Рогора. Ярость обреченных

Пролог

В просторном торхском шатре, освещенном мерцающим пламенем доброго десятка факелов, буквально яблоку негде упасть. Там, где с удобством могло расположиться едва ли два десятка человек, набилось с полсотни — и вязкая, липкая духота плотным коконом обвила присутствующих. Но едва ли кто из них обращает на это внимание, ибо в воздухе повисло столь жуткое напряжение, что, кажется, оно стало осязаемо. Только протяни руку — и сразу заденешь, словно до упора натянутую тетиву. Вопрос лишь в том, в кого полетит спущенная с нее стрела взаимной ненависти...

— Доказательства! Чем докажете свои слова?!

Визгливые, злобные выкрики лехских шляхтичей перебил сколь спокойный, столь же и холодный голос высокого, немолодого блондина с испещренным мелкими шрамами лицом и тяжелым взглядом льдистых голубых глаз, разом оборвавший повисший в шатре раздраженный гомон:

— Не будем превращать военный совет в базарную склоку, паны. Мы не на обсуждениях сейма, и перехваченные нами степняки-торхи косвенно подтвердили слова наших... вероятных союзников. Кочевники бегут от большой армии, наступающей с юга. И все же, согласитесь... пан Аджей: внезапное вступление в наше противостояние третьей стороны как нельзя более своевременно. Для вас.

Еще довольно молодой мужчина с вызовом встретил давящий взгляд герцога, вперив в него не менее тяжелый взгляд серо-зеленых, чуть навыкате глаз.

— Хочешь проверить правдивость моих слов, Бергарский? Так отправь в степь своих дозорных! А еще лучше — продолжи осаду! Я с удовольствием посмотрю, как горстку лехских псов разметает по округе армия султаната1*!

Дерзкий ответ Аджея Руга, с недавних пор принявшего имя рода Корг, заставил половину присутствующих схватиться за сабли и угрожающе зароптать.

— Довольно, Аджей! Если ени чиры2 и истребят воинов Республики, то, поверь, ни тебе, ни твоим людям за стенами Барса не отсидеться. По отдельности — и нас, и вас — ждет только бесславная смерть. И мы собрались здесь, — мужчина с усталым, мужественным лицом и ранней сединой на висках возвысил сильный, чистый голос, — не бросаться взаимными оскорблениями и угрозами, а решать, что делать дальше! С пониманием того, что друг без друга мы, все здесь присутствующие, погибнем в ближайшую седмицу!

— Видимо, великий князь забыл, — взявший слово шляхтич в роскошной накидке из шкуры пардуса, язвительно выделил титул собеседника интонацией, — что Рогора подняла бунт и отказалась признать королевскую власть? Так почему же мы должны искать драки с султанатом? Нет, мы уйдем, а вы тут... кхм...

Вельможный пан оборвал свою речь прежде, чем с яростью стиснувший зубы Аджей разразился бы гневной отповедью. Его предупредил герцог, чьи горящие бешенством глаза заставили шляхтича подавиться остатками фразы:

— Если вы забыли, пан Заруба, великий князь Торог Корг принес присягу королю Якубу, и нынче эта земля, — Бергарский бросил выразительный взгляд под ноги шляхтичу, — является такой же частью Республики, как и ваше поместье. Осталось лишь уточнить, — еще один красноречивый взгляд, брошенный теперь на Аджея Корга, — все ли присутствующие согласны с подобной трактовкой? Да, и к слову: я отправил разведчиков в степь, как только получил информацию от торхов. Но, пока они не вернулись, я не могу позволить себе поверить на слово вам, да и беглецам-степнякам.

Лидер мятежников с презрительной ухмылкой откинулся на спинку стула:

— Признать себя вассалом Якуба?! С чего бы вдруг? Вы напали на наши земли, вероломно захватили Волчьи Врата, перебив спящий гарнизон, вы привели на наши земли бесчинствующих торхов и наемников фрязей, вы обманом захватили нашего короля — моего названого отца и тестя, а теперь требуете признать вашу власть?! И ради чего?! Чтобы сброд трусливых шакалов под вашим началом, господин герцог, разбежался при первой же атаке ени чиры и сипахов3? Оставив нас погибать в гордом одиночестве?! Да не бывать этому!!!

— Довольно!!! — яростно взревел Торог, оборвав и обличительную речь зятя, и зарождающиеся вопли возмущения лехов. А лицо великого князя исказила такая жуткая ненависть, что даже Бергарский счел за лучшее промолчать — хотя ему было что ответить Аджею.

— Довольно, — уже более спокойно промолвил Торог. — Ты, мой названый брат, забыл, что тебе требуется признать мою власть. Законную по праву рождения и наследования! Да, отец официально признал тебя наследником — но не единственным, а лишь вторым, в очереди за мной! Так подчинись!

Вперив в зятя гневный взгляд, Торог продолжил:

— Сейчас ты видишь перед собой врага — но не хочешь понимать, что без помощи гетмана юга твои шансы ничтожны. Да их просто нет! Ты обвиняешь присутствующих здесь панов в трусости, но не понимаешь, что у них, — князь вновь возвысил голос, чуть обернувшись назад, и взмахнул рукой в сторону столпившейся шляхты, — нет выбора! Они будут драться здесь и сейчас, они будут биться из последних сил, не щадя собственной жизни! Если, конечно, не хотят, чтобы султанат завоевал всю Республику. Ведь среди благородных шляхтичей, — лицо Торога исказила чуть презрительная улыбка, — нет необразованных людей. И все они знают о Заурском султанате. Знают, что держава мамлеков ведет жаркие войны по всей границе, знают, что султанат есть хищник, живущий лишь за счет войны! Руги из последних сил сдерживают их натиск на юго-востоке, а гиштанцы сумели остановить их продвижение на юго-западе лишь в горах.

Ранее у султаната не было общей границы ни с Рогорой, ни с Республикой — нас разделяли безводные степи, какое-то время служившие нам защитой. Торхи в этой части Великого ковыля пусть и признавали власть заурцев, но только формально — не платя налогов и по желанию отказываясь служить. Войско султана они могли как беспрепятственно пропустить через свои земли, так и превратить его путь в ад, терзая бесконечными ударами летучих отрядов и засыпав все колодцы и арыки.

И я уверен, что мамлеки ударили именно сейчас неслучайно. Они точно знали, что местные торхи неспособны оказать им сопротивление, потеряв практически всех всадников в Рогоре. Знали, что армия моего отца перестала существовать, измотав при этом и войско Республики, — потому и решились на бросок через степь таким числом. Этот шаг своевременен, логичен и продиктован разумом!

— И все же, — со скучающим видом заметил Бергарский, — прежде чем говорить о неотвратимости столкновения с заурцами, нам нужны более веские доказательства их присутствия, чем слова и... логичность действий мамлеков. Если все это лишь...

— Пленный разведчик-заурец развеет ваши сомнения? — перебил герцога несколько успокоившийся Аджей. — Мои воины перехватили всадника головного дозора мамлеков.

— А чего молчал?!

Выкрик из толпы собравшихся шляхтичей подхватили остальные лехи.

— Потому что любой из вас мог тут же обвинить меня в подлоге, назвав заурца ряженым торхом, владеющим языком. Вы поверите лишь своим разведчикам, вот только дождетесь ли их? В отличие от ваших всадников, мои стражи хорошо знают степь и уже много лет служат в дозорах, потому и сумели уйти от погони, захватив пленного. Боюсь, вы своих людей не дождетесь... А через три дня будете истреблены под стенами крепости.

Да, и к слову о моей выгоде, герцог: вы действительно считаете, что в случае успеха наших переговоров и объединения сил я что-то выигрываю? Мне ведь придется впустить войско недавнего врага в замок, впустить без боя. Или боитесь, что мы опоим ваших людей сонным зельем и вырежем спящих, как поступили лехи у Львиных Врат?

Бергарский поиграл желваками под глухой ропот шляхты, в котором, впрочем, в этот раз улавливалась не только ярость, но и смущение.

— Ведите пленника, — принял решение герцог, после чего повернулся к панам. — Есть кто-то, кто сталкивался с заурцами и разумеет их язык?

Вперед выдвинулся Ясмень, высокий и грузный шляхтич с благородной сединой в волосах:

— Я разумею и уверен, что отличу мамлека от торха.

Аджей коротко кивнул, после чего негромко распорядился, и в шатер ввели молодого смуглого мужчину в потрепанной одежде восточного покроя, испачканной кровью. Лицо его пробороздил явно свежий сабельный рубец.

Пан Ясмень громко спросил его на неизвестном большинству наречии, прозвучавшем довольно резко в повисшей в шатре тишине. Пленник ответил на том же языке, явно более чисто; ответил дерзко, с вызовом, яростно сверкая глазами.

— Говорит, что тень султаната уже пала на эти земли, предрек их необратимое завоевание и обозвал всех присутствующих псами, чья скорая гибель согреет его в лучшем мире. М-да... Уверен, это заурец.

Молчание прервал Торог:

— Мы можем сколь угодно долго не доверять словам моего названого брата, но всего несколько часов назад он всерьез схватился со мной на саблях, доклад же разведчиков шокировал его на моих глазах. Я уверен, Аджей не лжет, а мы впустую теряем время, столь дорогое сейчас, при скором приближении мамлеков! Между тем их войско точно разметает нас по отдельности, да и вместе... шансов практически никаких.

Но если мы не сумеем их хотя бы задержать, не сумеем дать королю время собрать войско, султанат захватит Рогору, а чего доброго — и горный проход. Благо, что Волчьих Врат больше нет, — лицо Торога болезненно исказилось, — а в Львиных стоит лишь слабый гарнизон. Если это случится, султанат получит великолепный, отлично защищенный горами плацдарм для наступления не только на Республику, но и на все срединные земли! Сорок тысяч их воинов, следующих сюда через степь, — лишь передовой отряд, захватят они Рогору, и сюда придет куда больше... И их не сможет остановить вся шляхта Республики вкупе с лучшими кондотьерами фрязей, которых у вас и так нет!

Присутствующие на совете шляхтичи, вмиг поскучнев лицами, начали озадаченно переглядываться: до них наконец дошла истинная опасность вторжения Заурского султаната в Рогору. Один лишь герцог позволил себе тень легкой, одобрительной улыбки.

Торог вновь обернулся к Аджею и рогорцам, держащимся позади него:

— Но для Рогоры такой расклад будет гораздо хуже не только королевской власти, но и вторжения великих торхов Бату! Ибо последние, разорив страну, ушли, обложив наши земли данью. А султанат придет навечно! Наша земля, наш хлеб станет их собственностью, необходимой для кормления армии. И пусть голод истребит хоть половину страны — главное, чтобы зерна хватило их войску!

Все наши женщины станут для них даже не просто добычей с боя, а безликими самками для вынашивания детей. Их детей! Рогорских дев, баб и вдов — всех, кто способен зачать, — будут целенаправленно брать десятки раз, пока они не понесут. И они ведь будут им рожать, пополняя войско мамлеков послушными и свирепыми воинами! А дети их детей никогда и не вспомнят про Рогору, ибо их воспитают верными подданными султаната...

Мужчины, кто не может держать оружие в руках, станут бесправными рабами, прикованными к земле хозяев. А вот кто способен сражаться... тех ждет выбор. Или быстрая смерть под ятаганами4, или вступай в азепы5, коих первыми бросят в бой. Да, пушечное мясо... Или, коль действительно искусен в бою, иди в корпус ени чиры.

В любом случае придется воевать. И пусть враг будет уже знакомый — естественно, вас бросят против Республики, — но сражаться вы будете под чужим знаменем и за чужую цель, а не за собственную свободу. Так что, брат мой, признаешь ли ты мою власть? Или мы отступаем, а ты в одиночку остаешься сдерживаться мамлеков?

Аджей ответил острым, проницательным взглядом. Некоторое время он молчал в абсолютной тишине, и наконец словно нехотя разжал губы:

— Вот мы все говорим, Торог, о помощи армии южного гетмана — но какова она будет? Каков ваш план, в случае если мое войско вольется в ваше?

Неожиданно его поддержал пан Ясмень:

— А действительно как? Если разведка пана Аджея, — кивок в сторону присутствующего на совете Ируга, — не преувеличила численность мамлеков — а мы все знаем, что, когда бежишь, число врагов может и утроится, то каким образом мы их остановим, пусть и объединив силы? Запремся в крепости — и нас просто блокируют, в конечном счете они заставят нас сдаться бесконечными бомбардировками. Да и то если раньше не ослабеем от голода, ведь продовольствия в замке на такую прорву народа надолго не хватит!

Попробуем уйти — но сколько получится отступать? Если мамлеки будут здесь через два дня, их кавалерия нагонит нас еще до того, как мы достигнем неразоренных земель баронства, даже если выступим прямо сейчас. А пятнадцати тысяч всадников будет вполне достаточно, чтобы блокировать нас до подхода ени чиры. Ну а про баталию лоб в лоб я уж и говорить не буду. У них трехкратное численное превосходство — да нас просто сметут!

Аджей заинтересованно посмотрел на него и ответил:

— Наши разведчики не бегут. Они узнают все, что могут, и только после этого отступают. И если Ируг говорит, что в войске султаната не менее пятнадцати тысяч всадников, из которых не менее пяти — тяжелые сипахи, если он говорит, что у них двадцать пять тысяч пехоты при ста орудиях, из них десять — это стрелки ени чиры... Он говорит правду.

— Я безмерно за вас рад, господин Аджей, — вновь раздался в шатре сухой голос Бергарского, — раз вам служат такие умелые разведчики. Что касается вашего вопроса — вашего и пана Ясменя, то скажу следующее: в крепости должен остаться гарнизон. Да, в крепости останется смешанный гарнизон — я соглашаюсь с доводами великого князя и готов объединить силы с рогорцами... Для защиты Барса необходима минимум тысяча бойцов, а лучше полторы — чтобы сумели хотя бы на день задержать мамлеков. Если так, то большая часть объединенного войска спасется, мы отступим к Лецеку и уже там сядем в осаду, запасшись порохом и провизией. Дальше как повезет. Успеет король с гусарами и шляхтой — хорошо. Нет — так пусть хотя бы займет горный проход.

— Очень интересно, — с издевкой сказал Аджей, — а кто же тогда останется в крепости? Не мне ли и моим людям вы предлагаете мученический венец во имя общего блага? А может, сами? Помнится, у вас богатый опыт успешного сидения в осаде!

Глаза Бергарского гневно блеснули, но прежде, чем он что-либо ответил, Торог спокойно произнес:

— Останусь я. Со мной добровольцы с обеих сторон и равным числом, но не менее полутора тысяч.

— Нет!!! — одновременно воскликнули Аджей и Бергарский, однако Торог жестом остановил их возмущение.

— Я все решил. Только мне подчинятся как стражи, да и прочие воины Рогоры, так и шляхетские хоругви. Конечно, мне пригодилась бы помощь авторитетного, благородного пана...

Пан Ясмень, молодцевато выпятив грудь, подался вперед, оставив позади застывшую в нерешительности шляхту:

— Князь, для меня будет честью вместе с вами принять первый удар врага.

Торог одобрительно кивнул, после чего развернулся к Аджею, собравшемуся было что-то возмущенно воскликнуть:

— Брат, это мой долг перед отцом. Перед его памятью...

В последних словах князя прозвучало столько боли, что проняло всех находящихся в шатре. Зять великого князя сдержался и лишь коротко кивнул, однако его лицо посерело так, будто молодой мужчина разом постарел лет на пять. Возможно, потому, что именно в этот миг груз ответственности за судьбу Рогоры окончательно лег на его плечи.

— Эдрик, ты сам понимаешь, что другой на моем месте не справится. Я знаю Барс как свои пять пальцев, я его строил. Я знаю людей, кто встанет на его защиту, из числа воинов Рогоры. Я имею опыт защиты крепостей и уверен, что продержусь не один день. И даже не два. Именно это время вам сейчас просто жизненно необходимо. И я его дам.

Герцог Бергарский, задумчиво выслушав Торога, коротко кивнул.

— Но, Эдрик... Вспомни наш разговор этим утром... Моя семья должна уцелеть. Ты меня слышишь?

И вновь утвердительный кивок.

— Слово чести, Торог. Я сделаю для них все возможное.

— Быть по сему.

Глоссарий.

1. Здесь и далее выдержки из географического сборника путешественника и писателя Конрада Мазовского:

«Заурский султанат (султанат, держава мамлеков) — империя Востока, за последние сто лет включившая в себя практически все уцелевшие осколки Халифата и ставшая едва ли не самым грозным хищником в истории. Даже ее знаменитый предшественник, Халифат Сулемидов, не покорял своих восточных и западных соседей столь скоро и безжалостно.

Началось все с восстания в акыджаке Заура, когда суровые сипахи-мамлеки решились скинуть власть Сулемидов, забывших о прошлой воинской доблести и справедливом правлении. Последний эмир из некогда знаменитого рода великих халифов, Хуссейн аль-Сулемид, настолько замучил своих подданных неподъемными поборами, в итоге спускаемыми на невероятную роскошь столичных дворцов и гаремов (говорят, ложе каждой наложницы эмир выстилал лишь соболиными мехами, немыслимо дорогими на Востоке, а его личные покои были целиком из золота), что мамлеки нарушили вековые клятвы верности и вырезали в пограничном акыджаке верные Хуссейну гарнизоны. Однако понимая, что эмир не простит предательства и в конце концов сумеет собрать войско для подавления мятежа, они вторглись во внутренние провинции, собирая под свои знамена всех недовольных. Вскоре за мамлеками уже следовала значительная армия искусных воинов, в то время как от последнего Сулемида отворачивались недавние льстецы и придворные лизоблюды, спасая свои шкуры от неотвратимого возмездия. И в 31 г. от провозглашения Республики последний эмир из древнего рода великих халифов был предан жуткой казни — заживо сожжен в медном быке. А мамлеки выбрали из своей среды нового правителя, Анвара Багради, провозгласившего себя султаном и заодно — настоящим приемником халифов. В его распоряжении уже было сильное боеспособной войско, и он повел его за собой, вторгаясь в сопредельные земли. Мамлеки были весьма доблестны в бою, мужественны в поражении и вскоре прославились своим воинским умением. К концу правления Анвара подвластные ему земли простирались далеко на восток и были официально именованы Заурским султанатом».

2. Ени чиры, «новая пехота» (заурск.) — войсковое соединение в армии султаната, целиком состоящее из стрелков. Вооружены длинноствольными кремневыми, реже фитильными огнестрелами, называемыми тюфенги, а также клинковым оружием, в основном саблями или ятаганами (нередко в паре).

3. Сипахи — тяжелая кавалерия, сформированная из знати султаната, мамлеков. Защитой всадникам и скакунам служит доспех из кольчужных рубах с прикрепленными к ним стальными пластинами, а также конические, остроконечные шлемы и круглые щиты. Вооружены сипахи саблями и кончарами, длинными пиками и копьями, а также стрелковым оружием: луками, самопалами и огнестрелами (тюфенги). По своему устройству и способу применения сипахи более всего напоминают рыцарскую конницу, но они на порядок организованнее и дисциплинированнее предшественников кирасир и рейтар.

4. Ятаган — уникальное колюще-рубящее клинковое оружие, зачастую с двойным изгибом и смещенным центром тяжести. По легенде, когда воинам ени чиры запретили носить в столице что-либо длиннее ножа, последние отправились в кузни, где каждый заказал себе нож... не менее полутора локтей длиной.

Ятаган чрезвычайно эффективен в ближнем бою против бездоспешного противника, но панцирный доспех прорубить не в состоянии. Исключения составляют булатные ятаганы — булат способен рубить даже каленую сталь, — да ятаганы с утолщением в верхней трети клинка.

5. Азепы — пехотное ополчение султаната, иррегулярные силы, набираемая на время войны. Их боевые качества значительно уступают выучке профессиональных воинов. Однако ополченцы имеют ряд налоговых привилегий, и за это раз в году, после уборки урожая, проходят месячную подготовку в учебных лагерях. Показавшие лучшие результаты в фехтовании, стрельбе из лука, точности копейного удара могут получить освобождение от налогов на будущий год, а потому многие ополченцы стараются поддерживать боевые навыки. Кроме того, на время боевого похода и сборов воины получают жалованье и имеют право брать трофеи с боя и в захваченных городах.

Из азепов набираются отряды заурских копейщиков, иногда их учат воевать строем (как известно, копье дешевле сабли или тем более огнестрела-тюфенги). Кроме того, из ополченцев формируют отряды мечников, вооруженных саблями или ятаганами, и вспомогательных стрелков — большинстве случаев лучников, но есть бойцы и со старыми, фитильными тюфенги.

Название «новая пехота» и общее устроение ени чиры получили от мамлеков. Последние ведь и сами когда-то формировались из выкупленных у торхов рабов-горцев Каменного предела и склабин, коими называют на Востоке и лехов, и ругов, и рогорцев.

Но в ени чиры заурцы набирают мальчиков и юношей со всех завоеванных земель, воспитывая их в духе воинского братства и исключительной верности султану. Изначально корпус ени чиры (состоящий из учебного и непосредственно боевого) был элитным подразделением, существующим в рамках султанской гвардии. Но с развитием огнестрельного оружия увеличивалась и численность корпуса, сейчас же орты ени чиры (орта — подразделение, по численности и структуре соответствующее ванзейскому мушкетерскому полку) стоят в каждом крупном городе султаната.

