоящими. По сути, для него теперь они такими и были вместе с фигурками своих хозяев. А в самом центре ярко сверкало на солнце сердце неровного клочка суши – средоточие силы. То самое озеро, откуда всё началось. Или только начинается?

Говард знал, что в будущем будет очень часто подниматься сюда, осматривая свои ограниченные владения. Золотая клетка для карманного божества. Но и этого уже довольно много.

А ещё он понимал, что больше не будет вспоминать свою прежнюю жизнь, обрубленную лезвием рока в тот момент, когда нога Кинга ступила на песок безымянного Острова.

На самом деле, он уже начал потихоньку забывать. Память слишком нестабильная штука для существа, у которого в запасе вечность. Пусть ей довольствуются смертные, пусть они стараются схватить как можно больше ничтожных осколков собственных ошибок и крайне редких моментов счастья. Для Говарда память – лишняя иллюзия реальности мира.

Он взмахнул рукой и отправил безмолвный приказ в глубины океана вдали на юго-западе. Ему не нужно было видеть, что именно происходит под толщей воды.

Литосферные плиты дрогнули. Ударная волна от едва пришедших в движение и тут же успокоившихся гигантских пластов земной коры начала медленно расходиться в стороны, фокусируясь в точке, нужной Кингу. Этот толчок должен вытолкнуть воздушный пузырь со дна океана и нарушить хрупкий природный баланс. В результате такой игры родится приливная волна. Волна достаточная, чтобы заставить местных жителей потерять любую надежду. Как только кто-то из них разглядит на горизонте тёмную полосу, растущую прямо на глазах в невероятную чернеющую водную гряду, как только люди попадают на колени, понимая, что спасения от такого просто не бывает, и когда они взмолятся своим примитивным божкам, тогда – и только тогда – спуститься Он.

Бог, который слышит.

А тем временем, в совершенно другой стороне, более рассеянная, но не менее мощная, приливная волна, запоздав в своём формировании на месяц из-за непредвиденных переменных в перепаде давления и ещё нескольких факторах, обрушится на Филиппины. Долгий процесс завершится рождением супер-тайфуна Хайян. Он станет пятым по счёту в Тихоокеанском сезоне тайфунов 2013 года. Кошмарная трагедия, которая унесёт почти 6000 жизней ни в чём неповинных людей.

Всё это Говард уже знал.

Впрочем, проблемы экологии, вымирание видов, смена магнитных полюсов и прочие трагедии никогда особо не заботили Кинга. А жертвы – неизбежная цена его славы.

Однако ни приливная волна, ни тайфун ещё пока не образовались, потому он висел над Островом и ждал.

Был момент, когда Кинг даже не мог помыслить, кем станет.

Когда-то очень давно вера в магию превратила миленького, но замкнутого мальчика Горди в ещё более закрытого подростка. Тогда он сбежал из дома, чтобы творить чудеса. И, конечно, успеха не добился. Безвестный ободранный парнишка не смел даже помыслить больше, чем о паре баксов на грязных улицах мегаполиса за свои простенькие выкрутасы с картами и монетками.

Чтобы научиться творить чудеса, ушли годы. Именно на улице его заметил один человек, профессиональный фокусник и любитель древностей и диковинок. Видимо, что-то такое он разглядел в оборванце, который ловко управлялся длинными пальцами с медными кругляшами: водил их по ладони, вытаскивал из-за уха у случайного зрителя, успевая при этом забраться к тому в карман.

Вскоре Говард уже помогал на сцене и брал уроки у самого Мориса Мементо – признанного во всём мире иллюзиониста и творца небывалых шоу! Гений своего времени, Морис зарабатывал огромные деньги и мог позволить себе блажь учить беспризорного мальчишку.

Он делал успехи, ему нравились похвала и признание. Однако великий шоумен оказался обладателем скверного характера и любителем юношей со смазливой внешностью. Потому вскоре Говард отправился в вольное плавание после нескольких неприятнейших сцен.

Морис лишь усмехнулся и сказал, что подобного упрямого и гордого мальчишку, слишком много мнящего о себе, никогда не примет публика. Говард был слишком пресным.

Великий иллюзионист получил в челюсть после таких слов. И Говард считал, что прав.

Так закончилось обучение. Однако персональная карьера никак не шла в гору, и он становился всё мрачнее с каждой неудачей и отказом. Почти десять лет прошли в совершенно незавидном положении заштатного фокусника без перспектив.

А ещё позже были недолгий период признания и миг славы. И женщина. Но всё пошло прахом.

Возможно, злая судьба всю жизнь строила ему козни просто ради того, чтобы в конечном итоге привести сюда, на Остров, где исполняются все мечты?

Он не думал о подобном. Нынешнее всеведение оказалось не абсолютным.

Да, Говард ясно осознавал границы своих новых сил. Его новый хозяин не желал давать безграничную власть просто так. Сначала необходимо воплотить в жизнь План подземного бога, а затем уже пожинать плоды великой силы и вседозволенности.

Наконец, он заметил на горизонте волнение. Воды океана взбунтовались и плавно двинулись в направлении Острова.

Кинг удовлетворённо кивнул.

Волны, пенясь, неслись всё быстрее, набирали мощь и агрессию, словно гневный ответ Посейдона жителям Земли за бесконечное загрязнение планеты, за весь причинённый вред. Изредка на поверхности чудовищного морского тарана вспухали и тут же опадали горбы, как у диких бизонов. Жуткое оружие подводного мира, казалось, имело собственный разум и не желало попусту тратить силы.

Кинг продолжал наблюдать.

Вот в панике забегали мелкие фигурки людей на берегу и между жилищами в тщетных попытках хоть что-то предпринять перед лицом непреодолимой угрозы. Он видел, как матери хватали детишек и тащили в дома, надеясь спрятаться и переждать стихию.

Кинг лишь качал головой.

Рыбаки жгли горючее и сами двигатели тщедушных катеров, надеясь выбраться на берег, будто что-то могло их там спасти. Самые расторопные из них уже неслись по пляжу. И им было совершенно плевать на товарищей, на соседей, с кем не раз доводилось вместе рыбачить, помогать по мелочам, или же от кого иногда они сами получали помощь. Перед лицом смерти каждый думает о собственной душе. И подтверждает тем самым её отсутствие.

Кинг улыбался.

Очевидно, что первые поселенцы понимали свою обречённость, когда ещё только строили эту деревню. Конечно, когда-то давно здесь успели даже положить асфальт на центральной улице, видимо, возводя иллюзию безопасности. Однако при взгляде со стороны становилось ясно, что посёлок не пережил бы никакой мало-мальски сильной бури.

Над Островом начали сгущаться тучи. Перепад температуры, которому Говард слегка помог, способствовал резкому испарению воды в этой зоне, что грозило настоящим шквальным штормом.

Кинг решил, что пора.

Настал миг, когда случайная женщина схватила плачущую соседскую девчушку и крепко прижала к себе. Мрачная чёрная волна закрыла собой не только горизонт, но и всё в пределах видимости. И люди бежали сломя голову, совершенно позабыв о других, топтали друг друга. И тогда в общей суматохе пожилая женщина подняла взгляд в небо. Она хотела в последний раз взмолиться Господу, желая только одного – чтобы Он спас эту малютку, не дал ей сгинуть в холодных океанских волнах.

И она узрела Кинга.

Вначале всё показалось ей безумным миражом. Не могла поверить в то, что наблюдала.

Мужчина развёл руки в стороны и медленно спускался с неба, не обращая внимания на царящую суматоху и панику. Он мягко улыбался и молчал.

«Does that make me crazy?

Does that make me crazy»

…А тучи за его спиной расходились, успокаивались, вновь открывая дорогу солнечным лучам и забирая с собой ветер. Становилось светлее. Однако почти никто не замечал: первобытный ужас и инстинкт гнали человечков прочь от берега, не позволяя даже смотреть по сторонам. И женщина услышала громогласный голос, рухнувший всем на плечи:

– Стойте!

Она не могла закрыть глаза, как бы ни хотела. Заворожено наблюдала за явлением чуда господня. Удивительно, но многие тоже слышали тот голос. Это подтверждало, что старая женщина не выжила из ума. Люди останавливались. Кто-то, потеряв самообладание, падал на колени, вопя, что их молитвы услышаны. Некоторые успевали пробежать ещё немного, но тоже постепенно замирали и поднимали головы.

– Бежать бесполезно! Спасенья от стихии нет! Но я здесь! Я спасу вас!

И Говард резко взмахнул обеими руками, будто разрывая нечто огромное пополам.

И гигантская волна треснула ровно посередине, как раз напротив деревни, словно её разрубил огромный волнолом.

Людской крик замер на одной высокой ноте, заставляя вибрировать души.

Две волны разошлись в стороны от посёлка, рухнув на пустынные джунгли, ломая и вырывая деревья и сдвигая вековые валуны с насиженных мест. Стихия прошлась по поверхности суши, оставив за собой великие разрушения, но ни единой солёной капли не попало на созданное человеком в этом отдалённом от цивилизации месте.

Жители Острова пали на колени.

Говард опустился на песок.

– Я пришёл, чтобы вести вас.

***

Невообразимо медленно рассеивается туман посмертия. И вдруг начинают рисоваться картины прошлого, набросанные небрежными масляными штрихами.

Это сумасшедшая прокля́тая память писателя начинает играть, напоминать о себе. Робко показываются образы из детства и юности – самые яркие и жуткие моменты – постепенно обретающие болезненную чёткость. Один за одним они идут мимо, сменяют друг друга, как будто так и было тогда.

Для чего все это?

Откуда взялась первая боль?

Нет, было что-то ещё. Ненависть не рождается на пустом месте. Её побеги всходят на почве страха, или иной ненависти.

***

Чужая память оставляет странное послевкусие.

И вновь возвращается родное, тёплое…

Тёплое?

Нет, продолжение кошмаров прошлого.

Полотно отдаёт прохладой раннего летнего утра на берегу городского пруда. Оно появляется из хаотичного волнения водной глади, которое словно пустили в обратную сторону. Волны не расходятся, а возвращаются обратно в точку.

...и это небо. Идеально чёрное и необъятное с вкраплениями драгоценных вселенских светил, дающих внутреннее душевное тепло уже миллиарды лет таким же побитым жизнью и одиноким, как он сам.

***

1995, 1996, 1999, 2006, 2010 – годы летят мимо. Добавляется чужое прошлое, и все вместе сливается в один сплошной кошмар.

...Трагедия, случившаяся летней ночью этого года, ещё долго будет на устах местных жителей. В 01:07 в пожарную часть...

***

За что мне это? Ничем их не обижал. Постоянно молчу в их присутствии. Если бы сделал кому-то из них плохо, то тогда...

Всё растекается дымкой по водной глади. Исходит паром.

Но рождается новое. Из огня появляется очередное полотно. Оно пахнет гарью и бензином. Вокруг по окоёму – языки пламени. Становится жарко.

Брошенные дети почти не имеют шансов остаться в живых на улице. Миллионы прохожих даже не обращают внимания...

***

Женские лица кружатся в хороводе, застывая на полотнах картин. Изображения горят, трескаются, разлетаются осколками, исходят туманом и мельчайшей прозрачной росой. Они отсчитывают мгновения до...

Близится финал, но…

Да, вот он, родной… Последняя картина из прошлого. Последняя боль?

Она вырастает из сырой земли и вязкой глины. Кажется, какой-то запах. Не понять.

Does that make me crazy?

***

Оно было невероятных масштабов. Надвигалось неостановимо, грозя раздавить и совершенно не заметить при этом букашку, решившую испытать судьбу.

***

И вновь всё кружится, бьётся о стенки разума. Красочный водоворот засасывает его глубже в бездну подсознания. Сначала наваливается тьма…

И только миллион лет спустя в полнейшей темноте и пустоте раздаётся его одинокий крик.

***

«Does that make me crazy?

Does that make me crazy»

***

А дальше только жуткий смех. Он кружит голову, отдаваясь в стенках черепа и разрывая в клочья мозг и разум внутри. Всё начинает вертеться в бешеном торнадо, закручивается в спираль и засасывает в себя всю реальность – материю и цвета.

Перед ним проносятся звуки и картинки, сливаясь в сплошной поток информации. События, люди, голоса, непонятные слова и запахи. Его тошнит. Где-то в глубине нарастает боль.

Он видит вдруг момент из детства. Похороны отца, плачущих мать и сестру. Чёрное на фоне зелёного и коричневый лакированный гроб. Какая-то смутная музыка, рвущая душу из груди.

Дальше он замечает сырую комнату в каком-то тёмном подвале. Тишина ломает психику, потому что из всех звуков только жуткое шипящее дыхание. Появляется огромный рот, который нависает над ним и пожирает его целиком в одно мгновение. Остаётся лишь непонятное журчание.

Ещё тут же мелькает изумрудная гибкая змея, извилистое тело которой обматывает его с ног до головы и тянет на дно холодного озера. Он привязан к столбу, и не может пошевелиться. Не выходит даже кричать. Ледяной огонь смертельно медленно заполняет лёгкие, сдавливая сердце неразрушимыми тисками. Последний стук, но самый громкий…

Он всё пытается что-то выкрикнуть. Гортань не выдерживает и лопается мыльным пузырём. Хлещет кровь. Заливает глаза и нос.

Привкус железа и запах смерти. Она пахнет именно так: гарью и сладкими духами. Обе смерти его пахнут так. И ещё ванильным мороженым.

***

Память делает нас людьми.

После многих лет исследований всё равно остаются тайны. Сомнений нет, это одна из самых важных составляющих человеческого существа. Возможно, самая. Не сам механизм, не моторика, не инстинкты, похороненные под слоями морали и этики. Как явление. Она способна оживить всё, что угодно. Боль, страх, смех, радость. Даёт жизнь прошлому каждого индивида.

Её силам и возможностям нет предела.

Кто-то пытается бороться с ней. Долго и мучительно подавляет разрывающие изнутри болезненные воспоминания. И на мгновение может показаться, что получается. Это иллюзия. Ведь стоит только лишь почувствовать тот самый запах, или услышать старую песню, что сопровождала тот самый момент, который уже почти забыт, как вдруг память волной страданий беспощадно бьёт прямо в цель.

Здоровый мозг ничего не забывает. Время не исцеляет – просто человек привыкает жить с болью.

Память о ушедших, о исторических событиях, о победах и поражениях. Пусть даже эти победы всего лишь попытка ребёнка удержать равновесие, впервые сев на велосипед. Человечество настолько сильно боялось забыть, что научилось писать. Фиксировали всё: и хорошее, и плохое на всех возможных языках.

Страшнее всего остаться без воспоминаний.

В чём разница между стейком и человеком? По сути, человек это практически кусок мяса, но с каким-то жизненным опытом. Однако и стейк тоже успел испытать что-то за свою короткую жизнь. Вот только несчастный HomoSapiens хорошо помнит все ошибки и успехи, некоторую полученную информацию (не важно, насколько она впоследствии оказывается полезна), и регулярно вспоминает, и постоянно страдает от этого. Боль, рождённая памятью, делает нас людьми. Если некто, теряет весь объём памяти за прожитую жизнь, на него вешают ярлык «овощ».

Амнезия может сделать Властелина Мира – овощем.

Если один человек не помнит событие, значит, он болен. Если по какой-то причине событие не помнят все окружающие – этого не было.

Никто не помнит, что мы живём в Аду.

Деньги ценнее жизни.

Мы помним плохое, стараемся не забывать хорошее, а колесо истории несёт нас всё дальше и глубже в пучину скорой гибели.

Мы – люди – самостоятельно доведём планету до апокалипсиса.

Судьба предначертана.

И непреодолима?

Часть 1. Глава 1. 2019 год

«1.095 дней. Сегодня. Сегодня всё закончится»

Он повторял мысль про себя, как мантру неведомому божеству.

Небольшой катер плавно идёт по еле ощутимым волнам. Он старый: на борту ржавчина, а мотор за весь путь несколько раз издаёт хлопок, похожий на холостой выстрел.

Солнце успевает преодолеть половину пути, устремившись в сторону горизонта по правую руку. Редко слышатся короткие крики чаек: значит земля рядом. Вдалеке, милях в пяти, медленно появляется остров. Его очертания уже различимы и привлекают внимание, потому что вокруг больше ничего нет. Океан накрывает человека безбрежным спокойствием.

Мэтью сидит у борта и смотрит вперед. Впервые в жизни он видит столько воды. Однако впечатлиться не получается. В иной ситуации подобная поездка подарила бы новые эмоции. Но в данный момент он не может думать ни о чём абстрактном.

Информации об этом уголке Земли в свободном доступе не так много. Максимальная высота над уровнем моря не превышает ста метров, а восемьдесят процентов площади занимают тропические джунгли. Численность населения, по данным пятилетней давности,997 человек. Так или иначе, люди явно сумели создать здесь вполне сносные условия для жизни. Цивилизация добралась до острова лишь в начале века: успели поставить один-единственный генератор электроэнергии, наподобие мини гидроэлектростанции. Осветили пару улиц. Часть суши, где расположено поселение, заасфальтировали. Затем, видимо, забросили благоустройство. Бедное государство не стало тратить лишние ресурсы на богом забытый остров.

Аккуратные одноэтажные домики выглядят хлипко и вряд ли перенесут какой-нибудь природный катаклизм, но это никого не пугает. С интернетом и сотовой связью проблем в целом нет, потому что связи нет в принципе. Мэтью никогда бы не подумал, что окажется тут – до недавнего времени он даже не знал о существовании подобного места. Но дело не в самом острове, а в том, кто на нём.

Однажды Кэтти исчезла. Не пропала без вести, а именно исчезла. Ни следа, ни записки, ни капель крови или чужих отпечатков пальцев. Испарилась… Он может вспомнить точную дату, но не хочет. Достаточно другой цифры.

«1.095 дней. Больше не хочу считать»

Здесь Мэт видит тонкую грань. Если бы случилась катастрофа, например, или похищение, тогда бы он считал, что любимая пропала, и произошло что-то страшное. Но она исчезла каким-то даже мистическим образом. Просто утром он пришёл домой и не обнаружил возлюбленную. Отчётливо помнит кружку с ещё горячим кофе и тарелочку с зажаренными в яйце тостами на столе. Больше ничего.

От Кэтрин не было вестей ровно три года.

«Не ровно. 2016 был високосным. Значит, должно быть 1.096 дней. Если не увижу её сегодня, тогда будет три»

Ее поиски провалились. В итоге опустились руки. Может, надеясь на чудо, может, банально отчаявшись, Мэтью решил просто ждать. И сам не знал, чего. Именно с того момента ни единого слова не получилось перенести на бумагу. Каждый раз, садясь за работу, он часами смотрел на экран ноутбука. Его больше не заботили ни гонорары, ни награды, ни признание критиков и читателей.

Писатель внутри впал в кому.

Хотя до сих пор от фанатов приходят разного рода письма на электронный ящик: кто-то предлагает написать книгу в соавторстве, другой выражает благодарность и восхищение за уже написанные работы, иной говорит о бездарности Мэтью. Однако мнение критиков для него всегда стоит выше. Он считает, что человек, потративший годы на изучение теории литературы, стилистических приёмов, лингвистических особенностей различных текстов, знающий и умеющий применять терминологию, имеет право оценивать работы других. Что строчат шизоидные бездари, не способные связать пару слов в одно предложение, ему не сильно интересно.

Однако неделю назад раздался звонок в дверь. Почтальон принёс очередную стопку писем, не больше дюжины. Удивительно, но находятся люди, которые в двадцать первом веке ещё пишут бумажные письма. Мэтью споро просмотрел их в поисках счетов, остальные бросил в кучу в углу. Парень приходил два раза в неделю всегда в одно и то же время. На голову выше, молодой, около тридцати пяти лет. В ухе серьга, а длинные кудрявые волосы собраны в хвост.

Мэта же собственный внешний вид не заботил. К тому моменту он уже месяц не выходил из дома. Растительность на лице добралась до тонкой грани, отделяющей густую щетину от неопрятной бородки. Немытые волосы и рваный халат завершали образ.

«Я не хочу. Слишком много воспоминаний для одного». Он частенько ненавидел сам себя.

«Память делает нас людьми». Так иногда говорил отец.

Однако среди тех писем оказалось одно, которое по значимости переплюнуло сразу все вместе взятые за всю его жизнь.

На лицевой стороне красивым почерком нежной женской рукой: «От Кэтрин Суондля Мэтью Майерса».

– Это, готовсь! Почти уже, – раздаётся неожиданно сзади.

Владелец катера, невысокий и очень загорелый мужчина, настолько жилист, что вены кажутся выдавленными изнутри на поверхность кожи. Его зовут Иша. Скорее всего, корни его уходят в Индию, но Мэт не уверен.

Пассажиров всего двое. Кроме писателя на борту находится странный молчаливый тип, ни разу не взглянувший на попутчика и катерщика за всю дорогу.

– Замечательно. Спасибо, – отвечает Мэтью спокойным голосом, хотя внутри всё просто разрывается от предстоящей встречи.

Скоро он будет на месте. Скоро вновь увидит Кэтти!

Только мысли о ней занимали его последние годы. И вот угасшая надежда разгорается вновь.

«Чёрт, а может…»

Он одёргивает сам себя.

«Остынь. Сначала разберись со своей жизнью, а потом уже думай о новых сюжетах»

Катер приближается к суше. То, что видит Мэт, нельзя назвать портом – слишком мало причалов и никаких особенных построек. Полумесяц гавани располагается в северо-восточной части острова. На расстоянии не больше двадцати метров от воды по линии берега сразу идут жилые домики. У тройки деревянных пирсов при желании поместились бы, по меньшей мере, семь или восемь таких же катеров, как у Иши. На пляже много рыбацких лодок, скорее всего, самодельных, потому как все отличаются друг от друга внешне, но выглядят одинаково кривобокими и кустарными.

Издалека видно, как детишки на берегу оживляются при виде гостей, бегают, радостно выкрикивая неразличимые слова. Удивительно наблюдать одновременно песчаный пляж, усыпанный пальмами, и асфальтированную дорогу. И всё это на фоне тропических джунглей.

Их катер сворачивает в сторону от основной гавани. Иша берёт левее, они идут вдоль береговой линии к виднеющимся вдали отдельно стоящим бунгало. Мэт различает пять строений непонятного назначения. Справа от катера он снова наблюдает дорогу, по которой ему очевидно придётся идти до основного селения.

– Месныи не жалують, када ходишь рядом с ихним жилищем! – громко поясняет Иша, перекрикивая шум мотора.

Швартовка занимает каких-то полминуты. Иша в прямом смысле слова профессиональный моряк, и делал все это уже тысячи раз, потому движения выглядят уверенными и отточенными. Метров за пятнадцать до хлипкого причала он выключает двигатель, и катер, теряя скорость, легонько стукается о старые покрышки на пирсе. Индус тут же спрыгивает, ухватив руками подготовленный «конец». К доскам привинчены специальные металлические трубы, к которым он привязывает судно.

По короткому откидному трапу пассажир неловко сходит на пирс, вблизи выглядящий ещё более ненадёжно. И всё равно, не скрывая довольной улыбки, вдыхает полной грудью. С первыми шагами ему кажется, что земля продолжает качаться в такт волнам.

Мимо него уверенно проходит безымянный пассажир и торопливо удаляется в сторону поселения.

За перевозку катерщик уже получил свои деньги. Обернувшись, Мэтью спрашивает:

– Иша! А есть тут гостиница?

Индус распрямляется, держа в руках швартовый конец.

– Почём я знать?

– Ты разве никогда не бывал в поселке?

Ответ Мэту не нравится совершенно.

– Неа. Месныи странныи. Ну-у, не дикие, не. – Качает головой. – Каки-то...мутные. Чужаков не жалують.

Что-то определённо не так, однако чувство тревоги пока помалкивает. Писатель кивает в сторону попутчика, который как раз успевает скрыться за поворотом дороги:

– А этот кто такой?

Иша отрицательно машет, медлит секунду и неохотно добавляет:

– Я бы…

– Ты бы «что»?

Индус хмурится, сплёвывает на песок.

– Не лезь вы, куды не надобно, вот шо. Знаити, мистер, я, бываит, вожу сюды людей. Но вот отсюда…

Иша спешно собирается отплывать. Он даже не сматывает конец, а бросает на палубу прямо так. Бегло осматривает мотор, хмыкает и встаёт за штурвал. Поворачивает ключ зажигания: со второй попытки двигатель начинает реветь. Моряк даёт задний ход и кричит на ходу:

– Я будуть в след субботу, мистер! Надеюс видеть вас. Не апаздывать!

Он оставляет Мэта одного в смятении. Стараясь подавить неясные пока предчувствия, парень глубоко вдыхает и идёт прочь.

Строения у причала оказываются ветхими лачугами без признаков обитателей. Скорее всего, они отведены под какие-то складские нужды. Он отмечает, что по другую сторону вновь видит воду. Это место походит на отмель. С той стороны никаких домиков нет. И по берегу небольшой лагуны тоже. Джунгли стоят стеной вплотную.

Путь в посёлок один.

Дорога действительно оказывается асфальтированной, правда совсем не ухоженной. Видно, что автомобили здесь не ездят вовсе. Всё покрыто пылью и мелкими камнями.

Мэт идёт, а справа чистейшие голубые волны ритмично накатывают на песчаный берег. С лёгким шипением они уходят в открытый океан и тут же возвращаются, бережно укрывая сушу. Слева – зелёная изгородь джунглей, настолько густая, что он не может ничего различить в глубине. Щебечут какие-то птицы, в городе их точно не встретить. Не смотря ни на что, такой нежданный отпуск радует его. А возможность увидеть Кэтти и узнать, что же всё-таки произошло, заставляет уверенно шагать вперёд.

До городка всего пара миль, а может и меньше. Если бы не извивы дороги, скорее всего, он уже увидел бы домишки местных жителей.

Солнце припекает всё сильнее.

Мэтью никогда не был особо спортивным, и сейчас каждый миллиметр кожи исходит потом. Приходится остановиться под ближайшим пышным деревом. Хорошо хоть багаж небольшой: все необходимые вещи умещаются в один походный рюкзак.

Он обнажает торс, оставляя шорты и бейсболку. Неожиданно краем глаза замечает на дереве нечто странное, что выбивается из общего пейзажа. Подходит ближе.

На уровне глаз висит что-то похожее на примитивный «ловец снов». Правда, поделка очень грубая, сделанная из подручных средств: нескольких палочек и тонкой верёвки. Таких «ловцов» он не встречал: ромб с горизонтальной линией, из верхнего угла которого на тонкой нити свисает какой-то оберег, или что-то похожее.

Мэт делает фото на телефон и отправляется дальше. За очередным поворотом начинается собственно посёлок. С некоторым облегчением мужчина видит тех самых детей, играющих на пляже, и нескольких взрослых. На всём острове людей не так много, как и предполагалось, и от этого возникает смутное ощущение заброшенности.

Торопливо натянув футболку, Мэт направляется к ближайшему жителю. Однако при его приближении женщина – он обращает внимание на чистую, но изрядно потрёпанную одежду и бледный вид – скрывается в своей лачуге.

– Хм.

«Бл..!»

Следующий, кто встречается на пути, пожилой мужчина, сидящий у дверей небольшого, но опрятного домика. Заборов, изгородей, отдельных участков земли, или клумб с цветами ни у кого нет.

– Эй, привет! – Мэтью старается улыбаться как можно приветливей.

Старик лишь хмуро глядит в ответ.

– Э, извините, что беспокою. Не подскажете…

Дедуля смачно плюёт ему под ноги. Отворачивается.

– Я понял. Всего доброго.

Мэт внешне – само хладнокровие. Он и по жизни остаётся достаточно спокойным человеком, чтобы не размениваться на такие мелочи, как грубость окружающих, или необоснованная критика его творчества необразованными бездарями. А здесь ещё его ожидает встреча с Кэтти. Потому он и слова не говорит в ответ на подобное отношение. В конце концов, Иша прав – местные не сильно «жалують» приезжих.

Пройдя немного дальше, Мэтью обращает внимание, что дети тоже не торопятся приближаться. Они с любопытством поглядывают в его сторону, но передвигаются на расстоянии, что бы ни в коем случае не оказаться слишком близко.

Так он добирается примерно до середины посёлка. Проходит по главной улице. Больше люди не встречаются. Видимо из-за дневной жары никто не выходит из прохладного убежища. Учитывая, что никакого особого хозяйства не видно, вряд ли здесь есть, чем заняться.

Мэтью останавливается, навострив уши. Какой-то посторонний звук. Он раздаётся со стороны пляжа и похож на кряхтенье мотора в катере Иши. Видимо, у кого-то похожая беда.

Пройдя между двумя покосившимися и явно нежилыми хижинами, писатель выходит к воде и деревянному причалу. Единственная лодка пришвартована почти у самого берега, в ней сидит мужчина, ковыряясь в моторе.

– День добрый! – говорит Мэт, подходя ближе.

Мужчина поднимает голову, щурится и продолжает своё занятие.

«Да, это не приветливый индус...»

Мэтью решает не тянуть.

– Я ищу Кэтрин Суон. Она должна быть здесь. Прислала мне письмо с приглашением. Вот.

«Надеюсь, ты умеешь читать»

На расстоянии показывает конверт рыбаку. Тот неожиданно протягивает руку. Мэт подходит ближе, решив, что это добрый знак, и хоть кто-то наконец-то идёт на контакт.

Аккуратно взяв письмо за краешек, чтобы не испачкать, мужчина внимательно читает надпись и возвращает конверт.

– Да, похоже на неё.

И замолкает.

– Э-э, может, знаете, где её искать?

Впервые за долгое время спокойствие писателя даёт слабину

– Пока нет.

– Что это значит?

Мужчина медлит, затем выдаёт, вытирая грязной тряпкой руки:

– Скорее всего, она работает.

– Хорошо, а искать-то её где?

– Нужно ждать до завтра.

– Почему?

Ответ не следует.

Вокруг сплошная идиллия: идеально чистая вода, белый-белый песок и полный штиль. Погода так и манит присесть в тенёчке с коктейлем в запотевшем бокале. А он здесь пытается добиться ответа на простейшие вопросы! Но рыбак продолжает молчать.

– Так. Та-ак. Может, скажете, где я могу её дождаться?

– У нас нет гостиницы.

– А у кого есть лишняя койка? Я заплачу.

Кажется, рыбак раздумывает.

– У старой Риты Бор есть комната.

Отворачивается. Наклоняется к мотору.

– А она где живёт?

Мужчина вновь выпрямляется. За весь разговор его хмурое лицо не меняет выражения. Складывается ощущение, что это и не человек вовсе, а робот. Но тут он хмурится ещё сильнее, и Мэт понимает, что это просто нелюдимый и грубый деревенщина. Похоже, как и все остальные на этом чёртовом острове.

– Там. На окраине. – Указывает пальцем куда-то в конец посёлка, противоположный тому, откуда пришёл Мэт.

– Спасибо!

Писатель спешит убраться с пляжа, горячего песка и палящего солнца. Подальше от странного рыбака.

«Старая Рита Бор. Уже что-то»

Мэтью идёт в указанную сторону, не особо понимая, что конкретно ищет. Как здесь может выглядеть отдельно взятое жилище? Над входной дверью абсолютно каждого дома висит такая же штуковина, как и на том дереве. Определённо, это вовсе не ловец снов, но нечто схожее. В голове Мэта мелькает идея, что они, возможно, потомки каких-нибудь индейцев или что-то в этом роде, и потому продолжают чтить традиции предков. Если так, то даже мило.

Мэт – убеждённый атеист. Его позиция весьма проста: писатель, в отличие от многих коллег, не навязывает свою точку зрения и нигде не афиширует свои взгляды, и просит взамен того же. Естественно, не у всех получается справиться с амбициями и слепой убеждённостью. В такие моменты он просто уходит от разговора.

Солнце палит до невозможности. Остров расположен вблизи экватора. По тем данным, что Мэт нашёл в интернете, здесь не должно быть так жарко. Влажные тропики должны давать свежесть, даже если температура уходит за пятьдесят градусов. Скорее всего, это с непривычки. В городе ты просыпаешься под кондиционером, а если нужно куда-то ехать, включаешь в автомобиле климат-контроль. Да и во всех торговых центрах и офисах, в конце концов, можно спастись от жары.

Снова наблюдается запустение и отсутствие людей. Глядя вокруг, кажется, что вот он, тот самый Край Мира.

И вновь за всю дорогу попадается только один человек. Мальчик лет двенадцати со смуглой кожей и торчащими рёбрами. На голове панама, а на левом запястье какой-то самодельный браслет. Поначалу он не торопится приближаться, просто стоит и наблюдает. Мэт останавливается прямо посреди улицы и пристально смотрит в ответ. Игра в гляделки продолжается примерно полминуты. Затем мальчишка выходит из тени и замирает на безопасном расстоянии.

– А ты не местный, верно, мистер Штаты? – неожиданно первым начинает диалог ребёнок, сразу переходя на «ты». По-английски он говорит бегло, но без ошибок. Манера речи торопливая.

– Привет. Верно, парень. Я Мэт. Здесь меньше часа. – Мэтью старается не делать резких движений. Он понимает, почему тот не спешит приближаться – на всякий случай. Если что-то случится, никто ему не поможет, потому, что никого рядом нет. – А ты давно тут живёшь?

– Всю жизнь, – отвечает с сияющей улыбкой.

– А родители?

– Они не здесь, – отвечает с увядшей улыбкой.

– Ты один? Как же так?

– Эй, тут один за всех и все за одного. Никому не дадут пропасть. Община – это такая семья.

– Я тебя понял. А почему тогда людей...так мало?

Мальчик только пожимает плечами:

– Все работают.

– Ну, всё встало на свои места. – Мэт улыбается. И видя, что парнишка не реагирует на улыбку, спрашивает: – Может, ты мне поможешь?

– Смотря, что нужно. – Он говорит уверенно, сунув большие пальцы в карманы и ясно осознавая, что доминирует в ситуации.

– Эм, вообще я приехал к Кэтрин Суон. Но мне сказали, что увидеть я смогу её только завтра, потому ищу ночлег. Бред… Один рыбак посоветовал…

– Рита Бор, – перебивает мальчишка.

– Да.

«Удивляться нечему. Их мало. И своеобразный хостес здесь тоже кто-нибудь один»

– Просто больше не к кому.

– Ну, логично. Как тебя зовут?

– Меня зовут Бёрд. Больше тебе ничего знать не нужно.

Писатель обращает внимание, что парнишка босой. Кажется, горячий песок для него не проблема. Видимо, дело привычки.

– Бёрд... Странное имя. Так родители назвали?

Тот пожимает плечами:

– А тебя родители вообще не планировали, что ли?

Мэт даже теряется от подобной грубости, да ещё от ребёнка.

– Эй, с чего такие выводы? – Манера тощего местного мальчишки искренне удивляет его. И раздражает.

– Да имя просто дурацкое! – Пацан вдруг широко улыбается. – Ладно, ещё встретимся. Дом Риты Бор предпоследний на этой улице, с красной крышей.

Майерс инстинктивно оглядывается, надеясь сразу заметить приметную крышу. А повернувшись вновь к Бёрду, изумляется – тот сбежал, растворившись среди домов, а может, в джунглях.

Мэт качает головой от такой наглости, пока идёт к цели. Нужное жилище оказывается недалеко. Дальше дорога уходит в леса, исчезая среди деревьев. От дома с красной крышей до тёплых вод океана не больше десяти метров, на веранде потрёпанное кресло, а над дверью – всё та же непонятная штуковина. У дорожки длиной ровно в три шага стоит почтовый ящик на высокой ножке. «Улица Бардандос. Дом 20. Рита Бор» – красуется на ящике в цвет крыши.

«Хм, цивилизация!»

Само жилище крайне ветхое: теперь он может рассмотреть всё вблизи. Деревянные стены составлены из разномастных брёвен, а иногда цельных листов фанеры. Один этаж. Покатая крыша, сложенная из листов металла и выкрашенная краской. Правда, ржавчины больше. Чердак, очевидно, может использоваться только как хранилище барахла.

Он поднимается на веранду, преодолевая три ступеньки; шаг, стук в дверь. Не торопясь, очень вальяжно приближается звук шагов с той стороны. Хозяйка никуда не спешит.

Дверь приоткрывается со скрипом, оказывается, она на цепочке.

«Вот это поворот. От кого здесь закрываться?»

– Добрый день! Меня зовут Мэтью. Я приехал к Кэтрин Суон.

– Здесь таких нет. – Дверь спешит закрыться.

– Нет-нет! – поспешно кричит Мэт. – Мне нужно только переночевать! Мне сказали, что я смогу видеть её завтра. Подождите! Даже письмо от неё есть!

Дверь успевает захлопнуться, но тут же открывается. Недовольное старушечье лицо шипит:

– Дай сюда!

Мэт осторожно протягивает конверт. Женщина секунду смотрит на надпись и вдруг приглашает его внутрь.

– Да, Кэтти… Похоже на неё. Давай, входи.

Мэтью удивляется тому, как все узнают почерк Кэт. Может, она у них местный писарь? Видимо, их община настолько маленькая, что все друг друга знают.

Он осматривается. Не слишком большая комната, которая одновременно служит прихожей, гостиной и кухней. Видны ещё два прохода – наверное, спальни. У стены приставная лестница на чердак. Ещё одна дверь на защёлке, похоже, второй вход. Мебели почти нет. Естественно, телевизор тоже отсутствует. В углу находится примитивная электроплитка. Простая софа посреди комнаты. Больше ничего: ни пары фотографий с улыбающимися родственниками, ни мелких статуэток и прочих бессмысленных сувениров. Окна закрыты ставнями.

– Проходи, располагайся, чего встал.

Сама хозяйка идёт к плитке. Он думает, что сейчас она поставит чайник. Вместо этого, наоборот, вытаскивает вилку из розетки и накрывает прибор какой-то простынёй.

– Пить хочешь? – спрашивает Рита у Мэтью, который так и стоит посреди комнатушки.

– Что? А, да, было бы здорово.

Она поднимает крышку погреба прямо в полу. Встаёт на четвереньки и достаёт кувшин. Мэт с любопытством смотрит через её плечо: погреб совсем неглубокий, несколько полочек в пределах досягаемости вытянутой руки, какие-то баночки и коробки. Похоже, местный аналог холодильника.

Затем женщина закрывает люк, ставит кувшин на пол и снимает плотно подогнанную крышку. Он бросает рюкзак в угол, садится на диванчик, вытягивая ноги. Потягивается до хруста в костях. Женщина встаёт, позвякивает чем-то, берёт стаканчики. Ставит всё на стол перед гостем.

Напиток хорош: прохладный, с нотками лимона и какого-то экзотического фрукта. Он выпивает сразу полстакана, и Рита подливает ему ещё.

– Ты эту брагу-то осторожней пей. А то потом ноги отнимутся в самый интересный момент, – говорит она, успев осушить свой стакан.

Настроение её заметно улучшается – взгляд становится ярче, щёки румянятся.

– Брагу? Этот, э, лимонад, что, с алкоголем?! – Писатель выпрямляется.

– Да что-ль ты волнуешься? – улыбается Бор. – Конечно, а куда деваться? Тут только этим и спасаешься.

Но Мэт уже и сам чувствует, как мышцы расслабляются, а мозг отбрасывает лишние мысли. Аккуратно отставляет стакан на край стола.

– Рита…эм, миссис Бор, скажите…

– Так, брось все эти штуки! Мисс, миссис и прочую вашу чепуху! Просто Рита. Нет у нас титулов. Только у Говарда… Так откуда ты знаешь нашу Кэтти?

– Мы были близки когда-то.

«Вашу Кэтти?!»

Он понимает, что язык развязывается, а Рита начинает ему импонировать, потому и говорит достаточно свободно.

– Честно говоря, я жениться хотел на ней. Я был счастлив вместе с ней. А потом…она просто исчезла.

Рита издаёт смешок, но продолжает молчать.

– Ну, попросту пропала, представляете? Я пришёл однажды домой, а её нет! И будто совсем без вещей сорвалась и уехала. Кинулся звонить – телефон не доступен. Друзей у неё не было и родных тоже. И я понял, что не знаю, что делать! Терпения хватило на день, потом – в полицию. Они тоже ничего не смогли. Все её документы остались, потому я даже представить не мог, куда...

Рита слушает его и не перебивает, просто потягивает свой алкогольный лимонад.

– Три года! Я пытался её найти целых три года. Ходил по всем вокзалам и аэропортам с фотографией. Ни-чер-та! И полиция молчала, и в социальных сетях тишина. Как в воду канула! Так и жил…

Писатель вдруг чувствует, как к горлу подступает непрошеный комок. Зарекался не пить, завязать. Чёрт!

«Чёрт!»

– Прямо все три года искал? – спрашивает женщина.

– Ну, да. Наверное, только эти полгода как-то…отпустил. Ну, не бросил поиски, просто смирился. Жил... Старался поменьше думать, ждать хоть каких-то результатов. И вот приходит письмо, представляете? От неё! Пишет и просит приехать поскорее. Ну, я и сорвался.

– Ты, парень, не волнуйся, – задумчиво тянет Бор, вертя в руках стакан. – Позвала, значит встретитесь. Значит, разрешили.

– А ей могли запретить?

Голова слегка кружится, но Мэт старается держать мысли в кулаке. Ему кажется, что моргать становится трудно.

– Ну-у…Просто община у нас небольшая, замкнутая. Тут чужих не любят. Думаю, и сам успел заметить.

Писатель кивает. Для него немного странно, что Рита единственная из всех говорит с ним нормальным языком. Понятным языком. Может, дело в алкоголе?

А она тем временем продолжает:

– Ты здесь слишком сильно не мелькай, наши несговорчивые. Не стоит никого нервировать. Если что спросить хочешь, обращайся ко мне.

– О! А где все, кстати?

– Работают. У нас есть общая земля. Общий Сад тут рядом, в лесу, где тени больше. Все вместе ходим рыхлить почву и собирать урожай, а потом всё делим поровну.

– А ты вот дома, не работаешь! – якобы хитро и едко цедит Мэт. – И что за община у вас такая? На мормонов не похоже.

– А мы и не мормоны никакие. Просто любим природу и не любим чужих людей.

– Но ты со мной разговариваешь.

Она серьёзно кивает:

– Да. Кто-то же должен. Чтобы ты тут дров не наломал и не лез к людям с расспросами. Так что… – Бор разводит руками.

– Со всеми вопросами к тебе, я понял. Спасибо.

– А по поводу запретов… Как я уже сказала, тебе разрешили приехать.

– Как тут у вас всё запутано.

– Нет, у нас как раз всё просто. Члены общины – друзья. Делай добро родным. Сторонись чужих, которые могут принести нехорошее. Посторонние всегда всё портят. Вон как люди загадили всю планету, посмотри. Потому мы тут и спасаемся.

– Просто дети цветов! – Мэт расслабляется окончательно. – Секта друидов. Новички, наверное, толпами прут...

Рита пропускает его браваду мимо ушей.

– Да брось, мы не друиды. Наша община, она как дерево. Его ветви можно отрубить, но они вырастут вновь. С него можно содрать кору, но и она нарастёт. Можно отравить, но со временем оно очиститься само – через корни и почву.

– Дерево можно срубить, Рита. И что тогда?

– Даже на пнях вырастают новые побеги, юноша! Так что мы выживем, даже если нас вырубить под корень. Потому здесь так хорошо. Тишина и покой. Мы никого не трогаем. Чужаки не трогают нас. Так и живём.

– Да, у вас тут действительно хорошо… Ладно, где мне можно располагаться? И сколько это будет стоить?

– Ну, молодой человек, располагайся прямо здесь. Сейчас дам одеяло. Ночами прохладно. А счёт выставлю, когда будешь уезжать.

Она подходит к одной из двух дверей. Это оказывается кладовка со всяким хламом, откуда Рита достаёт пыльное одеяло и отдаёт Мэту.

– Туалет с той стороны. Можешь пока прилечь, ужинать будем через пару часов.

– Знаешь, да, я лягу, пожалуй. Можешь не будить на ужин.

...Он уже спит. В конце концов, брага Риты одолевает уставший разум Мэта, и он не слышит её шёпот:

– Незваные – прочь. Покоя вам нет. И здесь его не ищите.

С этими словами женщина поворачивается к входной двери и делает странный жест рукой: щепотью касается сначала середины груди, затем левого плеча, живота и правого плеча.

Глава 2. 1995 год. Сентябрь

Маленький Мэтью Майерс вошёл в класс.

Первый день в школе это одновременно первый взрослый шаг на долгом пути взросления. Прощаясь с ним у дверей, миссис Майерс не могла нарадоваться тому, как быстро вырос её малыш. Мальчик стоял перед ней, не шевелясь, широко раскрыв голубые глаза, а она оглядывалась мысленно на прошлую жизнь и понимала, что всё вело именно к этому дню. Только сейчас она начала реализовываться, как мать. И всё важное ещё впереди.

Он торопливо прошёл в класс и сел на отведённое ему место, в самом конце. На самом деле так получилось случайно – просто всех пропустил вперёд, когда малышня вваливалась всей гурьбой. Мэтью старался не смотреть по сторонам, хотя так и подмывало внимательно разглядеть развешанные на стенах плакаты и стенды, какие-то рисунки и книжки на полках. Через силу заставлял себя смотреть только в сторону доски.

Нельзя было показывать страх и дискомфорт. Да, он понимал это уже тогда, в столь нежном возрасте. Детство в глухом пригороде дали ему богатый жизненный опыт. Особенно, в плане взаимодействия с аморальными малолетними уродами.

Они все были сейчас здесь – те самые беспощадные детки, которых безумно любили их родители. Он помнил все их слова, шутки и тычки. Прощаясь с мамой, Мэт не подавал вида, что колени его дрожали.

Первый острый момент случился, когда в детском саду Мэт предпочёл крутой машинке на батарейках и с пультом управления – мольберт и краски. Не всем ребятам понравился такой выбор. Двадцать первый век и новый современный формат мышления добрались ещё не во все уголки страны. А может, просто не все родители считали нужным прививать человеколюбие и свободу мысли с ранних лет. Детям интересней было играть в «войнушку» или же, пародируя взрослых, общаться об автомобилях. Рисованием, по общему признанию всех мальчишек пяти лет, занимались только девчонки, и это совсем не круто. Но Мэтью мыслил иначе.

Сидя теперь за партой, он всё же испытывал воодушевление и чистую детскую радость, потому что знал, здесь можно найти ответы на все свои вопросы.

Почему, например, зимой холодно, а летом тепло?

Почему в разных странах непохожие языки, если мы все живём на одной планете?

И можно ли придумать новый цвет?

