Рок-н-болл
Пролог. Сидя на белой полосе
Сидя на белой полосе
«Философия Ливерпуля проста: она полностью основана на вере. Возможно, в этом ключ к нашему постоянству. Нас научили выходить на поле, играть в своем стиле и никого не боятся».
Фил Нил (защитник ФК «Ливерпуль», с 1974 по 1985 год проведший за клуб 650 матчей)
Энфилд – мой храм.
Ливерпуль – моя религия.
Меня зовут Роберт Бернард Фаулер.
И я – Бог.
***
Я родился 9 апреля 1975 года в Ливерпуле, район Токстет. За четыре дня до моего рождения Могучий Мышонок забил два безответных мяча «Лидсу» на «Эланд Роуд» - одна из последних побед в том сезоне, который «красные» закончат на втором месте. На следующий год Ливерпуль в очередной – девятый – раз станет чемпионом. Золотые медали на шеи парням под руководством Пейсли нацепят только весной 1976-го. Так уж вышло, что именно в год моего рождения Ливерпуль не выиграл ничего. Ни одной, даже самой незначительной чашки.
Наверное, миссис Райдер-Фаулер стоило несколько повременить с моим зачатием. Или наоборот – поспешить. А так – вышло символично. Симптоматично получилось, как говаривал наш физиотерапевт, разглядывая мой в очередной раз сломанный нос.
Впрочем, первые несколько лет я об этом особенно не задумывался. Болел за «Эвертон», играл в футбол, дрался, бегал по выходным на «Гудиссон», учился в школе – не хуже прочих, кстати; снова дрался и снова и снова играл в футбол. Был обычным симпатичным раздолбаем из рабочего района.
Когда-то Билл Шенкли сказал, что разочарован мнением тех, кто считает, будто футбол – дело жизни и смерти. По мнению Шенкса, футбол – это гораздо, гораздо важнее.
Согласен ли я с Биллом? Не знаю. Я ненавижу говорить о футболе – я просто играю в футбол.
Некоторые говорят, что я играю, как бог.
Некоторые – что лучше.
Не мне решать. Я просто играю.
В далеком 1966 году Джон Леннон – один из ярчайших игроков в истории LFC – заявил, что они стали популярнее Христа. Похоже, мы стали круче этого парня.
***
Но не всё сразу. Сначала я просто пинал мяч – и у меня получалось лучше остальных. Я играл за школьную команду Торвальда, и мы громили всех направо и налево. Как-то даже бросили вызов пацанам из «Транмира». Шенкли говаривал, что в Мерсисайде есть два суперклуба – «Ливерпуль» и дубль «Ливерпуля». Но на самом деле есть еще «Эвертон», тот же «Транмир», туча любительских команд.
Но речь не об этом. Так вот – те парни считали себя профессионалами! А мы разорвали их с космическим счетом 26-0. Я забил 16 мячей.
И надо ж было такому случиться, что свидетелем этого побоища стал сам Король! Не тот, что живёт в Букингемском дворце и машет ручкой на парадах, а самый настоящий Король – знаменитая «семерка» Ливерпуля, Кенни Далглиш.
- Эй, парень, - сказал мне Король. – Хочешь попробовать себя в красной футболке?
Грех было отказываться, правда?
До тех пор я, убежденный болельщик «ирисок», если и бывал на Энфилде, то только как непримиримый враг. Как когда-то Маккартни – до того, как они с Ленноном составили один из самых убойных атакующих дуэтов в истории «красных».
Но в тот раз я входил туда, как в храм.
Через арку Ворот Шенкли, под надписью «Ты никогда не будешь один»…
- Ты светишься, парень, - сказал Король.
А я коснулся рукой таблички с надписью «Это – Энфилд!» и как будто поплыл над полем. Я, чёрт возьми, летел над зеленым газоном, когда мне в лицо врезался мяч.
- Спустись с небес на землю, парень, - сказал мне кучерявый дылда. – Здесь тебя в первую очередь ждет работа.
Это был Мака – чертов Стив Макманаман, который с тех пор очень часто попадал в меня мячом, проходя по флангу. Тогда я его еще не знал, и, не смотря на то, что он был выше и старше, пульнул мяч обратно, заставив гада шлёпнуться на задницу.
- Вы сыграетесь, - кивнул Король и оставил нас тренерам детской команды.
И это было так по-королевски. Не «сработаетесь», а именно «сыграетесь»! Потому что я ненавижу тренироваться, бегать, потеть – я считал, что буду просто выходить на поле и забивать голы.
Потому что это, чёрт подери, по-королевски!
***
Как-то раз Король подбросил меня домой. У моей семьи не было машины, и добираться до стадиона всё время нужно было на автобусе, а обратно – как придётся.
- Каково это – быть Королем Энфилда? – спросил я.
- Божественно, - ответил Кенни. – Как будто ты создал мир, и отвечаешь за него.
- Не правишь? – удивился я.
- Ни в коем случае, парень. Не правишь – отвечаешь за него. Это дорогого стоит.
Через несколько дней Король ушел, устав от груза ответственности. Еще бы! Когда он был игроком, случилась трагедия на «Эйзеле». Когда он был тренером – Хиллсборо. Слишком много жертв – не всякий король такое вынесет.
- Это по плечу только Богу, - сказал Король, уходя.
В его правление мы были чемпионами последний раз.
Нет, не последний – восемнадцатый.
***
Потом пришёл Грэм Сунесс и развалил всё, что строили Шенкли, Пейсли, Фэган, Король. Если я за что и благодарен этому усатому громиле, то только за то, что он выпустил меня на поле. Беда Грэма в том, что он не был Королем, и не мог им стать, потому что Король не умер – просто ушел. А кричать: «Виват Грэм Сунесс!» - никто особенно не хотел.
Но именно при Суи я появился в первой команде. На моей футболке поначалу был 14-й номер – не особо ломая голову, я сложил семь и семь, решив, что стану дважды Королем. Правда, свои первые мячи я забивал уже под 23, а «девятка» на моей спине появилась только после ухода Раша.
Я протирал скамейку, наблюдая, как парни проигрывают в Кубке Англии «Болтону» 13 января 1993 года.
Я скакал на скамейке 8 мая 1993 года, когда наши громили «шпор» со счётом 6-2.
А потом было 22 сентября 1993 года.
- Да ты светишься, парень, - удивился Грэм и включил меня в основу в первой игре Кубка Лиги против «Фулхэма».
Я забил за семь (семь, чёрт подери!) минут до конца – мы выиграли 3-1.
А через две недели была ответная игра на «Энфилде» - я впервые вышел на поле перед поющим «ты никогда не будешь один» Копом – и со мной что-то случилось. Какое-то помрачнение.
Когда я пришёл в себя, мы были уже в раздевалке. Потные, уставшие…
- Ты как, Роб? – спросил Мака. И было в его голосе что-то такое, что я испугался.
- Мы ведь не проиграли?..
Мы выиграли 5-0.
Все пять мячей забил я.
Энфилд – мой храм.
Ливерпуль – моя религия.
Меня зовут Роберт Бернард Фаулер…
Последнее приходится часто повторять себе – просто чтобы не забыть.
Но потом я выхожу на футбольное поле – и всё равно забываю.
И забиваю.
- Ты светишься, парень, - говорят мне.
Меня зовут Роберт Бернард…
Звучит стартовый свисток. Матч начался!
***
Чемпионами футболистов делают очки в турнирной таблице, но богами нас делают зрители. Когда сорок пять, семьдесят, сто тысяч в едином порыве назовут тебя богом – будет именно так.
Так случилось со мной.
Я был первым. До меня были Короли, после меня были кудесники мяча и прочие «гномы». Майк, Уэйн – они пришли позже. Про Лео и говорить нечего. А я стал первым. Поэтому они – могут быть богами. Но именно я – Бог. Чувствуете разницу? Когда ты один – сильнее всех, или когда ты – один из самых сильных.
Был в этом и минус. Почувствуйте разницу: когда ты один против армии, или… Впрочем, я никогда не был один.
А титаны и чудотворцы были всегда. «Малыши Басби» - такой вполне себе языческий пантеончик. А Дикси Дин? Тот еще был демон! Однояйцевый… Мэтту Басби, чтобы собрать и обожествить своих «малышей» пришлось пережить мюнхенскую трагедию. Дин потерял на футбольном поле одно яйцо – тоже ведь жертва, если подумать. У нас были «Эйзель» и «Хиллсборо»…
А потом пришёл я.
Это очень тяжело – быть Богом. Стократ сложнее, чем Королем.
Стадион пел мне, что я не один – а я был за них в ответе.
Это тяжело.
Но это – божественно.
А потому: Энфилд – мой храм.
Ливерпуль – моя религия.
Меня зовут…
***
- Эй, Роб!
Это Макманаман.
- Что?!!
Оглядываюсь.
Где я?
Энфилд.
Когда я?
28 августа 1994 года.
Что происходит?
Матч с «Арсеналом». Лондонцы всегда были серьезным соперником. А я, почему-то, выйдя на поле, никак не мог на них настроиться. Помню, что полчаса пробегал, просто получая удовольствие от футбола. Мне даже мяч не был нужен. В боксе есть тренировка - «бой с тенью». В футболе игра без мяча – это нечто гораздо более важное. Потому что на самом деле мяч – он как бог. Ты его не видишь – а он есть. И – либо ты играешь им, либо он - тобой. Нам просто нужно было разобраться, кто же из нас – бог.
И, похоже, что-то случилось, потому что минуте на двадцать пятой я выключился. И вот теперь Мака вернул меня на землю.
Смотрю на табло.
3-0.
- В чем дело, Мака?
- Притормози. Или на наши матчи перестанут ходить.
- Это еще почему?
- Им просто надоест смотреть, как ты забиваешь по голу в минуту. Счет 90-0 может приесться, Роб.
Оказалось, мне надоело играть без мяча. И я ушёл на какой-то новый уровень – туда, где находится тот самый мяч, которого нет. И за 4 минуты 32 секунды забил три гола. Надавал «пушкарям» по ядрам, что называется.
Если бы не Мака, счёт мог бы быть и крупнее. Про 90 он, конечно, загнул. Хотя…
***
Через пару дней после того, как я начал четвертый десяток мячей за «красных», мне дали подписать пару бумажек – мой новый контракт. Опытные парни, работавшие ещё с Шенкли, хотели покрепче привязать меня к земле – и старались изо всех сил. На одной из страниц была прописана сумма – один миллион фунтов. Не за раз, конечно, но всё-таки это был миллион.
Только я узнал об этом позже – потому что подписал, не читая. Если честно, тогда я сам был готов приплачивать из своих юниорских двадцати шести с половиной фунтов в неделю – лишь бы играть за «Ливерпуль».
Но они старались, как могли. Деньги – такая штука, они «приземляют». Потому что можно играть без мяча, а вот жить без денег…
Оказалось, я был первым мальчишкой, которому прописали шесть нулей в соглашении. Оказалось, что для меня это совсем не важно.
***
Богом меня стали называть в конце 1995-го. Ещё бы! Четыре мяча «Болтону», два раза по два «манкам», ещё один хет-трик в ворота «Арсенала». На меня молились болельщики, тренеры – а я включал «режим бога» и пинал мяч.
Всего-то. И никаких чудес. Просто на трибунах находись сорок пять тысяч человек, которые очень сильно хотели одного. А я выполнял их желание.
Они молились, требуя чуда в моём храме.
Они молились, крича моё имя.
Меня зовут Роберт Бернард Фаулер.
Но эти сорок пять тысяч кричат:
- Бог!
И я выхожу на поле.
***
«Моя цель – создание непобедимой команды. Непобедимой настолько, что им придётся прислать кого-нибудь с Марса, чтобы обыграть ее!» - сказал Билл Шенкли, когда приехал в Ливерпуль в 1959 году.
«И всё равно у них ничего не выйдет!» - мог бы сказать Боб Пейсли.
Но вышло так, что «кого-то с Марса» «они» прислали в то время, когда за «Ливерпуль» играли мы – классные парни, которые ничего не выигрывали.
Они думали, это поможет.
Они не знали, что у Энфилда есть не просто идол – Бог.
Меня зовут…
***
- Эй, Робби! – окликнул меня Джейми Реднапп – красавчик с пушечным дальним ударом, мечта модельных агентств, гроза девиц и вратарей. Впрочем, девицам он «забивал» всё же чаще.
Мы сидели в пабе: я, Мака, Джейми Реднапп, Дэвид Джеймс, Макатир и Коллимор, отмечая мою первую игру за сборную. Была весна 1996 года. Несколько дней назад Терри Венейблс вызвал меня на товарищеский матч с болгарами, который мы выиграли 1-0. Я не забил, но это было не важно. Не зря на трибунах Энфилда вывешивают баннер: «Мы – не англичане, мы – скаузеры». Мы – не англичане. Мы – гораздо больше.
- Тут один тип бросает нам вызов, - ухмыльнулся Джейми так, как умеет только он – хоть сейчас на обложку журнала.
Рядом с Джейми стоял с иголочки одетый… Тип. Реднапп подобрал правильное слово для этого субчика. Потому что «тип» улыбался даже ярче самого Джейми.
Вокруг нас шумели уже изрядно заряженные пивом скаузеры, мы и сами пропустили чуть больше, чем по паре бокалов.
- В чём дело, парень? – поинтересовался я.
- Как тебя зовут? – спросил этот тип.
Я улыбнулся. Я почти успел ответить.
Но налитая пивом публика сделала это за меня.
- Его зовут Бог!
- Если ты – Бог, то ты в ответе за этот мир?
Улыбка сошла с моего лица. Что-то было не так. Я почти успел сказать, что на самом деле меня зовут Робби…
Но тут чёртов придурок Стэн Коллимор, по которому давненько плакали все Бедламы Англии, бухнулся передо мной на колени и начал завывать «Отче наш» на мотив «You’ll never walk alone». И вместо «аминь» весь чертов бар возопил: «Walk on!»
Джейми, похоже, что-то почувствовал и дёрнул меня за рукав. Творческая личность ты, Реднапп, модельер хренов – почему ты дёргаешь меня вместо того, чтобы остановить Стэна?
А Коллимор протянул мне воображаемый мяч.
- Бей, Бог!
Можно играть без мяча – но только играть.
Я же, поддавшись порыву, пнул воображаемую сферу всерьёз.
- Это значит – да?
- Это значит, что ты – чёртов придурок! – разозлился Джейми, оттянув в сторону Стэна.
- Я – божественный придурок, - возразил тип. – И мой босс всерьез задумывается о судьбе этого мира. Но, раз уж у него есть такие защитники…
- Мы с Богом – нападающие, - выполз из толпы Стэн. – Мака, Макатир и этот красавчик, - кивок в сторону Реднаппа, – полузащитники. Дэвид – тот вообще вратарь. Нет среди нас ни одного защитника, чёртов придурок!
- Тем лучше. Одна игра. По вашим правилам, - сказал тип, поднимаясь из-за стола.
- Деньги вперед!
- Все деньги мира – подойдет?
- По рукам!
- Уймись, Стэн, чёртов придурок! – тут уж ко мне вернулся дар речи.
- Я не чёртов, я – твой придурок, Фаулер, - счастливо улыбнулся Коллимор и уснул, ткнувшись носом в стойку бара. – А этот… Улетел, гад!
***
Май 1996 года. Чёртово время. Я забил «ирискам» в середине апреля – а после, как отрезало. И всё время в голове крутилось это чертово: «Одна игра. По вашим правилам». Я выходил на поле, Энфилд гнал меня вперед, а я играл исключительно без мяча. Нули с «пушкарями», теперь ничья с «Сити». Через пять дней – финал на Уэмбли с «манками» Фергюссона – реальный шанс заполучить настоящий трофей…
«Одна игра. По вашим правилам».
Что он, чёрт возьми, имел в виду?
- Что с тобой, Фаулер? – беспокоится тренер. – Ты не под наркотой?
- Все в порядке, Рой. К финалу я буду в норме.
- Точно?
- Точно. Это просто ещё одна игра. По нашим правилам.
- О чём ты?
Если бы я знал.
***
Они прислали «кого-то с Марса», чтобы нас обыграть. И это были вовсе не «Юнайтед» сэра Алекса – с ними мы сыграем через пару дней.
- Чёрт возьми, где мы?
Это Коллимор. Здесь же – Мака, Макатир, Реднапп и Джеймс. Ну, и я с ними.
И – совершенно непонятно, где мы, и как сюда попали. Белым-бело, как в чёртовой Антарктиде.
- Одна игра. По вашим правилам, - возник перед нами, весь в белом, тот самый тип из бара. – Один из вас скрепил договор рукопожатием. За отказ от игры – техническое поражение.
В руках тип держит мяч, раскрашенный «под глобус».
- Где играем?
- Выбирайте, - пожал плечами тип. За плечами у него шевельнулось что-то, подозрительно смахивающее на крылья.
- Энфилд!
Обстановка изменилась. Мы – в знакомой раздевалке.
- Игра – через пятнадцать минут, - заявил тип. – Переодевайтесь.
- Эй, а где тренер? И с кем играем?
- Тренер? Ах, да! – тип щелкнул пальцами, и посреди раздевалки материализовалась бронзовая фигура Шенкли, встречающая зрителей у входа на Энфилд.
Бронзовый истукан кашлянул, опустил руки, оглядел нас, бросил взгляд на крылатого – и тот испарился.
- Они прилетели? – просто спросил он.
- Похоже, да.
- И что? Вы готовы их обыграть? Вот ты, - бронзовый палец ткнул меня в грудь, едва не проломив ребра. – Ты – победитель? Если да, то у тебя будет всё: дом, машина, самая красивая женщина мира, деньги – столько, что ни ты, ни твоя подруга не потратите их за девять жизней. А если нет – я знать тебя не хочу! Ну? Кто ты?!
Энфилд – мой храм.
Ливерпуль – моя религия.
- Меня зовут Роберт Бернард Фаулер, - ответил я легенде Ливерпуля. – И я – Бог!
- Тогда я спокоен, - улыбнулся шотландец, умерший пятнадцать лет назад. – Вы – моя команда.
- Эй, Билл, а они, правда, с Марса? – спросил Стэн.
- Да хоть из Преисподней!
***
Они все-таки хотели нас обмануть. Особенно тот тип с рожками, который был главным рефери.
Началось с того, что стадион был пуст.
Это был Энфилд, но все его трибуны, даже Коп – были пусты.
- Здесь нет никого, - нахмурился Джейми.
- Неправда, - возразил Шенкс. – Посмотри на девяносто шесть кресел на Трибуне Столетия – они ведь никогда не пустуют. Ни на одной вашей игре – ты забыл?
Бронзовый шотландец был прав – на каждом домашнем матче эти кресла только кажутся пустыми. Девяносто шесть человек, не вернувшиеся с «Хиллсборо» - они смотрят каждую нашу игру.
Они пришли и на эту.
Они поют, что мы никогда не будем одни – и мы не имеем права проиграть.
И те одиннадцать, что ждали нас на поле, вжали головы в плечи, услышав, как поют наши мертвецы.
- Похоже, придётся засчитать вам техническое поражение, - гадко ухмыльнулся главный судья. – Мы ведь играем по вашим правилам? А они гласят, что матч, не может начаться, если в состав любой из команд входит менее семи игроков…
- Беда всех судей в том, что они знают правила игры, но не понимают духа игры, - сказал Шенкли. – Я ведь тоже игрок. Шестнадцать лет бороздил бровку за «Престон» - один матч за «Ливерпуль» я отбегаю.
Рогатый вскинул бровь – и Шенкс снова стал бронзовым истуканом. Но главное – он остался на поле.
- Нас семеро, реф.
- Кто это сказал?
- Меня зовут Роберт Бернард Фаулер. И я – Бог. Дуй в свой свисток, реф.
Я не помню, что было потом.
Только одно – меня срубают в чужой штрафной, и мяч, тяжелый, как чугунное ядро, замирает на линии ворот. А у их вратаря – крылья за спиной и огненный меч в руке, и срубают – это вовсе не фигура речи.
Рогатый сукин сын тянется к своему свистку, чтобы спасти для них ничью.
А я, «без задних ног» сижу на белой линии ворот рядом с мячом-глобусом и знаю, что должен забить – любой ценой.
Я падаю лицом вперед и толкаю чёртов чугунный шар уже сломанным носом.
Он точно пересёк линию.
Я видел.
Я был ближе всех…
***
Мы пришли в себя у подножия статуи Шенкса перед Энфилдом.
Мимо брёл какой-то парень в синей «розе» «Эвертона».
- Вы откуда, скаузеры? – спросил он.
- Из космоса, - прохрипел Коллимор.
- Чёртовы «Спайс бойз», - фыркнул поклонник «ирисок». – У них через два дня финал, а они бухие в хлам!
Откуда ему было знать, что свой самый главный финал мы выиграли. Я видел – мяч полностью пересек линию…
- Это приклеится, - хмыкнул Реднапп. – Космические парни? Звучит?
Он оказался прав – приклеилось. Только не «космические парни», а «мальчики-перчинки», как те пять красоток, одна из которых болеет за «красных», а другая через три года захомутает Бекхэма из «Юнайтед».
***
На финал с «манками» мы вышли в шикарных кремовых костюмах от Армани.
Никто не понял – потому что никто не знал, что мы уже выиграли свой самый главный матч. А этот финал кубка 11 мая 1996 года мы проиграли.
0-1.
На 85-й минуте единственный мяч забил Эрик Кантона. Что ж, и у «манков» нашёлся свой Король с семёркой на спине.
А нас запомнили пижонами в кремовых костюмах, дефилирующими по бровке перед матчем. Классными парнями, которые ничего не выиграли.
Ну что ж, чемпионами футболистов делают очки в турнирной таблице, а не костюмы от Армани.
Но, признайте, кто был на стадионе или смотрел трансляцию, в этом костюме я был божественно хорош!
***
Быть Богом – не самая лёгкая ноша. Это, как и деньги, - кого-то ломает, других портит. Что случилось со мной?
Посыпались травмы. Только чёртов нос, за который некоторые сравнивают меня с Диком «Ринго» Старки – одним из лучших опорников «красных» в шестидесятые, - мне ломали несколько раз, и не только на поле.
Я забил за «Ливерпуль» 98 мячей, когда меня сломали снова.
Что ж, на матч с «Мидлсбро» 14 декабря 1996 я вышел с твёрдым желанием довести счёт голов до ста – и уйти. Как когда-то «Могучий Мышонок» Кевин Киган – после сотни он ушёл в «Гамбург». Представляете? Он смог из ТОГО «Ливерпуля» уйти в тот «Гамбург»? Я думал, что тоже смогу.
Первый я забил на 29-й секунде. А на 29-й минуте я забил второй, ставший для меня сотым в красной футболке. Как одержимый, я бросился к трибунам, сорвав футболку и демонстрируя всему миру надпись на майке…
Журналисты и болельщики разглядели там: «Job’s A Good’Un».
Сделана хорошая работа – вот что увидели они.
Но там, чёрт возьми, было: «Jobs A God Un».
Вакансии на Бога – одна. Чертово «Un» - вовсе не сокращенное «done», это, мать его, валлийское «один»!
Никто не понял. Да и я сорвался. Мы выиграли 5-1.
Я забил четыре из пяти.
102 из 100.
Я сам не дал себе уйти.
И новый бог не занял предложенную мной вакансию.
Скоро мне сломали нос, потом была травма «крестов», а когда я вернулся, Бог был уже не слишком нужен Энфилду. У них появился новый идол. Но Майкл так и не стал Богом, навсегда оставшись «золотым мальчиком», божком, который убежит за трофеями в «Реал», чтобы в итоге оказаться на скамейке «красных дьяволов» сэра Алекса, проклятым прежними обожателями.
В паре с Майклом мы в 2001 году завоюем пять «чашек» для Ливерпуля, но так и не станем чемпионами. Потому что чемпионами футболистов делают очки в турнирной таблице. А мы умели выиграть один матч, самый главный – а этого мало, потому что за него даже очков не начисляют. Просто – победа или поражение. Через десять лет чемпионом Майкла сделает скамейка запасных «скама». Поверьте, не самые лучшие ощущения даже для божка.
Я-то знаю, потому что тоже однажды поднял над головой чемпионский кубок.
В 2003-м я был в гостях у Стива, который сбежал в «Реал» на пять лет раньше «золотого мальчика», устав быть «спайс боем». Они отыграли последний матч в сезоне и раскатывали по Мадриду на клубном автобусе, распивая шампанское из чемпионского кубка. Мака дал и мне сделать глоток – и я чуть не захлебнулся, услышав, как люди на испанской улице кричат моё имя.
Но я ведь не был чемпионом – и вернул кубок Стиву. Не добрал очков – добрался в баре, где мы посидели уже чисто по-английски. Только пиво – и мы, старые добрые «спайс бои» в костюмах от Армани.
***
Быть Богом – тяжело.
Ты что-то сделал, сказал – и стало так, даже если ты этого не хотел.
Когда в матче с «Арсеналом» я упал в штрафной, реф без промедления указал на точку. Как я не убеждал Эшби, что пенальти не было, он не хотел слушать. Потому что он видел бегущего мне навстречу Симэна, видел, как я упал – и даже слово Бога не могло убедить его в том, что нарушения не было. А когда я подошёл к «точке» и не забил, никто не мог поверить, что это случайность. Все были убеждены, что я нарочно пробил так, чтобы Дэвид взял мяч. Возникла даже легенда, что перед ударом я шепнул вратарю, в какой угол буду бить. Мне по итогам сезона УЕФА всучила приз за честную игру. И никто никогда уже не поверит, что я честно пытался забить, и Дэвид Симэн честно отбил тот мяч безо всякой подсказки с моей стороны. И «спайс бой» Макатир также честно отправил мяч в сетку, первым успев на добивание – сукин сын даже меня обогнал.
Мы победили 2-1, и теперь весь мир знает, что Робби Фаулер – самый честный бог на свете. Это – просто вера. Это – слишком тяжело.
***
Быть Богом – тяжело.
Ты что-то сделал, сказал – и стало так, даже если ты этого не хотел.
Когда мы играли с «Челси» и Грэм Ле Со раз за разом бил мне локтем в сто раз сломанный нос, я не выдержал.
- Чёртов педик! – крикнул я после очередного столкновения.
- Ты что, Робби! Я же женат!
- Элтон Джон – тоже!
Похоже, Грэм, испугался. Все уже знали, что я – Бог. И кое-кто боялся неосторожно брошенных мною слов – потому что всё могло быть по слову моему.
- Заканчивай, Робби, - предупредил Пол Даркин. – Ещё одна такая шуточка, и я покажу тебе жёлтую карточку.
- А у тебя найдется голубая карточка для Грэма?
Пол смеялся, предъявляя мне «горчичник».
А мне хотелось откусить себе язык.
Но – прости, Грэм, я уже это сказал.
Ле Со женат, у него трое детей – но есть хоть кто-то в целом мире, кто не считает его педиком? А всё потому, что один глупый Бог не умеет держать язык за зубами.
Мы проиграли 1-2, я даже не забил – это сделал наш «золотой мальчик». А за защитником «пенсионеров» навсегда закрепилась репутация парня, «играющего» на обе стороны. Прости, Грэм.
***
Быть Богом – тяжело.
Ты что-то сделал, сказал – и стало так, даже если ты этого не хотел.
Через неделю после инцидента с Ле Со мы играли с «Эвертоном».
- Что-то ты весь светишься, Фаулер, - проквакал Улье. – Мне это не нравится. Ты под чем-то?
Француз не любил меня, и это было у нас взаимно. Но меня любили болельщики, и он вынужден был с этим мириться.
Меня снова накрыло.
Мы выиграли 3-2, и я забил дважды.
После первого мяча, забитого с «точки», я изобразил, что втягиваю белую полоску линии ворот, как наркоманы – «кокс». Парни посмеялись, а я вдруг испытал самый настоящий кайф. Я готов был вдохнуть всю разметку на стадионе, весь газон, весь чёртов мир!
И кто вам поверит, если вы скажете, что Бог – не наркоман? Да никто вам не поверит. Мне бы поверили – но с некоторых пор я боюсь попусту разбрасываться словами. Что мне за дело до того, что обо мне думают?
Гомофоб, наркоман, задира, самый честный и самый скорострельный футболист в истории «красных», классный парень в шикарном костюме от Армани, так и не ставший чемпионом.
Всё это не важно.
Важно только одно.
Энфилд – мой храм.
Ливерпуль – моя религия.
Меня зовут Роберт Бернард Фаулер.
И я – Бог.
Часть 1. Джон
Часть 1
Джон
Я ношу очки. Не скажу, что это самый яркий факт моей биографии, но уж точно один из важнейших. Сколько себя помню, я всегда был в очках. Наверное, и родился в них. Так что про своё рождение я доподлинно знаю три вещи: я родился в 1940 году, в очках, в Ливерпуле. Джулия рассказывала, что происходило всё это под разрывы немецких авиабомб, но я ничего такого не помню. А вот то, что в очках, в Ливерпуле, в 1940 году – это точно.
Мои родители расстались, когда мне было года четыре. Ну, как расстались? Он уплыл на каком-то «титанике», где готовил всякую ботву для матросов и пассажиров, а она не очень-то его и ждала. Я этого типа вообще не знал, поэтому не сильно и расстроился. А Джулия, решив, что удачно «сплавила» одного мужчину из своей жизни, так же поступила и со вторым. То есть со мной. Вот так я оказался на попечении тётки Мими – в Ливерпуле, в своих дурацких очках. Правда, в каком это было году, не скажу. Пусть это всё останется в 1940-ом. Потом была война, а потом оказалось, что я – Джон Леннон. Всё время до этого я был маленьким очкариком в коротких штанишках, а потом вдруг – бац! И я уже умею читать, считать и на всё имею собственное мнение.
Я даже пробовал рисовать и писать стихи. Наверное, в детстве это случается со многими. Беда в том, что мало кому из взрослых хочется видеть своих детей нищими поэтами или художниками. Потому что все знают, что Леонардо и Байрон умерли, а новые не рождались. По правде сказать, я предпочитал Кэрролла с его «Алисой», куда бы её там ни занесло – в кроличью нору или за зеркало. Мои стихи и детские рисунки были выполнены в стиле «Алисы». Это было довольно забавно, кое-что хвалили даже учителя – и в «Давдейле», и позднее в «Куорри-бэнк». Мими не раз и не два в моё отсутствие выгребала мою комнату и выбрасывала все те стишки и рисунки. Особенно тщательно она стала проводить «зачистки» после того, как нашла у меня под подушкой листок со стишком весьма скабрезного содержания. Я соврал, что переписал его для одноклассника, но на самом деле, конечно, сочинил его сам. В те годы, а мне было где-то восемь-двенадцать, я имел довольно обширные познания о сексе. Мы все в этом отношении были весьма продвинуты – я о ливерпудлианских мальчишках. Черпали мы эти знания со стен и заборов – там всё было весьма подробно нарисовано и описано. Поэтому годам к десяти я знал уже, наверное, все существующие в мире плохие слова, и регулярно их использовал.
Ливерпуль – второй по значимости порт Англии, и матросы привозили из рейсов не только венерические болезни, но ещё и массу других полезных вещей: пластинки с новой музыкой, забавные шмотки и ругательства на всех языках мира. Я уже говорил, что мой отец плавал стюардом? Наверное, первые ругательства я услышал от него. А дальше занимался самообразованием.
Когда я вдруг – бац! – и стал собой, я сразу понял, что не хочу всю жизнь прозябать в доках. В конце концов, я носил очки, а это к чему-то обязывало. Как минимум, я хотя бы выглядел умнее своих товарищей по играм. Поэтому и появлялись все эти стишки, карикатуры, поэтому я читал книги. Я мечтал стать художником или ещё кем в этом роде, но прекрасно понимал, что пробиться в тот мир мне будет сложно. Быть вторым Кэрроллом – не моё. Я хотел быть первым. А для этого нужны были деньги. Немного повзрослев и узнав кое-какие подробности о применении тех штук, что мы видели на заборах, стенах и у себя между ног, я стал задумываться о том, чтобы найти какую-нибудь богатую немолодую даму, делать ей все эти штуки, а она будет давать мне деньги на всё, что захочу. Или даже мужчину, лишь бы он был богат и щедр, и любил меня. Что вас удивляет? Да, я всерьёз думал об этом. В конце концов, я читал не только Кэрролла, но и Оскара Уайльда. Автор «Алисы», всем известно, очень любил маленьких девочек, а Оскар, тот и вовсе, похоже, любил и был любим всем, что движется.
Но всё обошлось. Потому что я встретил Билла. А он объяснил, как можно стать первым. И он сказал, что только первым и нужно быть, а иначе ты – никто. И, помимо всего прочего, я понял, что не обязательно получать деньги от какого-то одного человека, будь то пожилая дама или убелённый сединами джентльмен. Пусть мне платят тысячи людей. Для этого всего-то и нужно выйти на поле в трусах и полтора часа попинать мяч. Это называется футбол. Сейчас, когда мне далеко за тридцать, я могу сказать, что это очень похоже на проституцию. Я знаю, я сам этим занимался. Но – только похоже. Уж можете мне поверить.
***
Мне казалось, что тётя Мими всегда хотела, чтобы я стал дантистом или игроком в регби. Возможно, она однажды сказала об этом, или я её просто не так понял. Наверное, потому, что обе профессии тесно связаны с удалением зубов. Но регби казалось мне слишком грубым, а стоматология – слишком неприятным. Копаться у кого-то во рту? Фу! Лучше доверить это специалистам.
Но я неплохо пинал мяч, несмотря на то, что был слеп, как крот. При этом стеснялся надевать очки – считал, что выгляжу в них недостаточно воинственно. Вместо глаз я использовал Шоттона – Пит был для меня той самой собакой-поводырём, которая вечно втягивает хозяина в неприятности. Он - вёл, я - бил. Как-то Пит заявил, что мы вместе – как один Дикси Дин, а я ответил, что если пересчитать яйца, то мы с ним – как четыре Дина. Шоттон, похоже, обиделся за героя «Эвертона», но мне больше по душе был Альберт Стаббинс из «Ливерпуля». После войны его купили у «Ньюкасла» за двенадцать с половиной тысяч фунтов – рекордная для клуба сумма по тем временам. Но помимо этой громадной суммы была ещё одна монета – та самая, которую Стаббс, не особо заморачиваясь, подбросил, выбирая между «Гудиссоном» и «Энфилдом». Кто-то мне потом по секрету рассказал, что это была серебряная монета в полкроны – одна из тех, на которые переплавили настоящий Кубок Англии. Как бы ни сам Шенкс поведал мне эту байку – он вроде даже собирал эти монеты. И вроде даже собрал все... Но это было сильно потом.
До одиннадцати лет я учился в «Давдейле», дрался направо и налево, влезал в неприятности, о которых знали все, кроме тёти Мими, в общем, вёл себя, как хотел и даже хуже. Живя в Ливерпуле в начале пятидесятых нельзя было оставаться в стороне от футбола – поэтому я пинал мяч и каждого, кто осмеливался оспорить моё капитанство. Меньше всех доставалось Шоттону и Воэну – потому что они не спорили и безоговорочно признавали моё лидерство.
Мы не были командой - мы были шайкой. Одним футболом сыт не будешь, и мы пробовали всё, от мелких краж до игры на гитарах. А футбол был замечательным способом развеяться, но от него не было никакого толка. Я мечтал, чтобы меня купили тысяч за двадцать фунтов, полагая, что львиная доля достанется лично мне. Мальчишки – мы не задумывались над тем, что даже в футболе всё гораздо сложнее, чем кажется со стороны.
Рок-н-ролл добрался до нас не сразу и не вдруг, а гитары, банджо, стиральные доски и коробки от чая в Ливерпуле уже были. И все подряд играли скиффл – кто-то брынчал на гитаре, другой делал то же с банджо, парень с чайной коробкой выводил элементарные басовые партии (в коробку втыкалась более-менее прямая палка, на которую натягивались «струны» - получался эдакий контрабас), а самый бестолковый довершал всё это скрежетом на стиральной доске. Всё казалось очень простым. Поэтому, мечтая об известности, я как-то попробовал сколотить школьный ансамбль. Таких, как я, было множество, но мне почему-то казалось, что я, парень от рождения гениальный, смогу всех обойти. Оказалось, всё гораздо сложнее. Оказалось, есть парни, которые лучше играют, лучше поют, имеют более крутые костюмы. Так что моё увлечение музыкой довольно быстро сошло на нет. На одном из концертов я разбил Шоттону об голову стиральную доску, зашвырнул «контрабас» в голову кому-то из недовольных слушателей и скомандовал: «Бежим!».
Потом, через пару лет, я услышал Элвиса, но проникся не сразу. Слишком слащавым мне показалось его имя. А песни дошли до нас не сразу. Я был уверен, что если тебя зовут Элвис Пресли, ты физически не можешь исполнить ничего стоящего. Человек, которого так зовут, по моему мнению, должен был непременно оказаться маменькиным сынком, вечно прячущимся за мамочкину юбку. Мне, мальчишке, росшему без родителей (Фред не спешил возвращаться, а Джулия полностью доверяла моё воспитание тётке), это казалось отвратительным. Ровно до тех пор, когда в 1954 году я услышал по «Радио Люксембург» «Heartbreaker hotel». Но до того момента в моей жизни успело много чего произойти. Того, что изменило мою жизнь.
***
Это было в пятьдесят первом. Да, точно, в том же году я поступил в «Куорри-бэнк» и только-только начинал завоёвывать авторитет, задираясь ко всем и каждому и не редко получая. Друзей у меня было немного, и в основном такие, кто признавал меня боссом. В противном случае следовала драка, и, независимо от её результата, парень должен был уйти. Самым стойким, как и всегда, был Пит Шоттон – мы были настолько неразлучны, что учителя прозвали нас Шеннон и Лоттон. Смешно, правда? Настолько смешно, что, похоже, придумал это и запустил в массы я сам, а учителя только подхватили. Не помню, наверное, так и было. Пит готов был стерпеть любую мою выходку – на мой взгляд, замечательное качество. Ну, ещё оставался Айвон Воэн, игравший при мне роль эдакого советника. Лично отбирал кандидатов в нашу банду, исходя из того, способен ли парень терпеть меня. Не всем удавалось.
Так вот, пятьдесят первый. Знаете, в Англии был такой экзамен, «экзамен для одиннадцатилетних». Им заканчивалась начальная школа. Если ты его сдавал, перед тобой открывались все дороги, если нет – ты пожизненный лузер, твоё место – в доках. Это, кажется, был единственный экзамен, который я сдал в своей жизни. Должно быть, с перепугу – уж очень не хотелось тягать мешки, когда стану взрослым, а, по словам Мими и учителей, всё к тому шло.
После сдачи, учитель сказал мне, что теперь я могу заниматься, чем хочу – и я задумался. Потому что хотел многого. Рисовать, писать стихи, петь песни, сниматься в кино, выпускать журнал и даже, кажется, воевать с фашистами. Хотя, нет – подраться я любил, но всегда считал, что война – отстой.
И вот передо мной встал вопрос, звучавший так: «Эй, Джон, тебе уже одиннадцать. Ты решил, кем хочешь стать?» «Хочу стать знаменитым», - решил я и пнул попавшуюся под ноги консервную банку. Шоттон, следовавший за мной, как тень, тоже её пнул. Короче, пошла потеха. И тут перед нами возник Билл. Имя он назвал потом, но это не так важно.
- Эй, парни, сгоняем матч? – спросил этот мужик лет сорока (мне он показался совершенным стариком).
Рядом с ним уже отирался какой-то дохлого вида малыш с огромным носом, а в руках у мужика был самый настоящий мяч. Признаюсь, когда соглашался, я в первую очередь задумался о том, чтобы хорошенько пнуть этот мяч, побежать за ним и не вернуться. Стоящая была вещица, по-любому, лучше пустой жестянки – при желании его можно будет продать.
Короче, не важно, почему, но я согласился. Пит был как я.
- Маловато людей, парни, - с этим своим шотландским акцентом сказал Билл. Тут неподалеку остановился школьный автобус, и оттуда вывалилась толпа мелюзги – года на два-три младше нас с Питом. Билл выхватил из потока пару ребят – лупоглазого аккуратненького маминого сынка и лохматого угрюмого сопляка. Похоже, оба пользовались каким-то авторитетом среди малышни, и Билл это каким-то боком почуял, потому что к ним присоединились ещё несколько карапузов. Найти площадку для игры не составило труда. Билл разбил нас на две команды.