Часть первая. УТРО ПСОВОГО ЛАЯ. ГЛАВА 1

Осень 107 г. от восстания мамлеков

Алпаслан*6, баш каракуллукчу*7 серденгетчи*8

Алпаслан плохо помнил свое детство. Смутные, смазанные картинки убранств внутренних покоев гарема, улыбка матери и ее ласковые, теплые объятия. Но встречи с мамой были не слишком частыми, большую часть времени будущий сотник «рискующих головой» проводил при кухне. В будущем, глядя на казан-и шериф орты*9, Алпаслан любил шутить, что к судьбе ени чиры его готовили с самого детства.

Впрочем, так оно и было. С того момента, как их продали в гарем, его будущее было предопределено. Впрочем, первые годы, проведенные рядом с мамой, а потом и младшенькой сестренкой Эсиной, были настоящим подарком судьбы... Каких трудов, каких усилий стоила матери борьба за то, чтобы в неволе ее не разлучали с сыном и чтобы господин Беркер-ага купил ее в свой гарем вместе с малышом, — этого не знает никто.

Джемила — будущий муж неслучайно назвал мать Алпаслана звездой, в ее внешности соединились черты восточных и западных народов. Золотые, как перезрелая пшеница, волосы, ярко-зеленые, словно омуты лесного озера, и в то же время чуть раскосые, как у степнячек или заурок, глаза, восточный овал лица... Ни раннее материнство, ни торхское рабство никак на ней не сказались — впрочем, кочевники, захватившие мать Алпаслана, умели ценить такой дорогой товар, как женская красота. Ценить и беречь.

За девственницу с такой внешностью торхи могли бы запросить меру серебра, равную ей по весу. Сквозь их руки прошло множество рабынь, но немногие обладали такой яркой красотой... Они и хотели выкинуть нечто подобное, забрав сына, — но мать Алпаслана в ярости поклялась, что, если ее разлучат с ребенком, она изуродует свое лицо. Торхи поверили. А Беркер-ага с улыбкой выслушал пылкие речи наложницы, впрочем вскоре ставшей женой, и согласился принять ее сына. В те годы он был румели агасы — старшим офицером, отвечавшим за набор мальчиков и юношей в учебный корпус ени чиры. Еще один новобранец, довеском отданный к красавице наложнице, нисколько его не смутил.

Да, первые годы Алпаслан помнит смутно... Впрочем, тогда он носил иное имя, коим его величала лишь мать, — на кухне, где ребенок проводил большую часть времени, его называли разными обидными прозвищами. Белая собака было самым «нежным» из них. Впрочем, такое отношение к мальчугану сохранялось лишь до того момента, пока мама не стала младшей женой Беркера-ага. С появлением маленькой Эсины изменился как статус молодой женщины, так и ее привилегии — и последние полгода жизни в гареме мальчик провел рядом с мамой и сестренкой в женских покоях.

Самое лучшее, самое спокойное и счастливое время в его сознательной жизни...

А в семь лет Беркер-ага отдал его в корпус ени чиры. И тут-то мальчуган узнал, что такое настоящая ненависть, ярость и страх. Пусть на кухне гарема его унижали и обзывали обидными словами, там его, по крайней мере, никто не бил. Легкие подзатыльники (правда, будучи на кухне он их легкими не считал) не в счет. А вот в корпусе...

Сейчас Алпаслан вспоминал это время с легкой ностальгией — ибо он с честью, достойно мужчины прошел все испытания, брошенные ему судьбой. Корпус стал местом, где сырое железо его тела и души было расплавлено и перековано заново — в стремительный и разящий клинок. Вот только чего будущему «льву» стоила эта перековка в те детские годы...

Сегодня Алпаслан умом понимал причину ненависти будущих соратников. Зависть. И хотя бывший раб никогда не думал, что у других могут быть основания ему завидовать, он очень сильно ошибался...

До корпуса Алпаслан никогда не голодал, даже не знал такого понятия — голод. Пусть на кухне его кормили не яствами для гарема, но на миску жирной бобовой похлебки на мясном бульоне, да с изрядным куском пресной лепешки он всегда мог рассчитывать. Перепадало ему и с господского стола, а уж мама всегда запасала сладостей к их встрече. Попав же в корпус и столкнувшись на первых порах с довольно скудным рационом (как ему тогда казалось), мальчишка позволил себе сказать об этом вслух, ну а заодно поведать только-только появившимся товарищам, как питался раньше. Его жестоко избили — и продолжали избивать всякий раз, когда «откормыш» приходил есть.

Учителя в тот момент еще не вмешивались в отношения между будущими ени чиры. Какое-то время мальчишкам лишь давали немного еды из остатков трапезы старших учеников, да предоставили ночлег в старой, полуразвалившейся казарме. Зато учителя ненавязчиво, но очень внимательно следили за тем, как себя проявят юноши, находясь в среде себе подобных, среди равных. Будущие харизматичные лидеры нередко проявляли себя именно в этом бараке.

Но вряд ли кто смог бы разглядеть в забитом до полубессознательного состояния мальчишке будущего командира «рискующих головой». Нет, тогда Алпаслан, еще не получивший своего настоящего имени, подвергался избиениям и унижениям за все совершенные в жизни проступки.

Что за проступки, если не вспоминать о сытом пузе? Ну как же, ведь он провел первые семь лет рядом с мамой, живой мамой — в то время как большинство будущих ени чиры были сиротами, лишившимися отцов и матерей в самом юном возрасте. Мало кто из них помнил родительскую любовь и ласку.

А еще его мама стала женой румели агасы — человека, в котором многие видели первопричину своих бед. Да, не Беркер-ага оборвал жизни их родных ударами острого ятагана, не он продал их в рабство. Но для юных зверьков, коими являлись будущие ученики корпуса ени чиры, именно румели агасы олицетворял все зло, несомое султанатом, а Алпаслан стал удобным громоотводом их ненависти.

Мальчишку не убили и не покалечили лишь потому, что семилетние дети еще не ожесточились до крайности. Но и без того постоянный голод и побои практически сломили Алпаслана.

Однажды, в бессилии греясь на солнце после очередной порции тумаков вместо похлебки, мальчик вдруг почувствовал чей-то недобрый взгляд, чье-то присутствие. Испуганно распахнув глаза, он увидел над собой замершего Беркера-ага. Благородное, красивое, мужественно-волевое лицо румели агасы исказила гримаса брезгливого презрения. Вдруг он легким движением руки бросил что-то под ноги мальчишке и произнес слова, которые Алпаслан запомнил на всю жизнь:

— Твоя мать просила о тебе позаботиться, и я внял мольбе супруги, хоть и не вижу в ней смысла. Так что послушай мою мудрость, сын лехского пса: ты или станешь ени чиры, или сдохнешь от голода! Третьего не дано. Я уверен, что вскоре тебя не станет, ведь тот, кто не способен защитить себя кулаками, не защитит и клинком! Впрочем, ты можешь попытаться доказать мне обратное, коли хочешь жить...

Беркер-ага ушел, а Алпаслан еще долго разглядывал сокровище, что бросил румели агасы ему под ноги, — маленький кухонный нож.

Нет, Беркер-ага был неправ на его счет: мальчик пытался защитить себя кулаками каждый день. Но его хватало на два-три, а чаще всего на один удар, прежде чем стая голодных и злых сверстников сбивала его с ног и отчаянно мутузила. И все же он защищался. Вот только сил с каждым днем становилось все меньше... Однако ощутив в руке приятную тяжесть маленького ножа, коим он когда-то разделывал лук на кухне, Алпаслан почувствовал в себе целое море силы — и уверенность, что в этот вечер все изменится.

Когда с кухни корпуса принесли едва теплые котлы с остатками ужина, мальчик как ни в чем не бывало двинулся к котлу — впереди всех. За его спиной раздались удивленные, а после издевательские смешки: все ожидали уже порядком приевшегося развлечения — очередного избиения Алпаслана.

Как же тогда билось его сердце... Ни до, ни после будущий сотник «рискующих головой» не испытывал столь сильного волнения. Но именно волнения, а не страха.

Дорогу ему преградил первый из зачинщиков драки, одновременно являющийся и вожаком самой крупной ватаги мальчишек. Довольно высокий и сильный парень, взявший себе имя Каракюрт (черный волк), он со злорадной ухмылкой ждал приближения Алпаслана, демонстративно сложив руки на груди. За что и поплатился.

Никто не ожидал от вечно забитого «откормыша» столь стремительного рывка вперед. Никто не ожидал, что в его руке окажется клинок. Никто не ожидал, что в самом забитом и жалком из них они же и воспитали звериную ненависть, которой не было в них самих...

И когда в руках «откормыша» вдруг смазанной молнией блеснул нож, а через мгновение во все стороны брызнула кровь — под дикий, животной вопль Каракюрта, — они дрогнули. А «откормыш», сам вдруг по-звериному взревев, бросился к следующему обидчику, застывшему соляным столпом за спиной первой жертвы. И вновь резкий, режущий взмах, и вновь крик боли... Правда, второй парень отделался лишь порезом поднятой для защиты руки, но именно он побежал, открыв Алпаслану дорогу к котлу. А остальные по-прежнему с ужасом смотрели, как Каракюрт пытается зажать руками глазницы и остановить бьющую из них кровь... «Откормыш» же, разогнав своих извечных обидчиков, спокойно подошел к котлу и принялся есть. Впрочем, нет, уже не «откормыш» — именно в тот вечер он принял новое имя, коим его в дальнейшем именовали сверстники и с коим его приняли в корпусе — Алпаслан, храбрый лев.

В один миг превратившись из забитой жертвы в самого опасного хищника стаи, Алпаслан и позже, во время занятий в корпусе или службы в орте, старался во всем быть первым и лучшим. Ему не очень давались чтение, счет, каллиграфия — и мальчик оставался после занятий, умоляя учителей уделить ему еще хоть чуть-чуть времени. Он очень старался и где не мог понять сразу — вновь и вновь возвращался к истоку проблемы, вновь и вновь заставляя себя выводить вязь или ломать голову над счетом.

Алпаслан был твердо убежден, что станет отличным фехтовальщиком, — и действительно владение что саблей, что ятаганом, что кончаром давалось ему сравнительно легко. Но мальчику, а позже юноше и мужчине всегда было мало этих занятий, и он вновь и вновь брал в руки клинки, рисуя в воздухе сложные узоры защиты или атаки. Когда же казалось, что правая рука выучила каждое движение, каждый удар и взмах, Алпаслан брал клинок в левую. И заново учился, казалось бы, уже привычным движениям...

Стрельба, верховая езда, борьба, науки — так или иначе, но в корпусе юноша был лучшим во всем, неслучайно его одного из немногих отправили в орту ени чиры в качестве зембилджи, помощника офицера.

Здесь же, в корпусе, Алпаслан проникся духом воинского братства, товарищества и взаимовыручки, что царит среди ени чиры. Что бы ни было в прошлом, какие бы обиды и даже раны ни нанесли друг другу будущие гвардейцы перед приемом в корпус — здесь они стали даже не соратниками, нет. Здесь они стали братьями... семьей. Да и как не стать, если ты с одними и теми же людьми ложишься спать и просыпаешься в одной казарме на протяжении нескольких лет? Если на четверых делишь единственный припрятанный сухарь? Если вместе с парнями из десятка разделяешь радость победы или горечь поражения на ежегодных учениях? Если именно твой сосед по койке своей же запасной рубахой перетягивал тебе рану на ноге, им же нанесенную тупой саблей, — а через месяц уже ты жертвуешь свою, прорубив его блок ятаганом и зацепив плечо? В корпусе никогда не воровали — за это провинившегося имели право бить смертным боем, в корпусе никогда друг друга не обманывали. И каждый в десятке был готов запросто умереть друг за друга — ибо, прожив и проучившись столько лет вместе, встречая любые трудности спина к спине, будущие ени чиры действительно становились братьями. А испытания перед приемом в корпус никто не вспоминал, даже Алпаслан. С этим периодом у него связаны уже другие воспоминания — как, смеясь, они с братьями оставляли в тарелках половину ужина во время набора будущих ени чиры, отчаянно голодающих в разваленной казарме... Еще одна добрая — действительно добрая традиция корпуса. Ведь мальчишки еще не стали частью их большой семьи, а старшие уже проявляют заботу, делятся куском хлеба. По истечении же обучения в корпусе, став полноправными ени чиры, братья зачастую расставались навсегда — десятки дробили на сотни, мешали друг с другом и отправляли в гарнизоны по всему султанату. А на месте притеревшуюся сотню вновь дробили по десяткам... И в этом тоже был смысл — ибо молодой воин должен принимать как семью не только свой десяток, но и всю гвардию целиком. Так оно и было — в ортах их ждали точно такие же братья, прошедшие в свое время корпус, и они признавали пополнение частью своей семьи, частью боевого братства.

Свой первый бой Алпаслан принял на земле, именуемой в срединных землях Гиштанией. И он же чуть не стал для него последним — орта юноши оказалась на острие прорыва фряжских наемников-пикинеров. Тогда ощетинившийся кулак баталии протаранил строй ополченцев-азепов, словно матерый вепрь свору молодых псов, и бросился вперед, к жидкой цепи стрелков ени чиры. Юноша поймал пулю в правое плечо — в пятой и шестой шеренгах баталии двигались аркебузуры, — но не покинул строй. Присыпав ранку порохом, он, яростно сжав зубы, воспламенил его и остановил кровь. А после продолжил стрелять и перезаряжать, стрелять и перезаряжать, словно бездушный механизм — пока фрязи не приблизились к ени чиры на удар копья.

Вооруженные лишь легкими ятаганами и саблями, заурцы были неспособны противостоять таранному удару пикинеров. Но орта не получила приказа отступать — и стрелки встретили атаку врага легкими клинками. Алпаслан был одним из немногих, кто выжил, и до последнего рубил ятаганом нацеленные в него копейные острия пик.

Полководец мамлеков, однако, свое дело знал. Он не дал приказ гвардии отступать лишь потому, что уже нацелил во фланг баталии тяжелую конницу сипахов, и ему не хватало немного времени для маневра. И пять шеренг ени чиры, практически целиком погибшие всего за пару-тройку минут ближнего боя, это самое время и подарили... Сипахи таранным клином ворвались в ряды не успевшей перестроиться баталии, довершив разгром окруженного войска гиштанцев.

Следующий свой бой Алпаслан принял уже в качестве младшего офицера, баш эски — высокая честь в двадцать лет получить звание «начальника ветеранов»! Но личное мужество, проявленное в схватке с гиштанцами, открыло перед юношей казавшиеся ранее наглухо закрытыми двери. Впрочем, и испытание ему выпало далеко не самое легкое...

Султанат давно имел не только сильную армию, но и могучий флот. Однако в срединном море еще до восстания мамлеков существовали сильные пиратские базы. Поначалу предводители морских разбойников приняли власть султаната, впустили в свои города гарнизоны ени чиры и безропотно отдавали треть добычи. Но жадность и гордыня затмили их рассудок: четыре года назад в условленное время пираты напали на спящие гарнизоны, вырезав ени чиры под корень. После чего разбойники обрушили внезапный удар на базу флота в западной части моря, где и пожгли корабли заурцев прямо на приколе.

Султан Селим в ярости пообещал извести пиратское племя под корень — и обещание сдержал: за два года все крепости, порты и городки морских разбойников, во множестве расплодившихся на островах, были уничтожены, а население поголовно истреблено.

Алпаслан благодарил судьбу, что не участвовал во взятии городов — ибо не был уверен, что сумеет поднять клинок на беременную женщину или ребенка, даже по приказу. Он всерьез боялся, что ослушается командира, — а ведь это было неслыханно! Но даже если нет, то, совершив «воздаяние султана», он точно потерял бы часть себя... И потому очередная боевая задача — штурм Карраджа, неприступной крепости, последнего оплота уцелевших пиратов, — была принята им как благословение.

Впрочем, Алпаслан рано радовался — выжившие разбойники все как один являлись лихими рубаками, которым было нечего терять. И дрались они с мужеством пустынных львов, не прося пощады и не даруя ее...

Султан бросил на штурм ютившейся на крохотном островке крепости гвардию — и три орты ени чиры поголовно полегли под стенами Карраджа, а еще две остались в развалинах замка. Да... Схватки с пиратами превосходили любые нормы жестокости и ожесточения — сломав клинки, разбойники рубились тесаками, резались кинжалами и ножами, дотягивались до своих убийц зубами в последней попытке порвать горло — и ведь бывало... В сотне Алпаслана в строю не осталось ни одного солдата, сам он был трижды ранен — и только непревзойденное владение клинками сохранило ему жизнь. Впрочем, падение Карраджа Алпаслан так и не увидел — его в числе немногих уцелевших раненых вывезли на материк.

И вот теперь очередная кампания, едва ли не самая серьезная в воинской судьбе Алпаслана. Впрочем, его путь освещала счастливая звезда — он выжил в самых горячих схватках последнего десятилетия, приобретя репутацию непревзойденного бойца и счастливейшего везунчика. И звание баш каракуллукчу у серденгетчи — сотника лучших ени чиры, добровольцев из ударной сотни «рискующих головой».

Султанат совершил стремительный бросок на север — местные княжества и королевства ослабили друг друга в междоусобной войне, и одно из них, так называемая Рогора, стало легкой добычей. В будущем, при удачном ходе кампании (а разве может быть иначе?) она станет крепким тылом для развития наступления в центр срединных земель. И разве будущие битвы не могут толкнуть Алпаслана вперед, подняв его на совсем недостижимые высоты — например, в ранг командира орты, чорваджи-баши? А там, кто знает, может, удастся стать и новым румели агасы? В конце концов, Беркер-ага когда-то стал им — а сейчас он стамбу агасы, командир всего корпуса ени чиры! И явно благоволит сыну своей старшей (да-да, уже старшей!) жены. Алпаслан иногда даже допускает мысль о том, что его стремительный взлет отчасти обеспечен влиянием могущественного «родственника»... Впрочем, не стоит об этом думать. Ибо пока сотник «рискующих головой» верит в то, что всего добился своей храбростью и клинком, так оно и будет в глазах других. А сомнения — вон их!

И все же покровительственное отношение Беркера-ага, удостоившего его личной, пусть и мимолетной встречи, дорого стоит! Стамбу агасы позволил Алпаслану даже повидаться с матерью перед самой отправкой на север — да это же практически признание его частью семьи!

Вот только встреча с матерью, пусть и радостная, была омрачена и горечью, и смутной тревогой. Ведь мать не смогла не напомнить ему, откуда он родом, и впервые открыла Алпаслану имя его настоящего, пусть и давно забытого отца.

Что же, сын понял свою мать — судьба нередко зло шутит над людьми, а на войне случается всякое. Может, доведется скрестить сабли и с родным отцом... Нет, Алпаслан не верил в подобную возможность, но именно благодаря этому разговору сотник серденгетчи вспомнил и свое имя, данное при рождении, — имя старательно забытое, имя, с которым он стал рабом. Имя, что он проклял, и на долгие годы предал забвению...

Глоссарий.

6. Алпаслан — храбрый лев (заурск.).

7. Баш каракуллукчу — сотник (заурск.).

8. Серденгетчи, «рискующие головой» (заурск.) — штурмовые сотни в ортах ени чиры, набранные из лучших мечников и стрелков. В их рядах также служат и заурские гренадеры — хумбараджи, метатели гранат. Поголовно закованы в панцири, единственные среди ени чиры.

9. Казан-и шериф орты у ени чиры играет роль полкового знамени. Традиция пошла еще со времен дворцовой гвардии, содержащейся султаном. Из огромных котлов кормился весь отряд, и ени чиры сами выбрали их в качестве знамени, демонстрируя тем самым свою верность и обязательства перед кормильцем-правителем. Интересно, что офицерские должности ени чиры в переводе часто звучат как «старший повар», «кухарь» и так далее.

ГЛАВА 2

Осень 760 г. от основания Белой Кии

Крепость степной стражи Барс

Великий князь Торог Корг

Наблюдая со смотровой вышки за разворачивающимися перед крепостью частями штурмующих, я невольно начинаю уважать мамлеков. Ни лехи, ни тем более торхи не могли похвастаться столь совершенной организацией войска, и никогда еще мои противники не готовились к бою столь тщательно.

К примеру, целых полдня заурцы потратили на возведение батарей тяжелой, дальнобойной артиллерии. Пока они, правда, молчат — видимо, вражеский командующий предпочитает экономить порох и ядра в условиях отрыва от тыловых баз. Но я уверен, что, как только заговорит наша артиллерия, они тут же постараются ее заткнуть.

А на порядки двинувшихся на штурм воинов смотреть любо-дорого: первые шеренги азепов прикрыты огромными, сбитыми по фронту деревянными щитами в ширину колонны и высотой в два человеческих роста. С внешней стороны на щиты навязано множество мешков с землей — вполне надежная защита против залпа огнестрелов. Конечно, задние ряды заурцев находятся в досягаемости нашего огня, но последние подняли над головой фашины и лестницы — какая-никакая, а защита.