Их много, таких жизненно важных загадок, но он не торопился озвучить все. Мальчик давно понял: если вдруг тебя посчитают выскочкой – всё пропало.

В детском садике произошла однажды ситуация. Как-то ребят попросили нарисовать Лето. Кто-то рисовал солнце, зелёные деревья, берег моря, и всё выходило по-детски очень коряво, но искренне. Мэт нарисовал птицу, которая клевала червяка, вылезающего из яблока. Оно получилось настолько реальным и спелым, будто вот-вот сорвётся и упадёт. Учительница так глубоко прониклась его рисунком, что восхваляла мальчика несколько дней, отчего все остальные дети его возненавидели. То была наивная несформированная ненависть, которая, тем не менее, оказалась вполне реальной. И постепенно переросла в нечто новое, чуть более взрослое, но по-прежнему бессмысленное преследование.

Он смотрел на пожилую, лет сорока пяти, миссис Грин у доски, но слышал только их, старых знакомых, сидящих в разных точках класса. Рыжий Филипп – его насмешки очень больно били по нежной детской душе. Кривозубая Эмбер – она вечно подговаривала своих подружек злобно и глупо смеяться над каждой его попыткой ответить. Короткостриженый Дэн – постоянно распускал руки, но при этом драться боялся, только толкался. Последним был здоровяк Морт. Самый опасный. Большой и сильный. И злой. Нет, пока серьёзных конфликтов не случалось. Но Мэт уже знал: всё ещё будет. Впереди его ждали долгие годы в компании этих парней.

Он помнил всё, до последней мелочи – все их слова, шутки и тычки. Можно было подумать, что это только детские игры, немного жестокие, но всё же невинные. Не для Мэтью. Он помнил всё.

Его ум пока не мог осознать, что с этим придётся жить до конца дней. Он не понимал, как подобные мелочи повлияют на события дальнейшей жизни. Он просто запоминал. Все слова, шутки, тычки. Может быть, когда-нибудь ему всё это пригодится.

Каждый ученик вставал, называл своё имя и рассказывал что-то о себе, чтобы проще было запомнить всем остальным. Мэт понимал, что тут нельзя было оплошать. Они могли вцепиться в каждое слово, исказить его, и тогда это осталось бы на все школьные годы.

– Меня зовут Мэтью Майерс, и я очень люблю животных.

– Особенно птиц! – вякнула Эмбер.

Раздались смешки от тех, кто уже знаком с ним.

Вдруг он поймал взгляд смуглой и темноволосой девочки, сидящей за соседней партой. Она искренне не понимала, от чего остальные смеются? За краткий миг её облик впечатался в сознание, словно вырисовываясь на переднем плане картины. Остальное ушло назад, на серый фон. Её имя Эмма. Эмма Стюарт. Мэт никогда его не забудет, впрочем, как и всё остальное.

Через много лет он будет рисовать этот эпизод: прекраснейшее создание, окутанное сполохами света, чей силуэт чётко выделяется на фоне гримасничающих мрачных теней с горящими глазами. А затем сожжёт картину.

Миссис Грин рассказала, что они будут изучать ближайшую половину учебного года, и интерес эта часть вызвала далеко не у всех. Одиннадцать лет она учила детей, от начала и до конца шаг за шагом поднимаясь с ними по лестнице знаний, где каждая ступень – изученный предмет. Математика, физика, литература… Те ребята выросли и больше не вернутся, разве что в гости забегут. Теперь ей дали на воспитание новых. Она словно вновь стоит у подножия высокой лестницы во взрослую жизнь, чтобы совершить очередное восхождение.

Тишина затянулась. Учительница посмотрела на каждого по очереди. Эта женщина будет наблюдать, как буквально на её глазах взрослеет каждый из них. Сегодня она точно позволит себе выпить немного красного полусладкого. А затем будет плакать о своих собственных детях, которых никогда не было и уже не будет.

Ближе к обеду малышей отпустили домой. Сегодня все радуются и празднуют. А завтра наступит новый день, и тогда начнётся настоящая учёба.

Мэтью шёл не спеша. Напевал какую-то песню себе под нос. Дорога от школы до дома занимала не больше двадцати минут. Он пересёк неширокую Берши-авеню в две полосы, но с трамвайными путями в середине, срезал немного через Студенческий сквер, как его все называли, и вышел на Гарден-авеню. Улочка была маленькая и узкая, движение в одну сторону. Машин мало, но зато много зелени. Весь их пригород выглядел аккуратным и компактным в сравнении с основной частью города. Здесь была приятная тишина. Мальчик свернул налево, напрямую к дому.

Из небольшого магазинчика краем уха он услышал, что продолжается расследование авиакатастрофы в Бухаресте – самолёт А310 рухнул через 4 минуты полёта.

Полдень бил лучами солнца в глаза. В этот час можно было смело идти прямо по дороге. Сентябрьский зной убрал большую часть людей и машин с улицы.

Дома ждали родители. Они встретили искренней улыбкой и небольшой коробочкой в подарочной обёртке. Пока он судорожно и торопливо распаковывал подарок, его расспрашивали о первом дне в школе. Мэт что-то неразборчиво отвечал, вроде, с радостью, но не отвлекался. Наконец, достал новенькие краски. Отличный подарок!

За обедом отец как всегда рассказывал истории с работы: о том, как неуклюжий коллега прищемил палец степлером, или пролил кофе. Этот эпизод в разных вариациях Мэтью слышал ровно четыреста пятнадцать раз. Но мама по-прежнему искренне смеялась над папиными шутками. Только старшая сестра Лена кривила рот, не отрываясь от смартфона.

И всё же Мэт любил их. Пусть мама иногда ругала его – она всегда приходила на помощь, когда сынишке не спалось, и мучили кошмары. А папа часто допоздна оставался на работе, или вовсе не приходил ночевать, но обязательно находил время, чтобы побыть с ним. А ещё начал брать его с собой на рыбалку! И даже Лену он любил, хотя они с Мэтом частенько не ладили и, бывало, дрались. Так уж его воспитывали, что родственные узы – самое важное и крепкое, что есть на свете. И только родные придут на помощь в трудную минуту.

Пообедав, он пошёл в свою комнату, чтобы отдохнуть. Эмоционально день оказался очень насыщенным, и сил вдруг совсем не осталось. Проснувшись, мальчик обнаружил в доме гостей. Им нанёс визит брат папы с женой. Она была беременна, потому выпивали все, кроме неё. Из кухни раздавались весёлые голоса и смех после очередной папиной шутки. Лена давно убежала к подружке. И Мэт тоже понял, что ему там не место – беседа взрослых явно его не касалась.

– …Я читал, что даже их, эта, якудза на помощь пришла. Доставляют продукты и воду пострадавшим.

Папа сказал это уже невесёлым тоном. Видимо, начались по-настоящему «взрослые» разговоры.

– Да, а по телевизору это теперь называют Великое землетрясение Хансин-Авадзи. – Голос и манера говорить беременной жены дяди напомнили Мэту школьную учительницу. – А ещё в «Святом знамении» написано, что это всё за грехи неверных синтоистов и прочих японцев.

– Милая, твои псевдорелигиозные журналы…

– Да нет же! Там написано про техногенные процессы. Японцы во время строительства копнули слишком глубоко…

Мэт больше не стал слушать и вышел на улицу.

Солнце медленно близилось к тому, чтобы скрыться где-то за горизонтом. Как долго он спал? Как таковой закат ещё не наступил, но уже было видно, что зрелище ожидается захватывающее. Глаз мальчика чётко различал, в какой мере перемешаются цвета, какие оттенки родятся в итоге на воображаемой линии, где соединяются небо и земля.

Бегом вернулся в дом, схватил новый мольберт и краски.

– …Так а засуха в Британии! – Это всё ещё жена дяди.

– Ты куда собрался так поздно? – задала вопрос мама, отвлекаясь от гостей.

– К озеру, мам, хочу порисовать!

– Не голодный? Может, перекусишь?

– Нет, мам! – На этих словах он уже выбегал из дома.

– Только недолго! – успела крикнуть вслед миссис Майерс, но Мэт понёсся что было сил. Самый красивый момент настанет совсем скоро, он не может пропустить!

Через пару минут мальчик был на месте. Напротив их квартала как раз располагались два мелких озера-затона. Река огибала весь город с юга, а их окраина находилась далеко от основного течения. По сути это просто неглубокое ответвление реки, разделённое и превращённое в цепь озёр насыпями дорог. Здесь был переход, похожий просто на естественную перемычку земли между двумя водоёмами. Утоптанная дорога круто спускалась к воде. А вид открывался совершенно неземной!

Солнце как раз еле касалось горизонта, когда он раскладывал оборудование. Оранжевые тона плавно переходили в багровые, отражаясь от мягких облаков нежно розовым цветом. Переливы красок ложились на полотно маленькой, но уверенной ручкой мальчика, создавая божественное произведение художественного детского вкуса. Мэтью был в кураже: всё, что творилось вокруг него, потеряло какой-либо смысл. Вечность вытекала из ребёнка и плыла по течению безмятежности. Птицы пели свои песни, как бы подсказывая, где лучше сделать мазок.

И вот картина была готова. Он не носил в то время часов, но примерно четвёртая часть солнца была ещё видна, а значит прошло не так много времени. Мальчик стоял и любовался проделанной работой. Получилось великолепно.

– Эй, ты чё тут делаешь? – голос из-за спины заставил Мэта обернуться.

– Оглох?

Филипп и Дэн.

– Я, м-м, н-ничего, – ответил он, запинаясь и предчувствуя неприятности.

Двое одноклассников подошли вплотную. Чувствовали себя свободно: в данной ситуации они были главными.

– Мэтти, ты опять девчачьими делами занимаешься? – Дэн прошипел эти слова насмешливо и с угрозой.

Мэт не ответил. Не хотел ссориться и боялся последствий. Эта картина, если детский рисунок можно так называть, пожалуй, была лучшей из всех, что он когда-либо рисовал.

Толчок в грудь, и мальчик уже на земле, но сделать ничего не может, хотя выглядит немного крупнее обидчиков. Они нависли над ним, вдавливая в землю его дрожащее тельце своей агрессией. Он боялся даже пошевелиться.

– Вот, что нужно делать с такими увлечениями!

С этими словами Филипп расстегнул ширинку джинсов. Дэн толкнул ногой мольберт, и тот повалился на бок. Филипп начал мочиться на упавшее произведение с широкой улыбкой. Плакать Мэт тоже боялся, от этого всё могло пойти только хуже. Он просто лежал и смотрел, как его творчество оскверняет тупоголовый идиот, не знающий элементарных вещей, не понимающий, что такое красота, однако прекрасно осознающий, как легко можно её уничтожить.

Опустошив мочевой пузырь, Филипп застегнулся, схватил кисти – тоже из нового набора – и бросил вниз, в воду. Обидчики решили, что здесь закончили, и ушли с таким смехом, будто у них сейчас животы порвутся. А Мэтью остался лежать.

Заплакал, только оставшись в одиночестве. В нос бил едкий и неприятный запах мочи, но он не поднимал головы.

– За что, за что? – Вопрос был адресован самому себе. – За что!?

Истерика прошла, когда вокруг было уже совсем темно. Солнце село, всё погрузилось в сумрак, и только тогда он успокоился. Понимал, что скоро мама начнёт звать домой. Пора было собираться с силами.

Встал, утирая слёзы и поправляя выбившуюся рубашку. С тоской взглянул на безвозвратно испорченные вещи, особенно на лучшую свою картину. Стало страшно – вдруг больше не получится так красиво что-то изобразить? В этот момент Мэт решил, что больше никогда не будет рисовать закат. Однако особой злобы в себе не ощущал. Он тогда ещё был совершенно не мстительный мальчик. Бесконечная обида, жалость к художественным принадлежностям, которые помогали ему переносить красоту мира на холст, тоска, да, это захлёстывало изнутри.

Но больше ничего.

Он просто продолжал верить, что когда-нибудь всё станет хорошо. Ведь он не делал никому зла, за что ему подобные испытания? Ходил с родителями в церковь несколько раз, и священник говорил, что всё происходящее вокруг, это наша плата за грехи – нехорошие поступки, за которые нужно отвечать. Правда, Мэтью был точно уверен, что никого настолько сильно пока не обижал, чтобы остальные мальчишки его ненавидели. Потому после проповеди он почитал про «причинно-следственную связь». Тогда это заняло целый вечер, потому что такие слова он слышал единственный раз от папы за ужином двадцать седьмого марта ровно три года назад. Мэт понял далеко не всё из статьи и поначалу совершенно запутался.

И сейчас он вновь подумал об этом. Рассуждения его были просты. Он никого не обижал, но с ним происходило что-то плохое. Если Иисус расплатился когда-то один за грехи всех людей, то значит тот, кто подсчитывал человеческие дела – плохие и хорошие – не считал каждого отдельного человека. Просто брал сделанное добро и зло, как обособленные величины. Если больше второго, то нужно кого-то за это наказать. «Может, он просто случайно посылает наказания? Наугад делает больно совершенно случайным людям? Видимо, чтобы показать остальным, что нужно вести себя хорошо. Да, может быть».

Пока что такой ответ удовлетворил ребёнка.

Мэтью постоял несколько минут, отрешённо глядя на воду. Затем он вновь повернулся к своим испорченным сокровищам. «Если пожаловаться на Филиппа и Дэна, то будет скандал. Им влетит. Возможно, их даже исключат из школы. Если за такое вообще выгоняют. Тогда они станут ещё злее, и потом страдать буду не только я, но и все остальные дети в нашем районе. А они ведь совсем не виноваты! Значит, я должен всех защитить. Потому что могу».

Подобный поступок – обет молчания о случившемся – всё, что он способен сделать для общего блага. Но в тот момент Мэтью ещё не мог выдумать словосочетания «мнимое благо».

Нашёл в траве какую-то тряпку – в темноте было плохо видно, что это. Она оказалась достаточно чистая, но дурно пахла чем-то непонятным. Однако это было всё же лучше, чем запах мочи. Аккуратно взял мольберт за угол и потянул за собой вниз по склону. Уже не раздумывая он бросил картину в тёмную воду и глядел, как та покачивается, но не тонет. Рисунок был едва различим. Мэтью хотел, чтобы тот утонул, и больше его никто никогда не увидел. Однако дерево упорно продолжало цепляться за жизнь. Мальчик тяжело вздохнул и отправился за остальными вещами.

Вскоре все его вещи оказались на дне. Ну, почти все. Запасные лёгкие кисти и сама картина так и плавали, не желая отправляться в мрачные глубины озера. Тренога имела несколько металлических деталей, потому почти сразу сдалась. Краски тоже. А нарисованный закат никак не желал исчезать за тёмным горизонтом.

Он хлюпнул носом, подобрал увесистый булыжник и бросил, целясь прямо в солнце. Попал только с третьего раза. Это был как раз последний подходящий камень поблизости. Камень прорвал центр полотна, но сам деревянный каркас так и остался на поверхности. Мэт не выдержал и плюнул в воду. Развернулся и ушёл. Надеялся, что никто не распознает, что там было нарисовано.

Уже дома рассказал слезливую историю о том, как неожиданно налетевший ветер подхватил все его вещи и отправил прямо в озеро. Как он рыдал на берегу и пытался достать их, но не сумел. Родители утешили его, пообещали купить новый набор юного художника. А вредная Лена обозвала его «Мэри Поппинс» и едко спросила, почему он не схватил зонт и не полетал? В итоге, Мэт, конечно же, согласился на условия родителей, буркнул что-то сестре в ответ и успокоился.

Единственное, что он не упомянул и даже боялся признаться самому себе – он больше не был уверен, захочет ли продолжать рисовать. Если и захочет, то только дома, так, чтобы никто не видел.

Глава 3. 2019 год

Короткое мгновение пробуждения кажется вечностью. Ощущение такое, будто сознание растягивается в тонкую линию, и чтобы его смотать в клубок, приходится прилагать некоторые усилия.

Кажется, ему снилось что-то тёмное и пахнущее алкоголем…

Мэтью открывает глаза.

На улице ночь. Вскочив, он бежит в сторону той двери, на которую ранее указывала Рита Бор, говоря о туалете. Она открывается с диким скрипом, и в ночной тишине звук разрастается в десятки раз. Мочевой пузырь вот-вот лопнет. По ту сторону деревянного проёма, к большому разочарованию, унитаза не оказывается. Из его груди вырывается короткий стон.

Небольшой задний дворик освещён полумесяцем в компании тысяч звёзд. Из-за отсутствия иного света они выглядят ярче и ближе, чем в городе. В этих широтах можно обходиться естественным природным освещением.

От подобной красоты Мэтью застывает на мгновение. Однако тут же вспоминает, что его пробудило.

Покосившаяся ветхая кабинка вселяет уверенность, что это именно то, что нужно. Первый вздох внутри туалета выбивает слезу – вонь стоит такая, будто сюда ходят все жители острова на протяжении сотен лет. Внутри просто дырка в деревянном полу. Оказавшись вновь снаружи, Мэт полной грудью жадно хватает свежий тропический воздух.

Над головой пролетает то ли стайка ночных птиц, то ли летучих мышей, которые вполне могут жить на чердаке старой Риты. Ещё он слышит стрёкот каких-то местных насекомых. Определённо, жизнь после заката на острове не менее разнообразна, чем днём.

Мэтью вдруг инстинктивно поворачивается в сторону джунглей, почувствовав присутствие. Объяснить ощущение он может с трудом. Словно едва осязаемое прикосновение в районе поясницы, вызывающее мерзкие холодные мурашки. Вглядывается во тьму.

«Там явно что-то… Вряд ли люди… Здесь никого… Не может быть… Скорее всего, животные…»

Этими слабыми обрывками мыслей он успокаивает себя. С другой стороны, за весь день Мэт не встретил ни одной собаки, кошки или любого другого зверя.

Тянутся тяжёлые секунды, но ничего не происходит. Он списывает всё на непривычную обстановку и новые эмоции. Расслабляется, напряжённые плечи опускаются.

Возвращается в комнату, берёт из сумки большой блокнот и ручку. Не уверен, что в этот раз получится что-то написать, но попробовать стоит. В любом случае, ничего не потеряет. Сидеть в доме совсем нет желания, потому возвращается на берег. Вид завораживает, умиротворение исходит из глубин бескрайних вод. Ветра нет, но лёгкая рябь плавно выталкивает короткие волны на песчаный берег. Они выползают медленно, не торопясь. У них впереди вечность.

Мэт окончательно успокаивается.

Рита Бор говорила, что ночью может быть прохладно – это не так. Погода прекрасная, а земля не успела остыть после дневного зноя.

Писатель открывает блокнот, заносит ручку над бумагой и пишет первое слово: «Остров». До сих пор не получается собрать мысли в кучу, но то, что он успел увидеть, буквально просится наружу. Мэтью записывает всё: с кем общался, что узнал. Пока это только заметки, отдельные, не связанные между собой предложения, которые много после можно будет объединить в полноценный текст.

Дойдя до упоминания о напитке Риты, Мэт на секунду задумывается. Сейчас около четырёх часов утра. Вот-вот наступит рассвет. Он уснул в районе трёх часов дня. Выходит, проспал не меньше двенадцати часов!

«Что же там за пойло, что вырубило взрослого мужчину на длительное время?»

Похмелья нет, ничего не болит и не беспокоит.

– Интересно…

Он принимает решение: записывать всё, что будет происходить вокруг, пока остаётся на острове. За неделю-две можно насобирать достаточно информации, чтобы превратить в полноценную книгу.

Мэт искренне верит в то, что после встречи с Кэтти вдохновение вернётся, и всё встанет на свои места.

Но вот…

Откладывает блокнот в сторону. Смотрит вдаль.

«Невероятно»

Уже заметно светлее, но солнца ещё нет. Закрывает глаза и слушает: на фоне едва заметного шума волн периодически кричат чайки, остров потихоньку просыпается. И тут лица Мэтью мягко касается первый лучик. Пожалуй, самый волшебный рассвет в его жизни. Светило выползает из-за горизонта, озаряя всё на тысячи километров. Птицы где-то в глубине джунглей исполняют утренний этюд и кучей взмывают ввысь. Мэт со счастливой улыбкой делает глубокий глоток свежего солёного воздуха, от которого хочется просто жить.

Это всё очень сильно похоже на новое начало. Идеально подобранный момент, знаменующий окончание чёрной полосы в жизни.

Откуда-то сбоку плавно нарастает гул. Писатель оборачивается. Люди. Навскидку кажется, что их человек двести, не меньше. Дружно выходят из леса. В руках разные орудия труда. Они выглядят усталыми, но счастливыми. Слышится добрый смех и шутки.

Мэтью поднимается, схватив блокнот. Хочет бежать к ним навстречу, но не делает и шага. Вспоминает, что местный народ не слишком радушный к пришлым. С другой стороны, желание встретить поскорее Кэтти сильнее страха. Неуверенно переступает с ноги на ногу. Нет, всё-таки он для них является чужаком. «И это их дом, потому не стоит вот так сходу портить отношения. Лучше подождать». Пересилив амбиции и желания, он возвращается в дом Риты, прячет в рюкзак блокнот.

– О, уже встал? Славный день. – Пожилая женщина беззвучно оказывается сзади.

Мэтью дёрганно оборачивается.

– Да! Доброе утро. Скажи, а Кэтти не в той толпе, что идёт из леса? – Мэтью говорит с интонацией ребёнка, который очень сильно чего-то ждал и вот-вот должен это получить.

– Должна быть. – Старуха почему-то не разделяет его радости и говорит сухо и без особого энтузиазма.

– Так я правильно решил, что не стоит бежать к ним вот так, без приглашения?

– Верно. Делаешь успехи. Мы люди мирные, но такое некоторые могли бы расценить, как агрессию. – Она видит, как писатель хмурится. Страх и недоверие. Однако Рита лукаво улыбается, пытаясь утешить: – Не бойся, убивать бы не стали.

Он нервно сглатывает.

– Где находится её дом?

Мэтью надеется на положительный ответ. Сам не понимает, отчего, но сердце бешено стучит, а ноги напряжены: готов бежать, куда скажут, сию же секунду.

– Сначала пьём чай. – Её тон не терпит возражения, а ответ сбивает с толку.

Женщина ставит на столик уже горячий чайник и две чашки.

– Но…

– Никаких «но». Сейчас все разойдутся по хижинам, тогда пойдёшь. Дай им время, – командует Рита.

Мэт хмурится, качает головой, но подчиняется. Он всегда казался сам себе довольно упрямым, однако сейчас решает смириться с чужими порядками.

Чай оказывается травяным с тонкими виноградными нотками. Очень бодрящий и лёгкий вкус, и, естественно, ни грамма сахара.

– Кофейные деревья у нас не растут. Довольствуемся тем, что есть. Так что и не проси. Правда, я старая женщина и не могу отказать себе… Так что у меня припрятано чуток растворимого. – Она подмигивает. – Может, угощу как-нибудь.

Мэт делает глоток из непривычной чашки. Она изготовлена из кокосовой скорлупы, только снизу приделано плоское основание, чтобы стояла, и ручки нет. На поверхность жидкости всплывают мелкие ягоды, напоминающие чёрную смородину или голубику. После вчерашнего одурманивающего лимонада это его немного настораживает.

– Что за ягоды?

– Ах-ха-ха, не бойся! Это асаи, – смеётся Рита.

– Как, прости? Никогда не слышал о таких.

– Целебная ягода, да. Растёт в наших краях. Я её засушиваю и добавляю в чай. Ещё её смешивают с бананами, получается вкусная сладость. Для детей.

– Интересно. – Он делает ещё глоток. – Асаи… На самом деле вкусно!

– А ещё из неё получается очень вкусное вино. Тоже как-нибудь попробуешь, – Рита по-доброму улыбается.

– Пожалуй, откажусь! – Мэтью смеётся в ответ.

Они недолго болтают о разном. Бор интересуется работой Мэта. Он вкратце рассказывает, как в пятнадцать лет написал свой первый рассказ, как решил заниматься литературой. Секунду поколебавшись, но припомнив, что вчера и так был слишком откровенен, признаётся, что после исчезновения любимой, не написал ни слова. Если раньше были гонорары, интервью на телевидении и радио, то за два года бездействия подающий надежды современный автор Мэтью Майерс отошёл на второй – если не на третий – план.

«Хочу снова начать писать»

Здесь повисает пауза, потому что Мэт не может толком сосредоточиться на пространных разговорах. Все мысли тянут его туда, на улицу, искать Кэтти. И Рита сразу же нарушает тишину:

– Вот представь себе, что у тебя есть выбор. Написать новую книгу. И опять стать знаменитым. Слава и богатство. Или снова быть с Кэтти. Неважно, где. Что ты выберешь?

– То есть, остаться с ней здесь?

– Да хоть бы и здесь. – Рита склоняет голову на бок.

– Да разве ты оставляешь мне какой-либо выбор?! – Мэтью вымученно улыбается.

Не хочет слишком углубляться в подобную мысль. Рано. Страшно.

– Ну, тогда считай, что выбор сделан.

Он чувствует, будто холодок пробегает по комнате. Сердце пропускает удар.

– За всё надо платить, – глухо, но уверенно произносит старая Бор.

Он сглатывает и трёт левую руку. Качает головой:

– Пока не встречусь с ней, и мы не пообщаемся, не смогу оценить, за что заплатил тремя годами…безработицы.

– Тогда тебе пора идти.

Она хлопает в ладоши и встаёт.

– Что? Серьёзно? Куда?

Он тоже поднимается, слегка сконфуженный. Но тут же глаза Мэтью вспыхивают, он готов не то, что идти, бежать на встречу с Кэтрин.

– Так, выходишь, поворачиваешь направо и отсчитываешь три дома. – Женщина сопровождает слова жестами. – В четвёртом, на противоположной стороне, живёт Кэтти Суон. Дом с зелёной крышей.

Мэт срывается с места, даже не сказав «спасибо». И если бы пришлось бежать милю, две или пять, он сделал бы это без капли сомнения. Сердце отбивает самые сложные ударные партии. Нет, не из-за физической нагрузки. Последний раз подобное волнение парень испытывал, когда его впервые позвали на публичное интервью, сразу после выхода первой книги. Без сомнения, то был его триумф. И тогда хотя бы знал, о чём будет говорить.

Они не виделись так долго, что Мэт ловит себя на мысли: он уже и не верил в эту встречу. Конечно, никогда не говорил вслух. А при посещении подобных мыслей старался отвлечься или же убеждал себя в обратном любыми аргументами. На самом деле, если бы ему просто сказали, что она жива, его жизнь стала бынамного легче. Сомнений нет, такая новость породила б ещё больше вопросов, и его поиски не прекратились. Наоборот, только усилились. Но то, что происходит сейчас, в сотни, в тысячи раз лучше, чем могло быть. Она сама его позвала, а значит, хочет видеть! Всё остальное не важно.

Четвёртый дом справа от Риты Бор оказывается ровно такого же типажа, как и все остальные. Та же штуковина над дверью, та же небольшая веранда с видом на улицу. С левой стороны стоит одинокая пальма. Почему-то её не стали вырубать, когда занимались постройкой. И от этого весь облик жилья Кэтти приобретает сказочный шарм. Крыша и впрямь зелёная, но не из-за краски. Огромные пальмовые листья, связанные между собой, застилают всю поверхность, свисая с краёв. Скорее всего, под ними всё то же металлическое основание. Мелькает мысль, что Кэтти сама придумала таким образом украсить свою обитель. А возможно, это было сделано из более практичных побуждений: чтобы жара не так сильно проникала внутрь.

«Интересно, как часто их приходится менять? Неужели, сама лезет наверх? Или…кто-то помогает?..»

Мысли неприятные, непрошеные. Мэтью старается отогнать их.

Он стоит у входа. Руки дрожат. Такое бывает, когда ты чего-то очень сильно ждёшь и вот сейчас уже получишь то самое, желанное, и останавливаешься на секунду, чтобы подготовиться. Мэт делает несколько шагов. Три коротких стука. По ту сторону слышатся быстрые шаги. Дверь открывается внутрь. Случилось. Они, наконец, встретились.

Кэтти заметно похудела. Её от природы смуглая кожа приобрела глубокий ровный бронзовый загар и стала темнее. Косметикой она пользовалась редко даже в условиях цивилизации, потому всегда выглядела настоящей, впрочем, как и сейчас. Длинные волосы выгорели и приобрели цвет какао. Они распущены и аккуратно лежат на плечах. Природа явно потрудилась над созданием глаз, она превратила их в два драгоценных сверкающих камня, смешав карий и изумрудный цвета. Девушка мягко улыбается, отчего в уголках полных губ виднеются еле заметные морщинки. Она совершенно не нервничает в отличие от него.

– Кэт…

Мэтью кажется, будто он в каком-то фильме, потому что чувствует, как сердце проваливается вниз, на самое дно. Руки так и трясутся.

А она молчит и улыбается. Для неё эта встреча кажется естественной, словно на самом деле она ждала его всё это время, а он, дурак такой, не мог понять, где искать. Будто остров является той землёй обетованной, где все ищущие обязательно приходят к своей цели, а страждущие утоляют жажду.

Он не ощущает жары, которая успевает подняться от песка. Для него нет уродливых домов вокруг, что портят своим существованием пейзаж. Весь мир сужается до лица, светящегося, как блик солнца на морской волне. Кажется, что нет даже ветра, а прядь её волос колышется сама по себе. И ни единая птица не смеет потревожить момент.

Всю бесконечную тоску и боль потери Мэт осознаёт только теперь, по прошествии невыносимо долгих трёх лет. Он просто физически не может сдвинуться с места.

– Входи, не стой на солнце, – произносит она негромко.

Голос такой родной, что парню кажется, будто он слышал его только вчера. Именно её слова выводят из ступора. Он входит, осознавая, как дрожат колени.

Убранство сильно отличается от жилища Риты Бор. Всё выглядит аккуратнее и опрятнее. Здесь всем телом ощущаешь, что ты дома. Уют создают картинки и вырезки из журналов, развешанные на стенах. Они яркие и пёстрые, да и сами стены внутри покрашены в мягкий персиковый цвет. Помещение разделяется на две комнаты – большой зал и спальню. В зале два кресла и маленький плетёный столик. Всё застелено бархатными покрывалами тёмно-коричневого цвета. Здесь также стоит электроплитка, только идеально белая и чистая, в отличие от агрегата Риты. Немного посуды в шкафчике в углу. Зеркало в тяжёлой раме.

В спальне же он успевает заметить не очень большую кровать, также застеленную пледом, крохотный комод (по крайней мере, нечто на него похожее) и ещё один шкаф.

А затем Кэтти крепко обнимает его, и Мэт понимает, что больше никогда в жизни не отпустит её.

– Я всё время ждала тебя.

– А я всё время искал тебя.

На самом деле подобные банальные слова даже не нужны. Кэтти говорит так, чтобы окончательно поверить – это не сон. Она тоже не знала, доведётся ли им встретиться вновь. Не знала, но надеялась; верила и каждый вечер перечитывала его книги, добытые с таким трудом в свой первый год здесь.

Не размыкая объятий, Кэтти тянется к его губам. Мэт не сопротивляется, отвечает на поцелуй. И именно в этот миг осознаёт, что такое вечность.

Кресла в большой комнате оказываются очень удобными. Они пьют чай всё с теми же ягодами асаи. Только спустя неопределённое время, когда проходит восторг от долгожданной встречи, он расспрашивает её обо всём, что случилось. Ему не терпится задать самый главный вопрос.

– Кей, почему ты ушла?

Он называет её по первой букве имени, как когда-то в далёком прошлом.

«Также я звал Эмму. Эм»

– Так было нужно.

Естественно, подобный ответ никак не может удовлетворить его. Он скрипит зубами.

– Как? Это не ответ!

Она не опускает голову, смотрит прямо в глаза.

– Меня позвали, Мэт. Я должна была ехать.

– Не понимаю. Это чушь! Бросить всё, сорваться и уехать на край света, на остров, где даже связи нет!

– А нам здесь и не нужна связь. Есть всё, что нужно. Внешний мир – грязное место. А тут просто рай. Особенно для тех, кто устал.

Он качает головой.

– Значит, ты устала от меня?

Его щёки вспыхивают.

– Нет, что ты! Я просто устала от мира, от всякого ужаса, что творят люди. – Она трогает руку любимого. – Помнишь того бельчонка?

– Ты решила, что человечество – это, эм, зараза на теле земли из-за одной сумасшедшей?

– Да она просто взяла и наступила на него! Сломала малышу хребет одним ударом! – вскрикивает Кей, но тут же успокаивается. – Нет, конечно, не из-за неё я поверила в ущербность людей. Просто никто вокруг не пошевелился, чтобы хоть что-то сделать. Никто не обратил внимания.

Мэтью сжимает виски.

– Но это всего лишь бельчонок. Жалко, не спорю. И охрану парка мы с тобой вызвали тогда, а другие люди не стали даже подходить. Всё верно. Но как это могло повлиять на тебя? Да ещё так, чтобы бросить…

– Не думай, что я решила уехать из-за зверька. Конечно, нет. Просто это один яркий пример. А сколько человечество творит зла в принципе?

– Ты изменилась, Кэт. – Он опять качает головой.

Все её слова попросту не укладываются в голове.

И действительно, если раньше она могла смеяться в голос, не стесняясь прохожих, то теперь лишь мягко улыбалась, будто понимала Мэта лучше его самого. Прямо святая с иконы.

– Я нашла свой путь. Наша община здесь, на острове, хочет, чтобы мир стал хоть чуточку лучше.

– Каким образом?! Тем, что вы уходите от общества и не вносите свой мизерный вклад в разрушение планеты?

– Хотя бы и так. Почему нет? Может, в один прекрасный день, посмотрев на нас, остальные, наконец, поймут, сколько зла приносят одним своим бездумным существованием. И тогда всё изменится.

– Ты закрылась в мире фантазий. Вы все тут какие-то…замкнутые сами на себе. Это похоже на…

– На секту? Ты это хочешь сказать?

Кэтти отстраняется. Отсаживается. Отдаляется.

– Надеюсь, не на секту.

– Мы всего лишь община, Мэт. Мы просто пытаемся жить без суеты и грязи, которую порождают техногенные блага. Как писатель, ты должен понимать, что цивилизация зашла в тупик. Зачастую, технологии в узких областях замораживают, потому что от нефти, например, некоторым отдельным людям больше выгоды, чем от какого-нибудь бесплатного источника энергии. Если все будут равны, то они потеряют свою власть. А власть, сам знаешь, тот ещё наркотик.

«Как же тебе запудрили мозги. Твари!»

– Я всё равно не вижу вашего вклада в спасение мира. – Майерс старается говорить спокойно и негромко, чтобы его слова звучали максимально правдиво. Чем тише говоришь, тем больше собеседник верит. – Вы же просто отшельники. И что тебе мешает заниматься этим в родном городе?

С ужасом он понимает, что неосознанно старается говорить с ней, как с сумасшедшей.

– Да. Отшельники. Дауншифтеры. И этим лучше других. Мы не делаем зла. Можешь сам посмотреть, здесь все очень доброжелательны.

– Угу, я заметил. Такие отзывчивые…

– Ну, нужно ведь сначала доказать, что ты не чужак. Что свой. Что не принёс хаос.

– И что же надо сделать? Вот ты, Кэтрин Суон, что сделала, чтобы доказать этим «не-сектантам», что достойна быть с ними?

Нет, Мэт не злится. Он искренне недоумевает, как его Кей попала сюда и отрешилась от остального мира? Конечно, он знал её очень долгое время, помнил все тяготы, которые им пришлось вместе перебороть. Все ужасы прошлого и старые демоны –Мэтью и Кэтти победили их вместе и начали новую жизнь. Всё было отлично!

«Ну, нормально, а не отлично»

И чем девушку привлекла такая странная религия, если это можно так назвать?

Кей вдруг улыбается и разливает ещё чай.

– Здесь не нужны никакие обряды посвящения, молитвы или оргии. Мы просто тихие отшельники, живущие в своё удовольствие.

Она кривит душой, парень уверен. Кэтти не договаривает слишком многое. Но он не давит. Пока что.

Мэт тоже старается улыбаться:

– Вот последнее радует. Я не знаю, что бы со мной случилось, скажи ты, что вы все собираетесь на площади и…

– Фу, остановись!

Кажется, она даже немного веселится. Легко толкает его в плечо. Он по глазам видит, как девушка рада встрече. Хочется верить, что и Кэтти не находила себе места все эти годы. Но один вопрос его так и гложет.

– Ты не сказала, почему ушла.

Мэтью вдруг вспоминает Эмму из далёкого детства, из маленького городка на другом краю света. Та девочка была независимой, имела своё мнение и всегда твёрдо, а главное честно, говорила, что думала. В любой ситуации.

Ладонь Кей легонько вздрагивает. Она делает большой глоток чая, аккуратно ставит кокосовую чашку, разглаживает юбку, поправляет прядь волос. Говорит, не поднимая взгляда:

– Извини, но пока я не могу тебе рассказать. Знаю, что ты не отстанешь. Сейчас скажу так. Я кое-что узнала… Э-э, кое-что из ряда вон выходящее. Тогда мне стало настолько страшно, что я… Я была просто обязана проверить. – Пауза. – И я оказалась права. Но в действительности всё не так уж и страшно! Ох, извини, не могу сказать яснее. А то запутаю и тебя, и себя. – Она поднимает руку, будто отгораживаясь. – Но скоро ты сам всё узнаешь, обещаю! Прошу, потерпи немного.

– Кей, я…

– Я знаю, что тебе нелегко, и ты нуждаешься в ответах. Доверься мне. – Её мягкий голос звучит настолько убедительно и открыто, что Мэтью просто физически не может возражать и настаивать.

Его Кэтти снова рядом. Это теперь самое главное. Он кивает:

– Ладно, Кей, как хочешь.

Протест внутри тает с каждой секундой. Тепло её тела растапливает ледяную корку отчуждённости и недоверия Мэтью, появившуюся за последние годы в одиночестве.

Он берёт её тонкую ладошку, целует, и девушка расслабляется.

– Расскажи, как вы тут живёте? Вдали от нормальных туалетов и душа?

– А с чего ты взял, что мы не моемся?

И правда, её кожа пахнет чем-то пряным вперемешку с цветочным запахом. Она, конечно, следит за собой. И ногти ухожены, и волосы чистые, и зубы. На самом деле, даже пожилая Рита не выглядит неопрятной.

«Всё же они не дикари и не безумные бродяги-отшельники. Просто современные люди в необычных условиях»

– За домом есть душ. Ну, увидишь. Только воду сама ношу. Тут всегда тепло. Ине страшно, что нет горячей воды. Продукты выращиваем сами. Есть общая земля. Работаем все вместе и делим урожай поровну.

– Да, это я уже слышал, – усмехается он. – А как же всякие мелочи? Зубная паста или туалетная бумага? Прокладки, в конце концов.

– Ну-у, иногда приезжает катер. Либо привозит нам что-то, что просили заранее. Из деревни на материке. Ты оттуда и должен был приехать. А туалетную бумагу неплохо заменяют местные растения с большими листьями. – Она машет руками. – Да нет же, не думай, что это дикость! Вот попробуешь сам, удивишься. Считай, местное изобретение. Дар природы.

– Да понял-понял. Вы не сумасшедшие, не эльфы-друиды, не сатанисты, а просто люди, которые живут в своё удовольствие, стараясь поменьше пользоваться достижениями цивилизации. Ну, а электроплитка?

– С чем-то приходится мириться, – говорит она, вздохнув. – Мы не пещерные люди, что бы всё на огне делать. И сразу отвечу на вопрос: да, у нас имеется, ну, электростанция, вроде того. Оттуда и плитки работают, и фонари. А ещё у меня радио есть! Но слушаю я его только ночью.

Она немного хмурится, но развивать тему не стремится.

– Знаешь, когда я вошёл, Рита спрятала плитку под простыню. Зачем?

– Такое поверье. Чужим нельзя показывать нашу слабость. То, что мы ещё не так совершенны, как хотим быть. Но главное – стремиться к идеалу! – И вновь она переводит тему. Сейчас Мэт это хорошо различает. – Может, давай прогуляемся, я тебе покажу всё?

– Конечно, с удовольствием! – Писатель сразу же поднимается: что угодно, лишь бы вместе с любимой! – Остальные не будут против?

– Ну, ты же со мной. – Тёплая улыбка не покидает её губ.

– Знаешь, я бы сначала принял душ. Честно говоря, с непривычки такое ощущение, будто не мылся неделю.

– Значит, все серьёзные вопросы вечером! – Она осторожно касается его груди. – Давай так. Сейчас иди за своими вещами, будешь жить у меня. А потом в душ.

Она выходит на улицу. Мэт несколько секунд оторопело смотрит в точку. Его голова просто разрывается. Столько вопросов, которые не дают покоя. Но вместе с тем, Кэтти… Её глаза, голос, обольстительные нотки которого зовут остаться рядом навсегда, не произнося лишних слов. Всё это перекрывает логику.

Он трясёт головой, пытаясь собрать мысли в кучу. Главное, что они снова вместе. Сейчас его больше ничто не заботит.

Глава 4. 2019 год

Мэт влетает в дом старой Риты, которая в этот самый момент готовит. Она испугано оборачивается, явно не ожидая его так быстро. Её губы что-то шепчут, но он не слышит.

– Прости, не хотел напугать, – кричит Мэтью, понимая, что с его стороны некрасиво вот так врываться в дом, хозяйка которого единственная, кто любезно предоставила ночлег.

Он торопливо и сбивчиво объясняет ей, что Кэтти предложила жить у неё, потому пришёл за рюкзаком.

– Замечательно! Значит, всё идёт так, как должно быть, – очень спокойно и по-доброму отвечает женщина.

Писатель быстро оглядывается, не забыл ли чего, и уже в дверях оборачивается:

– А. Рита, насчёт оплаты…

– Решим вечером, не волнуйся.

– О, спасибо огромное! – И скрывается за дверью.

– Надеюсь, и дальше всё будет идти, как задумано, – в одиночестве произносит старая Рита Бор.

Мэтью радуется, как маленький ребёнок рождественскому подарку. Мурлычет под нос весёлую песенку. Входит в дом, где теперь будет жить вместе с любимой женщиной. Ближайшее время.

«А может, и дольше», – мелькает мысль, но окрашена она почему-то в неприятный мрачно-серый цвет.

– Ты можешь бросить вещи в спальне.

Парень послушно оставляет рюкзак возле одного из шкафов. Полотенце решает не брать – оно здесь в принципе и не нужно. Жара стоит такая, что можно обсохнуть за минуту.

Выходит на задний двор. Ночью не особо хорошо рассмотрел, как всё было в этом месте у старой Риты, однако уверен, что не так аккуратно. Уличный туалет выглядит более «свежим» сооружением, а сама кабинка не покосившаяся, и это уже радует.

Душ представляет собой странное сооружение из трёх железных труб, вертикально врытых в землю треугольником на очень маленьком расстоянии. Два человека тут явно не поместятся. Сверху закреплена большая синяя пластиковая бочка. Скорее всего, в дождь крышку сверху снимают, чтобы набралась вода. Снизу приспособлен маленький кран. И это вся конструкция – нет ни стен, ни занавески.

Мэт смотрит по сторонам. Забор у Кэтти достаточно высокий, хотя это и забором назвать сложно: плотно связанные прутья и палки, которые обросли лианообразным сорняком. Соцветия приятного сиреневого цвета.

Старается отогнать непрошеные мысли о том, кто мог пялиться на его женщину, когда она смывала с себя пыль и грязь после работы, или просто освежалась в особо жаркие дни. Воинственным он никогда не был, однако сейчас вдруг чувствует себя вполне способным ввязаться в драку. Последние три года достаточно сильно изменили его мягкий от природы характер.

Он принимает душ. Вода – то, что надо. Вспоминает, как в условиях цивилизации, чтобы отрегулировать до идеала температуру, приходилось убить несколько минут, играясь с двумя кранами по очереди. Тут природа сама выставляет все настройки и делает это превосходно.

Закончив, Мэт стоит какое-то время, не шевелясь. Лёгкий ветерок на влажной коже невероятно освежает. Писатель поднимает взгляд и видит Кэтти. Она стоит в дверном проёме, опираясь плечом о косяк и скрестив руки на груди.

– Что это за растение на заборе? – выдаёт Мэт первое, что приходит в голову.

– Это Пуэрария.

– У неё красивые цветы.

– Я даже не буду пытаться рассказать тебе обо всех целебных свойствах этого плюща, – улыбается девушка. – Обед скоро будет.

Отворачивается.

Кэтти готовит салат из тунца, а Мэтью, сидя за столом, наблюдает за происходящим. Пытается вспомнить, когда в последний раз она готовила для него обед.

Наверное, в этом и заключается суть счастья – пища из рук любимой. Казалось бы, обыденная мелочь, которая проходит мимо сознания многих людей каждый день. Но сколько она таит за своим фасадом. Какие сложности зачастую таятся за кулисами семейного ужина! Мужчины, не ценящие жён, не достойны звания мужей. Женщина может мучиться от боли в «особые» дни, или испытывать нужду в деньгах, но когда она любит супруга, то всё равно сделает так, чтобы тот был сыт. Обязательно придумает что-то, если есть возможность, или приготовит нечто незамысловатое. Не важно, что это будет. Главное, она ждёт. И он знает, что его ждут.

Все эти мысли вызывают у Мэта больше эмоций, чем первый в жизни взгляд на океан.

Они с Кэтти болтают о мелочах, смеются, обедают и выходят на прогулку.

Солнце покидает зенит, а значит ещё чуть-чуть, и убийственная жара спадёт. Мэтью даже не представляет, что интересного можно увидеть на таком небольшом острове. Тут нет ни удивительной архитектуры, ни высоких водопадов, ни внушительных достопримечательностей. Все дома выглядят почти идентично. С другой стороны, его профессиональный взгляд писателя ловит неприметные детали пейзажа: общий вид оплетённого растениями отдельного строения, например. Он спрашивает, кто там живёт, получает ответ и короткую историю о человеке в придачу.

Они идут рука об руку, словно на прогулке в центральном парке. Однако не успевают дойти до окраины посёлка, как намеревались.

– Эй, привет, мистер Штаты! – звучит сзади тонкий детский голос.

Мэтью оборачивается. Мальчишка выходит из-за угла какой-то халупы и машет им.

– Здравствуй, Бёрд, – отвечает Кэтти.

– Привет, парень! – Писатель тянет руку, чтобы поздороваться.

«Кажется, теперь это будет уместно?»

Паренёк не сходит с места. Говорит с расстояния метра в три, словно бы не замечая приветственный жест. Девушка тоже замирает.