- Что будет, если мы выиграем? – спросил я.
- Я беру тебя в свою команду, - ответил этот странный шотландец. – Поэтому - не «если», а «когда». Когда мы выиграем…
Не знаю, запомнил ли он сам тот случай – я потом ему не напоминал. Но я – запомнил. Мы играли, пока не выиграли. К игре присоединялись проходившие мимо взрослые – Билл умел всех увлечь. Многие из них умели играть в футбол, и играли против нас. Матч длился часа четыре и закончился только, когда мы победили. Был какой-то совершенно сумасшедший счет, вроде 32-31. Некоторые из взрослых, присоединившихся к игре, узнавали Билла, хлопали по плечу и спрашивали, когда он будет тренировать «их команду». Он обещал.
Это потом я узнал, что Шенксу в тот самый день отказали в «Ливерпуле». Потому-то он и оказался тогда в городе. У него оставалось время до поезда, и Билл не нашёл ничего лучше, как погонять с мальчишками в футбол. Это в его духе.
Да, лупоглазого маменькиного сынка звали Джим, лохматого коротышку – Джордж, а носатого карлика – Дик. С Джимом мы ещё подрались, и я насовал ему тумаков за желание быть капитаном. Кто ж мог знать, что это только начало?
***
Так что к 1954 году, после того, как я услышал Элвиса, передо мной встал серьезный выбор. Рок-н-ролл или футбол. Я даже задумывался о создании рок-н-болла. Это было бы в духе обожаемой мною «Алисы». Что-то вроде бить по мячу гитарами и стремиться попасть им в барабан.
Я написал письмо Элвису. Серьёзно, без дураков. Я спросил у Короля, что мне выбрать, и что он думает по поводу рок-н-болла.
Этот козёл не ответил.
Поэтому рок-н-болл так и не появился.
Я выбрал футбол.
Осталось дождаться, кто за меня больше заплатит.
***
Чтобы выгоднее себя продать в футболе, нужно для начала найти достойную витрину – и показать товар лицом. Или, как я сказал Шоттону: «Показать товар ногами вперёд». Никто не выпустит одиннадцатилетнего мальчишку сразу на газон «Энфилда» или «Гудиссона». Я обсудил это с Питом и Айвеном, нарисовав перед парнями блестящие перспективы новых Лидделов и Стаббинсов.
- Чур, я Дикси Дин! – заявил Шоттон.
- Сдался тебе этот Дин! Он давно уже на пенсии! Тем более ему яйцо отбили!
- Ты откуда знаешь?!
- Мне Джордж рассказывал!
- А он откуда знает?!
Короче, мы подрались с Питом.
Придя домой, я, стараясь не попасться на глаза Мими, пробрался в спальню дяди Джорджа, чтобы выяснить, какой из клубов лучше, и где меня ждет большая известность.
- Конечно, «Ливерпуль»! – уверил меня Джордж.
- А как же Дикси Дин?
- Он давно на пенсии, Джон. И вообще, «ириски» сейчас барахтаются во втором дивизионе.
- Это не круто?
- Это как ходить с одним яйцом! – захохотал Джордж. – Только при тёте это не повторяй. Обещаешь?
Конечно, я обещал. А закрывшись в своей комнате, накропал рассказ про котелок, который любил играть в футбол. Он был настолько крутой, что все мячи у него были всмятку, а любимый мяч – «в мешочек». Даже промахиваясь мимо ворот, он кричал: «Гол!», а когда ему не верили, говорил: «Dixi!» - и все соглашались.
В общем, уже на следующий день я помирился с Шоттоном, прочитав ему эту безделушку. Вместо скучных уроков в Давдейле, мы направились на Энфилд-роуд, чтобы попинать мяч в надежде, что нас кто-нибудь увидит, оценит и пригласит в команду.
- Чего вы тут околачиваетесь, бездельники? – обратил на нас внимание какой-то полноватый лысый тип, после того, как мы уже минут двадцать гоняли консервную банку перед центральным входом. – Почему не на уроках?
- Мы нужны «Ливерпулю»! – заявил я.
- «Ливерпулю» нужен тренер, парни.
- Я согласен!
- Уж лучше я, - возразил лысый, потрепал меня по волосам и направился ко входу на стадион.
- А ты кто такой? – набравшись наглости, спросил Пит.
Мужик остановился, обернулся, смерил нас взглядом.
- Я – Дон, - бросил он таким тоном, словно был доном мафии.
- С Сицилии, что ли? – пошутил я.
- Я родился в Манчестере.
Как потом оказалось, это был Дон Вэлш. Уж лучше бы тогда тренером и вправду взяли меня. Через пару лет этот манчестерский засланец опустит нас во второй дивизион, а я напишу рассказ «Don’t Welsh». Но будет поздно. Этот манк уже сделает своё дело, и, чтобы всё исправить, понадобится Билл Шенкли.
Ворота захлопнули перед носом у нас с Питом.
Но я не собирался сдаваться.
- Возьми нас в команду! – крикнул я в спину Дону не-дону.
Он снова посмотрел на меня.
- Сейчас «Ливерпулю» нужен тренер, а не игроки.
- Кто же тогда будет играть? Мяч сам в ворота не залетит!
- Приходи в пятницу на игру, парень. Как тебя зовут?
- Джон! Джон Леннон! А этого рыжего зовут Пит!
- Приходите в пятницу, ребята. Посмотрите игру.
В пятницу, за час до полудня мы пришли целой бандой. Уже не помню, что я наврал директору, но нас отпустили. И Дон про нас не забыл. И наши обыграли «Чарльтон» со счетом 1-0. Это был первый матч Вэлша у руля команды.
А после игры Дон перепоручил нас какому-то типу, который должен был оценить, на что мы способны.
- Очкарик, ты и ты! – в итоге ткнул тот пальцем в меня, Пита и Айвена. – Завтра на тренировку.
Так начался мой роман с «Ливерпулем».
В итоге я даже возьму его фамилию.
И да – я пришёл на тот просмотр в очках. И, забывшись, в них и играл.
Вот так я оказался в «Ливерпуле».
В очках.
В 1951 году.
Джеймс
Джеймс
В нашей семье все дружно болели за «Эвертон». Каждый выходной с отцом или с кем-то ещё из родственников мужского пола я плёлся на «Гудиссон» и изображал интерес к футболу. Иногда это было не сложно, иногда действительно интересно. Толпа людей вокруг орала, пела, шутила, плакала. И все были в синем.
Наибольший ажиотаж вызывали матчи с соседями с «Энфилда». Встречи с парнями, заграбаставшими имя города для названия клуба, превращались в настоящие сражения. Кровопролитные – или мне только так казалось, из-за того что футболки гостей были красными? Не помню. Точно могу сказать только одно – от этих противостояний захватывало дух. И ещё – когда-то у нас был Дикси Дин. Об этом вспоминали каждый раз, как «ириски» проигрывали.
- Вот если бы сейчас на поле был Дикси…
Да, именно после посещений стадиона я впервые проявил интерес к музыке. Помню, во время игры кто-то пнул мяч так, что тот улетел далеко на трибуну. Стадион на мгновение замолк, и в это время один парень рядом с нами, заиграл на трубе «Далеко-далеко за горами…» Было очень смешно – до такой степени, что я решил попросить отца научить меня играть. Труба и пианино были у нас дома, а умение удачно пошутить весьма ценилось в любой компании. А умение завоевать внимание казалось мне необходимым для того, чтобы стать богатым и знаменитым.
Меня часто упрекают, будто всё, что я делаю, я делаю ради денег. Нет, не ради них одних. Деньги – лишь средство. Как и всё остальное.
Мама мечтала, чтобы я стал школьным учителем. Отец хотел, чтобы я достойно зарабатывал. Именно – достойно. Не хорошо, не много – достойно. А я хотел не затеряться в этом мире и быть на первых ролях. Наверное, сниматься в кино или выпускать пластинки. Или сочинить лучшую в мире книгу, или торговать модными вещами. А может всё это вместе. И ещё – на равных говорить с королевой. Или даже с некоторым превосходством.
А мои родственники дружно болели за «Эвертон» и каждые выходные шли на стадион, намотав на шею синие с белым шарфы.
Наверное, когда я родился, отец сразу почуял неладное. Не зря он потом вспоминал, что когда ему показали меня в первый раз, я был похож на страшный кусок красного мяса. Два моих дядюшки, присутствовавшие при этом событии, подтверждают, что услышали именно это: «страшный кусок красного мяса».
И, хотя все они были солидно под пивом, я склонен им верить.
Красный однажды – красный навсегда.
Если бы отец обозвал меня куском синего мяса, играл бы я сейчас за «ирисок».
Против Ливерпуля.
Против чёртового Джона Ливерпуля Леннона.
***
Так уж вышло, что всю нашу пиратскую банду впервые собрал Билл. В тот день он приехал в Ливерпуль, чтобы предложить себя в качестве тренера любимцам красной половины Мерсисайда. Ему отказали, и у него оставалось время до поезда.
Мне было девять лет, и с несколькими мальчишками мы ехали в автобусе из школы. С кем-то я был знаком, с кем-то нет. Одного запомнил потому, что тот часто оказывался рядом – ужасно одетый лохматый малыш Джордж с улицы Арнольд-Гроу.
Мы высыпали на остановку, когда меня поймал за руку какой-то мужик, вокруг которого уже крутились несколько ребят постарше.
- Эй! – рявкнул он. – Ты кто?
Судорожно перебирая в уме все свои провинности за последние дни, я всё-таки нашёл в себе силы представиться.
- Джеймс Пол Маккартни, сэр!
- Нет, это слишком сложно, приятель, - поморщился этот здоровяк. – Можно покороче?
- Пол, - предложил я.
- Нет, приятель! – он ткнул меня пальцем в грудь, наверняка оставив синяк. – Пол – твоё второе имя. Так что или ты для меня – Джеймс, или мы играем в разных командах!
Я согласился быть Джеймсом, хотя Пол, на мой взгляд, звучало куда романтичнее.
Да и играть я вроде бы ещё не согласился, но его, похоже, это мало волновало.
Вот так я и познакомился с Биллом Шенкли. В этом был он весь: «если ты первый – ты первый; если ты – второй, я знать тебя не желаю!»
С тех пор, представляясь, я называю только первое имя – Джеймс.
О том, что я – LiverPaul Маккартни, все знают и так.
- А я – Джон, малыш, - подошёл ко мне долговязый очкарик старше меня на пару лет. – И это – моё первое имя! – с гордостью заявил он, отвесив мне оплеуху. - Будешь играть со мной!
Так они с Биллом всё решили за меня.
И я забил пару голов в той, казавшейся бесконечной, игре. Хотя, что я скромничаю? Я забил почти половину. Вторую половину забил очкарик.
С каким счетом мы победили, не помню. Джон как-то сказал журналистам, что 32-31. Он, конечно, мог и приврать.
Но половину точно забил я.
И мне понравилось.
После каждого забитого гола меня целовала какая-то девчонка, затесавшаяся среди зрителей. А когда игра закончилась, Билл пожал каждому из нас руку и сказал: «Спасибо за игру».
- Я ещё и не то могу, - ответил Джон.
- Да я ничего и не сделал, - пробормотал носатый коротышка, всю игру проторчавший в центре импровизированного «поля». – Хотя, по барабану... – добавил он, пряча руки в карманы.
- Это было что-то! – выдохнул малыш Джордж.
- Вам спасибо, сэр, - сказал я, пожимая Биллу руку.
А потом он ушёл – чтобы вернуться через восемь лет и уже навсегда войти в нашу жизнь.
Почему он не предложил свои услуги «Эвертону» - не знаю. Возможно, он остался бы уже тогда. Но ему был нужен «Ливерпуль».
Красный однажды – красный навсегда.
Здесь, там и повсюду.
А я с самого рождения был «страшным куском красного мяса».
Джон. Шотландцы в моей жизни: Стью и снова Билл
Джон.
Шотландцы в моей жизни: Стью и снова Билл
Стюарт был шотландцем. Настоящим шотландцем из Эдинбурга – в килте и без тормозов. Я познакомился с ним в Ливерпульском художественном колледже, куда Мими запихнула меня в 1957 году, сговорившись с мистером Побджоем - с директором «Квоури бэнк». Похоже, Побджой, изрядно со мной помучившись, просто решил таким образом отомстить кому-то в этом колледже. Как иначе объяснить, что он написал рекомендательное письмо парню, который не сдал рисование? Уже не помню, не сдал ли я его нарочно, догадываясь о планах тётки на мой счёт, или просто в очередной раз свалял дурака, нарисовав какую-нибудь ерунду, вроде голых людей, играющих в футбол при помощи пенисов. Кажется, свою экзаменационную работу я так и назвал – «Пен-болл». Но это не помогло. Наверняка, у Побджоя были в художественном колледже враги!
К тому времени я уже успел переболеть рок-н-роллом и окончательно подсесть на футбол. Скорее всего, в футбол я продолжал играть больше назло Мими. Это так её бесило, что я не мог не продолжать. Тётка мечтала видеть меня респектабельным и солидным, а я надевал трусы и пинал мяч. Хотя тренироваться, соблюдать режим – ненавидел. Эта муштра раздражала меня. Но я держался – назло тётке и прочим родственницам.
И вот наступил сентябрь 1957 года, и я явился в этот колледж. И первым, кого увидел, был Стью. С этой своей дурацкой бородкой, загадочным взглядом и в килте. Я - в очках, он – в шотландской юбке для мужиков.
- Привет! – сказал он. – Я видел, как вы играли. Было здорово.
Я даже растерялся. Увлечение рок-н-роллом прошло только-только, и мы с парнями успели поиграть на нескольких городских мероприятиях, прежде чем разбежаться. Репертуар у нас был небогатый, и я плохо представлял, какой из наших номеров подпадал под определение «было здорово». Разве что, «было здорово, когда вы закончили».
- А что мы играли?
- Вы выиграли, - мечтательно произнёс этот загадочный шотландец, и всё стало на свои места. Он был на какой-то из наших игр. Дона Вэлша на посту главного тренера к тому времени уже сменил Фил Тейлор – улыбчивый бристольский джентльмен с идеальным пробором, порой выпускавший нас на поле в ничего не значащих матчах. Вообще-то, все матчи тогда ничего не значили – в 1954 году мы с «Эвертоном» поменялись дивизионами, и теперь «ириски» цеплялись зубами за первый, а мы барахтались в болоте второго, ни на что особенно не претендуя. Билли Лиддел забивал по тридцать мячей за сезон, благодаря ему мы несколько раз были в шаге от возвращения в элиту. Команду даже стали называть «Лидделпулем», но это ничего не меняло. Один человек не мог ничего сделать. А до второго пришествия Шенкса оставалась ещё пара лет.
- А с кем мы играли?
Парень внезапно словно стёр мечтательность с лица.
- Мне показалось, вы играли сами с собой.
- Тебе показалось. Там наверняка были парни в майках другого цвета!
- В этом всё дело, - уверенно заявил он. – В майках! Кстати, я – Стюарт Фергюсон Виктор Сатклифф.
- Фергюсон, да ещё и Виктор? То есть, Фергюсон - победитель? Давай-ка лучше без этого! Я – Джон! И я не умею рисовать!
- Тогда зачем ты здесь? - Стью кивнул на здание колледжа.
Я пожал плечами.
- Команду набираю. Чтобы всех обыгрывала!
Стюарт задумался.
- Вам надо выйти на поле в килтах! – выдал он.
После этого я понял, что он – тот, кто надо!
- Ты в команде! Поздравляю!
В общем, первый день в колледже прошёл не зря.
***
На ближайшей тренировке я рассказал про Стюарта Джиму.
- Фергюсон - победитель? – ухмыльнулся Маккартни. – Это перебор!
С Маккой мы к тому времени прошли огонь, воду и медные струны. В период повального увлечения скиффл, а после и рок-н-роллом я в своей прежней школе «Квоури бэнк» сколотил группу. Ну, как я? Кто-то предложил, и я собрал свою банду. А того, кто это придумал, мы не взяли. Я не взял. Зачем мне конкуренция за место лидера? В общем, к негодованию Мими, помимо футбола я начал тратить время ещё и на музыку.
- Джон, играть на гитаре и играть в футбол, наверное, весело. Но этим ты не заработаешь себе на жизнь! Посмотри на этих спортсменов и музыкантов! Они же выставляют себя на всеобщее обозрение, как публичные девки! – сетовала тётка. – Ты тоже хочешь?
- Девку? – ухмылялся я. – Конечно!
Мими краснела от возмущения и искала одобрения у Джорджа.
А дядя Джордж, к её неудовольствию, одобрял мои стремления.
- Пусть парень делает, что хочет. Знаешь, сколько «Ливерпуль» заплатил за Стаббинса? Двенадцать тысяч!
Но тётю это не убеждало. Она считала, что все без исключения музыканты и спортсмены – люди крайне несолидные, и слава их мимолётна.
Так вот, однажды мы с бандой давали концерт в Вултоне, и Айвен Воэн притащил туда Маккартни, утверждая, что тот играет лучше меня. Это было 6 июля 1957 года. Мы играли «Идём со мной», а Макка торчал перед самой сценой и внимательно следил, как я переставляю аккорды. Я сразу узнал в нём того лупоглазого маменькиного сынка, хотя прошло лет шесть. Та игра, в которую втянул нас Билл, приехав в 1951 на собеседование в «Ливерпуль», навсегда отложилась в моей памяти.
В общем, я, не переставая играть, тоже уставился на Джима и начал петь отсебятину. Что-то вроде: «Я знаю твоё имя. Твое второё имя. Твоё второе имя – Пол! Идём со мной, я заведу тебя куда надо!»
На слова никто не обращал внимания, да их никто и не знал. Мы там играли просто для шума, чтобы молодёжи было, подо что тискать друг друга.
После выступления Макка подошёл ко мне.
- Меня зовут Джеймс, - сказал он, протянув руку. – И я играю лучше тебя.
- Зато я играю за "Ливерпуль", пацан!
Он явно растерялся. Маменькин сынок думал, что речь пойдёт об аккордах, но я его наколол!
- Зато «Эвертон» в первом дивизионе! - заявил этот сукин сын. - А я знаю аккорды «Twenty Flight Rock»!
Вот тут уже он меня уел. По всем пунктам. Играть в элите было моей мечтой, а песня Эдди Кокрена на тот момент была одной из моих любимых.
- Ладно, показывай, что ты умеешь!
До начала сезона оставалось ещё полтора месяца, и я всерьёз размышлял о том, по какую сторону рок-н-болла вижу своё будущее. И Макка отчётливо дал мне понять, что на гитаре я играю не лучшим образом. Он ещё возмутился, что она у меня неправильно настроена. А что он хотел, гитару мне настраивала Джулия!
- Ладно, ты в группе, Пол…
- Меня зовут Джеймс.
Я снял очки, готовясь засветить ему между глаз.
- Приходи 28 августа к Энфилду. Я проведу тебя на стадион. А завтра – на репетицию! Не опаздывай!
Разумеется, он опоздал. Я ведь не сказал маменькину сынку, где мы репетируем!
***
До конца августа 1957 мы успели основательно спеться с Джимом, он показал мне кучу аккордов, я ему – свои коронные финты, которыми на тренировках удивлял даже Боба Пейсли, когда тот снисходил до игр с молодёжью. Кстати, Макка оказался левшой. Чтобы правильно зажимать струны, мне приходилось следить за ним через зеркало. Это было забавно, напоминало об «Алисе в Зазеркалье» Кэррола.
- Ты – левша, Пол! – однажды сказал я.
- Я – Джеймс! – возразил он.
- Да не важно! Мы с тобой будем идеально дополнять друг друга! Как будто отражение друг друга! Я должен показать тебя Филу!
В общем, я притащил его на тренировку. Сам Фил Тейлор не снизошёл до общения с парнем из молодёжки и его приятелем, но кто-то из помощников сказал: «Пусть приходит на тренировки, если захочет».
Ещё бы он не захотел! После того, как я напомнил ему, сколько "Ливерпуль" заплатил за Стаббинса!
***
28 августа 1957 года Ливерпуль играл свой первый домашний матч в сезоне. К нам приехал «Хаддерсфилд». Выпускать нас с Джимом на поле Фил не собирался, но, как игроки резерва, мы могли позволить себе наблюдать игру от скамейки. Каково же было наше с Маккой удивление, когда мы увидели Билла. С того дня в 1951-ом он не изменился, и когда выгонял своих парней из-под трибун, возникла иллюзия, будто сейчас он пригласит в игру всех желающих.
- Можно в твою команду, Билл?! – крикнул я.
Не знаю, вспомнил ли он меня и Макку, но, глянув в нашу сторону, ответил:
- Вы и так в моей команде, парни! Просто подождите!
Та игра закончилась 1-1.
Билл не знал покоя все девяносто минут – метался вдоль бровки, кричал, советовал, приказывал. Мне даже показалось, что Алан О’Курт сравнял счёт именно благодаря командам Билла. Алан, если что, был игроком «Ливерпуля» - и забил, конечно, в ворота «Хаддерсфилда».
А Шенкли после финального свистка подошёл к трибунам, и, вскинув руки, поблагодарил болельщиков. Наших болельщиков – и те ответили ему тем же.
- Ты знаешь его, Леннон? – выдернул меня Фил Тейлор.
- Конечно, я играл с ним!
- Ну, и как?
- Мы выиграли!
А Билл тем временем пожимал руки всем желающим, болтал с нашими болельщиками, и я отчетливо услышал, как его несколько раз спросили: «Когда к нам?»
Фил, дождавшись, пока Шенкли закончил со зрителями, протянул ему руку.
- Хорошая была игра, мистер Шенкли!
Билл пожал протянутую руку и задержал в своей.
- Одного не пойму, - сказал он. – Почему я должен был руководить действиями обеих команд?
- Я не просил о такой помощи!
- Может ваше руководство попросит? – задумчиво бросил Билл. – А так – да, согласен. Игра была хорошая. Я чуть себя не обыграл!
Через неделю на «Лидс роуд» Билл обыграет нас 2-1.
- Это странное чувство, когда побеждаешь собственную команду, - скажет он после игры Тейлору, не спеша отпускать его руку.
Фил не найдётся, что ответить.
Джон. Мюнхенская трагедия, или как мы встретили Джорджа
Джон.
Мюнхенская трагедия, или как мы встретили Джорджа
Это было 6 февраля 1958 года. Макка пришёл на тренировку с солидным опозданием. Он умел это – опаздывать солидно. Он потом часто так делал – солидно опаздывал. Даже на подписание своего первого профессионального контракта. Думаю, если бы в тот день он был в Мюнхене, среди парней Басби, он бы наверняка опоздал на самолёт – и выжил.
- Ты помнишь Джорджа? – спросил он, переодевшись.
- Что, и он тоже?! – на всякий случай воскликнул я, тщетно перебирая в памяти всех знакомых Джорджей, которые могли иметь хоть какое-то отношение к «Манчестер Юнайтед». Время было к вечеру, по радио последний час только и причитали: «Мюнхен, Мюнхен! Наши чемпионы погибли в Германии! Смерть фашистам!..» Впрочем, последнее, скорей всего, я додумал сам.
Вспомнился только дядя Джордж. Но он умер три года назад и явно не имел никакого отношения к происшедшему.
- Что – тоже? – удивился наш солидно опаздывающий Джеймс Пол.
- Басби угробил своих «малышей» на взлётной полосе в Мюнхене. Никто толком ничего не знает…
- Ничего себе! – присвистнул Маккартни. – Так значит, «Юнайтед» больше нет? Может, нас даже возьмут вместо них в первый дивизион?
- Ты обалдел, Макка?! – возмутился я. Но, подумав, согласился – было бы здорово. Если «Манчестера» больше нет, почему бы кому-нибудь ни занять их место? Тёплое местечко на самой верхушке турнирной таблицы. - Стоп! А при чём здесь Джордж?
- А! Джордж! Помнишь лохматого малыша, что играл с нами? Ну, тогда, в 1951?
Конечно, я помнил. Тот день слишком сильно врезался мне в память.
- Так он - что? Был в Мюнхене?
- В каком Мюнхене? Я его встретил сегодня!
- Где?
- В Ливерпуле!
- А при чём здесь «Манчестер»?
- Вот и я думаю – при чём?
Мы уставились друг на друга, ничего не понимая. Я даже подумал, что стоит заставить Макку повторить всё сначала, а самому посмотреть в зеркало – как когда он показывал мне аккорды на гитаре. Чёртов левша! Всё у него не как у людей!
- Я – Джордж, - неожиданно сказал кто-то, заставив меня вздрогнуть.
Даже услышав голос, я не сразу заметил лохматого парня в брюках-дудочках, ярко-красной рубашке и синих туфлях. Брюки, рубашка, туфли – всё есть, а парня – словно бы и нет.
- Ты – призрак?
- Я - Джордж, - повторил он. – Меня никто не замечает.
- Не обращай внимания, - успокоил его Макка.
Или мне дал совет, я точно не понял. Потомку что, перестав обращать внимание на попугайский наряд, я, наконец, заметил Джорджа. И, как ни странно, сразу узнал.
- О! Привет, Джордж! Как дела?
- Манки разбились в Германии, - мрачно поделился он новостью. – Макка притащил меня сюда. Говорит, вы тут в футбол играете и на гитарах.
- Одновременно! – хохотнул Джим. – Джон называет это рок-н-боллом!
- Здорово! Можно мне с вами?
- А что ты умеешь? – поинтересовался я, стараясь не потерять Джорджа из виду. Стоило отвлечься на миг и тут же приходилось снова искать его глазами, ориентируясь на голос.
- Я умею гитарное соло из «Raunchy» Билла Джастиса.
- Круто, - признал я. – Будешь играть с нами?
- В рок-н-болл?
- Леннон! Маккартни! – позвал тренер, не дав мне ответить Джорджу. – На пробежку! Парни из Манчестера разбились за право играть в футбол, а вы тут сидите! Может, именно вас возьмут на их место!
Я подтянул гетры и потрусил к беговой дорожке вслед за Маккой. Занять место «малышей Басби»? В самолёте – или на вершине турнирной таблицы? Я поделился мыслью с Джимом. В самолёт он не хотел.
- Эй, а кто это с вами? – окликнул нас тренер.
Я поискал глазами, догадываясь, впрочем, о ком он.
Макка не стал даже напрягаться по этому поводу.
- Это – Джордж! – крикнул он на бегу.
- Хорошо бежит, - похвалил тренер. – Только пусть в следующий раз переоденется!
Я снова сфокусировал взгляд на «дудочках», красной рубашке и синих туфлях.
- Рубашку можешь оставить, - бросил я. – Подходит.
Вот так в нашей жизни появился Джордж. Он бежал и перебирал пальцами левой руки невидимые струны невидимой гитары. Он и сам был невидимкой. Но умел сыграть соло из «Raunchy» Билла Джастиса. Я, например, так и не научился.
А что до того, что мы не слишком долго переживали по поводу манчестерских «малышей»… У меня три года назад умер дядя. Джим полтора года назад потерял мать. Что нам было за дело до команды из Манчестера? Мы просто хотели на их место – в первый дивизион. На первое место. А места в самолёте парни заняли сами. Позднее я от кого-то услышал, будто Билли Уиллан, садясь в кресло, сказал: «Что ж, если пришло время – я готов».
В тот день, когда к нам присоединился Джордж, я мог бы ответить Билли Уиллану его же словами.
Если время пришло – я готов.
- Эй, Леннон! Ты готов?
- Да!
- Давай на поле! Через пару минут выходишь вместо Ларри Хьюза! И помни – Фил следит за тренировкой! Если ты ему понравишься – выйдешь в основе на следующий матч.
- А если нет?
- Поедешь в Манчестер! У них как раз кончились малыши шести футов ростом!
Что ж, если пришло время…
- Готов?
- Готов!..
Джордж
Джордж
Меня зовут Джордж Хэрольд Харрисон. Я родился 25 февраля 1943 года в доме 12 по Арнольд-Гроу в ливерпульском районе Вейвтри. Я умираю от рака, но это не самое главное в моей жизни.
Я – человек-невидимка.
Это началось сразу после рождения. Моя семья была не богата, но очень многочисленна. Поэтому родственники нередко забывали о моём существовании. Или просто не замечали. Я донашивал вещи братьев, сестёр – родных, двоюродных, и какие они вообще бывают. Иногда я даже донашивал вещи отца, а пару раз – и матери. Но все вокруг видели только эти вещи, не замечая того, кто в них. Я стал одеваться намеренно ярко, чтобы привлечь внимание – помогало слабо. По этой же причине я уже в детстве отпустил длинные волосы – обратить на себя внимание. С тем же результатом.
В тринадцать лет я решил стать гитаристом. Просто однажды мама принесла в дом подержанную гитару, но не придумала, кому подарить, и оставила в том закутке, где я спал. Решив, что игра на гитаре поможет мне стать заметнее, я погрузился в это дело с головой и, наверное, достиг определенных успехов. Но как раз в те годы в Ливерпуле появилось такое количество гитаристов, что я привычно затерялся на их фоне. Я остался невидим для окружающих. Они слышали, как я играю – но не видели меня. Я разучивал самые сложные соло и придумывал невероятные аккорды – они существовали отдельно от меня.
Я бесплатно ездил в автобусах – кондукторы не замечали меня, гоняя других «зайцев». Я таскал сладости в кондитерских лавках, оставаясь безнаказанным и не умея хоть как-то заинтересовать сверстников своими «подвигами». Я рано начал курить – потому что мне никто не запрещал.
Я бывал в самых разных компаниях – ребята постарше, ребята помладше. Дети, взрослые. Музыканты, докеры, футболисты, полицейские, матросы. Кажется, был даже один священник. Или сантехник. Они все одинаково не замечали меня – а я пил их пиво, курил их сигареты, даже занимался сексом с их девчонками. Впрочем, мои партнёрши, похоже, не могли потом вспомнить об этом, принимая произошедшее за свои эротические фантазии.
Даже сейчас, спустя много лет, став богатым и знаменитым, я часто остаюсь невидим. Когда выяснилось, что у меня рак – это прошло незаметно для широкой публики. Представьте, что раком заболел, скажем, Майкл Джексон. Или Марадона. Это было бы во всех новостях, на всех обложках. А меня – не заметили. Будто я каждый месяц подхватываю где-нибудь рак. Или будто меня вовсе нет. Когда я наконец умру, думаю, этого тоже не заметят.
Впрочем, вернёмся к гитаре.
Когда я увлёкся музыкой, меня заметил один парень. Джим Маккартни. Он даже привёл меня в группу, где за главного был Джон Леннон. Я сыграл, они сказали: «Здорово! Ты – в группе» - и почти сразу группа прекратила существование, между рок-н-роллом и футболом сделав выбор в пользу последнего.
И я пошёл за ними.
Наверное, причиной стал Билл. В далёком 1851 году он оказался у нас в городе – предлагал себя владельцам «Ливерпуля» в качестве тренера. Ему отказали – и у Билла оставалось время до отъезда…
Конечно, он организовал игру. Именно тогда, ещё до моего увлечения гитарой, мы впервые пересеклись: Джон, Джим, Дик и я.
Я ехал в одном автобусе с Маккой, вышел на одной с ним остановке – и меня заметил Билл. А ещё – он заметил мою незаметность – и вовсю использовал на протяжении того, казавшегося бесконечным матча. Сколько раз я незамеченным протаскивал мяч по флангу, чтобы отдать пас в центр на Джона или Джима… Они не вспомнят. Они забивали после моих подач – и не ведали, чьи проходы завершали голами.
Это замечал Билл.
После игры он сказал мне: «Я буду следить за тобой, парень. Не теряйся». Я чуть было не потерялся. Но потом меня снова встретил Маккартни и притащил сначала на репетицию их группы, а потом и на тренировку. Билла там не оказалось. Зато оказалось, что в тот самый день, когда Макка притянул меня на тренировку, в Германии разбился самолёт с «Юнайтед» Мэтта Басби.
Совпадение, должно быть.
Я увлёкся гитарой – но бросил. Потому что все, слушая, как я играю, не видели меня.
И поэтому я пошёл в футбол. Чтобы люди уже не слушали, как я играю – а смотрели.
Может, увидят, - думал я.
Ошибся.
Даже надев футболу «Ливерпуля», я потерялся. На фоне тех же Джона и Джима. Рядом с Лидделом и Стаббинсом. Между Хантом и Киганом…
Продолжать можно бесконечно.
Я – невидимка.
Для болельщиков, судей, комментаторов.
Соперников, товарищей по команде.
Тренеров – особенно со сборной обидно.
Но – меня видел Шенкс.
«Ты незаметен, Джордж, - говорил он. И потому ты незаменим».
Человек-невидимка.
Мои мячи записывали в протоколы матчей как автоголы игроков соперника.
Мои голевые передачи прошли мимо любителей футбольной статистики – превратив голы в индивидуальные достижения забивших.
Иногда в отчётах об играх под моим номером значились другие футболисты. Довольно часто.
Но меня видел Билл Шенкли.
Я был незаменим.
Потому что невидим.
Когда я умру – это пройдёт незамеченным.
Может, Макка и Дик приедут на похороны – если заметят потерю.
Я – невидимка.
Каждый месяц подхватываю где-нибудь рак.
Джеймс. Первый гол Леннона
Джеймс.
Первый гол Леннона
Джон первым из нас дебютировал за основу. Кажется, даже до появления в «Ливерпуле» Шенкли. Матч ничего не решал, и тренер решил поберечь Лиддела – его-то место и занял Джон. Я завидовал и весь день накануне матча крутился под ногами у тренера, надеясь тоже попасть в заявку. Но, похоже, в тот день у меня приключился «синдром Харрисона» - меня никто не замечал. И если Джорджу было не привыкать к подобному, то я не находил себе места. И всячески поддевал Леннона, рискуя получить в лоб. Но и Джон, занятый мыслями о предстоящем дебюте, меня не замечал. Не обращал внимания.
- Джордж, ты уверен, что это не заразно? – всерьёз обеспокоился я.
- Что? – удивился Харрисон.
- Ну, то, что происходит с тобой… То, что тебя никто не видит. Как это передаётся? При рукопожатии?
Джордж с улыбкой протянул мне руку. Я отшатнулся.
- Воздушно-капельным способом, - спеша успокоить меня, блеснул эрудицией наш человек-невидимка.
- Это как? – ливерпульский институт не позволял мне понять подобные сложности. Сложности я предпочитал попроще – те, что передаются при рукопожатии.
- Секс, - с каменной физиономией объяснил Джордж.
- Но мы же вроде… Друзья?
И только тогда он заржал.
Но я даже не обиделся – у меня была проблема посерьёзнее. Джон завтра выходит в основе «Ливерпуля»! Леннон, ты – сука! Это была даже не зависть. За такое я готов был убить.
А на следующий день, завистливым взглядом провожая Джона на газон Энфилда, я попросил Джорджа непременно пожать Леннону руку. Вдруг это всё-таки заразно? Пусть никто не заметит его появления на поле! Боже, я прошу! Да за это я готов всю оставшуюся жизнь жрать одни овощи!
Он вышел – и забил. В первой же игре за «Ливерпуль». На глазах у беснующегося Копа.
У меня на глазах.
В раздевалку Джон вошёл выжатым, как лимон. Словно отбегал не девяносто минут, а гораздо больше. До Луны и обратно.
- Ну? И как ощущения? – забыв про всё, я набросился на Джона, как бык на красную тряпку.
Джон и походил сейчас на тряпку. Смятую, выжатую…
Красную.
- Мы выиграли чемпионат мира, Макка… - выдохнул он.
- Ты бредишь Леннон?
- У немцев. 4-2. И, похоже, я забил подебный гол. Шло дополнительное время, Макка… Сотая минута. Хёрст шарахнул издали – мяч от перекладины ударился в линию – и я добил его в сетку! Русский на бровке ещё после удара Хёрста указал на центр. Но я-то видел – мяч не пересёк линию целиком. И немцы это видели… А я - добил! Потом мы забили ещё, Макка, но победный гол забил я! Жаль, что записали его на Хёрста… Ну да чёрт с ним – пусть у парня будет хет-трик в финале. Все ведь видели – забил я!
«Синдром Харрисона, - думал я, слушая этот бред и, как ни странно, почти веря несущему чушь Леннону. – Это сработало – рукопожатие Джорджа…»
- О чём ты, Джон? – первым опомнился я. – Какой ещё чемпионат мира? Какой, к чёрту, финал? Какие немцы?
- На Уэмбли, Макка… Королева лично вручала нам медали…
- Мы на Энфилде, Джон, - уже всерьёз испугался я. – В Ливерпуле. Твоя первая игра – как ощущения, парень?
В Ленноне словно кто-то щёлкнул переключатель – и он вернулся с небес на землю.
- Как ощущения? - повторил я.
- Словно забил решающий гол в финале чемпионата мира… А его записали на другого!
С тех пор Джон больше не рисковал обмениваться рукопожатием с Джорджем перед играми.
Догадался.
А в 1966 он забил решающий мяч в ворота немцев. После удара Хёрста в перекладину добил с самой ленточки…
И радовался, будто это его первый гол.
Самый первый.
Гарри Бёрдж
Гарри Бёрдж
Вы журналист? А откуда? «Дэйли мэйл»? «Сан»? Хотя, какая мне разница? Пусть будет «The Sunday Pictorial».
Что? Кто ещё со мной говорил? Полицейские. Но они мне не поверили. Иначе, сейчас я болтал бы не с вами, а с сокамерниками. А я с ними полжизни общаюсь – вас бы я с ними не спутал. Мне уже за восемьдесят – и половину этого срока я провёл за решёткой.
Промышлял я в основном в Бирмингеме. А что вы хотите, я здесь родился. Но, бывало, судьба забрасывала меня и в другие места. Чаще – в связи с очередной отсидкой. Или когда бывал в бегах. Помню, однажды пришлось скрываться в Шотландии. Какое-то захолустье – заброшенные шахты, проржавевшие металлоконструкции, похожие на марсианские треножники… Или это они и были?
Что? Что значит – вру? Не было никаких марсиан? Ну, позвольте уж мне об этом судить. Почему? Да потому что несколько дней я провёл в Гленбаке и видел их своими глазами. Гленбак – это то самое захолустье в Шотландии. Что вы говорите? Билл Шенкли оттуда родом? Это который сейчас тренирует «Хаддерсфилд»? Я помню время, когда он выступал за Престон и выиграл Кубок Англии. Кстати, как раз у «Хаддерсфилда» и выиграл. У них ещё капитан был – Томми Смит. Железный человек, скажу я вам. Нет, не жестяной, как в сказке про жёлтую дорогу. Железный! Или даже из того металла, из которого марсианцы свои треножники клепали.
Не стоит про марсиан? Читатель не поверит? Американцы в 1938 поверили, когда по радио-то…
Что? Лучше про Кубок? Я слышал, ребята из «Престон Нород Энд» были непобедимыми. Особенно их капитан – Железный Смит и этот парень – Билл Шенкли. И в 1938 он взяли Кубок…
Опять я не про то? Ну, вы простите старика. Мне восемьдесят три – и половину этих лет я отбывал срок, а вторую половину – срок зарабатывал. Хотя, наверное, зарабатывал срок я в первой половине – не могли же меня упечь за решётку ни за что, как вы думаете? Это как про курицу и яйцо – что было сначала? Меня вот всю мою жизнь снова и снова запихивают в яйцо. А я вылупаюсь – потому что там тесно, хоть и сытно. Вылупляюсь, говорите? Ну, может и так. А потом я снова делаю всё, чтобы меня запекли за решётку… В смысле, в скорлупу. Правильно - упекли? Ну, вам виднее, конечно.