Батареи дальнобойных орудий заурцы возвели вне пределов досягаемости моих пушек, даже с учетом стрельбы со стен. Но мамлеки бросили на штурм не только азепов, но и двинули вперед в качестве прикрытия стрелков ени чиры, а также некоторое количество средних орудий, распределенных поштучно между ровными колоннами штурмующих. Вот с ними, если повезет, мы еще потягаемся...

— Сколько орудий в крепости? — Бергарский внимательно смотрит в глаза Аджею, ему же адресует вопрос.

— Ни одного.

Оставшись вчетвером с паном Ясменем, мы уже более спокойно приступили к обсуждению плана будущей битвы, оставив позади один из самых сложных и острых вопросов — признание моим названым братом протектората Республики и его подчинение Бергарскому. Аджей наконец-то согласился. И вот сейчас его спокойный ответ повергает герцога в состояние... легкого изумления, назовем это так.

— Ты!.. Как хоть... Подожди. А что насчет земляных орудий?

— Бергарский, — Аджей устало смотрит в глаза бывшему заклятому врагу, — да у нас пороха было на три залпа из огнестрелов и один из самопалов. Нам не то что земляные пушки зарядить было нечем, мы даже гранатами не запаслись. Нечем, понимаешь, нечем их было снаряжать!

В отсутствие представителей сановной шляхты (только самые родовитые дворяне присутствовали на предшествующем совете) Эдрик ведет себя гораздо свободней — и потому сейчас он не удержался от восхищенно-гневного возгласа:

— Надул!!! Обставил старика, мальчишка! Эх, знать бы мне об этом с утра...

— И ровно два дня ты бы наслаждался победой, Эдрик. А после мамлеки взяли бы вас тепленькими прямо в разбитой крепости, — не удержавшись, вступил я в обсуждение.

— Чего гадать, было так, было этак? Без пушек и полдня не продержимся! Сколько орудий нам оставишь, герцог?! — Раздраженный, рокочущий голос пана Ясменя прервал не успевший толком зародиться спор и вернул разговор в нужное русло.

Но гетман юга лишь развел руками:

— У меня всего пятнадцать легких и средних орудий. Сколько бы я ни отдал, защитникам будет мало, а мы у Лецека без пушек даже мяу сказать не успеем.

— А про нас ты, значит, и не подумал, вельможный пан?!

— Да я...

— Герцог! — Громкий оклик Аджея прервал начавших браниться лехов. — Сколько бомбических ядер ты сможешь выделить? Это с условием того, что всех мастеровых я тут же отправляю в Лецек с приказом лить ядра, готовить бомбы и заготавливать сколько можно пороха?

Бросив на меня взгляд, зять тут же поправился:

— В смысле, Торог отправит, а я подкреплю его письменный указ своей личной печатью.

— Бомбических ядер? Ну... — Гетман задумался. — Думаю, возок смогу выделить. Но зачем они вам без орудий?

— Затем, дорогой герцог, что после разгрома орды торхов я направил в Барс лучших мастеров-литейщиков — возрождать литье орудий в крепости. Однако к моменту нашего прибытия в замок — после разгрома у Львиных Врат — еще ни одна пушка не была готова: мастерам банально не хватило рабочих рук умельцев-подмастерий, оборудования и, самое главное, сырья. Тогда-то литейщики и предложили мне высверлить орудийные жерла в дубовых стволах, а после обить их железными прутьями для крепости. Деревянные пушки изготавливаются чуть ли не за ночь и гарантированно выдерживают несколько выстрелов, особенно не самыми большими снарядами. Я-то отказался из-за отсутствия пороха, но ведь дубовое сырье в крепости есть, остались еще и мастера. Под калибр ваших средних орудий можно будет высверлить штук восемь-десять стволов прямо за эту ночь.

За колоннами первой линии ополчения ровными рядами маршируют ени чиры, сохраняя четкое равнение. Пока они держатся на незначительной дистанции от азепов, но уже начали замедляться. Я уверен, что остановятся они на предельной для стрельбы своих огнестрелов дистанции. Вообще-то качество оружия у нас примерно одинаковое, так что, ведя огонь со стен, мы будем иметь преимущество — и именно поэтому мамлеки прикрывают своих стрелков полевой артиллерией. Пушкари будут изо всех сил мешать нам стрелять прицельно, слитными залпами...

Глубина строя ени чиры — пять шеренг. Что же, стандартное построение для ведения непрерывного огня: первая шеренга стреляет, вторая готовится делать выстрел, третья, четвертая и пятая находятся на разной стадии зарядки огнестрелов. После того как первый ряд дает слитный залп, его стрелки бегут назад сквозь четкие разрывы в строю и становятся пятой шеренгой, а вторая выходит вперед и становится первой... Для сравнения: у меня на стене всего один ряд стрелков.

На незначительном удалении, за разрывами в строю ени чиры друг за другом следуют еще по три колонны азепов! Ну что же, все правильно: когда первая линия пехоты освободит пространство у штурмовых лестниц, атака свежих сил однозначно переломит ход боя — конечно, если она вообще потребуется. А до поры до времени резерв будет находиться вне зоны досягаемости нашего огня... Да, видно, командир мамлеков приготовил к штурму ни много ни мало, а всю целиком пехоту азепов. С козырей заходит, зараза, твердо рассчитывает взять крепость одним ударом... Но и у меня заготовлены какие-никакие сюрпризы.

— Нет, возводить полевые укрепления перед крепостью я считаю неразумным. У нас нет тяжелой артиллерии на стенах, чтобы ее огнем поддержать оборону редутов, да и людей слишком мало.

— И сколько тогда простоят деревянные стены, если вы позволите мамлекам развернуть осадные орудия на дистанции эффективного огня?

— Герцог, и вы, и Аджей, — я кивнул в сторону зятя, — недооценили защищенность Барса. Мы возводили крепость как самую сильную во всей Рогоре, предполагая, что в будущем она может подвергнуться штурму с применением артиллерии. Идею украли у ругов — ведь их деревянные укрепления вы берете так же долго и той же кровью, что и каменные? Так вот, мы заполнили пространство между двумя деревянными стенками камнями и землей, плотно их утрамбовав. А сейчас южную стену еще и кирпичом облицевали... Так что, разбив внешнее дерево, артиллеристы мамлеков далеко еще не обрушат стены, им потребуется не менее двух дней бомбардировки, чтобы их уничтожить. Но и после на месте стен окажется еще довольно высокая насыпь — по крайней мере, не ниже редутов... Скажите, герцог, а сколько пороха вы можете нам оставить?

Бергарский задумчиво пожал плечами:

— Если в Лецеке успеют наладить производство, то не менее половины запасов. Хочешь зарыть в основание вала земляные пушки?

— Как вы проницательны, Эдрик...

Эх, жаль, что у нас в свое время не было мастеров ругов, возводящих из дерева рубленые стены — прясла. В последних есть нижние коридоры и бойницы для подошвенного боя, среднего боя и открытый участок за парапетом, сверху укрытый козырьком от стрел, для верхнего боя. Мои же стрелки вынуждены ютиться только за парапетом — ну за исключением гарнизонов башен. Но и те пока молчат, ждут сигнала. Впрочем, первая шеренга ени чиры уже поравнялась с отметинами в поле...

— Огонь!!!

Вой рожков — и шеренга стрельцов поднимается над парапетом. Мгновение — и со стены бьет две сотни выстрелов, напрочь выкашивая первый ряд ени чиры! И тут же им отвечает залп картечи с поля...

— Артиллеристам! Свободный огонь по пушкам врага!

Сигнальщики подали заранее обговоренный сигнал — и между зубцами башен показались толстые стволы деревянных орудий. Конечно, удобнее было бы разместить их внутри кирпично-каменных укреплений, но из-за чрезмерной толщины (а как иначе-то? Дерево же, не железо) пушки не удалось протолкнуть в орудийные бойницы.

Башни огрызнулись огнем — и облачка разрывов поднялись рядом с полевой артиллерией врага. Да, артиллеристы у меня аховые, большую часть мастеровых, худо-бедно понимающих, как вести огонь из орудий, я отправил в Лецек. Прислугу набрали из наиболее смышленых стрелков, коим на пальцах показали, как вести огонь. А учитывая, что запаса деревянного ствола хватит едва ли на десяток выстрелов, я позволил сделать лишь по одному пробному на каждый расчет.

Так вот, сейчас ни попал никто. Ни одно из бомбических ядер не ударило в бронзу вражеских стволов, ни одно не взорвалось посреди снующей вокруг пушек прислуги. Хорошо хоть бомбы при подрыве дают кучу осколков, да начинка из свинцовых пуль разлетается во все стороны — хотя бы частично расчеты мы все-таки повыбили.

Удар!!!

Мощный толчок, а через мгновение еще один сотрясли ближнюю башню, да так, что даже у меня под ногами (в донжоне!) ощутимо вздрогнула кирпичная кладка. Одно ядро тяжелой кулеврины ударило в основание верхней площадки, расколов кирпичный зубец ровно под стыком. Во все стороны брызнули вывороченные попаданием кирпичи, а тяжеленную пушку швырнуло вверх. Вылетев во внутренний двор, она с оглушительным треском раскололась... На фоне удивительного полета орудия падение поломанных фигурок, в которых скорее угадывалось что-то человеческое, не так и сильно бросилось в глаза.

Второе ядро ударило чуть ниже, в плотную кладку, не причинив башне существенного вреда, впрочем, в месте попадания осталась зиять глубокая выбоина.

— Спускайте пушки! Спускайте пушки во двор!!!

Вторя моему крику, заиграли сигнальные рожки. И одновременно с ними вся крепость вздрогнула, принимая на себя удары десятков огромных ядер. Да, кажется, я недооценил мощь осадной артиллерии мамлеков...

Потери стрелков от картечи заурцев не сказать, что очень большие, но и уж точно не маленькие — два десятка убитых и покалеченных, еще десяток раненых пришлось спустить вниз. Правда, наш залп, что стрельцы дали вне досягаемости ответного огня ени чиры, выбил не менее полутора сотен гвардейцев султаната.

Досталось и артиллеристам противника. Что же, теперь мои воины спрятались за парапетом, терпеливо ожидая следующего этапа схватки.

А вот укрытые щитами азепов поравнялись с заметными лишь со стен отметками.

— Подрывай!

И вновь оговоренный сигнал, ему вторит чудовищный грохот с внешней стороны укреплений. Под подошвой вала, на коем стоит стена, взорвалось с десяток земляных орудий, заложенный заряд пороха с чудовищной силой швырнул каменную дробь в лицо врага. В одно мгновение половина штурмовых щитов азепов оказались расколоты, а брызнувшая из них деревянная щепа стала рвать людскую плоть. Камень и дерево в считаные секунды выкосили не менее трети атакующих...

— Вразнобой по ени чиры! Бей!!!

Сигнал — и, аккуратно высовываясь меж защитных зубцов, стрельцы торопливо разряжают огнестрелы в сторону «новой пехоты». Пять шеренг, пусть и разреженные по фронту, — сложно промахнуться.

Противник, уже подобравшийся на дистанцию эффективного огня, отвечает слитным залпом. А потом еще одним, и еще... Есть первые погибшие и раненые среди стрельцов, но их немного: кусок горячего свинца достается или самым невезучим, или самым азартным, слишком долго целящимся в сторону врага. В основном же моих воинов неплохо прикрывают массивные деревянные плахи парапета и столь же толстые зубцы. А вот у построенных в чистом поле ени чиры никаких укрытий нет — и выбывшие из строя в их рядах появляются чуть ли не после каждого второго выстрела.

Но в целом моя задумка себя не оправдала: я надеялся, что после подрыва земляных орудий азепы бросятся бежать, смешав порядки ени чиры, а до того мои стрелки хорошенько так проредят их число. Но, оклемавшись после взрыва, заурцы лишь дико закричали и бросились вперед, ко рву. Первая вязанка фашин уже упала на дно... Эх, недаром они полвостока завоевали!

— Пан Кричич, пора!

Пан Ежи Кричич, поручик уланской сотни южного гетманства, командир первой хоругви добровольцев

За спиной раздается приглушенный топот десятков сапог — в подавляющем числе в первую хоругвь зачисляли шляхтичей и их слуг. Причем среди моих подчиненных есть более родовитые и уважаемые паны, чем я, но при назначении командира хоругви пан Ясмень уперся как бык (это он умеет!) и именно меня поставил старшим. «Изрядной храбрости и разумения молодой человек. Лучшего командира на сотню не найти!» — таким образом полковник (и мой бывший командир) охарактеризовал свой выбор.

Что же, теперь пришла пора оправдать доверие пана Ясменя... Впрочем, старшие над десятками поставлены, цель — до последнего защищать стену — ясна как день, и особых командирских навыков не требует. Скорее уж фехтовальных — но этого мне уж точно не занимать!

Резво взбегаем по узкой лестнице внутри башни. Не знаю, правильно это или нет, но выход на прясло возможен только здесь. И вход тоже — так что, заняв стену, противник будет вынужден выбивать массивные дубовые двери под убийственным огнем из каменных бойниц... Не так и глупо.

Пан Ясмень по обоюдному согласию с князем оставил в крепости лишь две хоругви, по сотне бойцов в каждой. Но если вторая защищает северную стену и ворота, находясь, по сути, в долгосрочном резерве, моих людей пан Торог решил использовать для защиты южной стены. А чтобы мы не несли лишних потерь от обстрела, он распорядился до поры до времени отвести хоругвь к воротам. Но вот пора и настала...

Впереди ослепляющим дневным светом замаячил выход на стену.

— Руби!!!

Выскочив вперед, обрушиваю удар чекана*10 на стальной шлем приподнявшегося над парапетом заурца. Узкий клевец с тыльной стороны топорища прошивает тонкую сталь защиты, вонзившись в череп.

Первый.

Вырвав окровавленный шип из головы врага, перехватываю рукоять — и легким кистевым движением (с шагом вперед левой и переносом веса тела) отправляю топор в спину рубящегося со стрельцом азепа. Топор с хрустом вонзается в плоть, прорубив кожаный панцирь.

Второй.

Выстрел сзади обдал жаром, что-то горячее вжикнуло справа: поднявшийся по лестнице заурец, уже успевший занести кончар для укола, сбит метким выстрелом пана Енджика. Кивком благодарю его за спасенную жизнь и тут же выхватываю шпагу: над парапетом показалась рука очередного азепа, легшая на перекладину лестницы. Удар — и отрубленная кисть, брызнув на меня кровью, падает под ноги. Снизу раздается крик боли, тут же переросший в вопль ужаса — и практически сразу оборвавшийся где-то внизу.

Третий.

Соратники обтекают меня, заполняя стену и вступая в скоротечные схватки с уже поднявшимся врагом. Командовать ими бессмысленно — бой в одном мгновение разбивается на множество мелких схваток.

Быстро пробежав вперед, вырываю чекан из спины заурца — топором-то рубить значительно легче, чем шпагой, — и возвращаюсь назад, к лестнице.

Одного взгляда вниз, под подошву стены, достаточно, чтобы понять — лестницы от прясла не оттолкнуть. Когда их только приставляли, был шанс помешать рогатками, но сейчас их установили прямо со дна рва, и у нас просто нет рогаток нужной длины. Неплохо было бы скатить вниз бревно покрупнее — оно бы и штурмующих смело, и лестницу наверняка бы сломало, — да вот нет бревна! Крепость стоит в степи, здесь древесина встречается крайне редко, а заготовленный заранее дуб забрали на орудия. Толку-то от них... Нет даже камня, чтобы сбросить вниз, все пошло на начинку земляных пушек.

Между тем над парапетом появляется еще один заурец. И довольно эффектно — разом выпрямившись, будто прыгнув наверх. В руке зажат длинноствольный самопал. С двух шагов не промахнешься, но азеп слишком спешит выстрелить, а я рывком прыгаю вправо, одновременно метнув чекан. Не целился и не попал — но промахнулся и противник, пуля ударила в деревянную плаху левее.

Враг спрыгивает на узкую площадку, с обеих сторон огороженную высоким, по грудь, частоколом. В его руках сверкнул ятаган, а за спиной показался столь же проворный азеп... К последнему от башни спешит кто-то из моей сотни, я же, выхватив из ножен парные клинки, мягко шагаю навстречу заурцу.

Яростно взревев, враг рубит наотмашь — ныряю под ятаган, одновременно уколов навстречу. Однако противник легким прыжком уходит влево и тут же с силой рубит сверху, вложив в удар вес тела. Успеваю подставить под ятаган плоскость кинжала, одновременно направляя его от себя, как бы стряхивая вражеский клинок. Получается плохо, кинжал не то что не парирует, он даже направление атаки изменить не может, лишь на вершок отклонив удар ятагана. Но мне хватает и этого — с отшагом правой назад, по диагонали разворачиваюсь к противнику, одновременно подняв шпагу к голове — позиция для атаки. Стремительно колю сверху вниз, но азеп тяжелым ударом от себя сбивает шпагу и тут же обратным кистевым движением рубит навстречу, целя в горло. Лишь скорость и отменная реакция позволяют мне избежать смерти, отклонившись назад.

Укол — и расширяющийся к острию клинок ятагана с хрустом входит в стык ребер и живота. В глазах мгновенно мутнеет, и тут же становится нечем дышать, из открытого рта вместе со сгустком крови вырывается лишь глухой хрип.

Недолгое падение — и спина упирается в надежные, толстые плахи частокола. Но прежде, чем сознание окончательно погасло, я успеваю с мрачной усмешкой произнести про себя: «Четвертый». Азеп, насквозь прошитый шпагой, лежит напротив, с торчащим из груди клинком.

Моим клинком.

Великий князь Торог Корг

Бой на прясле переходит в резню — с обзорной площадки донжона открывается прекрасный вид на происходящее.

Первые две волны атакующих отбили стрельцы, хотя для этого им пришлось отложить огнестрелы и взять в руки клинки. Затем их начали теснить, но тут на стену поднялась первая хоругвь добровольцев — как и во второй, в ней преобладают лучшие рубаки лехов. В считаные минуты союзники очистили прясло от заурцев — но азепы, словно «бессмертные» из древних легенд Востока, продолжают остервенело карабкаться по лестницам. Первая линия штурмующих колонн практически истреблена — но следом уже двинулась вторая.

— Они нас просто числом задавят...

Ируг произнес это тихо, но я услышал. Впрочем, я полностью согласен с сотником разведчиков — они задавят нас числом. Если только мы не сломаем лестницы...

— Ируг! Бери с собой десяток латников и поспеши на стену. В башнях остался небольшой запас бомбических ядер к пушкам — те же гранаты, только большего размера и мощи. Зажигайте запалы, дайте чуть прогореть — чтобы заурцы не успели их вытащить, и старайтесь бросать под лестницы. В степи с деревом туго, а те, что есть, заурцы сделали из собственных запасов. Сломаем их — отсрочим штурм как минимум на несколько дней!

— Есть!

Сотник будто растворился в воздухе — настолько быстро бросился вниз, выполнять приказ. Жаль только, что я раньше не додумался так сделать — все же мы рассчитывали, что огонь нашей артиллерии будет более эффективен. Хотя мы и так подвыбили их пушкарей — ценных специалистов, не чета ополченцам и даже стрелкам ени чиры.

Но как же метко бьют их дальнобойные пушки! Первым же залпом накрыли одну из башен! Хорошо хоть, что после пары минут плотного обстрела — как только мы спустили свои деревянные орудия — мамлеки замолчали. Как я и предполагал, экономят порох.

— Орудия на вал! И шевелитесь уже быстрее!!!

Ируг, сотник разведчиков стражи, доброволец

Перед выходом на прясло я на пару секунд замер. Не хочется это признавать, но при виде открывшейся картины меня на мгновение парализовало от ужаса — вся площадка за парапетом завалена трупами и отсеченными конечностями. И выглядит это действительно жутко.

С ног до головы забрызганные кровью лехи столпились у лестниц. Несмотря на частую и точную стрельбу ени чиры — сейчас они бьют не залпами, а одиночными, тщательно целясь, — шляхтичи с отчаянной яростью продолжают рубить руки и головы поднимающихся заурцев. Но меткие выстрелы врага то тут, то там выбивают смельчаков, уже занесших свое оружие для удара, и везунчик азеп успевает вскочить на стену. Он бьется с отчаянной решимостью обреченного, погибает в первые же секунды — но короткая схватка дает время его товарищам подняться, и за спиной павшего оказывается по два азепа, а за спиной двух — уже четыре.

Небольшие группы врага истребляются с особой свирепостью, сдерживать их напор помогают ближние к месту схватки стрельцы. Но большинство их засели за зубцами и перезаряжаются — чтобы, закрыв наконец набитую порохом крышку полки, на мгновение высунуться и разрядить огнестрел по скопившимся внизу азепам. Или в сторону ени чиры. Правда, последние уже сломали строй и рассредоточились по полю, перестав быть таким уж удобными мишенями.

Все это я успеваю отметить за несколько ударов сердца. Придя в себя, коротко командую:

— По одному «гренадеру» и бойцу с факелом на лестницу. Помните — нужно выждать две секунды после поджога, а метать на третьей! Иначе запал не прогорит, и трубку вытащат из ядра!