– А вы уже успели познакомиться, – констатирует она.

– Да. Я помог ему найти тебя! – важно произносит Бёрд.

– Ну-у, пусть будет так, – смеётся Мэт, чтобы сделать ребёнку приятно.

– А вы знаете, что Говард собирает всех?

– Собрание? – хмурится Кэтти.

– Какой-то праздник? – удивляется Мэт.

– Да не, просто общий ужин. Есть хороший повод.

Кэтти на глазах будто расцветает.

– Мэтти, пойдём скорее! Ты не представляешь, что там увидишь! Пойдём!

Она тянет, и тот послушно идёт. А случайно обернувшись, видит, что мальчик уже исчез. И какая-то неясная мыслишка свербит в мозгу. Только что произошло нечто странное, но он никак не может понять, что именно.

«К чёрту. Всё – к чёрту»

Писатель надеется увидеть главную площадь посёлка. Ему мерещится, как там уже бушует огромный костёр, и слышатся голоса, музыка, веселье, радость.

Они возвращаются по главной улице. «Бардандос», вспоминает Мэт. Сворачивают на параллельную улочку, минуют ещё несколько домов и выходят к нужному месту.

Ничего ещё нет. Да и площади, как таковой, тоже не существует. Это просто свободное пространство в стороне от центральной улицы.

Люди – и мужчины, и женщины – таскают увесистые брёвна и ветки для костра. Детишки носятся вокруг, крича и смеясь. Общих столов нет, и кажется, никто не собирается их ставить. В стороне несколько хозяек постарше нарезают овощи, чистят рыбу, маринуют, добавляя разные специи. Тут же он видит и того самого не очень вежливого рыбака.

Со стороны подготовка выглядит так обыденно и привычно, и вместе с тем, по-доброму и по-домашнему. Весь процесс похож именно на приготовление ужина в большой семье. Скорее всего, это всё люди. Они сами по себе такие. У них нет тревог, а только любовь и радость в отношении друг друга.

Нет какой-то определённой иерархии, чтобы каждый занимался своим делом. Все взаимозаменяемы. Мэтью видит, как несколько мужчин отвлекаются от костра и идут помогать кухаркам. Дородная женщина, что несёт воду, ставит вёдра и начинает прикрикивать в свою очередь на юношей с ветками.

Кто-то приносит покрывала и пледы. Очевидно, кушать собираются, сидя на земле. Всё превращается в большой пикник. Не хватает только стереотипных плетёных корзин. И они появляются! Только выглядят немного нестандартно. В них приносят бутылки и какие-то мелочи – посуду и приборы.

Писатель удивлённо озирается. Вся обстановка навевает некие воспоминания из детства, когда они всей семьёй отправлялись в городской парк. Когда отец ещё был жив, а сестра пока не свалила куда подальше. С тех времён у него остались только отголоски красок и эмоций – неизменно яркие беззаботные и очень тёплые, как парное молоко.

Кэтти водит его от одной группы людей к другой. С ним здороваются, знакомятся. Да, пока что не все отвечают улыбкой на улыбку, далеко не все. Но Мэт чувствует, как стена отчуждённости даёт трещину. Видимо, его положение приглашённого и спутника одной из них постепенно меняет отношение.

Кэтрин покидает его на некоторое время, отправляясь к тем, кто чистит фрукты. Однако компанию ему составляет старая Рита Бор. Технически, они виделись утром, но сейчас Мэт ощущает себя так, будто в суете и передвижении человеческих фигур уже прошло много времени.

Она сначала указывает ему на некоторых и называет имена. В общем гомоне он слышит имя Уве – рослый африканец говорит с сильным акцентом, но достаточно грамотно. Тот рассказывает что-то о своей родной деревне. Мэт, сквозь специфический говор, не может разобрать название: «Огоссагу? Огасага? Асаги?».

Слишком много новых лиц. Кажется, будто собираются все жители. Навскидку, здесь уже наберётся сотни две-три. Наверное, сколько всего жителей вмещает остров, знают только сами местные. Лица, лица, лица. Сёстры-близняшки Шэбо помогают разделывать рыбу. Блондинка Милла Боун собирает и раскладывает очищенные фрукты на большое блюдо. Она улыбается Мэту и игриво подмигивает.

Затем Рита болтает о своей молодости, пересказывает какие-то старые истории. И его это совершенно не напрягает. Если раньше мог вполне циничным образом оборвать собеседника посреди пространной и скучнейшей байки, то сейчас писатель просто слушает, потому что ему нравится. Он покоряется общей эйфории людей, все эмоции которых направлены лишь на радость близким и окружающим.

И вот, когда у Мэта уже кружится голова, суета постепенно начинает сходить на нет. Приготовления завершаются, люди собираются плотнее. Стихают последние громкие разговоры.

Он замечает с одной стороны пока ещё не разведённого костра нечто похожее на небольшой помост.

Голоса стихают окончательно. Все смотрят в одну точку.

– Мои родные!

Мэтью слегка подскакивает на месте – он каким-то образом пропускает момент, когда на импровизированной сцене появляется фигура. Звучный баритон раздаётся в полной тишине.

– Славный день!

Мужчина высокий и плечистый. Прямая осанка и подача – его фигура и голос просто созданы для театра. Прямые волосы до плеч, ухоженная борода. На ногах обычные плетёные сандалии. Одет в самые простые хлопковые штаны бежевого цвета и мантию, видимо, из той же ткани. Торс голый, накидка прикрывает спину и плечи, но спереди тело открыто. Чем-то неуловимым для взгляда он похож на всех остальных местных жителей. Говорит, едва жестикулируя, но каждое движение даёт энергию зрителям. С первых звуков многие кивают в такт его рукам или словам.

О, да, Мэтью видел таких много раз. Мог бы сказать, что это очередной доморощенный актёр, нашедший свою аудиторию. Даже бывало ругался с подобными на вечеринках или светских раутах.

Однако… В незнакомце всё подкрепляется какой-то тончайшей аурой. Майерс просто не может подобрать другого слова. Хочется слушать и слышать. Он говорит действительно важные вещи. Да, всё именно так. Обладатель подобной энергетики просто не может не влиять на людей и не привлекать к себе. Его слова не могут не нести смысла.

– СЛАВНЫЙ ДЕНЬ! – подхватывает толпа.

Мэт вздрагивает. Люди кричат в едином порыве, одной волной. Человек на сцене дружески и очень искренне улыбается.

– Наш ужин сегодня по-настоящему праздничный. Мы проделали вместе с вами огромную, непосильную работу. Мы вместе потели. Вместе отдыхали. Держались друг за друга в плохие и хорошие дни. – Пауза. – Но, как мы знаем, все дни на этом свете славные!

– ДА-А-А-А! – вопит толпа.

– К нам вернулся наш близкий!

Мужчина в мантии взмахивает рукой. Из-за его спины выходит именно тот мрачный тип, который прибыл вчера вместе с Мэтью. Глаза писателя невольно округляются. Он ведь даже не придал вначале значения тому, что за люди могут составлять ему компанию. Одет парень был в тот момент не вызывающе, впрочем, как и сейчас. Подобная одежда выглядит обыденно, что в цивилизованном городе, что на острове.

– Он закончил свою работу в том мире. Сделал большое дело. Важное дело! Он! Помог сделать шаг вперёд к добру и свету. Он! Заслужил нашу благодарность. Вы сами знаете, какова жизнь там, на континенте. Он! Справился и вернулся на наш благословенный остров! Соскучился?

Переход от зрителей к главному гостю, когда ведущий задаёт вопрос, оказывается очень неожиданным для всех. Его интонация меняется, становится мягче, будто обращается к любимому сыну, с которым давно не виделся.

– Да, Говард. Я очень скучал по родным, по дому!

«Кажется, Рита упоминала какого-то Говарда. Единственный, у кого имеется титул»

– Он дома! Так давайте примем его. Встретим объятиями, как вернувшегося с войны! Позволим отдохнуть. Пища здесь чиста, а воздух свеж. Нет у нас ядовитых испарений большого мира, грязной воды. Мы живём в единстве с природой. Она даёт нам и кров, и еду. Славный день!

– Славный день!

Костёр вспыхивает, словно сам по себе, в одно мгновение. Мэт жмурится от вспышки. Солнце прикасается к горизонту, глубоко ныряя за его пределы. Пламя, появляясь ровно в ту секунду, когда уходит последний лучик, бьёт по глазам.

В процессе приготовления дров он совершенно не заметил ничего похожего на пиротехнику. Никто не клал зажигательных смесей, не обливал хворост керосином, ни один человек даже спички не принёс. И в момент воспламенения никто не стоял рядом! Но костёр полыхает – живое пламя пожирает поленья, словно изголодавшийся зверь.

И никого, кроме Мэта, это больше не удивляет. Он трясет головой.

– Послезавтра я вознагражу нашего брата, совершившего подвиг и возвратившегося домой, – продолжает Говард. – Пусть сейчас веселится и отдыхает с нами. Ест и пьёт, и смеётся. Скоро ты станешь совершенным. Мы поможем!

И тут происходит немыслимое. Мэт заворожено смотрит, открыв рот, и не может пошевелиться. Все его чувства говорят, что это иллюзия, обман зрения. Но сердце колотится, вторя бою барабанов. Он хочет кричать, но голос вдруг иссякает, как вода в пересохшем колодце. Нигде и никогда не мог себе вообразить, что на свете есть место чудесам.

Никто не произносит ни звука.

Говард поднимается над толпой – медленно взлетает, раскинув руки и откинув голову, словно чистейшая душа возносится на небо. Он глядит на своих родных и улыбается. Его глаза излучают голубоватый свет, озаряя ответные улыбки на всех лицах. Вот он уже в метре над землёй благословляет плавным жестом, повторяя очертания непонятного оберега.

И они радуются. Тянут руки ладонями вверх, кричат «Славный день!», смеются.

Мэт с ещё большим ужасом понимает, что это не экстаз, не религиозный транс, совсем нет! Всё выглядит…естественно. Именно так и проходит каждый общий ужин в этой странной общине со своим собственным богом. Люди настолько привыкли к чуду, что просто благодарят его, отдают часть своей любви в обмен на возможность видеть это каждую неделю, прикоснуться к нему, причаститься им.

И вдруг всё заканчивается. Мэт непонимающе качает головой в полной прострации.

А Говард уже среди толпы. Идёт сквозь людей, пожимает руки, обнимается, здоровается, улыбается. И никто не бежит в панике, не падает на колени, не целует его ладоней. Будто он просто давно не заглядывал в гости.

Подбегает Кэтти, тормошит за плечо. Мэт фокусируется на её лице, но так и не может произнести ни слова.

– Эй, я же говорила! Ты обязан был увидеть его!

– Я… Я…

Голос дрожит. Он делает глубокий вдох. Судорожно пьёт из подвернувшейся под руку чашки. Кашляет.

– Что-о?..

– Это Говард. Он у нас главный. И староста деревни, и духовный наставник. Давай, приходи в себя. Всё хорошо!

Мэт хочет верить, что это просто трюк. Некий фокус, чтобы поразить людей, заставить их поклоняться. Но тревожная мысль занозой торчит в сознании – пока он ещё в сознании – и становится всё настойчивее:

«Чудо. Не может быть, но есть. Прямо тут, рядом!»

– Я вас познакомлю! Не бойся. Ты же со мной, так что почти часть семьи. Снова.

Она уже тащит его за руку. Стоят люди – они беспечно болтают с человеком, который совершил самую настоящую магию на их глазах. Рассказывают какие-то свои истории, что-то про урожай.

– Говард! – Кэтти говорит в такой момент, чтобы не перебить никого ненароком. – Это Мэтью. Мой старый друг, приехал вчера утром.

Говард просто протягивает ладонь с улыбкой.

– Мне…очень приятно. – Мэт пожимает: крепкая и жёсткая, будто человек работает физически каждый день.

Вблизи он никак не похож на шарлатана, фокусами собирающего толпу. Не обманщик-священник, не колдун-вуду – простой рабочий человек.

– Очень приятно, Мэтью. Добро пожаловать.

– Спасибо. Я поражён… Я никогда не видел ничего подобного!

– Давайте все вопросы потом, прошу вас. – Его тон совершенно обыденный. Нет в нём высокомерия или ощущения собственного превосходства. Человек. – Мы простые люди, как вы могли заметить. Если хотите что-то обсудить, тогда приходите завтра в гости.

– Спасибо! Конечно! Я приду!

Как-то естественно их разделяет толпа. Подходят другие, задают Говарду насущные вопросы, а Кэтти тянет Мэта в сторону.

Она щебечет что-то о еде, о том, что кто-то сказал, и что ответил другой.

– Кей… Что это было?

– Ох, Мэтти, ты так потрясён! – Смеётся. – Брось. Завтра пообщаешься с ним сам, увидишь, что Говард самый обычный человек.

– Обычный? Обычный?!

– Всё хорошо. – Она обнимает его. – Надо отдохнуть. Ты не голоден?

– Нет, не очень, давай лучше выпьем.

–Тут есть игристый…сок, – отвечает девушка, вынимая бутылку из плетёной корзины.

Мэт берёт посуду, и они распивают удивительный напиток. По вкусу похож на вино, только очень сладкое, и совсем не отдаёт алкоголем.

У костра группа людей начинает странный танец, прыгая и импульсивно дёргая руками в разные стороны. Рядом пламя поменьше: чтобы жарить рыбу и овощи. Мэт не в своей тарелке.

После второй чашки, наконец, появляется лёгкость в конечностях и голове.

Писатель замечает, что некоторые прыгают через костёр. Он достаточно большой, и сложно представить, как без травм совершить такой прыжок. Среди людей мальчик по имени Бёрд. Мэт с тревогой понимает, что рост и физические способности ребёнка явно не позволят перепрыгнуть через высоченное пламя. А пока ещё трезвый мозг Майерса отмечает недовольные взгляды, которые люди бросают на паренька.

Но тут он прыгает.

Мэт дёргается вперёд, на помощь.

И видит, что тот буквально проходит сквозь огонь и приземляется, как ни в чём не бывало. Шок вперемешку с удивлением окончательно накрывают писателя.

– С тобой всё в порядке? – Кэтти тревожным голосом обращается к возлюбленному, тряся его за плечо.

– Да, я просто устал, – механически отвечает Мэт.

– Знаешь, в первый раз я тоже испугалась. Сложно принять или даже осознать, что такое возможно. – Кей говорит слишком спокойно. – Просто раньше мы все жили в ограниченной среде, зажатые рамками несовершенного восприятия. А тут всё иначе.

«Что ты несёшь?»

– У меня очень много вопросов.

– Знаю, милый, но потерпи ещё чуть-чуть.

Девушка прижимается к его груди.

Они идут под усыпанным звёздами небом по узкой тропинке. Мэт погружается в мысли и домыслы, пытаясь найти адекватное объяснение всему происходящему. Однако опьянение и нервное напряжение не дают сосредоточиться.

– Скажи, ты ведь не бросишь меня тут одну? – неожиданно спрашивает Кэтти.

– Что?

– Ты бросишь меня?

– Конечно, нет! Я надеялся уехать с тобой.

– А если я не хочу уезжать? Если хочу, чтобы ты остался?

– Я точно тебя не брошу.

Мэтью целует в лоб свою половинку, давая понять, что не настроен на расставание. Больше никогда.

Глава 5. 1996 год. Март

…Невообразимо медленно рассеивается туман посмертия. И пред ним вдруг начинают рисоваться картины прошлого, набросанные поначалу небрежными масляными штрихами.

Это сумасшедшая прокля́тая память писателя начинает играть с ним, напоминать о себе. Робко показываются образы из детства и юности – самые яркие и жуткие моменты – постепенно обретающие болезненную чёткость. Один за одним они идут мимо, сменяют друг друга, как будто так и было тогда.

Странно наблюдать себя со стороны. Он не понимает, зачем это происходит, но иногда, чтобы двигаться вперёд, необходимо вернуться в самое начало…

Первая картина, что видит, подписана:

Сентябрь 1995

…Это всё? Но для чего?

Первая боль. Откуда она взялась?

Нет, было что-то ещё. Ненависть не рождается на пустом месте. Её побеги всходят на почве страха, или иной ненависти. Они не боялись его. Мэт не делал им зла.

Ах, да, вот оно…

Мэтью описался в детском саду при всех. Именно в тот момент, когда воспитательница хвалила его рисунок. Вот откуда растёт ненависть. Из слабости, которую он показал.

А маленькие животные, не имевшие морали, заметили и решили действовать стайно. Уничтожить слабое звено.

Картинка трескается. Бум. Удар выбивает один осколок, другой. Бум. Они падают в темноту, а на месте каждого из них нарастает нечто новое – краски, мазки, жизнь. Мозаика складывается. Удары сливаются в канонаду.

Бум. Бум. Бум.

Бим. Бик. Тик…

Так. Тик-так.

Новая картина. Подпись внизу:

1996 год. Март

В коридоре их школы, прямо под потолком, висели весёленькие часы, расцвеченные всеми радужными оттенками. 15:45. Слишком поздно для того, чтобы похвалить сына перед родителями, когда они приходят забрать его после занятий. Слишком рано для того, чтобы начать родительское собрание. Обычно их проводили позже.

Миссис Грин, классная руководительница Мэтью, вызвала его родителей на личный разговор. Это было необычно. Мальчик всегда вёл себя хорошо. Тихий и совершенно не скандальный; с дисциплиной проблем ни разу не возникало. Возможно, он даже один из лучших учеников в классе.

Родители обеспокоенно вошли в кабинет, и маленький Мэтью вместе с ними. Миссис Грин предложила чай, но все отказались. Точнее, мальчик согласно кивнул, но никто не обратил внимания.

– …Ответственность за теракт в районе Доклендского метро в Лондоне взяла на себя военизированная группировка ИРА. По примерным оценкам ущерб составляет около трёхсот миллионов долларов…

Миссис Грин выключила радио и села в кресло.

– Извините меня, пожалуйста. Не знаю, как правильно начать, – первой прервала воцарившуюся тишину учительница. – Такого в моей практике ещё не было…

Оба родителя, явно волнуясь, заёрзали на стульях. Переглянулись. Сам мальчик отрешённо смотрел, как за окном дворник чистил снег. Зима в этом году держалась долго.

– Мистер и миссис Майерс, скажите… Хм, итак. Скажите, вы никогда не замечали за Мэтью некоторых, э-э, странностей?

Ошеломляющее недоумение повисло в кабинете. Тиканье часов пополам со скрипом извилин.

– Миссис Грин, если вы хотите сказать, что наш сын сумасшедший…

– Нет-нет! Что вы, мистер Майерс! Наоборот. У меня есть основания полагать, что у него…абсолютная память.

Родители одновременно повернулись к Мэту. Он старался не смотреть на них.

– Существует такое явление, как фотографическая память. Это когда мозг запоминает любую картинку или в принципе что-то единожды увиденное. И может воспроизвести в любой момент. Но Мэтью…он запоминает всё. Абсолютно всё. Любым способом. Я проверила. И прошу прощения за подобные эксперименты над вашим мальчиком.

– Да-а, – задумчиво протянул его отец. – А это можно как-то подтвердить? Ну, клинически?

Мэтью подсчитал, что с начала сентября успел поздороваться с дворником ровно сто двадцать девять раз (дважды за день двенадцатого октября), включая сегодня.

– Что всё это значит? – вскричала вдруг миссис Майерс. Голос её дрожал, но больше от непонимания, чем страха.

– Не волнуйтесь!

– Успокойся, дорогая!

Отец взял маму за руку.

– Это значит, что у Мэтью идеальная память. Больше ничего. Вы никогда не замечали, что ваш сын помнит слишком детально все события, которые были в его жизни?

– Ну, мы как-то особо не…

– Он может один раз прочитать стихотворение и с лёгкостью повторить его без единой ошибки через любое количество времени. Это уже личное наблюдение. Поначалу я думала, что у него просто высокий уровень IQ, но теперь…

– Так это, хм, болезнь? – неуверенно интересуется отец.

– На самом деле, до конца не ясно. Я прочитала несколько статей на эту тему. Ученые и психоаналитики до сих пор спорят. Вы можете посетить доктора, но лично у меня просто нет сомнений. Ваш сын – не такой, как остальные.

Испуганные родители в тот же день посетили частную клинику, где над мальчиком провели несколько тестов. И врач подтвердил слова учительницы.

– Ваш Мэтью действительно отличается от других детей. Но ситуация немного сложнее. Такая идеальная память являет собой, как говорится, определённое расстройство мозга. Нельзя однозначно сказать, хорошо это или плохо. И как отразится на нём, на его жизни в будущем. Есть несколько, как говорится, разновидностей. Способность личности помнить и воспроизводить предельно высокое количество, как говорится, информации о собственной жизни, или, другими словами, исключительная автобиографическая память – может в итоге привести…

Взгляды родителей несколько рассеялись. Доктор заметил это. Мэт, как хороший мальчик, сидел и слушал. Этого мужчину в белом халате они видели в торговом центре двадцать четвёртого декабря, в канун Рождества, когда поехали за подарками. Он был одет в зелёную куртку и красную шапку с помпоном. Выбирал куклу для дочери. Мэт прошёл мимо него в 16:23.

– Так, короче. Мистер и миссис Майерс. Поводов для волнения у вас нет. Расслабьтесь. Мэтью – совершенно нормальный мальчик. Просто умеет больше, чем другие дети. А если вдруг появится какая-то новая, как говорится, критичная информация касательно его особенности, я вам непременно сообщу.

После этих слов родители несколько успокоились.

А маленький Мэтью не мог понять, в чём заключается проблема. Не отсталый, не больной. Просто помнит всё. Более того, мальчик был просто уверен, что все дети и взрослые запоминают так же, как он.

Однако с тех пор папа и мама стали гораздо осторожнее. Они больше не ругались при нём. Старались не произносить лишнего, такого, что могло как-либо негативно сказаться на его отношении к окружающему миру.

Теперь все понимали, что мальчику придётся жить с этим всю жизнь. Иногда это будет минусом, например, когда он очень сильно захочет забыть боль потери. Иногда – плюсом. И чаще, конечно, крайне болезненным личным минусом.

Образ тает. Исходит паром в неизвестность.

Да, родители больше не ругались, если маленький Мэт был рядом. Но вместе с тем – и улыбались реже.

Последняя ссора произошла за два дня до беседы с миссис Грин. Отец был пьян. Сейчас становится ясно – потому что волновался. Мама дала ему пощёчину. Громким шёпотом говорила о «той рыжей стерве». Ещё Мэт слышал тихое – «развод».

Но после больницы всё вернулось на свои места.

Странный диагноз сына сплотил разочарованных друг в друге супругов.

Следующее изображение состоит из капель. Они копятся на запотевшем окне под потолком. Они пропитаны холодом и страхом. Они несут в себе абсолютное одиночество – каждая в отдельности.

Подпись:

1999 год. Май

Глава 6. 2019 год

Квартира Мэтью и Кэтрин располагалась недалеко от центрального парка. Конечно, аренда ощутимо отражалась на семейном бюджете, однако гонораров с продажи книг хватало. В течение 2016 года Майерс выпустил два романа. До него доходили слухи о возможной экранизации произведений. Это не могло не радовать. Однако коммерческий успех не был основной целью.

Мэту очень нравился сам процесс работы над книгой. Гончар из куска глины делает вазу. Художник создаёт невообразимой красоты пейзаж на белоснежном холсте. Скульптор превращает бесформенный булыжник в прекрасную богиню. И только писатель может творить из воздуха – он берёт мысль из призрачного и неосязаемого эфира и облекает в плоть. Бумага и ручка, клавиатура и экран – лишь инструменты. Конечное произведение много раз меняет формат из электронного в бумажный и обратно перед тем, как попасть на прилавок. Постепенно подбирая слова, он изливал свои мысли на бумагу, иногда подолгу раздумывая над одной фразой, чтобы превратить её в идеальную словоформу.

Успех кружил голову только в самом начале. А затем парень стал принимать всё как должное. Филологическое образование помогло ему превратить скучные истории в по-настоящему захватывающие вещи. Мелкие детали и отсылки, удачно подобранные слова и стилистические «фишки» все вместе гарантировали успех. Естественно, даже самое острое и отлично написанное произведение не могло стать хитом, если его родил на свет бездарный автор. Однако в Мэтью было что-то уникальное. Тот самый писательский чертёнок внутри и делал его неплохим романистом.

А ещё писательство было намного лучше просиживания штанов в офисе, в мучительном ожидании конца рабочего дня. В таком деле, как сочинение историй, чем больше времени можешь посвятить работе, тем лучше.

Кэтрин за последние годы успела перепробовать множество профессий. Она подрабатывала в кафе, посещала кулинарные курсы, пробовала себя в музыке, но в итоге вспомнила об изобразительном искусстве. Девушка знала, что когда-то в детстве Мэт отлично рисовал, но менять специальность естественно не требовала. Однако попросила преподать ей пару уроков. Понятное дело, он не мог дать знаний профессионального уровня, потому как попросту не владел ими. Но элементарные базовые вещи всё же получилось донести.

В то время она готовила серию картин для выставки в одной из галерей города. Владельцем выставочного зала был знакомый Майерса, который оценил работы мисс Суон достаточно высоко.

В конце августа Мэта пригласили на переговоры по поводу экранизации его романа. То были долгие переговоры. Адаптация книги под сценарий оказалась крайне сложным моментом. Дело в том, что у режиссера и продюсера были свои сценаристы. Мэтью же виделось, будто они перевернули историю таким образом, что суть, закладываемая изначально, совершенно потерялась. Более того, были вырезаны важные моменты, а добавлена – кромешная чушь. Он хотел сам адаптировать книгу. Сошлись на том, что он предложит свой вариант, стороны ознакомятся и, в случае положительной оценки, примут именно его версию. Мэту было совсем не страшно упустить подобную возможность. Он считал, что если даже эти люди и откажутся от сделки, когда-нибудь найдутся иные, кто захочет снять качественный фильм, полностью отражая все нюансы рукописи.

В тот вечер уставший Мэтью Майерс вернулся раньше обычного. Дом окутывала непроницаемая тишина.

Кэтти не было.

Может, вышла в магазин, может, уехала по работе, Мэт не знал.

На сообщения она не отвечала. Бездушный голос в телефонной трубке твердил единственную фразу: «Аппарат абонента выключен или временно не доступен».

Сутки спустя Мэт написал заявление о пропаже девушки в полицию. После обращался к частным детективам. Никто не мог ему помочь.

Она просто испарилась.

Все деньги с её счёта были сняты, а значит, покупки оплачивались наличными. Если она вообще что-то покупала.

В их жизни всё было хорошо, они искренне любили друг друга, и Мэт не мог допустить мысли, что его Кей сбежала.

Он сломался. Перестал различать цвета. Начал пить.

Не мог больше писать.

Книгу экранизировали без его участия. Единственным плюсом в том фильме был гонорар. Денег вполне хватало, чтобы вообще не работать. Сутки, недели и месяцы лепились в один горький похмельный ком. Потянулись дни, когда после бессонной ночи, совершенно не видя смысла в жизни, он начинал пить с самого утра.

Со временем перестал видеться со знакомыми, появляться на всевозможных литературных мероприятиях. Телефон звонил всё реже.

Примерно через год он полностью принял тот факт, что оставшуюся жизнь проживёт в одиночестве. Мэт стал асоциальным. Кэтрин не возвращалась. В какой-то момент понял, что надо что-то менять.

И просто отпустил. Конечно, забыть было невозможно, однако он начал выбираться в город, пытался меньше пить.

Безусловно, если вдруг когда-то – пусть через год, пусть через десять лет – появился бы какой-нибудь, хоть крохотный шанс вновь увидеть любимую, он обязательно сделал бы всё, что в его силах. Самое невыносимое в такой ситуации, это чувство неизвестности. Мэт совершенно не понимал и даже не предполагал, что произошло, и почему она пропала. Если бы была записка, в которой Кэтти поясняла, что они расстаются, и она уезжает навсегда, Мэту стало бы намного легче.

Слишком много вопросов, слишком мало ответов.

Так или иначе, ему не удалось вернуться в литературные круги. Боль утраты постепенно уходила на второй план, но всё время оставалась в мыслях. Писать Мэтью так и не начал, лишь продвигал уже написанные произведения. Интерес к его творчеству не угасал среди поклонников, однако Мэт не мог дать ничего нового, и это вызывало негодование.

И так всё тянулось до того момента, пока почтальон не позвонил в дверь.

***

Птицы щебечут слишком громко, и Мэт просыпается. Какое-то время он просто лежит и вспоминает. Сравнивает ощущения недельной давности.

Он уже возвёл в мечту то, что когда-нибудь вновь будет просыпаться рядом с Кей.

Из соседней комнаты доносится стук ножа. Видимо, спал он настолько крепко, что даже не слышал, как его возлюбленная покинула постель. Скорее всего, это из-за эмоционального потрясения, от того, что видел минувшим вечером. Единственное объяснение, которое приходит в голову – фокус. Хорошо продуманный и тщательно подготовленный фокус.

«Слишком много загадок, слишком много непонятного»

Сегодня Мэт намеревается получить ответы если не на все, то хотя бы на большую часть интересующих его вопросов.

– Доброе утро! – радостно приветствует Кэтти.

– Мне кажется, уже тысяча лет прошла с того момента, как ты готовила мне завтрак в последний раз.

Он вдруг чувствует ностальгию, и та отражается на лице улыбкой. Ещё понимает, что задавать сейчас вопросы не имеет смысла. Однако Кэтти сама нарушает молчание и поднимает тему:

– К Говарду пойдёшь один.

– Почему?

– Ну, во-первых, мне нечего делать в разговоре двух мужчин. Во-вторых, сегодня я иду на сбор урожая. В-третьих, каждый должен говорить с ним наедине.

– С тобой мне было бы как-то спокойней.

– Ты справишься, не переживай. Говард очень хороший и душевный человек.

– И как долго ты будешь на, э-э, работе?

– Вернусь к вечеру, не поздно. Думаю, мы будем дома примерно в одно время.

Позавтракав, они выходят, держась за руки, и направляются вглубь острова по одной из многочисленных дорожек.

– Почему ты не заперла дверь?

– А зачем?

– Странный вопрос. Ну, вдруг кто залезет?

– Ах-ах-а, у меня и брать-то нечего! Да и кому это надо? Есть же оберег, этого более чем достаточно.

– Висюлька защитит от воров?

– От всех недругов, – с поразительной уверенностью следует ответ.

Они доходят до границы, где посёлок переходит в джунгли. Чуть в стороне от всех домов, в глубине леса, виднеется высокая хижина. Она отличается от остальных формой и размерами. Пока видно только крышу над деревьями. Либо это огромное строение в несколько этажей, либо там возвышенность.

– Ну, ты понял, куда идти. – Кэтти целует его в уголок губ и скрывается в джунглях, не дожидаясь ответа.

Несколько секунд недоумения, и Мэтью трогается в нужную сторону. Отсюда начинается небольшой подъём, и вдобавок дом стоит не на фундаменте, а на деревянных сваях, установленных по периметру. Таким образом, издалека строение и кажется выше. Скорее всего, так сделали, чтобы животные не смогли проникнуть внутрь. Хотя, кто знает, что в голове у хозяина этого сооружения?

От входа до земли чуть больше двух метров. Деревянная лестница без перил. Мэтью осторожными шагами переступает по ступенькам.

Когда он преодолевает больше половины, дверь резко открывается, и Мэт чуть ли не падает от неожиданности. Сердце стучит быстрее. Он уверен, что не издал ни единого звука. Услышать приближение гостя было невозможно!

– Здравствуй, дорогой! Славный день! – Говард широким жестом приглашает его.

Мэт оказывается внутри и застывает в нерешительности. На первый взгляд, здесь нет ничего необычного. Простая мебель. Кажется, самодельная. Полки с книгами. Какие-то картины с пейзажами на стенах. Только комнат больше, и каждая за закрытой дверью.

– Как у вас тут всё…просто.

– А ты ожидал чего-то другого?

Переход на «ты» происходит сам по себе совершенно естественно, и Мэтью просто не придаёт этому значения. Говард проходит вперёд, присаживается в кресло и приглашает гостя сделать так же.

Они общаются достаточно долго. Писатель полностью теряет счёт времени. Его интересует всё и сразу: мысли путаются, некоторые вопросы вылетают из головы, потом возвращаются, но уже в новой форме и с другим подтекстом. Всё, так или иначе, сходится в одну точку – туда, где всё началось.

Говард касается ладонью лба Мэтью и…

Первое моё осознанное воспоминание – это грязная улица. И оно самое яркое. Когда вырос, я понял, что так быть не должно. Всё, что мы наблюдаем в кино и читаем в книгах, все яркие картинки довольной сытой и счастливой жизни – всё ложь.

С раннего детства я тянулся к магии и чудесам, жаждал их, чтобы хоть слегка развеять тоску серой жизни трущоб. Но затем повзрослел, и иллюзии развеялись. Непосредственный детский ум очерствел, и время было упущено, чтобы идти другой дорогой. И я был очень упрям.

Я посмотрел на себя в зеркало. Уставший взгляд, тёмные круги, впалые щёки.

«Говард Кинг! Единственный избранный иллюзионист современности! Оригинальное шоу прямиком из глубин бессознательного! Спешите увидеть – и никогда не забудете!»

Эти приукрашенные слова собственной афиши я помнил наизусть.

Не хотелось признавать очевидный факт. Для меня шоу всегда было великолепным, и, ни много ни мало, великим. Упёртый характер попросту не позволял мне думать как-то иначе про дело всей жизни.

На самом деле, фокусник я был посредственный. Ни полных залов, ни огромных денег. Мир глянцевых шоу не принимал меня.

В мечтах я видел себя другим. Представлял, как люди смотрят на меня – мага и волшебника, которому по плечу любые трюки. Во снах видел, как цветы устилали сцену, и зал рукоплескал! Поклонницы сходили с ума. Кто-то безумно хотел автограф, другие жаждали лишь прикоснуться к полам плаща. Этого было достаточно для них, для фанатов, чтобы потом рассказывать всем: «Я! Я прикоснулся к Нему!».

Но это били лишь мечты.

Настоящий Говард Кинг вот, сидит и топит тоску в алкоголе. Я потерял все надежды, а мечты рассыпались пеплом.

Я попал в неприятности, занял очень хорошую сумму у очень влиятельных людей. История хоть и банальна, зато правдива. Тёмные люди пришли за своими деньгами, а у меня их не было. Всё было кончено.

Человеческая натура и инстинкт самосохранения не позволили сдаться так просто. Я сбежал. Скрывался в мрачных городишках, на узких улочках, где обитали только отбросы общества. Кто-то помогал, кто-то прогонял. И так я скитался долгие два года, пытаясь спрятаться как можно дальше от родного дома.

А затем в одном из баров где-то в Гондурасе мне повстречался человек, который перевернул мою жизнь. Я поделился своей историей, и он предложил выход.

Я узнал про остров. Малонаселённый, без даров цивилизации, куда практически никто не приезжает и не уезжает. Там никто никогда не должен был меня найти. И в тот момент, уставший от гнусной и грязной жизни, поставив всё на кон, я отправился на тот позабытый клочок земли.

О, какое было время!

Я влюбился в это место сразу. Неописуемая красота тропиков и гостеприимство местных жителей покорили меня, и я остался. Обжился. И спустя несколько беспечных месяцев проживания где-то в глубине леса я встретился с Всевышним!

Устроил ночлег на берегу небольшого озера, потому что сказочная идиллия буквально просила меня сделать это. И я услышал и увидел кого-то, кто гораздо могущественней человека. И Он отвечал мне!

Я узнал многое. Получил чёткие указания, что и как нужно сделать, чтобы овладеть всеми силами. Я переродился!

Мне была дарована неимоверная сила!

Я увидел мир по-новому. И решил остаться. И пошёл показать свою мощь людям, которые нуждались в ней, ведь они так устали от грязи этого мира и ужасов, что творит человечество. Я верю, что скоро смогу вылечить весь мир.

…Мэтью покидает хижину, когда солнце уже клонится к закату. Писатель потерянно бредёт по тропе в посёлок и пытается осмыслить всё, что Говард сказал и показал ему. А тот не скрывал ничего.

Слова для Мэта всегда были рабочим инструментом. Просто словам он бы ни за что не поверил. Тогда Говард предложил ему проверку.

На его ладони загорелся небольшой огонёк. Самое настоящее обжигающее пламя! И в следующую секунду рукотворный огонь перестал жечь по воле владельца. Мэтью пробовал пальцем и убеждался сам. И при всех этих действиях с губ старосты не сходила добрая отеческая улыбка.

Каждый, кто попадает на остров, имеет жизненную цель, которая, в конце концов, должна привести к всеобщему изменению мира в лучшую сторону.

Лишь на один вопрос писатель не получил ответ – как сюда попала Кэтти. Говард поклялся, что скоро расскажет, надо просто немного подождать, когда наступит подходящее время.

Сейчас поражённый до глубины души Мэт – современный писатель Мэтью Майерс со сломанным скепсисом и раздавленным чувством реальности – окончательно осознаёт, что не помнит деталей разговора. Нет, припоминает, что говорил сам. И что, кажется, отвечал Говард. Общая суть, отдельные фразы. Он понимает теперь концепцию жизни их маленькой общины, основные правила поведения. То, что они считают верованием. Сила Острова. Дух Острова. Именно с большой буквы, да.

И не помнит, после каких именно изречений принял решение. Но чётко слышит свои собственные слова: «Я остаюсь у вас пока что. Не хочу покидать Кэтти. Я люблю её». И Говард с широкой улыбкой, которая, кажется, никогда не покидает его лица, просто утвердительно кивает в ответ.

«Ты не пожалеешь, Мэтью»

«Тебе ещё столько нужно узнать и понять»

«Скоро ты ощутишь, что тоже проникся любовью к Острову»

«Ты тоже станешь частью Острова»

Эти фразы остаются в его голове. Он боится и, вместе с тем, ликует. Обескуражен и возвышен. Сломан и собран заново.

Голова идёт кругом, и Мэт опирается о дерево. Закрывает глаза. Переводит дыхание.

В сумерках добирается до дома Кэтти. Она уже готовит ужин, мурлыча какую-то мелодию под нос. Он слышит её через распахнутое окно. И тоже улыбается.

В этот момент его уже не тревожит тот факт, что жители Острова не имеют в домах ни ламп, ни светильников. Есть только свечи, которые они делают сами, но из-за ограниченного количества просто так использовать их нельзя. Во всём посёлке есть фонари, но на улице. Потому с наступлением ночи все без исключения жилища погружаются во мрак. И это правильно. Ночь дана для отдыха, а светлый день для работы.

У него в голове остаётся лишь образ Говарда в ореоле силы и голубого свечения, его тепло и доброжелательность. И слова.

Сила Острова.

Дух Острова.

Глава 7. 1999 год. Май

Лето приближалось. Мэтью ощущал его своим чутким сердцем художника, пусть и очень юного. Уже совсем скоро можно будет гулять весь день, иногда заскакивая домой, чтобы перекусить, а затем вновь бежать сломя голову по окрестностям. Всё же он – просто маленький мальчик, который пока что никак не отгораживает себя от остального мира и людей. И пока что может себе позволить общаться с немногочисленными приятелями по играм: и мальчиками, и девочками.

Ещё не образовалась та стена отчуждённости, что будет сдерживать его сущность, держать в изоляции глубоко внутри. Он пока мог доверять другим.

Скоро станет тепло. И мальчишка сбросит надоевший дождевик, забросит подальше книги из рюкзака, а на их место положит толстый альбом для рисования. Читать будет только книги, которые самому хочется, а не те, что включены в школьную программу. Будет уходить куда-нибудь, где потише, чтобы спокойно порисовать. Найдёт себе такое место, и его никто не потревожит.

Возможно, родители решат отправиться в путешествие. Тогда Мэт увидит новые места, наверное, невообразимо красивые. Или они вместе поедут к бабушке за город, в её уединённый домик, а там из всех звуков будут слышны лишь птичьи голоса. Бабуля живёт в тихой деревеньке в паре часов езды. Для него это очень далеко. А может – и тут сердце перестаёт биться ровно – они уедут и дальше, в какое-нибудь Долгое-Предолгое Путешествие, возможно даже в соседний большой город (2.117.213 жителей согласно переписи 1995 года)!

Был ещё один огромный плюс. Заканчивалась школа. Оставалось всего две недели. От этого Мэтью чувствовал себя и ярко-радостно, и мрачно-грустно одновременно. Ему нравилось учиться, только было неприятно находиться среди недружелюбных сверстников. Естественно, приятели появились. Да вот только косые взгляды и недобрые ухмылки заклятых знакомых – Дэна, Морта и остальных – портили все впечатления.

Именно на этих мыслях они встали над ним.

Был обед, и Мэт сидел в большой школьной столовой вместе с немногочисленными ребятами, с которыми нашёл общий язык. Он корил себя за то, что потерял бдительность. Ведь почти три года с памятного первого дня не происходило ничего из ряда вон. Так, мелкие стычки.

– Эй, фрик! – Это Морт.

Как со временем оказалось, он не слишком умён, точные науки ему никак не давались. Пара мальчиков в классе однажды посмеялись над ним, потому что тот спорол глупость на уроке математики (не смог извлечь корень из 25). А на следующий день они не явились на занятия. Поговаривали, он отделал их так, что пришлось доктора вызывать.

– Мэт, я к тебе обращаюсь!

Морт такой большой, что его тень, казалось, совсем закрывала свет и полностью накрывала Мэтью. Он будто тонул во мраке желчной и слепой злобы здоровяка-задиры. Не хотелось даже поднимать взгляд.

– Как твои рисунки, Мэт? – Морт продолжал нависать над ним, а голос разносился по помещению. – Ты уже стал гомиком, как все художники?

Его свита захохотала. На самом деле, Мэтью давно подозревал, что здоровяк не главный в этой банде. Слишком глуп. Подозрение падало на рыжего Фила: он выглядел самым смышлёным из них. Хорошо учился, дополнительно занимался французским языком и боксом, во втором классе участвовал в олимпиаде по литературе. Как раз такой хитрый лис и командовал всеми уродами их возраста в школе.

Но от подобного знания легче не становилось.

За столом никто не говорил, все просто ждали развязки. В их компании не понаслышке знали, кто такой Мортимер Гриммз.

Дебильное имя, как считал Мэтью.

– Мэтти, что ты молчишь, а? Боишься? Ха! Да не бойся, дурачок. Я же твой друг! И большой поклонник твоих работ. Как называлась та, последняя твоя картина? Обоссанный закат? – Дэн с Филиппом начали, нет, не смеяться, а ржать, словно полоумные.

– Что-то ты давно ничем меня не радовал. Может, нарисуешь что-нибудь для своего самого большого поклонника, а?

Мэтью весь трясся. Его спина и подмышки уже были мокрые. Он рефлекторно поджимал пальцы ног.

Морт оглушительно ударил ладонью по столу.

– Отвечай!

– Я больше не рисую, Морт, – очень тихо сказал Мэт, не поднимая глаз.

– Что? – Хулиган сделал вид, что прислушивается. – Больше не рисуешь? Или не писаешь? Плохо слышно!

Его друзья засмеялись ещё громче уже все без исключения.

– Я больше не рисую, – громче, дрожащим голосом произнёс Мэтью.

– Жаль, Мэт. А может, ты сделаешь для меня исключение?

– Нет, я больше не рисую.

– А, просто думаешь, что ты – лучше меня? Зачем тратить свой Великий Талант на простого парня Морта? Так?! – Он вдруг закричал совершенно несдержанно, распалившись не на шутку. – Ну, я покажу, что ты не лучше, урод! Эй, книжные черви!

Он оглядел товарищей Мэтью по несчастью, застывших за столом. Ни один из них не заметил, как все приятели Морта встали за спиной у каждого.

– Смотрите, придурки, на своего дружка! Не знаю, может, вы тут уже все гомики, раз сидите вместе, как голубки. Я его не трону, не бойтесь. Голубитесь дальше. Но запомните, что все, кто общается с Мэтью, должны знать своё место!

По его команде Дэн, Филипп, Эмбер и ещё несколько хулиганов опрокинули молоко на головы всем сидящим ребятам. Всем, кроме Мэтью. Некоторые дёргались, но злобный взгляд Морта и руки его дружков держали их на месте.

– Вот так! А теперь ещё раз посмотрите на своего друга, Мэта. Смотрите, какой он чистенький! Правильно, нечего гению пачкаться. А-ха-ха-ха!

Они просто ушли. Их громкий смех разносился по столовой, пока зрители расправы – а это почти полшколы – постепенно покидали помещение. Скоро звонок. Аудитория удовлетворилась зрелищем. Никто не вступился за него и его друзей. Даже старшие ученики.

Мэтью начал понимать, что все люди в большинстве своём просто существа, не имеющие души и совести.

– Простите меня, пожалуйста! – Он вскочил и схватил рюкзак. – Я не виноват! Пожалуйста, простите! Простите!

Выбежал со слезами. Сначала хотел спрятаться в туалете, но сразу решил, что там слишком просто застать его врасплох да ещё без свидетелей. А друзья, видимо, уже бывшие, тоже сейчас отправятся туда же. Он побежал сразу на улицу. Лучше прогулять урок истории, чем ждать окончания дня. Случиться может всё, что угодно.

Как раз раздался звонок, коридоры пустели, хлопали двери. Мэтью мчался к выходу. Главное, не наткнуться на учителя или дежурного. Вот она, спасительная…

Его взяли прямо у выхода. Грубо заломили руки, обхватили шею так, что нельзя было повернуть голову.

Голос Филиппа раздался сзади:

– Давайте его сюда!

Они потащили его куда-то в сторону. «Что это?» Боковой вход в подвал оказался открыт. Мэта волокли внутрь, плотно прикрывая за собой двери, затем через тёмный коридор вглубь подвальных помещений, туда, где никто не бывал, наверное, годами.

Они могли его убить, и никто не нашёл бы тело!

Ноги подкосились, Мэтью не мог сам переставлять их. Был слишком напуган. Трудно дышать…

Где-то в самом дальнем углу его грубо толкнули в спину. Мэт упал, сразу повернулся к ним лицом, попытался отползти подальше, но упёрся в стену. Его глаза были широко раскрыты, губы дрожали, но мальчик не мог произнести ни слова.

Их оказалось шестеро: Филипп, Морт, Дэн, Эмбер и ещё двое самых крупных уродов из их шайки.

Рты кривились в диких усмешках, глаза горели – не хватало только слюны и пены в пастях, чтобы сойти за диких зверей.

– Что будем с ним делать? – шутливо спросила Эмбер.