Пару раз меня помогал упечь сам Шерлок Холмс – замечательный был джентльмен, скажу я вам. Что с того, что практиковал он в Лондоне? Доктор Уотсон писал, что если надо, его друг выезжал и в другие города. И даже в другие страны. Мы с приятелями зачитывались его приключениями. Да и не только мистер Холмс приезжал в Бирмингем. Я тоже, знаете ли, бывал не только в Шотландии, в этом проклятом Гленбаке. Бывал я и в Лондоне. И в Ливерпуле – хотел податься на корабль и уплыть в Америку. Там, в Америке, говорят, все – преступники. Или в Австралию – там все такие же. Ну, в Ливерпуль-то я прибыл по ошибке. Помните эту историю с «Титаником» в 1912 году? Вот на него-то я и хотел устроиться. Да кем угодно! Говорили же – самый большой корабль в мире – и на нём одни богачи! И все плывут в Америку. Окажись я среди них, пусть даже простым кочегаром – то-то разбогател бы! Но – не срослось. «Титаник» ведь только приписан был к ливерпульскому порту. А на самом деле отплывал из Саутгемптона.
А я зря прождал его в доках Ливерпуля. Спустил последние гроши в ожидании барышей. Потом ввязался в драку с каким-то матросиком – и в очередной раз оказался в каталажке.
Да понимаю я, зачем вы пришли! Та кража Кубка осенью 1895 года. Что ж, считайте, вам повезло! Хочу сделать официальное заявление – ту лавку в Бирмингеме вскрыл я! Можете даже сфотографировать меня – я покажу, какую дверь отжимал и как. Да, тот ломик я до сих пор храню – он изрядно помогал мне в жизни.
Что вы говорите? В лавку проникли через крышу? Да, вы – не мистер Холмс! Тот сразу обратил внимание, что проникновений было три. Через дверь, через крышу и – изнутри. Как можно проникнуть в помещение изнутри? Да, вы точно не мистер Холмс! Вот он-то понял всё сразу.
Так вот, через дверь – это я с ребятами. Да, поедемте на место, я покажу. Заодно вы меня сфотографируете. Вы хороший фотограф? Я надеюсь, снимок будет удачный. Староват я уже – девятый десяток. Хотелось бы оставить о себе память.
Ричард
Ричард
Я – Ричард. Джон шутил, что у меня львиное сердце. Он вечно что-то путал. Даже я, со своим зачаточным образованием, знаю, что Лев искал храбрость. Сердце искал Жестяной Дровосек. Дороти хотела домой. А Страшила хотел мозги. Ну, знаете, как эти зомби в ужастиках: «Мозги! Мозги! Вкусные мозги!» Но Джон очень любил такие шутки – всё перемешать, а потом всем разболтать. Вот так мы и шли по жизни вчетвером: я, Джон, Джим и Джордж. И я был Страшилой, которому совершенно не нужны были мозги. Потому что у меня было львиное сердце.
Нас собрал Билл Шенкли – задолго до того, как он собрал «Ливерпуль» из запчастей, растерянных по всей Британии. Эдакий волшебник Страны Оз – вот кем был наш Билл.
Так вот, Шенкс собрал нас в 1951 – но остальные уже наверняка об этом рассказали, и куда лучше, чем мог бы я. Джон, конечно, приврал. Джим – тоже. Джордж у нас скромник – так что он, наверное, ничего к их трёпу не добавил. Скромник, которого никто не замечает. А потом он делает Нечто – и все цокают языком и удивляются, как не видели это раньше. Но – всё проходит, и Джордж снова теряется рядом с Джоном и Джимом.
Тогда, в 51-ом, я случайно оказался на той улице, где Билл устроил игру. Я входил в банду, и у нас была намечена разборка с местными. Я пришёл на место раньше остальных – разведать обстановку – и попал в руки Шенкса.
- Да я и играть-то не умею, - сказал я.
- Научишься, - уверенно заявил Билл.
- Да я и учиться-то не умею, - сделал я вторую попытку. – В школе учителя даже забыли, как я выгляжу.
Шенкс только усмехнулся.
- Зачем нужно образование, парень? Мне, например, достаточно моего ума. И тебе, думаю, хватит. Плох тот футболист, у которого мозги в голове.
- А где они должны быть у футболиста?
- У хорошего – в ногах, - уверил Билл.
Мимо шёл какой-то очкарик – и услышал.
- А у гениального – между ног? – спросил он.
Билл посмотрел на очкарика с уважением.
- Ты – в моей команде, - сказал он.
И Джон не смог отказаться. Да, это был Джон. Наш Джон Ливерпуль Леннон с мозгами между ног.
Мне хватило ума остаться на его стороне. Образование для этого было вовсе не обязательно – в этом Билл был прав.
Так я стал футболистом. Не сразу, конечно. Тогда мне было всего одиннадцать, как и Джону. Я мог стать кем угодно – парикмахером, почтальоном, барабанщиком (у меня шикарное чувство ритма!). Но после той игры, в которую Шенкс вытянул также Джима и Джорджа, мою банду и парней, с которыми мы должны были драться, - я заболел. Не футболом, нет.
Простыл.
В те годы я постоянно болел. Потому так и не смог получить образование. Грипп, бронхит, ларингит, воспаление лёгких. И ещё – «Арсенал». Мой отчим Генри болел за «канониров». Живя в Ливерпуле, болеть за "пушкарей" – это надо было иметь ого-го какой характер! Это у меня в него, в Генри – наследственное, значит.
Так я проболел лет до шестнадцати. Не меньше половины года в год – на больничной койке. И – за «Арсенал». А потом мне стукнуло шестнадцать – и как отрезало!
Все мои хвори прошли. И ларингит, и «Арсенал».
Позднее пару раз у меня был тонзиллит – когда я задумывался о смене клуба. Словно кто-то меня не отпускал – кто возьмёт больного игрока за сумасшедшие деньги?
А стоили мы – ого-го! Билл изрядно набил нам цену. И, уж поверьте, мы стоили каждого пенни!
В мае 1952, только выйдя из больницы, я столкнулся на улице с Джоном. Как ни странно, Леннон меня узнал.
- Привет, Дик! Ты откуда?
- Из больницы, - признался я.
- А я из Лондона! – похвастался Джон.
- И как там?
- Финал, Дик! Ньюкасл – Арсенал! Настоящий финал Кубка Англии! Я пробрался к самой бровке и плюнул в кубок!
- Зачем? – не понял я.
- На удачу!
- Повезло тебе, - искренне позавидовал я. – Ну, и как там наши?
Леннон очень подробно, не стесняясь в выражениях, объяснил мне, что никаких «наших» там не было. Были какие-то «сушкари» и «пороки». Я не стал рассказывать, за кого болеет мой отчим. Да Джон и слушать бы не стал. Пока я болел, он умудрился плюнуть в Кубок Англии!
- А кто победил?
- «Сороки», конечно!
- Почему – конечно? – удивился я.
- Они как мы – тоже из 1892 года!
Этим его Билл заразил. Шенкса очень это всё интересовало: цифры, годы. У Билла был бзик. А Джон был весь в него. Наследственное, наверное. Или заразное.
- Что думаешь делать? – спросил я. Из банды я «выпал» по болезни, и сейчас рассчитывал, что Джон примет меня в компанию.
Но он думал о другом.
- Я это нарисую!
- Что? – не понял я.
- Победу, - сказал Джон.
Вы могли видеть этот рисунок. Джон назвал его «Футбол» и подписал. Эта мазня и его каракули сейчас стоят уйму денег. И поверьте, они стоят каждого заплаченного за них пенни.
Рисунок называется «Футбол».
Рисунок написан Джоном Ленноном.
На спине одного из изображенных игроков – девятый номер.
У Джона, как и у Билла был бзик на все эти числа, цифры.
Наверное, это наследственное. Или просто – заразное.
В Гамбург. Взгляд с трибун
В Гамбург. Взгляд с трибун
Стью был чёртовым шотландцем – и другом Джона. Он классно рисовал, но Джон притащил его в «Ливерпуль» - и убедил остаться. За картинки Стюарта-художника платили десятки, а то и сотни фунтов – за мазню никому не известного шотландского парня. За его игру в футбол было жалко дать и полкроны.
- Парень не умеет играть, - в январе 1960 пробовал вразумить Джона Билл, который только в декабре 1959 возглавил «Ливерпуль». Шенксу были нужны игроки, способные уже сейчас сделать результат и поднять клуб на вершину.
- Он художник, - возражал Джон.
- На поле уже всё нарисовано, - пожал плечами Шенкс. – Вратарская, штрафная, центр…
- Он нарисует победу!
- В футбол играют ногами, Джон.
- Ты же сам постоянно твердишь, что футбол – больше, чем игра! Стью поможет поднять его на новый уровень!
Шенкс вздохнул – и дал Сатклиффу шанс.
Не потому, что об этом просил Джон.
И уж точно не потому, что Стью был художником.
- Почему ты взял его, тренер? – напрямую спросил Джим.
- Он – шотландец, Маккартни.
А в августе 1960 отправил часть своего «молодняка» в Гамбург. За практикой.
- Там вас научат биться.
- Я думал, в футбол играют, - буркнул Маккартни.
- В футбол играют в Ливерпуле. В него играют в Гамбурге. А там – там вас научат сражаться.
- Но мы же вроде в Гамбург и едем? – не понял Джон.
- Нет, парни. Вы едете не в «Гамбург». Вы едете в «Санкт-Паули». У боксёра на ринге есть правила – у уличного бойца их нет. Только честь. У матроса Её Величества есть родина, королева, закон. У корсара – только честь. У игрока «Ливерпуля» или «Гамбурга» есть правила, судьи… У пиратской шайки «Санкт-Паули» есть только честь. И – болельщики. Заслужите их любовь – и, когда вернётесь, сумеете завоевать обожание Копа.
- Пиратская шайка? – воодушевился Джон. – Йо-хо-хо и бутылка рома!
Шенкс лично проводил их на борт.
Уже в каюте Джон, Джим, Стюарт и Пит обнаружили рядом с собой Джорджа. Возможно, они так бы его и не заметили до самого Гамбурга – но малыш Джордж сам подал голос.
- Дело не в «пиратах» и уличном футболе без правил, - сказал он, устраиваясь на койке, словно продолжая разговор с кем-то. – Дело в Германии.
- А что с ней не так? – не понял Маккартни.
- Басби грохнул там своих «малышей», - напомнил Джордж. – И они стали непобедимыми.
Все попытались переварить услышанное.
- Да ладно! Ерунда это всё! – возмутился Маккартни. – Скажи ему, Джон! Манчестерцы разбились в Мюнхене! А мы-то…
- А мы – в Гамбурге, - сказал Джордж. – Очень разбитной город. Опять же, Рипербан, квартал «красных фонарей»…
- Так вот же в чём дело! – обрадовался Джим. – Красных фонарей! Это всё объясняет.
- Ага, - согласился Джон. – Там нас лишат футбольной невинности. В особо извращённой манере.
В принципе, так оно в итоге и вышло. А ещё – в Гамбурге они снова встретили Дика Старки. Причём – именно в «Гамбурге». После того как, достигнув шестнадцати, Ричард неожиданно перестал болеть, он всерьёз задумался о будущем. Можно было стать парикмахером или почтальоном. Можно было навсегда застрять в ливерпульских доках. Можно было стучать на барабанах в одной из бесчисленных групп, повылазивших, как сыпь, по всему городу. Чувство ритма непрозрачно намекало Дику, что он может стать неплохим барабанщиком. Но какое-то шестое чувство подсказало ему, что можно стать футболистом.
Поначалу отчим и дед встретили такую инициативу Дика в штыки. Но мальчишка смотрел так жалобно… В итоге сломалась мама. А уже Генри настоял, что парню нечего делать ни в прозябающем «Ливерпуле», ни в не хватающем звёзд с неба «Эвертоне». И лично отвёз пасынка в Лондон.
- Арсенал, Тоттенхэм, Челси, Вэст Хэм, Кристал Пэлас, Куинз Парк Рейнджерс, Фулхэм, - перечислял Генри. - Куда-нибудь тебя непременно возьмут.
Велико же было удивление отчима, когда после просмотра уже в «Арсенале» тренер сказал: «Да». А когда тот же тренер академии поинтересовался, кто научил его играть, Дик с гордостью ответил:
- Я играл с Биллом Шенкли!
Уточнять, что было это один раз пять лет назад, он не стал, довольствуясь достигнутым эффектом.
Выяснив, что ни одна из команд, которые тренировал обладатель Кубка Англии в составе «Престона», не станет претендовать на Ричарда, тренер окончательно согласился принять парнишку в академию.
А через четыре года игр за молодёжку и дубль Дик Старки отправился за практикой в Германию.
В «Гамбург».
Пит. Взгляд с трибун
Пит. Взгляд с трибун
Пит был хорош. Когда твоя фамилия Бест – это обязывает. Пит нравился девчонкам. Пит нравился дамам постарше. Пит нравился даже некоторым мужчинам – из тех, которые не завидовали успеху Пита среди слабого пола.
А ещё Пит нравился своей маме. Мона Бест окружала сына такой заботой, что Джон, в своей дурашливой манере, прозвал её Стерео Бест. Мама Пита владела клубом «Касба», расположенным в подвале её дома – там выступали ливерпульские группы, игравшие кто скиффл, кто рок-н-ролл, а кто и джаз. Особой популярностью пользовались «Ураганы» Рори Сторма и «Кардиостимуляторы» Джерри Марсдена.
У Пита была собственная ударная установка – и море обаяния. Многие группы просили Пита поиграть с ними – чтобы привлечь больше девчонок. Пусть даже и в ущерб интересам собственных барабанщиков. Новость о том, что за установкой будет Лучший ударник Ливерпуля, существенно повышала посещаемость выступлений.
А потом в «Касба» забрёл Джон Леннон – послушать, как звенят пивные бокалы под мощный бит.
- Этот парень – лучший! – визжали девчонки, заглушая звон бокалов и рёв динамиков.
Джон заинтересовался.
- Который из них?
- Пит! Пит Бест! – буквально выскакивали из трусиков юные фанатки. – Лучший! Пит – ты самый лучший. Я хочу от тебя ребёнка!
- Я тоже кое-что могу, - намекнул Джон.
- Ты тоже играешь? – проявила интерес одна из.
- Ещё как! – гордо заявил Джон.
- Выступаешь сегодня здесь?
- Нет, в субботу на Энфилде.
- Там какой-то модный клуб?
- Там лучший клуб в мире, малышка – "Ливерпуль"!
Однако, «малышка» мгновенно утратила интерес. Подумаешь, какой-то футболист. А тут – лучший ударник Ливерпуля! И такой милашка!
Джон неохотно нацепил очки и протолкался поближе к сцене. У микрофона повизгивал какой-то тедди-бой, ещё двое таких же пританцовывали по бокам. А чуть глубже, за ударной установкой сидел с отрешённым видом красавчик в чёрной коже.
- Будь я гомиком, тоже наверное запал бы на него.
Несколько парней поблизости покосились на Джона. Парочка – даже без удивления. С одобрением. И с лёгким интересом.
- Я сказал – если бы! – уточнил Джон, но, уже проталкиваясь к выходу, продолжал ловить на себе взгляды не только девчонок.
На пороге столкнулся с аккуратным еврейчиком в дорогом костюме. Еврейчик выглядел лет на пять, если не на десять старше.
- Привет, - сказал «костюм». – Я – Брайан
- Я играю в футбол, мужик, - постарался пресечь попытку знакомства Леннон. – За «Ливерпуль». Голубые – они на Гудиссоне. Ты не по адресу!
- Я только хотел познакомиться…
- Отъебись, пидор!
Еврейчик послушно испарился, проскользнув в клуб.
«У Пита толпа поклонников, - подумал Джон. – Если он будет играть с нами, девчонки попрут на стадион толпами. Пусть даже только затем, чтобы увидеть своего любимчика в трусах».
И остался у дверей – дожидаться окончания концерта.
Где-то через час толпа молодёжи повалила на выход. Вышли и три гитариста – солист в сопровождении еврейчика проследовал к припаркованной неподалёку машине.
Пит так и не появился – и Джон решил снова зайти.
Лучший ударник Ливерпуля помогал мамаше Моне поднимать стулья.
- Подрабатываешь? – хмыкнул Леннон.
- Я здесь живу, - пожал плечами Бест.
Мона Бест недовольно осмотрела припозднившегося посетителя.
- Концерт окончен, - заявила она. – Хочешь послушать моего сына – приходи завтра. Вход – платный.
- Завтра у меня выступление, - Джон презрительно окинул взглядом тесный и душный зал «Касба». – Перед сорока тысячами зрителями.
- Девчонки будут? – проникся масштабами Пит.
- Где это у нас такой вместительный клуб? – засомневалась мамаша Бест, искренне гордившаяся своим заведением.
- Лучший клуб мира, мадам! – заверил Джон.
На следующий день он приволок Пита на тернировку.
Излишняя опека миссис Бест давно уже напрягала Пита – а тут он нашёл чисто мужской коллектив. Здесь каждый был за всех и все за одного – и ни за кем не бегала мамочка Мона.
- А девчонки будут?
- Теперь – будут, - пообещал Джон.
В конце-концов, среди сорока тысяч болельщиков наверняка окажется несколько болельщиц. Одна-то уж точно. А узнав Пита, она растрезвонит подружкам – и на следующей игре девчонок будет уже больше. А потом – ещё больше. И ещё…
- Кто этот парень? – спросил тренер, привыкший уже к тому, что Леннон тащит на стадион всех своих знакомых.
- О! Этот парень – лучший! – заверил Джон.
- А что он умеет?
- Привлекать болельщиков.
Это был довод. «Ливерпуль», несомненно, был лучшим клубом мира. Но на трибунах с каждой игрой становилось всё больше свободных мест.
- В каком клубе он играл раньше? – уточнил тренер.
- «Касба», - честно ответил Джон.
- С их руководством проблем не будет? Команда – любительская? Не слышал о такой прежде.
- Проблем не будет, босс.
И Пит Бест остался.
А через пять дней Шенкли отправил их в Германию.
Мэтт Басби грохнул своих «малышей» в Мюнхене.
Билл Шенкли послал своих в Гамбург.
На Рипербан. Для кого-то – район красных фонарей.
- Зажжём, парни? – спросил Пит. – Мы ведь «красные»! Эти фонари горят для нас!
А ещё – Рипер – очень созвучно с прозвищем знаменитого Джека, писавшего письма «Из Ада» и потрошившего проституток в Лондоне в 1888 году.
Рок-н-болл
Рок-н-болл
Немцы жестами, на которые Джон отвечал «зигами» и «факами» (иногда совмещая), объяснили гостям из Ливерпуля, что «Санкт-Паули» - настоящая народная команда. Ферштейн?
- Гитлер капут! – согласился Леннон. – Настоящая народная команда – это мы!
Им растолковали через переводчика, что играть они будут для самой лучшей в мире публики.
- Хендэ хох! – кивнул Леннон. – И пиво ваше фашистское – то ещё дерьмо!
Англичан уложили спать, выделив каморку в каком-то кинотеатре. А на утро выгнали на поле. Играть с дублем «Гамбурга».
- На абордаж! – крикнул Леннон и бросился к чужим воротам.
И сам не заметил, как остался без мяча.
Потом тот же фокус приключился с ним ещё раз. Потом это же случилось с Маккартни. Харрисон попытался незаметно проскользнуть в чужую штрафную – и с удивлением обнаружил, что и у него мяч отняли.
- Это как? – удивился Джордж. - Меня же обычно не видно!
- Это тебя не видно, - пояснил Джим, разбиравшийся в особенностях Джорджа. – Мяч-то как на ладони.
Пит обыгрался в стеночку со Стюартом, вышел в район одиннадцатиметровой отметки – и пнул немецкий воздух.
Сатклифф подозвал Джона.
- Я всё понял – дело в карлике.
- Они используют коротышек? – с высоты своих шести футов восхитился Леннон. – Умно! Чёртова немецкая прагматичность! До поры до времени эти полурослики с волосатыми пятками прячутся в траве – а потом хватают мяч и…
Стью не дал Джону закончить эту фантазию.
- Я о конкретном карлике, - и указал на центр поля. – Вон тот, с носом.
- Да это же Дик! – удивился Леннон. – Я знаю его – мы играли вместе. Эй, Старки!
Носатый выгрыз мяч у Джима, вырезал передачу в штрафную «пиратов» - и затерялся в траве.
- Он тот, кто нам нужен, - уверенно заявил Стюарт. – Не находишь?
- Не могу найти, - согласился Джон, щурясь.
Дик возник совсем рядом.
- Будь у тебя мяч – остался бы ни с чем между ног, - улыбнулся Старки. А глаза честные-честные. И – синие, как небо.
- Двусмысленно прозвучало, не находишь? – усмехнулся Стюарт.
- Ты играешь не за ту команду, Старки, - тоном государственного обвинителя провозгласил Джон.
- Да по барабану, - пожал плечами Дик. – Мне лишь бы играть. Ведь так?
Подтянулись Джим, Пит и, наверное, Джордж, хотя уверенно утверждать это никто не мог.
- Кто это? – ревниво спросил Пит.
- Лучший подарок из Ливерпуля, - ответил Джон. – Мы играли вместе.
- В шахматы? – попытался пошутить Бест, искренне считавший именно себя лучшим в Ливерпуле. Ему об этом говорила мама Мона.
- Рок-н-болл, - произнёс немецкий воздух голосом Джорджа. – Мы играли рок-н-болл.
Пит не понял – он был не в теме. Его обязанностью было привлекать девчонок. А вот Дик, похоже, врубился сразу – во всяком случае, подмигнул с пониманием.
- Тут наши сегодня играют, - сказал Старки. – Пойдёте?
Парни недоумённо переглянулись – Шенкс никого не предупреждал о возможности ещё одного десанта из Ливерпуля.
- А с кем? – поинтересовался Джон.
- Сами, - удивлённо ответил Ричард. – Джерри со своими «Кардиостимуляторами».
- Джерри Марсден? – встрепенулся Маккартни. – Он же учился в моём колледже!
Это было в стиле Макки. Если он учился в колледже – то это был его колледж. Если он играл в клубе – это был его клуб. Если он жил в Ливерпуле, то это был его Ливерпуль.
У Леннона нахватался.
- Говорит, нашёл совершенно чумовую песню, - поделился секретом Дик. – Будет сегодня опробовать на немцах. Ну, так вы со мной?
- Вы думаете играть?! – завопил тренер «Санкт-Паули». – Чёртовы англичане! – вторил ему коллега из «Гамбурга». – На поле! Шнелле!
- Гитлер капут! – согласился Джон. И добавил уже в адрес Дика: - Мы с тобой, конечно. Но сначала я тебя сделаю на поле, мохноногий! С маленькой помощью моих друзей.
Но ни у него, ни у Джима с Джорджем ничего не вышло. Стюарт тоже старался – но куда ему? Играл он так себе.
А гол за «пиратов» забил Пит – к недовольству остальных ливерпудлианцев, но к дикой радости тренера.
- Я играю лучше, - важно бросил Бест Леннону.
- Да по барабану, - буркнул Джон. Делом Пита было привлекать девчонок. А Дик был своим в доску – коротышкой с огромным носом, рядом с которым остальные чувствовали себя сказочными красавцами. Ну, кроме разве что Стюарта – тот был художником и чёртовым шотландцем.
А Пит – он просто играл лучше. Но это ведь не главное? Никто не важнее клуба. На поле выходит команда. Команда проигрывает и выигрывает – все сразу. Никто не побеждает один.
- Что там за песню сочинил Джерри? – допытывался после игры Джим. В голосе Макки сквозила зависть. Как же! Джерри Марсден, который учился в его колледже, будет сегодня петь перед иностранной публикой.
- Да нет же, не сочинил, - успокоил Дик. – Он так и говорит – раскопал. Что-то из мюзикла.
- Это даже не рок-н-ролл?
- Джерри говорит – вещь чумовая!
«Кардиостимуляторы» играли в клубе «Кайзеркеллер», принадлежащем Бруно Кошмидеру. Публика была та ещё: матросы, напившиеся до морской качки; стриптизёрши, только закончившие свои тёрки вокруг шеста и откровенно делившие клиентов для более приватных танцев; и, конечно, личности весьма криминальной наличности. Последние пили шампанское, угощали стриптизёрш и вообще заказывали музыку.
Джерри с парнями часа полтора рубили самый забойный рок-н-ролл. Чаще всего звучала «What’d I Say» - не потому что её так уж любили музыканты – просто именно её заказывали местные бандюги.
- А сейчас мы хотим сыграть одну песню, - объявил Джерри. – Может, вы её уже слышали…
- Давай «What’d I Say»! – отрыгивала публика.
- Обязательно, - виновато улыбнулся Джерри. – Но сейчас я хочу исполнить другую вещь…
Джон замер, предвкушая нечто важное.
Но тут к сцене выполз немецкий бандит с ящиком шампанского.
- Вы будете лабать «What’d I Say», пока мне не надоест! Английские свиньи!..
Леннон бросил в голову немцу пивной бокал и с криком «хендэ хох!» сам бросился следом. Рядом возникли Джим и Стью, даже Джордж «проявился»…
Их здорово отделали. Не досталось только Бесту – лучший ударник Ливерпуля счёл за лучшее скрыться. Он не понимал, что проигрывает команда только вместе. Зато в эту простую истины с ходу врубился носатый малыш Дик, выгрызавший пространство вокруг себя, не давая «чёртовым наци» напасть сзади на отчаянно бьющихся «своих».
А со сцены звучала песня.
Не «What’d I Say».
Это был даже не рок-н-ролл.
Джерри пел: «Вперёд! Ты никогда не будешь один!» - и повторял это снова и снова.
«Это же чёртов рок-н-болл», - восхитился Джон, получая бутылкой по затылку…
Конечно, их побили. У молодых англичан не было никаких шансов против шкафообразных представителей местного криминала. Но они проиграли все вместе – как команда. И покинули поле боя с высоко поднятыми головами – чтобы кровь из разбитых носов не слишком капала на одежду.
Улицы Гамбурга встретили их проливным дождём и штормовым ветром. А они шли через ночь и пели:
- Ты никогда не будешь один! Никогда не будешь один!
Это был чёртов рок-н-болл.
Утром на тренировке их встретил целый и невредимый Пит. С мячом он работал лучше всех, бегал быстрее всех, бил сильнее и точнее…
Никто не замечал этого.
Чёртовы немцы – привычные ко всему пираты «Санкт-Паули», - восторженно следили за тренировкой остальных – избитых и опухших англичан.
- Леннон, Маккартни, Сатклифф, Харрисон! – перечислил тренер. – Послезавтра вы в основе.
- Тренер, но я ведь играл лучше! – возмутился Пит.
Наставник критически оглядел всех ливерпульцев. Синяки и ссадины были у всех: у очкарика Леннона, у субтильного красавчика Сатклиффа, у трусоватого, когда дело касалось жёстких стыков Маккартни. Даже незаметного обычно Харрисона полученные ранения заставили демаскироваться.
И только Бест был цел и невредим – только выглядел виноватым.
- Ты, наверное, играл за другую команду, - вынес приговор немец.
Леннон заржал.
А послезавтра с трибун за их игрой впервые следили местные «экзи». Девушка в чёрном, вооруженная огромным фотоаппаратом и неземной красотой, и парень с дурацкой чёлкой.
- Я – Клаус! – подошёл он к Джону после игры, угадав в нём лидера. – Это – Астрид.
- Хендэ хох, - кивнул Джон. – Гитлер капут.
Остальные заржали, дружно вскинув зиг-факи. Все, кроме Стюарта, который обалдело молчал и не мог оторвать восторженный взгляд от Астрид.
- Классный у тебя фотоаппарат, - прошептал он, наконец. – Снимешь меня?
- Только тебя, - сказала девушка.
Как приговор вынесла.
***
- Что у тебя с головой, Стью?
- Я её, кажется, потерял…
- Я про причёску, - уточнил Джон. – Ты похож на педика.
Все с интересом рассматривали «происшествие» на голове у Стюарта – длинную, зачёсанную вперёд чёлку, закрывающую пол-лица. Стрижка напоминала шляпку гриба. Или горшок. Ночной, как пояснил Леннон.
- Между ног она тебя тоже остригла? – хмыкнул Пит, гордившийся своим «коком» на голове и «джунглями» внизу живота. – Ничего лишнего не оттяпала?
- Кстати, и ушей не видно, - заметил Джон.
Пита они условно простили. «Ты такой симпатяга, - сказал Джон. – Действительно глупо было бы терять лицо». Уточнять, что лицо своё Бест потерял раз и навсегда, никто не стал – он же такой симпатяга!
Теперь вот лицо потерял Сатклифф – его просто было не видно за чёлкой.
- Это последняя парижская мода, - объяснил Стюарт.
- Что, с Парижем всё так плохо? – посочувствовал Джордж.
- Нет, только с их модой, - предположил Джон.
Джим пару раз обошёл вокруг Стюарта – и вдруг восхищённо присвистнул.
- Что? – возмутился Джон, уже готовивший новую шутку.
- Очень удобно, - объяснил Маккартни. – Не сразу поймёшь, с какой стороны у него лицо…
- А с какой – задница! – хохотнул Пит, но никто его не поддержал. Бест был «не свой», он уже выпал из команды.
- Знаешь, Стью, - задумчиво произнёс Джон. – Я, пожалуй, сделаю себе такую же.
- Конечно, - кивнул Сатклифф, будто с самого начала не сомневался в таком исходе. – Я ведь никогда не буду один?
Джим и Джордж тоже постриглись под горшки. Маккартни – скорее потому, что это была «парижская мода». А Харрисон – наверное, из соображений мимикрии. Он привык к своей невидимости – и сообразил, что из этого можно извлечь немало плюсов. Теперь он одевался – как все (благо, играя в футбол, в любом случае приходится надевать общую форму, если ты не вратарь), вот и постричься решил – как все.
Помимо прочего Джон, Джим и Джордж были одного роста – разве что Джордж на десяток килограммов легче, но на поле-то соперник не сразу догадается, кто из них кто. А играл каждый из них по-своему.
- Ты с нами, Пит?
- Нет, парни – я сам по себе.
- Ага, и за чёлкой будет не видно, насколько ты хорош, - согласился Маккартни. – Половину девчонок растеряешь.
- Второй половины мне хватит, - буркнул Бест, угадав в тоне Джима насмешку.
- Нижней? – предположил Джон.
- Задней? – поддержал его Джордж.
- Извращенцы, - фыркнул Стюарт. – Лучшей половины. Идём?
- Ну и валите к своим «экзи»! Не жалуйтесь потом, когда все девчонки достанутся мне! А вам – только задняя-нижняя половина!
Его никто не слушал.
- Как думаешь, Макка, Дик бы нас поддержал?
- Само собой!
Экзи
Экзи
«Экзи» были мрачны, бледны, воспитаны, образованы – и крутились в богемных кругах Гамбурга.
А ещё – все они были молоды.
- Стью, вот ты встречаешься с Астрид. Скажи, они что – вампиры?
- Они «экзи», Джон.
- Экзистенциалисты? То-то они такие замороченные!
Нет, сказал Стюарт. Всё гораздо круче. Экзи – это не философия. Это… Короче, они – экзорцисты.
- А какая разница?
Одни гонят чушь с умным видом и сами не знают, чего хотят.
- А другие?
А эти изгоняют дьявола.
- Ты гонишь, Стью. Ты совсем потерял голову из-за чёртовой немки – одна причёска осталась…
- Дьявола, Джон. В том числе и «красных дьяволов» - так ведь называет своих «малышей» Басби? Мэтт не зря грохнул их об землю в Мюнхене, чёртов сатанист. Он их вызвал! Понимаешь, Джон? А теперь пришла пора провести ритуал изгнания…
Стюарту изрядно досталось в той драке в «Кайзекеллере». Иногда он терял сознание на ходу – и клубные медики ничего не могли с этим поделать, даже объяснить причину были не способны. Зато Сатклифф снова стал рисовать – и на его полотнах преобладал красный.
А ещё – он встретил Астрид.
- Что она сделала с тобой Стью? Ты же чёртов шотландец!
- Она изгнала всё лишнее, Джон. А всё, что осталось…
- Смешная причёска-горшок и картины, написанные огнём по крови?
- Красный однажды – красный навсегда.
Игра на вылет
Игра на вылет
Астрид Киршнер была «крошкой в чёрном».
Вся в чёрном предстала она перед молодыми англичанами впервые. Неизменно в чёрном была она при каждой следующей встрече с ними.
- Стюарт, не женись на ней, - сказал однажды Джон.
- Сам хочешь? – предположил Сатклифф, которого Астрид буквально «увела» у Леннона. Если прежде Стью для всех был другом Джона, то теперь все знали его как парня Астрид.
- Нет. Просто такое чувство, что твоя невеста на самом деле вдова.
- Ты про её любовь к чёрному? Это просто мода такая. К тому же она экзи.
- Звучит как диагноз.
- Джон, кончай! Я же тебе всё объяснял!
Бредни друга про «изгнание красных дьяволов» Леннона и остальных сначала забавляли. Но Стюарт с каждым разом говорил всё серьёзнее – и это стало напрягать.
- Экзистенциалисты они, Стью! Я узнавал! Нет никаких экзерсистов – сплошная экзистенция замороченная! Таких, как Астрид и Клаус, полно на любом концерте. Джерри Марсден рассказывал об этих немцах – всегда в чёрном, всегда загадочны и бледны; разинув рты, слушают рок-н-ролл в исполнении заезжих британцев. А помимо этого – не пропускают ни одной выставки, спектакля, фильма, читают всякую бессмыслицу…
- Экзорцисты, Джон.
- Что?
- Не экзерсисты. Экзорцисты. Они изгоняют…
Джон в сердцах помянул всех красных чертей до седьмого колена, включая Ленина и Мао. И решил сам поговорить с Астрид.
«Крошка в чёрном» согласилась встретиться наедине.
- Оставь Стюарта, Астрид.
- Ради тебя?
- Ради него.
- Он уйдёт сам, Джон.
- Когда?
- Скоро… Можно, я сделаю несколько снимков?
Фотоаппарат всегда был с ней. Громоздкая профессиональная машина.
- Мне улыбнуться? Чтобы птичка вылетела?
- Я изгоняю не птичек, Джон.
Через пару дней она попросила об ещё одной сессии.
- Приходи на игру, - посоветовал Джон. – Запечатлеешь нас в деле.
Через пару дней они снова гоняли товарняк с дублем «Гамбурга», за который выжигал центр Дик Старки из академии «Арсенала».
Астрид, как призрак, скользила вдоль бровки, иногда, словно случайно, щёлкая фотоаппаратом.
Ричард снова «съел» Джона и Джима и только раз упустил Джорджа – просто не заметил. Джордж отдал пас Стюарту, того тут же срубили на линии штрафной – но набежавший Бест, не дожидаясь свистка судьи, вогнал мяч в «девятку».
- Я играю лучше! – проорал Пит, празднуя гол.
На второй тайм из-за травмы не смог выйти Стюарт у «пиратов», а у «Гамбурга» был заменён Старки. Вот тут уж Джон с Джимом покуражились во всю, каждый трижды поразив чужие ворота. Подносил снаряды незаметный Джордж, а Пит словно растворился в шквале атак, устроенном товарищами.
А ещё через день Астрид пригласила всех к себе в студию: Джона, Джима, Джорджа… и Дика. Пит завис где-то на Рипербане, а Стюарт и так жил у Астрид.
- Что за ерунда?
У Астрид был странный талант – она снимала то, чего нет. То, чего не могло быть. Вроде прибытия «Титаника» в Нью-Йорк. Или вступления Гитлера в Лондон. Или в Москву. Но для этого ей надо было бы родиться и жить раньше.
Она же жила здесь и сейчас.
И на её фотографиях были Джон, Джим и Джордж – и они играли.
На гитарах.
- Макка, ты что – левша?
Все трое – в чёрной коже или в одинаковых белых рубашках, одинаковых пиджаках, одинаковых галстуках. Рядом был еще один парень – с настоящей дорогой бас-гитарой, но стоял он всегда спиной к публике и фотографу.
- Пит? – предположил Джим.
- Стюарт, - уверенно сказал Джон.
- А где Пит? – спросил Джордж. – Обычно же меня не видно.
Пита не было в кадре. За спинами у парней, лицом к Стюарту колдовал над ударной установкой Дик Старки.
- Жжёт! – хмыкнул Леннон.
- Выжигает, - согласился Маккартни.
- А где же Пит? – настаивал Джордж. Быть невидимым он не без оснований считал своей привилегией.
- Есть пара неудачных снимков, - подал голос Стюарт. – Я там лицом… А за барабанами – Пит.
- Ерунда какая-то! – не поверил Джон.
- Дик там на своём месте, - согласился Джим.
- А больше вас ничего не удивляет? – спросил Джордж.
Все ещё раз посмотрели на снимки.
На всех они играли.
- Макка, так ты – левша?
***
На снимках Астрид всегда творилось что-то, чего не могло быть. И на тех, что она делала сама, и на тех, что приобретала у кого-то за огромные деньги.
Прибытие «Титаника» в Штаты.
Гитлер в Букингемском дворце.
Возвращение рейса 609 в Манчестер.
А ещё – на этих снимках оживали мёртвые и становились видны чудовища.
Их-то и изгоняли гамбургские экзи.
- Только их становится всё больше, ребята.
- Мы-то чем можем помочь?
- Сыграйте.
- На гитарах? – невесело усмехнулся Джим. – Боюсь, мы умеем это делать только на твоих снимках.
- Ну, вообще-то я могу сбацать соло из «Raunchy», - напомнил Джордж. – Да и вы с Джоном наверняка помните пару аккордов…
- Я не о том! – отмахнулся Маккартни.
- Я тоже не о том, - сказала Астрид. – Сыграйте с ними в футбол. Одна игра – на вылет.
Джим вспомнил всех тех чудовищ, что проявлялись на снимках «крошки в чёрном», - и вздрогнул.
- Я – начал загибать пальцы Джон. – Макка, Джордж. Стюарт – тебя ведь хватит на одну игру, приятель? Пит, наверное… Дика позовём. Маловато будет, крошка.
- Клаус и ещё несколько человек из наших будут за вас, - заверила Астрид.
- Прятаться? – высказал предположение Джордж.
- Да они же мяч видели только с трибун! – как самый практичный, возмутился Джим.
- Вы им покажете.
- Мы им покажем, - неожиданно согласился Джон. – Давай сюда своих демонов. Одна игра на вылет, говоришь?
Вылет
Вылет
Игра не состоялась.
Их просто выставили из страны. Бруно Кошмидер, владелец «Кайзеркеллера», натравил на них полицию. И тут же всплыло обстоятельство, незаметное прежде.
Джордж.
Незаметному Харрисону не было восемнадцати.
Потом кто-то едва не спалил Джима и Пита в их съёмной квартирке. В поджоге едва не обвинили самих Маккартни и Беста.
Джону вообще хотели впаять обвинение в разбойном нападении – отыскали какого-то морячка с сотрясением мозга, выпивавшего в «Кайзеркеллере» в тот самый вечер и пришедшего в себя с разбитой головой, зато без денег. «Где-то убыло, где-то прибыло», - посочувствовал на очной ставке Джон. Морячок не смог никого опознать, но руководству «Санкт-Паули» недвусмысленно намекнули о нежелательности дальнейшего нахождения господина Леннона на территории Германии.
- Мы вылетаем завтра, Астрид. Мы вылетели без игры! Техническое поражение присудят, по-любому! Они…
- Они испугались, Джон.
- Но… Это ведь мы вылетаем!
- Но вы ведь вернётесь? Джорджу исполнится восемнадцать. С тебя снимут подозрения. Забудется инцидент с Джимом – инциденты с ним всегда будут легко забываться. Дик присоединится к вам.
- Ты всё знаешь наперёд, Астрид?
- Я снимаю то, чего нет, Джон.
- Нижнее бельё? – усмехнулся Леннон.
- Дурак! Я серьёзно, а ты… И потом – я не ношу нижнее бельё, - сказала Астрид без тени кокетства.
- И я про это – не приходится снимать. Как там Стюарт?
- Рисует. Как одержимый.
- Не изгоняй это из него, крошка. Без этого не останется ничего.
- Я знаю, Джон.
По возвращении в Ливерпуль, парни решили встречаться пореже. Не сговариваясь. Если и пересекались – только на тренировках, да и там старались оказаться на разных концах поля.
Шенкли вызвал их на разговор.
- Что там произошло, парни?