Воины отвечают согласным гулом.

— Вперед!

Я добегаю до крайней из приставленных лестниц, пятой по счету на этом участке стены. За спиной — во рву — уже раздалось два глухих взрыва, которым вторит жуткий вой раненых и покалеченных. Но рухнула только одна лестница.

— Еще! Еще взрывайте!!!

Услышали они мой бешеный крик или нет — шум битвы все перекрывает, — но надеюсь, что догадаются. Так, все, остановка: впереди с поднявшимися на стену азепами отчаянно рубится тройка лехов. Заурцев уже четверо — а нет, трое: замыкающий упал, получив в спину кусок горячего свинца. Судя по пороховой вспышке, стреляли из ближней башни.

Резво сбрасываю со спины мешок с пятью ядрами — больше не вошло. Так же резво распутываю завязки с горла и достаю первую бомбу.

— Зажигай!

Незнакомый мне боец (в добровольцы шли стражи из всех сотен), молча протягивает факел левой рукой. Правой же он нацеливает самопал под срез парапета и через мгновение разряжает его в голову показавшегося азепа. Последнего сбрасывает вниз...

Запальный фитиль, утопленный в деревянную трубку, весело зашипел. Спина мгновенно становится мокрой — еще ни разу мне не приходилось сжимать в руках бомбу с горящим запалом и ждать... Отчего-то кажется, что рванет она именно в руках.

— Раз, два...

На «три» что есть силы швыряю ядро через парапет — от лестницы нас уже оттеснили; мой боец выронил факел и, вырвав саблю из ножен, в паре с уцелевшим лехом отчаянно рубится с наседающими заурцами. На площадке их уже пятеро...

Взрыв!!!

Ядро бабахнуло внизу неожиданно громко — и, судя по крикам боли, заурцам досталось знатно. Вот только лестница как стояла, так и стоит.

— Потесните их! Хоть на пару секунд!!!

Трясущимися от напряжения руками хватаю второе ядро и поджигаю запал. Уже без счета высовываюсь за ближний зубец — парни, отчаянно заработав клинками, отыграли мне пару шагов — и, высунувшись по пояс, швыряю бомбу под основание лестницы.

Есть! Рывком отпрянув, судорожно хватаю воздух ртом — я был прекрасной мишенью и осознавал это. Но пронесло...

Взрыв!!!

На этот раз бабахнуло чуть тише, скорее гулко, а следом раздался оглушительный треск. На мгновение показавшийся над парапетом азеп отчаянно взмахнул руками, словно ища опоры, и рухнул вниз, вместе с остатками лестницы.

Уцелевшие азепы в ярости усилили нажим. В воздух взлетела отрубленная голова леха — его шпага застряла в пронзенном мгновением раньше заурце. Еще один сбил наземь моего соратника: враг успел нырнуть под размашистый сабельный удар и коротко уколоть ятаганом.

Бойницу башни вновь заволокло дымным облачком — пал замыкающий группу азеп — и еще одним. Приподнявшийся над телом поверженного стража заурец, сжимающий в руке кривой, окровавленный кинжал, повалился на живот, а двое уцелевших бросились на меня.

Сабля с легкими шипением покидает ножны, тут же встречая блоком рубящий удар ятагана, одновременно разряжаю самопал в лицо подскочившего слева азепа.

Еще повоюем!

Великий князь Торог Корг

Кажется, моя идея сработала. Уже шесть из десяти приставленных к южной стене лестниц рухнуло вниз, отчаянная рубка идет у оставшихся — но я уверен, Ируг справится с задачей. Я помню его еще десятником по службе в Степном Волке — крепкий рубака и командир толковый, не зря Аджей двинул его наверх.

— Пан князь! Пан Торог!!!

— Что?!

Развернувшись к запыхавшемуся гонцу-леху, по одному его взгляду понимаю, что случилось непоправимое:

— Ени чиры прорвались за вал. Пан Ясмень просит вашей помощи...

Алпаслан, баш каракуллукчу серденгетчи

А эти рогорцы (или лехи?!) оказались хваткими парнями, с сюрпризом!

Первая линия азепов целиком полегла под картечными залпами четырех громоздких деревянных пушек и дружным огнем четырех сотен стрелков. Наши воины остались лежать во рву и у подошвы вала, пытаясь прорубиться сквозь излюбленные гиштанцами деревянные укрепления — рогатки. Лишь немногие добрались до гребня, чтобы вскоре погибнуть под клинками врага.

Не завидую я и братьям из линейных сотен ени чиры: прежде чем топчу*11 сбили деревянных монстров с вала, несколько бомб взорвалось прямо посреди их порядков. Да и стрелки врага между атаками первой и второй линий азепов целили именно в моих братьев: надежно укрытый земляным парапетом вала, враг нес гораздо меньшие потери, чем гвардейцы султана.

Но к моменту подхода второй линии азепов огонь вражеских стрелков ослабел. Конечно, часть из них погибла, тем более что, сбив их пушки, наши топчу принялись щедро обстреливать вал, да и порох не бесконечен... И все же мне это показалось не столько странным, сколько даже опасным — нутро прямо-таки завопило о ловушке!

И, увы, предчувствия меня не подвели: как только первая волна азепов поравнялась с парапетом, у основания вала по всему периметру оглушительно взорвалось где-то с десяток земляных орудий. Веер заложенных в них осколков, камня, свинцовых пуль выкосил чуть ли не половину нападавших, а сверху по уцелевшим ударил дружный, слитный залп не менее трех сотен стрелков. И тут же обороняющиеся бросились в атаку, не давая оглушенным и ошеломленным азепам прийти в себя.

Над полем раздался высокий, чистый голос боевого горна.

Сигнал нашей атаки.

— Братья! Вы лучшие бойцы этого мира, вы — серденгетчи, «рискующие головой»! И сейчас мы перебьем этих, — я взмахом ятагана указал в сторону вала, — недостойных шакалов, как слепых щенков!

— Да-а-а!!!

— Алп, твои стрелки идут впереди, в двух шеренгах, перед рвом даете слитный залп. Арыкан, минуем ров — и твои хумбараджи забрасывают врага бомбами, затем следуете за ударными десятками. Байбарс, я атакую вместе с твоими мечниками. Серхат, ты с лучниками все время прикрываешь сзади, вместе со стрелками Алпа. Все, вперед!

Три сотни серденгетчи — по одной от каждой орты — неспешно следуют вперед. В доспехах особо не набегаешься — а лишь «рискующие головой» облачены в пластинчатые панцири и кольчуги. Помимо сабель и ятаганов мои мечники в большинстве своем вооружены небольшими секирами и булавами. Взгляд, брошенный на воинов, отзывается в душе теплой волной заслуженной гордости — мои серденгетчи действительно лучшие воины во всей орте! Сегодня они докажут, что месяцы бесконечных тренировок прошли не впустую!

Вторая линия азепов покрыла себя бесчестьем — они бежали. Впрочем, натиск противника был действительно яростен, да и потери от подрыва земляных пушек вкупе с залпом в упор были чересчур большими... И все же будь на их мести ени чиры — мы бы не дрогнули. И именно поэтому мы — гвардия.

Уже откатившись от вала, ополченцы пришли в себя. По крайней мере, никто из них не посмел встать на пути серденгетчи. Мы предусмотрительно оставили проходы между сотнями — и азепы втянулись в них, понуро бредя и не смея поднять головы.

— Трусы!

— Мышиное дерьмо!

— Да моя собака храбрее любого из вас!!!

Унизительные выкрики ени чиры действуют на ополченцев словно удары кнута. Пусть еще ниже опустившие головы беглецы и заслужили презрение, но мало кто на их месте смог бы выстоять:

— Эмре, Арым! Вы громче всех оскорбляете их — и я надеюсь, докажите свою храбрость не только словами, но и делом! Я уверен, что вы первыми из сотни подниметесь на вал, верно?!

Выкрики со стороны моих воинов обрываются, словно ножом обрезали. Вот и хорошо — гвардеец должен быть силен не языком и храбрость доказывать в схватке.

— Алп! Расстояние?!

Я и сам вижу, что быстро поднимающиеся по валу воины противника уже находятся в пределах досягаемости огня наших стрелков, пусть и на самых границах. Но сейчас мне важно услышать мнение командира стрелков, и Алп меня не разочаровал.

— В линию!

Тренированные бойцы строятся в одну шеренгу.

— Огонь!!!

Оглушительный треск двух десятков выстрелов — и с вала срываются вниз сразу несколько бойцов врага.

— Алп, я жду еще один залп! Остальные — вперед!

Моя сотня первой отстрелялась и первой сорвалась на бег, опережая «рискующих головой» соседних орт. Но и рогорцы (лехи?) уже целиком укрылись за валом и сейчас спешно перезаряжаются — наверняка хотят достойно встретить нашу атаку.

Между тем мы практически добежали до рва.

— Алп, бейте, как только покажутся над гребнем! Серхат, навесной огонь! Пусть ваши стрелы падают на них, словно с небес! Арыкан, Байбарс — за мной!

Пока запыхавшиеся стрелки строятся у рва, я спрыгиваю вниз. Короткое падение, удар — и остаток внутренней стенки я проезжаю на спине, сбив по пути пару трупов. Земля отсырела от крови ополченцев, вся спина в жидкой грязи — но это нестрашно, сейчас главное скорость.

Над головой бьют сразу два залпа, позади раздается множество громких вскриков. Они мне знакомы — так кричат люди в момент гибели... В ярости сжав зубы, молча устремляюсь наверх, еще быстрее карабкаясь по склону рва. От меня не отстают десятки мечников и метателей гранат.

— Арыкан, давайте!

Десятник не повторяет моей команды: все хумбараджи, самые высокие и крепкие мужчины в сотне, бегом вырываются вперед, более всего спешат отрядные факелоносцы. Через несколько мгновений раздается шипение зажженных запалов — и десяток гранат взмывает в воздух.

— Еще!

Хумбараджи не ждут моей команды, первая партия гранат взрывается точно на гребне вала, а вторая уже взмыла в воздух.

— Байбарс, вперед!

— Арра-а-а!!!

Боевой клич, исторгнутый мечниками ени чиры, сотрясает воздух, в ответ же раздается лишь жиденький залп едва ли из десятка стволов и разрозненный, но явно не многоголосный вопль. Впрочем, ему вторит точно такой же жиденький залп всего в десяток выстрелов из-за нашей спины. Сколько же моих воинов погибло... Они за это заплатят!

Когда нужно, панцирные серденгетчи умеют бегать очень быстро — насыпь в три человеческих роста мы преодолеваем едва ли не за тридцать ударов сердца. Ноги даже не устают — я крепко учил своих воинов и занимался вместе с ними, нам подобное препятствие на зубок.

Уже перед самым гребнем жестом приказываю остановиться, одновременно вытащив из-за кушака самопал. Моему примеру следуют еще семь бойцов — все, кому хватило денег купить столь редкое и дорогое в наших краях оружие.

Как я и предполагал, противник ждет нас — они собирались сбить нас огнем в упор. А вот не получилось! Как только над гребнем показался самый любопытный враг (а где же только что топавшие по склону ени чиры?), я тут же разрядил самопал ему в голову. Это послужило сигналом: стрелки врага не выдержали напряжения и показались над гребнем, сжимая огнестрелы в руках, но по ним тут же ударили бойцы Алпа. Отстрелялись и мы. Немногих удалось убить — все же земляной гребень служит неплохой защитой, — но прицелиться мы врагу не дали. Встречный залп задел всего четверых мечников.

— Арра-а-а!!!

С яростным боевым кличем мы взбираемся на гребень — и врубаемся в ряды изготовившихся к схватке бойцов врага.

Ближайший ко мне воин атакует стремительным уколом шпаги. Удар по клинку снизу-вверх — поднимаю его, «раскрыв» противника, и тут же рублю по диагонали сверху: острие ятагана рассекает шею врага.

Блоком лезвия встречаю удар, прихватываю левой за сжимающую шпагу кисть — и пяточка рукояти находит челюсть противника в восходящем ударе, обратным движением режу горло атаковавшего меня бойца. Почему-то отмечаю пшеничные усы и соколиные перья на роскошной шапке из куньего меха.

Следующий воин отчаянно забивает пулю в тюфенги — он даже не успевает вскинуть его для защиты, с рассеченной головой опрокинувшись на спину. Все!

Быстро оглядываюсь: схватка закончилась практически по всему периметру вала. Лишь несколько разрозненных групп рогорцев (лехов?! пора бы все-таки уже узнать, с кем воюем!) продолжают сдерживать натиск «рискующих головой». Но пространство вокруг меня полностью очищено от врага — если не считать сотни четыре бойцов, построенных перед валом и ощетинившихся копьями. А за их спинами держится еще где-то под сотню всадников.

— Слушай команду! Перезаряжай трофейные тюфенги — и огонь по копьеносцам! Пробьем азепам тропинки в их рядах!

Великий князь Торог Корг

Сотня лучших бойцов стражи, что когда-то воевали бок о бой со мной, а после стали кирасирами Аджея. Я знаю каждого из них в лицо, я помню их еще зелеными юнцами... Воины уже оседлали коней и построились в две ровные шеренги, словно на параде, их глаза устремлены на меня, и в них читается готовность следовать за мной прямо в пекло, готовность выполнить любой приказ. Такое подчинение рождает лишь бесконечная вера в командира — и от осознания этого в душе рождается целая буря чувств. Но главное из них — гордость за своих воинов и за себя.

А ведь как я волновался, глядя им в глаза всего пару дней назад...

— Вы всё знаете, но скажу вам еще раз: я доверился лехам и сдался с остатками гарнизона в Волчьих Вратах, когда наша гибель была неизбежна. Но я не мог обречь жену и сына на голодную смерть в заваленных катакомбах и потому с радостью позволил лехам себя обмануть. Они обещали сохранить жизнь сдавшимся, обещали почетный плен под королевские гарантии — но вместо этого вынудили моего отца, короля Когорда, сдаться им, пригрозив казнить мою семью. Это моя вина.

Вы знаете, что они обманули короля, подло захватили его при обмене — и спровоцировали моего названого брата Аджея Корга на атаку, заранее подготовив ловушку! Они разбили войско Рогоры, практически уничтожили его — а я даже не смог отомстить предателю, ударившего отца в спину!.. Это моя вина.

Вы знаете, что после всего этого я принял титул великого князя из рук Якуба, короля лехов, и пришел в родную землю с войском врага. Вы знаете, что я помог им без боя занять Рогору — хотя я руководствовался лишь желанием избежать лишней крови. Но мы пришли сюда — и герцог Бергарский был уверен, что не сможет взять крепость, а значит, не сможет подчинить и Рогору. И тогда я был готов драться с названым братом и убить его, чтобы стать единственным наследником отца и приказать вам сложить оружие — потому что моя семья по-прежнему в заложниках и, потерпи Бергарский неудачу под стенами Барса, моих ближних ждала бы жестокая смерть. Вы это знаете.

Я трижды предатель: я предал память отца, предал Рогору, предал названого брата. Более того, я предал самого себя и дело, которому служил. И все ради того, чтобы спасти свою семью. Заслуживаю ли я вашего уважения? Нет. Заслуживаю ли я прощения? Нет. Может быть, лишь понимания...

Но также вы знаете, что через два дня у стен Барса появится войско Заурского султаната, войско мамлеков. Они покорили половину Востока, они наступают в Гиштании, теснят ругов, теперь же решили покорить и Рогору. И если мы не остановим их, заурцы сгонят уцелевших воинов в свое войско и бросят их на своих врагов, а всех женщин возьмут силой и заставят рожать им детей! Вы знаете их обычаи и как они ведут себя на захваченной земле, знаете, что, если мамлеки возьмут верх, Рогоры не станет!

И сил выстоять в этой борьбе в одиночку у нас уже нет. Нам нужна помощь лехов, нам нужна помощь Бергарского и короля Якуба. Я присягнул Республике и вынудил принять присягу своего названого брата Аджея Корга... Только так мы сможем сохранить если не полную независимость, то хотя бы самих себя.

Но, даже объединив силы сейчас, мы не выстоим в Барсе — в крепости слишком мало припасов, а блокировав здесь войско, заурцам будет достаточно обстреливать нас из мортир да морить голодом. И прорваться мы тоже не сможем — сегодня Барс находится слишком далеко от обжитых земель. Потому в крепости остается только небольшой гарнизон, потребный для защиты замка, — он задержит врага и выиграет время, пока основная армия отступает к Лецеку.

Судьба гарнизона предрешена, вряд ли кто из нас уцелеет. Я говорю «нас», потому что я возглавлю оборону — только мне подчинятся и лехи, и рогорцы. И именно я должен сделать это во искупление собственного предательства... В крепости остаются лишь добровольцы, я обращаюсь к вам, потому что мне нужна сотня латных всадников на случай вылазки. Если среди вас найдутся те, кто готов драться под моим началом, — шаг вперед. Если...

Мою речь обрывает громкий звук сделанного шага — точнее, четырехсот шагов. Ибо все две сотни воинов единым монолитом шагнули вперед. На мгновение у меня перехватило горло...

— Воины, час настал. Враг прорвался за вал и сейчас истребляет наших ополченцев прямо под стенами замка. Мы должны помочь им отступить в крепость. Гойда!

— Гойда!!!

Вскочив в седло крупного, черного жеребца (назвал Вороном в честь съеденного в Волчьих Вратах скакуна), ткнул его каблуками сапог в бока. Выучившись ездить верхом в степи, я легко обхожусь без шпор — и Ворон послушно подается вперед, подчиняясь приказу.

— Ворота!

Бойцы второй хоругви лехов спешно поднимают на северную стену четыре уцелевших орудия. Ну да, стрелков среди них немного, да и вооружены они в основном самопалами, эффективными лишь на близкой дистанции. А вот с пушками можно попробовать сбить врага с вала.

Десяток оставшихся у ворот воинов спешно разводят створки, пропуская мой отряд.

— Пошел!

Более сильный толчок каблуками, команда — и перешедший на легкую рысь Ворон проносит меня через отрытую арку. Следом не отрываясь едут кирасиры.

Справа раздается призывный сигнал — панцирная сотня пана Ясменя, укрывшаяся до того во рву, вливается в наши ряды. Старый вояка правильно попридержал людей — объединенный удар будет более сильным, да и момент для атаки сейчас наиболее благоприятен.

Заурцы, оседлав гребень вала, безнаказанно расстреливают наших пикинеров-ополченцев, по всему фронту их теснят вооруженные копьями азепы. Тоже ополченцы, но лучше вооруженные и снаряженные, имеющие больше боевого опыта... Именно сейчас между земляной стенкой и строем пикинеров их набилось не менее пяти сотен — и именно сейчас мы, на скаку огибая вал с восточной оконечности, заходим им точно во фланг!

— Гойда!!!

Залп самопалов пробивает широкую просеку в строю азепов, в последний миг успевших развернуть копья в нашу сторону. И потому в первые секунды наш таранный удар встречает лишь кучка уцелевших копейщиков, разрозненных и неспособных оказать реального сопротивления.

Древко пики ощутимо дергается и тут же наливается непривычной тяжестью — сноровисто вырываю граненый наконечник из тела заурца и бросаю Ворона вперед. Очередной противник нацеливает острие копья в грудь жеребца — увожу коня в сторону и с силой вонзаю пику в присевшего на колено врага.

Скакун делает чересчур резкий рывок влево, и я не успеваю вытащить копье, застрявшее в животе врага. Что же, пришел черед палаша: длинный клинок с хищным свистом покидает ножны — а уже через несколько секунд его сталь обагрилась кровью...

— Бей!

Алпаслан, баш каракуллукчу серденгетчи

Удушливая вонь пороховой гари забивает нос, ей вторит тяжелый запах крови, повисший над полем боя. Точнее, над площадкой между валом и крепостным рвом, ставшей местом жесткой схватки: азепы насмерть стоят против атаковавших их панцирных всадников и перехвативших инициативу копейщиков врага. Не меньше трети наших ополченцев погибло в момент флангового удара кавалерии, в чистом поле этой атаки было бы достаточно, чтобы обратить наших ополченцев вспять.

Но здесь — не чистое поле, а потому упершиеся в стенку вала азепы не бежали, а продолжили яростно драться, дорого продавая свои жизни. Густая масса воинов, сбившихся в кучу, затормозила, а потом и вовсе остановила атаку всадников. И хотя их пока по-прежнему теснят, стрелка весов боя вновь клонится в нашу сторону — ведь минуя вал и проходя сквозь наши ряды, на помощь бьющимся в окружении спешат десятки воинов.

Руки уже онемели от постоянной перезарядки трофейного огнестрела — сколько я сделал выстрелов? Десять? Двенадцать? Наш огонь на треть проредил число копейщиков врага, да и во фланг панцирным всадникам мы отстрелялись практически в упор. Редкий и неточный огонь со стен крепости нам почти не мешает, а уж когда на гребень поднялась основная масса стрелков ени чиры...