– Может, убьём его? – Дэн демонстративно оглядел всех.

– Нет, нельзя, грех, – ответил Морт и засмеялся.

– Это так отец Майкл говорит? Когда мальчиков…

– Закрой пасть, Фил! – вскрикнул Гриммз, дёрнул рукой, но сдержался. Испугался?

– Я слышала от старших парней, что можно ещё залить его своей…жидкостью.

– Что?

– Ну, такая белая жидкость из…

– Ну-у-у… – неуверенно протянул Дэн.

Морт хохотнул.

К ещё большему ужасу Мэтью понял, что они хотят с ним сделать с ним, хотя казалось, будто бояться сильнее невозможно.

Тут же ощутил, как штаны стали тёплыми и влажными. Но кричать по-прежнему был не способен. Слёзы текли совершенно беззвучно.

– О, смотрите, придурок сам подал нам идею! – закричал Филипп.

Их фантазии хватило только на старую, уже опробованную шутку. Все пятеро переглянулись и расстегнули штаны. Все, кроме Эмбер. Однако она даже не отвернулась при виде их «штучек». Наоборот, пялилась с непосредственным интересом.

Мэт вжался в стену. Когда они начали освобождать мочевые пузыри в его сторону, он только прикрывал лицо руками, чтобы, не дай бог, не попало в рот или глаза.

…Запомнил цвета их трусов, мелькнувшие в ширинках джинс.

Он скулил, как забитый ногами щенок.

Звери смеялись громко и от души, не сдерживаясь. Краткая минута экзекуции растянулась в бесконечно долгую му́ку, ломая психику мальчика, который никому не делал зла.

Он перестал что-либо слышать, кроме журчания жидкости, замкнулся сам в себе, только бы они побыстрее закончили.

Хватит, хватит, хватит!

«Просто добейте…»

Они застегнули ширинки, а на лице Эмбер мелькнуло некоторое разочарование. Могли бы и ещё потрясти «ими». Однако ничего этого Мэтью не видел. Его сознание блуждало где-то глубоко-глубоко, в неизвестных психиатрам далях.

– Может, рюкзак выпотрошим?

– Нет, хватит с него. Да и мокрый уже рюкзак, я его руками не возьму!

Вновь смех.

– Валим.

Ушли, оставив Мэта одного в подвале. Сломленного, униженного, уничтоженного.

Но навсегда запомнившего тот день.

«Сколько времени?..»

Где-то капала вода. Ещё журчала в трубах. Сверху раздавался какой-то стук или топот. Нечто среднее. Кажется, там ходили люди. Со всех сторон слышался шорох. Отражался от стен. Это могли быть крысы, только Мэту было всё равно. Он умер. Или думал, что мёртв.

Так и лежал в подвале в углу, не открывая глаз. Не шевелился. Верил, что если не двигаться, остаться тут навсегда – совсем скоро его все забудут. Да, идеальный выход из положения. Лежать и медленно истлевать.

Мэтью вдруг попытался посчитать, сколько дней ему предстоит находиться в таком положении, пока не умрёт от старости. Лет семьдесят по триста шестьдесят пять дней, не забывая про високосные годы…

Он пытался посчитать целую вечность. Формулы всегда давались ему гораздо лучше простого счёта. Точно помнил все схемы и примеры, сочетания цифр, слова учителей. В любой момент времени он мог воспроизвести вплоть до запятой любую страницу учебника по математике, или поэму Бёрнса. Он помнил, как считать, но не умел делать это быстро. По крайней мере, если не встречал такого примера раньше. Ещё мальчик всегда был способен назвать дату и время с точностью до секунды и повторить все слова миссис Грин в тот момент, если, конечно, успел посмотреть на часы.

Часы у него были хорошие. Даже отличные. Он попросил их на день рождения, двадцать второго декабря, чтобы всегда связывать события с точкой на шкале времени. У него уже потихоньку формировалась привычка постоянно поглядывать на циферблат.

…Не знал, стемнело на улице или нет. Не было желания открывать глаза. Жить – тоже. Как он взглянет на родителей после всего пережитого унижения и ужаса? И как папа с мамой будут смотреть на него?

«За что мне это? Ничем их не обижал. Постоянно молчу в их присутствии. Если бы сделал кому-то из них плохо, то тогда стало бы ясно, что это – просто последствия моих действий. Не понимаю… Догадываюсь. А если это всё последствия действий над ними? То есть, их обидел кто-то другой, может, также унизил и испугал. И теперь они просто повторяют. Если бы я тогда пожаловался на Дэна и Филиппа, то сейчас всего этого не было бы. Но мог пострадать кто-то другой, кто попался бы им под руку. А тут выходит, что под руку попался я».

Это было…логично. Просто круговорот ненависти и боли в обществе. Мэтью ощутил слабое утешение. Да, ему уже ничто не могло помочь, но зато стало почти понятно. Понятно как так случилось, что пока все ребята бежали домой, веселясь и смеясь по пути, эта стая животных мочилась на испуганного одинокого мальчика. Пока другие мальчишки и девчонки возбуждённо рассказывали родителям о прошедшем в школе дне, он, Мэт, лежал в сыром подвале. Они все, даже эти уроды, сидели сейчас на своих кухнях и вдыхали аромат домашней лазаньи или мясного рагу, а он, Мэтью, дышал мышиным помётом и сырой плесенью!

Мэтью зарычал, сам не понимая, отчего. «Это…злость?»

Он бил кулаком по бетонному полу. Ещё и ещё раз. Колотил так, пока не перестал на какое-то время чувствовать руку. Глубоко дышал и продолжал глухо рычать на выдохе.

Встал, опираясь о стену. Только теперь он ощущал, какие мокрые и мерзкие на нём штаны. Хотелось их немедленно сбросить, остаться в белье, затем побежать домой, залезть в ванну и тереть себя мочалкой, пока не сойдёт слой кожи. Сдержался. Пересилил позорную дрожь и слабость и крепко встал на ноги. Его вот-вот должно было вывернуть, но и этот позыв Мэт удержал.

Первые шаги дались тяжело. Джинсы стали жёсткими и невообразимо противными. Он безумно хотел двигаться так, чтобы ноги внутри штанин не касались ткани. Покрылся гусиной кожей. И вдруг понял, что исправить ничего нельзя. Только перетерпеть.

Потому Мэтью выпрямил плечи и сделал глубокий вдох. И открыл глаза.

Однако, возвращаясь домой в тот роковой день, он понимал, что ярче всего в мозгу отпечаталась другая картинка. Выбравшись из подвала и из здания школы, Мэт взглянул на небо.

Так как пригород был совсем небольшим, и освещался не то, чтобы сильно, бескрайний космос упал на мальчика всем своим весом и светом. Наступила полночь. Россыпь звёзд, которым не было числа, пронзила его мерцанием и отразилась глубоко в душе, запав туда навсегда. Он пялился вверх достаточно долго, чтобы окончательно прийти в себя.

В итоге, Мэт нарисует и это небо. Идеально чёрное и необъятное с вкраплениями драгоценных вселенских светил, дающих внутреннее душевное тепло уже миллиарды лет таким же побитым жизнью и одиноким, как он сам.

То, что произошло сегодня, было катастрофой. И самое страшное, что позабыть её уже не получится.

Дома никого не было. Простая логика подсказала, что семья в панике ищет его. Он почти наяву увидел, как мама в слезах позвонила отцу, после того, как не дождалась сына из школы, как вернулась Лена, и тоже была поражена жуткой новостью о пропаже брата; затем примчался папа с работы, и они все вместе отправились колесить по району, надеясь отыскать свою дорогую пропажу.

Мэт забросил все вещи в стиральную машину, а сам отправился в душ. Учебники и тетради он выбросил ещё по пути, так, чтобы никто их больше не отыскал. На самом деле, мылся недолго. Как обычно, потратил ровно пятнадцать минут. Затем включил в гостиной телевизор и уселся напротив. Взгляд его был пуст.

Он рассеяно смотрел передачу о расследовании серии взрывов посольств США в Кении и Танзании, случившихся полгода назад и унёсших жизни 224 человек.

Затем был документальный фильм, посвящённый экологической катастрофе десятилетней давности. Танкер «Эксон Валдез» в 1989 году врезался в Блайт-риф и получил серьёзную брешь, излив в мировой океан более сорока тысяч кубометров нефти.

Мэт пролистал канал с отсутствующим видом.

На другом – вспоминали пожар на химическом заводе «Сандоз» в 1986 году, когда в реку Рейн попало более тридцати тонн ядохимикатов, отчего вода приобрела зловещий красный цвет.

Но и это было Мэтью неинтересно.

На следующем канале учёные били тревогу по поводу постепенного исчезновения Аральского моря.

Мальчик клацал по кнопке пульта без особого интереса. Дальше и дальше. Пока не нашёл какой-то поздний выпуск мультфильмов. Так он и уснул под разноцветную какофонию на экране. Так его и обнаружила вся семья, вернувшаяся только под утро.

Годы спустя Мэтью будет смотреть на три работы, написанные в порыве эмоций каждая. Самые яркие эпизоды, отражённые душой ребёнка на холсте.

На первой: прекраснейшее создание, окутанное сполохами света, чей силуэт чётко выделялся на фоне гримасничающих мрачных теней с горящими глазами.

На второй: далёкая косматая фигура мужчины со спины на фоне пустынного школьного двора; и всё покрыто белоснежным покрывалом.

На третьей: сплошная чернота и множество белых точек, кажущихся очень одинокими.

***

Образы отправляются в сливное отверстие, стекая по невидимой стене вязкой гнилью.

Вывод того маленького мальчика был правильным. В целом. Ненависть в чудовищах родилась из обиды и страха. Они одичали, потому что не могли иначе.

В 2001 году священник их местного прихода, Майкл Бизо́вич, был арестован по обвинению в торговле наркотиками. Вдобавок, раскрылись подробности его «грешков» с мальчиками из того же прихода.

Так как отец Мортимера Гриммза отбывал десятилетний срок также за наркотики, а мать паренька была набожной католичкой, она часто посещала церковь. Подробностей не было. Связи – явной – тоже.

Однако мать забрала Морта из школы после громкого ареста священника, и они уехали из города.

***

В белоснежную пустоту врывается нечто инородное. Он не может разобрать, что же это такое. Уставший разум крутит и вертит, бросает на невидимые стены, бьёт и ломает. Постепенно мир заполняет тьма.

Тьма неродная. Чужая.

Не его мысли. Не его воспоминания. Не его переживания.

Он смотрит не на себя.

Перед ним из мрака – ближе и ближе – вырисовывается очередное полотно. Без подписи.

И только погрузившись глубже, он осознает, чьего разума касается…

Когда-то…

Глава 8. 2019 год

Мысли превращаются в клубок ниток, который Мэтью пытается распутать до момента, как они с Кэтти ложатся в постель. После долгих раздумий он, наконец, засыпает.

Посреди ночи его мучает жажда. Во рту так сухо, что язык трёт нёбо. Он в полудрёме идёт на кухню и залпом выпивает половину глиняного графина с родниковой водой. Возвращается в комнату.

Кэтти нет на месте.

Лёгкая паника царапает стенки сознания. Мэт сдерживается. Наверное, он остаётся таким спокойным, потому что понимает – с Острова просто так никуда не деться. А может, неосознанно подавляет мысль, что Кей могла исчезнуть вновь.

Мужчина не находит её ни на заднем дворе, ни перед домом. Насколько всё было бы легче, будь у девушки мобильник. Он возвращается в дом, внимательно осматривается. Никаких следов, вещи на месте. Делает вывод, что она ушла по собственной воле. Вопрос в том – куда?

Естественно, уснуть уже никак не получится, потому Мэт берёт свой блокнот и фонарик. На веранде он находит умиротворение. Отвлекается от лишних мыслей. От океана веет вдохновением, и Мэтью принимается писать. Фиксирует всё, что происходило с момента последней записи.

В этот раз получаются не просто заметки. Текст уже больше похож на художественное повествование. Писательское мастерство плавно возвращается в голову и руки. Неожиданный прилив творческого возбуждения уносит его так глубоко в недра собственного сознания, что он просто забывает обо всём. Полнейшая концентрация над изложением даже не позволяет заметить, что небо лениво переходит от тёмно-синего к блекло-голубому, и вот-вот светило выйдет на новый круг.

– Я думала, ты ещё спишь, – неожиданно голос Кэтрин вырывает Мэтью из писательского транса.

– Где ты была?

Аккуратно откладывает блокнот. Кладёт рядом ручку. Поправляет. Не смотрит на неё.

– Только не нервничай, – просит она, нежно раскрывая объятия.

– Когда мне говорят «не нервничай», я только сильнее начинаю нервничать! – Мэтью слегка повышает тон.

– Я не могу пока сказать. – Она опускает голову. – И никто не скажет. Не спрашивай.

– Да что опять за тайны?! – Мэт выпрямляется. – Меня это по-настоящему бесит! Прошло целых три года. Не я виноват в этом. Но я приехал к тебе! Нахожусь от дома в четырёх тысячах километров. Без связи с внешним миром. У чёрта на рогах. А ты делаешь вид, будто ничего и не случилось! И опять мне говоришь... – Переводит дыхание. – Что я должен сделать, чтобы стать частью вашей «семьи»?

– Милый, прошу тебя… Не ругайся. Я правда не могу. – Кей тянется к нему. – Обещаю, ты узнаешь всё совсем скоро! Но не сейчас. Ты ещё не готов.

– Так, может, поможешь мне подготовиться, чтобы как-то ускорить этот процесс?

– Прости... – Она притягивает его и целует, не позволяя произнести больше ни звука. – Мне нужно выспаться.

Кэтти уходит в дом, оставляя возлюбленного одного со всем грузом недосказанности.

Его плечи опускаются.

Мэтью просто не знает, что делать. Нервозность постепенно проходит. От осознания собственного бессилия вытянуть хоть какую-то информацию ему становится тоскливо. Нет, он совершенно не намерен сдаваться, просто нужен другой подход. Либо другой человек, который сможет раскрыть все карты.

Пока не стало слишком жарко, писатель принимает решение прогуляться – ему просто необходимо развеяться и подумать. Посёлок неторопливо просыпается, людей почти не видно. Видимо не одна Кэтрин сегодня ночью предпочла бодрствовать.

Мэт выходит к окраине и застывает. Не может заставить себя переступить границу тропического леса. Оттуда веет какой-то мрачной прохладой. Очень мало света. Из тени деревьев тянет, будто сквозняком, предчувствием неизведанного. Это вызывает лёгкую тревогу.

Он успокаивает себя мыслью, что не знает, какие животные там водятся, потому решает идти обратно, к берегу.

Пляж выглядит так, будто его нарисовали с помощью самых современных графических редакторов. Он слишком совершенен, чтобы быть настоящим. Тут нет ни мусора, ни водорослей, ни тины, ни высохших брёвен, принесённых волнами. Мэтью бредёт вдоль воды в сторону от поселения, чтобы ничего не мешало наслаждаться видом. Останавливается далеко за поворотом пляжа. Абсолютно пустой берег в обе стороны, насколько возможно разглядеть. Молочно-белый песок греет оголённые стопы. Бесконечный океан где-то там, вдали, незаметно глазу соединяется с небом. Мэта вдруг посещает странное ощущение: такое бывает, если смотреть на нечто необычайно большое, как горы, например, или если оказаться в открытом море. Осознание, насколько же Земля и вся Вселенная непередаваемо огромны, а ничтожное человеческое существо – микроскопическая частица. Пыль. Дух захватывает! Скорее всего, такая романтика со временем проходит. Однако пока писатель не хочет терять возможности этим наслаждаться.

– Привет, мистер! – Детский голосок заставляет Мэта невольно вздрогнуть.

– Привет. Не заметил, как ты подошёл.

Действительно, он с удивлением понимает, что попросту привык к столь нежданному появлению этого паренька.

– Испугался? – хитро усмехается Бёрд.

– Нет, – Мэтью улыбается в ответ. – Просто не ожидал тебя встретить.

Мальчик садится на песок. На нём только выцветшие и изрядно затасканные шорты.

– А ты почему один гуляешь?

– Ха! Знаешь, я могу спросить то же самое! – Мэт садится рядом.

– Если ты обидишь Кэтти, будешь иметь дело со мной! – неожиданно выдаёт парнишка.

– И в мыслях не было! Я даже если сильно захочу, не смогу этого сделать. Просто… Мы слишком долго были не вместе.

– Почему? Вы расставались?

– Можно сказать и так.

– А теперь снова вдвоём?

– Да. И это самый счастливый момент в моей жизни!

Мэт не врёт. Весь мир для него – улыбка Кэтти после долгой разлуки. И он больше не намерен оставлять любимую одну.

Бёрд молчит и с непонятной грустью смотрит на океан. Затем, видимо, решает разбавить слегка затянувшееся молчание.

– А почему тебя не было со всеми ночью?

Сердце пропускает удар; но писатель сразу же цепляется за ниточку в разговоре. Старается говорить осторожно, подбирая слова:

– Э-эм, меня не предупредили. Вот. А что, было что-то особенное?

– Нет, на самом деле. Наверное, и правильно, что не пошёл. Готовились просто. Ну, я помочь и не мог, конечно… Взрослые работали.

– Я просто так и не понял, что намечается.

– Ты что, вообще не слушал, что говорил Говард?

– Ну-у, он много чего говорил…

– Эх, – вздыхает мальчишка, махнув рукой. – Он же ясно сказал, ближайшей ночью будут посвящать того парня, который сделал Большое Дело. Он старался для всех нас, потому его нужно вознаградить!

– А, точно! И я так понимаю, что проходить всё будет там же…у озера?

– Где ж ещё? – Бёрд пожимает плечами.

– Так, а что всё-таки вы делали ночью?

– Ну, готовились. Думаешь, это так просто и быстро? – кажется, мальчик начинает нервничать от глупости собеседника.

– Да я понял! Просто подумал, вдруг нечто новенькое.

– Ясное дело, что не новенькое, – передразнивает пацан. – Но и не каждый день Говард кого-нибудь «возвышает».

– Знаешь, я человек ещё неопытный, так что, может, расскажешь подробнее? Ну, как он «возвышает»?

– Не, сейчас точно никак. Я спешу, – обрезает парнишка, потирая нос. Резко встаёт и направляется в сторону от деревни.

– Эй, ты куда?

– Домой.

– Но посёлок там. – Указывает рукой.

– А мой дом на другой стороне Острова.

– Так тут есть ещё поселение? – Мэт потрясённо вскакивает.

– Дошло, наконец! Правда, нас там немного, а из детей я вообще единственный. Потому и приходится ходить сюда, чтобы поиграть с другими ребятами. Хотя…им не очень то нравится…

– Интересно.

– Ладно, мистер, мне пора.

Махнув рукой, Бёрд уверенно идёт прочь. Невольно складывается ощущение, будто он совсем не утопает в песке. Наверное, просто привычка. Это Мэт – дитя цивилизации, а парнишка вырос на лоне природы.

«Как давно он тут? Год, два, всю жизнь?»

– Эй, подожди! – кричит писатель, и Бёрд оборачивается. – Слушай, мне на самом деле нужна небольшая экскурсия. Я мало где был. Может, покажешь мне, что да как тут у вас?

– Ну, может...

– Тогда давай завтра в это же время здесь и встретимся?

– Посмотрим! – отвечает Бёрд. В действительности, он очень рад, что нашёл нового приятеля, но не признаётся в этом.

Мэтью возвращается домой, переваривая полученную информацию. Миллион мыслей роится в голове. Всё слишком запутано, сплошные загадки и недомолвки. Никто не говорит ему, что происходит. И больше всего его нервирует поведение Кэтти. Казалось бы, она единственный якорь, который держит его здесь. И её позиция попросту сбивает с толку. Да, чудеса Говарда поражают воображение. Хочется узнать всё. Все тайны Острова. И ведь сам уже сказал, что хочет остаться…

Мэт путается всё больше и больше.

Он сидит на веранде. День тянется долго и скучно. Удаётся даже немного вздремнуть прямо там. Он принципиально не разговаривает с Кэтти. По лицу видно, что ей тягостно даётся такое отношение. Однако она не делает попыток заговорить первой. Будто ждёт, пока Мэтью остынет. Складывается ощущение, что ей даже не сильно важно присутствие возлюбленного. Он гонит эти мысли прочь. Нет, уверен, что Кей любит его. Что нужен ей.

И всё же девушка явно поменялась за время разлуки. Внешне всё по-прежнему, но вот мировоззрение, отношение к жизни и характер претерпели изменения. Той страсти и трепета, что бывает после длительного расставания, хватило только на первый день. Кэтрин ведёт себя так, словно все прошедшие годы они были вместе, что всё оставалось хорошо, и они просто переехали вместе на Остров.

Мэт перебирает в голове варианты, как уговорить её вернуться в город. И ничего не может придумать, потому что совершенно не понимает, с чем имеет дело.

Солнце заваливается за горизонт. Он не двигается с места. На чёрном полотне теперь властвует невероятных размеров луна. Она в последней фазе и максимально близко к Земле.

Кэтрин предлагает ложиться спать, и Мэтью поддерживает идею, хотя прекрасно понимает, что ни один из них этой ночью не уснёт.

Не смотря на то, что предвкушение разгадки хотя бы одной тайны заставляет рассматривать все возможные и невозможные варианты развития событий, не даёт покоя пытливому уму, глаза Мэтью слипаются. Его разум погружается глубже в самое себя, и он как бы находится между сном и явью одновременно.

...Писателя будит малейший шорох. Кэтти встаёт с постели. Она быстро собирается, перед выходом из спальни оборачивается, смотрит на Мэта и уходит.

Несколько долгих минут спустя он выбирается из постели, хватает уже подготовленную одежду, торопливо одевается. Очень боится не успеть, но в тоже время нельзя, чтобы Кэтрин его увидела. С другой стороны, даже если он будет обнаружен, вряд ли это уже что-то изменит.

Выбежав наружу, Мэт осознаёт, что не знает точно, куда ему надо двигаться дальше. Тут он замечает группу людей, идущих в сторону джунглей. И ещё одну, и ещё. Надеется, что в скудном освещении никто не обратит внимания на чужака, примкнувшего к остальным. Постепенно вокруг собирается, по меньшей мере, человек сто пятьдесят. Сначала это пугает, но никто на него не смотрит. Мэтью сливается с толпой. Одет он так же, как и все, а в джунглях становится слишком темно, чтобы различить лицо.

Пульсация в висках сливается с шагами. Все двигаются куда-то вглубь леса, в самое сердце Острова. В какой-то момент писатель поражается, как местные ориентируются в однообразных зарослях и уверенно идут к цели. Удивительно то, что при таком количестве людей слышны только шорканье ног и редкий-редкий шёпот. Организованность просто поражает.

Наконец, впереди виднеется нечто. Деревья расступаются. Люди выходят на открытое пространство, освещённое луной. Она застывает чётко над центром озера. Свет её настолько ярок, а отражение в воде так его усиливает, что Мэт может разглядеть все детали.

Водоём небольшой, овальной формы. На противоположной стороне хорошо видно невысокий холм и пещеру. Вход невелик: примерно метра два вверх и вширь.

Народ разбредается по всей окружности озера, не занимая только полоску земли перед гротом. От берега до ближайших деревьев оказывается достаточно места, потому все стоят в несколько рядов, но так, чтобы не закрывать обзор друг другу. Мэтью находится во втором ряду за высоким мужчиной.

Все шорохи стихают в тот момент, когда появляется Говард и останавливается на самом краю озера. На нём белоснежная мантия, перевязанная у пояса. Не произнося ни слова, он делает несколько шагов вперёд. Босые стопы, вместо того, чтобы погрузиться по щиколотку, опираются о воду, будто о твёрдую землю. Он отталкивается и совсем немного подлетает вверх, чтобы только кончики пальцев ног касались водной глади. Мужчина парит к центру водоёма, оставляя за собой дорожку расходящихся мелких волн. Раскинув руки в стороны, чётко под луной, он взлетает ввысь, замирая чуть выше деревьев.

– Славный день!

Голос доносится до каждого с такой громкостью, будто говорящий стоит рядом. Однако Говард не кричит.

– Славный день! – отвечает ему толпа.

– Сегодня! Именно этой ночью я покажу вам чудо! Наш брат заслуженно примет свою награду. Возвысится. Переродится! А вскоре и каждый из вас!

На этих словах толпа ликует, кричит так громко, что птицы в округе испуганно разлетаются в разные стороны.

Говард направляет раскрытые ладони в сторону озёрной глади, что-то бормочет, но никому не слышно, что именно. Вода отползает от берега одновременно со всех сторон, дальше и дальше, стягивается к центру. Однако всё выглядит так, будто на дне есть отверстие, сточный жёлоб. Но это только кажется. На глазах озеро просто исчезает, в прямом смысле слова. Высушив котлован до последней капли, староста общины опускается вниз.

В землю вкопаны четыре столба. Видимо, в этом и заключалась «подготовка» к ритуалу. Они стоят таким образом, что, если протянуть верёвку, соединив каждый столб, получается ромб. Мэтью уверен, что это не совпадение.

– Родной мой, спускайся, я награжу тебя силой!

Откуда-то из толпы выходит тот самый мужчина, которого восхвалял Говард на общем ужине. Он осторожно, но спокойно спускается по крутому берегу в центр котлована, где несколько минут назад была масса воды. Теперь видно, что глубина его составляет примерно восемь-десять метров.

Мэтью становится не по себе. Страх и одновременно интерес к происходящему рождают совершенно новое, ранее незнакомое чувство.

Говард машет рукой, и четыре фигуры, скорее всего, женские, в таких же мантиях, как у него, спускаются вниз. Их головы скрыты капюшонами, и лиц не разглядеть. На шею мужчине надевают амулет, подобный оберегу, что висит над входом в каждый дом. Он поднимает руки. Отдельной верёвкой ему плотно перетягивают кисти, стопы и торс, привязывая к столбу.

Люди в мантиях неожиданно начинают торопливо сновать, распутывая остатки верёвки. Сначала кажется, что движения хаотичны, и они вот-вот врежутся друг в друга. Но как только они заканчивают, Мэтью понимает, что именно те сделали. Если посмотреть сверху, то получится ромб, переплетённый один в один, как всё тот же оберег.

Все помощники покидают место проведения ритуала.

Говард подходит к связанному. Прикасается к его лбу, проводя большим пальцем от виска до виска, шепчет что-то, оставляя на коже ярко-голубую полосу. Под ноги жертвы устанавливается нечто похожее на статуэтку из камня. Встав затем в центр получившейся из верёвок фигуры, он закрывает глаза, а губы его не смыкаются ни на секунду, медленно выдавая почти неразличимые слова на неизвестном языке.

И вновь его ноги отрываются от влажной поверхности. Очень плавно Говард взлетает, застывая теперь пониже. Его фразы становятся всё чётче, всё громче с каждым словом. И вдруг он срывается на крик:

– КАРТИДУЛАГНИА! МАРДОВИХОА! ГЭТФАХАН!

В этот момент статуэтка под ногами привязанного мужчины загорается блекло-голубым светом. В центре всего переплетения верёвок над ним вспыхивает огонь. Необычное синеватое пламя, ранее уже виденное Мэтью, увеличивается в размерах настолько, что охватывает всю конструкцию, включая человека у столба.

Мэт дрожит всем телом.

Но криков нет. Жертве совсем не больно. И верёвка не тлеет. А безобидный неосязаемый пламенный шар просто застывает в воздухе.

Вода неожиданно начинает сочиться прямо из-под земли, очень быстро возвращаясь на своё привычное место, заполняя котлован и хороня под собой связанного.

Огонь не тухнет. Парадоксально, но синее пламя горит под водой, отражаясь и преломляясь снизу так сильно, что освещает всех, кто собрался вокруг.

Губы Говарда замирают.

Пламя собирается под поверхностью озера, образовав небольшой сгусток. Говард протягивает руку, и горящий шар взлетает из-под воды прямо к нему. Огненный пульсар резко бьёт мужчину в грудь.

Мэт видит на его лице блаженство на грани экстаза. Вдруг обмякнув, расслабившись, староста деревни приземляется на поверхность воды, припав на колени. Он явно ослаб, хоть и ненадолго, но ослаб.

– Братья мои и сёстры! Близкие! Мы это сделали! У нас получилось!

Народ вокруг аплодирует, кто-то свистит, другой одобряюще кричит.

И больше ничего не происходит. С ужасом, постепенно переходящим в панику, писатель понимает, что они только что хладнокровно принесли человека в жертву непонятной силе! Все инстинкты цивилизованного индивида требуют бежать отсюда без оглядки! Но тут…

По спине Мэтью пробегает холодная дрожь.

Из зёва пещеры, прямо из непроницаемого мрака выходит тот самый мужчина, который только что был погребён на дне озера. Он выглядит здоровым и невредимым. С довольной и умиротворённой улыбкой.

– Иди ко мне! – повелевает Говард, поднимаясь на ноги.

И тот идёт! Робко и неуверенно, но всё же наступает на гладь озера. Не тонет, не проваливается, просто движется по поверхности воды к своему повелителю. А остановившись в центре, новоиспечённый адепт преклоняет голову перед Говардом.

– Некоторые из вас уже познали, что значит не болеть и быть счастливым. Что значит быть идеальным! Я уже трижды даровал вам ту силу и те умения, которыми сегодня наградил нашего брата. Он – четвёртый. Но я обещаю! Скоро каждый из вас станет совершенным! Каждый из вас обретёт бессмертие! А затем и все люди на всей планете! Вместе мы очистим Землю от грязи. Мы сменим вектор развития человечества. Мы создадим новое человечество!

Толпа неистово ликует, а Мэтью охватывает ужас.

С криками все одновременно бегут к Говарду, стекаясь к входу в пещеру, где тот стоит.

Мэт не выдерживает. Его мозг больше не может бороться с эмоциями. Он бросается в сторону леса, не заботясь, что его могут увидеть. Бежит сквозь заросли, не разбирая дороги, ломая ветви. Паника полностью поглощает слабый человеческий разум.

Что-то хлещет его по лицу. Пот заливает глаза, смешиваясь со слезами. Возможно, он кричит, но не слышит своего голоса. Несколько раз падает, оступившись, но тут же вскакивает и несётся дальше, ощущая, как сбившееся дыхание обжигает лёгкие и горло.

Сложно сказать, сколько времени проходит, когда он, обессиленный, выбирается из леса.

Глава 9. Когда-то

Когда-то…

Говард Кинг вышел из тропического леса.

Ветерок коснулся кожи, и ему стало хорошо от прохлады, которая пришла на смену удушливой духоте джунглей. Поверхность чистейшего озера у ног шла лёгкой рябью, разрушая идеальную зеркальность и заставляя её колыхаться по воле воздушной стихии.

Мужчина вдохнул глубоко-глубоко. Сладкий запах трав и ягод, растущих по берегу, казалось, оставался на губах – настолько был вкусный для городского жителя. Последние недели он был всё время один, но совершенно не ощущал дискомфорта. Ему нравилось одиночество: слишком устал от людей.

Говард с удовольствием потянулся, хрустнул позвонками и скинул тощую сумку. Присел на песок, жёлтый и мягкий, и вытянул ноги, касаясь воды. Ощутив свежесть, поднявшуюся по утомлённым конечностям до самой макушки, он лёг и стал смотреть на небо. Тень от деревьев накрывала его большим зонтом.

Так прошло время. Мужчина даже задремал. Открыв глаза, он не заметил никаких изменений, словно сама реальность здесь застыла навечно в своём райском виде. Не прошло и получаса, как резко стемнело. Потому пришлось торопливо собирать хворост для костра и устраиваться на ночлег. Через пятнадцать минут огонь уже обгладывал сухие ветки, большие листья были разложены вместо постели, и звёзды ярко освещали всё это сверху.

Кинг посидел ещё немного, глядя на оранжевые языки пламени. Он ни о чём не думал, ничего не чувствовал. Затем достал из сумки небольшой мешочек, развязал узел и начал выкладывать содержимое перед собой. В колыхании костра можно было различить маленькую стеклянную бутылочку, оплетённую какой-то тесьмой. Купил её за пару баксов у местных жителей. Ещё был свёрнутый кусок старого пергамента с изорванными и немного обугленными краями и уголками, как у древнего волшебного свитка. Раскрывать его не стал, потому что давно прочитал и помнил написанное. Необходимости в нём больше не было. Тут же были хороший походный нож и небольшая, но глубокая, мисочка с чем-то, похожим на пестик для растирки ингредиентов.

К слову, нож выглядел единственным новым предметом среди всего прочего, включая внешний облик мужчины. Взяв инструмент, Говард срезал ярко-алый сочный цветок местного растения, который не закрывался на ночь. Потому свой ночлег он именно здесь и обустроил – всё было прямо под рукой. На этом пятачке, на берегу островного озера, было очень тихо и спокойно. Всякая живность обходила водоём стороной. Наверное, здесь что-то такое росло, что отпугивало диких зверей. Вполне возможно, как раз этот красный цветок.

Кинг набрал в бутыль воды и вернулся обратно, сев спиной к костру. Теперь нужно было подождать. Любой здравомыслящий человек на его месте не поверил бы старым легендам, записанным на древнем клочке бумаги. Сказка на латыни говорила, как приготовить зелье для специального ритуала. А после необходимо было дождаться полной луны, чтобы она осветила камни вокруг водоёма.

Не прошло и получаса, как облака рассеялись и открыли яркий блестящий диск на небосводе. И тут же взору поражённого мужчины явилось чудо. Весь берег поодаль засверкал и засеребрился в лучах солнца, отражённого спутником Земли. Приглядевшись, он заметил, что камни поблёскивают голубым. Это было странно. Никогда в жизни Кинг не слышал о подобном геологическом явлении. Конечно, экспертом он не был, но…

Выходит, легенда не совсем врёт.

На ватных ногах добрался до приметных камней. Их было совсем немного, просто разбросанные мелкие осколки, потому и казалось, что усыпан весь берег. Однако нет, такие были только с этой стороны.

Поднял парочку и принёс к костру. Вздохнул. Затем попытался растереть их пестиком в примитивной ступке. К счастью, странные камни поддались. По структуре они напоминали песчаник или пористый гипс. Может, затвердевшая глина? Как бы то ни было, вскоре он уже просто помешивал блестящий голубоватый песок.

Потом вновь взял старый свиток, чтобы на всякий случай перепроверить запись рецепта. Удивительно, что знание латыни пригодилось ему, хотя казалось, что подобное увлечение в юности было лишь проявлением скуки! Конечно, он помнил азы, но и этого хватило вкупе со скудным словарным запасом, чтобы расшифровать древние каракули. И пусть от классической латыни, которую изучают сейчас студенты-медики и лингвисты, эти записи отличались достаточно сильно, но простой рецепт Говард осилил.

В бутылочку с озёрной водой он выдавил сок мясистого цветка, всего несколько капель, и насыпал немного голубоватого порошка. Плотно закрыл крышечку и хорошо взболтал. Миг, и вдруг весь напиток осветился яркими голубыми искрами, но сразу же потух.

В ночной прохладе он неожиданно вспотел, а в глазах на секунду потемнело. Больше не раздумывал. Открыл крышку и влил содержимое в глотку. Затем вновь отвернулся от огня и уставился на водную гладь. Целую минуту ничего не происходило.

И вдруг картинка в одно мгновение смазалась, будто под воздействием наркотика. Всё, что его окружало, раздвоилось, оставляя за собой яркий кометный хвост. Немногочисленные цвета – серебряной луны, тёмно-серого песчано-каменного берега, чернильного неба с бриллиантовыми вкраплениями и чёрно-оранжевого пламени – всё начало вертеться, смешиваться, бежать по кругу, будто бы он, великий Говард Кинг, стал центром Вселенной!

Мужчина попытался закрыть глаза, но ничего не вышло. Весь спектр красок пробивал веки и вливался прямо в воспалённый мозг, превращая разум в безумный водоворот ярких образов, где невозможно было различить воспоминания-картинки и отпечатавшиеся на зрачке реальные объекты. Его самого словно подбросило в воздух и крутило вокруг оси и вокруг планеты, и вот он уже мчится в неизведанное и размазывается в пространстве-времени, оставаясь одновременно везде. Казалось, что разум находился здесь и сейчас, а вот ноги – где-то далеко, глубоко внутри свежеформирующейся звезды на окраине галактики в самом начале зарождения Вселенной.

И вдруг – песок. Его вкус не спутаешь: он горький и хрустит на зубах. Говард попытался пошевелиться, но не вышло. Сконцентрировав все мысли на правой руке, он выбросил её перед собой. Затем проделал то же самое с левой. Усилием обеих рук удалось чуть-чуть подтянуть вперёд неподвижное тело. Мужчина с неимоверным трудом полз к источнику жизни.

Вода. Она ударила прямо в лицо и начала просачиваться в рот, в горло, в лёгкие. Кинг всё продолжал ползти и пить одновременно. Рывок. Глоток. Рывок! Глоток! Рывок…

В какой-то миг он понял, что теперь внутри не осталось ничего, только жидкость безымянного озера. Он есть озеро. Озеро есть он.

И свет померк.

***

Глаза его были открыты. Так продолжалось целую вечность. Абсолютная мрачная пустота плескалась вокруг, хотя всё это и было иллюзией. Никакого движения на самом деле не существовало. Ничего. И даже этих глаз не было. Просто мираж уставшего мозга и изношенного разума.

Вскоре всё прошло. Или началось. И в зеркалах души появилась тень мысли. Всего лишь отблеск. Однако отсюда, с этой размытой точки, и стартовало заполнение пустоты.

Спустя ещё какое-то время – неизвестно, как долго, потому что такого понятия в его мозгу пока не появилось – взгляд стал немного осмысленнее. Он будто бы формировался, фокусировался, приобретал плотность, отращивал мнимые ложноножки, чтобы было чем цепляться за объекты мира и заново познавать его.

Наконец, понял, что вокруг темно. Открыл глаза уже по-настоящему. Догадка подтвердилась. Однако в полнейшей темноте он различал все детали. Сродни кошачьему ночному зрению, только чётче. Грот. Да, тот самый, что был рядом с озером. Как понял? Просто узнал.

Кажется, он выпил зелье и вошёл в воду… Дальше последствия плохо помнил. Но вот само видение. Немыслимо! Просто невероятно! Всё было слишком реальным, чтобы не верить. Столько событий, столько людей и лиц. Шесть лет! Успев прожить целых шесть лет во сне на Острове, ему казалось теперь, что такое возвращение в настоящее уже само по себе невероятный сон. Всё смешалось, сон и явь переплелись парой сошедших с ума лент Мёбиуса, и Говард не понимал, где находится и какой сейчас снаружи год.

Очень долго он обдумывал всё, что видел. Постепенно, с каждой новой мыслью, заново чувствовал тело: оно возвращалось в реальность дюйм за дюймом. Одновременно с этим новые знания о мире неостановимым потоком, будто сквозь поры на коже, всасывались в кровь и шли прямиком в мозг. Теперь Говард ощущал весь Остров, будто бы стал его частью. Пока ещё не мог знать, что делает каждый из жителей в этот самый момент, куда идёт, с кем говорит, однако пройдёт совсем немного времени, и он будет контролировать всех! Достаточно простейшего мысленного усилия, чтобы управлять силами природы – правда, лишь в пределах этого клочка суши посреди беспокойного океана. Но ничего. Когда задуманное осуществится, весь мир ляжет под него! И тогда уже Говард Кинг будет диктовать свои правила. Абсолютная и беспредельная власть!

Да, он помнил видение чётко и ясно. Небольшое поселение, община, его люди, которые беспрекословно выполнят любое приказание. Нужно только показать пару фокусов. Хотя с новыми силами это не составит труда. Говард уже чувствовал, что любое его желание будет мгновенно реализовано: будь то левитация, огонь из рук и всё остальное, что только можно вообразить. Он даже понял, что в секундных порывах нужно сдерживаться, иначе можно навредить окружающим.

Первым этапом было превращение жителей Острова в верную и послушную паству. Самых полезных своих слуг он наделит необходимыми ему силами. Возвысит их.

«Красивое слово», решил Говард. «Возвышение. А сказки про Посвящение, идеальный мир и цельное доброе светлое общество они придумают себе сами. Только чуть-чуть направить…»

Параллельно с этим он будет отправлять последователей в самые большие города мира. Адептам новой секты так будет проще затеряться. Если в городе одновременно проживает больше миллиона человек, маленькая группка людей может стать совершенно невидимой.

«Нет, не секта. Мы – новая ступень эволюции. Я, именно Я, новый виток развития, сверхчеловек, пришедший в мир, чтобы направлять и править!»

Говард обвёл взглядом каменный закуток, в котором находился. Темнота его теперь совершенно не занимала, перестала иметь какой-либо смысл. И неведомые чудовища во мраке тоже не пугали. Мужчина чувствовал в себе силу. Больше не было никаких страхов, только ощущение собственного величия. Всемогущество. Казалось, стоит повести бровью, и откроется прямой путь на поверхность. Затем лёгкое усилие мысли, и он взлетит в воздух и дальше, в небо, вопреки законам физики и здравого смысла. Потому что теперь он сам – сам! – устанавливает правила и законы.

Говард засмеялся дико, неестественно.

«тише»

Подчинился. То был не голос, не слово, а что-то похожее на образ, приказ двигаться.

«иди»

И Говард подчинился вновь.

***

Картинка блекнет, сереет и исчезает.

Кусочек чужой памяти оставляет странный болезненный отпечаток. Голос кажется нереальным, но до одури пугающим.

И вновь возвращается родное, тёплое…

Тёплое?

Нет, продолжение кошмаров прошлого.

Полотно отдаёт прохладой раннего летнего утра на берегу городского пруда. Оно появляется из хаотичного волнения водной глади, которое словно пустили в обратную сторону. Волны не расходятся, а возвращаются обратно в точку.

Мэт читает: 2006 г. Июнь

Глава 10. 2019 год

Уже рассвет, но он совсем не замечает.

Та самая дорога, по которой писатель пришёл в посёлок, кажется бесконечной. Мэт бежит из последних сил. В бок словно воткнули нож. Рюкзак стучит по спине. Он едва успел взять его из дома Кэтти, обливаясь потом и думая, что его вот-вот настигнут. Паника.

Естественно, никто за его не преследует. Животный ужас и полнейшее непонимание происходящего гонят его прочь. Никому он не сдался, жалкий писатель цивилизованного мира. Но Мэтью всё равно боится. Этой ночью его маленький рациональный мирок оказался разбит на миллион осколков. И никакая логика не в силах собрать всё воедино. Он просто не может больше здесь оставаться.

Вот, наконец, добирается до памятного места, куда в самый первый день причалил катер Иши. Кажется, что это было много лет назад.

Пусто.

Мэт падает без сил прямо на песок. Всё. Теперь только ждать.

У него уходит целый час, чтобы хоть как-то собраться с мыслями. Он вспоминает, что не попрощался с Кэтти. Понимает, что бросает её вновь. Его трясёт.

Как он может так поступать? Сам же сказал, что больше никогда не оставит одну.

«Нужно просто успокоиться»

И потому он сидит и смотрит на океан, пока ватная голова не начинает слабо аккумулировать мысли и запускает процесс, отдалённо похожий на мышление.

Он не двигается долго-долго, уставившись в одну точку. Старается думать непредвзято. Получается плохо. Потихоньку выстраивает логическую цепочку из того, что знает, и пытается дать оценку.

Первое. Это не просто община. Жизнь в изоляции, общие верования, общее таинство и самый настоящий бог во плоти.

Второе. Это всё никакие не трюки. Если представление тем вечером ещё можно как-то подстроить, пусть и незаметно для Мэта, то трюки в доме Говарда – слишком реальны. Гипноз, НЛП, одурманивание? Слишком очевидно и неправдоподобно. Также невозможно одному человеку загипнотизировать такую толпу, или опоить наркотиками сразу всех. Даже если подсыпать что-то в пищу и воду, всегда найдутся такие зрители, кто не голоден.

А вчерашнее действо вообще не поддаётся логике. Полёт и огонь Мэт видел до этого. Но хождение по воде… А затем утонувший и восставший из мёртвых мужчина...

«Только чудо»

Очень страшная мысль. Именно из-за такой простой идеи он почти сходит с ума. Именно из-за этого все его принципы и рациональность простого современного человека вспыхивают и развеиваются по ветру. Его вера в здравый смысл, скептическое отношение ко всему сверхъестественному – ничего больше нет.

Третье. Если никто не умер, то нельзя однозначно считать подобный ритуал убийством или актом зла. Да и спокойствие мужчины говорит о том, что ему всё нравится. Как бы ни выглядело со стороны, но результат поражает воображение. Это действительно некое перерождение.

Четвёртое. Зачем им это нужно? Надежда на лучшую жизнь? Наверное, в этом новом состоянии есть свои плюсы. Но воспалённый разум Мэта просто не может их в полной мере осознать.

Пятое. Возможно, все слова Говарда – правда. Если он не шарлатан, то действительно знает что-то такое, что за гранью. И тогда он прав во всём.

Мэтью вспоминает свою прошлую жизнь, старается посмотреть со стороны. Всем на свете известно, что человечество несёт по большей части смерть и разрушения везде, куда ни сунется. Экология гибнет; мусор на дне Марианской впадины, хлам на орбите, тысячи истреблённых видов животных и растений.

Список можно продолжать долго.

Детская надежда и идеалистические взгляды писателя вдруг прорастают из-под всех наслоений косного восприятия мира. Эти слои крошатся и слезают с его разума, как корка грязи.

Такие рассуждения потихоньку приводят Мэта в чувство.

Иша не придёт. Он говорил про недельный срок, который ещё не прошёл. Однако и заставить себя вернуться обратно в посёлок Майерс не может. Потому продолжает всё также сидеть на песке и слушать плеск волн. Удивительно, но посторонние звуки возвращаются только после того, как он успокаивается.

Хочется есть и пить, но писатель гонит желания прочь. Вместо этого рисует в голове образ Кэтти. Ведь она всё знает. Не рассказала с самого начала, потому что не хотела напугать. Не понятно пока что, почему она остаётся на Острове. Неужели, настолько прониклась идеей новой жизни, что тоже хочет «переродиться»? Говорила, что ждала его всё это время. Верила в их встречу. Здесь должно быть что-то ещё. Он должен поговорить с ней!

Но Мэт так и не двигается с места. Ноги отказываются идти. Значит, он останется здесь до тех пор, пока не успокоится окончательно.

Вдруг замечает крохотную фигурку, идущую той же дорогой по направлению к нему. Мэтью прикладывает ладонь ко лбу, но различить, кто это, не может. С замиранием сердца ждёт.