Они рассказали. Про экзи и мучающих их демонов. Про матч, о котором говорила Астрид. Про всё.
- Мы проиграли, босс.
- Вы даже не сыграли, - утешил Билл.
- Это «технарь», босс. 0-3 – из-за неявки.
- Я отправлю вас туда снова – и вы отыграетесь.
- Три мяча, босс, - подал голос Джим. - Такой гандикап…
- Макка, здесь ругаюсь только я, - вкрадчиво напомнил Шенкли. – А вы – на тренировку! И чтобы с вас текло, как с Ниагары!
- Это где-то на Марсе, босс? – прикинулся дурачком Леннон.
У Шенкса был бзик по поводу красной планеты – и Джон любил подколоть его этим. Но на этот раз шутка, похоже, не удалась. Ляпнув, скорее в силу привычки, Леннон вспомнил один из снимков в коллекции Астрид.
Чёртов марсианский город.
Хотя, с Астрид всё было не так. И в первую очередь – эта идея игры с немецкой нечистью. Почему-то Шенкли, выслушав, поверил без всяких фотографий.
- Я отправлю вас туда снова – и вы отыграетесь. Техническое поражение в первой встрече? Не страшно. В плане техники мы изначально в проигрышном положении. Но мы – Ливерпуль!
К концу тренировки с них лились ниагары.
Джордж так и вовсе пропал.
- Растаял, как злая волшебница, - фыркнул Пит.
И получил ощутимого пинка. От кого – не увидел.
Джеймс. Снова Гамбург
Джеймс.
Снова Гамбург
В феврале 1961 года Джорджу исполнилось восемнадцать, Джону – тридцать девять, и мы снова поехали в Гамбург. Отыгрывать гандикап в три мяча, возникший после условного «технаря», присуждённого нам гамбургской нечистью.
Был конец сезона, и «Санкт-Паули» не особенно в нас нуждался – так что ехали мы единственно за практикой. Все эти экзи-бредни Астрид не забылись, но слегка померкли. «Ливерпуль» под началом Шенкли уверенно рвался в первый дивизион – и это было главное. А мистика – она для экзи, для девушек в чёрном, для Стюарта…
Да, в Гамбурге нас ждал Стюарт. Джон переписывался с ним, они вечно обсуждали всякую ерунду вроде ленноновских рифмованных бредней или бредовых же художеств Сатклиффа. Идеи каких-то безумных перфомансов – например, футбольный матч голышом или участие трибун в игре. Круглое поле, треугольные ворота. Гитары – куда ж Джон без своего рок-н-болла?
Шенкс, как и я, считал это бредом. Для Билла футбол был футболом, а футбол для него был превыше всего.
В аэропорту нас встретил Стюарт.
- Где Астрид?
- Договаривается о матче.
И всё вернулось. Гандикап в три мяча; жуткие морды на невозможных фотоснимках; события, которых никогда не было и не могло быть.
Вроде тридцатидевятилетия Джона.
- Мы выиграем этот матч, Макка! – хлопнул он меня по плечу.
- На это можно поставить?
- Ни одна контора не примет такую ставку, Макка.
- Я знаю такую, где примут, - встрял Джордж. – А какие гарантии?
- Мне тридцать девять, малыш Джордж. Я поднимал над головой два кубка УЕФА и два кубка чемпионов. И эту игру я выиграл – я помню.
Это был второй раз. Первый раз Джон рассказывал про чемпионат мира. Теперь – про два кубка чемпионов. Хотелось задать вопрос, куда я попал? Джордж – невидимка, Джон, путешествующий туда-сюда в пределах своей жизни (пусть неосознанно и некотролируемо). Подружка Стюарта с её экзорцизмами, опять же.
- Скажите, парни, со мной что-то не так?
Мне даже не пришлось уточнять, что именно я имею в виду. Похоже, Шенкс не набирал кого попало – он чётко попадал в того, кто был ему нужен.
- Ты – мертвец, Макка, - сказал Джон. И напел: - Я похоронил Пола…
- Меня зовут Джеймс!
- Твоя фамилия начинается на Мак, - утешил Джордж. – У Шенкса какой-то бзик на соотечественников: ты, Стюарт…
- Я, скорее, ирландец…
- Скорее забудь об этом, - посоветовал Джон. – И никогда не вспоминай. Со всеми нами что-то не так.
- Даже Старки? – спросил я. У нас давно было оговорено с Диком, что в Гамбурге пересекаемся.
- Ричард настолько человек, что это даже ненормально. Так что он тоже из нас!
В общем, не знаю, насколько можно было верить в трипы Джона, но уже через пару дней матч состоялся.
Астрид договорилась.
Мы выиграли 5-0.
Местные «экзи» были в экстазе.
Болельщики «Санкт-Паули» нас боготворили, хотя игра, свидетелями которой им довелось стать, была абсолютно неофициальной. Мы были для них своими, каждый получил пиратскую кличку и пиво «за счёт заведения» в любом кабаке на Рипербане. Девочки тоже были «за счёт заведения». С местными ведьмочками мы лишились невинности во всех возможных смыслах.
А потом «экзи» устроили нам настоящий чемпионат. Или скорее кубок – каждая игра была на вылет.
Мы победили во всех.
Мы победили всех.
Астрид лепетала что-то о ритуале.
А я с ужасом вспоминал чудовищные морды наших соперников. Хотя может, конечно, это обычные немцы такие страшные? Все?
В общем, я запутался.
Леннону снова было двадцать. Джордж снова был незаметен. Ричард тусил с нами по кабакам – потому что Пит предпочитал гулять сам.
- Что мне делать, Стью?
- Играй в футбол, Джим.
- А всё это?..
- Не бойся.
Играть – и не бояться. Не бояться соперника, не бояться неудач, чужой публики и чужих стадионов.
Я принял это.
Я живу с этим.
Я играю в футбол.
И – да, если Джон поднимет над головой два кубка УЕФА, два кубка чемпионов, кубок мира – значит, и я тоже?
Ну, разве что с кубком мира облом. Джон-то точно англичанин. А я – то ли ирландец, то ли шотландец.
Как это назвал бы Бобби Паркер
Как это назвал бы Бобби Паркер
Джон носил очки. Он шутил, что родился в них. Без очков это был совсем другой человек.
На рисунках Стюарта Сатклиффа и на фотографиях Астрид Киршнер он был либо в очках, либо с гитарой.
Рок-н-болл.
Он хотел быть Элвисом этого стиля.
- Тогда уж сразу Иисусом Христом, - фыркнул как-то Джим Маккартни. – Иисусом рок-н-болла.
- А это идея, Макка!
- В таком случае, не удивляйся, когда тебя решат распять.
- Я ничему не удивляюсь, Макка. Я родился в очках.
По словам Джона, стоило ему снять очки – и мир менялся. И сам Джон менялся – брал гитару и пел.
- Вот послушай, Макка, я кое-что накропал…
- Когда ты успел?
- Да так, снял очки на минутку. Короче, это песня.
И Джон играл и пел.
- Ну, как? Я назвал её «I Feel Fine».
- Да? А Бобби Паркер назвал её «Watch Your Step». Только он сделал это немного раньше тебя. А то, что показал мне ты, он назвал бы плагиатом.
Они чуть не подрались. Чтобы как-то разрядить обстановку, Джим предложил послушать уже его творение.
- Ты-то когда успел? Мы же тренируемся каждый день!
- Не поверишь – на унитазе!
- Охотно верю, - заржал Джон. – Ладно, показывай свой унитаз-блюз.
Маккартни достал свою гитару – со струнами, переставленными для левши.
- Ты грёбанный левша, Макка!
- Слушай, Джон! Мы же играли вместе! Я с тобой на концерте познакомился! Я Джорджа сначала притащил в твою группу – а не в «Ливерпуль»!
- Я, наверное, без очков был, Макка. Ни черта такого не помню. Ты играть собирался?
- И петь тоже, - буркнул Джим, ударил по струнам и запел: - Закрой глаза, и я поцелую тебя. Завтра я буду скучать по тебе…
Джон заржал.
- Что не так-то? По-моему, прикольная песня…
- Только называется она «Вальс Кэтти», и исполняет её «Dave Brubeck Quartet».
- Ты что? – словно в фашизме обвиняя, спросил Джим. – Джаз слушаешь?
- Нет, блин, в футбол играю!
Они снова едва не подрались. Джон даже снял на всякий случай очки – и увидел Джорджа.
- Ты откуда здесь? – в унисон спросили Леннон и Маккартни.
- Спелись! – восхитился Харрисон. – Я здесь уже битый час торчу, слушаю, как вы унитаз-джаз играете.
- И?
- Что думаешь?
Джордж самодовольно усмехнулся.
- Я умею соло из «Raunchy» Билла Джастиса – а вы так, неумело бренчите то, что спёрли у Паркера. Не ваше это, короче.
Леннон сжал кулаки. Маккартни привстал.
- Не наше, я хотел сказать, - примирительно вскинул руки Джордж. – Давайте в футбол играть.
С этим глупо было спорить. И драться из-за этого уж точно не стоило.
- Поиграешь тут, - вспомнил Джон. – Шенкс купил Святого Джона – если я и выйду на поле, то только после его смерти. Он же – Святой Джон! И девятый номер забрал, сволочь!
- Зато ты – Не-святой Джон, - утешил приятеля Маккартни. – Иисус рок-н-болла. Если что, нас в «Санкт-Паули» всегда ждут с раскрытыми объятиями.
- Распнут? – спросил Джон.
- И не раз, - заверил Джордж. – Футбол – суровая религия. Там такие костоломы – мать моя Луиза! Дикси Дину, я слышал, яйца отбили.
- Одно, - уточнил Маккартни. Ему, как потомственному болельщику «Эвертона», было виднее.
- А! Ну, тогда один-один!
Джон носил очки. Шутил, что родился в них.
И на поле выходил в них – вопреки всему. Задолго до голландского «бульдога» Давидса.
Потому что без очков Леннон был совсем другим человеком.
Джон. Почему я играю в футбол
Джон.
Почему я играю в футбол
Я родился в очках.
Рождения Джорджа никто не заметил.
А Макка, как он сам говорит, появился на свет куском красного мяса. Чёртов шотландец – хотя верит, что в его жилах течёт ирландская кровь.
Мать Мария, наверное, совершила то, что называют «непорочным зачатием». И выдавила из себя Макку, как фарш. Потому-то папа Джим и увидел кусок мяса. Изрядно удивился, должно быть, ведь, что называется, не «жарил».
Макка родился бессмертным. Святая Мария перекрутила его в фарш, пропустив через свои трубы. И когда фарш сросся сначала в кусок мяса, а потом и в мальчика-левшу с телячьими глазами, ему осталось выбрать между водой и огнём.
Синее или красное.
Наш левша поставил на красное – и сорвал джек-пот. Джеймс Пол сорвал джек-пот. И это посреди потомственных суппортеров «ирисок».
Макка от души отхватил талантов. И на гитаре он играл, и на футболе. Я забросил музыку только потому, что Джим был в этом круче меня. Когда я «сочинял» рифы Бобби Паркера, Макка ваял джазовые проигрыши. Наверное, жаль, что он и я не придумали своего – непременно стали бы новыми Элвисами – толстыми и в дурацких костюмах.
Хотя у музыки был свой плюс. Мы были дружны с Джерри Марсденом – тот учился в одном институте с Маккой. Так вот, уже в Гамбурге (или даже ещё в Ливерпуле?) я заметил, что девчонки клюют на музыкантов охотнее, чем на спортсменов. «Кардиостимуляторы» не были такими уж красавцами – ни один из них, включая Джерри. А у нас был лучший в мире Пит. Но в итоге у Марсдена и его аккомпанемента группис были многочисленнее, чем у нас. Несмотря даже на присутствие Пита, который брал на себя повышенные обязательства.
Но Гамбург – он на то и Гамбург. Нас ещё и поселили на Рипербане. Триппер-бан, как мы называли этот чёртов "район красных фонарей" . Мы были «красными», местные нацики ставили нам фонари, а здешние дамы одаривали нас триппером и прочими букетами.
Так вот, на Макке всё заживало. Даже без уколов. Его ничто не брало. Пару раз он даже переспал с сифиличками, дававшими стопроцентную гарантию заражения. И – ничего. Я даже узнавал на всякий случай, не исцелились ли сами девки. Но – нет.
И при этом в единоборствах Макка всегда убирает ноги. Если на него летят в подкате, этот маменькин сынок убирает ноги. Понятно, что перелом – не сифилис, но Макке-то всё параллельно! А ноги убирает. Трибуны свистят, грозят проклятому шотландцу всеми карами небесными и казнями египетскими – а мамин сын Джим Маккартни спокойно трусит вперёд, в открывшуюся зону. Пусть другие выгрызают мяч у соперника и дают ему на ход.
Но зато потом (если мяч всё-таки отбирали) Макка забивает такие голы, что это просто песня! Я даже завидую. И, признаюсь, пару раз задумывался, не бросить ли и футбол. Не потому что в него играли Лиддел, Стаббинс, Роджер Хант и Святой Джон. Потому что в него играл чёртов шотландец Джим Маккартни.
Кстати, о Шотландии. За пару месяцев до нашей первой поездки в Гамбург, Шенкс отправил нас в Шотландию – порезвиться с парнями из «старой фирмы» и прочими абердинами. Да, мы задали им жару, всыпали перцу и надрали зад. Но до Абердина и Глазго было турне по задворкам страны Скоттов. Тот же Гленбак, где Билл насмотрелся всякого – и стал лучшим тренером мира. Но речь не Шенксе. Сейчас разговор о Макке.
На подъезде к Гленбаку, мы попали в аварию. Наш вратарь потерял зубы, малыш Джордж и я отделались синяками.
А Джим Маккартни погиб.
Джеймс Пол Маккартни погиб в Шотландии в автомобильной аварии. У меня на глазах.
Я сам видел – кости наружу, море кровищи…
А потом кусок красного мяса, который мы знали как Джеймса Пола Маккартни, поднялся, отряхнулся – и спросил: «Как дела, парни? Все целы?»
Наш вратарь – парню было под тридцатник, но до сих пор никаких перспектив попасть в основу, - после этого решил завершить карьеру. Не из-за зубов. Из-за чёртова шотландца Маккартни.
И этот мамин сын ещё смеет убирать ноги, когда его встречают подкатом!
Если бы я знал, в чём наверняка смогу обойти Макку – ушёл бы из футбола. И его за собой увёл – чтобы было кого обходить. В музыке у меня не было шансов. А стишки и рисунки – на них не заработаешь. Я подумывал о кино, но Макка как-то обмолвился, что приобрёл восьмимиллиметровую камеру и даже снял пару любительских (понятное дело!) фильмов.
Короче, я плюнул на всё и теперь играю в футбол. Изредка пописываю глупости в стиле Кэррола и рисую карикатуры на знакомых. Та детская картинка – «Футбол», нарисованная мною в 1952, боюсь, была моей лучшей работой.
Так что – пинаю мяч, состязаюсь с Маккой – и путешествую через свою жизнь, как сквозь вселенную. Туда-сюда-обратно.
Сегодня мне тридцать шесть.
И я выхожу на свою третью игру в основе «Ливерпуля». До этого я успел выиграть два кубка чемпионов, два же кубка УЕФА, забить победный мяч в финале чемпионата Мира – который состоится только через два года.
Это кажется бредом.
Но это происходит со мной.
А ещё я держал в руках Кубок Англии. Тот самый – самый первый, настоящий, бесследно пропавший в Бирмингеме в 1895 году, за сорок пять лет до моего рождения.
Я путешествую не только в пределах своих сорока.
Это кажется бредом.
Это происходит со мной.
Я уже почти привык.
Космос. Взгляд с трибун
Космос. Взгляд с трибун
В апреле 1961 русские полетели в космос. Только один русский и только на орбиту – только один оборот. Каких-то 108 минут – и парень стал популярнее, чем Элвис.
Билла эта новость выбила из колеи.
- Нам пора наверх, парни! – говорил он перед каждой тренировкой, перед каждой игрой. – Русские уже в космосе, а мы только во втором дивизионе!
- Всего один русский, босс, - напомнил Святой.
- Когда их там будет одиннадцать, мы должны уже быть наверху! И обыграть – и их, и любого, кого там встретим!
Правда, для начала необходимо было подняться в первый дивизион.
Но шёл уже апрель – и «Ливерпуль» никак не успевал взлететь на требуемую Биллом высоту.
- Где Леннон и Маккартни?
- В Гамбурге. Играют в пиратов – ты сам отправил, - напомнил Джо Фэган, один из помощников Шенкли. – Мы не успеем их вернуть, если ты об этом, Билл. Да и что случилось? Всего-то первый полёт в космос. И в ракете – русский. С кем там играть, Шэнкс?
- Я слышал, у них есть футбол.
- Ага, от динамо работает. И ракета – на угле и энтузиазме.
- Им этого хватило, чтобы подняться выше неба, Джо. Чего не хватает нам?
- Наверное, кочегаров…
Билл кивнул. Готовьте топку – угля хватит, кочегары скоро вернутся.
- В следующем сезоне мы вернёмся в первый дивизион. Пусть парни доигрывают в Гамбурге – их самолёт должен разбиться, чтобы взлететь.
В апреле 1961 русские поднялись в космос.
Не собаки-белки-стрелки-лайки, а простой русский парень, улыбке которого завидовали все голливудские знаменитости.
Несколько англичан в Гамбурге не просто обыгрывали – выносили местную нечисть. Команду за командой. Для «Санкт-Паули» это был не футбол. Это был экзорцизм.
А Джерри Марсден «подцепил» себе менеджера, о чём поспешил сообщить Джиму Маккартни. Всё-таки учились вместе.
- Один еврейчик из непростых предложил нам контракт. Обещает золотые горы и запись пластинки.
- Ну, и как успехи?
- Репетируем, готовим материал.
- Запиши ту песню, - посоветовал Джим.
- Да она же даже не моя!
- А кто сейчас поёт свои? – удивился Маккартни. – Чак Берри пел – его посадили. Бадди сочинял – его самолёт не сел.
- Какая связь, Джим?
- Просто запиши ту песню, Джерри.
Марсден обещал.
- Кстати, Макка, почему в Гамбурге вы играете за «пиратов»? Есть же «Гамбург» - они круче.
- Потому что команда называется «Святой Пол». Это моё второе имя. «Санкт-Паули», врубаешься?
- А первое? Джим? Как Джим Хоккинс у Стивенсона?
- Первое – «Ливерпуль». Футбольный клуб Ливерпуль, Джерри.
Джона напрягали подобные мысли Джима. Поэтому Леннон предпочитал играть именно за «пиратов» - но уж никак не за «Святого Пола». У него даже прозвище появилось – Долговязый Джон Сильвер. Так что – только «пираты»! Никаких святых!
Во всяком случае, до тех пор, пока Йен Сент-Джон занимает его номер и место в «Ливерпуле».
К чёрту святых!
***
- Что это за место? – спросил Ричард.
- Это пещера, - ответил Джон. – Билл добывает здесь своё золото.
- А я здесь зачем?
- Чтобы он тебя добыл.
На сцене играли «Ураганы» Рори Сторма. Джона и Джима сюда впервые привёл Джордж, у которого что-то было с сестрой Рори. А потом выяснилось, что сюда иногда заглядывает Шенкли. Билл какое-то время слушал музыку и следил за танцующими. Потом, выбрав парней, которые двигались лучше прочих, предлагал им сыграть – прямо на улице перед «Пещерой». Некоторых после приглашал в Мелвуд, чтобы тренеры молодёжки тоже могли их оценить.
- Мне надо сплясать? – возмутился Старки. – Может, ещё соло на барабанах сбацать?
- Не надо соло, Дик. Шенкс сам всё увидит.
И Шенкс увидел.
- Эй, парень, ты вроде играл за резервы «Арсенала»?
- Да, сэр! – Дик вытянулся по стойке смирно.
- Говорят, выжигаешь центр? – Билл был настроен дружелюбно.
- Устраиваю там сучий ад, сэр!
- Ты хотел сказать – сущий?
- Сучий, босс! – самодовольно ухмыльнулся Дик. – Эти сучки убегают, поджав хвост, едва увидят меня.
- Босс? – переспросил Шенкс.
Ричард кивнул.
«Ливерпуль» предложил Дику Старки контракт.
«Арсенал» дал согласие на переход.
Пушкари отдали задаром свой лучший порох.
Теперь их пушки палили вхолостую.
А «Ливерпуль» только набирал ход.
Стюарт. Синтия. Взгляд со скамейки
Стюарт. Синтия. Взгляд со скамейки
Сезон 1961-1962 для футбольного клуба «Ливерпуль» стал подобен старту космического корабля.
Команда Билла Шенкли оторвалась от земли – дальше было только небо. День, о котором мечтали болельщики «красных», настал. «Ливерпуль» вернулся в первый дивизион. Выше – только небо.
- Я смотрел на таблицу в начале сезона, - вспоминает Джим Маккартни, - а в голове кружилась песня «Вот это будет день» Бадди Холли. Там такой хитрый выверт – вроде как поётся «вот это будет день, когда я умру», но фраза построена так, что приобретает второй смысл – «день, когда я умру, не наступит никогда». Очкарик Холли это здорово придумал – Джону нравились подобные шутки. Как и название группы Бадди – сразу и «сверчки», и «крикет». В общем, я после каждой игры смотрел на турнирную таблицу, и думал: когда мы вернёмся в элиту – вот это будет день! И я-то уж точно не умру!
- Тот сезон прошёл под девизом «Когда святые маршируют», - это уже Джон поделился в паре интервью. – У нас в команде был Йен Святой Джон, Не-святой Джон (то есть, я), Святой Пол – Макке жутко понравилось это прозвище после времени, проведённого в «Санкт-Паули». Короче, святые маршировал во весь опор! Русские полетели в космос, а «Ливерпуль» вернулся в элиту. Джиму так нравилось быть «Святым Паулем», что он даже письма заканчивал: «P.S. Я вас люблю». P.S. – это, если что – «Пол, Святой». Шенксу он бы в этом ни за что не признался, но вы поищите его автографы тех времён. Полный P.S.
А ещё умер Стюарт. Мы летали в Гамбург – прощаться. Сезон подходил к концу, все уже были уверены в возвращении в элиту… Мы не могли, не имели права сделать это без Стью. Этот чёртов шотландец был одним из нас. Он был частью меня, в конце концов!
Слово Джорджу:
- Мне всегда казалось, что Джон влюблён в Сатклиффа. Нет, между ними ничего не было, не подумайте! У Стью была Астрид с её экзерсисами. У Джона – Синтия, которую он подцепил в том же колледже, где и Стюарта. Это была нормальная любовь между двумя мальчиками – безо всякой задней мысли. Когда мы прилетели, нас встретила Астрид и парни, знакомые нам по Гамбургу – и «экзи», и «пираты». Астрид, как всегда, была в чёрном – так что казалось, будто для неё ничего не изменилось. А Джон – он плакал. Прямо в очках, не снимая – казалось, плачет не один человек. Один-то точно – там, за очками. А ещё один снаружи. И сами очки постоянно запотевали – и с них капало. Не в венерическом смысле, хотя для Гамбурга, с его «красными фонарями» Рипербана, и это было бы не удивительно. Астрид передала Джону рисунки Стюарта.
Снова Джон:
- Это было как последняя воля – его рисунки. Футболисты – во всём красном. Тогда форма «Ливерпуля» была красная с белым – трусы были белыми. Это Стью придумал полностью красную амуницию. Я показал Шенксу – тому сразу понравилось. В целиком красной форме игроки выглядели «устрашающе», по мнению Билла. И – «неземно». А ещё Стью переделал наш герб – и баклан на нём стал похож на грифона. Вот так-то – раньше лайвербёрд был обычным бакланом с селедкой в клюве (или там какая-то ветка? никогда не задумывался), а теперь – «красный грифон»! - вы слышали комментаторов? Уж не знаю, кто это запустил первым, но – прижилось. «Красный грифон»… А по окончании сезона я женился. Уж не знаю, почему. Может, в память о Стью? Ведь Синтию я встретил там же, где и его? А может, потому что она была беременна. Должно быть, решил, что она родит мне нового Стюарта.
Слово Джиму Маккартни:
- Мы все привыкли, что человек-невидимка у нас Джордж. Он пропадал из виду, словно и не был, его теряли соперники на поле, его не замечали болельщики за пределами стадиона. Но до Синтии Пауэлл малышу Джорджу было как до Луны. Вот уж кто был невидим на все сто! Все знали, что она живёт с Джоном – но никто никогда её не видел! Словно она – миф. А когда она вышла замуж за Леннона, то исчезла окончательно. Словно во время церемонии Джон нацепил на её безымянный палец кольцо-невидимку. У Леннона было полно баб до свадьбы, хотя Син жила с ним. И не верьте, когда он рассказывает, будто все девчонки доставались Питу и рокерам! После свадьбы женщин у него не стало меньше – поверьте. Мы тогда трахали всё, что шевелится. Я давно уже не был девственником – но большинство девок, что прошли через мою постель, или где мы там ещё этим занимались, - они все вспоминали Джона. Как это было с ним. Что он грубый, жестокий. А я, значит, мягкий, поэтому после него они шли ко мне! А у Джона всё это время была Синтия – и вроде как не была. Если Астрид была «крошкой в чёрном», то Синтия - девушкой в белом. Или даже – стеклянной фигурой в прозрачном. Её никто не видел. Все знали, что она есть, что она – с Джоном… Но вспомнили о ней, только когда Джон женился. И ещё – когда она родила Джулиана – вылитого второго Джона. Леннон ещё шутил, что это он и есть – типа отец и сын… И несвятой дух. Ну, потом он ещё с ней разведётся – Синтия снова проявится ненадолго – и исчезнет навсегда. Говорят, она даже написала книгу о своей жизни с Джоном. Не знаю – я не видел. Там, должно быть, полно чистых страниц. Во всяком случае, в реальности всё выглядело бы так. С Синтией было так – вот её вроде как нет, а потом – бац! И – я увидел её, стоящей там – рядом с Джоном, когда они обменивались кольцами. Синтия рядом с Ленноном была… Как штанга! Даже если и попал в неё – то это не гол. Ну, если, конечно, случайно не залетит. И вот у Джона залетело – от штанги. Но гол-то всё равно запишут на него. Джулиан-гол-Леннон. А про штангу снова все забудут.
Ричард Старки:
- В том сезоне Шенкли подписал меня, переманив из «Арсенала». И сказал Бесту, что тот играет слишком хорошо для его команды – не хочет ли поискать клуб получше? Пит согласился – и перебрался на «Гудиссон». Или даже на «Олд Траффорд». Короче, вместе с ним я не играл. А Джон так и вовсе женился - на какой-то Синтии.
Джим Маккартни:
- P.S. I love you…
Джеймс
Джеймс
Мы вытащили клуб в первый дивизион – и Билл посадил нас на лавку. Сказал: «Вы – золотой запас Ливерпуля».
- Ты поэтому хранишь нас на банке? – пошутил Джон.
Да, у Шенкса был Святой и прочая банда… Но ведь никто из них не участвовал в той игре в 1951! Я, Джон, Джордж, Дик – никакого святого там не было! Но теперь в основе почему-то выходил Сэнт-Джон, а не я и не Леннон.
Трибуны любили нас – и радовались каждому появлению – нас отлично помнили по прошлому сезону, когда мы отрывали клуб от земли. Они хотели видеть нас – а Билл упорно выпускал Святого и остальных.
Мир был к нам несправедлив – словно предчувствовал, кто его вскоре покорит. Мы тоже предчувствовали – спасибо Биллу. Он мечтал о космическом футболе, это был его секрет. А мы были его секретным оружием. Пиратская шайка, которую уже боялись в Гамбурге и во всей Германии. Теперь предстояло напугать Британию.
А Билл мариновал нас на лавке – свой «золотой запас».
- Босс, пока русские наберут полноценный состав для твоего космоболла, мы станем космическим мусором – во вселенском смысле.
- Значит, это будут американцы, - спокойно отвечал Шенкли.
- Космическим мусором?
- Первыми наберут команду для… как ты назвал это? Космоболл? Значит, обыграем американцев.
Билла не смущало, что для янки футбол был соккером – для самого Шенкли он был космоболлом. И в его личном космосе было особенное место.
Красная планета.
Грёбаный Марс.
- Хотите узнать секрет, парни? Есть такое место – настоящий космос…
- Марс? – предположил Джон.
- Энфилд, парни. Это – Энфилд.
Вот так вот. Билл бредил футболом вселенских масштабов, но делился этим не со Святым – а с Долговязым Джоном Сильвером и его пиратской шайкой.
Правда, у Билла была одна претензия к своим «пиратам».
- Почему – Сильвер, Джон?
- Это из книги, босс. Про пиратов.
- Герберт Уэллс? – спросил Шекли.
- Нет, - удивился Леннон. – Стивенсон…
- Запомни, парень! – перебил его Билл. – Если ты и Долговязый Джон – то только Голден! Золотой Джон! Потому что если ты первый – ты первый. А если ты второй, ты никто!
И Шенксу было плевать, что Сильвер - это «из книги».
- Читайте Уэллса, парни.
- Про Джорджа? – уточнял Джон. – Человека-невидимку?
- Что, он и это предсказал? – восхитился Билл. – Но я вообще-то про «Войну миров».
Вот только так. Просто борьба в чемпионате и в кубке – это был не тот масштаб, по мнению Шенкли. Русские поднялись в космос. Американцы планировали высадиться на Луну.
А Билл планировал войну миров.
Есть такое место – красная планета.
Да, Джон показал Биллу эскизы игровой формы, сделанные Стюартом. Чтобы только красное.
Надо ли говорить, что Шенкли эта идея привела в восторг? Уже он придумал красные сиденья на трибунах и красную сетку на воротах.
А ещё – Биллу не понравилось, что русский, видевший Землю из космоса, назвал её «голубым шаром».
- Это красная планета!
- Марс?
- Эта! Красная планета – наша!
И при этом продолжал выпускать на поле Святого и остальных. Да, парни были круты, как яйца. Но красная планета – не для них.
Она для нас.
Для «золотого запаса» Ливерпуля.
Билл Шенкли хранит его на банке.
***
О том, что «Ливерпуль» будет в первом дивизионе, Билл объявил игрокам 02 февраля 1962 года. До окончания сезона оставалось всего ничего, команда была на ходу.
И – ещё одно важнейшее обстоятельство.
Парад планет.
Да не простой – в нём участвовали восемь из девяти планет Солнечной системы. Кроме одной – Нептуна. По мнению Шенкли, это было явным знаком. Билл вообще многое в футболе связывал не только с физической готовностью, тактикой, настроем – но и с небесными явлениями.
- А то, что Нептун не участвует – что-то значит?
- Наверное, кого-то мы не досчитаемся.
Уточнять Билл не стал. Да никто и не решился спросить.
А в апреле умер Стюарт.
- Нептун был Стью? Да, босс?
- Нептун – это планета, парни.
- Тогда почему этот сукин сын не участвовал в параде?!
- Он был в Гамбурге…
Джон сочинил рассказ – про Стюарта Фергюссона Виктора Нептуна, для друзей – просто Нептюарта, который был планетой, но не пришёл на самый главный в своей жизни парад, так как гостил у астро-девушки на планете Гамбургер и забыл перевести часы. Он завёл будильник, но тот сработал по гамбургскому счёту – и Стюарт Фергюссон Виктор Нептун стал холоден, как ледяной гигант, и в конечном итоге остался крайним. А как же Рандольф Плутон Бест? - спросят самые дотошные. Через некоторое время его попросту вычеркнули из списка планет. А ещё – у Нептюарта было целых два вторых имени, которые откровенно не сочетались. Фергюссон – Виктор? Это фантастика!
Джим и Джордж посмеялись – они привыкли к особенностям «творчества» Джона. А Пит обиделся.
- Рандольф Плутон Бест, значит? Да я играю лучше вас всех! И на барабанах тоже!
- Да по барабану, Пит! Джон потерял друга – пусть пишет, что хочет, - пытался урегулировать зреющий конфликт Джим. Возможно, Джордж тоже старался всё уладить, но никто этого не заметил.
- Если Джон и дальше будет писать, что хочет – он потеряет ещё одного друга!
- А вы разве друзья?
В августе Шенкли сказал Питу, что тот слишком хорош для его клуба.
И вычеркнул из списка планет. Да, он был на параде. Но он был там лишним.
Выход Дракона
Выход Дракона
Складывалось впечатление, что Шенкли всерьёз вознамерился создать команду суперменов. Не все в команде поддерживали его идеи. Но «золотой запас» был на его стороне, и именно для них Билл разрабатывал новые методики тренировок.
- Ты хочешь сделать из них полубогов? – как-то в шутку спросил Святой.
Шенкли даже не улыбнулся.
- Знаешь, Йен, - сказал он, - Леннон не додумался бы сказать «полубогов». Ребят не интересуют половинчатые решения.
- Ты серьёзно, Билл? Эти парни – боги, по-твоему?
- Эти парни – Бог, Святой. Тебе бы стать его частью.
Святой отказался от такой сомнительной чести.
Перед началом сезона 1963-64 Билл, по примеру Уильяма Макконела и Джорджа Кея в 1946 году, повёз свой «золотой запас» в Америку.
- Он положит нас в Форт-Нокс, - пошутил Леннон.
Вместо этого Шенкс привёз их на встречу с Кассиусом Клеем, которому предстоял бой с действующим чемпионом – Сонни Листоном.
- Почему он, Билл? – спросил Джим, разочарованный, что встретятся они не с чемпионом. – Он всего лишь претендент.
- Нет, Ливерпол. Он – новый чемпион. Просто об этом ещё никто не знает.
- Как мы? – предположил Дик. И угадал.
- Точно! - ответил Билл.
При личной встрече Клей быстренько, но аккуратно, уложил будущих чемпионов на ринг и, победно вскинув руки, радостно оскалился в телекамеры.
- Я – чемпион! Я – победитель чемпионов!
Сами побеждённые «чемпионы» не стали возражать. А на последовавшей пресс-конференции именно Джим вежливо вернул Клею преждевременный комплимент. На вопрос журналиста, кто же победит в предстоящем бою, Маккартни с усмешкой ответил: «Наверняка, этот парень. Он достаточно забавен для этого».
И претендент, к удивлению Джеймса, победил.
- Если бы Клей играл в футбол, ему бы не было равных, - скажет позднее Джон. – К сожалению, он играл в бокс.
А Шенкс тем временем встретился с каким-то маленьким китайцем, основавшим в Сиэтле школу боевых искусств. И приволок в его школу свой «золотой запас».
- Зачем, Билл? – удивился Джон.
- Посмотри, как парень работает ногами, Ливерпуль.
Китаец, вежливо улыбаясь, показал «работу ногами». Набитая песком груша, тяжелее его в полтора раза, летала как пушинка. А китаец продолжал улыбаться.
Его звали Брюс.
- Зачем нам это? Мы же в футбол играем – мы не собираемся никого убивать! – возмутился Джим.
- Этот парень тоже никого не убивает. Он выше этого.
Маккартни с сомнением смерил китайца взглядом.
- Он даже ниже Дика.
- Он выше этого, - повторил Шенкс. – А ещё болтают, что новоиспеченный чемпион, тот самый Кассиус Клей, побоялся с ним встретиться.
- На ринге?
- На крыше небоскреба. Эти китайцы такие суровые…
***
Шенкс предложил Брюсу перебраться в Англию.
- Открыть школу Джит Кун До? – поинтересовался тот, вежливо улыбаясь.
- Мелвуд-до! – сказал Билл. – Только там всё уже открыто. Я хочу, чтобы ты помог мне сделать из моих ребят бога.
- Будду? – не понял Брюс.
- Ну и хорошо, что будешь, - просиял Шенкс. – Будешь мне помогать. А научишься попадать по мячу, может, даже разрешу выйти на поле. Ты бывал на Энфилде, дружок?
- Буду, - улыбнулся Брюс.
Часть 2. Джеймс
Часть 2
Джеймс
Этот сукин сын действительно забил решающий мяч в финале чемпионата мира! Русский на бровке, Тофик Байрамов, засчитал ещё удар Хёрста – но все, кроме него, видели, что мяч ударился точно в линию. И не пересёк её.
Мяч в ворота внёс чёртов сукин сын Джон Ливерпуль Леннон. Никто не понял как. Малыш Ли-Энфилд утверждает, что мяч попал Джону в руку. Билл шутит, что Леннон ударил по мячу своей футбольной гордостью. На кадрах редких съёмок ничего не разберёшь толком – даже, пересёк ли линию мяч после удара Хёрста. Но камеры – они часто врут. Спросите Брюса – малыш так шустро «работает» руками, что его движения не улавливает обычная камера. Удар в одну двадцать четвёртую секунды. Сколько раз он всем назло забивал рукой! Кто-то даже подал на него в суд. Судья затребовал плёнки с записью игры – и ничего не смогли доказать. Брюс успевал ударить «между кадрами».
Короче, Джон получил медаль чемпиона мира из рук королевы. Джорджа и Дика в сборную не привлекали, хотя многих это удивляло – особенно Шекли. Со мной было проще, я – Мак. Я чёртов шотландец, чтобы ни говорил сам про ирландскую кровь. Шэнкс, как истинный шотландец, уважал мой выбор.
- Шотландия – это навсегда, Джим, - говорил он.
Тот год вообще был богат на события. Да и за пару лет до произошло немало.
Шенкс достал из банка свой «золотой запас» - и мы стали чемпионами. Журналюги шутили, что у Билла в распоряжении два суперклуба: «Ливерпуль» и дубль «Ливерпуля». За один из этих суперклубов играли Святой, Роджер Хант, Иан Каллаган, Джерри Берн. За второй же: я, Джон, Джордж, Дик Старки, малыш Ли-Энфилд. Билл признавался, что не очень-то хотел тасовать состав. Слово «ротация» ему дико не нравилось, зато по душе было выражение «Победный состав не меняют». Он бы и играл одними и теми же игроками… Но в его распоряжении оказался «золотой запас». А дело было во времена, когда с заменами было не так, как теперь. О трёх рокировках за игру мы могли только мечтать. Тогда возможность произвести замену требовала чуть ли не проведения всенародного голосования. Проще было поменять королеву, я думаю.
И Билл не стал морочиться – и менял почти всех. Каждую игру. Возможно, это было не совсем честно – но кто мешал нашим соперникам воспитать-купить-найти и для себя два равноценных состава?
И так, меняя друг друга, Святой и Ливерпуль, привели нас к чемпионству.
Я продолжал поддерживать отношения с Джерри Марсденом. Тот еврей, которого «Кардиостимуляторам» посчастливилось «подцепить», сдержал слово и выбил для парней контракт на запись. Еврейского педика зовут Брайан – Джерри представил нас.
Первые три сингла Джерри стали номерами один в хит-парадах. Ту самую песню он записал и выпустил на третьем – говорит, пришлось биться за неё с продюсером, заявившим, что композиция слишком медленная для настоящего хита.
Но Джерри настоял.
И – не прогадал.
Ни «Как ты делаешь это?», ни «Мне нравится это» не задержались надолго. А вот «Ты никогда не будешь один» осталась на Энфилде навсегда.
Да, на стадионе была традиция – перед игрой запускали первые номера хит-парадов. Третий сингл Джерри крутили дольше остальных. А потом его стали играть постоянно – вместо всех остальных. Болельщики требовали именно эту песню
Теперь «Никогда не будешь один» мы слышим каждую игру. И знаем – так и будет. Кто только не перепевал эту вещицу – даже Элвис. Но так, как поют её «копитес» - наши самые ярые фанаты, оккупировавшие трибуну Коп, - это не делает никто другой.
Это больше, чем гимн или девиз.
Это – Ливерпуль.
Это – Энфилд.
Бастион непобедимости, о создании которого говорил Билл. Что ж, он сдержал слово. Бастион воздвигнут. И теперь, если верить Шенксу, «им придётся прислать кого-нибудь с Марса», чтобы обыграть нас.