Я только успел забить шомполом пулю в ствол, как вдруг справа раздался оглушительный грохот — в трех десятках шагов. А за ним еще один, уже слева — всего в двух десятках, по панцирю с мерзкими шлепками ударили куски окровавленного мяса. Меня аж передернуло от отвращения — но, подняв взгляд, я осознал, как мне повезло. Зрелище разорванных на куски братьев ени чиры, чьи жизни вырвала залетевшая в густой строй бомба, воистину ужасно, признаться, я успел отвыкнуть от столь страшных картин.

Всего по валу ударило четыре громоздких деревянных пушки, внезапно появившихся на стене. Бьюсь об заклад, противник только что сумел поднять их — будь орудия под рукой, и их пушкари открыли бы огонь значительно раньше.

Короткий взгляд за спину. Нет, топчу еще слишком далеко — до вала им не менее сотни шагов. Да и затаскивать пушки на отвесную земляную стенку, а потом еще и нацеливать их, и все это под огнем противника... Решение приходит с очередным взрывом, слизавшим с гребня вала десяток смешавшихся между собой стрелков Алпа и Серхата.

— Серденгетчи, вперед! Руби их!

— Арра-а-а!!!

Вырвав ятаган из ножен, спрыгиваю вниз. На этот раз падение дается легче — внутреннюю стенку лехи (вал защищали именно они!) сделали не слишком отвесной. Только мягкий удар в стопы и практически удобный спуск, преодоленный на пятой точке...

Первыми на новую опасность среагировали панцирные всадники. Десяток кавалеристов отделился от задних рядов, развернув лошадей в нашу сторону, — но места для разгона им нет.

Легко спружинив от земли, перехожу на бег. Всадники атакуют не строем, я прыгаю вправо, уходя от сабельного замаха вырвавшегося вперед воина, и следующим же прыжком оказываюсь у задних копыт его жеребца. А через секунду лезвие ятагана полосует плоть несчастного животного. Оглушительно взвизгнув, конь падает набок.

Скачок к наезднику, пытающемуся высвободиться из стремян, — и прежде, чем его сабля описала дугу, блоком закрыв хозяина, мой клинок врубается в нижнюю часть шеи, незащищенную шлемом...

Великий князь Торог Корг

В тот миг, когда масса ени чиры, спасаясь от пушечного огня, схлынула с вала вниз, в битве настал окончательный перелом. Заурцев и так было слишком много, а теперь, когда к ним присоединились стрелки, их стало едва ли не втрое больше, чем нас. В строю осталось полторы сотни всадников, да менее двух с половиной сотен пикинеров. И сейчас нам нужно успеть отступить к воротам, протиснуться всей массой в узкую арку прохода — всего-то десять шагов — и при этом не позволить врагу ворваться в крепость на наших плечах. А ведь к воротам уже бросилось более полусотни закованных в броню пешцев врага — наверняка лучшие из лучших!

— Ко мне воины! Ко мне!!! Давай сигнал отступления!!!

Над схваткой повис пронзительный вой рожков; я же, отступив в задние ряды после первых секунд копейного тарана, разворачиваю Ворона назад, увлекая за собой захваченных рубкой кирасир.

— Все за мной! За мной!!!

Жеребец мгновенно срывается на тяжелый галоп, понукаемый резкими ударами пяток в бока, следом за мной из гущи боя вырывается не менее трех десятков гвардейцев. Оставшиеся слишком заняты рубкой с наседающими заурцами — ну и пусть. Тря десятка тяжелых всадников разметают полсотни пешцев, как матерый секач свору дворняг. Тем более что у них нет копий!

Ветер бьет в лицо, выдавливая слезы из глаз, а примятая трава, во многих местах окрасившись кровью, сливается в единый чудный узор. Сердце бешено скачет в груди, гоняя по жилам кровь, а руки наливаются яростной мощью — хорошо! С каждым мгновением приближаясь к заурцам, уже не столько спешащим к воротам, сколько убегающим от нас, я вновь ощущаю чудовищный азарт схватки, погони — и хочется орать от восторга!

— Бей!!!

Вот дистанция между нами практически сократилась до самопального залпа. Между тем замедлившиеся враги (ну да, в доспехах не набегаешься) даже не пытаются выровнять строй. Похоже, для них уже все кончено... Что же, в таком случае не стоит тратить драгоценный заряд вторых самопалов...

Резкий окрик командира заурцев — я примечаю его по особому узору на белом колпаке с откинутым назад верхом, — и еще мгновение назад разрозненные воины тут же сбиваются в кучу. Впереди строится полтора десятка стрелков с огнестрелами и самопалами.

— Самоп...

Прежде чем я успеваю достать из кобуры заряженный ствол и отдать команду, враг огрызается залпом. В упор.

Инстинктивно подняв Ворона на дыбы, я жертвую жеребцом, в чье брюхо и грудь ударило две пули. Конь начинает заваливаться назад — но, вовремя освободив ноги из стремян, я успеваю спрыгнуть и откатиться от жеребца, в судорогах бьющего копытами.

Сзади раздается несколько взрывов и вторящие им крики боли — ручные гранаты заурцев остановили атаку гвардейцев, коих недостает залп. А между тем основная масса развернувшихся к крепости всадников еще слишком далеко...

— К бою!

Хрипло выкрикнув команду, разряжаю в сгрудившихся заурцев самопал и кусаю губы от досады — мой выстрел выбил лишь рядового стрелка, а я мог потратить его на командира, державшегося справа! Последний же гортанно проорал приказ и бросился ко мне, увлекая за собой ждущих своего часа мечников...

Короткий взгляд назад — за спиной, пошатываясь, встает лишь десяток бойцов...

— Бей!!!

Первый заурец, плотно сбитый крепыш среднего роста, вырывается вперед, видимо рассчитывая на скорую победу. Вот только палаш раза в полтора длиннее ятагана — и я, мгновение назад устало опиравшийся на клинок, тут же атакую отточенным уколом. Не ожидавшей от меня подобной прыти заурец повисает на палаше, словно насаженный на булавку жук, широко раскрыв от удивления глаза.

Следующий враг подскакивает слева — уже не таясь рублю навстречу, но сталь моего клинка встречает вовремя подставленный блок. Уже через удар сердца противник уходит вправо, скрещивая сталь ятагана с саблей подоспевшего кирасира — а на меня бросается вожак заурцев.

Наши воины сражаются вокруг, но никто не лезет в схватку командиров. Враг, предупрежденный гибелью крепыша, ловко уходит от укола, скакнув в сторону, и следующим прыжком сокращает дистанцию, вплотную приблизившись ко мне.

Шаг назад — противник успевает рубануть по острию палаша, «раскрывая» меня. Быстрый нырок — пропускаю над головой рубящий удар ятагана. Пружинисто распрямляюсь — и, ухватив клинок обеими руками, рублю с разворота, словно мечом.

Страшный удар — он легко бы обезглавил быка, — но заурец умудряется войти в него со скользящим блоком и шагом навстречу. Резкий укол — но враг, уклонившись, пропускает его, одновременно рубанув ятаганом по палашу, и входит на ближнюю дистанцию. От встречного рубящего замаха я отклоняюсь чудом, прогнувшись назад, а в следующий миг заурец со всей силы колет в живот...

Он подобрался слишком близко — ни парировать, ни уйти в сторону я не успел. Лишь в последний миг мне удается ухватить лезвие ятагана свободной рукой — и остановить вражеский клинок, уже прорубивший панцирь и острием погрузившийся в плоть...

Странно, но жгучую боль я чувствую лишь в разрезанной кисти — в животе только неприятное жжение. Смутно знакомое лицо заурца искажается в гневе, он пытается надавить на клинок, я же выпускаю бесполезный вблизи палаш и рву правой кинжал из поясных ножен.

Нисходящий удар обратным хватом заурец встречает предплечьем левой — клинок лишь скользнул лезвием по стали наруча. А через секунду враг рывком тянет ятаган на себя и вниз — оставив меня без пальцев. Дикая боль пронзает сознание, на мгновение померкло в глазах... Уже через удар сердца я вновь ясно вижу — и это стремительно приближающийся к голове изогнутый внутрь клинок.

Олек! Лейра...

Глоссарий.

10. Чекан — боевой топор, эффективное оружие ближней схватки. Зачастую имеет двойное вооружение — плоское топорище с одной стороны и узкий клевец, удобный для прокола доспеха, с другой. Древко, как правило, узкое и прямое.

11. Топчу — артиллеристы (заурск.).

ГЛАВА 3

Варшана, столица Республики

Серхио Алеман, лейтенант мушкетеров королевы Софии де Монтар

— Лейра! Госпожа Лейра!

Молодая женщина, со скучающим видом читавшая в тени акаций у искусственного родника, грациозно развернулась на голос фрейлины. И одно только это движение заставило мое сердце болезненно сжаться — спокойно смотреть на точеный профиль ее лица, наполовину скрытый волной ниспадающих на плечи и черных как смоль волос, на полную грудь, заточенную в тесном корсете и оттого волнующе приподнимающуюся при каждом вздохе, — спокойно смотреть на эту красоту просто невозможно.

Впрочем, среди фрейлин королевы не найти ни одной дурнушки. В отличие от традиций жен местных вельмож, окружающих себя слугами самой неброской внешности, урожденная герцогиня де Монтар старательно копирует нравы ванзейского двора. Будучи изящной красавицей с белой, словно мрамор, кожей, точеной фигурой и очаровательным, но в то же время истинно королевским профилем лица, София не боится конкуренток. Впрочем, при королевском дворе Ванзеи понятия супружеской верности весьма зыбки, и мимолетные адюльтеры короля с любой понравившейся фрейлиной воспринимаются как само собой разумеющееся. Да и фавориты королевы, коли поступают мудро и позволяют себе лишь согреть ложе одинокой женщины, могут жить вполне припеваючи... Ровно до того момента, пока им в голову не приходит мысль устранить августейшего рогоносца и самим примерить корону. Но за всю историю ни один из них не преуспел — что довольно убедительно примиряет очередных фаворитов с ролью благородных проститутов...

Вот и пани Барыся, этакая сдобная пышечка, словно лучащаяся здоровьем и бойким задором, чудо как хороша: тяжелая русая коса, ниспадающая до самых бедер — полных и, что уж говорить, притягивающих взгляд, корсет, чуть ли не лопающийся от содержимого, ярко-алые чувственные губы, выгодно оттеняющие молочную кожу, яркий румянец на щеках... Сладкий, сдобный пирожок, что тут же хочется съесть — но, увы, в высшем обществе лехов, к которому и принадлежат фрейлины, понятия о женской чести еще довольно строги. Все они претендентки на удачное замужество с каким-нибудь магнатом, и, что бы ни творили вельможные супруги после бракосочетания, блюсти себя до свадьбы считается у девушек хорошим тоном. Бывают, конечно, исключения, но... Удачливый ловелас может в одночасье пропасть — дабы не порождать порочащих слухов.

К слову, это еще одна из причин спокойствия нашей королевы — никто из фрейлин не стремится согреть ложе короля, ведь в среде местной знати он не всегда воспринимается даже первым среди равных...

Но это — фрейлины. Стайка веселых девушек, в обществе королевы позволяющих себе забыть о высоком происхождении и наслаждающихся чисто девичьими забавами. И хотя все они чрезвычайно родовиты, сравнить их с госпожой Лейрой, великой княгиней Рогоры, просто нельзя. Это все равно что пытаться сравнить чудо какой хорошенький полевой цветок — и гибкую розу с огромным бутоном, выращенную лучшим королевским садовником.

Если предаться самым отчаянным, самым запретным и вольнодумным мыслям — с кем хотел бы оказаться в постели, — еще не факт, что между княгиней и фрейлиной я выбрал бы госпожу Лейру. Впрочем, нет, не так — я при любом раскладе выбрал бы княгиню. Да что там! Мне хватило одного взгляда на восточную красавицу, чтобы понять, что, во-первых, я никогда ее не забуду, а во-вторых, сколько бы женщин ни побывало в моей постели и сколько бы вина мне ни пришлось выпить, изгнать княгиню из сердца будет ой как непросто. Да о чем говорить — устрой судьба нашу встречу несколько иначе, и я бы не сомневался, кому предложить руку и сердце!

Все дело даже не столько в плотской красоте, сколько в личности, проступающей сквозь привлекательные черты. Даже в нашей королеве я не вижу и не чувствую столько царственного благородства и внутренней силы — и одновременно ранящей сердце беспомощности... Каждая черта, каждое движение, каждый взгляд, что изредка обращает на меня эта женщина, дышат ими — да она само воплощение благородной женственности! И несгибаемой воли, и внутренней силы... Я таких не видел.

— Госпожа, — изящно поклонилась Барыся, — королева приглашает вас на ужин. Сегодня наш повар приготовил изумительных каплунов в трюфелях и...

— Передай мою благодарность Софии, но я не голодна. — Бархатный, обволакивающий голос княгини под стать ей — чудо как хорош.

— Госпожа... — В голосе Барыси слышится растерянность и недоумение. — Но королева...

— Если королева, — в интонациях княгини прорезался металл, — рассчитывает на мою компанию и дружбу, пусть выполнит свое обещание. Я хочу видеться с сыном — и чаще, чем раз в неделю!

Последняя фраза произнесена уже с надрывом, с плохо скрываемым гневом — но какого же... Она называет королеву по имени. Просто по имени!!! Да с ума сойти, это же нарушение придворного этикета!

— Я передам ваш ответ королеве. — Вновь легкий, не лишенный изящества поклон.

— Ступай...

Легкая усталость, небрежное «ступай», произнесенное госпожой не иначе как служанке — а ведь Барыся из семьи богатейших магнатов восточного гетманства, Острогских! Да, великая княгиня воистину удивительная женщина, не собирающаяся мириться ни с какими авторитетами...

Я не удержал тяжелый, протяжный вздох. Лейра (пусть хотя бы в мыслях я буду называть ее Лейрой, без титулов!) без всякого интереса мазнула по мне взглядом своих невероятно глубоких карих глаз и вновь отвернулась.

Именно это равнодушие вдруг вызвало во мне вспышку боли и гнева, и я, не ожидая от себя ничего подобного, сделал шаг вперед.

— Необдуманно отказывать королеве. Вы...

— Пленница?!

Лейра вновь посмотрела на меня, но в этот раз далеко не равнодушно: в ее глазах плескался едва сдерживаемый гнев.

— Нет, — со вздохом ответил я, — но вы гостья, и невежливо...

Меня прервал звонкий, пусть и мелодичный, но какой-то злой хохот женщины.

— Гостья? Гостья?! В гости не забирают силой и не отнимают детей! Гостей не держат при себе, желая через них управлять, жизнью и смертью гостей не шантажируют их любимых! Я пленница!

В гневе Лейра отшвырнула книгу. Но... Как же она хороша! Чуть влажные губы приоткрыты, грудь тяжело вздымается в лифе, глаза сверкают... Неожиданно их выражение сменилось с гневного на ехидное.

— А вам говорили, гвардеец, — в ее голосе слышится ядовитая язвительность, — что так смотреть на пленниц королевы и в принципе на чужих жен, не особенно-то и «обдуманно»? А скорее даже небезопасно?!

Как?! Как я позволил ей прочитать мои чувства?! Залившись краской, стыдливо опускаю взгляд — но та же злость, что толкнула меня заговорить с ней, вновь полыхнула в груди.

— Что же, в таком случае, вы также можете считать меня пленником. Пленником чувств, кои могу выдать лишь выражением лица, но никак не говорить о них вслух.

Открытый взгляд в глаза — и через пару секунд черты лица княгини разгладились, а маска ехидства пропала с ее лица.

— А вы не трус, гвардеец... Так почему болтаетесь при королевском дворе на чужбине, а не боретесь с врагом, который топчет вашу Родину?

Вопрос сбил меня с толку, и мгновение я молчал, собираясь с мыслями.

— Простите, госпожа, но как вы узнали?

— Можешь звать меня Лейрой, гвардеец. А тебя как зовут?

— Серхио Алеман, госпож... Лейра.

Называть сидящую напротив княгиню по имени было непривычно. И потому, произнося ее имя, я склонил голову в почтительном поклоне, на что женщина отреагировала легкой, коснувшейся лишь краешка губ улыбкой:

— Серхио... — Она произнесла мое имя медленно, словно пробуя на вкус. — Тебя выдает внешность. Ванзейцы белокожи, более коренасты и нередко полноваты, а ты смугл и гибок. И слова произносишь... легко, певуче... Такой акцент есть или у италайцев, или гиштанцев. Ну и шрам на брови оставил не прямой клинок, а рубящий удар изогнутого — но ведь в Италайе бьются шпагами... Все это позволило мне предположить, что тебе доводилось драться с заурцами. Конечно, ты мог родиться в самом сердце Ванзеи, в гиштанской или италайской семье, «встретиться» с кривым клинком вдалеке от Пинарских гор... Но еще у меня есть женская интуиция.

И вновь легкая, и как мне кажется, чуть одобряющая улыбка.

А меня легонько пробрало — вот так вот, с ходу определить, что шрам на брови оставил ятаган?

— И откуда великая княгиня так хорошо разбирается в рубленых шрамах?!

Женщина усмехнулась, чуть приоткрыв рот и обнажив жемчуг зубов.

— Я родилась в торхском кочевье и не только видела подобные раны, но и частенько их зашивала. Да и сама с саблей... кое-что умею...

Последние слова Лейра произнесла чуть тише — словно проговорилась о чем-то, что мне знать не стоит. Впрочем, отчасти это действительно так — от такой женщины можно ждать чего угодно... Она быстро исправила ошибку, вернувшись к теме разговора:

— Но не уходите от ответа, Серхио. Так почему дворец королевы в Варшане, а не защита родной земли? Коль вы попали в гвардию, то наверняка сильны в воинском искусстве. И все-таки почему здесь, а не там?

— Госпожа...

Вновь глубокий, трудный вздох — и недоуменно приподнятая соболиная бровь.

— Лейра, это долгая история. Но здесь я нахожусь не по велению сердца, а по воле долга. Вы были не совсем правы — я ванзейский дворянин, моя родина — герцогство в Пинарских горах, что присягнуло королю-молоту Ванзеи шесть веков назад. И ей пока что не угрожает опасность со стороны Заурского султаната. Но когда-то мы были единым народом с гиштанскими баскарами... В те времена, когда Ванзея противостояла Халифату, а королевство ванов лежало в огне, большая часть моего народа погибла, две трети уцелевших пошли под руку короля-молота, укротителя восточной угрозы. И лишь одна треть выживших, самых отчаянных, решительных и жестких, продолжила борьбу, не признавая над собой ничьей власти... Мы не забыли нашего родства, не забыли общего языка предков и их традиций. И когда на смену Халифату пришел султанат, когда заурские ени чиры добрались до отрогов Пинарских гор, мое герцогство Гаскари отправило своих воинов на помощь братьям. Именно тогда я принял свой первый бой — и заодно получил метину от ятагана.

Лицо женщины отражает легкую задумчивость.

— А теперь?

— А теперь я продолжаю нести вассальную службу дворянина.

— Но как же война с султанатом?

— Мы остановили продвижение заурцев в горах, было заключено перемирие. Гиштанцы, в том числе и баскары, вскоре начали новую войну — на деньги италайских банкиров и купленные за них мечи фрязских кондотьеров. Но, как вы знаете, эта война идет с переменным успехом — гиштанцам удалось освободить чуть ли не половину страны, но мамлеки разбили объединенное войско в генеральном сражении. Так что сейчас баскары держат лишь отроги Пинарских гор на два дня пути к югу... Ну а если вас интересует, что в эти славные дни делал я, просто отвечу: служил и сражался. Служил, как и каждый совершеннолетний дворянин своему сюзерену. Под знаменем герцогства принял участие в войне с крупными кондотьерами фрязей, что основали разбойные государства на границе с Италаей и Ванзеей и активно грабили наших торговцев... После войны купил офицерский патент и с разрешения сюзерена вступил в гвардию герцога де Монтара, принеся ему вассальную клятву. Ну а оттуда отправился в Варшану в конвое его дочери, Софии де Монтар, дальней родственницы короля Людвига и будущей королевы Республики. Вот, собственно, и вся моя история.

— Что же, занимательно...

Во взгляде княгини, до того с интересом слушавшей меня, появилась явственно набирающая силу скука. Я осознал, что разговор с Лейрой через мгновение прервется и, вполне может быть, уже никогда не возобновится. Я вновь буду играть роль неподвижной статуи в ее присутствии и ждать часа, когда моя шпага сможет послужить защитой гостье королевы.

— А вы?

— То есть?

Вновь интерес во взгляде!

— Я рассказал о себе, Лейра. Быть может, вы поведаете о себе?

— Ха, — вновь лукавая усмешка на ее губах, — а вы быстро смелеете, Серхио. Уже обратились по имени... — Княгиня отвернулась от меня к фонтану, искусно стилизованному под весело журчащий родник. — Но мне не особенно хочется рассказывать о себе. И раз уж вы благородный шевалье... или все-таки дон*12?.. То не станете настаивать на откровенности со стороны дамы. Разве не так?

— Все верно, госпожа.

— Я же просила...

— Увы, — я позволил себе грустную улыбку, — я не могу обращаться к вам по имени на людях. А моментов, чтобы мы вот так остались вдвоем, их будет немного, так нечего и привыкать.