Поначалу хочет спрятаться в одном из строений, что рядом. Не решается. В конце концов, после всех рассуждений, никто здесь не совершает зла. Наоборот, только помогают. Стоит ли всё-таки бояться местных?

Проходит полчаса. С огромным облегчением Мэт понимает, что к нему приближается, наверное, самый безобидный из всех, кто живёт на Острове.

Бёрд.

– Эй, мистер! – кричит тот ещё издалека.

Мэт молча машет в ответ, а когда мальчик приближается на достаточное для негромкого разговора расстояние, спрашивает:

– Бёрд, ты всё знал?

– О чём?

Мальчик останавливается метрах в пяти.

– Ну, о ритуале, о Говарде, о перерождении.

– Эх, мистер… Здесь все всё знают. – Мальчик вздыхает. – Потому и живут. Все до единого верят, что Говард сделает всех, э-эм, Возвышенными. Бессмертными.

– И ты?

– И я. – Бёрд спокойно смотрит писателю прямо в глаза. – Все, Мэтью.

Мэт садится на песок. Они слишком близко к воде, и приливные волны вдруг облизывают его ноги в кроссовках.

– Не понимаю.

– И не поймёшь. Пока не увидишь.

Парень поднимает глаза.

– Что? Что ты хочешь сказать?

Мальчик демонстративно указывает вглубь джунглей.

– Пойдём со мной. Я покажу. И расскажу. А там…сам решишь.

Он разворачивается и направляется в лес, а Мэт, секунду помедлив, следует за ним. Парнишка ведёт его вдоль запруды, прикрытой косой, на которой они находятся. Затем в какой-то момент Бёрд сворачивает на незаметную боковую тропку. Поначалу писатель ещё ориентируется в том, что они идут примерно на север, но после нескольких поворотов теряет чувство направления. Остаётся только довериться мальчишке.

На протяжении всего пути упругие ветки бьют Мэта по лицу, а колючки царапают голые ноги. Он то и дело цепляет паутину руками, смахивает с плеч насекомых и отплёвывается от мелкой мошки. Совершенно непривычный к подобным путешествиям, мужчина ругается в полголоса, надеясь только на то, что дорога будет недолгой.

Бёрд же только усмехается, когда изредка оборачивается и хитро поглядывает на мужчину. Он словно бы и не замечает всех неудобств пешей прогулки по густым тропическим лесам. А Мэт обливается по́том и поворачивается на каждый звук, который кажется ему странным.

Майерс старается сконцентрироваться и не потерять узкую спину мальчика из виду. Последнее, чего он хочет, это остаться одному посреди джунглей. Ещё вопрос, как он ночью умудрился выбраться из леса в полной темноте и не угодить в змеиное логово ногой и не сломать шею?

А когда терпение Мэта уже на пределе, Бёрд неожиданно произносит негромко:

– Почти на месте.

И действительно, буквально за следующим поворотом неширокой тропки они выходят на утоптанную поляну, которая оказывается чем-то вроде небольшой площади в крохотной деревеньке.

– Видишь, как быстро напрямик идти! А по дороге шли бы ещё.

Мэт пытается отдышаться и одновременно осмотреться. По аналогии с первым поселением дома здесь стоят недалеко от воды. Но пляж гораздо шире, а сама гавань – больше. Все жилища располагаются глубже в лесу, и разглядеть их со стороны океана почти невозможно. Наверное, только если подойти на катере максимально близко. Сами домики мало чем отличаются от уже виденных писателем. Правда, везде налёт запущенности. Если до этого он замечал, что местные в меру сил заботятся о своих жилищах, то здесь складывается ощущение, будто люди просто сложили руки и даже не ремонтируют ничего. Ветхие крыши, давно облупившаяся краска; кусты и трава плотно облепили стены многих строений.

Мэт застывает в недоумении.

– А где же все?

Бёрд обводит рукой поселение.

– Все здесь. Ты только выброси амулет. Он особо не действует, но мы...не подходим близко. Он делает…нехорошие ощущения. Мы чувствуем.

– Какой амулет?

– В рюкзаке.

Мэтью сбрасывает ношу и заглядывает внутрь. Среди скомканных вещей он и правда видит тот самый «ловец снов», который упорно примечает везде на Острове. Достаёт его с удивлением.

– Наверное, Кэтти положила. Зачем?

– Ну, он вроде как оберегает. От зла. И другого недоброго. Но мы ж не злые! На самом деле, только старики в это ещё верят. Мне вот всё равно. Могу зайти в любой дом! Просто…плотные не любят. Ну, какая-то сила в нём есть. Вон, и Говард использует. Положи вон туда, потом заберёшь.

Мэт, стараясь не задумываться, относит примитивную деревянную вещицу подальше в сторону и возвращается.

– Что дальше? – покорно спрашивает он.

Мэтью ощущает будто бы легчайшее дуновение, хотя ветра не наблюдается. По спине пробегает холодок.

Люди появляются со всех сторон. Они выходят из-за углов, деревьев, из дверных проёмов, кто-то просто выглядывает из окон. Некоторые просто появляются в стороне, как по волшебству. Впрочем, писатель привык к подобному. Но вот люди начинают подходить всё ближе и ближе, наступают стеной тел. Их много – они окружают мальчика и мужчину. Он понимает, что будет сложно вырваться, если что-то случится.

Человеческие фигуры обступают их и останавливаются. Мэтью волнуется. Хочет бежать, вырваться из кажущейся смертельной ловушки. Мелькает мысль: они хотят причинить ему боль! Он бросается в одну сторону, но тут же отшатывается, потому что никто не отступает. В другую – не отходят. Мэт замирает в центре людского скопления, чувствуя, как пульсируют виски́.

Прерывисто дышит. Решает, что будет драться до последнего…

Ничего. Они просто стоят и смотрят.

Тут он понимает, как глупо выглядит, и поднимает руки.

– Что ты делаешь? – удивлённо поворачивается к нему Бёрд.

– Что происходит? Почему они молчат? – Голос Мэта едва не срывается.

– Так ты же не спрашиваешь.

Мэт вдруг поникает. Осознаёт, что напряжение последних часов просто выбивает его из колеи и съедает последние нервы. Он и правда ведёт себя, как идиот, перед совершенно незнакомыми людьми.

– Здравствуйте! – как можно уверенней и громче говорит он. – Простите, что потревожил и заявился без приглашения.

– Ты же со мной, мистер.

– Чёрт! Бёрд, что мне надо говорить?

Один из мужчин выходит из толпы.

– Приветствую. К нам уже очень давно никто не приходил, потому мы немного растеряли гостеприимство. Простите, мистер?..

– Майерс. Мэтью Майерс. Это вы меня простите. Бёрд пригласил и я…

Мужчина поворачивается к мальчику. Хмурится, одновременно приподнимая бровь.

– А что? Это Мэт, он муж Кэт Суон. Ему нужно всё объяснить, а тут проще всего. Он писатель, и ничему не верит. Да он даже с Говардом говорил, и всё равно ведёт себя, как паникёр!

– Ладно, потом с тобой поговорим. Про наши обычаи, и зачем их нужно соблюдать. – Оборачиваясь вновь к Мэту, он становится вежливее. – Итак, мистер Майерс, что же именно вы хотели узнать?

– Э-эм, да, наверное, всё.

На протяжении разговора окружающие остаются на своих местах. Мэтью немного напрягает подобная обстановка.

– Тогда по порядку. Что это за место?

– Всё это поселение – место ожидания для тех, кто готов к Возвышению. Мы живём здесь пока Говард не сделает нас лучше, чем мы есть и можем быть.

– Знаете, это не объясняет ничего. Пустые слова. Давайте по факту.

– Так, прагматичный современный писатель, да? Хорошо. Я так понимаю, вы видели ритуал?

– Да, и это просто перевернуло мой мир. И сломало мозг.

– Так вот, это всё действительно реально. Человек тонет. Умирает. А затем – оживает. Это первая ступень, э, инициации, назовём так. После этого, став Посвящённым, он живёт тут до момента Возвышения. То есть, перехода на новый уровень, грубо говоря. Всё это делает Говард. Как вы видели, у него есть сила. И во время Возвышения он передаёт часть этой силы нам. Тогда человеческое существо перестаёт быть просто, ну, биологическим организмом. Становится совершеннее.

– Это такая награда, о которой говорил Говард, да?

– Ну, касательно того, Джека, не совсем. Он и правда большой молодец. Потому Говард сделал его сразу совершенным. Как и ещё троих до этого. Сразу дал часть своей силы, чтобы они ему помогали.

– Ага. То есть эти четверо теперь и по воде ходят, как он, и огонь пускают. Что ещё?

– Хм, честно говоря, сложно сказать. Наверное, всё знает только сам Говард.

– А почему вы сказали, что другие не приходят?

– Так не принято. Считается, что нам не о чем разговаривать друг с другом. Они не поймут нас, а мы их. Пока все вместе не станем Возвышенными. Или пока кто-то из них не станет Посвящённым, как мы. Тогда он придёт сюда, чтобы дождаться вместе момента Возвышения.

– Ясно…

Мэт опускает голову и, кажется, задумывается.

– Смит, он, по-моему, так и не понял, – вклинивается Бёрд.

– Ну, почему? Посвящённые, Возвышение, другая деревня. И говорить вам не о чем. Только ждать. Всё очевидно! – с сарказмом говорит писатель.

– Мэтью, вы поняли, что такое посвящение? – осторожно спрашивает Смит.

– Не очень, чёрт вас подери! У меня голова уже кругом идёт!

Вдруг Смит тянется к Мэту, однако вместо прикосновения, тот не чувствует ничего! Рука мужчины просто проходит сквозь тело писателя, совершенно не встретив сопротивления! Неощутимая призрачная конечность.

И тут весь окружающий мир как-то смазывается, растекается, как плавленый воск, и вокруг остаются только силуэты и лица. Мэт падает на колени. Нет больше красок и звуков; тропические запахи, ощущение песка и листьев под ногами – всё смешивается и отходит на второй план. А на переднем – не остаётся никаких мыслей.

– Мы бесплотны, мистер Майерс. Это и называется «Посвящение». Теперь ждём следующего этапа. Говард прав во всём, поверьте. Цивилизация зашла в тупик. И чтобы изменить мир, мы должны поменяться сами. Первый шаг мы, жители Острова, уже сделали. Остальные в большой деревне ждут своей очереди.

Мэт плачет. Всё. Теперь он окончательно верит. Все слова и чудеса – правда. Истина в последней инстанции. Только так, и никак иначе. Наконец, налёт социума в виде предрассудков и правил этикета сменяется кристально чистым восприятием действительности. Реальности, где есть место магии и мистике. Где по-настоящему можно возвыситься над самим собой, чтобы в итоге сделать мир чище и лучше.

Непонятно, сколько проходит времени, пока он не собирается с силами и не встаёт. Ловит фокус – обстановка не изменилась. Посвящённые призраки вокруг, рядом Смит и Бёрд, а в центре всего он сам. Мэтью Майерс, который верит.

Теперь он подмечает, как все они похожи. Ни цветом кожи, ни чертами лиц, ни признаками расы. Это нечто другое. Как дальние родственники, но без явных сходств. Их общность настолько неуловима глазом, но при этом так реальна, что ты неосознанно отличишь представителя Посвящённых от прочих людей. От простых смертных.

– Кхм. Так. Хорошо. А имена?

– Ну, считается, что у призраков нет имён. Пока мы можем только ходить по земле и воде. Никак не взаимодействуем с окружающими предметами. Единственное исключение, это вещи, которые когда-то нам принадлежали при жизни. Что-то очень личное. Их мы можем трогать. А имена нам не нужны. Вот когда возвысимся, тогда выберем новые. Имена, которые будут соответствовать статусу.

– Знаете, сложно поверить, что вам это нравится.

– Что именно? – слегка удивляется Смит.

– Что здесь может быть приятного: не иметь возможности прикоснуться к чему-либо? Только и остаётся, что ходить и смотреть, не в силах ничего сделать, никого обнять. И неизвестно, сколько ждать до следующего этапа. В чём здесь счастье?

– Я умирал. От СПИДа. Теперь болезни нет.

– А я была наркоманкой. А сейчас чиста. Никакой зависимости.

– И старость больше не помеха. Нет боли.

– А я был парализован.

– Боли нет.

– Нет боли!

Голоса раздаются со всех сторон. Мэт только сейчас осознаёт, что всё это – люди. И они по-настоящему счастливы! Приехавшие из разных городов, сбежавшие от проблем и ужасов неравного общества, вкусившие здесь чуда, а теперь наслаждающиеся новой жизнью. Пускай и с временными неудобствами.

Просто радостные люди.

– Видишь? Нам на самом деле хорошо. А стоит подождать совсем немного, и можно будет жить вечно.

Смит улыбается. И остальные тоже. И сам Мэтью улыбается им в ответ, потому что искренне рад за них. Мальчик Бёрд вдруг заливается смехом – звонким и светлым.

Отсмеявшись, Смит раскрывает Мэтью объятия, но не двигается с места.

– Я бы с радостью обнял тебя, Мэт. Но пока не могу.

– Знаешь, Смит. Я бы тоже. Ну, подождём!

И вновь смеётся.

– А хочешь, мы покажем тебе, что всё-таки умеем делать? Мы же не дикари.

– Конечно!

– Тогда идём. Эй, давайте к воде!

И они ведут писателя на пляж.

В такой момент, когда все немногочисленные жители в едином порыве движутся к воде, его сердце неожиданно начинает трепетать. Он наполняется светом и добром. Общая позитивная атмосфера сказывается на усталости нескольких последних дней, смывает её, очищая душу и сердце.

Перед ними расстилается безмолвный и спокойный океан. Ветра опять нет, и вода отражает свет солнца обратно в небо своей почти зеркальной поверхностью. Едва различимые волны толкаются о берег.

Люди, которые являются пока что лишь бледными тенями самих себя, выходят прямо на воду, совершенно не обращая внимания на смену опоры под ногами. Для них не существует разницы в плотности вещества. Глупые земные законы природы больше не властны над ними. Фигуры расходятся широким полукругом, чтобы всем хватило места. Хотя, казалось бы, чем они могут помешать друг другу?

И Мэтью подходит вплотную к воде вместе со всеми, но останавливается, когда намокают кроссовки. Только сейчас он сбрасывает странное оцепенение, что охватывает его. Поначалу просто молча смотрит на происходящее, но затем садится, наслаждаясь видом. Бёрд падает рядом.

Переход к танцу оказывается совершенно неуловимым. Вот отдельные Посвящённые стоят и почти не шевелятся, а в следующее мгновение они уже плавно скользят в стороны, тянутся руками к соседям, делают лёгкие движения ногами. И кажется, что все движутся по-разному, но, вместе с тем, так синхронно и слаженно.

Танец завораживает. Это не кино, и не театр – нечто совершенно иное. Все люди сливаются в одно целое, как будто сказочное, существо, сделанное из легчайших волн и неосязаемого ветра. Они не могут полноценно коснуться друг друга, местами руки и тела проходят сквозь, и общая картина приобретает сюрреалистичный вид. Мэтью не может оторвать взгляд.

Ему вдруг хочется присоединиться к ним и хотя бы попытаться ощутить то же самое. Каково это, стоять на водной глади, как на твёрдой земле? Наблюдать морских тварей и рыб, любоваться ими сверху вниз? Или пройти пешком прямо до континента?

Кто-то поёт. Сильный голос разносится над океаном и людьми и окутывает всех упоением миром и природой, рождая странный ритм. Странный и прекрасный.

– Он раньше был немым, – шепчет мальчик.

Мэт лишь качает головой. Всё походит на необычный светлый и добрый сон. Сидеть бы так до скончания мира…

– Мэтью? – Едва слышно.

– Да?

– Что ты решил?

Писатель поворачивается к мальчику и с удивлением видит на его лице волнение и страх. Бёрд закусывает губу и морщит лоб. Оказывается, он просто не хочет, чтобы Мэт уехал. Неужели так сильно успел привязаться к чужому мужчине, который тут всего лишь несколько дней?

Мэтью очень хочет обнять мальчишку, взъерошить волосы, но не может. Протягивает руку, и Бёрд дёргается, будто стесняется прикосновения. А затем сам тянется и пытается ухватить писателя за руку. Естественно, бесплотные пальцы проходят сквозь ладонь мужчины.

– Бёрди.

– Просто… – шмыгает носом мальчик. – Ну…

– Ты хочешь, чтобы я остался?

Тот только голову опускает. Наверное, он не может плакать в полном смысле слова. Призраки чувствуют душевные терзания, но вряд ли способны пустить слезу.

И вот здесь разум Мэта настигает ещё один удар. Пожалуй, самый острый и жуткий, разрывающий мякоть мозга на куски. Дыхание сбивается. Глаза широко распахиваются, не в силах сдержать рвущийся из груди стон.

Перед ним встаёт картина Посвящения Бёрда. Непередаваемый ужас одинокого ребёнка, привязанного к влажному столбу, по щиколотку в мутной грязи озёрного дна. А вокруг, по берегу, выстроились взрослые. Молчаливые фигуры. И никто не утешит, не обнимет маленького мальчика. Совсем один перед смертью. Потому что, чтобы ни говорили эти счастливые люди, выплясывающие сейчас в едином порыве, все они, как один, испытывали страх.

Предсмертный страх – страшнейший удар, который может достаться человеку. Особенно, когда ты медленно погружаешься в холодную воду, а она смыкается над твоей головой. Кислород выжигает лёгкие, уши сдавливает прессом, разум мечется в истерике, дёргая за туго связанные конечности.

Ты рвёшься и рвёшься, не в силах выпутаться.

Руки и ноги холодеют, а мозг, наоборот, закипает, пытаясь спасти тело.

Челюсть крепко сжата, чтобы не впустить обманчивую жидкость внутрь тела.

Нет!

Боже, не надо!

Кажется, что всё обман.

Холодно.

И ничего не ждёт тебя там…

Нет…

Тебя обманули. И просто утопили.

Не надо…

И становится темно.

Мэт по-настоящему пытается схватить Бёрда за плечи, хочет прижать к себе. Пустота. Ловит сам себя.

Но главное – мальчик наблюдает этот порыв, видит движение Мэта и на самом деле начинает плакать!

– Бёрд, ты плачешь! – говорит писатель сам с глазами на мокром месте.

– Да. Выходит, могу. – Выражение страха сменяется облегчением, и улыбка озаряет его лицо.

– Малыш…я хочу остаться. Но…

Бёрд качает головой. Вновь хлюпает носом.

– Ничего. Я понимаю. Дело ведь не в Кэтти. Или мальчишке-сироте. Я всё понимаю. Быть взрослым это постоянная борьба с самим собой. Со своими предрассудками. И когда вот так ломают твой взрослый мир всякими чудесами… Это тяжело.

– Да, малыш. Но я могу сказать с уверенностью, что люблю этот Остров. И вы все мне нравитесь. И Кэтти... Я искал её слишком долго, чтобы вот так просто бросить. Я люблю её больше жизни. Как бы банально не звучало. Мне...просто нужно подумать.

– Ты можешь остаться у меня, если хочешь. Ну, если не готов ещё к ней идти.

– У тебя?

– Да. У меня есть своё жилище. Ну, это так, просто. Чтобы чувствовать, что ты ещё здесь и существуешь. Там, конечно, не убрано, но кровать есть!

Майерс поражается, как странно переплелись в мальчишке детская непосредственность и неопытность с совершенно взрослыми мыслями и рассуждениями.

Они сидят так до самого заката, наблюдая за танцующими без устали людьми. Мэт понимает, что, с одной стороны, это нечто сродни эйфории. Избавиться от всего, что слишком крепко привязывало тебя к земле и проблемам. Забыть о хрупком и несовершенном теле, забыть о боли. Радоваться каждому новому рассвету, узнавая мир заново.

Бёрд рассказывает ему, что они видят окружающее не так, как люди. Он не может подобрать правильных слов, но Мэт кивает. Потом спросит у Говарда. Если будет возможность.

Удивительно, но голода и жажды он больше не ощущает.

Когда появляются первые звёзды, чарующий и казавшийся бесконечным танец призраков плавно завершается, незаметно сходя на нет. Они подтягиваются к берегу, и Смит говорит, что пора по домам.

У Мэта мелькает какая-то мысль, что-то его будто бы смущает. Но он не успевает поймать её и выбрасывает из головы.

Дом Бёрда такой же ветхий, как у всех. Старая кровать заправлена пыльным одеялом. Пол скрипит. Ставен на окнах нет. Однако когда писатель укладывается на ночлег, подложив под голову рюкзак, то ощущает небывалое спокойствие.

Словно и не было всех нервных потрясений последних двух дней.

Засыпая, он не чувствует ни страха, ни дискомфорта. Только покой. Словно весь мир, наконец-то, встал на место.

Глава 11. 2006 год. Июнь

В пятнадцать лет Мэтью написал первый рассказ «Бродячий кот». Короткая история от лица бездомного животного, которого бросили хозяева. Они уехали в новый дом, где не было места для питомца. Прощаться не стали. История, по мнению автора, вышла неказистой, но достаточно трогательной. Естественно, отправлять никуда не стал, считая текст шлаком.

В семнадцать Мэт поступил в университет на филологический факультет. Сам попал на место со стипендией. Конечно, Эмма уговаривала его поступать вместе на что-нибудь, связанное с дизайнерской индустрией. Однако он слишком много натерпелся в жизни из-за своих «художественных предпочтений». Тяга к рисованию ушла. Правда, не до конца. Скорее, умение и желание изобразить нечто линиями красок и набросками карандаша затаились в глубине сознания, изредка выливаясь в отдельные работы. Из детства у него осталось ровно три картины.

Затем у Эммы родилась идея пойти учиться на доктора. Этой мыслью она болела даже сильнее. Приличный медицинский институт находился на другом конце страны, и был отличный шанс навсегда оставить их пригород. Мэт отметил странное поведение подруги и вновь отказался.

Литература, вот, что по-настоящему вскружило голову парню. Точные науки давались слишком просто, но не вызывали интереса. Потому и появилась мысль о филфаке.

Эмма поняла. Она была необыкновенной и единственной в его жизни и юности – подругой и близким человеком. Настоящим другом. Эмма одна заменила всех приятелей после того случая семь лет назад. Парень стал замкнутым и необщительным, держался в стороне от одноклассников. Каким-то мистическим образом Филипп и компания не стали распространяться о случившемся. Наверное, понимали, как сильно им влетит за подобную выходку.

Правда, Мэтью от этого было не легче. До того самого дня, когда к нему за обедом подошла Эмма Стюарт и предложила вместе поесть ванильного мороженого после уроков. В волосах у неё была любимая красная резинка с ромашкой, на тыльной стороне ладони – мелкие царапины.

Так, рука об руку, они прошли всю школу. Нежная дружба не переходила определённой грани, даже когда ребята стали старше. Глупая подростковая любовь не коснулась их. Глядя на парочки вокруг, Мэт и Эмма только крепче держались друг друга.

– Мэт, мороженое!

Эмма склонилась над ним, загородив солнце.

Он сидел на берегу того самого озера неподалёку от родительского дома.

– Давай, ты обещал. А сам опять что-то пишешь!

Мэтью неохотно отвлёкся от наброска очередного рассказа с обилием речевых оборотов и максимальным числом неологизмов, как и задал профессор. Плюс к этому: полноценный разбор текста. Парень очень старался. Эта история должна получится, чтобы у седого хрыча-препода усы встопорщились!

– Я хочу наше любимое!

– Наше? А как же клубнично-черничный микс?

– Когда это я говорила, что люблю такое?

– Двадцать пятого декабря. В девяносто девятом. В тот же день сильнейший ураган «Лотар» обрушился на Францию, Германию, Швейцарию и Великобританию. – Он приподнял бровь.

– Эх, ты, литератор, вечно выдумываешь. Пойдём!

Пересекая Студенческий сквер, тот самый, что располагался недалеко от дома родителей Мэта, Эмма спросила:

– Ты вот сказал про ураган. Как считаешь, за что на человечество обрушиваются несчастья?

– Какие? Ураганы?

Они ели мороженое, каждый своё. Эмма – ванильное, и исключений не бывало. Мэт предпочитал фруктовое с цукатами.

– Ураганы, оползни, взрывы газа и аварии на всяких там станциях. Представь, сколько смертей! И так из года в год.

– Кстати, семнадцатого февраля случился оползень на Филиппинах, в провинции Южный Лейте. Погибло больше тысячи человек.

– Вот! А я и не слышала. За что все эти ужасы? Неужели человечество обречено? Сколько нам ещё всего стерпеть?

– Знаешь, Эмма, мы тут в достаточной безопасности. И на нас ничего такого не сваливается.

– Не забывай про теракты. Это тоже очень страшно. Будто…будто кто-то там, наверху, – свободной от мороженого рукой Эмма указала на небо, – смотрит и решает, когда наслать очередную беду. Будто в мире и так мало зла.

Согласно данным Госдепартамента, за весь 2005 год случилось 11.153 теракта. В общей сложности 14.618 погибших.

– Мне иногда видится...ну, может, во сне? Нет, скорее где-то на грани сна и яви. Вижу огромные весы. На одной чаше добро, а на другой – зло. Когда одна из чаш перевешивает, неизвестный судья посылает в мир противоположное. Зло. Добро. И посылает наугад, просто вниз. И оно само так падает, падает, падает… Валится прямо на головы беспечных людей…

В 2002, тринадцатого ноября, в Бискайском заливе танкер «Престиж» попал в шторм и получил пробоину длиной в тридцать пять метров. В море попало более семидесяти миллионов литров нефти.

– И такое ощущение, будто это добро, которое никто почему-то не видит, оно проходит мимо. А вот зло, которого почему-то не хватает в мире, вечно валится прямо нам на головы. И непонятно, когда же мы успели столько добрых дел натворить, чтобы в последние годы только и лилась эта грязь.

В период с шестидесятого года Аральское озеро уже потеряло тысячу кубических километров воды, и его размер составляет теперь менее десяти процентов от изначального.

Эмма резко остановилась.

– Ты меня вообще слушал? Эй, Мэт?

Он мысленно оборачивается, глядя на самого себя со стороны. И правда, не произнёс ни слова. Все упомянутые факты просто пронеслись в голове. А думал, что отвечает ей.

– Конечно. Я всегда слушаю. – Он улыбнулся. – Повторить?

Она покачала головой, и они пошли дальше.

Ещё раз прокрутив её слова, Мэт отчего-то не удивился, что к нему давным-давно пришёл точно такой же образ: Вселенские Весы, судья, равновесие. Ему было приятно, насколько они одинаково думали с Эммой, несмотря на расстояние, разделявшее их в последнее время.

– Ты не ответил.

– Мне кажется, что просто ответить тут нельзя. Неправильно. То есть, взять и сказать, что люди заслужили.

– Другими словами, ты веришь в человечество?

Сердце Мэтью пропустило удар. Показалось, будто такой вопрос когда-нибудь будет очень и очень важен. Или нет? Возможно, всё это игра воображения.

– Я хочу верить в людей. Правда, хочу. И я знаю даже несколько приятных личностей.

– У тебя, что, есть кто-то, кроме меня?! – притворно возмутилась Эмма.

– Я должен признаться… – зловеще тихо проговорил Мэт. – Я вижу… Я вижу других людей!

Они рассмеялись. Смех отразился от пустынных улиц пригорода, от тротуаров и асфальта, стен и окон домов. Их район каждое лето становился пустынным, будто время в нём никогда и не начинало свой бег, будто оно застыло на веки. Ребята продолжали бесцельно идти и болтать.

– Кстати, о приятном. Помнишь Эмбер? Ту, кривозубую со школы?

– Угу, – ответил Мэт.

В действительности его не трогало упоминание ни одного из тех имён. Почти. Крохотный червячок ненависти копошился глубоко внутри. И Мэтью подсознательно очень боялся, что когда-нибудь этот маленький червячок превратится в куколку, обрастёт коконом, чтобы в итоге переродиться…во что?

Он не хотел даже думать об этом.

– В общем, Эмбер беременна! Второй раз!

Мэт только пожал плечами. Неудивительно, чем всё закончилось. Слухи о её нездоровом интересе к мальчикам ходили ещё в шестом классе. Он был уверен, что дело тут в родителях. Именно они (безразличием, грубостью, запретами, глупостью?) подтолкнули дочь к беспорядочным половым связям. Точнее, отец подтолкнул. Матери у Эмбер не было с раннего детства. Папа – беспробудно пил все эти годы. Если подумать, закономерный итог.

Впервые за долгое время внутренние весы справедливости Мэта покачнулись в его сторону.

– Тебе настолько не интересно? – удивилась Эмма.

– Нет, я просто ждал чего-то подобного. Всё очевидно, на мой взгляд.

– Это так ты веришь в людей! – улыбнулась девушка.

– В людей – верю.

– Тогда вот ещё про «животных». Филипп отправился в психушку! Его арестовали в городе, в торговом центре. Он был под кайфом, вообще ничего не соображал, кидался на посетителей. А уже в участке убил сокамерника. – Она чуть понизила голос. – Говорят, кричал что-то бессвязное, настолько двинулся. А потом вцепился зубами в горло мужику, ну, и вырвал кусок мяса! – Сделала паузу и добавила: – Придурок больной.

– Тоже закономерно. Уверен, критическое давление со стороны родителей. Его слишком нагружали. Секции, занятия, спорт – он же кикбоксингом занимался? – и постоянный прессинг. Будь лучше, веди себя хорошо, лучше, лучше, лучше. Ещё лучше. Он ведь прогуливать стал всю эту байду ещё в пятом классе. Врал предкам. Расслаблялся наркотой. Ну, и круг общения был соответствующий. А может, просто врождённая шизофрения на почве употребления матерью стероидов. Она же атлетикой занималась? Вот. Его лепили-лепили, растили-растили, а поговорить по душам забывали.

В действительности, он не произнёс ничего из этого вслух после слова «закономерно».

Эмма внимательно посмотрела на парня, но ничего не сказала.

Про Дэна – последнего из той банды малолетних отморозков – спрашивать не хотелось. Мэта совершенно не волновали предпосылки девиантного поведения отдельного индивида. Пусть тот и портил ему жизнь когда-то давно.

– Дэн умер, – сказала Эмма негромко. – Покончил с собой. Говорят, в детстве на его глазах умерла бабушка. И как-то это слишком сильно повлияло. Вот и…не выдержал в итоге. В предсмертной записке так и написал: «Виновата чёртова бабка».

В плане таких подробностей, как содержание записки самоубийцы, Мэтью верил Эмме. У неё была возможность узнать.

Дальше молчали.

Они расстались ближе к вечеру. После бесконечных разговоров, ещё одной порции ванильного мороженого, обмена новостями, мыслями, мечтами. Мэт любил такие дни, потому ждал их всем сердцем. И вспоминал с особой теплотой.

Последние полгода он посещал подготовительные курсы для поступления в университет. Эмма занималась тем же. Вдобавок приближались выпускные экзамены в школе. Однако они совершенно не боялись. Просто времени друг для друга было всё меньше.

Оба понимали, что это лето могло стать для них последним. И потому ловили и крепко держали каждый день и каждый момент, проведённый вместе. Университет Эммы находился очень далеко – как будто на другой планете. И менять своё решение она не собиралась. Мэтью прекрасно понимал, что у неё есть какие-то свои причины бежать из их пригорода подальше, только вот она ни разу об этом не говорила. Даже ему.

Мэт не огорчался. Просто наслаждался тем, что она рядом.

– Ну, что, до завтра?

Вместо ответа Эмма вдруг распахнула объятия и крепко схватила Мэта, прижала к себе и молчала, дыша теплом в самое ухо.

***

Однако на следующий день они не увиделись. И через день, и через два. Эмма пропала. Не выходила на связь. Он звонил и отправлял сообщения. Не находил себе места. Правда, и в полицию заявлять не стал. Её отец сам был полицейским (белый, рост: 190, вес: 95, номер пистолета: 738903), и если бы что-то случилось, то Майерсам он позвонил бы в первую очередь. Потому что Мэтью, судя по всему, являлся последним, кто видел её. Но было тихо. И Мэт пытался держать себя в руках.

Серые сутки шли друг за другом. На третий день он не мог уснуть. Ночь была глухая и молчаливая, без луны и звёзд.

Глядя в потолок, думал, что делать дальше. Эмма не могла просто его игнорировать.

Раздался выстрел. Это сигнал о сообщении на телефоне.

«Наше место. Прямо сейчас. Жду. ОЧЕНЬ СРОЧНО»

Он не стал раздумывать. Очень тихо оделся и на цыпочках спустился на первый этаж. Прокрался к входной двери. За три шага до цели замер. В миг волнения как всегда вспотели ладони. Главное, чтобы родители не проснулись. Хорошо хоть Лена уже два года как обитала в колледже и не являлась домой раньше июля.

Вытер лоб, слушая, как громко тикают часы в далёкой кухне. Аккуратно приоткрыл дверь. Ни единого скрипа. Отец всегда следил за такими мелочами в доме.

Всё, выбрался. Стараясь держаться в тенях, пересёк улицу и дальше уже пошёл, не скрываясь. Он вдруг начал ужасно волноваться. Слишком всё плохо складывалось. Отсутствие Эммы три дня, и затем неожиданное сообщение посреди ночи.

Через несколько минут достиг цели. «Их» место было рядом. Достал телефон и стал подсвечивать путь. Именно там они встретились пару дней назад. Маленький пятачок свободной земли, окружённый густым кустарником таким образом, что его не было видно ни с какой стороны. Он располагался на берегу того самого небольшого озера недалеко от дома Майерсов. Там, где Мэт когда-то столкнулся с Дэном и Филиппом.

Обходишь водоём по берегу на другую сторону и останавливаешься у четвёртого дерева. Затем наугад шагаешь влево прямо в высокую траву. И вот оно. Если сидеть достаточно тихо, то можно остаться совершенно незамеченным.

Только упав на траву, он облегчённо выдохнул. Кажется, что не дышал всю дорогу. А Эмма будто и не заметила ничего. Она сидела и курила. Смотрела в одну точку.

– Всё в порядке, Эм? Что случилось?

Подобная встреча была настолько невероятным событием для них обоих, что Мэт даже не сразу заметил сигарету в её пальцах. По щеке Эммы скатилась одинокая слезинка, которую едва можно было разглядеть.

– Я убью его, – тихо проговорила она. – Обязательно убью.

Сделала глубокую затяжку.

– Эм, ты куришь? – как-то невпопад спросил парень.

– Говорят, помогает успокоиться. – Ещё один глубокий вдох. – Враньё.

– Рассказывай. По порядку.

Стало вдруг страшно. Сама девушка сидела, не говоря ни слова, слегка покачивалась, будто пьяная. А возможно, ему так просто казалось. Если Эмме необходимо посидеть в тишине, чтобы успокоиться, то он даст ей время.

Однако она сама вскоре нарушила молчание:

– Он. Сделал. Это. Опять.

Глубоко затянулась, кашлянула и неожиданно захлюпала носом.

– Мэт, обними меня. Пожалуйста.

Сигарета тлела в её тонких музыкальных пальцах. Юноша постарался как можно аккуратнее положить руку ей на плечо, но заметил, что сам дрожит. А Эмма вдруг обхватила его за шею и ткнулась носом в плечо. Сквозь рыдания пыталась что-то сказать, но уловить мысль было сложно.

– Э-э… Эмма… Ну, что такое?

Подобное поведение девушки совершенно выбило Мэта из колеи. Для неё было дикостью плакать, лезть с объятиями. Эмма Стюарт была самым рассудительным человеком из всех его немногочисленных знакомых – она всегда контролировала эмоции, следила за словами и жестами. Конечно, когда они оставались вдвоём, могла позволить себе расслабиться. Но не настолько.

– Он…он опять трогал меня…и даже больше…

Мэтью не сразу уловил смысл фразы. Просто не мог до конца осознать её слова.

– Ты говоришь о…

– Да, мой папаша. Он называет это «научить жизни». Так «воспитывает». Только так и умеет! Воспитатель хренов!

Последние слова она вдруг выкрикнула так, что парень дёрнулся и отстранился. Только сейчас обратил внимание на то, что её левая рука вся перебинтована.

– Я убью его! Убью! Тварь поганая!

И тут Мэт совершил второй несвойственный его натуре поступок, после ночного побега из дома.

Он ударил Эмму.

Та замерла. Слёзы мгновенно высохли. Глаза начали наполняться разумом. Через секунду она уже хмурилась и лихорадочно пыталась зажечь ещё сигарету. Наконец, справилась, глубоко затянулась, выдохнула почти ему в лицо. Оба закашляли.

– Теперь давай по порядку.

На секунду задумалась, ещё раз затянулась, но теперь нормально, и начала.

***

Страх, действуя, как предохранитель, заставляет людей не только спасать свою жизнь. Ещё он вынуждает сломленную один раз психику замирать в панике. Это самый плохой вариант. Когда ты не можешь пошевелиться, чтобы убежать, или вырваться, или рвать ногтями и зубами того, кто может причинить тебе боль. Вот тут страх – твой худший враг. Потому что любую боль можно перебороть и забыть. Животный ужас – незабываем.

Эмма Стюарт прекрасно осознавала, что её первейший и главный источник боязни, это отец. Дин Стюарт, полицейский высшей категории, прекрасный офицер, блюститель порядка и человек, готовый помочь ближнему, войдя в дом, менялся на глазах, стоило ему снять форменный китель.

Девушка понимала, что всё изменила смерть матери. А чуть позже осознала, что не сама смерть, а период болезни. Она заметила, как ухудшались отношения родителей, когда пришли результаты анализов. Да, умненькая не по годам девочка увидела грядущие перемены в доме ещё до того, как они сами вышли на более «официальный уровень».

Наступила звенящая тишина. В какой-то момент все перестали разговаривать друг с другом. Лишь изредка бывало, что кто-то из старших обращался к Эмме.

«Отнеси матери лекарство. И живо иди в свою комнату!»

«Молчи, милая, и не задавай лишних вопросов».

«Ты такая же, как твоя мать!»

«Погуляй сегодня подольше, пожалуйста. Не зли папу».

Она знала, что, как только выйдет за порог, родители будут ругаться. Ссоры случались и вполголоса, когда Эмма ложилась спать. Было странно и неприятно слушать их.

Так продолжалось, пока у мамы не закончились силы. Она угасала на глазах. Удивительно, но отцу, будто бы, было всё равно. Даже спокойнее стал, меньше кричал. Постоянно хмурился и пил, когда возвращался с работы. С дочерью почти не разговаривал. Или цедил сквозь зубы, чтобы шла в школу и не бесила его своим присутствием.

Затем они остались вдвоём.

Эмма не ходила в школу больше недели, потому что папа всё время был пьян, а в школе, видимо, решили дать семье Стюарт время оправиться от горя.

Возможно, некоторая эмоциональная ограниченность из-за того, что девочка наблюдала столько семейной драмы, не позволила ей как следует осознать боль утраты. Она понимала головой, что это неправильно, но поделать ничего не могла. В конце концов, её мать не была святой, о чём Эмма узнала гораздо позже. Наблюдательная малышка слишком рано начала понимать людей. Потому и не плакала на похоронах.

Потом в школе она заметила, что Мэтью Майерс постоянно один. Садится за отдельный стол, вечно хмурится и думает о чём-то своём, не играет со всеми вместе на перемене. И поняла, что им, изгоям, следует держаться друг друга.

Именно так рассуждала умненькая не по годам Эмма, думала, что она какая-то не такая из-за того, что у неё больше нет матери.

Их связало ванильное мороженое. Хотя он чаще выбирал фруктовое с цукатами. Гадость какая!

Отстранённость отца в отношении дочери после похорон научила девочку самостоятельности. Через год такого сожительства можно было сказать, что она оказалась способна жить совсем одна в столь юном возрасте и не испытывала никаких трудностей. Если, конечно, исключить финансовую составляющую.

А ещё через год пьяный отец вдруг позвал её к себе в комнату. Эмма как раз готовила ужин – поставила кипятиться воду для спагетти.

– Иду! – крикнула в ответ, но не стала торопиться.

Помедлила, пока вот-вот засвистит чайник, и выключила под ним газ. Затем неторопливо, словно что-то предчувствуя, отправилась к папе. Она волновалась, хотя ничем не могла его разозлить. Они даже не столкнулись ни разу за день. Когда девочка вернулась из школы, Дин Стюарт уже был изрядно нетрезв. Каждый раз в такой момент он включал жуткую музыку, Мэнсона, расслаблялся на кровати и потягивал что-нибудь крепкое.

– Подойди, – пьяно сказал он.

Эмма подчинилась. Малышка тогда ещё совершенно не боялась человека, которого знала всю жизнь. Родной дом и люди, живущие под одной крышей, согласно детскому и глубоко укоренившемуся верованию, всегда защитят от любой напасти, и никто не причинит тебе вреда.

Офицер Стюарт вдруг сел на кровати и схватил её за подбородок.

Офицер Стюарт долго смотрел ей в лицо.

Офицер Стюарт медленно провёл второй рукой от её плеча вниз, погладил ягодицу и бедро и оставил на талии.

И даже тогда маленькая Эмма не боялась, видимо, не осознавая до конца, что происходит. Но когда вдруг взревели последние тяжёлые и скрипучие аккорды «The Love Song», а рука офицера Стюарта потянулась и начала приспускать трусики девочки, она вскрикнула.

– Fuck you-u… – прорычал демон из динамиков.

Малышка рванулась прочь, но длинные руки взрослого мужчины перехватили её тонкое горло раньше, сдавили мёртвой хваткой, притянули к себе.

– Я могу сделать с тобой всё, что захочу, – прохрипел Дин прямо в ухо Эммы. От него воняло алкоголем и сигаретами до тошноты. – Я твой отец по закону. Имею право. И я научу тебя жизни.

Впился глазами – в глаза. И вдруг в них что-то такое мелькнуло. Он расслабился и отпустил. Эмма пошатнулась от неожиданности, но удержалась на ногах.

– Беги давай. Я потом с тобой разберусь, тварь.

Она рванула наверх, в комнату. Заперлась изнутри. Подвинула стул. Забралась под кровать. Увидела синяки на руках. Уткнулась в ладони и разрыдалась. Услышала, что внизу музыка стала громче.

Yesterday I was dirty,

Wanted to be pretty.

I know now that I’m forever dirt!

Только в тот момент она, наконец, испугалась, потому что не знала, что может случиться, но догадывалась. Слишком развитая не по годам Эмма Стюарт почти понимала, что будет дальше.

Через две недели ситуация повторилась. Возможно, девочку спасало то, что она не верила до конца. Нет, папа ведь не способен был на подобную мерзость!

Она безропотно подошла к сидящему на кровати пьяному Дину. И он вновь прикоснулся к ней. И опять в последний момент сдержался и прогнал, толкнув больно в спину.

Эмма не верила в самое страшное, и потому молчала. О нарастающей в доме Стюартов угрозе детскому здоровью, психическому и физическому, не знала ни единая душа.

Всё случилось одним вечером спустя ещё какое-то время.

– Эмма!

Она не хотела выходить из комнаты. Сидела, замотанная в одеяло, и пыталась закрыть уши руками. Страшнее становилось от того, что отец мог сам ворваться в любую минуту, если потеряет терпение. Пару дней назад он вырвал замок на двери в её комнату, пока девочка была в школе. Скорее всего, готовился заранее.

– Тут у меня Царапка! – Голос выдавал крайнюю степень опьянения офицера Стюарта. – Он хочет тебе что-то сказать!

Её затрясло. Любимый плюшевый медвежонок, как неожиданно показалось Эмме, издал громкий писк где-то внизу. Да, в спальне отца. И ещё раз. А потом он пропищал особенно громко и умолк. Она понимала, что этого не могло быть, но поделать с собой ничего не могла. Детская фантазия сыграла с ней злую шутку. Самую злую в жизни.

– Эмма! Царапка не может больше ждать!

В какой-то момент мозг отключился, и она осознала себя стоящей в дверях комнаты отца. Приблизилась на ватных ногах.

– Ты же не хочешь, чтобы он пострадал? – глумливо и пьяно сказал Стюарт. – Хорошо… Тогда запри дверь и вернись. Так. Стань сюда. Угу. Да-а… Снимай. Да, всё. М-м-м… К чёрту эту дрянь! – Мягкая игрушка полетела в сторону. – Вот так…

Песня была подобрана не случайно. Он накручивал себя. И заранее убрал замок с её двери. А подаренный год назад лохматый медвежонок оказался только первым шагом к контролю над ней. Дин всё планировал заранее.

Sweet dreams are made of this.

Who am I to disagree?

– Да. Я научу тебя жизни! – Он ударил её ладонью по лицу. – Чтобы не стала такой, как твоя мамаша!

Some of them want to use you,

Some of them want to get used by you

– Ближе!

…Той же ночью Эмма хотела сбежать. Уже после всего, когда он захрапел, а она с горящим от пощёчин лицом закрылась в ванной и рыдала. Девочка почти до крови соскребла с себя весь ужас, оделась и попыталась уйти навсегда.

Бродила всю ночь одна по улицам пригорода, не встретив ни единой живой души. Не понимая, к счастью ли, или к сожалению. А под утро возвратилась обратно. Легла на свою маленькую кровать и накрылась одеялом с головой.

Тётя жила слишком далеко. Больше бежать не к кому. А тётин номер был только у «него» в телефоне. И ещё офицер Стюарт был копом. Он был способен на всё.

Она впервые почувствовала одурманивающий страх. И дико завыла. Но тихо-тихо, чтобы не разбудить отца.

***

– Он делал это периодически. Все эти годы.

Глядя на едва успокоившуюся Эмму, Мэтью не мог представить, что скрывается за её спокойствием. Чего ей это стоило? Откуда столько душевных сил, чтобы продолжать ходить, дышать, разговаривать? Он не смог бы ответить.

После леденящего рассказа, выбившего последнюю почку из-под ног, некоторые детали встали на свои места. Стали понятны её безумное желание сбежать подальше и тоска в глазах, когда он, Мэт, отказался ехать вместе. А ещё ощутил вину за то, что именно из-за него она вернулась сюда, хотя могла оставаться до конца года у тёти для подготовки к поступлению в университет.

Юноша был готов разрыдаться.

– Я так боялась кому-то признаться. Все эти разговоры пару дней назад про человечество… Я думала в тот момент только о себе. За что мне это? За что? Но я узнала ответ. Из-за матери.

Она подкурила уже в который раз. Мэт попросил тоже. Затянулся и почти не закашлялся. Дым внутри уходил в новообразовавшуюся бездну. Слегка закружилась голова.

– Почему ты решила, что именно из-за матери твой…он тебя…ну-у?