Да, Билл был слегка подвинут на планетах, их парадах, Марсе, «красной планете». Где-то он вычитал, что «Ливерпуль» и основан был в год Великого противостояния Земли и Марса – а это не так уж часто случается. А ещё он читал Уэллса – и верил каждому его слову. Предсказал же тот Первую мировую. По мнению Билла, и в остальном писатель был прав. Человек-невидимка (про Джорджа нашего?), машина времени. И, конечно, война миров.
- Я видел эти чёртовы треножники! Я играл против них!
По словам Шенкса, фантаст немного переврал случившееся на самом деле. Марсиане не испепеляли людей тепловыми лучами, нет.
- Они играли с нами в футбол!
- Почему же тогда твоего имени нет в романе?
Шэнкс говорил, что поздно родился. Тот, самый первый матч, прошёл задолго до его рождения.
- А с кем же тогда играл ты?
В шахтах Гленбака Билл и его родня откопали несколько треножников. Они казались мёртвыми, но потом включились – на пару часов.
И чёртовы шотландцы играли с ними в футбол!
Потом эти треножники то ли сломались, то ли исчезли, то ли их «забрали» - Билл не объяснил толком. Но идея «красной планеты» навсегда поселилась в его шотландском сердце.
- В один год с «Ливерпулем» был основан «Ньюкасл». Это как-то связано, Билл?
- Или мы – или они. Я одолею «Ньюкасл» - и буду считать свою миссию выполненной, парни. Одолеть «сорок», изгнать «чертей» Басби обратно в ад…
Кроме Марса и «Ньюкасла» Билла беспокоил «Манчестер Юнайтед». Красные черти, по словам босса, были сильнейшей командой планеты – потому что продали души дьяволу. Потому что первым продал душу другой шотландец – именно так Мэтт Басби, бывший когда-то «красным», стал «красным дьяволом». Он грохнул своих парней об землю в Мюнхене – отобрал бессмертных и сделал их непобедимыми.
А ещё – первоначально «Манчестер Юнайтед» назывался «Ньютон Хит» (Newton Heath). Кто-то звал их «язычниками» (heathen); Джон, в своей манере, - «ударом Ньютона» (Newton’s Hit). Ну, знаете, когда сэру Исааку в голову ударило яблоко, и он открыл закон всемирного тяготения. Или даже «дерьмом Ньютона» - «Newton’s Shit». Ну, понимаете, яблоко упало сэру на голову, тот его съел, а потом у него вышел «Манчестер Юнайтед». Из него, то есть, вышел.
Биллу шутки Джона не просто понравились – он принял их всерьёз.
- Они привязали нас к земле, приняв закон этого самого тяготения. Одолев их, мы сможем нарушить их чёртов закон – и оторваться от Земли, сравняв чертей с их же дерьмом!
Вот так-то. Но было в противостоянии с манками что-то символическое. Ведь в первый раз в первый дивизион «Ливерпуль» попал, обыграв в стыковом матче именно «Ньютон Хит».
Билл мечтал это повторить.
Обыграть «Ньюкасл».
Вернуть «Манчестер» в ад.
И – ждать «кого-то с Марса».
Уже скоро. Русские и американцы вовсю покоряют космос. Скоро кто-то достигнет Луны. А там и Марс не за горами.
- Надо быть готовыми, парни.
И мы готовились.
У Билла был Марс.
У Джона тоже появился свой бзик.
Религия.
После финала Чемпионата мира Джон дал то самое интервью. Про то, что религии приходят и уходят, что христианство скоро изживёт себя, что уже сейчас футбол популярнее любой религии.
- Так, может, и ты, Джон, популярнее Христа?
И Джон Ливерпуль Леннон ответил: «Да».
Не задумываясь.
Англия выиграла домашний Чемпионат мира.
Билл боролся со своими марсианами.
Джон становился популярнее Христа.
А я…
Я умер в этот чёртов год.
1966 год.
Автокатастрофа.
Биллу не надо было сажать кого-то в самолёт и ронять на землю, как сделал со своими «малышами» Мэтт. У Билл уже был я. Такая вот хреновина.
Джон уже рассказывал, как видел меня мёртвым – тогда, во время поездки в Шотландию в 1961. Я не верил – просто не помнил.
Теперь рядом со мной не было Джона, любившего играть словами и смыслами. Я въехал в дерево, разбился насмерть… Поднялся, отряхнулся, поймал такси – и поспешил на тренировку. Я и так опаздывал, а для Билла даже смерть не была веской причиной неявки. Умер? Приди, разомнись, потренируйся – и только потом, если тренер не включит тебя в заявку на игру, можешь отправляться в морг. Но по дороге загляни к клубному медику – может, он даст тебе пару пилюль и всё само рассосётся.
***
Нас с Джоном объединяло нечто помимо футбола. Моя мать умерла от рака. Маму Джона сбил пьяный полицейский. Мы оба потеряли матерей – это объединяло надежнее, чем даже если бы нас прибили друг к другу гвоздями.
Эта же трагедия ещё сильнее подтолкнула Джона в футбол. Узнав, что виновный был копом, Леннон сказал: «ACAB», - и стал самым злым футбольным хулиганом в истории. Быть может, «фирмы» суппотеров «Ливерпуля» не так воинственны, как у «Вест Хэма» и «Миллуола», но и они были не промах.
В 1985 это выльется в 39 смертей на «Эйзеле». А вы говорите – «Вест Хэм»! Именно из-за фанатов «Ливерпуля» английским клубам запретят выступать в Европе! Из-за таких, каким Джон Ливерпуль Леннон стал после гибели Джулии Леннон под колёсами автомобиля.
- Все полицейские – ублюдки! – кричал Леннон, выходя на свои первые матчи. Его штрафовали, дисквалифицировали, арестовывали. Но ему было плевать. У него умерла мать – и он остался один. Футбол помог ему. Футбольный клуб «Ливерпуль», герб которого через несколько лет украсят слова из песни: «Ты никогда не будешь один».
Потеря матери объединила меня с Джоном. Уход отца объединил его с Диком. Отец Старки, как и Альфред Леннон, служил стюардом на каком-то корабле, и, как и Альфред, оставил сына. Так что Дика воспитывал отчим, болевший за лондонский «Арсенал».
Из нашей «великолепной четвёрки» только у Джорджа в семье всё было в порядке, все были живы и никто никого не бросал. Впрочем, возможно, так сложилось потому, мама и папа Джорджа не замечали сына-невидимку. Джон шутил, что если бы предки однажды обратили внимание на существование Джорджа, то папаша непременно ушёл бы в море, а мама…
Это была одна из самых дурацких и злых шуток Джона. Наверное, из-за неё Джордж в будущем забудет упомянуть Леннона в автобиографии. А тогда он просто сжал кулаки и прошипел сквозь зубы: «Не доставай меня!»
Леннон, что совсем ему не свойственно, извинился. Для него, как и для меня, мать – это святое. Но в автобиографию Харрисона он всё равно не попал.
Ах, да! Ещё в 1966 году мы проиграли в своём первом европейском финале. Кубок обладателей кубков достался дортмундской «Боруссии». Но мы не очень расстраивались по этому поводу. Попробовали бы эти немцы выиграть Кубок Англии! «Ливерпулю» для его завоевания потребовались восемьдесят три года и пришествие Шенкли – «Боруссии» же он вообще не светит, Кубок Англии-то!
В итоге Кубок кубков мы так и не выиграли – и, похоже, нам уже не светит. Трудно выиграть то, чего больше нет.
Если, конечно, речь не о Кубке Англии. Настоящем – том самом, что пропал в Бирмингеме в 1895 году. Но это совсем другая история, уж простите за штамп.
Джон
Джон
Этот чёртов гол я забил ещё в… В 1962? Уже и не вспомню – меня носит по моей жизни, как перекати-поле. Я даже не всегда могу сразу угадать, когда я. Финал чемпионата мира я пережил четыре года назад – и во время него, пока Хёрст заколачивал свой исторический хет-трик (ну, мы-то знаем, что всего лишь дубль), я забивал свой первый гол за «Ливерпуль».
Странное чувство. Вроде как в двенадцать лет поднять над головой кубок чемпионов. Это длилось минуты три, и я-мальчишка сначала решил, что это просто сон. Или бред. Или моё личное Зазеркалье.
Теперь я точно знаю, сколько проживу и когда получу пулю в спину. Мне будет тридцать три, а моему телу – сорок.
А ещё – меня впервые закинуло за пределы этого тела. Если к трипам в границах своего срока я уже более-менее привык, то это стало откровением.
Я – глубокий старик, живущий в непосредственной близости от «Энфилда». Стадион уже несколько лет как собираются реконструировать – но никак не могут добиться согласия всех невольных соседей. Ведь, чтобы расширить стадион, необходимо снести их дома. Один возражает из чистой вредности. Второй с детства болеет за «Эвертон» и рад насолить «красным» хотя бы так – «ириски» давно уже не представляют собой реальную силу. Кто-то прожил здесь всю жизнь – и хочет закончить свои дни на привычном месте: «Вот умру – и делайте, что хотите!» Он очень скоро умрёт – я знаю. А есть ещё один. Я. Почему же Джон Ливерпуль Леннон (хотя, разумеется, здесь и сейчас меня зовут совершенно иначе) противится переселению и реконструкции «бастиона непобедимости»?
Потому что я, Джон Ливерпуль Леннон, играл на этом «Энфилде». Я не хочу, чтобы он менялся. Я уже стар, мне недолго осталось – пусть же прежний «Энфилд» останется прежним, пока я рядом с ним…
Я не могу к этому привыкнуть. Пока не могу.
Сейчас 1966 год, мне тридцать два, моему телу – двадцать шесть, и я считаю себя Иисусом футбола. Я живу на стадионе. Во всяком случае, провожу здесь времени больше, чем где-либо ещё. Здесь – мой дом.
Как-то Джерри Марсден похвастал, что Брайан организовал им гастроли в Штатах.
- Представляешь, мы выступали на стадионе! Несколько тысяч человек! Целая трибуна народу – почти полная!
- Представляешь, Джерри, мы выступаем на стадионе каждую неделю – иногда и по три раза за семь дней. И у нас практически всегда полные трибуны. Все. Сорок тысяч и больше.
Главный «кардиостимулятор» потух.
- И сколько вы получаете за концерт? В смысле, за матч? – спросил Джерри. Его гонорар за шоу на стадионе Shea был не слишком велик – там важнее была реклама.
А наши контракты били рекорды. Когда я назвал Марсдену сумму своего контракта, включая все возможные бонусы, он побледнел. Казалось, ещё немного и ему точно понадобится его группа.
- Что? – забеспокоился я.
- Лучше бы я играл в мяч…
- В футбол, Джерри, - поправил я. – Но это не каждому дано. Играй в рок-н-ролл.
Кстати, концерт «Pacеmakers» на Shea Stadium длился всего сорок восемь минут – Джерри крутил мне запись.
Только один тайм плюс компенсированное время.
- Поэтому вы нам и проигрываете, - сказал я. – На второй тайм вас не хватает.
- Мы играем только хиты! – вскинулся Джерри. – Исполни мы весь репертуар…
- Так что же не исполнили? Вас не хватило на второй тайм, дружище. И вы слили игру!
Да какая там игра, вздохнул Марсден. Эти фанатки так визжат, будто им за это платят. Зная Брайана Эпстайна уже несколько лет, он не удивился бы, узнав, что так и есть – еврейчик как-то скупил весь тираж их первого сингла, чтобы искусственно продвинуть его в чартах. Прокатило. И вот теперь фанатки на концертах визжат так, что музыку не слышно. Даже самим музыкантам.
- Мы порой сами не знаем, кто из нас что играет в этот момент. Я пою «Не будешь один», мой брат выводит партию из «Крутись и кричи», барабанщик стучит «Как ты делаешь это?» - но никто ничего не замечает. Они приходят на стадион не чтобы слушать песни. Они смотрят на нас, орут, писают кипятком от радости. Некоторые кончают. Я сам видел – девчонка в первом ряду – у неё реально был оргазм…
- А ты ей: «Как ты делаешь это?» А она тебе: «Мне это нравится…»
Я пошутил. Но по словам Марсдена иногда бывало именно так. Он с группой, кое-как договорившись, играют один хит – а толпа у сцены хором «подпевает» строки другого.
- Приходи на игру, Джерри. Услышишь, как нашей игре подпевает Коп. Они всегда поют одну песню. Ту самую – твою.
Джерри снова начинает оправдываться, что песня не его, а из старого мюзикла. Тут же, без перерыва, в очередной раз хвастается, как с боем убедил продюсера её записать.
- Как ты сделал это? – подначиваю я.
- Мне нравится это, - подхватывает он.
Так «подхватывает» мои передачи Маккартни во время матчей. Думаю, останься мы в рок-н-ролле, записывали бы только песни собственного сочинения. И сочиняли бы их вместе – как «придумываем» свои голы.
***
В этом, 1966 году, в марте, если ничего не путаю, я дал то самое интервью. Милая девочка Моурин Клив из Evening Standard болтала со мной о том, о сём. Речь зашла об «инопланетных» идеях Шенкса, и эта милашка спросила, не безумен ли наш босс. Чтобы показать, что и мы хороши – не только наш тренер, я завёл речь о религии. Мол, футбол давно уже стал одной из конфессий. Стадионы – храмы, болельщики – паства, тренеры – священники… Или даже жрецы.
- Игроки – монахи? – предположила она.
- Скорее, жертвы. Как Христос.
- Не многовато ли сынов божьих? – спросила Моурин.
- Только один – я. Остальные – апостолы, пророки, лже-пророки, демоны, дьяволы… Футбол уже сейчас популярнее любой из самых распространённых конфессий. Завтра он заменит их все, оставшись единственной религией.
На дурацкое, в общем-то, интервью никто в Англии не обратил внимания.
Но 29 июля 1966 года его перепечатали в Штатах. Дурацкий журнал с дурацким названием Datebook.
И началось…
Скажи нечто подобное, например, Элвис – о религии и рок-н-ролле, - они бы и бровью не повели. Никто из чёртовых янки даже не почесался бы, дай такое интервью их разжиревший Король.
Но это сделал англичанин.
Это сделал футболист.
Это сделал Джон Ливерпуль Леннон.
И чёртовы янки объявили войну футболу. Они даже называют его – соккер.
- Знаешь, Билл, - сказал я Шенксу после этого случая. – Если янки покорят космос быстрее русских, на Марсе нам придётся играть в бейсбол.
***
А ещё в 1966 я впервые увидел Йоко. Эту «чёрную японскую ведьму», как говорит Макка. Это случилось 9 ноября.
9.11 – номер службы спасения в Штатах.
И я вызвал.
«Экзи», одной из которых была Астрид, наша девушка в чёрном, они - изгоняли. А я – вызвал.
Уж не знаю, что могло заманить меня на её выставку. Ничто там не могло меня заинтересовать. Что общего между футболом, парадами планет, религией – и выставкой сумасшедшей японки? Тот же Макка, с видом знатока и ценителя искусств, просветил, что её прежние «подвиги» не нашли отклика ни в Америке, ни в её родной Японии.
Что вообще эту блаженную от богемы привело в Ливерпуль, с его доками, докерами, «Гудиссоном»?
- Это – Энфилд! – сказал Макка.
Точно. Команда парней в красном; герб то ли с бакланом, то ли с грифоном; «ты никогда не будешь один»…
- Мужика она ищет, Джон. В Ливерпуле, в очках, в этом году. Ты нужен этой ведьме, врубаешься?
Врубаюсь. Не успел я сбежать с её идиотской выставки, как меня поймал за рукав посыльный – и вручил дурацкую записку.
- Что там было? – усмехается Джим.
- Да.
- Что?
- Там было одно слово, Макка. Да.
- А сам что думаешь?
- Ну, у меня вроде как есть Синтия, Джулиан… Да?
Макка грустно кивнул. Синтия для всех наших была как штанга – нечто белое, куда лучше не попадать. А я попал. Так что даже Джулиан – не в счёт.
А кем будет для меня Йоко?
Я попробовал представить.
Попробовал вспомнить свои трипы в своё будущее…
И понял.
Понял, что знаю, каково это – быть мёртвым.
Потому что оказался в себе 9 декабря 1980 года. Врачи уже махнули рукой, указали время смерти, а тут – я.
Огляделся – где Йоко?
Её не было.
Я был мёртв.
- Понимаешь, Макка? Без неё я был… буду мёртв.
- А сейчас как? Без неё?
Я прислушался к своим ощущениям. Вроде жив. Жив ведь?
В кармане лежал небольшой листок бумаги.
На нём – одно единственное слово.
Да.
Ричард
Ричард
Чем мне запомнился 1966? Ну, наши выиграли Чемпионат мира. Джон ещё забил победный мяч, который записали на парня из «Вест Хэма», и познакомился с этой Йоко. Говорят, Джим погиб в аварии, но, по-моему, преувеличивают. Джордж…
Ах, да! Мы с парнями в кино ходили. Там итальянец в Испании снял фильм про Америку.
«Хороший, плохой, злой».
Парни стали решать, кто из них какой.
Меня сразу вывели за штанги. «Ты, - говорят, - добрый». То есть меня в названии фильма, по их мнению, вообще нет. А сами чуть не подрались, выясняя, кто же из них хороший.
Хорошим быть никто не хотел.
Джордж
Джордж
Конечно, Дик был добрым. Так что он – сразу за пределы поля. Макка – хороший, что бы он там ни думал. Он был хорош во всём, хорош со всеми и хорош для всех. Во всяком случае, он умел таким быть – не смотря ни на что. Что бы ни творилось у него внутри, Джим всегда был вежлив – настоящий джентльмен.
Джон – тот злой. Ну, тут всё просто – он зол всегда и на всех. Он был зол на манков, зол на «сорок» и «ирисок». Зол на судей, зол на болельщиков соперника и даже, пусть и реже, на собственных. Он был зол на Шенкса, если тот не ставил его в основу; зол на Святого, когда тот выходил на поле вместо него; зол на Ханта, потому что тот забивал неприлично много; на наших вратарей, потому что те вообще не забивали да ещё и пропускать умудрялись, не смотря на то, что Дик «выжигал» центр поля. Он на Дика злился, что вообще казалось невозможным. Ну, на Макку он, понятно, почему злился – тот был его главным конкурентом. Не Святой и не Хант, а именно Маккартни. Мне кажется, не будь Джима – не было бы и Джона, такого, каким все его знают или представляют себе. Джон злился на Синтию за то, что она была в его жизни; на Джулиана – потому что он был похож на самого Джона, как одна капля воды на другую. Единственная и важнейшая разница между отцом и сыном - у Джулиана не было своего Маккартни. Джон был чертовски зол на Стюарта – за то, что тот придумал умереть и оставил Джона наедине с этим чёртовым миром. На свою мать он был зол за то же самое, но стократ сильнее. На Джерри Марсдена Джон тоже злился – за то, что тот пел и записывал песни, иногда даже собственного сочинения.
Да что говорить, если Джон злился даже на себя! Причин для этого у него было предостаточно.
Ну, а я – плохой. В чём-то я постоянно был хуже, чем хотел бы, а иногда – хуже кого-то, чего вообще не мог себе простить. Будь я Джоном, наверняка, злился бы на себя. А так – просто старался стать лучше. Лучше, чем был. Лучше, чем, например, Джон или Макка. Лучше всех.
Но до тех пор – я был плохим.
А стать лучше мне помогал Брюс.
Маккартни был весьма хорош по мнению малыша Брюса.
Джон злился на Брюса за излишнюю требовательность на тренировках.
Дик… Ну, Дик у нас добрый парень.
Ближе всех с Брюсом общался я. Его взгляды и вообще вся эта восточная философия, традиции, дао, кунг-фу – это захватило меня. Восток манил и очаровывал меня. И наш Сяо Лун, он же Джень Фань, он же Брюс, он же – малыш Ли-Энфилд, был пророком этого загадочного Востока.
Я был наслышан, что в то же время в Англии пытался привить своё учение Махариши. Я даже забрёл на его семинар. Кажется, нас заманил туда Джерри Марсден. Оказалось, у Махариши – почти то же, что у Брюса, только не так убедительно. То, о чём Брюс говорил, открыто улыбаясь, Махариши бормотал сквозь свою дурацкую сальную бороду. Бр-р!
И потом, Брюс сумел обосновать несостоятельность всех этих систем и традиций. И у него был свой путь. Путь опережающего кулака. Его Джит Кун До, которое Шенкли упорно называл Мелвуд-до.
Даже странно, при моём увлечении Востоком, что с Йоко связался именно Джон.
А ещё – на фоне всего этого я впервые задумался о британской системе налогообложения. Я как-то привык ощущать себя человеком-невидимкой, но вдруг оказалось, что чёртовы фискалы видят меня отчётливее прочих. Во всяком случае, их наблюдательности было достаточно, чтобы лишать меня девяноста пяти процентов дохода.
- Будешь умирать – она заставят тебя продекларировать медяки на глазах, - пошутил Джон.
А я всерьёз стал задумываться о том, чтобы перебраться в страну с более благоприятным налоговым климатом – чтобы не пришлось декларировать те самые оболы на глазах.
- Как насчёт - увидеть Париж и умереть? – пошутил и я.
- Дурак? – поинтересовался Джон. – Как в Париже ты собираешься играть за «Ливерпуль»?
- В Париже можно играть за «Rasing», - исключительно для примера напомнил я. – Ну, или новый клуб создать. Название такое придумать, вроде «Пари Сэнт-Жермен». Или ещё какой «перляшез».
- Ты совсем плохой, - заключил Джон. – Сходи к врачу – он пропишет тебе пилюли, и ты умрёшь.
Это он так пошутил.
Так что вот так. Дик – добрый, Макка – хороший, Джон – злой.
А я – плохой. Совсем.
И Брюс помогает мне стать лучше. Его Джит Кун До – больше, чем умение просто ударить по мячу рукой так, чтобы никто, даже камеры, не заметили.
Брюс
Брюс
Эта четвёрка – они были странные.
Джон, Джим, Джордж и Ричард.
Когда Уильям Шенкли переманил меня из Сиэтла в Ливерпуль, именно эти четверо заинтересовали меня больше, чем сам их тренер. В них было всё – они способны были изменить мир. Думаю, занимайся они кунг-фу, то создали бы Джит Кун До раньше меня. Или вместо меня.
Но – они родились в Ливерпуле и занялись футболом. Джит Кун До им принёс я.
Шенкли изначально приглашал меня как тренера по физподготовке, чем вызвал немалое неудовольствие представителей «старой школы». Особенно возмущался Йен Сент-Джон по прозвищу Святой. Они с Ленноном чуть ли не дрались за «девятку» на спине. Для Джона, который не святой, это число много значило, а Йен просто не хотел ему уступать.
Леннон не любил мои методы тренировок – и только благодаря Сент-Джону их придерживался. На зло. Потому что Святой не переносил на дух и меня, и весь Восток в моём лице, и мои занятия, и, заодно, эту четвёрку во главе с Ленноном.
А если Джон что-то делал на зло, у него получалось идеально.
В конце 1966 года в Италии вышел этот фильм – «Хороший, плохой, злой». Я с детства увлекался кино, мечтая снять фильм о единоборствах, о философии боя – и «долларовая трилогия» Сержио Леоне меня весьма впечатлила именно в плане практически совершенной, на мой взгляд, реализации многих принципов кунг-фу. В общем, финальную часть трилогии я добыл сразу после премьеры – и показал парням.
Хороший, плохой, злой… И добрый.
Они сразу прониклись и расхватали себе прозвища. Прозвищ было три, но как-то сразу и само собой выходило, что Ричард – добрый. А остальные…
Джон – злой. И это не самое плохое в нём.
Джим – тот плохой. Просто всегда и весьма успешно ото всех это скрывает, так что даже кажется хорошим.
Но на самом деле хороший – Джордж. Просто этого никто не замечает. У Джорджа вообще удивительное свойство – быть незаметным на виду, на фоне других, рядом с другими. Когда один – мог бы быть круче и Джона, и Джима. Но – вот они рядом, и это пропадает их виду, проходит. Это всегда проходит.
С Джорджем я сошёлся ближе, чем с остальными. Его интересовало всё, что связано с Востоком: философия, культура, религия, история, искусство. Он едва не попал в лапы Махариши – хитробородому индусу нужна была реклама его учения. А лучшей рекламой, по его мнению, было привлечение на семинары звёзд. К нему обращались американцы из «Бич Бойз», потом эти, довольно известные в узких кругах парни из Лондона – «Роллинг Стоунз». Я слушал их записи. У американцев – милый, светлый, но довольно примитивный даже не рок-н-ролл, а какой-то сёрф-рок. Будто музыка, которую исполняют на пляже с бокалом в руке, балансируя на доске для сёрфинга. У них и песни все об этом – солнце, море, пляж, девчонки… Кит и Мик же исполняли всем известные рок-стандарты, вроде старых хитов Чака Берри – и были этим вполне удовлетворены. Что-то новое в звучание всем известных шлягеров пробовал привнести самый странный среди «камней» - Брайан, но этого было маловато для оригинальности. Я размышлял о природе музыки – и пришёл к выводу, что и «Бич Бойз», и «роллинги» могли бы стать гораздо более интересны и популярны, если бы существовала группа, с которой им воленс-ноленс приходилось бы конкурировать. Кто-то, кто заставил бы Брайана Уилсона писать более серьёзные вещи, а парней из «Стоунз» - попробовать сделать нечто своё. Наверняка, Брайан поймал бы некую свою добрую вибрацию, превращающую просто приятные мотивчики в гениальные песни. А Мик и Кит получали бы настоящее удовлетворение, исполняя хиты собственного сочинения. Но они «пилили» «Carol», и некому было спихнуть их с уютного облака мимолётной славы «лучших белых исполнителей чёрной музыки после Элвиса».
Но речь не о музыке. В общем, я на пальцах объяснил Джорджу всю лживость и искусственность учения Махариши – и лишил бородатого мошенника изрядной доли рекламы. А «Ливерпулю» не дал потерять по-настоящему хорошего игрока – Джорджа Харрисона. Впрочем, этого никто не заметил. Есть у Джорджа такое свойство – многое, почти всё, что связано с ним, остаётся незамеченным.
В 1966 мы второй раз за три года стали чемпионами – потому что были уже реальной силой в британском футболе. Только-только в сезоне 1961-62 Шенкли вернул клуб в первый дивизион, и уже в 1964 сделал его чемпионом. Тогда же он пригласил и меня. Сначала как тренера по физике. А потом, к вящему неудовольствию «старой школы» начал привлекать и к играм.
В 1965 мы выиграли первый в истории «Ливерпуля» Кубок Англии, уступив чемпионство парням из Манчестера.
В 1966 мы не только стали чемпионами, но и участвовали в первом для себя, пусть и проигранном, финале евротурнира. Я горжусь тем, что немалая заслуга в успехах клуба принадлежит мне.
- Твоё Мелвуд-до круче любого кунг-фу, малыш Ли-Энфилд, - с благодарностью отмечал Билл.
Мелвуд – это наша тренировочная база. Пожалуй, это место стало для меня важнее всех школ кунг-фу, открытых мною в Штатах. И ещё мне здесь дали прозвище. Имён у меня было предостаточно: Ли Чжень Фань, Ли Сяо Лун, Брюс Ли…
Здесь меня прозвали Ли-Энфилд. Это такая марка английских карабинов. Это моё самое важное имя.
- Ты – самое настоящее оружие, Брюс. Я рад, что ты с нами. Теперь мы наверняка выстрелим. Залпом. И пули будут золотыми!
По местным поверьям серебряными пулями убивают оборотней. Но Уильяма Шенкли не интересовало серебро.
- Против кого применяют золотые пули? – спросил я Джона, который часто обсуждал с тренером какие-то странные идеи, а кроме прочего – был знатоком «странной» местной литературы, и даже пытался сам писать «странное».
- Против марсиан, Брюс, - таким тоном, словно это само собой разумеется, объяснил Джон. – Пока ты там в Гонконге плясал свою чу-чу-чушь, Англия отбила нашествие марсиан!
- Я думал, это были немцы, - удивился я.
- Мы все так думали, - рассмеялся Джон.
Ближе к концу 1966 года произошли два странных события. Причём, в один день.
9 ноября.
Джеймс Маккартни, по слухам, разбился насмерть в автокатастрофе.
А Джон Леннон встретил странную японскую авангардистку по имени Йоко.
Парни шутили, что у Джона была уже жена – Синтия. Я не был с ней знаком, но соль шутки заключалась в том, что она для Леннона была как штанга для нападающего – и Джон в неё «попал».
Йоко же, по-моему, была для Джона как сетка ворот. И Джон в эти умело раскинутые сети попался.
Не влетел, как мяч.
Попался – как рыба.
Учитывая, что Йоко Оно значит «дитя моря», мы все переживали за Джона.
Потому что пойманную рыбу – едят.
Но Джону было всё равно.
- Я знаю, что значит быть мёртвым, Брюс, - объяснял он. – Я был таким. Без неё. И я не хочу – так. Я ведь не Макка, который, похоже, никогда не умрёт.
«Доктор Роберт»
«Доктор Роберт»
В тренерском штабе Шенкли, в знаменитом Бутруме, был человек, для которого футбол был не менее важен, чем для Билла, но при этом был просто футболом.
Игрой для миллионов, в которой важно побеждать.
Этот человек, по мнению некоторых «доброжелателей» был способен избавить футбол «Ливерпуля» от фантастических идей Шенкли, вернув в реальный мир, опустив с небес на землю.
Джон Леннон прозвал его «Доктор Роберт».
Для всех прочих он был Бобом Пэйсли.
Боб воспринимал футбол именно как игру, как состязание – и как тяжёлую работу, приносящую хорошие деньги и доставляющую радость миллионам.
«Доктор Роберт» не встревал в шотландские разборки Билла и Метта, стремившихся превратить своих подопечных в неких сказочных героев – бессмертных и непобедимых.
Пэйсли был не шотландцем – англичанином. Практичным реалистом. И потому предпочитал работать с обычными людьми, а не с мифологическими полубогами. Он и побеждал не чудовищ, а людей – таких же, каким был сам.
С Шотландией его если что и связывало, то только фамилия, да и то только потому, что в Стране Скоттов был город Пэйсли.
Просто город.
Просто фамилия.
Ничего общего.
Джон
Джон
Помимо двух чемпионств, нашего первого Кубка и первого еврофинала прошедшие годы, с 1964 по 1966, привнесли в нашу жизнь кино. Не только долларо-револьверную трилогию Сержио Леоне и передел прозвищ из её финальной части.
Во-первых, появился Брюс. Наш малыш Ли-Энфилд снимался с шестимесячного возраста и до самой своей высылки из Гонконга. Останься – был бы сейчас звездой какой-нибудь студии вроде «Голден Харвест», штампующей однотипные боевики с драками. По прибытии в Штаты он не только мыл посуду в китайском ресторанчике, чтобы открыть свои школу кунг-футбола. Малыш закончил Эдисоновскую техническую школу, поступил в Университет Вашингтона в Сиэтле, издал две книжонки. И – всерьёз пробовался в кино. Продюсер шоу «Бэтмен» уже готов был дать малышу Ли роль в новом сериале, когда его перехватил Билл.
Так что, если бы не «Ливерпуль», наш Сяо Лун мог стать звездой и в Голливуде, и в Гонконге.
Поломали карьеру парню, да?
Ну, а во-вторых, тот же Брюс предложил Шенксу идею рекламных фильмов – с целью привлечения к футболу вообще и к «Ливерпулю» в частности новой аудитории – той публики, что предпочитает кинотеатры стадионам. Брюс всё тщательно продумал, расписал, даже схемки нарисовал – и Билл заинтересовался.
«Старая гвардия» поначалу приняла идею в штыки. Святой так и вовсе высказался в том смысле, что игровое кино о футболе – чуть ли не святотатство. Ну, так-то да, ересь, конечно. Я и сам был не в восторге, но не мог не выступить против Сент-Джона.
В общем, Брюс вышел на режиссёра Ричарда Лестера, тот немедленно проникся идеей. В итоге, на свет появились целых два фильма.
Первый – «Ночь трудного дня», был чёрно-белым и посвящён «обычным», по мнению режиссёра и сценариста будням профессионального футболиста. Вначале мы добирались на матч, влипая в самые нелепые ситуации, но выбираясь из них с изрядной долей везения. Потом – сам матч. По совету Брюса Лестер снял настоящую игру – в марте 1964 мы вполне так успешно погостили на «Уайт Харт Лейн», запихнув «петухам» из «Тоттенхэма» четыре мяча в обмен на один. Роджер Хант сделал хет-трик, я на последней минуте забил четвёртый. А после игры герои – то есть мы – с не меньшими приключениями возвращаются из Лондона домой.
Названием послужил перл Дика. После жесточайшей рубки за два нуля на табло с «лесниками» из Ноттингема Макка выдал эпичное: «Это был тяжёлый день!» А Дик в этой своей простоватой манере: «А теперь будет ночь тяжёлого дня». Мы поржали – а Брюс запомнил. И шепнул на ухо Лестеру. Вот так первый фильм о «Ливерпуле» стал «ночью дня». Да, сейчас это приелось и кажется вполне правильным, не режет слух. Но на деле это - то же, что «зима лета» или «смерть жизни». Ну, или, чтобы понятнее, «Ливерпуль из Манчестера».
Чёрные пятна белого, короче.
Даже Сент-Джон вышел весьма неплохо – когда попадал в кадр. Хант – тот и вовсе кинозвезда, эдакий рыцарь. Шенкс тоже был на высоте.
Но лучшим был Дик.
Наш Ричард Порки перебрал в баре накануне очередной съёмки, и в кадре у него был такой взгляд… В общем, Лестер принял это за актёрскую гениальность и неподражаемую игру. На самом же деле у Дика просто было похмелье. Гениальное такое и неподражаемое.
Правда, Брюс, который с рождения в кинобизнесе, утверждает, что это и есть талант – даже с похмелья сыграть, как прожить. Может, он и прав.
В общем, уже через год тот же Лестер снимал второй фильм – и теперь в цвете! Красного было – как в Союзе. Ну, или как будто мы на Марсе.
Биллу это особенно понравилось – про Марс.
Там уже история была совершенно фантастическая – на этот раз мы обыгрывали не «ирисок» и даже не «малышей Басби», а снежных людей, амазонок, оборотней, роботов. И всё это – с постоянными переездами-перелётами. Короче, чемпионами в 1965 мы не стали, уступив первую строчку парням из Манчестера. Вторую – «Лидсу». Третью – лондонским «пенсионерам»… Четвёртую – «ирискам»… Пятую – чёртовым дровосекам из Ноттингема. «Шпорам» - шестую…
Но зато финал Кубка мы играли перед камерами съёмочной бригады Лестера и его команды. И отыграли на ура – Кубок был наш! Додавили «Лидс» в дополнительное время 4-1. По мячу забили Хант, Святой и я с Маккой. Как Шенкли умудрился поставить нас всех в состав, уже не вспомню, но оно того стоило. Вот где была настоящая фантастика, мистика и вообще!
Сценарий переписывался на ходу, а когда в фильм вошли кадры нашей исторической, первой в истории «Ливерпуля» победы в Кубке страны, к внесению дополнений подключился и Шенкс.
В финале мы садимся в ракету – и летим обыгрывать марсиан.
Понятно, что в этой картине добираться со стадиона на стадион было сложнее, смешнее и много ещё самых разных «-нее».
Я придумал Страну Нигде – мы обыгрывали там нигделюдей с баскетбольным счётом. Макка вообще предложил идею матча с персонажами нарко-трипа. Эдакий драматический эпизод – команда дружно (как настоящая команда) погружается в наркотический бред, обыгрывает тамошних обитателей (я назвал их «синими злыднями»), а когда приходит время возвращаться, выясняется что у одного из игроков – билет только в один конец. В общем, все приходят в себя, а этот бедолага лежит под кайфом и смотрит на всех такими грустными-грустными глазами…
- Почему сразу я? – возмутился Старки.
- Потому что ты у нас звезда!
Так Дик Порки стал Ринго Старром. Ринго – потому что он выжигал центральный круг. А звездой он стал благодаря кино.
Фильм назвали «Помогите мне ощутить Землю под ногами».
Во время съёмок я постоянно что-то путал, потому что одновременно снимался в другом фильме Лестера. И в этом другом фильме я выигрывал не матч, не чемпионат и не кубок.
В этом фильме я выигрывал войну.
Ричард Лестер ещё только собирался его снимать. Через пару лет. А я уже вовсю ползал под танками, ковырялся в грязи и пыли, кричал «ура!» - и выигрывал войну.
Как Кубок.
Как чемпионат.
Как матч.
Обычный футбольный матч – ещё один.
Никогда не знаешь завтра.
Вот сейчас я закончил тренировку – и бегу на премьеру нашего первого фильма, в павильон. А оказываюсь в Испании, в 1967 – чтобы выиграть войну, на которой убитые солдаты не умирают, а только меняют цвет. А из Испании – в Гималаи, чтобы играть в футбол с бутафорскими биг-футами.
Кстати, вы в курсе, что биг-футы играют в биг-футбол?
Посмотрите наш фильм.
***
На тренировках Брюс часто философствовал вслух, чем изрядно раздражал не только меня, но и, в первую очередь, «старую фирму». Короче, мне, хочешь – не хочешь, приходилось к нему прислушиваться и даже вставлять свои пару пенсов.
Ли-Энфилд постоянно повторял, что надо быть как вода. Ну, которую нальёшь в кувшин – станет кувшином, в кружку – кружкой, в реку – рекой. Сам малыш Ли был именно таким. Когда предки «налили» его в кино, он стал актёром. Старик Ип Ман налил его в Вин Чун – Брюс стал женщиной. Ну, в том смысле, что Вин Чун была крутой китаянкой, придумавшей кунг-фу для баб, а Брюс взял – и выучил в совершенстве, как будто для него было писано.
А когда Шенкс налил Брюса в футбол, наш Ли-Энфилд стал футболом. Со всем, за что он брался, было так – малыш проникался, наполнял собой, заполнял целиком… Короче, становился бутылкой.
- Эй, Брюс, а как насчёт вина?
- Причём здесь вино, Джон?
Вот тут он меня поразил. Неужели, у них там на Востоке вообще не интересуются историями про парня, превращавшего воду в вино?
- Ну, вино, - попытался я то ли объяснить, то ли просто подколоть Брюса. – Нальёшь его в бутылку – станет бутылкой, в ванну – канализацией, в реку – морем…
Похоже, я заставил его задуматься.
А меня вино уже не вставляло – хоть залей по самое горло. Наверное потому, что я точно знал - в восьмидесятом окончательно со всем завяжу. У меня был чёткий жизненный план, единственным недостатком которого была невозможность угадать свой завтрашний день. В любой момент я мог оказаться в любом другом мгновении своей жизни. Всегда не известно в каком и никогда в том же самом. Хотя, кроме победного гола немцам в финале чемпионата мира, мне не особенно и хотелось-то пережить что-то снова. Ну, может быть, победу в Кубке Англии в 1966.
Первое чемпионство в 1965.
Второе чемпионство в 1967.
Встречу с Йоко.
Собственную смерть…
Короче, так называемый «день велосипедиста» стал моим праздником. Я начал принимать ЛСД – в надежде повторить свои самые яркие трипы. Некоторые. Немногие.
Победу в Кубке УЕФА в 1973.
Вторую победу в Кубке Англии – в 1974.
Вторую победу в Кубке УЕФА в 1976.
Победу в Кубке Чемпионов в 1977.
Вторую победу в Кубке Чемпионов в 1978…
Чёрт! Это всё и впрямь повторялось – снова и снова! С удручающей регулярностью, даже если в произвольном порядке. Из года в год – победа за победой. Интересно, моя смерть в 1980 – переживу ли я её ещё раз? Как очередную победу?
Брюс советовал быть как вода.
Я предлагал стать как вино.
В свете интервью, поссорившего меня с Соединёнными Штатами, этот каламбур вдвойне забавен. Ну, воду в вино – понимаете? Тот парень, с которым я себя сравнил, прежде, чем его распяли, именно этим и занимался.
Но я не стал ни как вода, ни как вино.
Спасибо Альберту Хоффману.
Я стал как велосипед.
И каждый день изобретал себя заново.
Свой первый матч за «Ливерпуль».
Свой первый гол за «Ливерпуль».
Гамбург.
Похороны Стью.
Похороны дяди Джорджа.