— Мы все живем в неволе. — Женщина печально посмотрела вокруг. — И дворец с его режущей глаза роскошью, и сад с чудесными растениями и цветами — все это лишь золоченая клетка для редкой птицы. Мы невольники — королева, которая втайне мечтает вернуться на Родину, вы, вынужденный держать дистанцию с приглянувшейся женщиной, — Лейра вновь позволила себе легкую усмешку, — и я, заложница, чья жизнь держит мужа на коротком поводке Республики.

В ее голосе вдруг зазвучал неподдельный гнев:

— А ведь эти свиньи разлучили меня с сыном! Единственным любимым здесь человеком, единственным, кто мог бы скрасить мое одиночество... — В глазах женщины сверкнули слезы. — И самое ужасное, что он рвется ко мне! Я слышу его плач по ночам! Я вижу его лишь раз в неделю, вижу лицо своего малыша, радостно бегущего ко мне на своих маленьких ножках... Его улыбка, — Лейра с трудом подавила рвущееся наружу рыдание, — она такая... счастливая, когда он видит меня! Он весь лучится, когда я беру его на руки!.. А нам дают всего полчаса! Полчаса!!! А потом его забирают на неделю — и каждый раз я вижу боль на его лице!!! Каждый раз его отнимают против нашей воли, разлучаеют нас... Он чувствует, что его обманывают, он боится... А няньки — да они его не любят!!! Они просто бессердечные истуканы... Я пыталась забрать его, пыталась не отдавать, я даже ранила одну из служанок, так они уже третью неделю не дают мне с ним видеться! Третью неделю!!! И я должна умолять королеву смилостивиться, унижаться перед ней — чтобы она просто забыла о моей просьбе! Да будь она проклята!!! Будь они все прокляты, твари!!! И ты будь проклят, коль служишь этим подлецам! Прочь!!!

Поклонившись, я отошел от впавшей в истерику женщины. Н-да, вот это эмоции... Такое чувство, что я действительно оказался рядом с клеткой, в которой беснуется дикая тигрица, не меньше...

Сделав несколько шагов, я случайно споткнулся об отброшенную Лейрой книгу. Чуть помедлив, поднял отпечатанный на новомодных станках томик и с удивлением прочитал на обложке: «История благородного дона Мигеля и его верного слуги Серваста». Неужели?! Бросив быстрый взгляд на отвернувшуюся женщину, чьи плечи по-прежнему дрожали в немых рыданиях, я в смятении подошел к фонтану и положил книгу на бортик.

Неужели выбор книги как-то связан со мной?!

Вечером, после смены, я с удовольствием растянулся на кровати, прихватив с кухни кувшин с неплохим красным вином и жирный, сочный окорок. Есть в общем зале не было желания, впрочем, чуть позже можно будет заказать и сыр, и запеченную птицу, и фрукты, и еще вина... Может быть, попросить, чтобы пригласили ко мне женщину? Этот постоялый двор далеко не самый худший в столице, и здесь всегда приводят свежих, чистых и опрятных девушек, которых никак не назовешь представительницами самой древней профессии.

Пару секунд я всерьез размышляю над подобной возможностью, но вскоре ясно понимаю, что в этот вечер присутствие другой женщины не скрасит моего одиночества, а лишь обострит его.

Может, у меня получится как-то повлиять на королеву? В конце концов, когда-то мы с Софией были дружны — если так можно сказать. По крайней мере, во время путешествия из Ванзеи в Республику мы могли позволить себе недолгие, но доставляющее обоим удовольствие беседы... У королевы не каменное сердце, если она позволит княгине видеть сына не раз в неделю, а хотя бы три, да не по полчаса, а по полтора-два... Ведь этим она расположит к себе Лейру, а уж если благодарная женщина узнает, кто помог ей чаще видеться с ребенком, я заслужу признательность красавицы и право уединяться с ней. А там кто знает...

Плохая мысль. Ведь мне прекрасно известно, как княгиня попала во дворец. Я рассказал ей далеко не все — например, умолчал о том, как сражался под началом молодого Алькара де Монтара в битве у Волчьих Врат, когда брат королевы возглавил войско Республики... Лейра служит лехам чем-то вроде ошейника для князя Торога — они играют на его привязанности к семье. Но если он узнает, что супруга допустила измену... М-да, восстание может полыхнуть в третий раз... И его виновника король Якуб лично поджарит на самом жарком костре!

Впрочем, как у нас говорят, кто не рискует, тому не быть королем. Глупая поговорка, но ведь что-то в ней... В конце концов, я могу помочь Лейре чаще видеть ребенка, и обязательно сделаю это — а уж там как пойдет. С такой женщиной будет только так, как она сама того захочет и позволит...

М-да, а если представить, всего на мгновение допустить мысль, что когда-нибудь я пробьюсь в сердце красавицы, добьюсь сладкого мига близости... Разве мне будет этого достаточно? Разве я не захочу большего?! Я ведь впервые испытываю к женщине нечто подобное, впервые сам не могу разобраться в ворохе собственных чувств...

Как же все непросто...

Сам того не заметив, я взял в руки гитару, стоящую в изголовье кровати, — и вот уже как минуту наигрывал что-то грустное в такт невеселым думам. Когда же сосредоточился на игре, из уст полилась старая песня ванзейских дворян:

Мало кто выбирает дорогу:

Звуки струн или блеск кирас.

Я солдат, не судите строго —

Просто жизнь без всяких прикрас.

Мое сердце на кончике шпаги,

И иного мне нет пути.

Пусть вино утолит мои страхи,

Перед тем как скрестить клинки.

Перед тем как острое жало

Паутиной сплетет узор,

Или быстрый росчерк кинжала

Прекратит мой вечный дозор.

Или, может, Фортуна ответит:

«Нет, ванзеец, не твой черед»,

И противник очнется в карете,

Что везет до последних ворот.

Среди битв, побед, поражений

Повторяю подобно псалму:

Жизнь — Родине, без сомнений,

Сердце — женщине, честь — никому!*

Глоссарий.

12. Шевалье — обращение к дворянину в Ванзее. В Гиштании чаще употребляется «дон», хотя используется и более броское «кабальеро».

##* Здесь и далее — стихи Сергея Воронина.

ГЛАВА 4

Алпаслан, баш каракуллукчу серденгетчи

Что есть вино, и кто мне даст ответ?

Оно решение одно или причина бед?

Ведь говорят, что с ним порой невыносимо жить,

Но будь всегда за тех горой,

С кем веселее пить!

Серхат с чувством читает популярные среди молодежи рубаи, одновременно скобля голову отточенным до бритвенной остроты кинжалом. Подбородок уже выскоблен до синевы, вот и взялся теперь за макушку...

— Осторожнее со словами, брат: ты же знаешь, ени чиры под страхом казни не пьют вино в походе.

— Э, баш каракуллукчу! Пусть радуются, что я после сегодняшнего и вовсе не напился! Ох, дорого нам встала смерть командира склабинов...

— Кого?

— Вражеского командира, кого еще? Ты же сам его срубил...

— Да нет! Как ты их назвал?

— Склабинов-то? А разве ты не знал, баши?! Эйя сакалаби, или склабины. Когда-то и лехи, и руги, и рогорцы были единым народом, довольно известным на Востоке. Более того, в Халифате специально покупали мальчиков-склабинов и растили из них воинов для тяжелой пехоты. Помнишь уроки истории, командир? Легкие всадники пченги из зависимых кочевых племен начинали бой в первой линии, ее называли «утро псового лая». Затем следовала вторая линия, состоящая из конного ополчения наибов и их слуг — наподобие наших сипахов.

— Помню. «День помощи».

— Вот! А в третьей линии маршировала тяжелая пехота с огромными, штурмовыми щитами и длинными копьями — «вечер потрясений». Так вот ее предпочитали формировать из мальчиков-склабинов. А сегодня их потомки нам как раз и врезали... Да...

— Выходит, они были как ени чиры?

— Выходит, так.

На пару мгновений повисла тягостная тишина. Ее прервало рассерженное шипение — Серхат порезался и отбросил в сторону кривой кинжал.

— А все ж таки, Алпаслан, ты молодец! Такого воина лично обезглавил! Жаль только, склабины отбили тело...

Да они не просто тело отбили. Они нас всех едва не перебили — из боя вышло менее трех десятков моих серденгетчи. После гибели командира часть панцирных всадников буквально взбесилась — дрались столь остервенело, будто презрели смерть.

Раздраженно поморщившись, коснулся виска — его пробороздила глубокая царапина. А ведь если бы не крепкий маленький шлем под дюльбендем*13, который тем не менее прорубили... Да, ударили всадники страшно. Если бы не поспевшие к нам братья-стрелки, еще неизвестно, болтали бы мы с Серхатом сейчас или остались бы там, на поле перед воротами...

Но так или иначе склабины (вот ведь забыл!) отбили тело вождя и сумели отступить в крепость. Не все, конечно, но около сотни всадников и полторы пехоты точно спаслись. А пыл азепов и серденгетчи, пытающихся на плечах отступающих ворваться в укрепление, остудил плотный залп со стен — откуда-то подоспели стрелки склабинов. Впрочем, разве непонятно откуда? С южной стены, где они с большой кровью для штурмующих также отбились... М-да...

Еще раз взглянув на насвистывающего рубаи и бреющего макушку Серхата, я с болью в сердце вспомнил лица павших сегодня воинов, лица Бейбарса, Алпа, Арыкана... Десятника мечников нанизал на палаш убитый мной полководец, а командиры стрелков и хумбараджи пали под клинками панцирной конницы...

От тяжелых воспоминаний меня отвлекли осторожные шаги, раздавшиеся слева. Рука тут же легла на рукоять ятагана, хотя чего можно бояться в сердце огромного лагеря султанской армии?! Разве что склабинов настолько озлила смерть их командира, что они решились достать меня прямо здесь?! Да нет, это глупость!

Между тем в свете костра показался источник насторожившего меня шума — высокий вестовой, одетый, однако, чересчур пышно для обычного бойца. Чауш.

— Господин Алпаслан, — учтивый поклон и легкая улыбка, — вас приглашает к себе стамбу агасы.

Беркер-ага?! Муж матери?! Да это же... А впрочем, кто еще мог отправить именно за мной благородного всадника чауша?

— Так не будем же заставлять ждать столь достойного мужа!

Командир корпуса ени чиры не изменился с нашей последней встречи. Это в прошлый раз я его еле узнал: годы берут свое, и некогда поджарый Беркер-ага раздобрел, на его лице с тонкими чертами явственно проявились морщины, а густая и в прошлом черная борода засеребрилась седыми волосами. Зато движения стамбу агасы сохранили прежнюю грацию и пластичность искусного воина.

— Заходи же быстрее в шатер, гордость очей моих!

Несколько торопливо шагнув навстречу, отвечаю искренней улыбкой на столь радушное приветствие и заключаю в объятия распахнувшего руки Беркера-ага.

— Ты возмужал, мой мальчик... Возмужал... Что же, гость священен, так быстрее садись к накрытому дастархану! Ты не увидишь здесь ни свежих фруктов, ни домашних сластей, что так любил в детстве, зато я могу угостить тебя дивным пловом! А под пресные лепешки отлично пойдет кебаб из бараньих ребрышек! А вот к ним острый соус с томатами и чесноком...

Нет, мы неплохо ели на марше, в походных котлах всегда варилась жирная шурпа, а в казанах поспевал плов с жирной бараниной, но до такой роскоши нашей еде было очень далеко. Один только запах едва ли не лишил меня чувств — запах исключительно дорогих приправ и нежнейшего, самого сладкого и жирного мяса молодого ягненка. А уж о таком деликатесе, как зажаренные на углях, с дурманящим запахом дыма и истекающие обжигающим соком бараньи ребрышки, мы могли лишь мечтать.

Меня не пришлось уговаривать: взяв горсть жирного, пряно пахнущего плова, я сглотнул набежавшую слюну и тут же отправил в рот невероятное, самого вкусное из того, что я пробовал когда-либо, яство... Впрочем, я изменил свое мнение, оторвав зубами от ребрышек первый кусок мяса, до того макнув его в соус...

На пару минут я забыл обо всем на свете — кроме ароматного плова и кебаба, я метал еду в рот, словно в животе у меня вдруг появилась бездонная бочка — одним словом, лопал много и с удовольствием. И лишь поймав насмешливый взгляд хозяина, осознал, что веду себя неподобающим образом. Следующий кусок мяса я отправил в рот уже неспешно и принялся тщательно жевать.

Беркер-ага одобрительно улыбнулся.

— Угощайся кизиловым шербетом, дорогой, сегодня он чудо как хорош. — Стамбу агасы наполнил мой кубок прохладным, приятно пахнущим напитком, после чего налил себе — все как подобает по традициям восточного гостеприимства.

— Ну что же, мой мальчик, я поднимаю кубок за тебя! Ибо ты сегодня сразил ни много ни мало, а правителя всех этих земель, кагана Рогоры!

Я поперхнулся и долго кашлял, пытаясь осознать услышанное:

— Но... как?!

Гостеприимный хозяин позволил себе лукавую улыбку:

— Ты спрашиваешь, потому что удивлен, что их каган сам вел людей в бой? Или как мы узнали, с кем именно ты бился?

Недолго поразмыслив, я с легкой опаской — чувствуется ведь какой-то подвох — ответил:

— Думаю, и то и другое.

— Тогда начну со второго. — Стамбу агасы крепко шлепнул себя по согнутой ноге, демонстрируя глубокое удовлетворение. — О том, что сраженный тобой воин был знатного происхождения, можно судить по доспеху — да ты и сам заметил серебряные насечки на его броне. А вывод, что он был именно командиром, и немалым, мы сделали из-за знаменосца, сопровождавшего павшего. Верно?

— Все верно, уважаемый Беркер-ага. Несший знамя воин пал от стрелы.

— Что же... Многие воины из числа панцирных всадников очень бурно отреагировали на гибель этого командира, что позволило нам сделать вывод, что сраженный тобой был явно не из младших офицеров. Но все встало на свои места, когда мы развязали язык пленному.

— Невероятно...

Я действительно был потрясен услышанным, между тем Беркер-ага продолжил с довольной улыбкой:

— Что касается малого числа телохранителей и личного участия в бою... тут, мой мальчик, вообще запутанная история. Погибший был великим князем — и сыном короля. Чтобы ты понимал, в иерархии местных титулов сын короля является наследным принцем, но... Сам монарх еще пару лет назад был лишь рядовым бароном, а эти земли лишь провинцией в составе Республики лехов. Но этот самый барон, звали его Когорд, поднял восстание и преуспел. Он создал довольно сильную армию и во главе ее дважды разгромил вдвое большие силы лехов.

— Неплохо. И где же он сейчас?

— Мертв. Лехи не смирились с потерей провинции и чуть меньше трех месяцев назад начали масштабное вторжение в Рогору. Причем среди местных дворян нашлись те, кто пошел на предательство, благодаря чему пала одна из двух самых сильных крепостей — не чета той, что мы сегодня брали штурмом... Ударили лехи с двух сторон, договорились со степняками, чтобы пропустили по степи и приняли участие в нападении, так торхи привели целую тумену!

— Стервятники почуяли кровь и легкую наживу...

— Все верно. И теперь их кости гниют чуть севернее... Лехи также заключили договоры с наемниками-фрязями... ты ведь дрался с ними?

Невольно касаюсь пулевого шрама на плече:

— Было дело.

— Так вот, договор заключили сразу с несколькими капитанами. Общее число вставших под знамя Республики равнялось примерно десяти тысячам — это с учетом наемников, в прошлую кампанию переметнувшихся к Когорду, а сейчас вновь изменивших.

Не могу скрыть презрения:

— Наемники...

— Но бойцы знатные. И знаешь что? Уцелели едва ли две тысячи¸ после чего оставшиеся в живых капитаны разорвали договор с королем.

Я удивленно присвистнул.

— Словом, рубка была здесь знатная... Но Когорда лехи сумели захватить обманом, а его единственный сын, павший сегодня от твоей руки, еще до того сдал обороняемую им крепость и попал в плен.

— Хм... а по виду не скажешь, что слабак.

— Он им и не был! — Глаза Беркера-ага гневно блеснули. — Учись уважать врага!

— Прошу извинить меня, о почтеннейший!

Впрочем, его вспышка гнева длилась ровно секунду.

— Не спеши судить, а выслушай его историю... Великий князь продержался больше двух недель, отражая многочисленные штурмы под постоянной бомбардировкой. Он капитулировал, когда под его началом осталось едва ли полторы сотни бойцов, а под стенами обороняемой им крепости обрели покой пять тысяч воинов врага!

— Что же, действительно серьезно...

— О чем и говорю. Кроме того, на его решение сдаться наверняка повлияло нахождение семьи в крепости — видимо, не сумел обречь любимых на смерть. Так что не суди...

— Я понял урок, почтеннейший Беркер-ага.

Некоторые время мы молчим — хозяин задумался, покачивая в руке бокал шербета, а я не смею нарушить ход его мысли неосторожным словом или действием.

— Захватив в плен единственного сына и наследника, они сумели заманить в ловушку короля, когда стало ясно, что силой оружия победы не достичь. Они обещали предоставить Рогоре широкую автономию, навязав ей лишь необременительный протекторат, а наследника возвести в титул великого князя — взамен на жизнь предводителя восстания. И ради спасения сына, ради любви к нему Когорд решился на этот шаг. Но, как я уже сказал, во время обмена лехи предательски захватили его, нарушив данное их королем слово.

И вновь короткая пауза, которую я все же решился прервать:

— Простите, уважаемый Беркер-ага, но разве в этом был смысл?

Глаза собеседника насмешливо сверкнули:

— И еще какой. Они надеялись уничтожить армию Рогоры — и преуспели в этом. Когорд, отправившись на обмен, объявил официальным наследником зятя, некоего Аджея Ругу...

— Как-как?!

— Некоего Аджея Ругу. Непривычны имена склабинов? Но ведь, кажется, моя старшая жена из этих мест — и по крови ты именно их рода? Или, наоборот, услышанное тебе о чем-то напомнило?

Проницательный взгляд стамбу агасы изучающее скользнул по моему лицу.

— Скорее нет... Просто показалось вдруг немного знакомым...

— Пусть будет так... — Лицо собеседника из изучающего стало задумчивым. — Лехи поступили очень коварно, но расчетливо. Захват Когорда был нужен им лишь для того, чтобы спровоцировать молодого военачальника на атаку, заставить его покинуть укрепленные позиции. И когда они добились желаемого, то незамедлительно ударили в спину заранее подготовленным отрядом. В итоге армия Рогоры действительно погибла — уцелела лишь горстка воинов во главе с принцем. Мятежная провинция лишилась своей силы, перестала быть опасной... Но и войско Республики понесло значительные потери. Так что, одержав решительную победу, король покинул страну во главе основных сил, поручив дожать уцелевших своему лучшему полководцу, некоему герцогу Бергарскому. Вот только пока лехи праздновали, принц Аджей лихорадочно собирал людей под свое знамя, когда же началась погоня, он разорил собственные земли, лишь бы ослабить врага. И отчасти ему это удалось.

— Простите, что перебиваю, почтеннейший, но тогда какова во всем этом роль великого князя?

— Имей терпение, юноша, и не перебивай старших — разве тебя не научили этому в корпусе? — Глаза Беркера-ага вновь насмешливо блеснули. — Лехи вынудили наследного принца принять те условия, что навязывали его отцу, — почетный протекторат и титул. Взамен князь обеспечил лояльность покоренных и предотвратил разорение своей земли захватчиками — он действительно этого добился. И три дня назад войско лехов осадило эту крепость...

— Всего три дня?!

— Верно, всего три... Но склабинские разведчики обнаружили наше приближение, и рогорцы быстро договорились с лехами о перемирии — прежде чем начался штурм.

— Подождите... Но разве их войско было столь немногочисленно?

— Нет, конечно! Пленный был из рогорцев и силы севших до того в осаду оценивал примерно в три с половиной тысячи воинов. Силы осаждавших лехов — около семи-восьми. Объединенная армия стронулась с места вечером третьего дня, а в крепости остались лишь добровольцы, равным числом с обеих сторон.

— И возглавил их великий князь...

— Верно. Его звали Торог... Так вот, он оставался истинным наследником короля Когорда в глазах рогорцев, но также, приняв титул великого князя от короля Якуба, стал и могущественным лехским дворянином. Идеальный кандидат на роль командующего объединенным войском... И тем глупее было оставлять его здесь, во главе незначительного гарнизона! Теперь армию ведут сразу два полководца, причем бывшие враги — что нам на руку! Я уверен, их вражда скажется на ходе будущей битвы... Но что касается князя Торога — как знать, быть может, это был его собственный выбор, быть может, муки совести, вина перед отцом заставили его искать смерти в бою?

— В таком случае, я выполнил его волю.

Эх, как же тяжело было удержаться от самодовольной ухмылки! Но ведь удержался же! И вновь в глазах собеседника отразилось легко читаемое удовольствие — хотя я уверен, что захоти Беркер-ага скрыть свои чувства, и он без труда сумел бы это сделать.