– Изнасиловал. Не бойся. Это просто слово. – Она криво улыбнулась. – Дин Стюарт бесплоден. С рождения. Как только мать рассказала, что я не его дочь, он впал в ярость и избил её. А когда она заразилась СПИДом от какого-то…в общем, от очередного ухажёра, то у офицера Стюарта совсем поехала крыша. И рухнула окончательно после похорон. Чёрт его знает, любил он её или нет.

– Почему ты не убежала?

Мэт затушил сигарету, но тянуться за следующей побоялся. Голова затуманилась после первого раза. Во рту было гадко от дыма, хотелось плеваться. Поэтому, когда Эмма вдруг потянулась к рюкзаку и достала оттуда бутылку виски, он даже немного обрадовался. Они сделали по глотку и одинаково скривились.

Через секунду выпили ещё.

Кошмарная ситуация сблизила их гораздо сильнее. Майерс захотел нежно обнять эту хрупкую сломленную девушку, но в последний момент испугался. Он пил, чтобы заглушить укоренившийся и потихоньку растущий глубоко внутри ужас. Вокруг была сплошная безысходность, потому что парень не знал, чем помочь. И ощущал ещё большую вину.

– Я боюсь, Мэт. До дрожи. Я готова обделаться от страха, когда…когда он зовёт. Этот урод любит, чтобы я приходила сама. После того, как он всё-таки убил моего Царапку, я поняла, что этот человек способен на всё. А ещё он… Пару дней назад он… В общем, вот.

Она вытянула вперёд левую руку. Теперь Мэтью увидел и рассмотрел внимательнее бинты. А когда понял, что именно видит, захотел забыть. Поднялась тошнота. Липкий горький комок подскочил из желудка и ударил в горло, горечью скользя по стенкам пищевода. Его вывернуло в траву.

– Понимаю, – протянула девушка. – Меня тоже вырвало.

– Как…кхе…как это?

Эмма поднесла к лицу левую руку, глядя на то место, где осталась теперь только одна фаланга от безымянного пальца под несколькими слоями бинтов и сказала:

– Три дня назад. Урод опять напился и позвал. Включил свою любимую песню «The Nobodies». На столике рядом лежал большой такой нож. Не знаю, для чего он, но подонок всегда резал им пиццу. Бухал и жрал прямо в постели. Мелькнула даже мысль зарезать ублюдка… Просто пошевелиться не могла. А потом…когда он закончил…вдруг взбесился. Как всегда, кричал, что «научит меня жизни и воспитает не как шлюху». Схватил за руку, придавил к столу, сначала ударил по лицу, а потом…

Она вздрогнула, но, видимо, алкоголь сделал своё дело. Эмма сдержала порыв, не зарыдала, а просто всхлипнула.

– Столько крови, Мэт! А он просто посмотрел на меня и вырубился. Паскуда! Я плохо помню. Вроде, меня стошнило на пол, прямо в собственную кровь. Побежала в больницу. Так и бежала, брызгая во все стороны. Как в тумане. Только к утру пришла в себя более-менее. Меня оставили там. Сказала, что плохо помню произошедшее. Вроде, хулиганы какие-то напали, побили и покалечили. Потом уже поняла, что пришивать бесполезно, потому что за это время палец омертвел окончательно. И телефона не было тебе сразу позвонить. И…не хотела я тебе звонить…

– Но почему?!

– Во-первых, я боялась за тебя. Если урод узнает, что я тебе рассказала, он просто пристрелит нас обоих. После такого, – она слегка взмахнула покалеченной рукой и скривилась от боли, – я уверена, что так и сделает. А во-вторых, ну…зачем тебе это всё? Ты не должен был ничего знать. Осталось потерпеть совсем немного…

– Эм!

Взял её за плечи, развернул. Приблизил лицо.

– Я никогда тебя не брошу. Никогда. Я сделаю всё, что попросишь. Может… Может быть, я даже люблю тебя.

На этих словах он должен был смутиться, как сам прекрасно понимал, но в эту ночь что-то внутри поменялось. Мэтью никак не мог объяснить это.

– И даже если ты не любишь меня, просто знай, что я всегда с тобой. Позвони, и я примчусь. Только скажи, и… В общем, вот так.

Он сердито отвернулся и закурил.

Девушка недоумённо посмотрела на его затылок. Несколько секунд посидела в полной прострации. Затем в её взгляде промелькнула та же бесконечная нежность. Она всхлипнула и уткнулась ему в плечо, приобняв здоровой рукой.

Над безымянным пригородом всходило солнце.

Всё растекается дымкой по водной глади. Исходит паром.

Но рождается новое. Из огня появляется очередное полотно. Оно пахнет гарью и бензином. Вокруг по окоёму – языки пламени. Становится жарко.

Картина горит, испуская едкий мерзкий дым.

Хотелось бы закашляться, только вот в мире, где сейчас находилась частица Мэта Майерса, не было такой возможности. Не было воздуха. Не было тела. Белоснежная пустота.

Подпись: 2010 г. Июль

Глава 12. 2019 год

Утро. Пляж.

Мэтью смотрит в спину мальчику: Бёрд растворяется в джунглях.

Сам писатель продолжает стоять в тени деревьев, не желая выходить на солнце.

Слишком много новых дверей открылось перед ним за последние дни. Войди в любую и кардинально расширь и измени мировоззрение.

«Сделай шаг – и всё преобразиться»

Всё, от чего он открещивался всю жизнь, накрывает с головой и кружит в водовороте. А он топчется на пороге, так и не приняв окончательного решения.

Но вот Мэт делает первый шажок в сторону причала…

Среди шума волн слышится иной звук. Из-за мыса выруливает старый катер индуса Иши. До назначенного дня его прибытия ещё остаются, по меньшей мере, сутки. Но он здесь.

Швартуется. С судна сходят две девушки. Они совершенно разные, как будто максимальные противоположности, сведённые вместе по воле скудного на фантазию сценариста дешёвого сериала. Первая девушка – типичный образец субкультуры растафарианства. Немытые дреды свисают ниже плеч, мешковатая яркая одежда, косметики нет, ногти спилены, без лака. Джинсовый рюкзак увешан всевозможными брелоками, значками, эмблемами Че Гевары и бога Джа. Однако сразу видно, что она привычна к путешествиям: имеются и походный коврик, и небольшой котелок. Взгляд хмурый.

Вторая – настоящий диссонанс для местного тропического колорита. Вся в розовом, включая крашеные также волосы. Полная отдача своему внешнему виду. Косметика (видимо, недешёвая – учитывая стоящую жару, ничего не растекается и не теряет вида), маникюр, с которым было бы невозможно произвести даже простейшие бытовые действия. Из всего багажа только небольшая коралловая сумочка, больше похожая на косметичку.

При всём при этом девушки приветливо общаются, видимо, комментируя и обсуждая происходящее вокруг. Слов Мэт разобрать не может, но вид у них, как у старых знакомых, или даже подруг.

Просто туристки? Вряд ли. Слишком уж они уверены и не похожи на заблудившихся автостопщиц.

Вдруг им тоже пришло письмо? Вполне возможный вариант. Вот только Майерс с трудом может представить, чтобы Говард лично писал подобные приглашения и рассылал их с Федэкс Экспресс. Насколько он успел понять, единственная связь острова с большой землёй – Иша.

А что, если Иша тоже Возвышенный?

Мэтью улыбается, представив жилистого и простого индуса в роли хитрого вербовщика. Тут же хмурится и качает головой.

В голове Мэта два варианта развития событий: либо он игнорирует индуса и идёт к любимой, принимая правила игры. Тогда, вероятней всего, придётся остаться здесь на всю жизнь. Либо уплывает ко всем чертям, лишь бы подальше.

Его парализует. Дышать практически невозможно. Нужно сделать выбор, который будет правильным. Но как узнать, что правильно, а что нет, если подобного в жизни ещё не встречал?

Именно так выглядит настоящее серьёзное и важное решение. Все мелочи, которые человек рассматривает каждый день – от цвета рубашки до крепости кофе за завтраком – совершенно некритичны. Глядя на современное общество, понимаешь, что и избрание президента или спутника жизни далеко не всегда влечёт за собой что-то существенное. Он никогда не был фаталистом, не верил в правило «шести рукопожатий» и не следил за мистическими знаками. Однако стоя сейчас на этом горячем песке, Мэтью не может унять дрожь. Как никогда раньше ощущает себя живым и реальным. Он есть здесь и сейчас.

Судьба предначертана, или же каждый вправе писать свой сценарий? Вопрос, ответ на который не даст ни один мудрец.

Мэт не сходит с места.

Иша торопливо отшвартовывается. Смотрит куда-то в сторону джунглей, прищурясь. Затем поднимает взгляд на небо. Хмурится.

Двигатель ревёт на максимальных оборотах, и катер уверено уходит к горизонту.

«Ну, вот и всё»

Конечно, он в любой момент может сбежать, просто выйдя к причалу, ожидая появления ржавой посудины. Но если сейчас такое решение не было принято, маловероятно, что в будущем что-то изменится. Мэт знает уже достаточно много. Более того, его привлекает общая концепция местного общества. А мысль, что можно вылечиться от всех болезней и сделать мир совершенным, не даёт покоя. Естественно, первая реакция – испуг. Но теперь всё ясно, всё понятно, бояться нечего. То, что творится на Острове, является отправной точкой в новый идеальный мир.

С этими мыслями, размеренно ступая по песчаному берегу, писатель направляется к той, ради кого оказался здесь. Или – из-за кого?

По пути портится погода, но он не беспокоится. Только рад, что спадает жара, а солнце прячется за облаками. Поднимается свежий ветерок.

Подходя к дому Кэтти, Мэтью даже не представляет с чего начать разговор. Они ведь в ссоре, и, вдобавок, он буквально пытался сбежать, бросить её. В первую очередь надо уладить конфликт. Да, верно. С другой стороны, Кэтрин тоже можно понять. Она просто не могла ему нормально объяснить, что происходит, отчего и были приняты поспешные решения. За то время, что Мэт провёл в гостях у Бёрда, всё изменилось. Поменялся сам Мэт.

Мелькает мысль, что совсем не видно людей вокруг.

Совершенно неожиданно порыв шквального ветра толкает его вбок, почти сбивая с ног. Песок впереди поднимается в воздух, закручиваясь тугими спиралями. Он кидается писателю прямо в лицо, мгновенно забивая глаза и нос.

Мэт плюётся, пытается прикрыть глаза. Удар в спину прижимает его к земле, а затем тянет в сторону. Он кричит, но звук тут же прерывается от столкновения с углом какого-то строения. Воздух с сипением рвётся из лёгких.

Он чувствует влагу. Агрессивный ливень начинает хлестать по телу. Дикий шум и гам. Панический визг чаек, застигнутых врасплох. Скрежет металла и хруст ломающихся деревьев окружает писателя со всех сторон. Едва дыша, Мэтью изо всех сил держится за какой-то обрубок, а стихия вокруг него расходится не на шутку. Ветер всё сильнее и яростнее дёргает за конечности, намереваясь вырвать их и унести в неизвестность. Вокруг летает какой-то мусор. Мэт с ужасом понимает, что уровень воды становится выше – уже по щиколотку! Словно океан выходит из берегов. Кажется, будто он в бассейне, который заполняется водой.

Ливень не сдерживается.

Дом Кэтти совсем рядом. Он уже видит его: близко, только руку протяни. Делает попытку ползти, хватаясь за всё подряд, но его тут же кидает обратно к стене. Вновь выбивает воздух из груди. Он рычит. Затем скулит.

Ему кажется, он слышит своё имя. Скорее всего, иллюзия. Невозможно ничего разобрать в такой какофонии. Но Мэтью всё-таки пытается кричать:

– Ке-ей!

Солёная волна бьёт в лицо. Он кашляет, задыхается.

– Ке-е…

Что-то вдруг перекрывает общий шум. Кажется, что звук смещается, как будто некто сменил его со «стерео» на «моно». Сбоку слышно, как стихия отступает, поддаваясь давлению неизвестной силы. Мэт не смог бы объяснить подобное явление. Просто он всем телом чувствует, как это происходит.

Затем слышится непонятное слово:

– АКХФИНИСАГ!

Оно может звучать совсем по-другому, но Мэтью слышит его так. И ему всё равно. Силы почти иссякли. Разбитые в кровь и уже онемевшие руки вот-вот ослабнут. И тогда безумный поток воздуха вперемешку с морской водой смоет его и заберёт с собой в холодный мрак океана…

Но вот всё начинает постепенно утихать. Слабеет ветер, уползая обратно в небесную нору. Мэта больше не мотает из стороны в сторону и не бьёт телом о стену строения. Вода постепенно сдаёт позиции, возвращаясь в свои владения. Она похожа на длинный шлейф платья морской богини, которое тащит за собой всё, что попадается на пути. Наверное, чтобы хоть как-то компенсировать поражение.

Мэт наблюдает сквозь прищуренные веки и сам удивляется подобным сравнениям, что рождаются в избитом мозгу. Он остаётся лежать у стены побитой собакой, не в силах подняться.

– Мэ-эт!

Кто-то подбегает и пытается перевернуть его. Кей.

Её дрожащие руки гладят лицо, убирая грязь, она целует губы Мэта.

– Милый! Ну, открой глаза, – шепчет сквозь слёзы.

– Кей... – хрипит он в ответ.

Кэтти плачет, продолжая гладить щёки и лоб.

– Всё, милый, всё. Всё прошло. – Её сотрясают рыдания. – Мэ-эт…

Нет сил, чтобы ответить. Есть ощущение, что его поднимают и несут куда-то.

***

Наверное, он долго спал. Или был без сознания.

Мэт приходит в себя в постели Кэтрин. Она рядом, гладит его по руке, но уже не плачет. Всё тело ноет, будто его действительно долго и с удовольствием били. Переводит взгляд в сторону и видит Говарда. Тот сидит в кресле и пьёт что-то из кружки-кокоса.

– Кей. Что это…было?

Говорить трудно, в горле сухо. Она даёт ему воды. Говард отвечает:

– Если коротко, то такое явление называется Эль-Ниньо. Осцилляция…колебания температуры… В общем, всё, что случилось, это последствия Эль-Ниньо. Такое, хм, мгновенное стихийное бедствие. Может принести много разрушений. Штука достаточно редкая и мало изученная на самом деле. У нас уже, наверное, хм, третий раз за последние лет шесть.

Говард рассказывает про бедствие что-то ещё, но писатель едва слушает. После староста уходит осмотреть местность.

Мэтью почти не ранен, ему повезло. Ушибы и синяки, пара царапин.

На фоне случившегося неблагоприятного климатического явления и его последствий примирение двух влюблённых проходит куда теплее, чем могло бы. Она просит никуда больше не лезть, успокоиться и поверить, что он всё узнает, когда сам со всем столкнётся.

Мэтью действительно верит. И совершенно расслабляется. Ему не хочется больше думать ни о чём тревожащем. Неожиданное стихийное бедствие помогает окончательно принять решение остаться на острове.

***

К вечеру Говард объявляет общее собрание. Побитый, но отдохнувший Мэт идёт вместе с Кэтти.

На небольшую площадь стекаются жители: кто-то только выбирается из дома, другой уже начал потихоньку разгребать завалы мусора.

Старейшина сообщает, что стихию вовремя удалось утихомирить, и благодарит всех, что сохраняли спокойствие. Предлагает сегодня идти отдыхать, а утром с новыми силами всем вместе начать исправлять последствия. Люди, в свою очередь, благодарят Говарда с его великой силой, что спас их и не дал полностью разрушить посёлок. Подходят, обнимают, жмут руку. А тот в ответ улыбается добродушно и весело, как и всегда. Говорит, что это его долг. Помощь друг другу – основа их маленького сообщества.

Наутро, когда едва светает, жители, как один, выходят на улицу и принимаются за работу. Мэт вместе с остальными, не смотря на боль во всём теле. Знает, что теперь, благодаря этой работе, он становится частью Острова и его жителей.

Как оказывается, стихия не принесла страшных разрушений. Удивительно, но ветхие домишки едва пострадали. Писатель списывает всё на непонятную магию старосты. Основной проблемой становится мусор, кучами нанесённый водой и ветром, размытые огороды, что были разбиты в черте посёлка, да утерянные вещи. Мэтью помогает переносить доски и ветки, сломанные и разбросанные повсюду. Затем тащит с мужчинами поваленное дерево – благо, единственное. Его сначала приходиться распилить на несколько частей.

Люди охотно принимают помощь. Больше никто не относится к писателю, как к чужому, видя его рвение. Некоторые даже немного сочувствуют тому, что он побывал на краю жизни и смерти, попав в самое сердце стихии. Он знакомится и общается, улыбается и смеётся шуткам, разговаривает на отвлечённые темы и потихоньку узнаёт местных. Запоминает новые дружелюбные лица.

А работа завершается совершенно неожиданно на второй день. Накануне они с Кэтти без сил падают спать, утром выходят, чтобы продолжить общую уборку, но к обеду оказывается, что сплочённые островитяне сумели совершить почти подвиг. Потревоженное бедствием селение приобретает прежний вид, если не считать некоторых косметических моментов. Однако все знают и верят, что через пару недель всё вокруг будет таким же, как раньше.

По такому случаю организуется общий ужин, как в тот памятный вечер. С большим костром, жареной рыбой, фруктами, танцами, весельем. Люди радуются тому, что беда миновала, и жизнь возвращается в привычную колею. Спокойствие.

Мэт спрашивает у кого-то, что там с поселением Посвящённых, нужна ли им помощь? Но получает ответ, что на их стороне никогда ничего не случается. Остров бережёт тех, кто стал к нему ближе. И потому все ждут момента, когда тоже смогут пройти Посвящение.

Праздник продолжается, и лишние буйные мысли больше не тревожат Мэта.

В самом деле, думает он, если всё будет идти своим ходом, в итоге тайное станет явным. Возможно, не так быстро, как того требует его любопытное нутро, но всё-таки. Остров сам по себе не настолько большой, чтобы скрывать секреты долгое время. А если он остаётся здесь, то его и так во всё посвятят. Этой позиции придерживается местное население, потому люди обрели покой. Нет больше стрессов, лишних переживаний, агрессии, проблем. Пожалуй, такое состояние лёгкости и беспечности – лучшее, к чему может стремиться человечество.

Так, спокойно и без волнений, писатель втягивается в местный быт и правила жизни.

На следующий день в первую очередь он просит Кэтрин помочь с работой. Просто так без дела сидеть в доме или же скитаться по окрестностям нудно и скучно. Чтобы окончательно стать «своим» человеком, надо как минимум вносить вклад в общее дело – добычу продуктов питания. Честно говоря, вкалывать в поле, выращивая и собирая урожай, писателю совсем не хочется, ведь он никогда в жизни этим не занимался. И не особо горит желанием начинать. Конечно, если придётся, то Мэтью научится и даже не будет пытаться противиться.

К счастью, есть альтернатива – рыбалка. В детстве он неоднократно ходил с отцом на речку, и получалось достаточно неплохо. А когда повзрослел, в одиночестве или в компании друзей, также частенько выбирался на рыбную ловлю.

Кэтти помогает раздобыть всё необходимое для удочки. Под руководством знакомого рыбака писатель сам мастерит для себя средство освоения новой профессии. Естественно, у других есть приличные спиннинги и вполне современные удилища, однако начинать, считает Мэт, нужно с самого простого.

В действительности, сделать инструмент не так-то просто. Сначала он выбирает длинную и упругую ветку для основы. Более опытный рыбак осмеивает его, но подсказывает, лоза какого дерева будет лучше всего после снятия коры и осушки. Пару часов порыскав по окрестным лесам, Мэт находит то самое дерево. Радости нет конца, когда принимается за дело. Однако улыбка сползает с лица в процессе очистки коры и сучков, потому что, как оказывается, нужно иметь определённую сноровку, чтобы орудовать мачете, которое одолжил писатель.

Он режет пальцы, ругается, но справляется. Пару дней заготовка сушится.

В итоге в его распоряжении оказывается трёхметровое гибкое удилище, идеальное для рыбной ловли.

Дальше – оснастка. Подходящая леска имеется, да и собрать поплавок из пробки и пёрышка, по инструкции всё того же рыбака, несложно. Трудности с крючком. Но тут к писателю приходит идея использовать иголку. Он нагревает её зажигалкой – обжигает пальцы – и сгибает аккуратно плоскогубцами, слегка расплющивая кончик. Вуа-ля!

Битый час уходит, чтобы собрать всё вместе, вмонтировать колечки из проволоки по длине удилища и протянуть леску.

В итоге, через три дня, с порезами и ожогами, но с удочкой, сделанной своими руками, Мэтью отправляется на первую ловлю! И вот тут уже не хочет прибегать к помощи других рыбаков и составлять им компанию. Нет, не потому, что они ему не нравятся. Просто, по мнению писателя, сам процесс умиротворяет сознание, а созерцать бескрайность и глубину океана, выжидая колебания поплавка, лучше в одиночестве.

Также он берёт с собой блокнот и ручку, чтобы записать всё, что произошло. Из наживки только кукуруза. Копать червей не особо хотелось, тем более, он не знает, где их можно найти.

Выходит ещё до рассвета, потому что, пока не жарко, рыба подходит максимально близко к поверхности. Если бы лет пять назад ему сказали, что он будет «штатным» рыбаком на острове, так ещё и бесплатно, Мэт просто бы рассмеялся. Сейчас это не кажется таким смешным. С другой стороны, пожалуй, это одна из легчайших работ, что он выполнял в жизни. Расположившись в стороне от гавани, Мэт приступает.

Первый поклёв начинается меньше, чем через двадцать минут. К сожалению, рыба срывается. Мэту кажется, что её размеры очень даже внушительные. Волнительно. Однако не проходит и четверти часа, как вновь клюёт. Улов вызывает удивление. Такой красивой рыбы писатель никогда не встречал: она немного расплющена, вытянута, с ярко-зелёным окрасом и жёлтыми кругами под глазами, очень напоминает попугая.

Мэт понимает, насколько на самом деле схож с этой рыбиной. Такой же нелепый и чуждый в своей городской одежде на этом Острове и среди этих людей, как рыба – на берегу. Нельзя сказать, что они носят пальмовые листья или лохмотья. Конечно же, нет. Но облик местных отличается кардинально благодаря какой-то своеобразной ауре. Вокруг каждого из них витает ареол свободы и лёгкости. Пока он так не может, но будет стараться.

Мэт выпускает рыбу, считая это добрым делом. А затем, секунду подумав, достаёт мобильный телефон, глядит на него и выключает. Вынимает батарею, чтобы невозможно было отследить. В воду решает не бросать. Просто закапывает неподалёку под приметным камнем. Сколько там период разложения пластика? Нужно будет потом сжечь.

После многих лет больше совершенно нет желания курить.

А дальше ловля идёт так хорошо, насколько это вообще возможно. Мэтью буквально еле успевает нанизывать новое зерно кукурузы, как поплавок уже скрывается под водой, сигнализируя об очередной добыче.

– Привет, Мистер! – раздаётся детский голосок сзади.

– Привет, дружище! – радостно приветствует Мэт.

Мальчик плюхается рядом на песок, и они сидят так до самого вечера.

Глава 13. 2010 год. Июль

Звонок раздался вечером в половину одиннадцатого.

– Привет, – сказал Мэт, подняв трубку.

– Мэт, приезжай скорее! – быстро протараторила Эм.

– Еду.

Спустя десять минут подержаный хэтчбек, купленный с гонорара за изданные книги, нёсся по ночному городу. Машин на дороге было очень мало. Вслед за ним включались фонари. Мэт нервничал.

После того ночного откровения он умолял её уехать. Бросить всё, постараться забыть изверга-отца, ехать вместе в город и снимать квартиру. Начать новую жизнь.

Она отказалась.

Просто потому, что дикий страх сковывал ей спазмом горло, стоило только попытаться заговорить о побеге. Парень не мог понять, как можно возвращаться в тот ад, зная, что может случиться ночью? Голова шла кругом. Первый подростковый порыв едва не толкнул его ворваться в дом насильника и лично вышибить тому мозги из табельного пистолета самого офицера Стюарта. Эмма не позволила. Сказала, что так будет только хуже, потому что тогда они потеряют друг друга на долгие годы, пока Мэт будет сидеть в тюрьме. Здравый смысл одержал победу.

Девушка оказалась непреклонна. После всех бесед юноша был сильно подавлен. А вскоре переехал в город. Душа его попросту не могла мириться с такими ужасами: в жутких кошмарах он видел искажённые сцены насилия над любимой, которая сама (добровольно!) шла на это, не зная, в которую ночь страшное чудовище позовёт к себе в берлогу.

Естественно, далеко сбежать у него не получилось. Во-первых, потому что съёмная квартира находилась всего лишь в сорока минутах езды от родного пригорода. Во-вторых, потому что от себя не убежишь.

С Эммой связь не терялась. Они созванивались каждый день, по выходным юноша приезжал к родителям и виделся с ней. Очень боялся. За неё. Однако девушка каждый раз успокаивала, что ничего страшного больше не происходило. После случая с пальцем Дин Стюарт старался держать себя в руках. Конечно, он продолжал прикладываться к бутылке, но дальше пьяных криков и ругани дело не заходило. На людях офицер Стюарт оставался примером для подражания. У Мэта же не укладывалось в голове, каково это, жить на пороховой бочке? Понимать, что кошмар может повториться?

Он хотел верить её словам

Эмма продолжала говорить, что всё нормально. Её жизнь находилась на волоске, она прекрасно осознавала это, но пока что сохранялся хрупкий баланс. Выдавала только мрачная, неискренне натянутая улыбка.

Мэтью учился на филологическом факультете, и на третьем курсе уже достиг отличных результатов. Написал свою первую книгу. Не рассказик, а полноценный роман. Пусть и не очень большой по объёму, да и сюжет не новый, но парень был счастлив. И хотя произведение не приняло ни одно издательство, главным оставалось то, что он сделал, у него получилось!

После написал ещё одну историю, с каждым разом совершенствуя писательское мастерство, усложняя структуру композиции и закручивая сюжетные линии. Конечно, всемирного признания не случилось, но отчисления понемногу капали отчисления. Постепенно всё больше людей узнавали, что есть такой начинающий писатель, и интересовались его творчеством.

Эм поступила в медицинскую академию в городе и в итоге оказалась в патологоанатомическом отделении.

Юноша много думал об этом. Пусть сама девушка объясняла свой неординарный выбор тем, что работа спокойная и тихая, однако всех причин не раскрывала никому. Естественно, Мэтью знал. Между ними больше не было тайн. На подобной работе она могла не бояться причинить кому-либо вред по неосторожности, или из-за личных переживаний или отсутствия определённых навыков. Хирурги, например, несут большую ответственность за жизнь пациента. В морге жизни нет. Есть только последствия.

Эмма уже перешла на полноценную практику и несколько раз в неделю оставалась на ночное дежурство в местном морге. Основная работа заключалась в заполнении всевозможных журналов. Вести отчётность температуры по часам и следить за тем, чтобы никакой из трупов не «потерялся». Поначалу, как и любому адекватному человеку, Эмме было некомфортно оставаться на ночь с мертвецами в одной комнате. Однако человек привыкает ко всему.

Никто даже не задался вопросом, почему девушка хотела работать именно в родном пригороде и только там.

Небольшая больница, крохотный морг. Максимум там помещались одновременно двенадцать тел. Сам район был достаточно тихим, серьёзных происшествий вообще не случалось. В основном поступали тела бездомных или пьяниц. Редкими также были случаи, когда кто-то умирал от старости в пределах больницы, и тогда тела тоже попадали к Эмме на стол.

«All I know

Time is a valuable thing

Watch it fly by as the pendulum swings»

По пути Мэт заехал на заправку. Залил полный бак. Расплатился наличными. Мотор зарычал на повышенных оборотах. Он быстро трогался на светофорах и после входа в поворот, но не нарушал правила. Никто не должен был обратить на него внимания. Особенно сотрудники правопорядка. В голове у него играла песня «Linkin Park – In the end».

«I tried so hard

And got so far

But in the end

It doesn’t even matter»

Идеальная память имеет свои преимущества. Мэт любил слушать музыку и «вживую», однако бывали случаи, когда он просто мог нажать кнопку «Play» где-то в недрах подсознания, и в ту же секунду играла любая композиция, которую он когда-либо слышал до последней ноты.

Он торопился, пытаясь обогнать стук собственного сердца.

По внутренним ощущениям времени прошло гораздо больше, чем на самом деле.

Наконец, Мэтью доехал до места назначения.

Припарковав машину максимально близко к служебному входу, чтобы при этом не попадать под камеры, отправил смс: «Я на месте».

Через десять, может пятнадцать, секунд отчётливо услышал щелчок замка в двери служебного входа. Ручка неуверенно скользнула вниз, вновь щелчок, и проход приоткрылся буквально на сантиметр.

Мэтью воспринял это как приглашение войти. И торопливо, несколько раз оглянувшись, проскользнул внутрь.

На нём была серая футболка, затасканные чёрные джинсы и кеды. Максимально неприметная одежда. По ту сторону оказалось довольно тусклое освещение.

– Привет, – тихо произнесла Эмма, ожидая сразу за дверью.

– Привет, Эм.

Волосы были собраны в пучок, а белый халат придавал серьёзности и прекрасно сочетался со смуглой кожей. Она заперла служебный вход на ключ.

– Думаю…сегодня… – прошептала неуверенно.

Они миновали небольшой коридор и оказались в главном холле, где был стол, за которым работал дежурный. После, пройдя направо, попали в комнату с трупами. Достаточно жуткое помещение. Холод на пятьдесят процентов шёл от специально оборудованных кондиционеров и на пятьдесят – от самой смерти. Столов было не много, всего шесть штук. Занят – только один. Видимо, остальные, если они вообще были, лежали в специальных ячейках, ожидая вскрытия. Лампы с потолка заливали всю комнату белым светом. Мэту стало не по себе.

Эмма уверенным движением откинула простыню с тела. Девушка. На вид их ровесница. Короткие чёрные волосы, серая кожа и серьга в левой ноздре.

Мэтью вопросительно посмотрел на подругу.

– Её привезли за полчаса до того, как я позвонила тебе. Мы одного возраста. Разница в росте сантиметр. Измерила все параметры тела. Если незнакомый врач будет проводить осмотр, замерять длину рук, обхват таза и прочее, то решит, что мы двойняшки. А если слепой будет ощупывать, то вообще отличий не найдёт. – Секунду помолчала. – Он сам сопровождал. Иронично, правда? Смена закончилась, и Дин явно хотел выпить. – Она обошла стол по кругу. – Увидел её где-то у дороги, не знаю, где и как точно, я боялась задавать лишние вопросы. Влетел сюда, злой, как чёрт, и настоятельно просил придержать оформление до утра и не заносить в журнал. Ему совершенно не хотелось этим заниматься. Сказал, что приедет ровно в восемь утра, и тогда уже будем оформлять по всем правилам, будто он её только что привёз.

Пауза.

– Знаешь, он давно так со мной не говорил. Как…как нормальный человек.

Мэт промолчал.

– Ещё он сказал, что навёл справки, и оказалось, что у неё совсем нет родных. О пропаже никто не заявлял. По рюкзаку и вещам можно догадаться, что девушка путешествовала автостопом. Конечно, все это Дин сделал, только для того, чтобы убедиться, что можно подождать. Ведь, что может случиться с трупом за ночь?

– То есть… – медленно начал Мэт.

– То есть, о том, что в морг поступил труп девушки, не знает никто, кроме нас с тобой и офицера Стюарта, который в данный момент уже точно пьян.

– А санитары, что привезли…её?

– Брось, эти ребята больше суток на ногах. Я-то знаю. Они про неё забыли сразу, как только ушли.

– Ты уверена? Я не пытаюсь переубедить, просто скажи, что полностью уверена. И будем действовать.

– А ты бываешь уверен на сто процентов хоть в чём-то? Может случиться что угодно, тысячи форс-мажорных обстоятельств. Не уверена, что всё получится, но знаю, что другого шанса не будет.

Они быстро собрались, прихватив с собой скальпель, зип-пакет и стерильные перчатки. Эмма записала в специальном журнале время ухода. Так как жила недалеко от места работы, ей разрешалось уходить ночью на несколько часов поспать. Всё равно в подобном месте ничего не случается. При необходимости ей позвонят, и девушка вернётся в течение десяти минут. Начальство смотрело на подобные моменты сквозь пальцы. За всё время работы посреди ночи её не вызывали ни разу.

Спустя несколько минут труп девушки уже был в машине Мэта.

Всё как во сне. На улице ни души. Полночь. Со стороны служебного входа не было жилых домов, что оказалось очень на руку.

Мёртвое тело в багажнике хэтчбека. Походный рюкзак покойной на заднем сиденье. Ночная узкая дорога. Ни одного встречного автомобиля.

Мэт остановился за двести метров от дома Эммы.

– Как потащим?

– Я думала об этом. Не знаю. Так, я сейчас пойду в дом и всё проверю.

– Займусь пока бензином.

Припарковался удачно: свет ближайших фонарей пытается достать до его машины, но пышное дерево укрывает во мраке. Достал канистру из багажника, там же взял тонкий шланг. Открутив крышку бензобака и засунув шланг как можно глубже, начал отсасывать жидкость. Это было не так легко, как казалось на первый взгляд. Резкий удар горького, как самая отвратительная таблетка, топлива заполнил рот. Он сплюнул, одновременно засовывая конец трубки в канистру. Ёмкость небольшая, всего на пять литров, но этого более чем достаточно.

Эмма вернулась спустя несколько минут.

– Всё, как мы думали. Надрался, как свинья. В полной отключке.

– Отлично.

Они открыли багажник, и в нос ударил характерный трупный запах. Мэт вздрогнул, но старался удержать себя в руках.

– Берём её под руки. Пойдём за домами. Если вдруг кто увидит, решат, что ведём пьяную домой.

Девушка молча кивнула.

Несколько томительных минут они тащили труп к задней двери, предусмотрительно оставленной открытой Эммой. Прикасаться к мертвецу было также неприятно, как и в первый раз. Ледяная кожа на ощупь приобрела странную неестественную твёрдость. Rigor Mortis только начинал идти изнутри, от костей, потому поверхность тела пока оставалась бархатистой под пальцами парня. Адреналин вперемешку со страхом сдерживал рвотные позывы.

Войдя в дом, сразу увидел офицера Стюарта прямо посреди комнаты, заснувшего перед работающим телевизором. Вокруг было много разных бутылок. Видимо, он поставил перед собой цель на сегодняшний вечер – напиться до беспамятства. И достиг желаемого.

Они отнесли труп в комнату Эммы. Канистру на всякий случай взяли с собой.

– Сейчас самое важное.

Теперь уже Мэт согласно кивнул в ответ.

Эм достала скальпель, аккуратно выпрямила ладонь мёртвой девушки, что лежала на её кровати, и внимательно посмотрела на свою. Ей нужно оставить одну фалангу на безымянном пальце левой руки. Ловким движением с каменным лицом она провела инструментом по суставу. С костью случилась небольшая заминка. Пришлось надломить сустав. Две трети пальца трупа остались в кулаке. Крови не было. Тело начало коченеть несколько часов назад. Аккуратно поместив ампутированный кусочек в заранее подготовленный пакетик, Эмма выпрямилась. На лице Мэта читался страх.

– Разливай, – прошептала девушка.

Медленно, держа канистру в нескольких сантиметрах от пола и стараясь не издавать лишних звуков, Мэтью тонкой струйкой начал выливать содержимое. Пятясь задом и не останавливаясь, он вышел из комнаты и двинулся на кухню. Повернул ручку на плите, открыв газ на полную мощность. Вернулся в гостиную, плеснул немного бензина на диван и ковёр.

Дин Стюарт находился от него на расстоянии вытянутой руки. Ладони и лоб парня стали мокрыми.

На этом канистра опустела. Он стоял и пялился на храпящее чудовище в человеческом обличье. Неожиданное странное и непонятное ему самому ощущение удовлетворения поднялось откуда-то снизу, из таза, и поселилось в груди. Сердце колотилось – казалось, адреналин полностью заменил собой кровь в жилах.

Мэт отчётливо осознал, что офицер Дин Стюарт находится в его полной власти. Захоти Майерс спасти урода, всё можно было бы прекратить. Но он только покачал головой и отвернулся.

– Заводи машину, – еле слышно у самого уха прошептала Эмма. – Я закончу.

Через полминуты он уже сидел в своём хэтчбеке. Двигатель работал тихо-тихо. Фары выключены. Взглянул на часы. Эмма прибежала спустя ровно три минуты и пятнадцать секунд, которые тянулись, как несколько часов.

– На всякий случай закрыла все двери. Поехали! Скорее!

Однако Мэтью не стал рвать с места. Спокойно тронулся и постепенно набирал обороты.

Нельзя привлекать внимание.

Вскоре они были на дороге в сторону города. Проехали озеро и «их» место. То самое, где когда-то два семнадцатилетних подростка придумали план. Просто уйти из дома Эмма не могла. Отец бы всё равно нашёл её. Именно по этой причине они решили его убить. Нельзя было терпеть всю жизнь домашнее насилие.

Продумали всё до мелочей. Она специально поступила в медицинский институт и попросилась в морг на практику. Это была самая важная часть плана – одновременно и самая сложная. Изучать медицину тяжело. Эмма никогда не проявляла интереса к этой дисциплине, но ситуация вынудила. Выучила латынь, причём Мэт помогал ей больше преподавателей, благодаря своей болезни. Но девушка справилась. Конечная точка – морг в маленьком тихом районе, где дежурить всегда остаётся всего лишь один человек. Оставалось только дождаться подходящего момента, а точнее подходящего трупа. И он появился сегодня ночью.

Именно поэтому Мэт заправился до полного бака, а канистра со шлангом уже несколько лет заранее лежали в багажнике. Покупка автомобиля тоже была частью замысла. В седан вряд ли получилось бы с лёгкостью уместить труп, но в модель Мэтью могли поместиться даже два покойника.

Всё – до мелочей.

Они мчали по шоссе в полном молчании. Когда приедут пожарные, будет слишком поздно. Моральный урод Дин Стюарт уже сгорит заживо. Все посчитают это несчастным случаем. Никто даже не подумает устанавливать личности жертв. Согласно журналу регистрации сотрудника станет очевидно, что Эмма отправилась домой, поспать, в половину двенадцатого. Девушка в спальне дома Стюартов совпадёт на все сто процентов с дочерью офицера Стюарта. Точнее, её обугленный труп. Единственным несоответствием мог стать палец. Именно поэтому у покойной его пришлось отрезать. В мыслях, или даже в мечтах, Мэт всяческими разными, порой извращёнными, способами лишал жизни человека, который даже не являлся биологическим отцом Эммы.

Уже далеко за городом, когда они переезжали очередную реку, Эм вдруг достала кусок мёртвой плоти из пакетика и привязала его к вытянутому камушку, который подобрала заранее. В следующую секунду камень плюхнулся в воду и пошёл на дно, навсегда скрывая единственную улику.

По плану они не должны жить в ближайшем большом городе. Необходимо уехать как можно дальше. Долго выбирали, где же хотят остановиться. Климат, инфраструктура, природа, все критерии были учтены. Лучший вариант оказался в десяти часах езды. Достаточно далеко, чтобы никто и никогда не узнал их тайны. Минимальный риск встретить кого-то из знакомых.

Ненавязчивый голос «Koleo» заполнял машину песней «Way Down We Go».

Девушка перебирала содержимое рюкзака той несчастной, которая по нелепой случайности потеряла жизнь свою, но подарила её Эмме. Мэт заметил документы. О смене имени они, конечно, тоже позаботились задолго до этого дня. С помощью денег можно сделать что угодно. Власть и возможности растут вместе с размером кошелька. Мэтью уже давно нашёл парней, которые проворачивали разные нелегальные дела, от подмены паспорта до изготовления и продажи кустарного оружия.

Они успели накопить достаточно много, чтобы хватило на всё.

– И как тебя теперь зовут, Эм? – спросил Мэт, чтобы развеять гнетущее молчание.

– Кэтрин Суон, – тихо ответила Эмма.

Лицо Эммы отражается само в себе – застывшая эмоция. Облегчение пополам со страхом.

Отражения, как рога снежинки, разрастаются в шестигранном спектре.

Образ улетает вдаль.

И вновь – чужое, болезненное, горькое, противное…

Жуткое.

Оно просто появляется.

Мэт переносится вновь в кусок чужой памяти, который соединяет его невидимым и непостижимым мостом с иным разумом. Даже частично с двумя.

Никакой подписи нет…

Глава 14. Когда-то

Рита не могла уснуть. Она подолгу ворочалась на жёсткой койке, но как только разум начинал потихоньку ускользать в мир снов, накатывал страх. Нечто огромное и чёрное нависало над ней, желая поглотить, перемолоть, растереть в пыль само её существо. Женщина вскакивала в холодном поту и понимала, что кричит.

Тогда она ставила чайник, заваривала ягоды асаи и выходила на улицу. Всплывали в мозгу древние сказки и ужасы из прошлых веков, о которых ей ещё бабка рассказывала, зажигая ночью свечи и укачивая маленькую Риту на коленях. О духах и демонах, и о самом главном зле, заточённом в недрах их Острова.

По старым поверьям, лишь древний символ – оберег в виде ромба – мог защитить от всевозможного зла. Правда, верованье это давным-давно утратило свою силу.

Никто больше не верил, включая саму Риту. Только некоторые самые старые островитяне вкладывали некий сакральный смысл в ромбовидный амулет. А она была последней, судя по всему, кто ещё хоть что-то помнил. Спустя многие поколения отцов, сыновей, матерей и дочерей, эти сказки перешли к ней.

И вот теперь этот Говард… Живое подтверждение…

Господи, защити от незваного гостя!

Риту била дрожь. Если это действительно сила Острова, дарованная древним демоном…

Она постаралась не думать о легендах, о лжи и правде, которая могла обернуться катастрофой. Прошлое должно оставаться на своём месте, негоже его тревожить.

Была ещё не слишком поздняя ночь, когда в дверь её дома на улице Бардандос постучали.

– Господи, мистер Говард! – вскрикнула она и неожиданно для самой себя низко поклонилась.

– Славная ночь, Рита!

– Славная ночь, – повторила безвольно.

– Давай присядем. Я пришёл сказать тебе «спасибо», – сказал он, проходя в комнату и без приглашения усаживаясь в кресло.

Женщина в который раз удивилась, как мужчина изменился с того момента, когда видела его впервые. Фокусник явился на их Остров голодным и исхудавшим, ободранным и загнанным. Но после ночёвки в лесу…преобразился. Будто больше стал.

Она осторожно присела напротив.

– Говори, раз пришёл, – проворчала.

– Спасибо, – произнёс он, не моргнув глазом. – Та бумажка действительно оказалась полезной. И старые сказки обрели смысл. А демона я видел сам.

Рита сделала жест рукой – защитный знак.

– Дух Острова, – прошептала она. – Незваный, прочь, прочь!

Говард только усмехнулся.

– Брось, это не поможет. Я ведь уже здесь.

Мужчина широко недобро улыбнулся.

– Что тебе нужно? – спросила Рита, вжимаясь в диванчик и понимая, что сделать в свою защиту больше ничего не может.

– Мне нужна ты, Рита. Ты будешь первой. Мне нужен тот, кто будет готовить зелье и инициировать новичков.

– Нет! Не заставляй меня!

– Мне и не придётся. Ты всё сделаешь сама. Встань!

Она послушно поднялась. Трясла подбородком от страха – слишком много для слабой старой женщины. Он удовлетворённо кивнул.

Когда мужчина шёл по главной улице посёлка, а Рита безвольно плелась за ним, все оборачивались. Кто-то шёл домой, некоторые собирались посетить местную забегаловку (которую впоследствии снесут, отказавшись от «гнилых даров цивилизации»), а другие просто прогуливались на ночь. И каждый замирал, видя эту пару и глядя вслед. А услышав голос Говарда, его слова, вдруг меняли направление и следовали за ними.

Последние лучи солнца иссякали. Короткий промежуток сумерек перед глухой ночью, освещаемой экваториальными созвездиями.

Толпа всё росла.

– Следуйте за мной! И узрите чудо!

И люди послушно шли, забывая про дела. Рыбаки бросали удочки и сети, дети оставляли игрушки прямо в песке, кто-то успел позабыть корзину фруктов на дороге.

Рита вдруг начала кричать:

– Не-ет! – Она перешла на старческий визг, но народ будто бы не замечал. – А-а-а! Лю-юди! Не-ет! Господи!

Никто не слушал. Или делал вид. От этого Рита как-то поникла. А возможно, её покинули силы. Такой жуткой процессией уже в полном молчании они дошли до самого озера. Народ наблюдал, как Рита слабеет, но продолжает безвольно перебирать ногами, выполняя приказ высшего существа, Говарда.

На пологом берегу у чистейшей воды все замерли. Говард приблизился к старой женщине. И громко, для всех, сказал:

– Сейчас вы узрите чудо! И тогда окончательно поверите, что лучшая жизнь возможна. И что мы все вместе можем войти в новый мир, где не будет болезней. Не будет страха! Не будет больше боли!

Кажется, толпа перестала дышать.

– Но для того, что заработать новую жизнь, сначала… Необходимо покончить с прошлой!

Он наклонился к старухе, которая была значительно ниже ростом.

– Запоминай, Рита. Рецепт зелья у тебя есть, он записан на той самой странице. Конечно, ты давно позабыла древний язык, но я уверяю тебя, через несколько минут ты сможешь его прочитать!

Он достал небольшую бутыль голубоватой жидкости из кармана, протянул ей.

– Пей! – повелел мужчина.

Рита подчинилась. Она хотела кричать и рваться, но не могла. Тело совершенно не слушалось её.

– Я…умк…Говар…умк…спаси…умк

Ей пришлось глотать с усилием, захлёбываясь через слово. Вскоре ёмкость опустела. Рита плакала, не имея даже возможности вытереть жидкость с губ и подбородка.

– Смотрите все! До самого конца!

Он подвёл женщину к воде, омыл ей лицо, затем завёл по пояс. Сам стал рядом. Тихонько проговорил только для неё одной:

– Знаешь, страх смерти слишком силён в слабом человеческом теле. Потому заставить тебя сделать то, что мне надо, я не могу. Пока что. Придётся по старинке, руками. – И уже для всех: – Рита будет первой, кто станет Посвящённой, а затем Возвысится! Узрите чудо, дарованное Островом!

Он схватил её за голову и начал топить.