Похороны Джулии.
Похороны Брюса.
Собственные…
У греков, тех, которые древние, были такие монеты – оболы. Их клали на глаза мертвецам. Или засовывали мертвецам в рот. Или и то, и другое – чтобы они могли оплатить паром в Ад. Обол – понятно? У чёртовых греков были оболы.
У нас – фут-обол.
Я сочинил про это рассказ. Про игру в фут-обол. С монетами, закрывающими глаза судьям и затыкающими рот болельщикам.
- Обол – медная монета? – спросил Билл, когда я подарил ему свою книжку.
- Ну, говорят, были и серебряные, - я сам не был уверен, но вроде что-то подобное читал. Зачем это Шенксу, я понял не сразу. Но он объяснил.
- Ты ведь в курсе про Кубок? Настоящий? Маленького оловянного идола? В курсе, что его якобы переплавили на фальшивые монеты?
- Оболы? – удивился я.
- Полкроны, - усмехнулся Билл. – Но ты понял, о чём я.
Я не понял. Или сделал вид. Или просто был под «кислотой»…
Серебряные монеты перевозчику.
Из самого настоящего самого первого Кубка.
Мы выиграли его. А то, что Маленький оловянный идол бесследно пропал в 1895 – сказка для непосвящённых.
Но это совсем другая история.
Или один из моих трипов. Уж не знаю, «кислотный» или обычный. Всё перемешалось. Так древние греки смешивали воду с вином.
Прозрачное с красным.
Получалось всё равно красное.
Как наша форма.
И – да. Если за серебряные монеты перевозчик доставит тебя в Ад, куда попадёшь, предъявив ему золотые? Не монеты даже - медали? У меня их до чёрта…
Неужели, в Рай?
Джеймс
Джеймс
Джон завидовал Брюсу. Брюс был и водой, и вином, и сосудом, и рекой, и морем. В любых границах ему было комфортно. Потому что пустота изначальна – и малыш Ли-Энфилд был этой самой пустотой. Он не заполнял собой сосуд – он превращал его в воду и обволакивал собой.
Стакан.
Кувшин.
Стадион.
Город…
- Мир? Мне нравится ход твоих мыслей, Джим. Ты не против, если я запишу?
У нас было два писателя. Джон с его кислотными образами, щедро разбавленными дымом марихуаны и Кэрролом. И Брюс – с философскими трактатами, состоящими из притч и афоризмов, понятных только какому-нибудь древнему китайцу или Джорджу.
Стань водой – и вода станет тобой.
Научись умирать – постигнешь жизнь.
Победи себя – и никто не сможет тебя остановить.
Отсутствие пути – путь.
Отсутствие стиля – стиль.
И прочая дребедень. Вроде: «Отсутствие ума – ум».
- Ты не против, если я запишу, Джим?
Да на здоровье!
Брюс был скрупулёзен и дотошен. К футбольному матчу он подходил как к бою – или как к съёмкам фильма. Шенкс редко выпускал его на поле, зато в Бутрум Ли заходил едва ли не чаще и Боба Пейсли, и Джо Фэгана и самого Билла. Он рисовал схемы, каждую игру прописывал, как Пикассо свою Джоконду. Он детально прорисовывал каждого игрока соперника, его манеру движения и слабые места.
- Что это за фигня? – возмущался Томми Смит, изучая на предматчевой установке очередные «художества» Ли-Энфилда.
- Это хореография боя, Железный, - улыбаясь, объяснял Брюс. – В танце это называется па, в каратэ – ката, в кунг-фу…
- Это подкат, Брюс, - улыбался в усы Томми. – И я исполняю его круче, чем все эти Данаи на твоих мольбертах.
Железному как-то показали репродукцию «Данаи» Рембрандта – и его восхитило даже не то, что «баба – голая!», а сама её поза.
- Она сделала крутой подкат – и на неё посыпался золотой дождь! – восхитился Томми, когда Джон, увлекшийся «всей этой грецией», объяснил нашему супер-защитнику сюжет. Данаи других живописцев: Климта, Корреджо, Каролюс-Дюрана, Мабюза, обоих Джентилески, Тициана, Тинторетто, Тьеполо – вызывали у Томми лишь сальную ухмылку, а вот Рембрандт… - Крутой подкат!
У Брюса подобных художеств были целые альбомы. Не с «Данаями», понятно.
- Вот это – Лоу. Против Дениса твой «подкат Данаи» - то, что надо. Против Хёрста – сработает. На тренировках ты так «разуваешь» и Святого, и Ханта, и Йетса. А теперь представь, что ты так же сыграешь против Беста или Леннона.
Железный задумался.
- Эти сукины дети хитрее. Бест – точно. Насчёт Леннона не уверен – во время спаррингов он меня избегает. Против Беста я хотя бы играл, а с Ливерпулем мы даже на тренировках толком не пересекаемся.
- Вспомни свой лучший подкат против Беста, Томми.
Смит вздохнул – воспоминание его, похоже, не порадовало.
И тут Брюс ему – рисунок.
- Вот Джордж Бест. Вот ты. Вот он начинает свои финты – так. Или так. Он хитёр, но у него есть стиль, а значит – он тоже предсказуем. Так что ты изображаешь не Данаю, а…
- А! Понял! Того голого мужика! – кого именно имел в виду Томми, похоже, не понял никто. Наверняка, что-то из Микеланджело. – И тогда я точно оторву Бесту ноги. Левую – наверняка! И мне за это даже жёлтую на покажут!
Брюс рисовал Святому, как пробраться к воротам «Арсенала», подсовывал свои комиксы Ханту, Томпсону, Лоулеру…
Кто-то тихо ругался себе под нос. Другие – отходили подальше, и уже там отводили душу по полной. Джон – тот дорисовывал что-то своё. В основном – гениталии и целлофановое небо в бриллиантах.
Но – это срабатывало.
Всегда срабатывало.
Потому что если не Брюс, то лично Билл заставлял строптивцев рассматривать рисунки Ли-Энфилда.
- Моё кунг-фу круче его кунг-фу! – как ребёнок, радовался Железный Томми. – Я буквально оторвал засранцу ноги – и весь матч он жался к бровке, боясь приблизиться к нашей штрафной!
А однажды Джон показал Брюсу свой рисунок «Футбол», написанный в апреле 1952.
- Ты – человек кунг-фу, Джон, - с поклоном сказал Брюс.
- Я – человек кунг-футбола, Ли. И мой кунг-футбол круче твоего!
Брюс только поклонился. С улыбкой. С уважением.
- Что он увидел в твоей детской мазне? – поинтересовался я через несколько лет.
- Говорит – стены и мосты.
- А что там на самом деле?
- «Арсенал» и «Ньюкасл», - улыбнулся Джон. – Финал Кубка 1951 года. Я тогда без гроша сбежал в Лондон – увидеть…
- И как? Увидел?
- Я его выиграл, Макка! Мы его выиграли – в прошлом году. Помнишь?
Да, конечно. Джон сбежал из дома в 1951, чтобы в 1965, спустя четырнадцать лет, выиграть чёртов Кубок. И нарисовал все те стены и мосты, что ему пришлось преодолеть на пути к своему финалу.
Брюс назвал Джона человеком кунг-фу – и поклонился.
А Джон безумно завидовал Брюсу.
Потому что, несмотря на чудовищное количество имён, Брюс был цельным, единым с собой.
А Джона носило по жизни, и он сам не знал, где и когда окажется завтра. Ему не требовались мосты, его не держали стены.
А ещё – 9 ноября 1966 года он встретил свою японку.
А я – умер.
И мы в этот день обыграли «Бёрнли» на Энфилде. Лоулер забил на 4 минуте, Томпсон удвоил счёт на 89, а уже в компенсированное время я и Джон забили ещё по мячу.
По словам Леннона, он в это время играл в финале Кубка Чемпионов. Говорит, мы выиграли. Или это был не финал? Надо будет спросить его в 1977. Или в 1978.
***
Помимо личных методик тренировок, собственной невероятной скорости, подхода к футболу как к особенному боевому искусству и философии, Брюс принёс «Ливерпулю» миллиард поклонников.
Сейчас, спустя много лет, я неоднократно наблюдал за японскими футболистами. Если какой-нибудь Накамура или Хонда оказывался в более-менее известном клубе – всё. На каждом матче обязательно будут сидеть восторженные японцы, радостно махать руками и флагами, восхищённо кричать – если их соотечественник появился на поле.
А малыш Ли-Энфилд был китайцем.
Как сказал бы Джон: «Врубаетесь?»
Да, конечно, Брюс был ещё и американцем. Но где вы видели узкоглазого желтолицего янки? Знаю, что видели – но признайтесь, кто они для вас? Даже сами янки не считают жёлтых за своих, как не считают индейцев - американцами. Всем ведь известно, что индейцы – это дикари или, в лучшем случае, - аборигены. А настоящие американцы – белые. Если они не афроамериканцы. Так и с жёлтыми. Для истинного янки, если китаец – значит, триада; японец – якудза; вьетнамец – «чарли».
Так что Брюс был китайцем из Гонконга, но никак не американцем из Сан-Франциско.
И за него, размахивая красными флагами, болел миллиард человек. Пятая часть населения Земли.
Ну, ладно, тут я приврал – тогда, в шестидесятые, их было всего семьсот миллионов. Четверть от всего населения. Так-то даже круче, правда?
- Нам надо ещё русского и индуса завести, - пошутил на этот счёт Джон. – Индус научит нас спать на гвоздях, а русский…
- Пить водку? – предположил Святой, недолюбливавший Брюса с его кунг-фу даже больше, чем Леннона, спорившего с Йеном за его номер, место на поле и просто так.
- Нет, Святой Джон, - возразил Ливерпуль, - русский научил бы нас побеждать немцев.
В свете поражения от «Боруссии» в финале Кубка кубков, замечание Леннона было весьма своевременно. Если бы мы умели побеждать немцев…
Правда, в персональном суппорте Брюса были свои недостатки. Практически после каждого матча к нему подходил какой-нибудь китаец – и вызывал на поединок.
Повод всегда был один: «Ты обучаешь белых нашему кунг-фу!»
Довольно скоро Ли перестал возражать, спорить, доказывать, что это не «их» кунг-фу, что свой стиль он разработал и отшлифовал сам, что они могут подавиться своими тайцзицюанями, а Мелвуд… в смысле, Джит Кун До – целиком и полностью его детище.
Они не понимали.
Не хотели.
Они хотели драться.
И он выходил – и бился. И в итоге перестал спорить и доказывать.
Заканчивался матч.
К Брюсу подходил китаец.
Они уходили на несколько минут (каждый раз «это» занимало всё меньше времени).
Брюс возвращался.
Иногда у него появлялась пара новых синяков. Но всякий раз и побеждённый, и его ученики проникались пониманием – и становились самыми яростными фанатами «Ливерпуля» и лично Брюса.
Наших выездов стали бояться даже «фирмы» «Вест Хэма» и «Миллоулла». Стоило неистовым лондонцам однажды нагрубить улыбчивым китайцам… Короче, травмпункты Лондона ждало солидное пополнение бритоголовых придурков с символикой «Вест Хэм Юнайтед».
Кунг-фу наших фанатов было круче.
Наверное, парни, топившие за «Миллуолл», не поверили извечным соперникам с «Аптон Парк» - и бросили вызов нашим жёлтым друзьям.
Китайцы приехали в назначенное место. А потом сами доставили пострадавших в ближайшие больницы.
Наше кунг-фу снова было круче их кунг-фу.
И у нас прибавился добрый миллиард фанатов.
Наверное, Джон прав, и надо бы пригласить индуса и русского.
Пока какие-нибудь манки не перехватили.
Брюс
Брюс
Вы знакомы со злыми духами Китая? Если встретите любого из них, спросите, сколько раз рождался неугомонный малыш Феникс в семье господина Ли Хой Чуена и его прекрасной супруги Грейс.
- Мы убили его, - ответят злые духи.
И не солгут ни на йоту.
Они убили меня.
Во все времена конец героев был таким же, как и конец обычных людей. Все они просто умерли – и о них постепенно забыли. Их имена и поступки стёрлись из памяти потомков.
Со мной с самого начала всё пошло не так.
И герои, и обычные люди сначала рождаются.
Я же сначала умер.
Не верите – спросите тех, кто знал Ли Хой Чуена и его жену Грейс Хо. Соседей, коллег, друзей. Они расскажут о днях траура, о дурных приметах, связанных со смертью мальчика…
Они не похоронили меня – сожгли и пепел развеяли по ветру.
И когда Грейс вновь понесла – она снова была беременна мной. Но злые духи по-прежнему не желали рождения мальчика в семье господина Ли Хой Чуена – и я родился девочкой.
В год Дракона, в час Дракона в Сан-Франциско у госпожи Грейс Ли родилась очаровательная девочка, которую назвали Сай Фон, что означает Малышка Феникс.
Спросите кого угодно – это женское имя.
Чтобы обмануть свою смерть, великий боец родился женщиной.
Я смог обмануть их – уж не знаю, кого именно: злых ли духов, недобрых ли богов, дурную судьбу, плохую карму.
Я обманул всех: врача, акушерку, даже собственную мать.
И отца, который приехал с гастролей через несколько дней. Госпожа Грейс Ли показала мужу милую девочку и сказала:
- У нас родилась дочь, Ли. Сай Фон. Малышка Феникс.
Господин Ли Хой Чуен осмотрел дочь с некоторым недовольством. Девочка была хилая, левая нога её была чуть короче правой и слегка вывернута наружу…
И вообще – это была девочка.
Когда мне исполнилось три месяца, по протекции отца я снялся в кино.
«Девушка золотых ворот».
Я очень уверенно сыграл ребёнка.
Девочку-младенца.
Я обманул миллионы людей, пришедших в кинотеатры Китая.
И вот когда все окончательно приняли факт и свыклись с мыслью, что в семье господина Ли Хой Чуена появилась дочь – я переродился.
И стал мальчишкой.
Не птицей Феникс, сгорающей – и возрождающейся из пепла. Драконом – извергающим это пламя.
Меня-мальчишку назвали Сяо Лун.
Маленький Дракон.
Я сам себя сжёг, сам сгорел, сам восстал из пепла.
Я умер-сгорел и был развеян по ветру. И возродился из огня.
Вернулся.
Мне дали ещё одно имя – Ли Чжень Фань.
Возвращающийся назад.
Я сам был пеплом и огнём, птицей Феникс и Драконом. Я был всем и везде. Девочкой и мальчиком. Радостью матери и гордостью отца.
Мне дали ещё одно имя.
Мо Си Тунг. Или же – Ли Ен Кам. Китай велик и богат языками, диалектами и наречиями.
Мо Си Тунг. Ли Ен Кам.
Никогда не сидящий на месте.
Но я родился в Америке. И всё это многообразие имён утомило даму, составлявшую метрики.
- Дайте ему человеческое имя, - попросила она. – Американское.
И госпожа Грейс Ли назвала меня – Брюс.
Слишком много имён.
***
Милашка Сай Фон снималась в кино и после своего первого появления на экране в трёхмесячном возрасте.
Скоро роли начал получать и малыш Лун.
Сай Фон усердно посещала уроки танцев, предпочтя прочим заводной ча-ча-ча.
Сяо Лун увлёкся боксом – в колледже «Ля Саль» были хорошие учителя и масса учеников, у которых чесались кулаки. А Маленький Дракон был не против начистить физиономию кому-нибудь из заносчивых учеников-англичан, считавших себя привилегированной расой. Ли Чжэнь Фань яростно и зло спускал их с небес на землю и там ставил на место. Аккуратно укладывал в уличную грязь и доходчиво объяснял, что кость одинаково белая у всех, а голубая кровь не течёт ни в чьих жилах.
- Твоя кровь такая же красная, как у меня, белый господин, - говорил Брюс поверженному противнику, демонстративно стирая большим пальцем кровь с собственных разбитых губ и пробуя её на вкус. – Только я – стою. А ты – лежишь.
Иногда, забывшись, в драку кидалась Сай.
У неё получалось хуже.
И господин Ли Хой Чуен отвёл девочку к мастеру Ип Ману.
Мастер Ип Ман проповедовал Вин Чун – стиль кунг-фу, созданный женщиной для женщин. Для защиты от мужчин.
Если старый мастер и был удивлён, когда на первое занятие пришла дочь Ли Хой Чуена, а на второе – сын, то не подал виду. Даже когда увидел, что мальчишка в совершенстве выучил первый урок.
Он так и учил их.
Не по очереди.
Подряд.
Девочка двигалась более изящно – словно в танце.
Мальчик был порывист и резок – как европейский боксёр. Иногда - как уличный хулиган.
Но, сколько бы занятий не пропустил любой из них…
Словно бы и не пропускал.
И ещё – мальчик двигался всё более плавно. Словно в танце.
А девочка… Нет, она не становилась похожей на боксёра и хулигана. Она просто взрослела – медленнее.
- Почему, Сай? – спросил мастер.
- Мне больше нравится быть мальчишкой, мастер.
- Почему, Сай?
- Никто не дерётся с девчонками, мастер.
- Почему? – спросил Ип Ман. Для него это было удивительно. Ведь великий мастер Вин Чун создавала своё искусство именно для женщин. Чтобы никто не мог их побить. Может, поэтому?
Мужчины просто боятся.
И сражаются – только с мужчинами.
Мастер Ип Ман довольно кивнул, соглашаясь с мотивацией ученика-ученицы. Мастер Ип Воман ничего не сказала. Она укрывалась очень глубоко, предпочитая не проявлять себя лишний раз. Мастер Ип Ман давно уже не молод. Но иногда из его покоев выскальзывает юная Ип Воман…
Госпожа Вин Чун улыбнулась.
Ман – Воман… Забавная шутка в духе англичан, заполонивших престижные районы Гонконга. Госпожа Вин Чун сама придумала этот каламбур не так давно. Возможно даже в момент, когда была господином Ип Маном. Потому что Ип Ман стар и мудр, а Ип Воман – юна, прекрасна и восторженно-наивна.
Нет, девочка определённо не могла придумать такую забавную шутку.
Её придумал убелённый сединами мужчина.
- Ты права, Сай Фон. Ты права. Пусть сражаются мужчины. Не женское это дело – кунг-фу.
***
Я помню, как встретился с мастером Ип Маном впервые. Меня привёл к старику отец – чтобы я научился защищаться.
Отец думал так.
Я думал иначе.
- Зачем ты здесь, Ли? – спросил Ип Ман.
- Я в совершенстве владею искусством танца ча-ча-ча и со дня на день стану чемпионом колледжа. Потом – чемпионом Гонконга. Дальше – чемпионом колоний Британской империи. Дальше…
- Я понял, Ли.
- Ты не понял, мастер. Я пришёл научить тебя танцевать ча-ча-ча. В совершенстве. Как я.
Старик Ип Ман улыбнулся – сначала недоверчиво. Потом – задумчиво. И наконец – довольно.
- Я действительно хочу танцевать, Ли, - кивнул мастер Вин Чун. – Что же я могу предложить тебе в уплату за обучение?
- Научи меня своему искусству.
Ип Ман согласился на такое условие.
Мало кто видел, но кто видел – не даст соврать: патриарх Ип Ман в совершенстве овладел искусством танца. Наверное, даже превзошёл своего учителя. А что может быть большей наградой мастеру, чем превзошедший его ученик?
Правда, возможности проверить не было. Чемпионат ча-ча-ча колоний Британской империи выиграл всё-таки я – Ип Ман отказался от участия.
Могу – поэтому не делаю. Могу убить – не убиваю. Могу разрушить – оставлю целым. Могу выиграть чемпионат по ча-ча-ча – не танцую.
В этом – кунг-фу.
В этом – Ип Ман.
Но у меня были и другие ученики. Я обучал их тому, чем владел в совершенстве, в награду приобретая опыт в том, что умели в совершенстве они.
- Кассиус, я – великий танцор и мастер кунг-фу. Я научу тебя.
- Чего же ты хочешь взамен?
- Ты – великий боксёр. В ближайшем будущем - величайший. Научи меня всему тому, что умеешь ты.
И вот – я порхаю как бабочка и жалю как пчела.
- Карим, я научу тебя ча-ча-ча, кунг-фу и боксу.
- Чего же ты хочешь взамен?
- Ты величайший баскетболист…
Я забрасываю трёхочковые с любой дистанции, не глядя в сторону щита.
- Мистер Пресли, я готов обучить вас искусству самообороны. В придачу – разнообразить вашу хореографию – двигаете бёдрами вы эффектно, но можно сделать это ещё ярче.
- Чего же хочешь ты, Брюс? – спросил Элвис, телохранителей которого я только что «разложил по полочкам».
- Вас не зря прозвали Королём, мистер Пресли. Если вы дадите мне несколько уроков…
Вы не поверите, насколько хорошо я умею петь. Никто не поверит – просто я не хочу хвастать. Могу – потому не делаю. Могу себе позволить.
- Мистер Шенкли, я научу вас танцу, кунг-фу, боксу, баскетболу, вокалу…
- Не только меня, парень, - вскинув руки, прервал меня Уильям. – У меня есть команда – классные ребята, каждому из которых найдётся, чему тебя научить. А я всего лишь футбольный тренер. Ну, возможно, лучший из ныне существующих и большинства будущих. Тебе это пригодится?
Разве мог я отказаться от такой сделки?
Мы обменялись всем, что имели, всем, что умели.
Я – и «Ливерпуль» Билла Шенкли.
Так что теперь я не только танцор, боксёр, мастер кунг-фу, баскетболист, певец…
Теперь я – Ливерпуль.
Leeverpool.
И немного – Ли-Энфилд.
Ах да! Ещё был Джон…
- А что ты хочешь взамен, Брюс?
Этот разговор зашёл у нас уже в 1966. После того его интервью.
- Ты – Иисус от футбола, Джон…
Что ж, он научил меня.
Я умер в тридцать три.
Я превзошёл своего учителя – Джон пережил меня на семь лет.
Он плакал на моих похоронах.
- Это я виноват! Чёртов Ли-Энфилд просил научить его быть Иисусом! И умер – в срок! Это должен был быть я! Это должен был быть я!
Откуда я знаю?
Я сама слышала это.
Моя смерть была одной из причин, по которой он на полтора года расстался со своей японской ведьмой.
Это был наш с ним потерянный уик-энд.
Мой и Джона.
Кроме Сай Фон у меня было ещё одно женское имя.
Мэй Пэнг.
***
- Как зовут твоего тренера, Брюс?
- Не тренера, Джон. Мастера. Его зовут Ип Ман.
- А есть Ип Воман? – засмеялся Леннон.
Он всегда чувствовал больше, чем видел.
***
В Гонконге времён моей молодости уличные банды любили решать свои проблемы на крышах. А парни, не входившие в банды, стремились подражать тем, кто входил.
В общем, найти свободную крышу было не просто.
- Твоё Вин Чун – кунг-фу для девчонок!
- Я знаю.
- Твоё ча-ча-ча – для девчонок!
- Я знаю.
- Твой учитель – девчонка!
- Я знаю.
- Ты сам – девчонка, Ли!
- Я знаю.
Обычно этого хватало. Противник удивлялся настолько, что избегал мордобоя. Или, не найдя достойного повода, бросался в драку от обиды. Или не бросался. И назначал «свидание» на крыше, чтобы «решить нашу проблему».
В 1964 я женился на Линде. Моя супруга была из Швеции – и познакомила меня со сказками Астрид Линдгрен про толстяка с пропеллером, живущего на крыше.
Кажется, я понимаю, почему этот Карлсон поселился именно там – у уроженца Вазастана было много проблем, а решал он их так же, как мальчишки в Гонконге. А проблем было так много, и возникали они так часто, что просто не было времени спуститься на землю.
А потом он просто привык.
Теперь его проблемы всегда решены – и толстяк всегда на высоте.
Наверное, переедь я в свои восемнадцать не в Сан-Франциско, а в Стокгольм, тоже отрастил бы себе пропеллер, поселился на крыше и общался только с детьми.
С ними не так много проблем, как со взрослыми.
Но до переезда в Штаты, где меня нашёл Шенкли, я успел нажить серьёзные проблемы в Гонконге. Из тех, что даже решаясь на крыше, не пропадают, а только разрастаются.
Когда в конце марта 1958 я побил Гари Элма из школы Св.Георга V, то думал, что приобретаю известность. Гари был чемпионом три года подряд, был выше и тяжелее меня и был белым.
Белого чемпиона не зовут в триаду.
В триаду зовут парня, похожего на китайца.
Нового чемпиона.
Меня.
Решать эту проблему я отправился на крышу. Прекрасно осознавая, что для спуска мне может понадобиться пропеллер.
Но всё прошло просто.
Меня ударили. Исподтишка. Я пришёл в ярость – и избил их всех. Кажется, кто-то не досчитался зубов. Кто-то, уронив лицо перед товарищами, наложил в штаны.
А я, плюнув на лифт (ещё заблокируют), спустился по лестнице.
Пропеллер не понадобился.
Понадобился адвокат.
Кто мог подумать, что члены триады станут жаловаться в полицию? Хотя говорят, полиция тоже если не из триады, то у неё на жаловании. Вот они и жалуются.
Папа отправил меня на родину.
В Сан-Франциско.
Возможно, переедь я в Швецию, жил бы на крыше.
Но я переехал во Фриско.
И вот я в Ливерпуле. Обучаю кунг-фу футболистов. Я женат. У меня сын. Я – чемпион.
По ча-ча-ча.
По боксу.
По футболу.
Кстати, дружу с Каримом Абдул-Джаббаром – и всерьёз задумываюсь попробовать себя в баскетболе.
Мой рост – 162 сантиметра.
Но я могу отрастить пропеллер.
Карлсон же смог.
Возможно, для этого мне придётся подняться на крышу.
Возможно, мне придётся с неё спрыгнуть.
Уверен, господин Карлсон отрастил свой пропеллер именно так.
Билл и Боб
Билл и Боб
Билл добился своего.
Его «Ливерпуль» играл на совершенно космическом уровне. Даже проигрывал так, что противник уходил с поля посрамлённым. А уж как он побеждал!
- Мы разгромили их 0-0, - шутил Шенкс. Точнее, все думали, будто он так шутит. А он гнал команду в космос, сквозь пространство. За русскими и американцами.
А потом – и впереди них.
Он сделал Энфилд бастионом непобедимости.
Теперь ИМ придётся прислать кого-нибудь с Марса.
- И чем ты ИХ приманишь? – спросил как-то Боб Пейсли – человек футбола, верный соратник шотландского мечтателя. Доктор Роберт.
- Кубок, - ответил Шенкли.
- Мира? – спросил Боб. Ещё на слуху была история с пропажей главного трофея мирового первенства. Англия, заслужив право проведения важнейшего турнира, едва сумела избежать позора. Пропавший кубок искали Скотланд-Ярд, МИ-6, частные сыщики.
Спас Англию от позора пёс по кличке Шалопай. Нашёл свёрток с кубком в кустах во время прогулки.
- Как думаешь, Боб, почему Англия так стремилась выиграть этот Кубок?
- Домашний чемпионат, - ответил Пейсли. – Престиж родоначальников футбола…
- Утрата настоящего кубка, Боб. Это – первопричина. Именно поэтому Джон забил решающий гол в финале…
- В протоколе стоит фамилия Хёрста, Билл. И потом он же забил ещё один.
Но, по мнению Шенкли, всё это не имело значения. Просто Англии нужно было четыре года.
Чтобы вернуть настоящий Кубок.
- Я не хочу ввязываться в ваши с Мэттом шотландские разборки. Должен остаться только один – и прочее. Я играл в футбол, Билл. Ты знаешь, как я уважаю и тебя, и Басби. Но вы выводите противостояние за скобки – за пределы поля, за стадион…
- Выше неба, Боб.
- Я привык играть с людьми, Билл. Против людей. Я не знаю, что там творится у вас в Шотландии – у вас вечно всё не как у людей. Лестница №13 и прочее – это за гранью добра и зла. Есть только футбол: поле, ворота, мяч – и две команды. Парни выходят, чтобы принести людям радость. Ты никогда не будешь один – именно это поют на трибунах перед каждой игрой. А когда останется только один – это будет уже не футбол. Во всяком случае, это будет уже не Ливерпуль.
Билл улыбнулся.
- Спроси парней, Боб. Хёрста, Ханта, Чарльтона… Леннона спроси – Кубок не настоящий. Ещё один ненастоящий кубок. ОНИ забирают наши кубки – по праву сильнейших. Но мы можем отыграться.
- Кто будет отыгрываться, Билл?
- Сильнейший. Тот, кто останется.
- Один?
- Один клуб. Или мы, или «дьяволы». Хотя, у этой монеты больше, чем две стороны.
- «Сороки»?
- Да кто угодно! «Эвертон», «Лидс», «Ноттингем»… Останется один! И тогда – новый уровень.
Шенкли был героем.
Пейсли был человеком.
У Билла была мечта.
У Боба – цель.
А ещё – у них был клуб.
«Ливерпуль».
Никто не исполняет мечты и не достигает цели в одиночку. Никто не важнее клуба. Эмблема на груди важнее фамилии на спине.
Билл добился своего.
Дальше – небо.
- Боб, я оставляю клуб. Оставляю – тебе.
- А как же кубок? Ненастоящий?
- Столько лет прошло, Боб! Не смеши меня. Конечно же, мы отыгрались. Кубки – настоящие. Спроси у Леннона и Маккартни. Джорджа, Дика…
- Старки – тоже? Мне казалось, он – самый человек из них.
- Иногда нужны люди. Простые. Настоящие. Как Дик. Как ты.
Боб был самым настоящим человеком.
Боб побеждал людей. Как человек. Как людей.
По-настоящему.
А сказки – это для шотландцев.
Таких, как Шенкли и Басби.
Как Кенни Далглиш.
Вон в стране Скоттов ещё некий Александр Фергюсон подрастает.
Если бы
Если бы
- Знаешь, Макка, будь мы рок-группой, я потребовал бы развода.
Джим засмеялся.
- Я сделал бы это первым, Джон. Только я не стал бы требовать. Я бы просто объявил – всё закончилось.
Леннон снял очки и стал протирать стёкла.
- А если бы это сделал Джордж?
- Не жалко – я играю не хуже.
- Даже соло из «Raunchy»? Хотя, да – ты бы сыграл. Это я гитару забросил. Ты-то до сих пор пописываешь песенки… А если бы ушёл Дик?
- Старки наш? Нет, он бы не ушёл. Он такой сентиментальный.
Брюс
Брюс
Турнир по ча-ча-ча выиграла не Сай Фон.
Турнир по ча-ча-ча пришлось выигрывать мальчишке Сяо Луну. Малышку Феникс просто не допустили на турнир, так как она выглядела слишком юной для своих лет. Лет, которые далеко не поровну делила с Маленьким Драконом, никогда не сидевшим на месте, но всегда возвращавшимся.
В кармане Брюса хранилась шпаргалка со 108 шагами танца. Сай помнила их без подсказки.
Однажды кто-то увидел эту шпаргалку.
- Своё кунг-фу ты тоже прячешь в кармане?
- На бумажке?
- Нет! Раньше-то так и было – но потом он подтёрся одной из бумажек. Не той.
- Той. Я подтёрся той бумажкой. Потанцуем?
Да, я отвечал так. А после начинал очередной чемпионский танец. В залах колледжей, где учился. На крышах Гонконга. На борту парохода, везшего меня в Штаты. В Сиэтле, где я открыл свои первые залы.
На Энфилде.
- Потанцуем?
А потом Джона околдовала чёрная ведьма.
Дитя Моря позвала его – и накрыла с головой.
Я учил своих подопечных быть, как вода. И вот встретился с водой.
- Ударишь меня, чайник? – улыбнулась ведьма, когда Ливерпуль впервые притащил её на тренировку. Почему-то обратилась она ни к кому-то из англичан-шотландцев-ирландцев, встретивших появление женщины в раздевалке недовольным ропотом. Не к Биллу, Бобу или Джо, чьё совещание прервала, якобы случайно заглянув в Бутрум.
Она обратилась ко мне.
- Ударишь меня, чайник?
Потомки самураев всегда презирали китайцев. Я знаю. Я испытал это – и не раз. И в родном Гонконге, и в Сан-Франциско, и в Сиэтле.
Разве что в Ливерпуле к нам – и японцам, и китайцам, – относились одинаково. Потому что: «Все вы, жёлтые, на одно лицо».
Для белого человека всё просто.
Как табличка на входе в парк «Шанхай»: «Китайцам и собакам вход воспрещён». Японцы очень смеялись, вешая её.
- Нет, джаппа. Я не дерусь с девчонками.
- Никто не дерётся с девчонками, чайник.
- С девчонками дерутся девчонки, джаппа.
В 1973 Мэй Пэнг уведёт у чёрной ведьмы Джона Леннона. На полтора года.
- Потанцуем, ведьма?
Танцевать она не умела совершенно. Как и всё остальное, за что бралась, будь то музыка, живопись, кино. Даже её так называемые перфомансы были как один вторичны и не оригинальны – а потому ни у кого не имели успеха.
Кроме Джона.
И потому она делала вид, что танцует. Делала вид, что поёт. Делала вид, что снимает кино – и что снимается в нём. Делала вид, что устраивает выставки.
Делала вид, что любит Джона.
Чёртова ведьма.
Джон как-то заметил, что обучая других быть как вода, сам я остаюсь как сосуд. Универсальный сосуд.
Налей воду в стакан – станет стаканом.
В реку – рекой…
- Налей в тебя воду, Ли-Энфилд, - и ты станешь водой. Налей ртуть – станешь ртутью. Рекой, городом, миром. Налей в тебя женщину – ты станешь ею…
Джон видел больше и глубже остальных.
Наверное, потому что родился в очках.
Но пока женщина была налита во мне на самое дно. Однажды я её выпущу – дам выходной.
Потерянный уик-энд Леннона, длиной в полтора года.
Умру – и выпущу.
***
Я родился в Сан-Франциско.
Но на самом деле я был из Гонконга. Кровь от крови и плоть от плоти этого странного города. Иногда – до первой крови, иногда – до последней её капли.
Поединки на крышах; триада; англичане, презирающие местных, и даже японцы, пытающиеся вести себя как дома.
Китайские театры, китайская опера.
Китайское кино.
К восемнадцати годам я сыграл более чем в двадцати фильмах. От снятой ещё во Фриско картины «Девушка Золотых врат», где мне было три месяца и я «играл» девочку, до «Сироты», вышедшего на экраны в 1958.
Кстати, Шенкса очень радовало название моего дебютного фильма. «Ну и что, что девушка, - говорил он. – Главное, что ворота – золотые».
«Рождение человечества». «Мой сын». «Это отец виноват». «Гроза»…
И при этом – ни одного фильма про кунг-фу. Странно для парня, выигрывающего турниры по боксу и берущего уроки у мастера Ип Мана. И живущего в городе, где существуют студии вроде «Голден Харвест» господина Раймонда Чоу.
Перебравшись в Штаты, я выходил на Голливуд, мечтая сделать фильм о философии боевых искусств. Прорабатывал сценарии, предлагал – мне в ответ лишь улыбались и вежливо говорили «нет». Зато приглашали в качестве консультанта, хореографа боёв. Посыпались предложения о ролях в сериалах. Мои влиятельные ученики использовали свои связи. Элвис даже хотел, чтобы я снялся с ним – но тут на дыбы встал Полковник Паркер. Мол, пусть тренирует тебя и жлобов, что изображают твоих телохранителей. Но жёлтый – рядом с Королём, прошедшим срочную службу в американской армии, на одном экране? В той самой армии, что доблестно сражается сейчас с другими жёлтыми? Элвис, мальчик мой, ты в курсе вообще, что для американского обывателя все жёлтые – на одно лицо? Так что сейчас для простых парней из Техаса каждый жёлтый – вьетконг. «Чарли», понимаешь? Сыграй-ка лучше просто парня из Техаса, пасущего коров, бренчащего на гитаре и завоёвывающего сердце простой девчонки из Техаса же!
В общем, с Элвисом я не сыграл.
А потом появился Уильям Шенкли – и у меня остался единственный зал Джит Кун До. Мелвуд-до.
А в разработанном мною проекте «Молчаливая флейта» вместо парня с узкими глазами появился Дэвид Кэррадайн.
Правда, в «Зелёном шершне» роль «ручного осколочного китайчонка» Като досталась парню с вполне китайскими чертами лица. Но звали этого парня не Брюс Ли.
Потому что Брюс Ли преподавал своё искусство в Мелвуде. До самой смерти в 1973 году – по совершенно непонятным причинам.
- Как же это вышло? – рыдал Джон. – Как, Мэй?
- Гуй его знает, - ответила я.
- Что?!
- Гуй. Дух умершего, - объяснила я. – Он – знает.
Ливерпуль видел в этом свою вину – научил друга быть пророком. И умирать в тридцать три.
В тот год Джон был нужен.
Шенксу.
Ливерпулю.
Мне.
Я увела его у японской ведьмы. Отбила в честном бою.
- С девчонками никто не дерётся.
- Только девчонки.
Я победила.
Джон стал моим.
Я вернула его Шенксу. Вернула Ливерпуля в «Ливерпуль».
Он выиграл Кубок УЕФА.
Разгромил «Ньюкасл» в финале Кубка Англии.
Вернул «красных дьяволов» в ад второго дивизиона…
И спонсировал съёмки фильма, о котором мечтал Брюс.
Раз уж он вкладывал деньги в свою японку, убедить его вложить средства в осуществление проекта Ли-Энфилда не составило труда.
Работа над фильмом длилась долго.
На главную роль в нём я лично пригласила «актёра, похожего на Брюса». Когда Джон увидел его, то удивлённо снял и долго-долго протирал очки.
- Ну ты и гуй, - сказал он - и согласился с моей кандидатурой.
- Ты должна его увидеть, Мэй! – восторженно кричал он потом. – Он – вылитый Брюс!
- Я видела его, Джон. Много раз.
- Но в этом есть что-то неправильное, Мэй. Он – вылитый он!
- Было бы странно, если бы он был вылитая она.
- Его даже зовут так же – Брюс Ли! Только этот не Lee, а Li. Словно какой-то, мать его, подражатель. Не удивлюсь, если после выхода фильма появятся десятки других Брюсов – Лей, Лай, Люй, Лин…
Они и впрямь появились после выхода фильма.
Съёмки закончились только в 1976. По ходу работы неоднократно менялось название. Большой босс. Кулак ярости. Кулаки ярости. Китайские контакты. Путь Дракона. Выход Дракона. Остров Дракона. Возвращение Дракона…
Остановились на «Игре смерти». А что ещё представляет собой фильм Брюса Ли, выходящий на экраны через три года после его смерти?
Игра.
А то, что актёра, исполнившего главную роль, звали Bruce Li, а не Bruce Lee – это даже правильнее.
Проверьте мои метрики – при рождении моя фамилия была указана именно как Li. На «Lee» я сменил её через какое-то время сам – мне казалось, так более «по-европейски».
Джон, прежде чем проект успел ему наскучить, сам приглашал моих прежних учеников-учителей.
Дэн Иносанто, Карим Абдул-Джаббар, Чак Норрис.
Даже Мохамед Али.
В фильме было много всего. И бой один против десяти. И сражение в зале зеркал. И поединок в Колизее. И схватка с двухсполовинойметровым баскетболистом.
Ознакомившись с черновиками Брюса и с утверждённым мной сценарием, Джон предложил после драки с Каримом вставить противоборство с футбольной командой.
- Раз уж он будет драться с баскетболистом – почему нет?
Я согласилась.
В финале, когда главный герой взмывает в воздух и застывает навсегда в стоп-кадре – против него стоят два десятка человек с винтовками, одетые в полицейские мундиры.
Разумеется, винтовки у них в руках – Ли-Энфилды.
Разумеется, в мундиры я нарядила весь состав Ливерпуля. Присмотритесь – узнаете всех.
И, да – строй людей в мундирах появляется в кадре дважды. Фильм снимался долго – и многое успело измениться.
В 1973 наш первый Кубок УЕФА выиграла команда Билла Шенкли.
В 1976 наш второй Кубок УЕФА завоевала команда Боба Пейсли. В качестве разминки перед двумя Кубками чемпионов подряд.