— А принц Торог выполнил свое предназначение в качестве командира крепости. Надо же, — усмешка стамбу агасы из добродушной стала вдруг злой, — сколько сюрпризов нам подготовили склабины! И сколько достойных мужей мы потеряли под стенами этого жалкого укрепления!

Вот этот гнев действительно тяжело было бы скрыть!

— Ты подумай, мы потеряли более двух с половиной тысяч погибшими и умершими от ран, свыше семисот воинов вернутся в строй через несколько месяцев, если вообще оправятся! А главное, Торог выиграл время. Мы возьмем крепость не раньше чем через два дня.

— Отчего именно этот срок?

Беркер-ага уже успокоился: глаза его перестали метать гневные молнии, а голос затих. Не спеша отвечать на мой вопрос, он взял сушеную, засахаренную дыню — а говорил, что сладкого нет! — и отправил в рот солидный кусок, после чего принялся тщательно, с показным удовольствием жевать.

— Мы заняли вал, под его прикрытием проведем подземный ход и заложим мину под северную стену. А в день штурма мощным артиллерийским обстрелом обозначим атаку на южную. И, как только склабины уверятся в направлении главного удара, сосредоточив для его отражения основные силы, мы подорвем мины. Все равно пороха потратим меньше, чем если бы пришлось действительно разбивать стены орудиями... После им уже не выстоять.

— Очень мудро! Не ваш ли это план, почтеннейший стамбу агасы?

Беркер-ага стал похож на довольного кота, обласканного заботливыми хозяевами.

— Вряд ли сераскир Нури-паша скажет это вслух, но все озвученное вложил в его уши именно я... Впрочем, свою награду я получу, как и свою долю славы. Этим же вечером речь о тебе, герое, повергшем самого князя Рогоры!

Мне осталось лишь расплыться в добродушной улыбке, но рассыпаться в словах благодарности я не успел.

— Тебя пророчат в чорваджи-баши и хотят дать в подчинение орту ени чиры.

Собеседник стал вдруг очень внимательно следить за выражением моего лица. Поэтому я не позволил обуревающему меня восторгу вырваться на свободу, а лишь смиренно ответил:

— Это высшая честь, которой...

— Но я высказался строго против этого назначения. Думаю, сейчас самое лучшее для тебя стать сотником всадников дели*14.

А вот это удар, и удар ниже пояса. Такого от Беркера-ага я просто не ожидал... С великим трудом удержался от эмоциональных высказываний, и, надеюсь, на лице не отразились охватившие меня разочарование и недоумение. Я постарался вежливо заметить:

— Прошу меня простить, о почтеннейший, но лучше бы мне остаться командиром «рискующих головой», чем принять под свою руку «сорвиголов».

— Разве? — Глаза собеседника, как мне кажется, полны не очень-то и скрываемой издевки. — А я-то думал, что ты поблагодаришь меня.

— Прошу меня извинить, но я ени чиры и воспитан в корпусе...

— И не имеешь права ни жениться, ни возможности стать кем-то больше, чем командир орты. Примешь звание — и все, потолок твоего роста. В одном лишь моем корпусе десять орт, а всего в султанате их не менее ста. И из ста чорваджи-баши не один не имеет шанса дорасти до румели агасы, взять под свое начало обучение будущих ени чиры. Ибо все они лишь братья ени чиры, так и не ставшие знатью — мамлеками. Ну а кроме того... До командира орты ени чиры ты еще не дорос. Даже в бою, пусть ты и неплохо командуешь сотней, все же стараешься быть на острие, ведешь себя больше не как командир, а как боец. Пусть судьба сраженного тобой князя послужит тебе примером — он поступал так же! А орта... Ты ведь не ведешь хозяйственных вопросов своей сотни, да и довольствием вашим занимается именно чорваджи-баши. А все потому, что именно у него такая должность, чорваджи-баши не столько полководец, сколько организатор, хозяйственник... Всего этого ты не знаешь.

Беркер-ага замолчал, но я продолжил внимательно слушать и ждать — и вскоре был вознагражден за терпение:

— Крепость мы сможем взять и без твоего деятельного участия. Но взамен я дарю тебе возможность вновь проявить себя! Возьмешь под начало сотню дели и проведешь глубинную разведку. Установишь, где находится сейчас войско врага, каковы его силы и как склабины готовятся к битве. Вернешься, и я обещаю тебе должность помощника командира в тысяче сипахов — и конечно же титул! А в конце кампании, глядишь, и вовсе сам будешь командовать тысячей!

Глаза стамбу агасы опять лучатся искренним удовольствием и лукавством. Я же, вновь окрыленный, низко поклонился благодетелю:

— Это высшая награда, на которую я и вовсе не смел рассчитывать...

— Но ты хочешь знать почему? Почему в третью встречу — с того момента, как ты покинул наш дом, — я вдруг предстаю в облике столь радушного покровителя?

— Если Беркер-ага сам захочет ответить на этот вопрос...

Короткая пауза, после которой с лица собеседника, словно шелуха, слетела улыбка. Наконец-то его взгляд стал собранным и серьезным.

— Ты знаешь, что я очень люблю твою мать. Также знаешь, что ни одна из моих жен не смогла подарить мне сына. Выходит, ты мой единственный наследник — и, клянусь, ты достоин им быть! Я вижу в тебе черты твоей матери — а значит, родного, близкого мне человека. Твои же деяния на поле брани, твой упорный труд и твердое желание стать лучшим вознесли тебя над простыми воинами. Ты заслужил мое уважение — и веру в тебя, Алпаслан. Придет день, и я открыто и с гордостью назову тебя сыном!

И вновь я лишь низко кланяюсь:

— Это великая честь!

— Так иди же, наследник, и оправдай ее!

Глоссарий.

13. Дюльбенд — сложный головной убор ени чиры, чем-то напоминающий натянутый на голову белый колпак с откинутым назад верхом, на голове его нередко держит стальной широкий обруч, служащий в том числе и дополнительной защитой.

14. Дели, или делилер, «сорвиголовы», бесстрашные (заурск.) — легкие всадники султаната, набираемые из добровольцев югосклабинов. Отличаются исключительной смелостью и полным презрением к смерти. Необыкновенен их внешний облик, во многом повторяющий облик крылатых гусар: спинные «крылья» из гусиных перьев, а также украшенные перьями щиты, шапки, и копейные наконечники. Облачены делилер в звериные шкуры, волчьи и медвежьи, а попонами их коней нередко служат шкуры рысей и барсов.

ГЛАВА 5

Стоянка объединенного войска склабинов

Зыбкая грань горизонта уже давно поглотила светило, и, окутав землю сумерками, в свои права вступает ночь. Тем не менее нагретый за день воздух еще отдает людям свое тепло, не спешит уступать пока еще приятной прохладе.

Чудный вечер! И тем удивительнее, что миновала уже середина первого месяца осени. По ночам уже достаточно холодно, в предгорьях лужи давно покрываются инеем. Но здесь, в степи, лето еще не совсем отступило перед неизбежным бегом времени.

А уж как приятно коротать такие часы перед костром, глядя в трескучее, теплое пламя, неизменно притягивающее людские взоры. В подобные мгновения кажется, что даже неумолимое время замедляет свой бег, ты словно обретаешь связь с теми, кто на этом же месте смотрел в огонь столетия до твоего рождения.

Это время неспешных мыслей, воспоминаний, порой незнакомых ранее ощущений — и конечно же неспешных разговоров.

— Да будь нас даже вдвое больше, без панцирной конницы и баталий, в достаточном количестве прикрытых стрелками, без многочисленной артиллерии нам не выиграть. Мы можем лишь рассчитывать, что задержим их... На какое-то время. А дальше как пойдет: королю я послание отправил, в Львиные Врата тоже... Наверняка толпы беженцев уже хлынули в горный проход, минуя крепость, — их пропустят. Но никто не предоставит защиты от горцев, ты должен понимать. Я писал и Совету старейшин, но кроме того отправил письмо в гетманство, людей примут, постараются разместить... Однако прокормить их нашими запасами не получится.

— У нас нет других средств, кроме как золотой запас Когорда. Но ведь Торог уже распорядился на его счет и выделил людей для сопровождения груза в крепость. У нас пуда два-три золота и втрое больше серебра. Если этого не хватит на покупку зерна...

— Ладно, — гетман юга опустил руку в примирительном жесте, — сейчас нам нужно выбрать место будущей битвы.

— Да его и выбирать нечего. — Аджей ткнул палкой в схематичный план, начерченный прямо на земле. — На расстоянии дневного перехода от Лецека есть удобное поле с подъемом в сторону города. Оно пересекает тракт, а справа и слева от него растут густые леса. Встанем там — и надежно закроем проход к городу.

— А обойти?

— Обойти можно, но получится солидный крюк, больше чем в полдня пути. Кроме того, эту второстепенную дорогу пересекает один из притоков Данапра, река Быстрая Сосенка. Позиция удобная для обороны.

Бергарский невесело усмехнулся:

— Плавали, знаем... Значит, оборонять будем сразу два рубежа, основной и второстепенный. Придется делить силы... Ну а когда нас собьют?

Аджей попытался усмехнуться в ответ:

— То есть «если» ты и не допускаешь?

— Будь реалистом. — В голосе герцога послышался металл.

Аджей покладисто кивнул:

— В таком случае, есть неплохая высота перед самым выходом к городу. Когорд даже планировал там возвести острог, да не сложилось. Но обстрел оттуда отличный.

— Обстрел, говоришь... Что с порохом? Думаешь, они успеют?

— Думаю, уже успели. Когда я пришел в Лецек после поражения у Львиных Врат, — щека Аджея заметно дернулась, а взгляд на мгновение стал колючим и злым, что не укрылось от сохраняющего невозмутимость Бергарского, — для производства пороха мне не хватило селитры. Я очень торопил мастеров, но мы опоздали буквально на пару дней... Однако я отдал соответствующий приказ — и насчет пороха, и насчет литья пушек.

— Думаешь?..

— Как минимум одно-два орудия уже готовы. И чтобы стрелять могли — тоже готово. Не так чтобы очень много — но с отправленными в город мастерами дело пойдет веселее. А так... где-то на четверть от оставленных тобой запасов наверняка уже есть. Но теперь все свободные руки будут заняты производством пороха.

На лице герцога отразилось неподдельное уважение:

— Однако... Мыслил на перспективу? Рассчитывал, что все же отобьешься?

— Отобьюсь не отобьюсь... А мыслить на перспективу меня научил еще Когорд.

Герцог постарался как можно быстрее сменить тему, при упоминании покойного короля ставшую вдруг не очень-то и приятной для обсуждения:

— Сколько нам осталось до этого поля?

— Еще два дня. Так что к подходу заурцев вы успеете хорошенько его перепахать и укрепиться. Гиштанские рогатки, рвы, редуты, люнеты — лишим конницу врага маневра и будем драться только с пехотой. Спешим своих всадников — в обороне и твои шляхтичи, и мои стражи сражаются вполне уверенно, — и преимущество противника будет не столь явным. Всего двукратным.

— Ты прав... Всадники-акынджи*15, по сути, представляют собой ополчение, их боевые качества не превосходят воинского искусства кочевников, в частности тех же торхов. Пехотинцы из них ты и сам знаешь какие... Дели формируют из югосклабинов — народа, родственного и лехам, и рогорцам, но подчиненного султанатом. Лихие всадники, но, спешенные, они не слишком-то и превосходят акынджи.

— Это те самые крылатые всадники, по примеру которых вы сформировали своих гусар?

— А первыми гусарами и были югосклабины, бежавшие от заурцев. Но если дели легкая иррегулярная конница, то гусария — цвет нашей гвардии, лучшая панцирная конница в срединных землях!.. Ну и наконец, сипахи — на наш лад дворянское ополчение, тяжелая, латная кавалерия. Для этих приказ спешиться равносилен пощечине... Нет, драться с нами будут только азепы да ени чиры, ты прав. А вот конный корпус, я уверен, наверняка пошлют в обход. Кстати, твои мастера смогут высверлить еще несколько деревянных пушек?

Аджей утвердительно кивнул:

— Конечно. Но их качество, сам понимаешь, уступает литым орудиям, как и дальность стрельбы.

— Ничего. Я думаю хорошенько перерыть это поле и подготовить две линии обороны, сужая фронт при отступлении. А чтобы прикрыть отход отрядов, было бы удобно использовать картечь — как раз из этих самых пушек. Подрыв земляных нежелателен — слишком большой разлет начинки. А деревянные в самый раз... Замаскируем их, развернув не по фронту, а к флангам, и, когда заурцы начнут теснить наши отряды, они получат картечь в бок!

— Знакомая идея. — Задумчивый тон Аджея вроде бы и скрыл издевку, но герцог все равно сердито нахмурился. — Ну десятка два наверняка изготовят. Это с учетом доставки к началу битвы. Но я думаю, что несколько нормальных орудий необходимо передать прикрывающему переправу отряду.

— Им будет достаточно шести легких, что у нас есть. Сколько дашь людей во второй отряд?

Аджей осторожно прикинул расклад и сказал:

— У меня среди стражей есть две сотни хороших стрелков с композитными луками. Думаю, их и отправлю.

Бергарский удивленно вскинулся:

— А не маловато ли?

— А сколько ты хочешь?! — окрысился Аджей. — Прикрывать обход придется отправить всадников, панцирную сотню я оставляю тебе, а остальных, и мы уже это обсудили, забираю собой в степь.

Гетман юга помрачнел:

— Все-таки уходишь?

Молодой князь (присягнув Торогу, Аджей лишился статуса наследного принца, став просто князем) твердо ответил:

— Я обещал Торогу прикрыть его отступление — и своими обещаниями не бросаюсь.

— Аджей! Их полторы тысячи против сорока! Можешь смело называть себя великим князем и забыть о том, чтобы лезть в пекло. Никто не вырвется! А в степи...

Недавний соперник Бергарского ехидно усмехнулся:

— Герцог, еще чуть-чуть, и я подумаю, что вы за меня волнуетесь!

Гетман юга, насупившись, парировал:

— А кто-то лезет в пекло за человека, чью жизнь был готов забрать пару дней назад... Но дело не в личной привязанности, не льсти себе...

Аджей вновь коротко усмехнулся.

— ...Просто я не уверен, что рогорцы выстоят без тебя. И что будут подчиняться моим приказам.

— Эдрик, — князь впервые назвал сидящего напротив мужчину по имени, — мы сражаемся за свою землю, мои люди не дрогнут и не отступят. А Торог мой названый брат, которому в свое время вы, лехи, — голос Аджея напитался гневом, — не оставили выбора: я знаю о его семье! Да, мы были готовы сражаться и убить друг друга — каждый за свою правду, вот только не по своей воле!

Бергарский упрямо склонил голову:

— А если будет приказ отступать? Ведь он последует — выполнят ли его твои люди?!

— Да, — твердо ответил Аджей. — Вместо себя я оставлю Феодора Луцика. Он крепкий воевода, пользуется у людей большим авторитетом. Феодор безукоризненно выполнит приказ командующего, а люди последуют за ним.

После короткой паузы князь продолжил:

— Но, герцог, я вернусь. Не хороните нас прежде времени, маневренная война в степи — конек моих стражей. Заурцы не бросят за нами всю конницу целиком, впереди наверняка пойдут разъезды акынджи и дели. Но ведь для них наши земли в новинку, а стражи на этом самом месте, — он ткнул палкой в землю, — воюют со степняками больше десяти лет! Они тут каждый куст, каждую кочку, каждый поворот знают, в том числе и места для засад! Так что мы без особого риска перехватим их разъезды — ну а уж если столкнемся с основными силами кавалерии заурцев, сумеем уйти.

Кроме того, не хороните раньше времени и Торога. Он грамотный командир и опытный боец и наверняка продержится до самого падения крепости. Но в Барсе есть подземный ход, он ведет далеко за стены — и мой названый брат помнит об этом. Им можно провести даже коня — так что какая-то часть осажденных вполне может спастись. Естественно, их будут преследовать, но вряд ли заурцы бросят вдогонку более тысячи всадников. А скорее и менее пятисот. Мы сумеем спасти уцелевших защитников и перебить авангард мамлеков.

— Что же, раз уж решился, не буду тебя переубеждать... — задумчиво потянул Бергарский. — Скажи-ка, а на сколько бойцов пополнения мы можем рассчитывать со стороны рогорцев?

— Хех, — усмешка у Аджея вышла далеко не веселой, — да я выгреб в Корге все резервы! Все, кто был готов и хотел сражаться, либо уже пали, либо стоят здесь. Я очень удивлюсь, если под наши знамена встанет хотя бы пара сотен воинов!

— Но это же их земля!

— Которую завоевал враг! Повторюсь, мужчин практически не осталось, а кто уцелел — уже не бросит семьи. Самые отчаянные и жадные до драки уже здесь, Эдрик, и если ты хочешь, чтобы они хоть что-то показали в бою, то позволь десятникам натаскать их в оставшиеся дни, а не используй на земляных работах.

— Да ты смеешься! — Бергарский ошеломленно вытаращился на собеседника. — И кому ты предлагаешь копать? Шляхтичам?!

— Если хотят жить — да! — жестко ответил Аджей. — Или формируй баталии из своих драгоценных дворян, коль те даже перед угрозой гибели не запятнают себя копанием в земле.

— Ладно, — неожиданно легко согласился герцог, — действительно, для себя же будут работать... Что же, раз все обсудили, давай, пожалуй, спать?

— Верно говоришь, старый воин, пора на боковую.

Князь отвернулся от собеседника и удобно расположился спиной к уже еле тлеющему костру. Впрочем, он будет тлеть всю ночь — бывалые воины умеют беречь тепло и дружат с огнем.

— Думаешь, Якуб успеет прийти на помощь?

Тихий вопрос Аджея заставил сердце Бергарского болезненно сжаться.

— Будем на это надеяться... И сражаться.

Рогорец промолчал — видимо, ответ Эдрика вполне его удовлетворил. Уже через минуту гетман юга услышал мерное посапывание. А вот к самому герцогу сон не шел — ибо на деле вопрос Аджея мучил его едва ли не каждый день.

Успеет ли король? В идеале, если Якуб настоит на добытом самим же Бергарским праве объявлять «посполитое рушение» без воли сейма — то да. Если он не распустил гвардию по поместьям, если шляхта не станет медлить, собираясь под хоругви...

«Как же все это мерзко!» — Эта гневная мысль посетила голову Эдрика, как только он представил себе яростные, с пеной у рта и совершенно бесполезные обсуждения сейма, неповоротливость собирающейся на войну шляхты, кичащейся своими «свободами» на каждом шагу... Ну почему он в свое время решил, что сумеет сделать блестящую карьеру в Республике, этой пародии на нормальное, сильное государство?! Конечно, он уже очень высоко поднялся, невероятно высоко — если глядеть на себя глазами молодого ландскнехта, но ни своим положением, ни отношением к себе магнатов Бергарский не был сегодня доволен. Слишком слаб его патрон-король, слишком Якуб изменчив и ненадежен, слишком сильно его ненавидят магнаты. Вот если бы самому стать королем при поддержке рядовой, забитой шляхты, чьими саблями все же добываются победы...

Герцог не стал развивать эту мысль. Сейчас, перед лицом угрозы заурского вторжения, попытка поднять ракош*16, начать борьбу за власть будет не только предательством, но и просто безумием. Чтобы выстоять сейчас, нужно сплотить силы, а не дробить их!

«Да, именно поэтому мы с Аджеем и стали союзниками. Здравый смысл и общая опасность примирили нас...» Эдрик бросил взгляд на спящего рядом молодого воина, и мысли его приняли совсем иное направление.

Да, это было неожиданно — вот так вот лежать у одного костра людям, которые пару дней назад жаждали смерти друг друга. Но все меняется: взаимная неприязнь, скорее даже ненависть все же не исключала уважения друг к другу, а теперь, когда оба военачальника объединили силы перед лицом воистину страшного врага и волевым усилием заставили себя сотрудничать без постоянной грызни, на смену неприязни неожиданно пришла поначалу робкая, но с каждым часом становящаяся все более крепкой симпатия, основанная как раз на взаимном уважении. Бергарский смотрел на Аджея, на лице которого во сне проявились юношеские, практически мальчишеские черты, и вдруг подумал, что у него нет детей, а его недавний враг по возрасту вполне мог быть его сыном...

Тяжко вздохнув, Эдрик перевернулся на другой бок. Волевым усилием отогнав странные, неуместные мысли, он в то же время отметил, что не верит в успех предприятия союзника. Нет, потрепать разъезды заурцев им еще как по силам, наверняка что-то полезное будет можно узнать от языков... Особенно если хоть кто-то сумеет их понять — надо предупредить Аджея, пусть возьмет толмача!.. Но вот в то, что Торог сумеет спастись, Бергарский почему-то не верил. И дело было не в воинской удаче или самой возможности спасения, крохотный шанс на которое действительно остается. Просто Эдрик помнил отрешенность великого князя, когда тот решил возглавить оборону Барса. Так воины идут в свой последний бой — и это выражение на их лицах было хорошо знакомо старому вояке.

Крепость Барс, внутренний двор

Десять мужчин молча склонились над завернутым в плотный пурпурный плащ телом. Всего десять — из сотни, шедших сегодня в бой вместе с Торогом. Ируг встал чуть в стороне, рядом с седым как лунь паном Ясменем. Только сейчас вдруг стало понятно, что доблестный шляхтич давно миновал рубеж зрелости и проделал дальний путь по дороге увядания...