Она почувствовала, что тело вновь слушается, только вот сопротивляться уже была не в силах. Женщина била руками по воде, пыталась схватиться за Кинга, кричала, глотая озёрную воду и теряя рассудок. Оставались слышны лишь невнятные бульканья и хлюпанье. Вот ей вроде удалось приподнять слегка голову…

– …на по-о…

Больше ничего не слышно. Через несколько мгновений всё стихло. Ни единого всплеска. Ни единого движения. Он оттолкнул мёртвое тело ногой подальше в воду. Вышел на берег.

Странно, но его одежда выглядела совершенно сухой.

Люди все, как один, потерянно смотрели на него, боясь перевести взгляд на тело старухи.

Мужчина развёл руки в стороны. Народ ахнул.

Небольшой комочек голубоватого света вдруг вырвался из тела Риты и ударил Говарда прямо в спину между лопаток. Его ноги оторвались от земли, и он взлетел над озером и потрясёнными зрителями, затаившими дыхание. Ещё мгновение, и Кинг отправил комочек света обратно в озеро, в непостижимые глубины.

Плавно опустился на песок.

А из пещеры совсем рядом вышла Рита. Невредимая и живая.

И люди падали на колени, упираясь лбами во влажную землю, и только самые смелые продолжали наблюдать невероятное действо, что происходило прямо на их глазах.

– Подойди ко мне! – властно велел Говард.

Теперь, когда оказалась ближе, можно было различить, будто она помолодела лет на десять. Морщины разгладились, на щеках заиграл румянец, взгляд был ясный и осмысленный. Рита расправила плечи, ощущая небывалую и уже забытую лёгкость во всём теле.

Говард раскрыл ей объятия, и Рита смело шагнула навстречу. Однако в тот миг, когда двое должны были обняться, она вошла в него, словно бесплотный призрак, и на короткое мгновение растворилась внутри.

И тут же вернулась обратно! И уже искренне улыбалась, а глаза сияли. Она была счастлива!

Старые страхи, основанные на древних легендах и оставшиеся от бабушки, навсегда покинули Риту. Ведь всё плохое очень легко забывается…

Говард вздрогнул и расслабился.

– Свершилось! – Он говорил негромко, но слышал каждый. – Рита вернулась к нам. Она теперь совершенное существо. Идеал. И скоро каждый из вас сможет стать таким!

Толпа ликовала. Позабыт был первый ужас и шок от увиденного убийства. И никто не заметил, как уже бывшее тело обновлённой Риты Бор само по себе погрузилось на дно озера.

– Мы все станем совершенными! – продолжил Говард.

– Приказывай, Владыка! – вдруг завопила толпа в едином порыве.

– Приказывать? – задумчиво произнёс мужчина. – Да! Сперва нам нужно вкопать пару столбов на дно озера…

Видение ломается туманным мыльным пузырём. Оседает в пустоту.

Мэт желает избавиться от нового знания о постороннем прошлом. Не получается.

А ещё чувствует, что не хватает маленького кусочка. Там, на месте тёмного пятна между первым и вторым эпизодами чужой памяти, есть что-то важное, но пробиться к этому он не может.

Ощущает, что близится финал, но…

Да, вот он, родной… Последняя картина из его прошлого. Последняя боль?

Она вырастает из сырой земли и вязкой глины. Кажется, он ловит какой-то запах. Не понять.

Видит только цифры: 2016

Глава 15. 2019 год

Плавно вливаясь в течение местного быта, незаметно для самого себя, Мэтью становится частью общины. С каждым днём всё больше людей признают его «своим» парнем. Ежедневно он ходит на рыбалку в одно и то же место, каждый раз встречаясь с Бёрдом. Со стороны может показаться, что это отец с сыном выходят пораньше утром, чтобы провести время вместе.

Мэт действительно чувствует ответственность за паренька. Они достаточно сильно привязываются друг к другу. Учитывая то, что у мальчика нет родителей, а со сверстниками он толком не общается, Мэтью оказывается единственным другом.

А возможно, это запоздалый отеческий инстинкт.

Повседневная рутина поглощает писателя. Он рыбачит каждый день, кроме воскресенья. По субботам все собираются на общий ужин, кушают, веселятся, танцуют. Говард обязательно приветствует жителей, в конце монолога создавая огонь взмахом руки.

Наутро после субботнего веселья не хочется на работу.

Вместе с Кэтти они гуляют вечерами по окрестностям. Общаются и целуются, словно подростки. Шутят, что это медовый месяц, который так и не случился там, на большой земле. Перед сном обычно долго сидят, глядя на звёзды и мечтая о будущем.

Таким образом, незаметно протекает несколько недель.

***

День, когда всё меняется, начинается ровно так же, как и предыдущие. Выходя на привычное место, Мэт не ощущает отчуждения. Он уже давно часть всего окружающего. И внешний вид соответствует: линялые джинсовые шорты и майка, на голове – панама.

Всё обыденно и отработано. Он привык сидеть на тёплом камне, попивая сок из бутылки, приготовленный с вечера. Пару дней назад Майерс получил от лодочника Иши хороший спиннинг, заказанный ещё на прошлой неделе.

Наживка копошится в банке, будто знает, что ей уготовано.

Сделав очередную запись, Мэт ожидает поклёва. Проходит около получаса, и из-за горизонта лениво показывается край солнца. Первые лучи касаются лица писателя, и он щурится, приветствуя новый приятный день.

Бёрда до сих пор нет.

Обычно мальчик сам приходит раньше и ждёт его. Каждое утро они здороваются, усаживаются рядом и болтают обо всём на свете, наблюдая движение светила. Мэт неторопливо тянет рыбину за рыбиной, опуская их в заготовленное ведёрко, попутно рассказывая разные истории из жизни. А парнишка слушает, широко раскрывая глаза в самые интересные моменты.

Сейчас его нет. И это ненормально. Непривычно. Крайне некомфортно.

Бёрд – бестелесная сущность. Любой форс-мажор исключён.

Очередная загадка начинает тревожить уже утихшую душу писателя.

Он не торопится придумывать всевозможные варианты. Спокойно собрав вещи, Мэт идёт домой. Оставляет рыбацкие принадлежности. В голову не приходит ничего лучше, чем отправиться прямо в поселение своего маленького друга.

Песок обжигающе обнимает босые ноги. Абсолютно полный и непоколебимый штиль. Влажный воздух и полуденное солнце превращает прогулку в испепеляющую полосу препятствий.

Если бы хоть лёгкий ветерок обдувал покрытое мелкими каплями пота лицо…

Не меньше четверти часа уходит на то, чтобы дойти до джунглей. Приятный тенёк от широких листьев ласково остужает распаренную кожу. На Острове Мэтью научился нескольким правилам, и одно из них – всегда носить с собой воду. Он пьёт маленькими глоточками, чтобы утолить жажду, используя как можно меньше жидкости.

Маршрут достаточно простой: нужно просто идти вдоль берега до разбитого грозой камня, а там направо, в лес. В джунглях всё сложнее, нет никаких ориентиров. Деревья растут хаотично, тропинок нет, как и отличительных камней, ничего. Мэт помнит, что они двигались с Бёрдом чуть влево от так называемого «входа».

Чудесный запах разных цветений вызывает восторг. В прошлый раз Мэтью нервничал и старался сконцентрироваться на дороге и своих мыслях. Сейчас он полностью контролирует ситуацию. Остров помогает. Не стоит волноваться пока ничего не ясно.

Потеряв счёт времени, писатель неожиданно для себя оказывается на поляне, с которой и начинается поселение Посвящённых. Никого. Мальчика не оказывается в его халупе.

– Есть тут кто?! – громко кричит Мэтью.

– Мистер Майерс! – голос раздаётся сзади, прямо у уха.

– Смит! А где все?

– Все здесь. А кто вам нужен? – с добродушной улыбкой вопрошает староста.

– Бёрд. Не могу его нигде найти.

– Что-то случилось? Мальчишка слоняется по всему острову. Непосвящённые не приветствуют этого. А ему хоть бы что. Никакие негласные правила…

– Да плевать! Мы рыбачим каждый день. Мы друзья.

– Возможно, в этом и беда. Никто из живых не заводит отношений с Посвящёнными.

– И что из этого?

– Думаю, больше он не придёт, – с еле заметной грустью отвечает Смит, качая головой.

– Что? Почему? Вы ему запрещаете?

– Не переживайте, дело далеко не в вас. Просто…так бывает.

– Не понимаю. – Мэт начинает злиться.

– Я не могу об этом говорить.

– Опять долбаные загадки! Самим не надоело? На всём чёртовом острове все всё знают, кроме меня! Потому что я, вроде как, «чужак»! Я работаю наравне со всеми, ем за одним столом, бросил прошлую жизнь, даже телефон выкинул! И всё равно! Чушь! Бёрд мой друг, и я хочу знать правду!

«Откуда эта злость? Это не я. Всё же было хорошо… Спокойно…»

– Знаешь, Мэтью… Ты хороший парень. Просто вся эта история… Не для тебя.

– В каком смысле? – Мэт сжимает кулаки.

– Есть тайны, которые…

– Да что ты несёшь? Тут люди летают! Это ненормально! А я стою здесь и пытаюсь узнать у призрака, где другой призрак!

Смит как-то скорбно качает головой. Но, тем не менее, начинает говорить:

– Посвящённые пропадают. Иногда так случается. Это редкость, странное и страшное событие. Мы обращались к Говарду, но он утешил нас тем, что всё имеет смысл. И мы всё узнаем немного позже. Нужно просто верить.

«Чушь! Нелепый бред!»

– Вы психи! То есть, у вас пропадают люди, а вы просто так спускаете это на тормозах из-за слов фокусника?

– Я знал, что ты не сможешь сразу всё понять в полной мере.

– А тебя не пугает, что ты можешь стать следующим? И как вообще призрак может пропасть?

– Всему своя цель. Возможно, моя очередь придёт очень скоро. Но я верю в светлое будущее.

– Что с Бёрдом? – взрывается Мэтью.

Он бы с удовольствием схватил призрака и выбил из него всю дурь, если б только мог.

– Бёрд пропал. Навсегда.

– Да пошёл ты! – Мэтью выплёвывает каждое слово сквозь бесплотного Смита.

Злость и ненависть переполняют писателя. Он прорывается сквозь джунгли, выбираясь на пляж.

Сколько проходит времени? Не знает.

Непонятно откуда взявшийся гнев толкает его только вперёд. Цель перед ним одна – Говард. Этот человек, точнее будет сказать, это существо, знает всё и обо всём, что тут творится.

В разгар дня площадь оказывается пуста. Ветер танцует с деревьями и цветами, в которых утопает Остров. Удивительно, как местные живут и работают в едином порыве. Прожив вместе с ними какое-то время, Мэт всё равно не может не поражаться их сплочённости.

На самом деле, он не особо представляет, где искать старосту. Работает ли тот со всеми в поле или командует, стоя рядом? А может, Говард в этот самый момент сидит в прохладе своего дома и попивает свежий сок?

Инстинктивно писатель движется в сторону хижины Кинга. Ощупывает сквозь шорты швейцарский нож. С некоторых пор Мэт носит его всегда с собой, потому что такая вещь незаменима во многих случаях, на рыбалке или в лесу.

А нож хорош. Он привёз его с Большой Земли. В детстве был похожий, но затерялся при переезде в город. Именно этот писатель купил за хорошие деньги в специализированном магазине, помня о утерянном подарке.

Ветер усиливается, и Мэтью опасливо поглядывает на небо. Не приведи бог, повторится тот стихийный ужас, Эль-Ниньо! Ему потом объяснили суть дела более подробно. Один мужчина, метеоролог, который приехал однажды на Остров изучать явление да так и остался здесь, приводил термины и даже показывал какие-то схемы. Однако всё, что понял Мэт, что это результат перепада температур и ещё разных атмосферных процессов. Аномалия в том, что подобное бедствие имеет очень долгий срок катализации – может пройти много лет, прежде чем всё выльется буйством стихии. А тут – третий раз за короткий срок!

Однако, сейчас всё хорошо. Просто ветер.

Он добирается до хижины на сваях. Секунду подумав, уверенно поднимается и стучит в дверь. Ответа нет. Вытирает влажные ладони.

В нём накопилось многое, и теперь оно рвётся наружу безрассудным поступком. Он даже успевает поругать себя за сумасшедшее любопытство, что часто толкало его на совершение глупостей.

Открывает дверь… Дом пуст. Или, по крайней мере, Мэт просто не слышит ни единого звука.

Нож слегка дрожит в руке. Неужели он действительно попытается защититься от сверхъестественного существа куском железа?

«Идиот. Любопытный идиот!»

Вдруг ему безумно хочется отлить. Однако искать здесь туалет – верх слабоумия.

На цыпочках Мэтью подходит к одной из замеченных в первый визит дверей. Заперто. Естественно. Ещё одна – то же самое. Беглый осмотр гостиной не даёт ровным счётом ничего. Совершенная обыденность в своей простоте. Книги также не представляют интереса и ничего не проясняют. Пара томов Митчелла (пф-ф), сборник Джеймса Ривза (скука), учебное пособие Дж. Мёрдока по культурологии (старьё), телефонный справочник за 2017 год (?), учебник-монография по геологии (м-да). Определённая логика, конечно, есть. Например, информация по минералам. Пещера у озера, странная статуэтка… Допустим, это может быть полезно. Ну, хоть как-то. Но вот зачем Говарду телефонный справочник, да ещё и устаревший?

Писатель разочарованно вздыхает.

Какой-то звук снаружи, или ему кажется?!

Сердце отбивает чечётку, пока Мэт, не раздумывая, бросается наугад к третьей двери. Счастливая случайность, как в плохом фильме. Открыто. Внутри только полки с каким-то барахлом: банки, запасы непонятных консервированных ингредиентов. Полки подступают к двери почти вплотную, но Мэтью впихивает себя, прикрывая дверь и сильно втягивая живот.

Холодный пот заливает глаза. Мелькает мысль, что показалось. Просто от волнения разыгрывается фантазия.

Распахивается входная дверь. Звук режет по ушам. Писатель пытается разглядеть что-либо сквозь щель. Он чётко различает тяжёлые и твёрдые шаги. Очень похоже на Говарда. Но полной уверенности нет. Мэт чувствует, как затекла рука – держит ручку двери мёртвой хваткой, надеясь, что она спасёт его. В шкафу душно.

Человек проходит по комнате из конца в конец, затем, судя по шуму, останавливается у книжной полки. Томительная минута тишины. А за ней так резко, что Мэтью непроизвольно вздрагивает:

– Я знаю!

Это точно Говард. Громогласный вскрик медленно оседает в помещении. И опять:

– Знаю! Это просто ребёнок, потому и мало! Хватит! – Пауза. – Дьявол! Так нельзя…

Голос старосты, который выдаёт раздражение и злобу, становится тише.

После слышно, как тот тяжело опускается в кресло. Скрип. Молчание.

Мэтью пытается побороть панику. «Всё хорошо, не заметил», думает он. Тише. Как выбираться – решит потом.

– Так… – задумчиво тянет Говард, а затем вновь громко, но властно, зовёт: – Чин!

Проходит всего лишь секунда, и слышится негромкий ответ:

– Ты звал?

– Да, Чин. Спасибо, что явился. Есть дело.

Мэт не различает шагов прибывшего. И точно здесь никого не было, когда он вламывался. Трясёт головой, чтобы смахнуть пот со лба.

– Мне нужна твоя помощь. Ты же хочешь Возвыситься?

– О! Да, конечно, Говард-владыка!

Писатель прежде не слышал, чтобы старосту так называл кто-либо из местных. Когда вежливое обращение по имени и на «Вы» сменилось на высокопарное «Владыка»?

– Сперва один момент, мой друг.

Дверь перед носом Мэтью исчезает. Он не успевает даже осознать. Ноги отрываются от пола, а дыхание перехватывает. Стальные пальцы стискивают шею, вдавливая кадык в трахею. Мэт хрипит и сучит конечностями, как застигнутый врасплох паук.

– Ты хотел всё знать, Мэт. – Говард спокоен. – Давай, выходи, я раскрою тебе главную тайну.

Мужчина швыряет его через всю комнату в самый дальний угол. Писатель не замечает вынужденного полёта – всё происходит слишком быстро. Он больно бьётся головой, на мгновение меркнет в глазах. Сначала глухая тишина, а затем шум и треск в ушах. Полнейший сумбур. Он теряет осознание того, где находится…

…поднимается сначала на четвереньки. Качает головой, надеясь сбросить с себя боль, словно мусор. В глазах поначалу двоится, но через секунду это проходит. Черепная коробка раскалывается, в висках пульсирует.

– Давай, Мэтью, приходи в себя. Я легонько. Прости Просто не сдержался. Нервы, знаешь ли.

Говард ведёт себя так, будто ничего и не случилось.

– Чин, встань сюда.

Мэт упирается спиной в угол. Отползать дальше просто некуда. Сквозь боль он ловит мысль, что узнаёт Чина. Видел его в деревне Бёрда вместе со всеми остальными бестелесными сущностями. Невысокий мужчина в возрасте, если так можно сказать о призраке, с залысинами и выдающимся подбородком.

Фантом оказывается в центре комнаты. Говард отходит за него, но немного сбоку, так, чтобы Мэту было всё отчётливо видно.

– Смотри внимательно, писатель. Проникнись моментом.

Говард закрывает глаза и разводит руки. Стоит так и не шевелится. Чин поначалу одухотворённо и с полным доверием пялится на своего придуманного и возвеличенного им самим бога. В воздухе нарастает напряжение, заставляя волоски на коже Мэта встать дыбом.

Долгий миг ничего не происходит. Чин вдруг дёргается раз, другой, будто в му́ке. Или от боли. Что невозможно.

– Что-о?.. – Голос призрака становится выше.

«Интересно, они могут испытывать страх?»

Фигура Говарда неуловимо меняется, сдвигается в пласте бытия. Визуально кажется, что весь его облик становится плоским, двумерным, и растягивается, как будто при фотографии с долгой выдержкой. Он вытягивается в смазанную полосу и словно отдаляется, уходит на задний план. Вокруг всё слегка искрит голубоватым.

– Я не…могу…шевельнуться… – Удивительно, но Чин выглядит, как человек, которому не хватает воздуха.

То, что остаётся на переднем плане от абриса Говарда, начинает меняться. Черты движутся и перемешиваются, и всё становится похоже на кусок глины, раскатанный в блин. Серый и тусклый, в итоге он оборачивается совершеннейшей чернотой. И во всей комнате темнеет, будто это пятно поглощает весь видимый свет.

– Го… Говард!

Да, призраки умеют бояться. До усрачки.

То, что остаётся на переднем плане, приобретает форму огромного лица. Поначалу оно не кажется им, но мелкое движение, как копошение червей в земле, заставляет вылезать вперёд черты этого «лица» и оставляет неправильную овальную форму. Голубоватое сияние нарастает. Оно исходит от морды, висящей в воздухе перед обездвиженным Чином.

И Мэт, не понимающий до конца, что творится, ощущает необъяснимое оцепенение, хотя никогда не подозревал, что может вот так замереть перед ликом подобного ужаса.

А морда становится до жути похожа на человеческую. Гротескная и уродливая, но имеющая что-то вроде носа. Пара огромных глаз. Широченный рот, растянутый от края до края, до тех точек, где должны находиться уши. Вокруг глаз дьявольской тушью копится мрак. Тварь просыпается. Белые кругляши с точкой зрачка неотрывно смотрят на фигуру перед ними. И больше ни единого движения.

Страшнее всего, что нет никаких звуков. Абсолютная тишина. И Мэт сам тоже не может кричать.

Голова раскрывает рот. Шире. Шире. Шире.

Ещё шире…

Огромнейшая пасть, которая не может существовать в природе, зияет адским провалом идеальной тьмы перед обречённым призраком. И тут писатель будто бы замечает алый крохотный огонёк глубоко в глотке чудовища. И шевеление. Миг – два розовых склизких языка, подобных человеческому, но только с раздвоенным концом, вырываются из пасти и опутывают фигуру, которая должна быть бесплотной.

Чин так и не шевелится. Какая-то зеленоватая жижа капает на деревянный пол. Языки, на которых Мэтью может разглядеть мельчайшие шероховатые рецепторы, опутывают Чина с головы до ног и одним рывком утаскивают вглубь мрачного провала, не имеющего дна.

Самое страшное – единственный звук, который слышит вдруг писатель. Когда пасть закрывается, она слегка клацает зубами. Они тоже слишком похожи на человеческие.

В следующий момент в его глазах темнеет, но сознание он не теряет.

Ещё секунда, и всё исчезает.

Медленно в помещение возвращаются освещение и краски окружающих предметов. Мэт по-прежнему на полу, не может отвести взгляда от мужчины. Говард закатывает глаза, и по его телу проходит лёгкая дрожь. Выражение лица выдаёт неземное блаженство, словно он пробует дорогое вино.

– Теперь ты, – негромко произносит староста.

Мэт бьётся всем телом, стараясь вжаться в стену ещё глубже, когда рука старосты стальной хваткой отрывает его от пола и вздёргивает к потолку, который будто бы стал ниже.

– Ну, ты хотел ответов? Ты их получил. Почти все. Наверное, это самый неприятный.

Он роняет Мэтью обратно на пол. Писатель кашляет, когда шершавый воздух возвращается в лёгкие, проходя наждачной бумагой по горлу. Он не хочет подниматься. Хочется только забиться глубоко в тёмный угол, лишь бы больше не видеть этого чудовища в человеческом обличии.

– Впрочем, в реальности всё выглядит по-другому. Немного.

Он проходит в центр комнаты и разворачивается лицом к Мэтью. Его фигура всё равно нависает над съёжившимся писателем – он словно растёт на глазах, заполняя собой всё окружающее пространство. Становится больше и больше, пока не остаются только глаза. И голос.

– Пора просыпаться, Мэтью. Реальность ждёт.

А дальше только жуткий смех. Он кружит голову, отдаваясь в стенках черепа и разрывая в клочья мозг и разум. Всё начинает вертеться в бешеном торнадо, закручивается в спираль и засасывает в себя всю реальность – материю и цвета.

Перед Мэтом проносятся звуки и картинки, сливаясь в сплошной поток информации. События, люди, голоса, непонятные слова и запахи. Его тошнит. Где-то в глубине нарастает боль.

Он видит вдруг момент из детства. Похороны отца, плачущих мать и сестру. Чёрное на фоне зелёного и коричневый лакированный гроб. Какая-то смутная музыка, рвущая душу из груди.

Дальше он замечает сырую комнату в каком-то тёмном подвале. Тишина ломает психику, потому что из всех звуков только жуткое шипящее дыхание. Появляется огромный рот, который нависает и пожирает его целиком в одно мгновение. Остаётся лишь странное журчание.

Ещё тут же мелькает изумрудная гибкая змея, извилистое тело которой обматывает с ног до головы и тянет на дно холодного озера. Он привязан к столбу, и не может пошевелиться. Не выходит даже кричать. Ледяной огонь смертельно неторопливо заполняет лёгкие, сдавливая сердце неразрушимыми тисками. Последний стук, но самый громкий…

Он всё пытается что-то выкрикнуть. Гортань не выдерживает и лопается мыльным пузырём. Хлещет кровь. Заливает глаза и нос.

Привкус железа и запах смерти. Она пахнет именно так: гарью и сладкими духами. Обе смерти его пахнут так. И ещё ванильным мороженым.

Глава 16. 2016 год

Всё плавно шло своим чередом. Мэтью Майерс постепенно обретал известность, как новый гений современной литературы. Хотя самому парню было неловко от подобных громких слов, и таковым себя вовсе не считал. В мире были более гениальные писатели. Он чётко помнил свои ощущения, когда прочитал «Долгую прогулку» Стивена Кинга. Покрылся мурашками, мысли будоражили рассудок. И это только один из примеров.

Картины начинающего живописца Кэтрин Суон раскупались на всевозможных выставках.

И всё в жизни было хорошо.

Вместе решили, что официальное бракосочетание ни к чему. Их всё утраивало и так. Детей заводить не собирались, по крайней мере, в ближайшее время. А если играть свадьбу, то обязательно приедут родители Мэта и общие знакомые, которые точно знают, как выглядела Эмма Стюарт.

Так и жили.

Общая тайна шестилетней давности настолько сблизила юношу и девушку после тех событий, что в один прекрасный день дружба переросла в более нежное чувство. Казалось, их некие внутренние сущности, подсознательные демоны, души – названий может быть множество – только этого и ждали. Они оба любили друг друга искренне и по-настоящему. Кэтти стала его жизнью, а он – её.

Между ними больше не было никаких границ. Почти.

Единственная тайна, о которой не догадывалась Кэтти, была идеальная память Мэта. Разновидность Гипертимезии, синдрома абсолютной памяти, природой которой парень не переставал интересоваться. Он внимательно следил за научными статьями и монографиями различных учёных во всём мире, перечитывал работы нейробиологов и психиатров, и даже выучил латынь по книге, которую Кей – так он её теперь называл – забрала с собой из прошлой жизни. Хотя это был больше учебник по фармакологии, чем по латинскому языку.

Так и не признался в своём диагнозе. Она считала, что у любимого просто очень цепкая память.

У них был ещё один общий маленький секрет. Для человека со стороны он бы не показался чем-то стоящим внимания, но именно для них двоих это был тот самый столп, на котором держалось обоюдное чувство безопасности.

Короткая заметка из газеты за 2010 год из далёкого городка:

«Город в трауре. Трагедия, случившаяся летней ночью этого года, ещё долго будет на устах местных жителей. В 01:07 в пожарную часть поступило сообщение о возгорании. Прибывшие на место пожарные локализовали огонь, однако старый дом успел сгореть почти дотла. Под завалами были обнаружены два тела. Погибшими оказались Дин Стюарт и его дочь Эмма. Мистер Стюарт был доблестным офицером полиции, честным и преданным своему делу. Юная Эмма работала в больнице. На совместную панихиду прибыли все родные и близкие…»

Мэтью тоже был там. Ему пришлось совершить почти героический подвиг. Девять с лишним часов за рулём в один конец. Странно, если бы он не приехал на похороны близкой подруги. Про их дружбу знали все, потому не появиться Мэт не мог. Благо, что его измотанный вид все сочувствующие принимали за скорбь и горе.

Глядя на два лакированных гроба, опускавшиеся в землю, он испытывал смешанные чувства. Зная, что Эмма (Кэтрин) жива и здорова, отсыпается сейчас за много миль отсюда, парень еле сдерживался, чтобы не выдать тайну родителям. Они любили девушку, как родную дочь. Но усталость взяла своё, и он не наломал дров. Отоспался, погоревал, собрался с мыслями и покинул отчий дом. Думал, что уже навсегда.

Он не знал, что год спустя ему придётся вернуться. Только теперь на похороны собственного отца.

Стоя под мелким осенним дождём, Мэтью пытался заставить мозг забыть всё, что он наблюдал в тот миг. В блеске холодных капель трава казалась нереально яркой и чистой, зелень Эдемских садов была блеклой в сравнении. Чернейший гроб уходил под землю, забирая последние капли самообладания. Мэт рыдал. Он не замечал ничего больше.

Проклятый разум отказывался забывать весь ужас и рвущиеся на куски от боли внутренности, не хотел терять ни секунды этих мучений, чтобы затем он вновь и вновь переживал их в голове до конца своих дней. Затем Мэт простудился и два дня лежал в лихорадке. А когда проснулся, понял, что всё-таки одержал маленькую победу над собственным разумом. С извращённой радостью осознал, что помнит из похорон только цвета и звуки. То, что старался не видеть в тот день, было заблокировано где-то глубоко внутри. И это приносило ему радость.

Да, последняя боль. Неужели?

Нет. Потом была Кэтти, её исчезновение. И ещё страх, одиночество, отчаяние.

Но почему он видит сейчас именно это?

Для чего был этот круг воспоминаний?

И вновь всё кружится, бьётся о стенки разума. Красочный водоворот засасывает его глубже в бездну подсознания. Сначала наваливается тьма…

И только миллион лет спустя в полнейшей темноте и пустоте раздаётся его одинокий крик.

Часть 2. Глава 1. 2019 год

Вокруг непроглядная темень. Очень холодно. Дует со всех сторон пронизывающий сквозняк.

Он не понимает, где находится. Тело затекло. Конечности дрожат. Его рвёт. Тяжело дышит.

В итоге вновь одолевает сон.

Глава 2

Это пробуждение не похоже на предыдущие. Такое чувство, словно Мэт восстаёт от летаргического сна, длившегося долгие годы. Будто жилы заново наполняются кровью, расширяются из высушенного состояния до нормальных размеров. Мышцы, мясо, кожа. Тело наполняется жизнью с дикой болью, ибо без страданий нет самой жизни. Ощущения, конечно, не такие острые, как ночью, но тело всё равно ноет. Кажется, его рвало, но следов не видно.

Поднимается очень аккуратно. Мир сдвигается, взгляд запоздало фокусируется на одной точке. Хочется позвать на помощь, только вот он не понимает, где находится. Окидывает взглядом комнату. Нечто смутно знакомое. Картинки на стенах никак не принимают резкость, а всё остальное слишком безлико.

Повернув голову, замечает предмет, накрытый простынёй. Ассоциация с чем-то уже виденным выползает на свет ленивым червём. «Прибор. Плитка? Точно...» – самая связная мысль. Электроплитка, накрытая покрывалом, чтобы именно он, Мэтью, не заметил. Это такая странная традиция, о которой ему рассказала Рита Бор. Кажется, он находится в её доме.

Отдышавшись, вновь ложится и закрывает глаза. Воспоминания шаг за шагом поднимаются из бездонного колодца подсознания. Образ едва поддающегося описанию демона, два скользких языка, огромная пасть… А ещё леденящее оцепенение, холодный пот, сжавшийся от страха мочевой пузырь и безумные вспышки видений и обрывков воспоминаний.

Всё это – Говард. Его настоящий облик, наверное. Как подобное может существовать в природе, он даже не хочет пытаться понять.

Мэт чувствует, что впадает в панику. Спасает лишь то, что его разум и тело выжаты до предела. Судя по ощущениям, какой-то великан схватил его и выдавил все соки. У него просто нет сил на то, чтобы встать, и нет сил, чтобы сойти с ума.

Неужели Говард делает из людей призраков лишь потому, чтобы потом пожрать их? Может, он вовсе не человек с необычными способностями, а самый настоящий демон из преисподней. Или сам Князь Тьмы, пришедший воздать людям за грехи. Но тогда всё выглядит глупо. Несколько исчезновений отдельных людей каждый месяц на отдалённом Острове – совершенно незаметная акция на фоне семимиллиардного человечества. Скорее похоже на безумную и непонятную форму жизни, которой необходимо питаться таким странным образом. Да, то, что он видел в доме Говарда, было кромешным ужасом, не имеющим права на существование.

Мэт собирает мысли в кучу, делает усилие, чтобы подняться, но падает обратно. В отчаянии бьёт по спинке дивана.

Сердце разгоняет кровь.

Однако он ни на секунду не допускает, что всё могло быть сном. Слишком реально, чтобы теплить надежду на позитивный исход. Паника уже рядом. И только умиротворяющая обстановка вокруг сдерживает её.

Скрип двери ломает гармонию уставшего разума.

– Наконец-то, – сварливо раздаётся с той стороны, куда он не может повернуть голову.

– Рита?

– Кто же ещё? Двести лет одна живу, – следует ответ.

– Что случилось? Я ничего не понимаю.

– Ты очень долго спал, вот, что я скажу. И кричал…

– Э, а как долго спал? – перебивает Мэт.

– Да где-то дня четыре. Остальные как-то проще справлялись. Задохлик, честное слово.

– Что это такое?..

– Слабенький, значит, да. Ничего, хоть Кэтти приходила, обтирала тебя. И за тобой.

Значит, ночью его действительно тошнило. Но ситуацию это не сильно проясняет.

– Так! Давай, парень, вставай. Ты мне тут не особо нужен.

Не отвечая, Мэтью вновь пытается подняться. Результат прежний, только вдобавок ещё и желудок сворачивается узлом, грозя в очередной раз исторгнуть…что? Если он спал четыре дня, то в лучшем случае внутри вода. Если, конечно, Кэтти поила его во сне.

В эту секунду из живота доносятся звуки. Желудок умоляет положить в него хоть немного еды. Мэт чувствует нарастающую слабость. Неожиданно мягко помогает Рита, продолжая, тем не менее, ворчать:

– Ох, вечно беды валяться на мою голову. С другими как же проще было! Вот так. Был даже как-то мужик один, так он за полдня оклемался. И ни слова ведь тогда не сказал, обнял только и пошёл сразу помогать. Да ты видел его, рыбак бородатый такой! Вот, теперь руку давай. Ну, это сейчас молодёжь вся такая. Вам нужно всё растолковать, разжевать и в рот положить. Как всё работает, да как устроено. От вопросов деваться некуда. Нет, чтобы просто принять и жить дальше. Эх, что ж с тобой делать-то? Давай, аккуратно.

Он лишь стискивает зубы, чтобы не стошнило. Рита помогает подняться на ноги и даже справляется с тем, чтобы тащить на себе взрослого мужчину. Ему кажется, или она вовсе не сбивается с дыхания? Сколько же силы в этих старческих руках? Во время всего процесса Мэт не открывает глаз.

На мгновение приподнимает веки и видит прямо перед носом дверь.

– Что?.. – успевает сказать, но Рита уже вталкивает его в тесный проём.

Вновь в крохотном стенном шкафу. Места так мало, что он даже не падает, хотя ноги совершенно не держат. Мэт попросту сжат со всех сторон так, что едва может вдохнуть.

– Ни звука! – грозит женщина с той стороны.

Слышит её шаги. Раздаётся стук во входную дверь. Рита тут же открывает.

– Что вам надо? – ворчливый старушечий голос глух.

Ответ едва различим, отдельные слова не разобрать. Затем опять шаги, только их теперь больше. Какая-то возня.

– Располагайтесь, – говорит Рита.

– Как тут у вас, э-э, мило.

Голос женский и молодой. Даже, наверное, девичий. Мэтью пытается припомнить, скольких подростков он видел на Острове за всё время своего пребывания. Бо́льшая часть жителей – люди взрослые и сознательные, почти всем за тридцать. Есть дети. Удивительно мало, всего восемь мальчиков и три девочки, всем до десяти лет. Только сейчас он придаёт этому значение, и ещё тому, что Бёрд – единственный подросток.

Писатель постепенно приходит в себя. То ли лишний свет не раздражает зрачки, то ли просто прохлада чулана способствует. Организм успокаивается, голова перестаёт кружиться, мысли проясняются. Он даже полноценно опирается на ноги. Делает несколько глубоких вдохов-выдохов.

Рита тем временем перемещается по помещению, что-то переставляет, трогает, гремит посудой. Наконец, лишние шумы стихают. Видимо, она приготовила всё для беседы и тоже присела вместе с женским голосом, хотя что-то подсказывает Мэту, что гостей больше одного. В следующую секунду он слышит вторую девушку:

– Итак, вы должны нам что-то там отдать?

Она нетерпелива, нервозна, это явно ощущается по дрожанию голоска с хрипотцой.

– Эх, куда же вы так все торопитесь, – тянет сварливо Рита.

Лёгкий удар, видимо стеклянный стакан соприкоснулся с поверхностью стола.

– Это что? – опять спрашивает вторая. – Какая-то настойка?

– Ну, можно и так называть. Угощайтесь, пожалуйста. – В голосе Риты подозрительная вежливость.

Первая негромко хихикает, её явно забавляет то, что происходит вокруг. Вероятно, она всю жизнь прожила в большом городе, и для неё это игра.

– Так! – чеканит вторая. – Что за глупости? Как нам сказали, вы должны просто принять нас в ваше, это, сверхобщество, и всё. И мы со временем, как бы, поможем всей планете. Я не думала, что придётся так сразу проходить какие-то посвящения.

– Это не Посвящение, милая. Посвящение будет потом. Это инициация. Для…ну-у, для того, чтобы вы всё поняли. Так, э-э, будет проще вам постигнуть наши идеалы, наш образ жизни. Правила, опять же.

– Это какие-то странные правила. То есть, вы, как бы, и не навязываете, но определённо хотите, чтобы мы выпили это? – явно стараясь не нагрубить, произносит первая девушка.

– Денни, кажется, именно так зовут одного из ваших. Ну вот, он и так всё объяснил, и нам не нужна никакая инициация. Извините, но это очень странно.

Кажется, она встаёт.

– Давай, валим отсюда! Пёрлись зря в такую даль.

– Боже, подруга, ну что ты?..

– Всё! – прикрикивает вторая. – Тоже мне, секта Седьмого дня.

– Сядь! – сокрушительный приказ, словно удар.

Что-то неуловимо меняется в голосе старой женщины. Он набирает силу, громкость, мощь, меняет тембр. В нём чувствуется власть. Так мог бы приказывать опытный генерал перед шеренгой бойцов. Полнейшая уверенность невольно заставляет исполнять всё, что тебе говорят. Мэт уже слышал такую перемену. Говард. Всё сводится к нему.

– Так-то. Я не собираюсь вас тут обхаживать. – Рита успокаивается, видимо, её послушались. – Если в курсе всего, тем более Денни вас прислал, то засуньте все вопросы себе в… И пейте. Потом ещё спасибо скажете. Если вы правда хотите стать частью нашей общины, забудьте свои капризы! Только сначала жильё найдём, у себя не оставлю, но помогу с поисками.

Недолгое затишье. Не слышно ни звука, а в двери нет даже малейшей щелочки.

Мэт замирает.

– Вот так. Умница. – Рита довольна. – Теперь ты. Не бойся, не горькое.

Опять тишина.

Мэт больше не может держаться. Если старуха поит девчонок своей отравой, то они тоже будут спать и мучиться несколько дней. Неизвестно ещё, какие ещё ждут последствия его самого. Закончиться всё может крайне плохо.

Он дёргает ручку. Заперто.

– Что это?!

Мэт дёргает дверь опять, стучит ладонью. Бесполезно, но он не прекращает.

Рита ругается в полголоса.

Писатель бьёт сильнее.

– Да что там, чёрт возьми?

– Не пейте! – успевает слабо крикнуть он.

– Э-эй… – слабо бубнит первая, видимо, перед тем как окончательно вырубиться.

Писатель ломится в закрытую дверь не переставая. Колотит кулаком. Упирается плечом. Инерцию не наберёшь, приходиться работать собственным весом. Надежда только на хилый замок. Если он такой же старый, как и вся лачуга Риты… Удар… И вот… Или сейчас…

– А-а!

– Пей, дура!

Теперь только звуки борьбы пополам с хрипами.

Дверь шкафа поддаётся. Писатель вываливается в комнату, падает на колени, ударяется ладонями, но тут же пытается встать. Однако всё уже кончено. Одна девушка спит, откинувшись на подушку. Вторая старается отбиться от старухи, которая силой вливает содержимое маленькой глиняной бутылочки прямо ей в горло. Постепенно силы покидают девушку, руки слабеют. Пара секунд, и глаза девчонки закатываются, а кулаки безвольно разжимаются.

Мэтью уже на ногах. Большими глазами он смотрит, как Рита Бор выпрямляется, хрустит плечами. Вроде бы тяжело дышит, но больше напоказ.

– Уф, ну и умаяться можно с вами, молодыми! – Она лукаво улыбается парню. – Тоже ведь, сами к нам пришли, а туда же. Не хотим, не будем. Все будут, все выпьют зелье Риты! Знаешь, как говорит Говард, кто хочет стать частью нашей семьи, тому дороги назад нет. Эй, ты куда это собрался?

Писатель осторожно хочет обойти женщину по большой дуге, метя к выходу. Выставляет перед собой потные ладони. Он уже понимает, что справиться будет крайне сложно. Скорее всего, Говард и над ней поработал. Если так, то она не человек.

Однако старуха и не пытается его остановить. Она продолжает стоять и глядеть на него с хитрым прищуром и только улыбается.

– Ты, если до Кэтти собрался, так она в Саду сейчас. Со всеми. Помнишь, где это?

Мэт не отвечает. Продвигаясь к выходу, не спускает с неё глаз.

«Что же это творится?»

Голова идёт кругом. Шаг, шаг, шаг. Наконец, спиной упирается в шершавое дерево двери. Разворачивается, толкает, вырывается на улицу.

Неимоверная духота душит всё живое. Солнце и влажные тропики – погодный коктейль, который никогда ему не нравился. Удивительно, как можно было не замечать этого всё время? Жара настолько сильная, что он мгновенно покрывается испариной. Шатается. Делает ещё несколько шагов, оступается, опираясь о перила, а затем о ступени. Эти три ступеньки от веранды до раскалённого асфальта – он сползает по ним, уже теряя сознание.

В какой-то миг опять чувствует сильные руки старой женщины, которая без особых усилий приподнимает его, подхватывает, тащит обратно в дом, усаживает в кресло.

– Я ж говорю, задохлик. Ещё спорил!

«Я не спорил…»

– Вот что на месте не сиделось? Дело на пару минут, и можно чай пить. Не мог потерпеть в кладовке?

«Не мог…»

Слабо наблюдает, как Рита Бор перетаскивает обеих спящих девушек в спальню, бережно снимает с них обувь, кладёт на свою кровать, заботливо укрывает. Посмотришь со стороны, так прямо милая бабуля ухаживает за внучками.

Когда его настигает запоздалое озарение, Мэт даже находит силы сесть в кресле прямо. Он озирается и видит рядом с диваном рюкзак. Джинсовый. Увешан всевозможными брелоками, значками и эмблемами бога Джа. Рядом – небольшая коралловая сумочка, больше похожая на косметичку.

«Господи, да это же те самые девчонки! Прибыли вместе с Ишей! Это же было почти месяц назад! Как такое возможно? Они не могли бродить всё это время по острову. Как? Как?»

– Рита! Какое сегодня число? – полнейшее непонимание отражается в голосе писателя.

– А-а, дошло? Третье июля, родной.

Мэтью хватается за голову, качает, трясёт её, не понимая, как такое может быть. Вот-вот, и он окончательно спятит.

– Брось паниковать! – приказывает женщина. – Держи чай, пей. Успокаивайся, а я всё объясню.

Поднимает пустой взгляд, и Рита тут же отвешивает ему звонкую оплеуху. Писатель мгновенно расслабляется, растекается в кресле, закрывает глаза. Боится думать о чём-либо.

– Эй, так! Пей свой чай да смотри на меня! Ты что такой нервный? Слабовольный, ей-богу!

Принимает из её рук чашку простого чёрного чая. Напиток исходит паром и внушает уверенность и спокойствие. Такое простое и совершенно обыденное явление, как плавающие чаинки, действует словно якорь, укореняя разум Мэта на одном месте. Он делает глоток, и в груди разгорается тёплый огонёк.

Бор садится напротив, тоже отпивает умиротворения из своей кружки, жмурится от удовольствия.

– Итак, ты, милый, слышал, что я девкам говорила? Ну, слово ещё такое мудрёное. Давай, ты же писатель, помогай. На «и». – В голосе старухи чувствуется издёвка.

– Инициация. Рита, брось этот балаган, ты же умеешь нормально говорить.

– Ну, тебе же так спокойнее? Чувствуешь превосходство, когда общаешься с необразованной старухой? Ощущаешь эту власть ума над простецким разумом? Да-а, по глазам вижу, даже если сам не осознаёшь. Вы, молодые, городские, новые – все такие. Пытаетесь упиваться крохотной властью над другими. Там, на большой земле все умные, сложно жить. Зато здесь народ простой, есть, кого поучить жизни, кому рассказать про Теорию Струн или квантовую запутанность. Просто поглумиться. Или рассуждать на отвлечённые темы про закат цивилизации. Или поразмыслить с умным лицом, что имел в виду Жан-Поль Сартр, когда отрыгнул во время написания своей «Тошноты»? И ведь все поголовно думают, что они самые умные и разумные во всей Вселенной. И никому даже в голову не придёт крохотная мыслишка, что есть нечто гораздо большее. Неимоверно огромное и мощное, которое придёт однажды, чтобы исправить все ваши ошибки. Стереть всю историю людей и заново написать её уже набело, на чистовик. Это мы, Мэтью. Мы – лучше, совершеннее, чище. Теперь уже мы – новые. Виток эволюции, идущий за вами по пятам. И ждать нам осталось недолго.

– Ты решила просто высказаться? Видимо, накипело у тебя, Рита. Красиво. Что ж ты так молодёжь не любишь?

Она усмехается:

– Ошиба-аешься, я всех люблю. Да, заговорилась, извини. Спрашивай.

– Инициация, Рита. Чем ты опаиваешь? И почему я путаюсь в датах?

– Сегодня действительно третье июля. И спал ты четыре дня.

– Я не понимаю, я видел столько всего. – Он качает головой. – И было реально! Эти девчонки, в конце концов! Я видел их. Они прибыли с Ишей, причём, он приплыл раньше. Я видел посёлок Посвящённых, разговаривал… Да со всеми! И с тобой тоже. Мы кстати почти подружились. А потом ещё…

Он замолкает, а женщина усмехается:

– Подружились, ишь ты! Интересно. Видимо, тут мы просто не с того начали. Хех. Правильно, ты видел многое. И то – была реальность. Только в твоей голове. Хотя…всё немного сложнее. Смотри. Ты приехал к нам на Остров, тебя здесь никто не знает и никто не ждёт, кроме Кэтти. Так? Ты не представляешь, что происходит, куда идти и как себя вести. Потом ты пьёшь моё зелье и сладко спишь какое-то время. А потом?

– А потом я понимаю все мелочи и особенности. Ваш быт, вашу жизнь. Знаю, что делать, кто есть кто и как себя вести. Ведь я уже прожил тут целый месяц, – эхом отзывается Мэт.

– Именно! Это так упрощает ситуацию. Тебе понравилось то, что ты видел?

– Да. По большей части.

– И тебе по душе наш образ жизни, мышление, мировоззрение?

– Ну-у, да. Но…

– Тогда ты уже наш, Мэтью!

Он вздрагивает.

– А как же Говард? Ты знаешь, что на самом деле тут творится?

– Это ты не знаешь всего, что тут творится! Твой обыденный мозг попросту не в силах осознать масштаб. Ты – простой человек, как и все, не видящий дальше своего носа.

– Я видел!