Поэтому видно – в первый раз строем командует Билл. Когда камера ловит их второй раз – командир уже другой.
Главный герой взмывает в воздух.
Залп…
Фильм, после многочисленных доработок, вышел на экраны в 1978.
И провалился в прокате.
Никому не интересен фильм с мертвецом.
Сказать честно, «Пьяный мастер» с набиравшим популярность Джеки Чаном мне самой понравился больше.
Ричард
Ричард
Что я могу рассказать о 1966?
Весной мы стали чемпионами.
Чтобы зимой вылететь из Кубка чемпионов.
Осенью Джон встретил Йоко, а Джим умер.
Весной мы проиграли в финале Кубка кубков – немцам.
А летом Джон и наша сборная обыграли немцев в финале чемпионата мира.
Летом Шенкли поволок нас в Японию – для показательных выступлений и завоевания новых болельщиков. Вместо стадиона организаторы почему-то выделили нам Ниппон Будокан Холл. Местные самураи обещали убить нас, если осмелимся осквернить игрой в футбол стены священного для них зала. Брюс вызвался всё это уладить – как он это умеет.
Когда нас, наконец, впустили в зал, все эти самураи кланялись Брюсу, как равному. А когда тот сказал, что Шенкс – его тренер, кажется, всерьёз вознамерились обожествить Билла. Ну, или как там это у них называется.
В общем, мы показали всем этим руконожцам, что наш футбол круче ихнего каратэ.
А ещё в этот год мы сыграли на «Эйзеле».
Странное место, скажу я вам.
Мы играли там не с «Андерлехтом», как два года назад.
С «Петролул Плоешти».
Чуете, чем запахло от названия-то? Ясно ведь было по названию, что всё будет очень «плоешти».
Мы вообще не должны были там играть. В первом матче на «Энфилде» победили 2-0. Наверное, расслабились - и в гостях у этих то ли румын, то ли венгров – всё время их путаю, - уступили 3-1.
Правило гола на чужом поле тогда ещё не действовало.
И нам назначили переигровку.
На нейтральном поле.
Конечно, мы снова победили. Снова 2-0.
Эта победа отправила нас прямиком в мясорубку. На самом-то деле, конечно, всего лишь в Амстердам, но ощущение было именно такое. Мясорубочное.
С этим стадионом точно было что-то не так. Джон во время игры на «Эйзеле» остался на скамейке. Снял очки – и упал.
- В чём дело, Ливерпуль? – ухмыльнулся Святой. – Испугался этих поляков? Не бойся, с ними будут играть настоящие мужики! Ты тут пока посиди…
А Джон, закатив глаза, бился у меня на руках, вырывался и хрипел.
- В чём дело, Ливерпуль? – обеспокоился уже и Шенкс. У них с Джоном была какая-то особая связь – словно они знали о чём-то большем.
- Нам нельзя играть на этом стадионе! – «вернулся» Джон.
- Мы уже выиграли.
- Мы? Выиграли?
Леннон нацепил свои очки.
- Что ты видел? – спросил Макка.
- Три чёртовых дюжины трупов, Джим!
Но на самом деле никто не умер – Джон часто видел то, чего нет. Мы спокойно заколотили два мяча – и добровольно сунулись в амстердамскую мясорубку.
5-1.
Большего позора на европейских турнирах мы не переживали. Ни до, ни после.
Что там за зелье варилось в секретных лабораториях «Аякса», не знаю. Говорят, они просто изобрели «тотальный футбол». Но это не было похоже на футбол – в том виде, в каком к нему привык мир на тот момент.
Я помню ту игру в Амстердаме. Ни черта это был не футбол! Поле было затянуто то ли дымом, то ли туманом, из клубов которого выскакивали игроки «Аякса» - и забивали в ворота Томми Лоуренса один гол за другим.
- Что там творится, Билл? – недоумевали все.
Но Шенкс и сам казался растерянным.
- Чёрти что! – кричал он. – Они нарочно напустили дыму! А сами, наверняка, нацепили какие-нибудь противодымные очки!
Только не было на голландцах никаких очков. Я, как и весь «золотой запас» Шенкли, наблюдал матч со скамейки. Молодой Кройф пару раз выныривал из дыма у ближайшей к нам бровки.
Не было на нём никаких очков.
Но глаза у парня горели.
Совершенно адским пламенем.
- Чёртовы марсиане! – ругался Билл. – Люди так не играют!
Даже когда на последней минуте Крис Лоулер распечатал ворота аяксидов, Билл не хотел верить, что наши соперники – всего лишь люди.
Но дым и правда стоял какой-то совершенно невозможный.
Пару раз мне показалось, что сквозь его клубы я вижу непонятные треноги…
- Ты тоже их видел? – после игры спросил Джон.
- Кого?
- Марсиан.
- Нет, - сказал я. Соврал, конечно. Но просто не хотел верить в такое.
В конце концов, забил же им Крис!
Значит, это были люди. А что там могло кому-то померещиться в тумане…
Просто это был тотальный футбол.
Или же что-то космическое.
- У нас есть «Энфилд»! – напомнил Билл. – И ответный матч мы играем там! Пусть тащат с собой своих марсиан – перед Копом мы обыграем и их!
Вот такой он был 1966 год.
Мы ждали на «Энфилде» марсиан из Амстердама.
«Манчестер» уверенно шёл к седьмому чемпионству.
Джон встретил Йоко.
Джим умер.
Ах, да! Джорджа так бесили английские налоги, что он всерьёз подумывал закончить играть. Хотя бы в Англии.
С Джоном что-то такое делала Йоко – наверное, то же, что с Джорджем фискалы, - что он тоже завёл разговоры, не пора ли завязывать с выступлениями на публике. Японка что-то там существенно сдвинула в его голове, он стал болтать, мол, наш футбол – не для стадионов. Мол, наш футбол – вещь штучная, тонкая, требующая вдумчивого созерцания. Что играть нужно для одного зрителя, а не перед десятками тысяч на трибунах, которые и игры-то толком не видят.
Ну, и Джим шутил, что раз уж он умер, то и ему не стоит играть. Мол, мертвецы не играют в футбол.
Брюса звали в Штаты – снимать кино про кунг-фу…
Одному мне не хотелось заканчивать с выступлениями. Потому что кроме футбола – что у меня было?
Короче, я наябедничал Шенксу.
Тот «оживил» Джима.
Изгнал с тренировочной базы Йоко, объяснив, что Мелвуд и Энфилд – не для баб.
- Если ты баба – уходи!
Разумеется, Ливерпуль остался.
Джорджу пообещал новый контракт – чтобы тот не беспокоился о деньгах.
Брюсу…
Ли-Энфилд остался сам.
- Я видел треножники в Амстердаме, Билл, - сказал он. – Я должен встретиться с ними. В кино я ещё сыграю.
В ответной игре на Энфилде Билл выпустил нас всех. Свой «золотой запас». Я, Джон, Джим, Джордж, Брюс…
Мы едва не отыгрались.
Сначала Хант и Кройф дважды обменялись точными выстрелами, сделав на 88-й минуте счёт 2-2.
А потом я, наконец, разглядел чёртовы «треножники» - и голландцы больше не пересекли середину поля. Правда, оставалось уже всего ничего – две минуты плюс то, что накинет от щедрот судья.
И Джон с Джимом успели запихать им три мяча.
Но 5-2 после 1-5 оказалось недостаточно.
Голландские марсиане прошли дальше.
- Ты тоже их видел? – спросил Джон.
- Я остановил их! – ответил я с гордостью.
И пусть Кройф попробует сказать, что никакие инопланетяне им не помогали! Никакой Аякс не справился бы с тем Ливерпулем сам.
Билл был прав – ИМ пришлось прислать кого-то с Марса. Но даже они не смогли одолеть нас перед переполненным поющим Копом.
Как после этого можно уйти?
Билл
Билл
Разумеется, голландцы будут рвать глотку клясться на чём угодно, что против нас они впервые применили свой «тотальный футбол». Только я вам скажу, что всё это – ложь! Всем ведь известно, что этот их тотальный футбол появился позже! А против нас они применили кое-что похуже. Может, даже заключили сделку с дьяволом – не зря всё поле было в дыму! Спросите, были ли там марсиане? Марсиан бы мои парни раскатали и сами – если бы это были только они. А так, помяните моё слово, не обошлось без Лукавого!
Шенкли
Шенкли
Здесь не красят лица синей краской, и не кричат: «Свобода!», вскидывая к небу огромные двуручные мечи. Здесь в кожу въедается угольная пыль, чтобы отмыть которую требуются годы.
Здесь редко живёт более тысячи человек. Но профессиональных футболистов и просто людей, связанных с футболом, здесь рождается больше, чем где-либо ещё.
До ближайшего кинотеатра отсюда – с десяток миль, так что кино здесь смотрят не очень часто.
Местные холмы изрыты шахтами. Но где-то здесь люди умудряются играть в футбол. Должно быть, их поля скрыты на дне рудников.
Это – Гленбак, приятель. Это – Шотландия.
Здесь родился Билл Шенкли.
Посёлок стоит вблизи границы Эйшира и Ланаркшира. Дорога в первый вымощена белым гравием, во второй – красным.
Билл нашёл здесь третью дорогу – вымощенную золотым кирпичом.
- Красное золото, - поправил меня Билл во время одной из бесед при подготовке его биографии. – Это было красное золото.
У Шенкса четверо братьев: Александр, Джеймс, Джон и Роберт. Так уж вышло, что Билл был младшим из них. У Шенкса пять сестёр: Нетта, Элизабет, Изабель, Барбара и Джин. Четверо из них тоже старше Билла.
- Мама Барбара шутила, что устала придумывать имена своим детям – но никак не могла остановиться. Понимаешь, о чём я? Ни Барбара Грэй Блит, ни мой старик Джон Шенкли – просто не могли остановиться. Должно быть, шли на рекорд. И согласитесь, прокормить десяток чад в посёлке среди холмов – есть в этом что-то героическое.
Если Джон Шенкли-старший и не играл в футбол, то брат Барбары – Боб носил футболку аж самих «Глазго Рейнджерс» и «Портсмута».
- И дядя Уильям тоже гонял мяч – за «Престон» и за «Карлайл». В последнем он в итоге занял должность директора. Короче, я с самого раннего детства знал, куда подамся, выбравшись из шахты. В футбол. По дороге красного золота.
Почему красного?
- Я подозреваю, что наши шахты вели прямиком на Марс. Понимаешь, о чём я? Мы спускались вниз – и поднимались наверх. И там, наверху играли в футбол.
Вот так-то.
Это – Гленбак.
И прямо под ним – Марс. Тот самый, о котором писал господин Уэллс.
Красная планета.
Родина Билла Шенкли.
Человека, который пришёл, чтобы доставить радость людям. Человека, который превратил «Энфилд» в бастион непобедимости, а «Ливерпуль» - в команду, чтобы обыграть которую придётся прислать кого-нибудь с Марса.
Они не обязательно спустятся с неба.
Возможно, они поднимутся из каменоломен Гленбака.
***
Билл много и охотно общался с болельщиками. Он всегда был уверен, что настроение трибун способно решать матчи и приносить результат.
Игры на «Энфилде» были для Шенкли по-настоящему домашними. Потому что на трибунах находилась его семья. Все самые близкие. Все сорок две тысячи человек. Даже болельщики соперника оказывались пусть не особенно любимыми, но всё равно какими-то дальними родственниками. Седьмая вода на киселе, но всё одно – родня.
Мой дом – моя крепость.
И эта крепость – непреступна.
Тараны и лестницы, катапульты и пушки, предатели и мулы, гружёные золотом – всё бесполезно.
Это – Энфилд.
И люди на его трибунах, на его поле – одна семья.
Кровь от крови.
Плоть от плоти.
- В этой идее есть что-то наполеоновское, да, Билл?
- Наполеон с этой идеей покорил полмира, дружище. Мужик знал своё дело. Живи он сейчас – его команда была бы непобедима.
Закончив свои отношения со школьным образованием в четырнадцать, Билл ничего не знал о Бородино, Ватерлоо, острове св.Елены. Или делал вид, что не знает. Ему, как настоящему Наполеону футбола, было виднее, о чём стоит знать и помнить.
- Зачем мне образование? Мне достаточно моего ума, - не раз подчёркивал Шенкс.
Наверное, на этой почве, помимо прочего, он близко сошёлся с Диком Старки.
Для Билла футбольный клуб был семьёй – святым семейством. Отец, сын, дух. Пророки, апостолы.
Дьявол.
И «красные дьяволы» - как олицетворение антихриста.
И ещё – «идущий следом будет сильнее меня».
Кто поспорит с этим? Мало кому из тренеров удалось больше, чем Бобу Пейсли. Но – Боб шёл следом.
Образование Шенкса было ограничено шахтой, семьёй, начальной школой, армией – и футболом.
- Кое-кто заявляет, что футбол – вопрос жизни и смерти, - говорил Билл. – Я крайне разочарован их позицией. Потому что футбол – это не вопрос жизни и смерти. Это – ответ.
Наверное, ему – пареньку, в четырнадцать лет спустившемуся в шахту и через два года вышедшему оттуда прямиком на футбольное поле, виднее.
Билл Шенкли – Наполеон британского футбола. Тот Наполеон, у которого не было Ватерлоо и острова св.Елены.
Только победы.
Неизменно блестящие.
Аустерлиц.
Бородино…
- Русские могли бы поспорить.
- Да что они понимают в футболе? Пусть обратятся в суд – наши адвокаты доступно объяснят им, что отступление и оставление столицы победителю – это поражение. Крупное. Как минимум, 4-1. Да, потом они, конечно, отыграли этот гандикап, но матч на Бородино остался за лягушатниками!
У Шенкса была своя история. В которой неистовый корсиканец покорял мир – и всё.
- Я подозреваю, что Наполеон был не корсиканцем, приятель.
- А кем же?
- Он был шотландцем!
У Билла была своя религия. В которой существовала только одна святая троица: тренер, игроки и болельщики. Был ещё совет директоров – но эти исключительно, чтобы подписывать чеки. Парни с большими деньгами. А таких не причисляют к лику.
- Где ты тернировался, Билл? Из шахты – сразу в футбол…
- В шахте – где ж ещё? Понимаешь, о чём я? Больше-то было негде.
Шахты Гленбака давно закрыты.
Давно исчез с футбольной карты Шотландии клуб «Гленбак».
Там остались голые холмы и выработанные копи с обрушившимися стволами и ходами.
Там нет футбольных полей.
Но – оттуда вышло более пятидесяти профессиональных футболистов. Плюс – немало футбольных функционеров: тренеров, директоров, консультантов. Плюс – Бил Шенкли.
- Где ты учился играть в футбол, Билл?
- В шахте, приятель. Понимаешь, о чём я?
Складывается впечатление, что футболистов тут добывают в каменоломнях.
Билл шутил, что именно так нашёл Томми Смита. В шахте.
Все думали, что он шутит.
К Гленбаку не подходят линии никаких коммуникаций.
Там нет магазинов и спортивных сооружений.
Нет школ и заводов.
Там – пусто.
Только холмы и шахты.
С одной стороны в Гленбак ведёт дорога, вымощенная белым гравием.
С другой – такая же, только вымощенная красным.
И – всё.
Или спускайся вниз – или ступай обратно.
Для Шенкли всё было просто.
Белая дорога вела в Гленбак.
Красная – вела из него.
- Где ты учился тренировать, Билл?
- В шахте. Понимаешь, о чём я?
***
На вопрос, что больше прочего запомнилось ему в Гленбаке, Билл отвечал: лошади.
- Знаешь, такие пони. О каких дети мечтают. А мне было четырнадцать, понимаешь? Мы спускали их в шахты – вагонетки тягать.
В Гленбаке была одна особенность – на поверхности жители не знали, что Эдиссон изобрёл свою лампочку. А внизу всё было освещено – приходилось специальные тёмные очки надевать – чтобы не ослепнуть.
А лошади слепли. Даже шоры не помогали.
Правда, дорога там была всего одна – сбиться было невозможно.
Вверх – вниз. Вверх – вниз.
Можно и вслепую.
- Только слепота эта, у наших пони, была непонятная, приятель.
Временная.
Стоило одну из этих пони вывести на поверхность – и через несколько дней зрение полностью восстанавливалось. Но поднимали их редко. Там, на дне у лошадей были стойла, а с поверхности им спускали сено и воду.
Пони ели, пили – и ничего не видели.
- А мы – видели. На нас были специальные очки, понимаешь, о чём я?
Должно быть, поэтому Шенкли потом легко сошёлся с Ленноном – Джон, что называется, родился в очках.
В специальных.
В которых лучше видно, когда светло, как ясным днём.
Если Джон снимал очки – он видел всё не так.
- Я пробовал там внизу снимать очки. Понимаешь? И ослеп, что твоя лошадь. Пони, о которых мечтают дети. Меня вывели на поверхность. Через пару дней проморгался – стал видеть. Лучше прежнего.
Пару раз заикнувшись о том, что видел, в разговоре с друзьями ли, с роднёй, Билл понял, что больше не стоит. Примут за безумца.
- Я видел там Марс. Ну, или Луну – это точно. Всё дело было в очках, понимаешь? Как если надеть на всех очки с зелёными стёклами – и убедить, что город, в котором они живут – сплошь из изумрудов. А я спускался туда без очков. Я видел. Никакие там не изумруды – чистой воды бриллианты. Небо в алмазах, понимаешь, о чём я?
- О звёздах?
- О небе, приятель. Там, на дне шахт Гленбака я нашёл небо.
***
Ещё одним из воспоминаний детства для Шенкли стали гангстеры.
- Ближайший кинотеатр был в десяти милях – и я, сначала с отцом, после сам – ходил туда, чтобы посмотреть фильмы о гангстерах.
Мы ходили в Эйр и в Ланарк, чтобы посмотреть на гангстеров. А потом тамошние бандиты ехали в Гленбак – посмотреть на нас.
Быть может, это странно, но в нашей шахтёрской дыре все сплошь были спортсменами. Боксёры, жокеи, регбисты, гребцы, футболисты.
Иногда бандиты были не только из Эйра или Ланарка. Приезжали и из Абердина, и даже из Глазго. Англичане тоже объявлялись.
Вот так тогда работали скаутские службы.
Приезжали серьёзные люди. Иногда даже с оружием. И делали свои предложения, от которых, по их мнению, нельзя отказаться.
Только и мы были не промах. Все, как один – спортсмены.
Я потому и любил фильмы про гангстеров – эти парни в кино здорово выглядели и всегда понимали – если что-то сделают не так, их убьют.
Я всё в своей жизни делал так – как эти парни в фильмах. Так, словно, если я ошибусь – меня убьют.
Это помогает не допускать ошибок.
А что до шушеры, приезжавшей к нам в Гленбак со своими предложениями…
У нас было всего две дороги.
Одна вымощена белым гравием.
Вторая – красным.
Женщины
Женщины
Джон был зол на женщин – и выбирал их, словно наказание. Для себя, для них – но обязательно, как наказание. Как к наказанию, он относился к ним, как наказание, соответственно, позиционировал себя для них.
Мать оставила его – в наказание.
Воспитанием его занялась тётка – в наказание.
Мать снова появилась в его жизни – в наказание.
Потому что вскоре, словно в наказание, погибла.
Потом было сущее наказание – бессловесная Синтия.
После абсолютной карой стала Йоко.
Потом, наказывая Йоко, он сбежал с Мэй Пэнг.
Чтобы наказать и себя, и Мэй и, конечно, Йоко – вернулся к той через полтора года.
Ещё в юности, когда другие подростки мечтают о как можно большем количестве девчонок, Леннон всерьёз задумывался, чтобы найти богатую даму, которая содержала бы его, потакая всем желаниям. Или даже солидного джентльмена в возрасте и при средствах – Джону было всё равно. Он сам говорил об этом своим биографам и интервьюерам.
- Если бы меня интересовали девчонки, писающиеся от одного моего появления – я и дальше занимался бы музыкой. И стал бы кем-то вроде Элвиса, только круче. Мне даже не пришлось бы, как ему, двигать бёдрами – они кончали бы, просто глядя, как я стою. Но мне было всё равно. И я выбрал парней. В том смысле, что не стоял с гитарой перед микрофоном, доводя до экстаза чувих в клубах. Я бегал в трусах перед сорока тысячами парней – и доставлял им настоящее удовольствие. Приносил им радость. Взамен они платили за билеты, сувениры, атрибутику…
И при этом Джон писал стихи.
Странно для парня, озлобленного на женщин.
У Джима было иначе.
Джим с ранних лет мечтал о девчонках. Или даже – о той самой девчонке. Девочке-сказке. Принцессе. Если трахать – королеву, если красть – то миллион.
Каждую следующую свою подругу Джим старался выбрать лучше предыдущей. Он всерьёз завидовал Стюарту, когда тот «отхватил» Астрид.
- Вот такая девушка – для меня!
Но в то время у Джима была другая девушка.
Первую постоянную пассию Маккартни звали Дороти. И у неё точно был фургон с впряжённым торнадо. Эта крошка умудрилась прилететь за Джимом в Гамбург – и при этом не мешать ему «совершенствовать свою технику» на улицах красных фонарей Рипербана.
Проститутки, даже самые элитные, не могли заинтересовать Джима более, чем на раз. Ну, разве что в том смысле, что каждый следующий раз это должна была быть всё более качественная дама.
В конце концов, Джим трахнул лучшую проститутку Гамбурга – и завязал с этим «сектором».
- Это была настоящая королева-убийца. С ней спали сами канцлер и премьер. И я. Благодаря ей, я получил доступ в высшие круги Германии… Но ощущал себя при этом эскортом дамы лёгкого поведения. Не лучшее ощущение, когда ты – эскорт эскорта. Я вернулся к Дороти.
Потом сказка Джима продолжилась. Мисс Дороти Роу олицетворяла собой одну сказочную героиню.
Следующая его подружка с успехом исполняла роль сразу двух других.
Юная Джейн в шестнадцать лет успела сыграть в спектаклях и обожаемую Ленноном Алису Кэррола, и Вэнди – подружку Питера Пена.
- Она сама была – как сказка! Мне все завидовали – даже Джон. Особенно Джон!
Девочка из любимых детских сказок не сумела увлечь Джима ни в Страну Чудес, ни в Зазеркалье, ни в Нетландию. Точнее, он побывал там – с ней. И вернулся повзрослевшим. В поисках новой спутницы – которая из детских сказок привела бы его в удивительный взрослых мир.
Мир, в котором правят деньги, юристы и политики.
Сказка закончилась в 1966.
Джим встретил Линду.
Это было на концерте в Лондоне. То ли «Роллинг Стоунз», старательно пытавшихся изображать белых негров, то ли «Энималз». А может даже Джерри с его «Кардиостимуляторами» - тот еврейчик ангажировал парням концерты по всему миру, а Лондон был частью этого мира, если не центром.
На том концерте вилась, изображая фотографа, белокурая девица без комплексов, но со связями. В том числе, беспорядочными. Во всяком случае, точно было известно, что она переспала с половиной «зверей» и парой-тройкой из «камней».
- Для девчонки это как спорт, - делился впечатлениями губошлёп Мик Джаггер. – Вы, парни, играете в футбол, мы играем блюз, а она играет на флейтах без отверстий.
- Хлопает одной ладонью? – пошутил Джордж, нахватавшийся китайских мудростей от Брюса.
- Уж хлопает, так хлопает! – заржал Кит Ричардс. – А потом надувает и лопает!
Да, это было после концерта «Роллинг Стоунз». С ними пока ещё играл Брайан Джонс, которого Мик называл не иначе как «наш Кристофер Робин». Маккартни как раз привёл Джейн – познакомить свою сказочную девочку со сказочным же мальчиком.
И в толпе группиз увидел белокурую американку.
С фотоаппаратом и без комплексов.
Со связями.
Когда надо – беспорядочными. Когда действительно нужно – на самом верху. Папа Истман был тем ещё воротилой в Штатах – и дочь могла себе позволить… многое.
Она сняла Джима.
Сначала на камеру.
Потом, пока Алиса-Вэнди общалась с "Кристофером Робином", в гримёрке у Чарли Уоттса сняла всё с Джима…
Короче, сняла его.
- Ты тоже музыкант? – спросила она, закуривая.
- Нет, - ответил Джим. – Я – круче.
- Продюсер?
- Футболист.
- Разве это круто?
Джим дал ей билет на игру.
- Завтра вы играете с «Ливерпулем»? – спросила Линда.
- Нет, дорогуша. Завтра мы играем с «Арсеналом»!
Сказочная девочка Джейн Эшер не любила посещать стадионы, предпочитая театры и вернисажы.
Реальной девушке Линде было интересно.
Все эти рокеры – а она перепробовала многих, - были одинаковы. Каждый хотел быть Элвисом – и ни один не мог.
Почему бы не переключиться на футболистов?
У них и команды помногочисленнее…
Начать она решила с Джима.
Так у них всё и началось.
Сказка закончилась.
***
Как было с девушками у Джорджа, никто не замечал. Как и со всем, что касалось Джорджа.
Возможно, девушки у Джорджа были. Возможно, их было много. Но возможно, они и сами этого не знали. Не замечали.
Не замечали, как начинались отношения с Джорджем.
Не замечали, как они развивались.
И уж точно не замечали, как эти отношения заканчивались.
Никто не замечал – ни сами девушки, ни кто другой из числа знакомых: Джорджа ли, девушек.
Наверно, и Джордж этого не замечал.
- Эй, Харрисон! Как думаешь, с этой у тебя что-нибудь было?
- Не знаю. Не замечал.
Заметной стала эта девушка – Патти Бойд. Настоящая звезда – высокая, стройная, улыбчивая.
Модель.
Рядом с ней Джорджа становилось видно.
- Когда я рядом с ней, что-то меняется во мне. Она – это нечто! Если мне кто-то и нужен – это она. Я словно скрыт от всего мира стеной иллюзий. Люди за этой стеной видят лишь то, что хотят – и я не в их списке. А она – видит меня. С ней и без неё – я есть, и нет меня. Я песчинка, которую видит только она. И, пока слеза от попавшей соринки катится по её щеке – я становлюсь видим для всех.
- А этот парень? Медленная рука?
- Эрик? Он гитарист.
- Боюсь тебя разочаровать, Джордж, но, похоже, этот парень играет на твоей гитаре. Пока она плачет по тебе.
Но Джорджа это не разочаровывало. Он не замечал Эрика, Клэптон не замечал его.
Точнее, они не замечали друг друга рядом с ней. В отрыве от Патрисии они даже сдружились.
- Представляешь, Эрик ест столько сладостей – я всерьёз опасаюсь за сохранность его зубов.
- Собираешься их проредить?
- Это уже слишком! – возмутился Джордж. – После очередного трюфеля они у него сами выпадут. Я как раз купил ему полкило в «Савойе».
- Ну, так тоже можно, - согласился Джон. – Раз уж выпадут сами.
- Какие высокие отношения! – восхищённо поддержал Джим. – За девушку уже не выбивают друг другу зубы, а дарят сладости – с тем же результатом.
- Свиньи вы, - буркнул Джордж. – Я с вами поделился, а вы… Свиньи. А Патти – она нечто!
***
А у Дика была парикмахерша.
- Я не знаю, что нужно парням от их женщин, - говорил Ричард. – Мне нужно было постричься – и вот. Если мне будет нужно что-то ещё – будет другая жена.
- А если Морин сможет сделать что-то ещё?
- Нет, - уверенно отвечал Дик, - всё равно будет другая.
И другая появилась.
Что умела делать Барбара Бах, никто из парней не знал. Наверное, Старки просто привлекла её фамилия – когда-то он стучал на барабанах. Бах!
Билл
Билл
Шенксу было плевать, кто там у кого. Ведьма, шлюха, модель, парикмахерша – да хоть парикмахер, один чёрт!
- Ночью перед матчем надевайте боксёрские перчатки.
- Зачем?
- Куда?
- У кого никого нет – на руки. Остальные – на болты себе!
- В смысле?
- Секс у вас завтра с «Юнайтед». И чтобы не менее трёх раз!
Ему было всё равно, у кого девочка из сказки, у кого дитя моря. Билл был женат на футболе. И если и изменял ему с женой – то никогда накануне или в день игры.
Только после матча.
- Знаешь, что мы сегодня сделали с «Челси», дорогая?
- Не меньше трёх раз, Билл?
- Вообще-то было 4-1, Несс.
- Ах ты, шалун! Они забили гол престижа?
- Нет, дорогая. Это была волевая победа.
А если команда проигрывала, Билл чистил плиту.
До блеска.
Джеймс
Джеймс
Жену Брюса тоже зовут Линда. Как и мою. Не знаю, были ли у него свои Дороти, Алиса, Вэнди или Кристофер Робин. Когда мы познакомились, у него уже была Линда. Белокурая шведка, полная противоположность малыша Ли-Энфилда.
«Мужчина, которого знала только я». Так она назовёт свою книгу о Брюсе. Джон шутил по этому поводу – ещё при жизни малыша Ли. Потому что уже тогда Линда заявляла то же самое.
- Мужик, которого знаем мы – не тот, кого знает только Линда, - говорил Джон. – Мы знаем его с другой стороны.
Он ещё написал рассказ – о мужчине, которого знали только женщины, причём каждая знала его со своей стороны. Одна – с Востока, другая – с Севера. С Запада – ещё одна. А у мужика было много сторон. И у каждой – своё имя.
Ли Сяо Лун.
Ли Джень Фань.
Мо Си Тунг.
Брюс Ли…
Целая толпа мужиков, каждого из которых знал только кто-то один.
Был парень, которого знал только Билл Шенкли.
Был другой – которого знал только я.
Ещё одного знал только Леннон. Говорит, он знал сразу двоих. И ещё одну девчонку.
Чёрт возьми, был и тот, которого знала только Линда.
Кого-то знал его сын Брэндон – и только он. Кого-то – Шэннон, его дочь.
Изменяться с изменениями – значит оставаться неизменным.
Каждый, кто знал Брюса, знал, что Брюс не меняется. Он всегда – один. Он всегда один на один.
- Ты играешь в футбол, Ли-Энфилд, - говорил Шенкс. – Футбол – командная игра. Их там – одиннадцать человек. И это – если не считать судей.
Спросите Джорджа Беста, Бобби Чарльтона, Дениса Лоу…
Каждый из них мог бы написать книгу «Брюс Ли – человек, которого знал только я». Брюс выходил против каждого из них – один.
И побеждал – честно. Один на один.
Каждого – по-своему.
Каждого – свой Брюс.
А ещё был «Энфилд». И каждый на его трибунах знал своего малыша Ли.
- Видите того парня? Это – Энфилд! Мой Ли-Энфилд!
Они – вооружены и опасны. У каждого из них – свой Ли-Энфилд.
Залп!
Ли Йен Кам – парень, которого знал только я.
Книгу что ли написать?
***
В 1967 году «манки» стали чемпионами. Последний раз при жизни Шенкса. Последний раз при жизни Джона. Последний раз при жизни Брюса.
Была в этом какая-то магия.
У Билла был бзик на планетах и их парадах.
Джон был повёрнут на числах.
Не только «девятка», к которой, как он считал, привязана его жизнь. Вообще – числа.
И вот эта магия – она как-то проявилась.
- Они - дьяволы, Билл, - говорил Джон. – Их чёртовы три шестёрки, чёртова дюжина… Это их числа.
- И что?
- Они могут замкнуть самое несчастливое для себя число, Билл. Если они выиграют чемпионат – всё срастётся.
Все были уверены, что Шенкли убьёт Ливерпуля после этих слов. Джон и сам снял свои «бабушкины» очки – на случай.
- Ты похож на крота, Леннон, - вздохнул Шенкли.
А потом Ливерпуль провалил сезон.
Не только Джон – весь «Ливерпуль».
Чемпионом стал «Манчестер» Басби.
В последний раз при жизни Шенкса, Джона, Брюса…
В седьмой для себя раз.
- Они замкнули самое несчастливое для себя число, Билл, - в конце сезона сказал Джон.
- Семёрку?
- Три семёрки, босс, - улыбнулся Джон. – Это моё число.
Три семёрки. «Арсенал», «Ливерпуль» и «Манчестер Юнайтед». Каждый из них был чемпионом Англии по семь раз. Теперь.
Наверное, в этом и впрямь была какая-то магия.
«Черти» в тот же год выиграли Кубок Чемпионов – первыми из английских клубов.
Все были уверены, что Шенкли убьёт Ливерпуля.
Но оказалось, они вдвоём убивали «Манчестер» Мэтта Басби. Надёжнее, чем катастрофа в Мюнхене.
Двадцать шесть лет без чемпионства – чертовски долго, да?
Две чёртовых дюжины – есть в этом что-то, понимаете о чём речь?
За это время «Ливерпуль» тоже замкнёт самое несчастливое для себя число.
Три грёбанные шестёрки.
666.
Восемнадцать чемпионств. Три по шесть. И – как отрезало.
Но, когда мне будет шестьдесят четыре, Кубок Чемпионов навсегда поселится на «Энфилде».
Джон верил не только в магию чисел.
Да, он верил в себя – ещё бы! «Я популярнее Христа…»
Ну, пусть даже не «я», а «мы» - смысл-то ясен. Иисус был только один – как и Джон.
Кроме себя и нумерологии Ливерпуль верил в И-Цзин, гадание на кофейной гуще, рунам, Таро, гороскопам и астрологам, что их составляют.
- Просто я знаю, что всё это работает, Макка, - объяснял мне Джон. – Это всё – работает. Я – знаю. Потому что видел, как всё это сбывается. Я даже дату своей смерти знаю.
- Нагадали?
- Нет, Макка. Я её пережил. Не так, как ты, как эти ваши шотландские горцы…
- Отец говорил, что я ирландец.
- А я видел, как ты выползал из-под обломков машины!
Как с ним спорить? Эти его чёртовы трипы – он ведь никогда не врал. Сказал, что забьёт решающий мяч немцам в финале чемпионата мира – и забил. Да, записали на Хёрста – на Христа-то уже давно ничего не записывают.
Одна цыганка нагадала Ливерпулю, что его погубит человек по имени Марк или Фергюсон.
- Фигня, - пошутил Джордж. – Стюарт давно уже умер – чем он тебе навредит.
Стюарт, конечно. Стюарт Виктор Фергюсон Сатклифф.
- А других Фергюсонов нет разве? Опять же, его могут звать и Марк.
Ливерпуль знал, о чём говорит.
Он – видел, как это сбывается.
Со временем увидели и другие.
Стюарт был не при чём.
Того парня звали Александр Чепмен Фергюсон.
И был ещё один парень – Марк Дэвид Чепмен.
Один в ночь на девятое декабря 1980 выпустит Ливерпулю в спину пять пуль из револьвера.
Другой «скинет Ливерпуль с их грёбанного насеста».
Этот второй – сущий дьявол, оказался нашим ровесником. Он пробудет у руля «красных дьяволов» двадцать шесть лет.
Две чёртовых дюжины, понимаете?
И выиграет для них чёртову дюжину чемпионств – ни разу не пустив вперёд «Ливерпуль».
Дьявольщина какая-то.
Наверное, дело в том, что он тоже – Чепмен.
Они оба – Чепмены.
Тот, что опаснее, был шотландцем.
Как Билл и Мэтт.
Кого ты вызвал, Мэтт? Где ты нашёл этого дьявола с красным носом?
Чёртовы Шотландцы!
Останется только один.
- Ты тоже шотландец, Макка. Я сам выковыривал тебя из разбитой машины.
Я помню, Ливерпуль. В тот день ты познакомился со своей японкой. В тот день мы обыграли «Бёрнли».
А я погиб в автомобильной катастрофе.
Дик
Дик
Парни были помешаны на сверхъестественном. Особенно Джон, которому парил мозги босс со своими марсианами, вытрахивала мозг его чокнутая японка, даже белая и пушистая Синтия вдруг вспомнила, что она жена Ливерпуля. Был ещё Брюс со всем своим инь-ян, востоком-западом. Грёбанный индус Махариши тоже едва не заплёл мозги Джона в свою немытую бороду – но тут и Джона, и, в первую голову, Джорджа выручил наш малыш Ли-Энфилд.
А ведь мы, наверное, могли заполучить себе в фаны всю Индию.
Китаец у нас уже был – но именно он и отпугнул индуса.
Гадалки, прорицатели, колдуны.
И-Цзин, гороскопы, пророчества.
Кофе, руны, карты.
- Неужели, тебя ничего из этого не трогает, Дик? – удивлялся Джон.
- Оно меня затрахало, Ливерпуль.
- Как ты можешь быть – таким? Обычным?
- Как я могу быть другим, Джон? Я же человек! Всего лишь.
А ещё у Джона был Мэджик Алекс.
Грёбанный сумасшедший грек Алексис Мардас.
В Джоне и Шенксе он нашёл благосклонных слушателей, зрителей, спонсоров для своих бредней. Алекс всё время что-то изобретал.
Летающую тарелку.
Невидимую краску.
Механических футболистов.
Даже машину времени.
Тарелками он задел за живое Шенкса. Летающими блюдцами и треножниками-футболистами.
В невидимую краску по уши вляпался Джордж. Как будто ему было мало того, что дано от природы.
- А можешь – чтобы наоборот? – попросил Харрисон.
Конечно, он ответил, что может. Он же Мэджик Алекс!
Силовые поля.
Элексир бессмертия.
Антигравитация.
Аппарат для записи звуков, которые не различает человеческое ухо – только собаки. И аппарат, который воспроизводит эти звуки.
Пуленепробиваемое стекло – и стеклонепробивающие пули.
Телепортация.
Антителепортация.
Передача звука на расстояние. И запаха.
Очки, чрез которые видно что-то, чего никто не видит.
Но в первую очередь – машина времени.
Почему-то он хотел её непременно в автомобиль установить.
И – вперёд назад!
- Вот ты не веришь, Дик, - упрекал меня Джон. – Как ты можешь – так?
- Как-как… Обычно. По-человечески.
Ричард
Ричард
Это было как в Гамбурге.
Точнее, как в «Санкт-Паули» - в клубе, который ничего не выигрывал, но имел бесконечно преданных болельщиков.
Это было как в те времена, что мы провели в Гамбурге. Когда умер Стюарт, а вокруг творилась какая-то чертовщина.
Ливерпуль старел.
И клуб, и Джон.
Те люди, которым Шенкли привил менталитет победителей, не молодели. Ну, кроме разве что «золотого запаса», тренировавшегося под прицелом Ли-Энфилда. Да и то – Леннон выглядел так, словно ему далеко за тридцать, и конец карьеры не за горами. Харрисон пропадал на поле – так, словно его и не было. Маккартни же выглядел как восставший мертвец – который не только поднялся, но и осознал, что за неприятность с ним приключилась. Меня – болезненного коротышку с огромным носом, никто не принимал всерьёз. Особенно рядом с такими гигантами, как Томми «Железо» Смит или только что приобретённый Шенксом Эмлин Хьюз.
- Клубу нужна новая кровь, - говорил Билл. – Ваша, похоже, скисла. Или вы всерьёз решили, что кровь в ваших жилах стала голубой?
- А кость – белой? – пошутил Джон.
Биллу шутка не понравилась.
- В тебе всё должно быть красным: футболка, трусы, гетры, кровь, кости… Даже дерьмо из тебя должно выходить исключительно красное! Потому что ты – в «Ливерпуле»!
- Я сам – Ливерпуль, босс.
- Так докажи это сорока тысячам, что приходят на тебя посмотреть! А пока я вижу толстого Элвиса с кровью голубее, чем вода, и скелетом из слоновой кости! Ты – чёртов бивень, Леннон. Ни черта ты не Ливерпуль! Ты… Ты – Долговязый Джон Сильвер! Сильвер, понял?!
Это было как в Гамбурге.
Как в «Санкт-Паули».
Мы были весёлой пиратской шайкой, вокруг творилась чертовщина – и умер Стюарт.
А Ливерпуля звали Долговязым Джоном Сильвером. Сильвер – понимаете? Серебряный. Второй...
Брюс
Брюс
Этот чёртов Кубок – мы выиграли его.
Снова.
Пережили всё. Неожиданную обиду Дика. Проявившуюся самостоятельность Джорджа. Даже то, что нельзя было и представить – «развод» Джона и Джима. Когда у каждого была своя банда – но ни одна из них не была во всём красном.
Моё увлечение кино и возвращение к Джит Кун До. Я всерьёз думал, что покидаю Мелвуд, Энфилд, Ливерпуль. Думал, что навсегда.
Но – всё это пережил Шенкли. А Билл переживал это как никто другой – так, что мог и не пережить.
Не знаю, по совету ли одержимого цифрами Джона или в силу собственной одержимости – но Шенкс позволил «Манчестеру» Басби «замкнуть» то самое число в 1967. Давно уже не «малыши», «красные дьяволы» в седьмой раз стали чемпионами Англии, составив компанию нам и «Арсеналу». А следом, буквально тут же – первыми из англичан – стали чемпионами чемпионов.
Я, как один из людей, отвечавших за физподготовку парней, присутствовал в Бутруме во время разговора Билла и Боба.
- Они стали чемпионами, Билл! – возмущался Пейсли. – Они взяли Кубок чемпионов! Что дальше? Когда, наконец, сработает сраная нумерология твоего обленившегося очкарика? Что ещё «Манчестер» выиграет теперь?
- Теперь – всё, - спокойно ответил Шенкли. И обернулся ко мне. – Я ведь прав, Ли?
- Теперь – всё, - согласился я. – Они надорвались.
«Манки» и впрямь словно надорвались. Они не только не выигрывали больше чемпионств. Они даже нас, тоже забывших на время о титуле, больше не могли обойти в турнирной таблице. Всегда – ниже. В своём собственном аду. Под "Ливерпулем". Ниже. Сзади.
- Пусть так – они надорвались, - тяжело вздохнув, кивнул Боб. Он говорил очень медленно – и это был тот редкий случай, когда чудовищный скаузерский акцент не мешал разобрать его слова. – А что стало с нами? Мы тоже – надорвались?
- Что стало с Христом, когда он дал себя поцеловать? – вопросом на вопрос ответил Билл.
Боб недовольно сплюнул. У Билла были его планеты – и Марс. У Джона – цифры и идея собственной христанутости. Похоже, это оказалось заразно. Тренер и игрок сполна и от души наглотались идей друг от друга.
- Его убили, Билл. Прибили к перекладине и…
- Даже я читал эту книжку, Боб, - остановил товарища Шенкс. – Даже я знаю, что тот парень – так и не умер. Просто сделал вид. Сошёл в Ад – чтобы вознестись. Его не просто прибили к перекладине. Его подняли – как флаг. Теперь он – на каждом материке, в каждой стране. Мусульмане признают его за своего. Буддистам – пофиг, они не против. Остальных никто не спрашивал. И вот этот парень стал – везде. Здесь, там – повсюду он!
- Я не мусульманин и не буддист, Билл. Я – англичанин. Я – в Ливерпуле! И я, чёрт подери, уже пять лет не выигрывал ни одной чашки! Может, пора уже очкарику вознестись из своего Ада? Если нас подняли как флаг – не пора ли вытащить флагшток из задницы? Где сейчас твой Леннон?
- Представь себе, он в Нью-Йорке.
- Где Маккартни?
- В этой банде головорезов из Лидса.
- Где Харрисон?
- В материальном мире, представляешь, Боб! Я недавно видел его – он где-то здесь. Просто нас подвинули с небес – и мы все оказались в материальном мире. Но всё проходит – и это пройдёт, Боб.
- Это я в материальном мире живу, Билл. Я не витаю в облаках. Я работаю в твоём штабе – и мне плевать на планеты и звёзды. Я – в «Ливерпуле». Мне нужны победы. Что для этого нужно?
- Собрать их снова, - подал я голос.
- Кого?!
- Эту разбежавшуюся банду: Джона, Джима, Джорджа и Дика. Они сделали это один раз – сделают снова. Вернут нам титул, Кубок…
- Это всё фантазии, Ли-Энфилд! Игры ума!
- Нет, он прав, Боб, - вступился за меня Шенкли. – Надо их вернуть – и вернётся то чудо, что пришло с ними. А потом – я оставлю тебе непобедимую команду, с которой ты покоришь мир.
- Я всего лишь человек, Шенкс.
- Ты и будешь обыгрывать – людей, Боб. Но сначала я и эта банда совершим ещё одно чудо.
Чудес предстояло больше, чем одно.
И первое – собрать их вместе.
- За Ливерпулем в Штаты летишь ты, Брюс, - сказал Билл.
- Нет, - сказал я.
Но так, чтобы Шенкли не услышал.
За Ливерпулем поехала Мэй Пэнг.
И украла его у исчадия моря – всего лишь на выходные.
Этот уик-энд Джона продлился полтора года.
Достаточно, чтобы совершить чудо.
Джон
Джон
Меня зовут Джон Ливерпуль Леннон. Исчадие Моря затянуло меня на самое дно. А выплыть мне помогла эта китайская девчонка, так похожая на Брюса.
- Вы не родственники?
- Я знакома с его сестрой.
Наверное, в Китае это можно считать за близкое родство. Интересно, если я знаком с самим Брюсом – кто я ему? Брат? Отец и сын…
Я судился со Штатами. Со всеми чёртовыми Соединёнными Штатами Америки.
За право проживать в них – Йоко хотела этого. Не знаю, почему. Быть может, потому что у них не было футбола.
У чёртовых янки был соккер.
И я судился за то, чтобы они официально признали футбол футболом. НЕ то трусливое подобие регби, а настоящий футбол.
А они хотели, чтобы футбол оставался соккером, а я – в Англии.
Йоко хотела, чтобы футбол оставался соккером, а мы – в Америке.
А я сам не знал, чего хотел. Просто забавно было нанять самых крутых адвокатов – и пусть они докажут их суду, что футбол – это футбол.
«Народ против Джона Ливерпуля Леннона», - открывали каждое заседание их судьи. А мне слышалось: «Народ против футбола».
И хотелось крикнуть: «Судью на мыло!» Или: «Купи себе очки!» Или даже дать им свои очки - пусть увидят.
Шенкс был прав – судьи знают правила игры, но не понимают её духа.
Также и эти, которые «народ против…». Они знают все законы на свете, или, по крайней мере, делают вид. Но Духа они не понимают.
Какой может быть Дух – у соккера?
- В 1966 годы вы приравняли себя к Иисусу Христу. Это – правда, мистер Леннон? – каждый судья на каждом заседании считал своим долгом задать этот вопрос.
- Нет, ваша честь. Это – не правда.
- Напоминаю, вы клялись на Библии говорить правду, только правду и ничего кроме правды. Поэтому я повторю свой вопрос. Это – правда?
Сдалась им эта чёртова Библия. За годы судебных разбирательств я, кажется, облапал все библии в Штатах. На парочке даже оставил автографы – так, из чистого озорства.
Библии были в бумажных обложках – мягких и твёрдых. Глянцевых и матовых. Мятых и не тронутых. Порой мне казалось, что на уголках страниц мятых библий я ощущаю шулерский «крап». Значит, новые, как колоды карт, они извлекают, пытаясь создать видимость честной игры. Откуда им было знать, что все козыри – у меня. Была одна Библия в деревянной обложке – словно в гробу. И парочка – в кожаных переплётах. Не удивлюсь, если хотя бы на один из них пошла человеческая кожа. Какой-нибудь девственницы-янки с незамутнённым сознанием, искренне полагающей, что футбол называется соккер, а настоящие футболисты бегают в шлемах и этих своих дурацких доспехах, передавая регбийный мяч из рук в руки.
- Вот тут я поймал вас за руку, ваша честь! Почему в футболе, как вы это называете, мяч несут в руках? Это же – фут-бол!
- Потому что всё в руках божьих, мистер Леннон, - пошутил один из них. – Вот вас зовут Ливерпуль – но я не вижу на вас порта, вокзала, ратуши. И стадионов – тоже не вижу!
О чём с ними, такими, можно говорить? Всё у них не как у людей. Их открыл Колумб – а назвали это безобразие Америкой. Потомки испанцев, португальцев, голландцев, англичан – называют себя американцами, а местных – индейцами, забывая считать их людьми. Войну выиграли русские, но эти, скинув на самураев пару атомных бомб, искренне считают себя спасителями человечества.
И вот – футбол.
Всё, оказывается, в руках божьих.
Судью на мыло!
- Мать, у тебя есть знакомые адвокаты? Которые докажут в суде, что красное – именно красное, какого бы цвета оно ни было по мнению народа Соединённых Штатов?
- Нет, я всё больше по людям искусства. Ну, знаешь, они типа музыку сочиняют. Или вроде как картины пишут…
- И ещё, наверное, почти скульптуры лепят? Нет, такие мне не нужны. Надо, чтобы красное было красным, а синее – синим.
- Спроси мою новую секретаршу. Может Пэнг.
- Что – может?
- Её так зовут – Мэй Пэнг.
Почему бы и не Мэй, подумал я.
И она смогла.
Она вытащила меня с самого дна, куда утянуло меня Исчадие Моря. Из всего этого сюра, наполненного вроде как музыкантами, типа художниками, почти скульпторами и совсем как режиссёрами.
Всё в руках божьих?
Я хочу держать тебя за руку, крошка!
Не отпускай меня.
- Возвращайся, Джон, - сказала Мэй.
Она была так похожа на Брюса – вылитый Ли-Энфилд.
Влитый.
Как вода в сосуд…
Всё это игры ума! Не более.
- Что ты сказала?
- Возвращайся.
И я вернулся.
- Привет, босс! Как там планеты?
- Сошлись, Ливерпуль.
И они сошлись.
Джим
Джим
Джон судился со Штатами.
Я судился с Ливерпулем.
- Как тебе спится, Макка? – спрашивал Джон.
Джордж поддерживал его, хотя этого никто не замечал.
Шенкс не спрашивал. И ничего не говорил.
Потому что они «слили» тот сезон. Он и Ливерпуль просрали сезон 1966-67, отдав чемпионство Манчестеру. Помешанные на своих планетах и цифрах, они предали клуб.
Я так думал.
И ушёл в «Лидс». Чтобы воевать с «манками» под началом Дона Реви. Это была моя личная «война алой и белой розы».
Бывшие фанаты закидали мой дом в Ливерпуле букетами белых роз. В каждом было чётное число цветов.
Они похоронили меня.
Какой-то доброхот позвонил на радио, припомнив аварию 9 ноября 1966 года. Придумали, будто меня подменили двойником. Сразу отыскались тысячи свидетелей, участников и членов жюри конкурса моих двойников.
- Разрешите представить – Билли Ширз! – заявил в интервью Джон. И мою фотографию в камеру тычет. – Билли Ширз Юнайтед!
Он присылал мне цветы. Каждый месяц – поздравлял с 9 ноября. «Со второй годовщиной смерти, Билли!» «С тридцатым месяцем смерти, Ширз!»
Сука ты, Ливерпуль. Сам-то вообще из футбола сбежал – в Штаты. Со своей ведьмой из пучин Японского моря.
По утрам мне звонил Шенкс. Не только перед очными матчами. Просто так. По привычке.
- Доброе утро, Ширз! Не разбудил? Пять утра, Билли. Хотя – какой ты Билл? Это я – Билл. А ты – Пол! Пол Лидс Маккартни.
- Вы слили сезон, Билл, - напоминал я.
- Ты тоже играл в том сезоне, Макка.
В том-то и дело. Я тоже играл.
Но 9 ноября я умер.
Джона утянула на дно его ведьма, а я – умер.
- Это – уважительная причина, Билл? – спросил я, имея в виду свою смерть.
- Тебе нужна была причина, Билл? – спросил Шенкли.
Я сбежал в «Лидс».
В банду Дона Реви.
И в 1969 мы выгрызли чемпионство.
Я лично забил второй мяч в ворота «Ливерпуля», когда мы обыграли их на «Эланд Роуд».
А на «Энфилде» Дик чуть не оторвал мне ноги.
Но мы всё равно разгромили их.
0-0.
Я умер в ноябре 1966.
За «Лидс» играл Билли Ширз.
Полицейский.
Никто не любит копов.
Меня ненавидели – для этого было достаточно причин.
- Тебе нужна была причина?
Мне слали букеты.
Белые розы.
Всегда – с чётным количеством цветов.
- Я похоронил Пола, - сказал как-то Джон.
Пол Лидс Маккартни.
R.I.P.
Джон
Джон
- Джон, сколько тебе лет? – поинтересовался Джордж на нашей первой после «развода» тренировке.
Я прикинул – около двадцати пяти. Там месяцы туда-сюда – я давно сбился со счёта. Сейчас я был в идеальной форме, хотя все уверены, что мне за тридцать.
Почти тридцать два.
- Странно, я думал, ты на три года старше меня.
- А сколько тебе, Джордж?
Харрисон поморщился, что-то там слагая-отнимая.
- Ну, где-то… Восемьдесят.
Это уже слишком.
Эти духовные практики, которыми так увлёкся Джордж, очень уж они для меня непостижимы.
- Сильно тебе там в Индии мозг выровняли.
Как никто никогда не замечал присутствия Джорджа в команде, также никто и его отсутствия не заметил. Несколько лет они витал где-то в Гималаях с бигфутами. Вроде бы даже выиграл там всё, что можно, и вот вернулся в материальный мир.
- Ты веришь в переселение душ, Джон?
Даже не знаю. Моя, например, мечется по жилплощади – но не переселяется. Не считать же трипы из завтра в позавчера и обратно в через год переселением.
- А в перемещение тел?
Уже ближе. Тело Джорджа, похоже, так часто переселяется, что он привык обходиться вовсе без него.
- Я во многое верю, Джордж. В марсиан, в себя, в цифры, в парады планет…
- Мне восемьдесят, Джон. Я родился в один год с «Ливерпулем». Я сам – «Ливерпуль». Только в синем…
- Ливерпуль – это я, Джордж. И я – в красном.
- Синее, красное – нет никакой разницы, Ливерпуль. Я родился в 1892, я играл за «Эвертон», за «Престон», за «Блэкпул»… Но всё проходит – и вот я играю за себя, за тебя – за «Ливерпуль». Я – «Ливерпуль», Джон. Я – клуб, за который ты играешь. Ты – тот Ливерпуль, который я…
- Я же и говорю, основательно тебе там в твоих индиях мозг поправили. Я даже начинаю верить в переселение мозгов, Джордж. Души, тела – это всё ерунда, похоже. Может, мне тоже на Эверест подняться? Чтобы так же просветлило?
- Там такое синее небо, Джон... Там бога видно.
Ещё бы – красное-то на синем.
Никто никогда не замечал присутствия Джорджа.
Сейчас я заметил его отсутствие.
- Эй, Джордж!
- Ты веришь в переселение душ, Джон? – спросил кто-то невидимый, нездешний. Нигдешний.
Человек-нигде.
Страна-нигде.
Мир-нигде.
- Переселяйся сюда, Джордж.
- А что – здесь?
- Здесь всё нереально. И на футбольных полях растёт земляника.
В раздевалку заглянул Шенкс.
- С кем ты разговариваешь, Ливерпуль?
- С Джорджем, босс. Харрисон где-то здесь.
- Знал я одного Джорджа Харрисона. Он играл за «Престон Норд Энд» - но ещё до того, как они меня подписали. Ему сейчас, наверное, лет восемьдесят.
- А за «Эвертон»?
- Он начинал на «Гудиссоне», если я не ошибаюсь.
Никто никогда не замечал присутствия Джорджа.
Его отсутствие заметно всем.
- Джордж нужен нам, - сказал Билл.
- Почему? - спросил я.
- Он – тоже Ливерпуль. Ты – Liverpool. Джим – Liverpaul. Брюс – Leeverpool, помимо того, что он ещё и Ли-Энфилд. А Джордж…
«Джордж Харрисон.
Родился 18 июля 1892 года.
Играл за «Эвертон», «Престон Норд Энд», «Блэкпул».
Игр против «Ливерпуля» - 12.
Забил голов в ворота «Ливерпуля» – 1».
8 ноября 1924 года будущий клуб Шенкли-тренера выиграл у будущего клуба Шенкли-игрока 3-1 на «Энфилде».
За Шенкли-игрока забил некий Джордж Харрисон.
Этого никто не заметил.
Кроме Уильяма Шенкли – футболиста, который поиграет за «Престон», тренера, который возглавит «Ливерпуль».
Потому что 1924 – год Величайшего противостояния Земли и Марса.
Для Шенкли это было важно.
Дон Реви
Дон Реви
Билл позвонил мне в пять утра.
- Привет, Дон! Не разбудил?
Обычные его штучки. Меня удивило только, что это произошло не накануне игры.
Сезон ещё даже не начался.
- Я ждал твоего звонка, Билл.
- Не ври, Дон, календарь ещё даже не составлен, а звоню я обычно перед матчем.
- Будешь нахваливать своих парней? – предположил я.
Обычные его штучки. Он начинает рассказывать, какие классные у него в «Ливерпуле» собраны игроки. Расписывает так, что поневоле начинаешь комплексовать и удивляться – как я со своей бандой инвалидов умудрился выиграть хотя бы один матч.
А мы, между прочим, чемпионами стали.
Через сезон после года 777. Года, когда парни из Манчестер завоевали седьмое чемпионство, сравнявшись с "Арсеналом" и "Ливерпулем".
Но Билл меня удивил.
Он завёл разговор о Макке. О Джеймсе Поле Маккартни.
- Он же мёртвый, Дон. Зачем ты вытаскиваешь на поле мощи?
- Я слышал, кое-где мощам поклоняются.
- Этот саркофаг пуст, Дон. Из него украли всё золото вместе с мумией.
- Эта мумия забила вам в нашем чемпионском сезоне.
- И это – всё?
Это было всё. Макка забил «Ливерпулю» - и всё.
Он – труп.
Как футболист он умер. Да и просто как человек – достаточно почитать газеты, послушать радио, посидеть с парнями в пабе. Да каждая домохозяйка в курсе, что Макка умер в 66-м, и сейчас его футболку носит коп.
А копов никто не любит.
- У меня есть средство, которое его оживит, Дон.
- Это мой парень, Билл.
- Он нужен мне, Дон. За вас он больше не забьёт.
- Это ещё почему?
- Он умер, Дон.
Я похоронил Пола Маккартни.
В следующем сезоне Джим Liverpaul Маккартни выиграл чемпионат с «Ливерпулем».
Такое ощущение, будто этот парень работал под прикрытием. Внедрился в нашу банду, втюхав достоверную легенду…
А потом слился. И дал показания.
Ему поменяли имя, внешность, включили в программу защиты свидетелей…
Мои парни пытались его достать на поле. После игры их закатали в гипс. И это мой «Юнайтед» почему-то зовут бандой!
Томми Смит, Эмлин Хьюз, Дик Старки – почему «Ноттингем Форрест» прозвали «дровосеками»? Любой из этой троицы рубил моих тафгаев под корень без топора…
В пять утра меня разбудил телефонный звонок.
- Билл? – предположил я. Больше-то некому. – Ты откуда?
- Из Ада, Дон!
- Ад?
- Это – Энфилд! – крикнул он.
Макка забил нам в чемпионате. Забил в обеих играх Кубка Лиги, откуда «красные» выбили нас в перегировке.
- Он же коп, Билл, - сказал я при встрече на "Энфилде". – Никто не любит копов.
- Это – Макка, - возразил Шенкс. – А вот там – Коп, - он указал на трибуну, где бесновались, празднуя досрочное чемпионство тридцать тысяч «копитес». – Скажи им, что кому-то не нравится Коп.
Макка прошёл мимо.
Как живой.
Как проходил по бровке мимо моих защитников.
Чёртов коп!
ACAB!
Джон
Джон
Мы взяли Кубок УЕФА.
Наш первый еврокубок.
Единственный еврокубок Шенкса.
В финале нам достались немцы - им досталось. Мы раскатали их на «Энфилде» и на ответный матч съездили как на экскурсию, позволив Йюппу Хайнкессу отыграть два мяча – добавить воды в наш кубок. После 6-0 в Ливерпуле эти их потуги были забавны – не более.
«Могучий Мышонок» Кевин Киган, сделавший, как и я, дубль в первой встрече, после игры поменялся футболками не с кем-то из немцев – со мной.
- Ливерпуль, я поражаюсь, - сказал Кевин. – Тебе тридцать три – тебя давно уже пора растянуть как флаг над Копом, а ты бегаешь как молодой.
- Свою старость я уже пережил.
- А что помогло?
- Тренировки Ли-Энфилда. И одна молоденькая китаянка.
Мы стали чемпионами и взяли еврочашку.
А потом умер Брюс.
Врачи, проводившие вскрытие, качали головами, разводили руками, цокали языками и поджимали губы.
В тридцать три у Брюса был организм восемнадцатилетнего.
Билл, гордившийся своей физической подготовкой, как-то при мне сказал Эмлину Хьюзу, что когда сыграет в ящик, будет в лучшей спортивной форме, чем любой другой мертвец.
Ли мог бы с этим поспорить.
Ли выиграл бы этот спор 20 июля 1973.
- Отчего он умер, док?
Пожимает плечами – потому что «этот парень совершенно здоров – только мёртв».
Неужели, Ли-Энфилд был – как я?
Хотя – вряд ли. Он всегда был способен положить на лопатки любого бойца. И даже выдержать рукопожатие Шенкса. И в 24, и в 33. Так что, если трипы, подобные моим, и беспокоили малыша Ли-Энфилда, то свой тридцать второй год он, должно быть, пережил в младенчестве.
Он – как я?
- Сейчас мы популярнее Христа, Билл?
- Мы – чемпионы, Джон. У нас есть еврокубок. И ещё… разное…
Это я – Иисус футбола, чёртов Ли-Энфилд! Так какого чёрта наши грехи искупил ты? Почему ты – умер?
- Он хотел снять фильм, Джон, - сказала Мэй.
Я сделаю всё, чтобы этот фильм появился. Только где я возьму Брюса?
- Я знаю одного парня…
Когда он пришёл на встречу, я реально струхнул. Потому что это был вылитый Брюс! Как две капли воды. Может, он – как Макка? Бессмертный?
- Моя фамилия Li, - улыбнулся этот коротышка. – Брюс Ли.
Я сделал всё, чтобы этот фильм появился. Там было много чего – Ли-Энфилд оставил пачку готовых сценариев.
Драка с огромным негром.
Прыжок навстречу пулям.
Головокружительные кульбиты и удары, за которыми не в состоянии уследить ни человеческий глаз, ни кинокамера.
А ещё – бой в зеркальной комнате.
Там в каждом зеркале был Брюс. И больше никого. Страшный бой.
- Ну, ты и гуй, Ли.
- Какой есть, - пожимает он плечами.
Джордж мне объяснил – гуй у китайцев это дух умершего. А ещё – злой дух, но это уже ерунда.
Брюс как-то сказал, что умер до рождения.
Теперь он ещё и родился после смерти.
Пусть только в кино.
Ну и гуй с ним.
Машина времени
Машина времени
Алекс Мардас изобрёл машину времени.
И открыл время, сквозь которое нельзя пройти.
- Прошлое? – спросил Брюс.
- Будущее? – предположил Джон.
- Настоящее, - понял Билл. – В настоящее нельзя попасть. Как ни целься.
- Джордж! – воскликнул Джим. – Я понял, почему его никто не замечает. Он – в настоящем, когда все уже в будущем или ещё нет. В настоящее никто не может попасть. А Джордж – он всегда там.
- Я только что говорил с ним, - возразил Дик.
- В том-то и дело, - сказал Мэджик Алекс. – Мы все помним, как видели Джорджа, говорили с ним…
- Я ему пас отдал, - вставил забредший на огонёк Томми Смит. Было в «Железном» что-то, объединявшее его с «золотым запасом» Шенкли. Что-то, чего не было у Святого, Хьюза, Каллахана, Лоуренна, даже у Мышонка.
- Вот именно, - согласился Мэджик. – Мы все помним о Джордже. Но никогда не видим его – только помним, как видели. Он – в настоящем. Мы – уже-ещё нет. Возможно, он и сейчас среди нас.
- А где ж мне ещё быть, - сказал Джордж.
Все слышали это. Все помнят, откуда он это сказал – только никто его не видит. Только помнят.
- То есть Джордж – не невидимка! – обрадовался Дик. – Просто его никто не видит!
Алекс согласился. Все его изобретения работали по схожему принципу. Просто этого никто не замечал.
И вот теперь Мардас заявил, что изобрёл машину времени.
- Куда отправимся? – спросил Джон.
- Когда? – уточнил Джим.
- Зачем? – пожал плечами Джордж. Хотя ему-то, из его вечного настоящего вроде бы больше других должно быть надо. Просто чтобы выбраться.
- Как? – поинтересовался Брюс. Ли-Энфилд мог обогнать время на долю секунды – в бою или на футбольном поле. Возможность обогнать время на больше интересовала его чисто практически. Какие мышцы прокачать, какие движения отработать.
- И кто отправится, - добавил Шенкс. – Вот что надо решить.
Брюс способен поспорить со временем скоростью.
У Джорджа есть его настоящее.
Для Джона беспорядочные трипы в течение жизни – давно уже обычное дело.
Джим – бессмертный.
- Не говори ерунды, босс! – возмутился Маккартни.
- Я сам такой же, - сказал Шенкли. – Мы с тобой чёртовы шотландцы, Джим!
- Я сам вытаскивал тебя из обломков, - напомнил Джон.
- Остаётся Дик, - подвёл итог Алекс.
- Что-то я нездоров, босс, - грустно посмотрел на Билла Старки. – У меня что-то с носом.
- Это лицо, Дик, - подсказал Джон.
- Нет, это глубже, - возразил Ричард.
Что-то звякнуло.
Реально, железный такой звук.
- Что вы на меня так смотрите? – возмутился Томми Смит. – Я вообще случайно зашёл!
«Железо Энфилда».
Кого ещё отправлять в прошлое?
Железного человека.
Джон
Джон
У Билла был Марс.
Целая красная планета.
Планета, на которой существовало только два великих клуба – «Ливерпуль» и дубль «Ливерпуля».
- Такого триумфа красных не видел даже Мао!
Тут он был прав – наличие в команде Брюса привлекало китайцев надёжнее, чем если бы за нас играл сам Председатель и Великий Кормчий.
Шенкли был как марсианин.
Для него футбол был – как путешествие в другой мир. А стадионы – порталы в иные миры. В любые. Даже в мир иной. Ну, это если вылетаешь в дивизион ниже.
В этом своём мире Билл был богом.
На него молились. Его боготворили. Носили на руках. Прикажи – до самого Марса бы донесли.
Он был богом этого мира.
Я – пророком.
Популярнее Христа.
В 1974 бог устал.
Нет, не так – Билл просто решил, что сделал всё, что мог. Отправил «чертей» в ад второго дивизиона. И выиграл свой Кубок, одолев в финале «сорок» из Ньюкасла.
- Почему «Ньюкасл», Билл?
- Великое противостояние, Джон. Земли и Марса. В тот год возникли два клуба – «Ливерпуль» и «Ньюкасл».
- Они тоже – марсиане?
- Почему – тоже? – удивился Шенкс. – Только они. А мы – «красные». И красная планета – теперь наша.
У Билла был Марс.
Теперь он у него был.
Бог добыл себе планету – красную.
Теперь их стало две.
Разгромив «сорок» в финале, Билл поблагодарил трибуны. Тех парней, для которых мы играли. Для которых выигрывали.
- Эта планета теперь красная, парни. Эта планета теперь наша!
Весь мир – у ног.
Черти – в аду. Сороки – на ветках.
И мы – на вершине.
- Что дальше, босс?
- Пора спускаться на землю, - сказал Билл. – Жить среди людей. Как люди. И побеждать – людей.
Людей – людьми.
- Привет, парни, - пробубнил Боб Пейсли, наш «доктор Роберт». – Теперь я ваш главный тренер.
- Что будем делать, босс?
- Играть в футбол. Просто – играть в футбол.
Просто.
Боб даже не был шотландцем, как Билл или Мэтт. Боб был англичанином.
В тот год, когда Шенкли перестал тренировать, тренировать начал кое-кто другой.
Шотландец.
Пока – в Шотландии.
Чёртовому скотту шёл тридцать третий год.
Его звали Чепмен.
Александр Чепмен Фергюсон.
Через несколько лет он придёт, чтобы скинуть «Ливерпуль» с их грёбаного насеста. А Ливерпуля – с его перекладины.
Джеймс
Джеймс
В 1977 умер Элвис.
А мы выиграли Кубок Чемпионов.
«Как мы победили Короля» - так назвал свой очередной рассказ Джон. Для него это было особенно актуально – только за год до этого, когда мы выиграли свой второй Кубок УЕФА и очередное чемпионство, Леннон одолел в суде народ Соединённых Штатов Америки.
Судья был вынужден обязать простых американцев называть футбол футболом. И непростых американцев – тоже. А то, что они звали «американским футболом», официально переименовали в соккер.
А самому Ливерпулю присвоили статус постоянного резидента в Соединённых Штатах.
Ку-клукс-клановцы вольны были и дальше слать ему конверты с апельсиновыми зёрнышками – но теперь никакой Гувер не мог выставить Красного Джона из Штатов. Позднее, много лет спустя, американцы снимут неплохой сериал, главного злодея в котором назовут именно так – Красный Джон. Но это будет сильно потом.
А пока – умер Король.
Мы стали чемпионами и выиграли Кубок европейских чемпионов.
Джон сначала хотел назвать свой рассказ «Как мы победили рок-н-ролл». Но потом из каждого радиоприёмника зазвучала эта песня...
«We are champions».
В общем, мы победили Короля.
А Королева… Она всегда была к нам благосклонна.
А эти четверо – я слушал их песни и завидовал. Тем, чем стали они, могли бы стать мы. Если бы Джон не разбил гитару об голову Шоттона. Тогда и я бы, наверное, не бросил музыку. Да и Джордж. Дик – тому вообще по барабану.
- Мы – чемпионы, мой друг! – вопили мы, раскатывая в клубном автобусе по улицам Ливерпуля и распивая из Кубка европейских чемпионов сначала шампанское, потом – тёмное, потом что-то ещё…
- Когда Боб решит, что я ничем больше не могу помочь «Ливерпулю», - рассуждал «Железный» Томми, - открою бар. И назову – «Кузница»! Буду там кадры ковать!
- Для фильма? – спросил Дик. – Его периодически приглашали сниматься в кино. Фильмы были не то чтобы совсем шедевры, но самому Ричарду нравилось – и гуй с ним. Про кадры он знал, что они есть и их 24 в секунду. Это мы все знали – спасибо Ли-Энфилду.
- Нет, - засмеялся Смит. – Кадры для «Ливерпуля»! Кузницу кадров открою!
В 1977 умер Элвис. Президентов у них в Америке было, как грязи, а вот Король – один. И тот умер.
Джон выиграл суд у Штатов.
А «Queen» записали в честь нашей победы в Кубке чемпионов «We are champions».
Мы – «Ливерпуль».
Лучшая команда в мире.
И пусть кто-нибудь попробует поспорить.
- Знаешь, Макка, - сказал как-то Джон. На проигрывателе крутился диск с «Новостями мира» - мы слушали этот винил, наверное, в тысячный раз. – Я тут провозился с американцами…
- Ты же победил, вроде?
- Я сам удивляюсь, Макка. Потому что не понимаю, как.
- И что?
- Боюсь, однажды нас засудят.
- Мы просто забьём больше, Ливерпуль.
Я не беспокоился. Мы – чемпионы мира. И пусть кто-нибудь…
Джон знал, о чём говорит. Он сам судился много лет.
Он – выиграл.
А нас – засудят.
Джон
Джон
Меня зовут Джон Ливерпуль Леннон.
Я родился в 1940 году. В Ливерпуле. В очках.
И убил себя в 1980.
И вот сейчас сижу на трибуне Ататюрк-Арены в Стамбуле – и наблюдаю чудо.
Сегодня 25 мая 2005 года.
Меня нет уже 25 лет.
Но сейчас я здесь – эту игру я не мог пропустить.
В этом году Макке исполнится 63. Когда-то Джим сказал, что когда ему исполнится 64, Кубок чемпионов навсегда поселится на «Энфилде».
Мы с ним выиграли этот чёртов Кубок дважды – в 1977 и в 1978.
Потом парни выиграли его ещё два раза, но уже без меня.
В 1984 году в Риме за нас болел сам Папа Римский. Мы играли в Риме, против римской «Ромы», а Папа Римский болел за нас.
Наш второй римский финал. В первом мы завоевали свой первый Кубок чемпионов. Во втором – четвёртый.
- Когда там тебе будет шестьдесят четыре, Макка?
И вот я двадцать пять лет, как мёртв.
И «Ливерпуль», которому я посвятил свою жизнь, выходит на второй тайм, проигрывая «россонери» 0-3.
Ататюрк-Арена.
Стамбул.
Добро пожаловать в Ад!
Да, я прекрасно знаю, что этот «лозунг» встречает гостей на домашней арене «Галатасарая» - «Али Сами Ен».
Но то их личный ад – уютный, домашний.
Ататюрк – Ад с большой буквы.
Для больших парней.
Таких, как ребята Рафы.
Добро пожаловать в Ад, парни!
Здесь – один из самых достойных его «филиалов».
Но мы давно уже популярнее Христа.
Вы – популярнее.
Он умел творить чудеса.
Вы тем более сможете.
Прямо передо мной сидит парень, которого в Ливерпуле прозвали Богом.
Наверное, не зря.
Мне ли не понимать это.
Он сделал что-то.
Я чувствую.
Я знаю.
И вот – парни выходят на второй тайм.
Так ходят по воде.
Так восходят на Голгофу.
Так нисходят во Ад.
И я понимаю – сейчас творится чудо.
Этот парень на трибуне рядом со мной что-то сделал, что-то отдал, какую-то очень важную часть себя – а всё остальное сделали ребята на поле.
Чудо.
В следующем году Макке исполнится 64 – и Кубок чемпионов навсегда поселится на «Энфилде».
Это – «Энфилд»!
Это – «Энфилд»…
«Энфилд»?
Я понял, что сотворил этот парень, которого зовут Богом.
В ад турецкого стадиона он обрушил небо.
Ну, какое же небо? – спросите вы.
Вы не узнали?
Это – «Энфилд».
Я был на трибунах.
Это ни с чем не спутаешь.
Джон
Джон
Меня зовут Джон Уинстон Леннон.
Я родился бы 9 октября 1940 года в Ливерпуле и в очках. Но там падали бомбы. Поэтому я родился в Техасе. Через пятнадцать лет. В мае.
Конец сезона.
Чёртов «Ливерпуль» барахтался во втором дивизионе, без надежд и перспектив.
Чтобы только не попасть под бомбардировку, я родился в Техасе. Мне не грозили фашисты – максимум, инопланетяне из Розуэлла. Бомбы никак не могли упасть мне на голову – разве что НЛО. Или – кара божья.
Но – обошлось.
Меня зовут Джон Уинстон Леннон.
Я родился в 1955 году, в Техасе, в очках.
В семье сержанта ВВС США.
Меня зачинали и рожали под песни Элвиса.
Я никак не мог связаться с футболом – разве только по вине тех же самых инопланетян, которых кромсали в ангаре Зоны 51 наши доблестные учёные.
Да что там говорить! Чёртов футбол здесь даже называли пренебрежительно – соккер.
Но чёртов Билл Шенкли привёз свою команду в Штаты. Предсезонные сборы, выставочные матчи, реклама, поиск и привлечение новых болельщиков, а может, и игроков…
И я увидел себя.
Джона Уинстона Леннона.
В «Ливерпуле».
В очках.
- Эй, Марк! Что с тобой?
- Я не Марк. Я – Джон.
Сколько мне было? Лет шесть-семь?
Я вспомнил, кто я, где и когда родился.
В 1940. В Ливерпуле. В очках…
И я играл в чёртов соккер.
Не в бейсбол, не в американский футбол, не в хоккей и даже не в баскетбол. Я даже рок-н-ролл не играл.
Я. Играю. В соккер.
Такое чувство, что НЛО обрушился мне на голову.
Или же кара небесная.
Я противился, как мог.
Мои фанаты в Англии распевали YNWA, а в Штатах я вступил в YMCA. Для всех – ассоциация молодых христиан. Для меня – «You may come alone».
Ты можешь прийти один.
Я – могу. Не один из одиннадцати.
Просто – один.
Я – Джон Леннон.
Я должен быть один.
Кстати, в калифорнийском филиале YMCA до сих пор ходят легенды о тренере «Ливерпуля» по физподготовке. Тогда он был просто ещё одним жёлтым, открывающим свои залы кунг-фу, его ещё не заманил в Англию Шенкли, его ещё не прозвали Ли-Энфилдом.
Он учил белых американцев кунг-фу.
Какой-то япошка вызвал его на поединок.
Они дрались в зале местного филиала Ассоциации.
Бой длился 11 секунд.
Китаец победил – и Шенкли увёз его в Англию.
Я видел этот бой.
Я – Джон Леннон.
Китаец дрался как баба.
Ненавижу женщин – они не любят меня.
Йоко
Йоко
Какое-то время я не могла выбрать между ними.
Они ровесники – оба родились в 1940, и в каждом было нечто, что помогает мужчине изменить мир. То, что было в македонском царе Александре, еврейском пророке Иисусе, в Бодхидхарме.
То же было в Джоне и в Брюсе.
Если бы они занялись разными вещами, реализовали себя в разных сферах – мир был бы покорён дважды. Разделённый на двоих мир. Джон мог бы стать музыкантом или писателем. Брюс – бойцом или актёром. И оба покорили бы мир – свой.
Но вышло так, что обоих их затянуло в футбол.
Мистер Уильям Шенкли из Шотландии увлёк Джона. Потом – заманил в свои сети Брюса.
И вот – футбол стал не просто популярен.
Он стал религией. Философией. Не вопросом жизни и смерти – ответом.
Не рок-н-ролл.
Не кунг-фу.
Рок-н-болл.
Кунг-футбол.
Возможно, я выбрала не того.
В конце концов, в тридцать три умер не Джон. Наверное, это о чём-то говорит. Европейцам с их еврейским христианством.
Но я – японка.
Парень на кресте – не по мне.
На самом деле, сначала я познакомилась с Джимом Маккартни – очаровательный мальчик, в голове которого играет божественная музыка, в то время как сам он играет в футбол. Милый мальчик с вечно удивлённым выражением лица, не меняющийся с годами.
После смерти Брюса, а потом и Джона я всерьёз задумывалась о том, чтобы затянуть в свою постель Джима. Но он старательно избегал меня – с самой первой встречи, когда «перевёл стрелки» на приятеля – «знаете, такой в очках». И, уступив меня Джону, поспешил прикрыться Линдой. Своей Белой Королевой, своей Спящей Красавицей.
Наверное, имя Линда проклято – для меня. Какой-то злой гений. Джону нагадали опасность со стороны человека с именем Чепмен. Мне не везло с Линдами.
Потому что была ещё одна Линда. Шведская стенка Брюса.
Две белых королевы на одной доске – перебор.
Даже для меня.
Короче, мне достался Джон.
Джон Ливерпуль Леннон.
Каких-то семь лет разницы в возрасте.
Если бы у Джона была не Синтия, а тоже какая-нибудь Линда… Да хоть бы даже и та же Линда Эпштейн – спящая красавица, говорят, была одной из самых активных группиз. Переспать с каждым из «Энималз», «Роллинг Стоунз» или футбольного клуба «Ливерпуль» было для неё не сложнее, чем сфотографировать.
Это могло бы стать проблемой для меня.
Я сделала всё, чтобы Джон её ненавидел.
Так, на всякий случай.
Всё золото мира
Всё золото мира
В 1973 году в мировом масштабе был отменён «золотой стандарт». Никто больше не обеспечивал свои деньги золотом.
Потому что стало очевидно – скоро мы выиграем всё золото мира.
Обеспечьте-ка нас деньгами, ребята!
Или мы выпустим собственные.
И будем расплачиваться золотыми медалями и кубками. Серебро? Это вам на сдачу!
Но, с подачи чёртовых янки с их соккером, "золотой стандарт" отменили.
Деньги стали просто бумагой.
Футбол грозил стать просто футболом.
Но мы точно знали, что всё золото мира отныне - наше!
Спасибо за чтение
Вернуться к книге