– Ты видел только часть всего, малыш. Да, здесь сон и реальность повторяют друг друга. Они соприкасаются и сливаются. И события твоего видения, так или иначе, воплотятся в реальность. Нет смысла раздумывать над причинами и следствием. Здесь не сработает принцип «снежного кома», когда события идут по нарастающей и по иной дороге, если ты знаешь, что будет дальше. – Она делает пассы руками. – Мы не в кино. Что бы ты ни делал, повторюсь, ты уже наш. С потрохами. Тебе нравится здесь слишком многое. Однако есть вещи, которые только твои. И ты их видел. Ведь определённую часть окружающего тебя во сне, некоторые образы, предметы и всякие мелочи человеческий мозг сам себе додумывает. Что определяет твою реальность? Виденное раньше. Детские воспоминания, страхи, идеи. Какая, по-твоему, разница между попыткой вспомнить сон и попыткой вспомнить детство? Что является более настоящим? Ты уверен, что твой любимый плюшевый мишка не плод воображения, а настоящий подарок папочки? Ведь это было так давно!

Мэт покрывается мурашками, потому что на ум приходит Царапка. Неужели это только подсознательный образ, отражающий панический страх девочки перед насильником-отцом? Или его, отца, хитрая манипуляция, психологический якорь, чтобы она на всю жизнь запомнила урок? Действительно ли существовал этот медведь, или несчастная сломленная малышка его выдумала?

– А если мой медведь до сих пор у меня?

– Конечно, нет ничего надёжнее материальных доказательств. Но! Проходя обряд Посвящения, ты отдаёшь всё, что есть. Мы забираем плохое у тебя и оставляем только хорошее. Ты перестаёшь быть старым Мэтью Майерсом. Остров лепит тебя заново, как древний бог лепил из глины первого человека.

Царапки давно нет. Он остался далеко-далеко, в цитадели боли и слёз офицера Стюарта. Несчастный плюшевый медведь, по сути, невиновный ни в чём, досмотрел ключевую сцену триллера про убийство полицейского до самого конца. И сгинул в пламени вместе со всем домом.

– Ты почти готов, писатель. Осталось только обжечь. Почти новый человек. Сама атмосфера на Острове такова, что влияет на твой мозг. Сочетание особого умения Говарда и моего зелья из местных ингредиентов. Для правильного восприятия. Говард – часть Острова. Полноправный хозяин. Он повсюду: в земле, воздухе и воде. В некотором смысле, он и сеть сам Остров. Во сне ты раскрываешься ему навстречу, какими-то неосязаемыми токами мыслей соприкасаешься с его разумом, и вместе вы рисуете картину. Картину, которая будет происходить. А он вплетает тебя, как личность, в это полотно, чтобы ты мог также действовать, ходить и говорить, думать и рассуждать, как привык. Это ты. И ты одновременно и во сне, и в реальности. Два совершенно разных пласта бессознательного, соединяющихся посредством химического состава. Мной приготовленного и тобой выпитого. Разница только во времени. Но это не беда, время такая штука, которая возьмёт своё. От него не убежишь. Рано или поздно оно приведёт все события в порядок, и ты увидишь то, что видел ранее. Называй, как хочешь. Сон, предвидение, транс, галлюциногенный трип. Исход один. Всё будет.

Писатель молчит. Голова идёт кругом. Слишком много. Он бросает ещё один взгляд на вещи новеньких девушек. На рюкзаке одной нет значков с Че Геварой, какие были во сне. На сумочке другой – широкая вставка чёрной кожи. Мелочи.

Дьявол обитает в мелочах.

«Красиво говорит»

– Я видел, как Говард сожрал Посвящённого. Чина. Знаешь его?

– Хех, знаю, неплохой малый. Только вот он его не сожрал.

Мэт хочет и ответить, и одновременно спросить, что было там, в хижине старосты. Описать, и пусть Рита постарается разъяснить ему такой подсознательный образ. Ведь не может мозг играть с ним в подобные странные игры! У каждого внутреннего демона есть внешний прообраз. А у него, Мэтью Майерса, таких образов из юности хоть отбавляй.

Вот только…только…

– Пока не сожрал, – добавляет Рита Бор.

Мир писателя сужается в точку между её глазами.

– Что ты сказала?

– Будущее, Мэтью, такая штука, за которую необходимо бороться. Мы все, каждый житель Острова, знаем, что оно будет светлым. Идеальным и безоблачным. Люди будут жить в мире. Говард нам всё показал. Мы верим в то, что пытаемся приблизить, и чего ожидаем. Говард – наш Бог. И скоро будет Им для всего человечества. Будет лучшим Богом, потому что Он – реален. Не повторит и не допустит второго теракта 9/11, повторной трагедии в Беслане, что на окраине огромной России, или очередной войны в Сирии. Мы верим в это и боремся. И будем бороться. Все Возвышенные, кто научится от Говарда становиться сильнее за счёт Посвящённых. Не смотря ни на что.

Мэтью встряхивается, поднимается с новыми силами. Секунду смотрит на чашку – настоящую фарфоровую чашку – и вдруг резко швыряет её в стену. Почти не слышит звона за шумом крови в ушах. Направляется к выходу.

– Пошли вы все! Секта фанатиков с чудовищем во главе.

– Если ты надеешься уйти, Мэтью, то зря. Не выйдет. Я говорила: ты уже наш с потрохами. Мы ещё с тобой побеседуем как-нибудь. Говард тебя переубедит.

Мэт не отвечает и не оборачивается.

Глава 3

«Такого попросту не может быть! Как это возможно, спать и не замечать? Does that make me crazy. Песня как всегда права»

Слишком банальная мысль. И вместе с этим – крайне сложная для восприятия. Разница между воспоминанием о детстве и воспоминанием о сне? А есть ли она вообще?

Память никогда не была для Мэта проблемой. Пусть и воспринимал её увечной, испорченной. В юном возрасте даже не было особых сложностей, наоборот, его болезнь давала преимущества в учёбе, помогала в каких-то бытовых мелочах. Всегда знал, например, когда возвращаются с работы родители. И был готов к их приходу, чтобы его не застукали за чем-либо неприемлемым, или с немытой посудой и прочим. Потом он не забывал поздравлять друзей и родственников со всевозможными праздниками и днями рождения. С немногочисленными подружками в колледже тоже не возникало неловкости: Мэтью не забывал ничего из того, о чём они щебетали, потому мог не бояться ляпнуть глупость. Все отмечали, что общаться с парнем легко и просто. Правда, это не отменяло того факта, что в силу характера он всё равно оставался замкнутым и нелюдимым.

Однако, если очень давно груз, отягощающий мозг, был не таким тяжёлым, то ближе к рубежу четвёртого десятка ситуация начала меняться. Многие знания – многие беды. Невероятное количество картинок прошлого теперь тянули его вниз, на дно психологической пропасти. Все боли и обиды потихоньку становились слишком неподъёмными для человеческого мозга. Он знал, что рано или поздно впадёт в глубочайшую депрессию. Например, после очередной статьи про его разновидность Гипертимезии, или после какого-нибудь неприятного инцидента, или даже чего-то мельком замеченного.

Просто идя по улице, Мэтью старался максимально отрешиться от происходящего вокруг, иначе подмечал слишком много деталей из чужих жизней, с которыми не желал иметь ничего общего. Маленькая девочка, уронившая по неосторожности мороженое, поначалу казалась даже не требующей внимания. Но стоило только лечь в постель и постараться уснуть, и незваная фотография врывалась в голову.

Он анализировал. Заломленные бровки. Слёзы в уголках глаз. Искривлённые губы. Для ребёнка потеря драгоценного лакомства зачастую страшнее всего на свете. Только это всё не важно. Но вот её слегка небрежный вид… Местами грязная одежда, пыльная обувь (кроссовки изрядно заношены, старая модель, местами порваны, подошва стёрта), несколько прожжённых точек на куртке (явно следы от сигарет), немытые волосы (причёска не собрана), грязь под ногтями (работает руками) да мелкие ссадины и едва заметные мозоли на детских ладошках… Всё говорило о её жизни больше, чем должно было. И жизнь эта – не сахар.

До того он видел её всего один раз. Краем глаза, пока проходил мимо банка в центре города. Сразу за углом, в подворотне, прячась от людских взглядов, эта же девчушка рылась в мусорном баке. Из-за небольшого роста ей пришлось перегнуться через борт помойки, видна оставалась нижняя часть куртки. Без сомнения – она.

И вывод оказывался прост. То мороженое было единственной радостью в её горьком существовании.

В мозгу Мэта, которому никак не удавалось заснуть, всплывала статистика бездомных и сирот за последний год, опять же мельком виденная в газете. В тот месяц отмечался резкий всплеск случаев побега детей из дома. Да, вероятнее всего, она сбежала. И теперь пыталась выжить в новом враждебном мире. Полнейшая изоляция и одиночество. Словно новорожденный котёнок, едва открывший глазки, девочка была обречена. Только если социальные службы не доберутся до неё раньше.

И тут же память услужливо подбросила ещё одну цифру. Количество обнаруженных тел бездомных за последний год. И по стране, и по городу. Неважно, где он заметил эти цифры (случайно ткнул по ссылке социальной рекламы, когда искал расписание театральных премьер британского Театра Кукол).

Брошенные дети почти не имеют шансов остаться в живых на улице. Миллионы прохожих даже не обращают внимания (как и он, Мэт, сам!) на малышей, глядящих на них из темноты переулков загнанными зверьми. Нам, современным жителям мегаполисов, гораздо проще уметь не опускать глаза на слабого, чем пытаться ему помочь. Закон дикой природы. Эволюционное приспособление, всплывшее в головах людей 21 века, хотя и казалось, что Homo Sapiens отказался от инстинктов, когда слез с дерева. Это особое мистическое умение смотреть в упор и не видеть. Инвалиды чувствуют его на себе, как никто другой. Общественно ограниченные, брошенные и забытые друзьями и родными лишь потому, что не в силах выдержать темп этой жизни (из-за увечий, психических проблем или финансовых), являются элементами совершенно другого мира, иного измерения, четвёртого. Мы видим только три измерения – высоту, ширину и глубину. А эти миллионы маленьких бездомных детей (и всех прочих) живут прямо тут, рядом, но остаются абсолютно незаметными, потому что представляют собой четвёртую величину. Возможно, духовную.

Потому нежелание помочь показывает как раз отсутствие подобной составляющей в нас самих.

После пришла мысль: каким способом малышке достались деньги на мороженое? Эта пара баксов, которые многие выбрасывали на ветер, не замечая, что не допили бутылку газировки, или затушили сигарету, едва закурив, или попросту бросили в фонтан мелочь.

От размышлений и цифровых данных он перескочил на Эмму и её причины круто изменить свою жизнь. Хорошо, что он никогда не видел статистики по педофилам и их преступлениям! Однако все остальные детали…

Одна цепляла другую, подталкивала следующую, рождала сомнения, дикие мысли (мельчайшие воспоминания, которые росли по экспоненте, стоило только припомнить крохотное пятнышко на рубашке официанта). Или дырочку от сигареты на детской курточке…

Больше Мэтью её не встречал, хотя в ту же ночь отправился искать. Он обошёл все места, где видел девочку. Ноль. Тишина. Даже эха не осталось.

И таких примеров, полных деталей, полуночных рассуждений и анализа, были тысячи и тысячи тысяч. Каждый день его мозг поглощал всё больше информации, и каждый вечер выдавал новую порцию воспоминаний, высасывающих все силы.

С каждым днём волна росла и росла, затмевала собой свет разума, нависала над маленьким Мэтью Майерсом, малышом Мэтом, что шёл в начальную школу с трясущимися коленками и хмурым взглядом, помня, кого встретит там. Эта волна грозила поглотить его без шансов на спасение. И чёрт знает, какими последствиями всё могло обернуться в скором будущем.

А когда пропала Кэтрин, он приблизился к самому краю. Подошёл вплотную к стене тёмной воды, что закрывала солнце в его душе, и окунул в неё голову. Он узрел воистину безграничное отчаяние, рождённое из осознания одиночества. Мэт всегда был один на один со своей памятью, и бороться было всё труднее. И пусть Кэтти, его Кей, даже не подозревала, но она была рядом, и уже это просто так придавало сил. Видит Бог, он собирался признаться ей в своём отклонении от нормы, но оттягивал и оттягивал. А потом страдал от того, что так и не сказал.

Однако в итоге смирился. Да, стоит признаться себе, что смирился. Или сдался. Бросил поиски, потому что отчаялся настолько, что начал всерьёз думать…страшное слово…

Суицид.

Но слово это было загнано глубоко-глубоко, и ему не разрешалось вылезать на поверхность. До поры.

Благо, Мэтью вовремя понял, что алкоголь лишь подстёгивал его саморазрушительную способность видеть и замечать, подмечать и анализировать.

Да, он определённо вовремя взял себя в руки. И сейчас необходимо сделать то же самое.

Пусть слова Риты не сбивают с толку.

Вдруг Мэт останавливается прямо посреди дороги, благо никого вокруг нет. Как всегда запоздавшее осознание, запыхавшаяся от долгого бега в горку мысль, которая помогает абсолютно точно поверить в слова старухи. Стоило только немного подумать, и всё встаёт на свои места. Да, это действительно был всего лишь невероятно реалистичный сон. Иллюзия, не имеющая ничего общего (пока что) с реальностью.

Дело в том, что в так называемой «направленной галлюцинации» его совершенно не беспокоила его сумасшедшая память. Ни единого дискомфортного момента, связанного с воспоминаниями, не вовремя вылезшими из норы. Он жил там, внутри, как совершенно обычный человек. Ходил и говорил, ел и пил, смеялся и хмурился, пугался и потел от ужаса. И сомневался в том, что помнит, а что – нет. Как обычный человек.

Горькая ирония. Только у себя в голове Мэт остаётся нормальным.

Он усмехается и продолжает путь. Посёлок пуст, ни души. Само «сновидение» помнит кристально ясно. И потому вновь, как всегда, подмечает детали, не соотносящиеся с ранее виденным. Дом самой Риты Бор остаётся таким же до последней царапины на ржавой крыше. Идёт дальше. Жилище рыбака Питера выглядит хуже, менее идеализировано, чем «там».

«Действительно, это же халупа!» – думает он. «Дунь, и всё развалится. А я ещё удивлялся, как великолепно Питер сумел подогнать доски друг к другу и покрасить стены. Здесь же…»

Щели между листами фанеры, заменяющими стены, нельзя игнорировать, особенно когда ветрено.

Бредёт дальше. Повсюду пожухлые от палящего солнца пальмы и кустарники. Заметен везде какой-то мелкий мусор, помогающий без труда отличить место обитания человека от диких животных, которые, очевидно, будут цивилизованнее многих двуногих, считающих себя вершиной творения.

И только запахи остаются всё те же. Сладкие, кружащие голову, безумно вкусные и прилипающие к одежде и коже под ней – ароматы везде. Да, это именно то, что отпечатывается раз и навсегда, чтобы повторятся во всех вариациях реальности, подсознательных или нет, не важно.

Дорога не такая ровная и приятная. Раскалённый асфальт, разбитый и извилистый, обжигает ступни даже сквозь обувь. Мэт невольно ускоряет шаг, чтобы быстрее добраться до тени. Наконец, он сворачивает в сторону леса, который оказывается максимально душным, на самой грани терпения. Тень от деревьев не сильно помогает. Продолжает обливаться потом, хотя кажется, будто в организме уже попросту не осталось жидкости.

Выходит на достаточно большую делянку. На глаз, почти футбольное поле по размерам. Изо дня в день здесь трудятся больше четырёх сотен человек, копают, взрыхляют, поливают каждый свой участок и собирают урожай. Меньшинство – Мэтью насчитал четырнадцать мужчин – занимаются рыболовством.

Сад, как называет его Рита, разбит в стороне от посёлка, неглубоко в лесу. Всё устроено таким образом, чтобы деревья по краю поля скрывали растения от палящего солнца, но не создавали при этом слишком густой тени. Более светолюбивые побеги и плодоносящие – растут в центральной части. Всё пространство разделено на зоны по видам растений для удобства.

Не сравнивать всё вокруг со «сновидением» не получается. Обычно все работают в едином порыве, каждый знает своё дело и, если имеется возможность, помогает другим, особенно когда на собственном участке порядок.

И сейчас все также работают, также разговаривают, повторяя привычные движения лопатой, или уверенно подрезая побеги. Только вот улыбок гораздо меньше. И песен почти не слышно, хотя он сам несколько раз пел вместе со всеми за сбором фруктов. А вон там, в тени, кто-то бессовестно прячется в кустах, чтобы перекурить, и отлынивает от работы.

Писатель выходит на центральную аллейку между зонами. Машет знакомым, но ответа не получает. Мало кто оборачивается.

«Верно, это я их уже знаю, а они меня пока что нет».

Кэтти должна быть где-то здесь.

Движется дальше, невольно замедляясь, чтобы в скрюченных фигурах разглядеть любимую женщину. Проходя близко от кого-либо, чувствует запах пота и влажной почвы. Видимо, стирка у многих случается гораздо реже, чем казалось. Его обувь уже облеплена грязью, а ноги покрылись пылью до коленей. Кепка и прочие вещи так и лежат в доме старухи, потому пот заливает глаза. Он то и дело проводит ладонью по лбу.

Вдруг сбоку замечает движение. Тонкая фигура срывается с места и бежит к нему, однако не напрямик, а аккуратно огибая грядки в положенных местах.

Она!

Заметив его раньше, Кэтти бросает всё и несётся навстречу, на ходу пытаясь забавно поправить растрепавшиеся волосы и удержать при этом панаму. На ней свободные льняные бриджи и простая футболка, выцветшая от времени. Да, та самая, в которой она была в день своего исчезновения.

Когда девушка оказывается ближе, писатель вдруг сглатывает ком и чувствует дрожь. Как в первый раз. Кажется, он начинает потеть ещё сильнее.

Неуместная мысль: «Кого благодарить, что я могу испытать такое чувство, радость первой встречи, ещё раз за такой короткий срок?»

Однако за пару шагов до парня девушка останавливается в нерешительности. Ещё раз поправляет непослушную прядку волос.

– Мэт… – едва слышно говорит Кэтти.

Он кашляет.

Она делает нерешительный шаг.

Оба их разума озаряются ярчайшей вспышкой счастья. Они забывают в этот миг обо всех горестях и печалях. Слишком долгое ожидание прорывает все плотины банальности, воды всепоглощающей нежности и надежды и любви сносят на своём пути хлипкие барьеры здравого смысла, не давая даже осознать происходящее вокруг.

Теряет значение весь мир. Остаются только глаза напротив глаз и губы против губ, тянущиеся друг к другу, сливающиеся в одно целое, рушащееся внутрь самого себя, где есть лишь теплота и свет.

Они сливаются в одно, повторяя друг друга, смешивая свою кровь через общие раны и превращая их в новую кожу на обновлённом теле. Не остаётся даже крохотной чёрточки от Майерса и Суон. Их больше нет. Теперь эта невероятная цельная птица, стремящаяся ввысь, и она жаждет только полёта, чтобы отдать дань небу и бесконечности.

Не хватает воздуха…

Да он и не нужен их общему организму, пульсирующему страстью и жаром. У птицы этой четыре крыла, раскинувшихся на весь небосвод и окутывающих весь земной шар.

…Однажды в их мире без времени мелькает одинокая мысль. Мэт думает, что в горле сухо. Однако продолжает покрывать иссушенными губами периметр её тела…

Жизнь и смерть тут же теряют весь свой смысл. Боли и радости исчезают вновь. Дикий безумный полёт ускоряется, растягивается по всей Вселенной, не имея никакой цели, кроме совершенного слияния двух душ.

…После всех криков, вздохов и движений они отрываются друг от друга. Разделяются, размыкают объятия и губы. Но связь остаётся. Невероятно тонкая нить общей жизни теперь соединяет мужчину и женщину, хотя когда-то обоим казалось, что больше они не смогут почувствовать себя друг в друге.

О, нет, больше никогда эта связь не будет нарушена!

Никто из них не допустит подобного вновь. Во веки вечные.

Мэтью и Кэтрин лежат в её постели потные, задыхающиеся, жаждущие глотка воды. Они касаются только кончиками пальцев. Привычная погода поначалу оказывается выброшена на улицу от напора их страсти, но возвращается опять. В помещение уверенно вползает жара, тянущая за собой духоту, словно домашнее животное. Скоро станет невыносимо находиться внутри. Потому они нежатся сейчас на разных сторонах кровати, чтобы вновь не вскипеть невыносимой животной любовью и не сгореть окончательно – от погоды и внутреннего пламени.

Медленно возвращается способность связно мыслить. Прокля́тая память не даёт Мэту даже прийти в себя. Он думает, как всю предыдущую сознательную жизнь, обречённый, видимо, замечать всё до последних своих дней.

Он не хочет, но помнит.

Да, Кэтти стояла в нерешительности, скорее всего, не могла поверить в их встречу. Она мялась, оглядывалась на хмурые лица и недовольные взгляды. Если бы он успел произнести хоть слово, предложил ей пойти домой в тот миг, то (господи, за что ему это знание!) девушка отказалась бы. К сожалению, отказалась. Благо, что им не нужны слова. Потому один единственный поцелуй перерос в страсть, словно на волне принёсшую их сюда.

И всё равно успел заметить, как остальные смотрели с неприязнью. Да, верно, Мэт пока оставался чужим человеком. Вот только судя по лицам, им в принципе не очень нравилось подобное выражение чувств.

А ещё он внимательно смотрел – и глядит сейчас – на саму Кэтти. Такая же красивая, как во «сне», особенно после долгой разлуки. Вот только едва заметные морщинки вокруг глаз, впалые щёки, тонкие (будто сдувшиеся) губы и худые плечи. Волосы, собранные в хвост, хорошо выгорели на солнце. Грязь под ногтями. Все детали вместе делают её образ более реальным. Теперь писатель понимает, что там была Кэтти, которую помнил. А здесь – Кэтти, которую не видел три года.

Нет, чувства остаются прежними. Его отношение к ней не меняется ни на йоту. Просто… Мэт не может решить, кто нравится ему больше. Но всё равно хочет обнять и не отпускать. Ни разу больше.

А ещё никак не получается понять, когда но разделил Эмму и Кэтрин на две отдельные личности? В какой миг её лицо сменило черты и преобразилось? Когда маленькая Эмма Стюарт умерла, чтобы родилась Кэтрин Суон, уже полностью, как отдельная личность?

Возможно, это случилось уже в большом городе, в новом доме, когда они оба начали новую жизнь. Или же малютка Эмма могла скоропостижно скончаться в тот миг, когда офицер Стюарт протянул к ней свои грязные лапы. А ещё новая личность была способна проклюнуться во время тайной экзекуции маньяка-педофила, тяжёлой виной давящей обоим на плечи.

Нет, ответ не приходит, и дело не в памяти. Просто всё изменилось в единый миг. Оп – и теперь он смотрит на свою любимую женщину, как на нового человека, с иными мыслями и интересами, и даже другими чертами.

Главное, что это она, и всё. Его Кей. Почти та же самая.

А она просто лежит рядом и дремлет, прикрыв глаза. Бормочет вдруг сквозь сон:

– Верила…

Он резко садится на кровати, судорожно озирается.

«Дьявол!»

Они слишком беспечны. Отвлекаются. Нужно бежать. Времени нет!

А дьявол, тот самый, уже приближается к дому. Мэт всем телом ощущает тяжёлые шаги, будто почва подрагивает не под весом человеческого тела, а под пятой чего-то, что попросту не может выдержать земная твердь. Поднимается волнение, оно копится, наполняет чашу самообладания.

Парень уже на ногах, торопливо одевается, а Кэтти так и не открывает глаз. Мэт понимает, что не успевает обуться. Выскакивает в большую комнату (она ровно такая, как помнит, до мельчайшей детали), пытается найти что потяжелее. Кажется, вот-вот пойдёт дождь. Духота неимоверная.

Нет, лишь иллюзия, перебор страха в крови.

Он хватает сковороду. В другой ситуации это выглядело бы комично. Только вот Мэт серьёзно собирается биться насмерть. Жаль, рюкзак так и остаётся в доме Риты, там у него нож…

Дверь содрогается под ударом. Однако не похоже, что кто-то пытается вломиться. Это просто вежливый стук. Мощный стук.

– Кэтрин! – звучный бас Говарда проникает внутрь, достигает ушей Мэта и вклинивается прямо в мозг, словно и нет преграды на его пути, отчего парень стискивает зубы.

Кей уже выходит из спальни, на ходу натягивая майку. Она растрёпана, но лицо лучится теплом и счастьем. Мэтью даже не успевает удивиться тому, что всё происходит ровно так, а не иначе.

«Откуда я мог узнать о появлении Говарда? Что за наваждение?»

Руки его слегка подрагивают. Когда девушка уже тянется, чтобы открыть дверь, писатель срывается с места с криком:

– Кей!

Он не успевает ничего. Дверь уже открыта. Староста уже делает шаг внутрь. Кэтрин уже оборачивается. А Мэт только заносит руку со своим странным и нелепым оружием.

– Славный день, Кэтти!

– Славный, Говард!

Мэт кидается вперёд, но слишком медленно. Дьявол переступает порог, его не прогнать. Он слишком большой для человека: широкие плечи и огромный рост. Но у писателя в руках мачете – острое и смертоносное! Не важно, в какой момент простая сковорода меняется в совершенно иной предмет, так даже лучше.

«Беги!» – хочет крикнуть Мэтью, только вот ни звука не вырывается из сведённой спазмом глотки.

Оказавшись рядом, парень рубит наотмашь вниз, целясь прямо в демона, намереваясь раскроить череп. Только вот Кэтти…

Она лишь заканчивает движение, чтобы с улыбкой обернуться к любимому и познакомить, наконец, с местным благодетелем. Говард успевает дёрнуть её за плечо, рывком уводя из-под удара себе за спину. Сверкнувшее на солнце лезвие мачете бьёт чудовище прямо в грудь и отскакивает бесполезной резиновой игрушкой, безвредной для бога.

Вмиг всё пропадает.

Мэтью стоит и тяжело дышит. Очень медленно к нему приходит запоздавшая картинка всего произошедшего. Он отшатывается, заплетаясь в собственных ногах. Из-за плеча Говарда выглядывает Кэтти, и в глазах её ужас от непонимания.

– Ты едва не совершил непоправимое, Мэтью.

Мэт пребывает в бессловесной панике. Его накрывает прострация от мысли, что он чуть не сделал.

В голову Кэтти нерасторопно, но чётко, вкрадывается:

«Неужели он пытался…меня…убить?»

Лицо старосты не меняет выражения. Оно источает мягкое понимание и доброту. Его будто бы ничего не смутило.

– Мэтью, я всего лишь пришёл поговорить.

Голос старосты неуловимо обволакивает разум, стараясь успокоить нервы.

– Мэтью, ты напряжён. Я тебя прекрасно понимаю. Успокойся, пожалуйста. Нам нужно просто поговорить, и ты увидишь, что ничего страшного не произошло.

Глаза старосты смотрят в самую глубь, видят потаённые страхи и тёмные воспоминания.

– Кей… – глухо бубнит писатель.

Она не двигается с места. Самое страшное, ей кажется, что так безопаснее. За спиной Говарда, не Мэта!

– Всё, Мэтью, всё. Давай просто поговорим.

Эта фраза словно спускает курок. Весь мир вновь приходит в движение. Кэтрин начинает суетиться, накрывать на стол: выставляет чашки для импровизированного чаепития, включает плиту и ставит чайник. Говард по-хозяйски проходит и садится в кресло, он расслаблен, будто в противовес сжатому Мэту. Писатель почти не шевелится – единственная сломанная деталь вселенского механизма. Он просто поворачивается вслед за суетящейся девушкой или сидящим старостой.

– Ты уже говорил с Ритой, Мэтью?

Парень кивает.

– И ты понял и поверил её словам?

Ещё один кивок.

– Пойми, я тебе не враг. Я пришёл просто поговорить и расставить всё по своим местам. Хочу подарить покой твоей душе. Чтобы ни сказала Рита Бор, не нужно так…резко воспринимать её слова. Она тоже не осознаёт всего. Ты теперь понимаешь, что каждый сам определяет свою реальность. Она видит то, что хочет видеть.

– Рита сказала, что грядет нечто. Оно изменит мир.

– Она сказала правду.

– Я не понимаю. В чём твои резоны, мотивы, чего ты хочешь?

Говард качает головой, но как-то по-доброму, не осуждая, не понукая, не ругая.

– Оглянись, Мэтью. В марте этого года в Мали боевики расстреляли 160 человек. Невинных мирных жителей. Очередная маленькая война. Две деревни, Огоссагу и Уелингара, пострадали больше всего. Можешь спросить Уве, он как раз оттуда. После всех ужасов добрался сюда с женой. Здесь они нашли новый дом. Они счастливы и ждут ребёнка. Да ты знаешь Уве! Он любит море и рыбачит каждый день.

А ещё, также в марте, в Новой Зеландии религиозный террорист совершил теракты в мечетях Крайстчёрча. Ультраправый расист решил искоренить мусульман в родном городе. Он убил 51 человека. Он ранил 49. Это сотня, Мэтью. Сотня невинных людей, жизни которых теперь сломаны или оборваны.

Чуть позже, в апреле, горе пало на Шри-Ланку. Девять взрывов! Больше двухсот пятидесяти погибших! Теперь жертвами стали христиане. Разрушенные церкви, взорванные отели… Кто-то из родственников жертв, Милла Боун, сёстры Шэбо, Марун и ещё несколько, приехали сюда в поисках покоя. Да, вижу по лицу, ты знаешь каждого из них. Инициация помогла. Ты знаешь их всех.

– Зачем ты это говоришь? – Мэт опускает голову. Его пальцы суетливо трутся друг о друга, обозначая нервозность.

– А в январе в Бразилии, в городе Брумадиньо, прорвало дамбу. Больше двух сотен человек теперь не ходят по этой земле. А ещё был взрыв на химическом заводе в Китае, Сяншуй. И это только в этом году. И далеко не всё. Сколько ещё выдержит наша планета? Да, Мэтью, я сейчас скажу самую банальную и при этом пафосную фразу, какую всегда говорит злодей. Мир болен людьми. Пора что-то менять. Вот только беда в том, что я – не злодей в этом фильме. С какой стороны не посмотри, виноваты сами люди. Но у меня есть реальный шанс всем помочь. Мы вместе изменим облик всей земли и самого человечества. Если захочешь, можешь помочь нам.

Говард не срывается на пафос, тембр не меняется. Нет ни патетики, ни упоения силой. Он перечисляет факты. Вот его реальность.

– У меня есть сила. Ты говорил с Посвящёнными, которым я помог. Они счастливы, правда? Ещё один шаг, и они будут Возвышенными. Это идеал, Мэтью. Эволюция. Совершенные люди и чистые светлые личности. Просто природа, видимо, решила действовать форсированными методами, и дала мне возможность всем помочь.

– Ты хочешь сделать Возвышенными…всех? – Мэт шокирован.

Он тупо садится в кресло, сам не замечая движения.

– Я могу сделать всех Возвышенными. И сделаю. Это будет самый главный ритуал. Ты уже видел его.

– Но как ты можешь это знать?

– Мэтью, я и есть Остров. Это обеспечивает реальность происходящего. Ты даже видишь фактически происходящие события. Тот ритуал действительно был. Четверо мужчин, наших близких, действительно вернулись с материка, сделав большое дело. И я их возвысил. Последним был Джек. Они почти равны теперь мне. Почти. Естественно, я не могу отдать всю свою силу. А вот разные мелочи, например, внешний вид Кэтти, идеальная, хм, погода, рыбалка, которую ты всю жизнь любил, твой любимый швейцарский нож – всё родилось именно у тебя в голове. Это твоё личное, твои воспоминания. То, что оставило след глубоко внутри.

– Ритуал. Посвящение и Возвышение через смерть. Как ты это объяснишь?

– Технически, всё верно, но… Ты видел Посвящённых. Тот, кто готов перебороть самого себя, страх смерти, тот, кто истинно верит в новую жизнь…они не сомневаются. Я действительно возвращаю местных жителей, членов своей новой семьи, из мёртвых. Я действую, как проводник. Человек умирает на дне озера по-настоящему. Страшно. Больно. Так и есть. Но каждый, кто решается на подобное, уверен в результате. Я поглощаю то, что остаётся после смерти, ту сущность, что покидает тело. Если хочешь, можешь называть это душой. А затем перенаправляю вглубь Острова. Душа преобразуется и выходит на поверхность из пещеры, потому что так проще. Иначе, представляешь, каково это, пытаться выбраться на поверхность из земли? – Он усмехается. – Вот. Это – новая сущность. Правда, не до конца вещественная. Конечно, я тоже трачу много сил. Всё-таки, если быть честным, не так всё просто. Но подробнее объяснить не могу. Не хватит слов. Просто нет ещё таких терминов в человеческом языке. А Возвышенные… С ними я делюсь частичкой самого себя. Примерно так. Потому, те, кто прошёл через Посвящение следом Возвышение, уже гораздо больше, чем люди. Лучше, сильнее. И все рады этому.

– Но Бёрд? И остальные?

– Ничего этого не было. Ты видел как раз, как я сделал Чина Возвышенным. Рита правильно сказала, что ты слишком долго спал. Можно сказать, ты «погрузился» в своё подсознательное слишком глубоко. Оттуда и родились ужасы. Конечно, они есть у каждого. Любой из нас прошёл через подобное. Просто твои страхи выскочили, как чёртик из коробочки, на поверхность. И напугали тебя. Даже меня немного! – Говард тепло улыбается. – Но визуально всё не так. И сейчас Бёрд и Чин в порядке. Да и остальные тоже. Хочешь, можешь прогуляться в деревню на другой стороне, и Смит подтвердит мои слова. Все эти исчезновения Посвящённых, чудовище с шестью языками, бр-р, чушь! Игры разума.

Кэтти сидит и потягивает чай с ягодами, переводя взгляд с Мэта на Говарда. Она не вмешивается, не перебивает, просто слушает. Писателя поражает мысль, что для его любимой здесь всё очевидно. Она не боится и не удивляется, словно…ей уже и так всё известно.

Мэтью пытается взять себя в руки, старается говорить уверенно, но голос всё равно дрожит. За один день слишком много валится на него.

– Говард. Всё, что ты говоришь, похоже на бред, который может нести сумасшедший в психушке!

Староста не даёт ему продолжить и перебивает:

– Согласен, Мэтью. Вот только я могу всё повторить. Всё, что ты видел. Все чудеса – реальны. И Возвышенные тоже способны на них. Уж они тебе с радостью продемонстрируют. А я давно забросил фокусы. – Делает паузу. – Но я хочу сделать мир лучше. Только мне нужна помощь. Мы все должны объединиться. Это наше общее дело. Всё получится, просто помогите мне. Не думайте, что я всесилен. Всё-таки я не Господь Бог. Но хочу, чтобы рядом были те, кто достоин. Ритуал Возвышения отнимает очень много сил. Ещё раз говорю тебе, я никого, эм, не съедаю, чтобы восполнить силы, или Возвысить. Это происходит по-другому. И тогда я слабею. Нужно время на восстановление. Однако, каким-то образом процесс обоюдный. И я тоже становлюсь чуточку сильнее. Но чтобы возвысить сразу всех…я просто знаю, что не могу. Но…

Сердце Мэтью бьётся чаще. Да, всегда есть какое-то «но».

Он вдруг мимолётно бросает взгляд на то самое «мачете», которое чуть не вонзил в голову любимой. Это вновь простая сковорода, которая за время их разговора, как по волшебству, успевает принять прежний облик.

Однако додумать писатель даже успевает. Ему бы ещё хоть долю секунды, чтобы закончить логичную цепочку. Говард – фокусы – сковорода – «мачете» – чтобы сбить с толку – чтобы настроить Кэтти против – чтобы…

Говард начинает говорить:

– Скажи, Мэтью, ты согласен с нашим мировоззрением? Ты видишь, я совсем не опасен. Я не злодей из книжки, который хочет владеть миром. Я просто хочу помочь людям. Сделать всех по-настоящему равными и идеальными. Ты веришь, что в современном виде люди – не самые прекрасные существа на планете? Что именно из-за них происходит множество экологических катастроф, гибнут растения и животные? Ты видишь, что мы, кто живёт здесь, любим природу и ближних своих?

– Да, – негромко тянет Мэт. Он видит. И верит.

Говард словно увеличивается в размерах. Это уже знакомое Мэту ощущение, что фигура старосты заполняет собой всё помещение – так сильно он чувствуется как сущность.

– Ты веришь, что только вместе мы можем изменить мир к лучшему?

– Да.

– И ты готов помочь нам всем измениться? Друг за другом, сначала жители Острова и потом все люди на Земле?

Его голос громогласно разносится по всему дому и дальше, доставая до самых отдалённых уголков Острова. И его определённо слышит каждый – наблюдающий за рыбками Бёрд, старая Рита Бор, помешивая варево на плите, девушка по имени Милла Боун, собирающая ягоды в плетёную корзину, рыбаки недалеко от берега и остальные люди. Все без исключения.

– Да! – И крик Мэтью вдруг также разносится вокруг, принимая невероятную силу и мощь. И его тоже слышат все.

На какое-то мгновение Мэт видит людей, вдруг отвлёкшихся от своих дел и внимательно слушающих его.

– Я готов помочь, – произносит Мэт.

И люди улыбаются. Все лица озаряет добрая и тёплая улыбка, будто они услышали самую прекрасную новость в жизни.

– Существует возможность. – Голос Говарда становится прежним.

Мэт трясёт головой. Всё возвращается в норму.

– Я могу провести такой ритуал. Я долго думал, и появилась идея. Это потребует колоссальных сил. Все, как один, будут участвовать. Только вместе у нас получится. На самом деле, я уже начал подготовку. Те четверо и их большое дело, да. Так вот. Один из ключевых моментов, это камень. Здесь, на Острове, почти ничего не нужно. Статуэтка. Она, ну, как призма, фокусирует особую энергию, что питает всё вокруг, включая меня и остальных Возвышенных. Ещё – зелье Риты. Это местная вода, сам понимаешь, часть Острова. Плюс сок одного растения, которое тоже растёт только здесь. И последний ингредиент – порошок из камня. Да, это именно то, что выпил ты и все остальные, кто проходил инициацию.

– Я пока сложно понимаю, как это всё устроить. Слишком…масштабно.

– За это не беспокойся. Открою маленький секрет. Члены нашей семьи живут не только на Острове. Да, именно, мы уже повсюду. Нас немного. Всё-таки, семьёй становятся только самые близкие. Как вы с Кэтти. – Говард подмигивает. – Итак. Если вкратце, процесс будет выглядеть следующим образом. Есть пять статуэток. Они сделаны из этого самого камня. А идею сделать именно статуэтки предложил один парень, резьбой увлекался когда-то. Вот. Они должны быть установлены на каждом материке в определённом месте. Также необходимо добавить наше зелье в водопроводы самых крупных городов мира. Это непросто, но мы не первый год работаем над этим. Сложность только в том, чтобы всё согласовать и устроить в короткий промежуток времени. Если одновременно я смогу сделать Посвящёнными хотя бы несколько миллионов человек, то это поможет мне собрать достаточно сил, чтобы по цепочке помочь и остальным. Представь первичные природные элементы. Статуэтки, символ земли, связывают между собой все материки и Остров. Зелье, символ воды, связывает людей. Воздух и так общий.

– А огонь? – спрашивает Мэт.

– А огонь нам не нужен. Огонь – это уже изобретение человека. В новом мире он не понадобится. Таким образом, все будут едины друг с другом. И весь мир станет одной большой семьёй.

Мэт поражённо молчит. Да и что можно сказать в подобной ситуации? Да. На все вопросы ответ один. Да. Он согласен.

– Я согласен.

– Я рад. Правда, Мэтью, я рад, что ты с нами.

– У меня есть вопрос.

– Я знаю. Но на него тебе ответит она сама. Мне пора. Вам ещё нужно поговорить, потому я вас оставлю.

Говард поднимается, вздыхает, будто обычный человек, потягивается до хруста в костях.

– Говард! Я хотел спросить про нас. Кэтти и себя.

Говард продолжает улыбаться, как некий добрый волшебник, знающий все ответы.

– Сила помогает мне не только управлять материальным миром. Я видел будущее, Мэтью. Когда я впервые преобразился, сам прошёл через ритуал и стал совершенным обновлённым существом, я увидел всё, что должно произойти. Возможно, это сам Остров, Дух Острова, говорил со мной и показал, что нужно делать. Я видел именно тебя. И этот разговор. И то, что было перед ним, и что будет после. Вся история, вся Вселенная повторяется по спирали, возвращаясь в точку, из которой всё началось. Чтобы прийти к идеальному финалу снова, раз за разом. Это идеальный круговорот, Уроборос, основа мироздания. Так есть и всегда было.

Мэт только кивает. Он больше ни в чём не сомневается. У всего есть причина. Наконец, он знает все ответы.

– Э-эх! Обожаю этот момент, – говорит Говард.

Писатель тоже вдруг подскакивает.

– Спасибо тебе, Мэтью. Без тебя у нас ничего не получится. Мы все надеемся на тебя.

Староста обнимает его, и Мэт чувствует безграничную любовь и теплоту. Будто какой-то свет окутывает тело и дарит добро и радость.

– Да, Говард, я всё сделаю.

– Хорошо. Тогда буду ждать тебя утром. Приходи. Где живу, ты и так знаешь. Обсудим детали.

И просто уходит, оставляя Мэта и Кэтрин наедине. Но теперь писатель окончательно успокаивается. Всё становится на свои места. Его жизнь обретает смысл. Настоящую цель, великую и вечную, которую он всегда хотел найти, добиться и остаться на века в истории человечества.

Кей прижимается к нему и шепчет:

– Спасибо, Мэтти. Спасибо, что остаёшься со мной.

Он неожиданно отстраняется, берёт её ладони.

– Кей… Как же так случилось?

– Что именно? – спрашивает она, тяжело дыша.

– Я помню, о чём мы говорили, пока я спал. Но ведь то было не по-настоящему, вроде бы. Ответь сейчас, тут, в реальном мире. Почему ты ушла?

Она хмурится, мрачнеет.

– Я…больше не могла этого выносить.

Она отворачивается, всхлипывает. Садится обратно в кресло, залпом выпивает остывший чай.

Мэт аккуратно присаживается по другую сторону.

– Мне было невыносимо жить и делать вид, что ничего не случилось. Новый город, новый дом, новая жизнь. Казалось, что это всё чужое. Да это и было всё чужим! До той ночи я не знала, кто такая Кэтрин Суон! И не узнаю… – Она всхлипывает. – Офицер Стюарт…папа…я видела его во сне. Часто. Наверное, ты и не замечал. Да, ты был поглощён работой, встречами с читателями, выставками и презентациями своих книг. А я осталась один на один с кошмарами и чувством вины… Ещё мне часто снилось, как я поджигаю дом. Тот самый момент, когда бросаю спичку. Иногда моя рука дрожала в последний момент, огонь гас, и я видела вновь отца, и что всё вернулось обратно. И он опять…

Она закрывает глаза. А Мэт вспоминает, что между собой в крайне редкие случаи, когда они упоминали их общую прошлую жизнь, оба называли его только Офицер Стюарт. Не по имени.

– Это было невыносимо, Мэтти. Изо дня в день думать о самой себе, о своём поступке. Смотреть на людей и видеть в каждом полицейском, или в каждом отце, который прогуливался с дочерью в парке, своего... А каждую ночь наблюдать кошмары с одинаково жутким финалом. Либо всё случалось так, как и случилось в реальности, и от человека, которого ты знала всю жизнь остаются лишь обугленные кости. Либо он выживал, и ужас насилия повторялся. Ещё больше, ещё чаще, ещё страшнее… А ещё ты. Ты просто жил. Как будто ничего не случилось.

– Кей, так было нужно, – осторожно и негромко произносит Мэтью. – Он…

– Он. Был. Моим. Отцом.

Кэтрин отворачивается, но продолжает говорить:

– Ты когда-нибудь убивал родного человека? Конечно, нет. А я убила. И это не исправить. Если Говард прав, Уроборос и спираль Вселенной, и новая жизнь…я хочу её. Я хочу действительно новую жизнь. Новую память. Я хочу всё забыть.

– Но…

– Мэтти, ты хочешь всё знать, я понимаю. Я тебя не виню. Ты настоящий писатель, и любопытство – твоё проклятие. – Она горько усмехается. – Я нашла этих людей сама. Точнее, почти случайно узнала о существовании такой общины. Представь, ты вдруг слышишь историю про идеальный Остров. Здесь нет горестей, бед, а главное – боли нет. Боли больше нет. Тебе помогают, тебя слушают, тебя спасают, и в итоге ты преображаешься. Становишься новой версией себя самого. Сам выбираешь новое имя. И тут на самом деле живёт воплощение бога среди людей. Только он человечней многих. Идеальное место. – Она делает паузу. – На одной из первых моих выставок я познакомилась с парнем. Его звали Дэнни. Он всё и рассказал. А я поверила. Наверное, я больше хотела верить, чем действительно верила, но… Всё ведь оказалось правдой. А потом… они прислали письмо с инструкциями. Я сняла всю наличность со счёта. Затем на попутках добралась до дальней автобусной станции. Села на автобус, наполовину заполненный нелегалами, чтобы добраться ещё дальше. В какое-то место, которого и на картах нет. Затем долго добиралась до границы. Оттуда вновь на автобусе добралась до того городка на берегу. Затем уже сюда. И тут…

Мэт не отвечает. Он смотрит в потолок, силясь осмыслить слова любимой женщины. Господи, слишком много чудес и тайн, вопросов и ответов для простого маленького человека! Но ведь она здесь, рядом. Его Кэтти. Они вместе вдали от всех тревог и ужасов того мира. Большего ему не нужно. А ей?

Но она сама вдруг тянется к нему, и Мэтью не может отказать своей женщине. Ей необходима защита и любовь, совсем немного, просто почувствовать себя вновь любимой. И он здесь именно для этого.

Солнце клонится к горизонту, и длинные тени ложатся на пол и предметы сквозь хлипкие окна без ставен. Кэтти рыдает взахлёб.

– Три года, Мэт! Три долгих года! Я верила и ждала тебя! Первую неделю не могла уснуть в этом чёртовом доме одна. Я так боялась одиночества. И никто ничего не объяснял, не рассказывал. Я думала, что окончательно рехнусь без тебя! Знаешь, после такого же «сна», как у тебя, я поняла, что это…ну…моё место. Что всё правда. После Говарда, его способностей, беседы с ним, я поверила искренне во всё. Вот это – новая жизнь. Райское место. И теперь я хочу, чтобы мы остались здесь навсегда. Вдвоём.

Он держит её в объятиях, пока девушка изливает ему то, что так долго давило ранимое сердце. И чувствует, что всё, наконец, приходит в норму. Затягиваются раны, останавливается кровь и срастаются жилы. Вот она, именно сейчас, в этот самый миг, новая Кэтрин Суон взамен ушедшей навсегда Эммы Стюарт.