— Добрая смерть. Достойная воина.

Ируг лишь горестно вздохнул.

— Буду уповать, — Ясмень тряхнул повисшей как плеть левой рукой с плотно перевязанным предплечьем, — что сумею пасть не менее славно.

— И в чем эта слава, — с трудом выдавил из себя Ируг, — погибнуть от рук врага? Что его ребенку от этой славы? Он ведь не запомнил отца и никогда уже его не увидит. Что его жене от этой славы? Ведь его объятия уже никогда ее не согреют... Что нам, рогорцам, от этой славы? Торог был не просто воином, коих сегодня пало сотни, и не просто полководцем — он был нашим знаменем! Символом стражи, символом этой крепости — неслучайно же на его знамени был выткан барс! Теперь же нет ни мужа, ни отца, ни знамени... Только прах.

Пан Ясмень прищурился:

— Воинская судьба изменчива, и каждый из нас может погибнуть в любое мгновение. Каждый из нас имеет семью или когда-то ее имел, каждый был кем-то любим — хотя бы и родителями. Поверь мне, тех, кто пал сегодня от руки великого князя, на юге будут оплакивать с неменьшей болью, что и мы Торога... Но ты не прав вот в чем: после гибели князя кое-что все же осталось — его поступок и его выбор. Он принял командование над обреченными погибнуть в этой самой крепости — ради того. чтобы большая часть войска спаслась. Он вел воинов в бой, вдохновляя их своим присутствием и примером, но ведь будь иначе, и Торог Корг не стал бы знаменем, о коим ты сейчас говорил. Он полководец и правитель, павший в схватке, — а много ли правителей идут в бой вместе со своими людьми? Бесспорно, это рискованно и глупо — но разве присутствие короля на поле брани не вселяет ли веру в воинов? А скорбный конец Торога — это жертва. Жертва ради спасения армии, что, в свою очередь, пожертвует собой ради спасения жителей этой страны. И воинам будет проще примириться со своей участью, зная, что их вождь уже прошел этой дорогой...

В наступивший тишине ясно раздался глухой рокот пока еще далекой грозы.

— Войтек! — позвал Ируг уцелевшего десятника кирасир.

— Да, сотник.

Ируг внимательно посмотрел в темные провалы на месте цепких серых глаз — в темноте их цвет разобрать конечно же невозможно.

— Если решились — действуйте. Дождь смоет следы.

Войтек кивнул и чуть слышно скомандовал:

— Взяли!

— Скажи-ка мне, сотник, а сколько еще людей знают о подземном ходе?

Ируг, еще не совсем поняв, куда клонит старый пан, простодушно развел руками:

— Точно не знаю. Стражи знают наверняка, но уцелевшие есть лишь среди стрелков, да и то их осталось немного. Пикинеры — могли слышать, особого секрета в этом не было, но никто им специально ход не показывал... А в чем, собственно, дело?

— Да ни в чем, сотник... Просто, зная, что в донжоне есть спасительный лаз, не каждый воин станет сражаться до последнего. Кто-то в страхе или отчаянии попробует спастись, за ним побежит десяток, за десятком — сотня... И вот уже заурцы без всякой для себя опасности истребляют обезумевших от страха животных в человеческом облике. В битве это знание не во благо. Поступим вот как: берешь своих стрелков и седлаешь донжон с примыкающими пряслами, когда мамлеки прорвутся, прикроете отход остальных.

— Думаешь, прорвутся?

Ясмень удивленно приподнял брови:

— А почему бы нет? У вас ведь нет под стенами слуховых колодцев?

— Нет, у нас и мастеров...

— Да понятно все. Не было у вас таких умельцев, и крепость вы не готовились защищать от профессиональной армии. Так, предполагали, что может быть... Короче, если заурцы не дураки — а судя по штурму, ребята они не только горячие, но и неглупые, — они подведут мину под северную стену. Ибо насыпанный вами же вал послужит отличным прикрытием их работы. Пару дней им точно придется копать — если, конечно, они не вылезут во рву, что опять же весьма неразумно с их стороны. Ну а если нет, то под рвом придется углубляться... Были бы у вас слуховые колодцы, мы могли бы определить место закладки мины, прокопать лаз навстречу и завалить минеров в их же тоннеле, а порох забрать себе. Было такое, было! Ну а раз определить место подкопа мы не сможем, проще просто подождать.

Ируг с удивлением поднял на шляхтича глаза:

— Так просто — и ждать?! Может, хотя бы на вылазку сходим?

— И на вылазке всех угробим! Нет, я говорю верно; подрывать будут северную стену. И потому на ней мы оставим минимум людей — можно вместо воинов даже чучела поставить. А на южной сосредоточим большую часть гарнизона, посадим в башни как можно больше стрелков. Да, и отдайте моим воинам огнестрелы павших стрельцов!

— Конечно, отдадим. Значит, когда заурцы подорвут стену и потоком хлынут во двор...

— Мы встретим их огнем со стен! — Хищный блеск в глаза Ясменя угадывается даже в ночи. — И будем расстреливать мечущихся по двору азепов, пока не подойдут ени чиры! С ними будет сложнее, но так или иначе, чтобы подняться на прясла, им придется штурмовать каждую башню. Я надеюсь, пан Ируг, что мы продержимся этот день. Стоит равномерно распределить запасы пороха, еды и воды по башням, думаю, все прясла им точно за раз не взять. А ночью, если повезет, уцелевшие отступят к донжону — а уже там вы сумеете их вывести. Ну или... как пойдет.

Ируг задумчиво склонил голову:

— Но, пан Ясмень, а где хотите встать вы?

— В надвратном укреплении. Слишком оно добротное, чтобы запросто отдать врагу.

— Но...

— Да брось, сотник, и не стоит мне выкать — вместе ведь бьемся, плечо к плечу. Я не думаю спасаться бегством и не для того вызвался добровольцем в обреченную крепость, чтобы каждый час думать о собственной жизни. Мне жалко моих людей, но они знали, на что идут, мы воины, и смерть всегда где-то рядом с нами... Если я не ошибся, пан Ируг, у нас есть два относительно спокойных дня. Так что идите спать, а я пока обойду посты.

Шляхтич уже развернулся к сотнику спиной, но потом все же задал волнующий его вопрос:

— Думаете, они сумеют уйти?

Ируг уверенно кивнул:

— Войтек и прочие кирасиры — опытные бойцы, все служили в страже. У них есть шанс. И в конце концов, оставшись в крепости, тело Торога так или иначе достанется врагу. А так есть хоть какой-то шанс...

Глоссарий.

15. Акынджи — кавалерийское ополчение султаната, набираемое по территориально разграниченным провинциям, акыджакам. Когда-то именно в Заурском акыджаке началось восстание против власти эмира Хуссейна. Каждая провинция дает на войну определенное количество всадников-ополченцев, в прошлом являвшихся основной боевой силой не только султаната, но и его предшественников. Записаться в акынджи не так-то просто, значительно сложнее, чем в азепы: будущий всадник должен иметь своего коня под седлом и собственное вооружение — саблю, копье, лук со стрелами, боевой хлыст. Также за него должен поручиться хотя бы один знатный и уважаемый человек из родных мест новобранца.

Вступивший в акынджи полностью освобождается от налогов и получает жалованье на время походов или ежегодного обучения, имеет право претендовать на долю от захваченной добычи. Кроме того, в основном именно на ополченцев из числа акынджи и азепов возлагается исполнение варварской традиции султаната — покрытие всех женщин на захваченных землях. Обычай нисходит в глубины веков и чтится заурцами до сих пор, женщин практически всегда берут силой, но при этом им зачастую стараются сохранить не только жизнь, но и здоровье, дабы они родили крепких детей-заурцев. На время похода акынджи и азепы могут нарушать супружескую верность, это право даровано им самим султаном, и никто не запрещает им привозить с завоеванных земель новых жен.

16. Республика — самое уникальное государство в срединных землях. Ни в Италайе, ни в Гиштании, ни тем более в Лангазском союзе и землях фрязей-кондотьеров дворяне не имеют стольких привилегий и свобод. Ну где еще благородный шляхтич имел официальное право объявить восстание против королевской власти — ракош?!

Глава 6

Варшана, столица Республики

Серхио Алеман, лейтенант мушкетеров королевы Софии де Монтар

Карапуз с добродушной, располагающей к себе улыбкой самозабвенно играет с матерью в саду. Он то с визгом убегает от нее, то, развернувшись, бросается навстречу и врезается ей в ногу, теряя равновесие и изо всех сил цепляясь за платье. И каким же лучащимся счастьем горят его ореховые глаза, с какой нежностью он обнимает Лейру своими пухленькими ручонками, с какой любовью она гладит его по коротенькому, золотистому пушку на голове...

Став невольным свидетелем этой сцены, я испытываю тройственные чувства: с одной стороны, осознавая, насколько интимен момент духовной близости матери и ребенка, я хочу покинуть сад и не мешать им играть. С другой — эти проявления чистой, незамысловатой, искренней любви столь совершенны, что я испытываю острое желание смотреть на их игру, любоваться их улыбками, смехом... И наконец, где-то на задворках души ворочается мрачная, иррациональная ревность — ибо, буду честен с самим собой до конца, я очень хотел бы, чтобы и эта женщина, и этот ребенок были моими. Чтобы я мог разделить их восторг, их чувства не как сторонний, навязанный наблюдатель, а как полноправный член семьи... Да уж, умудрился же я влюб...

— Серхио, — карие глаза Лейры источают тепло, — я даже не знаю, как вас благодарить! Честно сказать, я и представить не могла, что лейтенант гвардейцев способен повлиять на решения королевы! О, если я смогу...

— Не спешите с благодарностью, моя госпожа. — Я виновато улыбаюсь. — Вы, верно, предполагаете, что мои слова никак не повлияли на королеву, хотя я и обратился к Софии с искренней просьбой. Потому эта встреча с ребенком не жест доброй воли... Хотя нет, это именно что жест доброй воли, только вот продиктован он разумом, ищущим выгоду.

Несмотря на то что я несу службу именно на половине королевы, я не так часто вижу Софию. И мой поздний визит к давней подруге — если кроткий период симпатии справедливо именовать дружбой, — исключение из правил. Но все же ее величество не отказала в аудиенции, однако услышав мою просьбу, королева чуть ли не взорвалась от гнева, разом превратившись в свирепую тигрицу.

— Да ты с ума сошел, гвардеец?! Ты хоть понимаешь, о чем просишь?! Да у нас и так одни проблемы от этой рогорской твари, от этой немытой степной шлюхи!!!

— Кхм...

— Что?! Ты смеешь мне перечить?!!

Несколько погрузневшая София утратила девичью легкость и гибкость, но все же в значительной степени сохранила свою женственную красоту. Однако сейчас, надувшаяся от злобы, она вызывает лишь отвращение, презрение и... насмешку.

— Ваше величество, я понимаю, что ваша гостья позволяет себе чересчур вызывающее поведение, но ведь это не повод разлучать мать и ребенка.

— Чересчур вызывающее повед... Да при чем тут это, Серхио? — София, успокоившись, будто бы сдулась, разом ссутулившись и заметно погрустнев. — У меня нет ненависти или других негативных чувств к Лейре Корг, да и быть не могло. Как женщина, я понимаю ее чувства... В любом случае, не я запретила ей часто встречаться с ребенком, а Якуб. Но сейчас у нас столько проблем из-за рогорских бунтовщиков, что я даже заикаться не стану о просьбе этой гордячки. — Она лукаво взглянула на меня из-под густых ресниц и, изящно изогнув бровь, игриво усмехнулась. — А ты-то с чего вдруг печешься о нашей гостье? Степнячка вскружила голову?

Игнорируя подковыристый вопрос с ярко выраженной издевкой, я позволяю себе перебить королеву:

— Ваше величество, я ваш гвардеец еще со времен службы в герцогстве Монтар, моя шпага, мое сердце и моя жизнь принадлежат лишь вам. Скажу больше: я давал присягу вашему дому, а не Республике, и служу я вам, а не королю. И если вы говорите так о великой княгине, имея в виду не ее резкость, то, может, есть что-то, о чем я должен знать?!

Пару мгновений София молчит, колеблясь, но ее пронзительный взгляд прямо-таки прожигает меня. Наконец королева, откинувшись на кресло, поворачивается к десертному столику и наполняет бокал великолепным гаскарским — у нас, к слову, лучшие вина в Ванзее.

— Ракош.

Будто бы невзначай брошенное слово, произнесенное совсем тихо, влечет за собой оглушительную тишину. Между тем королева словно забыла обо мне и нашем разговоре, наслаждаясь вином, я же застыл столбом. И только через минуту позволил себе прервать молчание:

— Бунт связан с потерями в последней кампании?

Глаза Софии сверкнули.

— Военные потери есть причина недовольства всей без исключения шляхты, масла в огонь подлило решение короля даровать Рогоре протекторат, а сыну главного мятежника — титул великого князя.

— Но ведь этот позволило...

— Да хватит тебе, Серхио, не будь наивным! — Королева со злостью поставила пустой кубок на стол. — Сейчас любое компромиссное решение будет рассматриваться как слабость и использоваться как повод для осуждения. Но правда в том, что любой из магнатов всегда хочет примерить на себя корону. Ранее, когда каждый из них был сам за себя, власть Якуба была в относительной безопасности. Но после того, как во главе сейма встал Бергарский и надавил на магнатов, обеспечив королю больше влияния и прав, шляхта обеспокоилась за свои свободы и начала объединяться вокруг наиболее сильных лидеров. Теперь же, когда вся страна недовольна правлением Якуба из-за чудовищных военных потерь и столь малой, скорее репутационной компенсации Рогоры, магнаты узрили возможность.

— Но ведь они могут низложить короля на сейме без вооруженного бунта?

Горькая усмешка исказила губы Софии.

— Именно это они и хотят претворить в жизнь, пользуясь тем, что председатель сейма герцог Бергарский — единственный, кто поддержал бы Якуба, — отсутствует, подавляя остатки мятежа.

— Но тогда почему ракош?

Королева подалась ко мне всем телом, и в глазах ее вспыхнули гневные искорки.

— Потому что мы не отдадим власть без боя!

Я выждал паузу, не пытаясь даже смотреть Софии в глаза, после чего ее величество довольно быстро успокоилась.

— Приказ об аресте лидеров шляхты уже подписан. Якуб все еще выжидает, еще надеется — но, как только магнаты попробуют сделать первый шаг, муженек начнет действовать. Ему хватит решимости начать борьбу за власть... Вот только герцог Золот уверен, что именно этот шаг станет причинной вооруженного мятежа. Увы, магнаты к нему подготовились, уже стянув к столице верные хоругви.

Я осторожно спросил:

— На какие силы, в таком случае, рассчитываете вы, моя госпожа?

Королева вновь подняла на меня глаза, грациозным жестом откинув с лица густые волосы:

— Я? Я могу рассчитывать лишь на вас, своих верных ванзейских гвардейцев — целую сотню мушкетеров... Есть хоругвь Золота, и то не факт, что тот выберет сторону Якуба, коль станет жарко. Гвардия? Гусары все шляхтичи, и им очевидны и близки проблемы, что свалились на их сословие в последние годы. Думаю, последней каплей стала новость о публичной порке дворян Бергарским... Наемники, как ты знаешь, разорвали контракты... Алькар, правда, сумел подписать кондотту герцога Мазельского, и та уже марширует к границам Республики, но наемники сейчас так же далеки от Варшаны, как и Бергарский. К обоим отправлены гонцы, но сам понимаешь, что их приближение лишь подстегнет заговорщиков. Одним словом, — она грустно улыбнулась и сразу стала выглядеть беззащитной, — мы нагие перед лицом закованного в сталь врага.

Прочистив внезапно севшее горло, я не удержался, казалось бы, от логичного в данной ситуации вопроса:

— Быть может вам, ваше величество, стоит отправиться проведать родных?

И вновь София взвилась словно ужаленная:

— Ты с ума сошел?! Я королева, а не жалкая побирушка, вышвырнутая с престола! Уехать в Ванзею, где самая жалкая аристократка будет со смехом тыкать в меня пальцем — вон-де лехская «королева»?! Нет! Да пусть уж лучше я умру — но умру на троне!

Человеку, ни разу не видевшему смерть, тяжело объяснить, что лучше быть самой бедной, но живой простолюдинкой, чем трупом, увенчанным короной. Но вслух я сказал совсем иное:

— Если вдуматься, у вас есть люди.

— Что?!

Однако как быстро меняется настроение этой женщины — от вспышки гнева не осталась и следа. София смотрит внимательно, ясно.

— После капитуляция Торога Корга и разгрома рогорцев у Львиных Врат, в королевский плен попало полторы тысячи воинов — закаленных, прошедших горнило боев, умеющих сражаться фрязским строем. Фактически с момента принятия Торогом присяги они уже и не военнопленные, однако их по-прежнему удерживают в закрытых казармах в Варшане. Очевидно, король не решился усиливать великого князя опытными бойцами, а может, увидел в них самих опасность...

— Нет, — с вымученной улыбкой отвечает королева. — Это же просто безумие! Шляхта поднимается против нас из-за бунтарей-рогорцев, а мы дадим им в руки мечи? Да от нас отвернется вся Республика!

— Вы не правы. — Я говорю это твердо, с ноткой властного превосходства в голосе. — Против вас уже и так поднимаются силы, которым вам нечего противопоставить, они сметут вас, как штормовая волна сносит утлую рыбацкую лодочку. И вы сами сказали, моя госпожа, что до последнего будете драться за власть — хоть и знаете, что не обладаете реальной силой. А полторы тысячи закаленных бойцов способны если не перебить мятежные хоругви, то, по крайней мере, защищать королевский замок до прибытия Алькара с наемниками и Бергарского с верными людьми. К тому же, узнав, что его жена и люди в опасности, к гетману юга присоединится и великий князь со всеми воинами, каких сможет поставить под знамя. Что же касается шляхты — рядовые дворяне сами страдают от свобод магнатов. Скинем высшую знать и их прихлебателей, раздадим часть их земель и богатств — и многие шляхтичи с радостью будут славить короля, даже если их свободы будут несколько урезаны... Поверьте, я немало слышал о том, что творится в землях магнатов, да и вы сами наверняка знаете об этом — там правит бал право сильного, а о правах незнатных дворян никто и не вспомнит! Думаю, если правильно все разыграть, то в конце концов вы лишь укрепите королевскую власть. Быть может, сумеете сделать ее даже наследственной!

София призадумалась — выборность королей в Республике низвела престиж лехских монархов, в Ванзее над «королем и королевой» пусть не в открытую, но смеялись. А тут вдруг столь сладкий и манящий наследный титул... Да, есть чем искушаться.

— Ну хорошо, — твердо произнесла королева. — Я поговорю с Якубом, и, если он не растерял остатки мужества и мозгов, король примет мое предложение. Я распоряжусь приводить ребенка к матери — пусть видятся хоть каждый день, по несколько часов кряду. А если она сумеет уговорить своих людей встать на нашу защиту — мы не задумываясь отдадим малыша матери. Но, — на лице Софии появилось хитрое выражение, — ты сам-то понимаешь, что в случае успеха Лейра Корг перестанет быть заложницей в королевском доме? Тебе придется расстаться со своей зазнобой...

Острая боль резанула по сердцу — но всего лишь на мгновение.

— Она замужняя женщина, княгиня, и у меня даже в мыслях не было рассчитывать хоть на что-то. И если эта сильная женщина перестанет томиться в золоченой темнице, я буду лишь рад за нее — как и ее уходу.

Глаза Софии подернулись вдруг томной поволокой, а улыбка из насмешливой стала женственной.

— Верный гвардеец благородно жертвует своими чувствами ради возлюбленной и готов отпустить ее, лишь бы она была счастлива... Как романтично... Да, мы, ванзейцы, умеем любить... Знаешь, Серхио, а ведь это то немногое, по чему я всерьез тоскую, — галантные ухаживания, романтика, настоящие чувства...

Я четко изложил Лейре сложившийся расклад. Женщина спокойно, внимательно и, кажется, чуть насмешливо выслушала меня — но прежде, чем она успела дать ответ, я поделился собственными мыслями:

— Госпожа, я уверен, что вы не желаете поддерживать тех, кто предал вас и ваших любимых, кто разлучил вас с сыном, и уж точно не хотите жертвовать ради них своими людьми. Но взгляните на проблему с другой стороны — магнаты поднимут ракош на волне ненависти к рогорцам, для местной шляхты вы и ваши близкие — опасные бунтари. Я боюсь, что в случае успеха их предприятия вас и вашего сына ждет позорная казнь, поверьте, лехи на это способны. Им будет нужен яркий жест, этакий завершающий, эффектный мазок — демонстрация всеобщего желания поставить Рогору на колени, добить ее во что бы то ни стало, разорить страну... Вы и ваш сын как нельзя лучше подходите на роль жертвы, чья кровь заведет толпу.

Лейра упрямо склонила голову, и я поспешил продолжить:

— Подумайте также и о своих людях. Если магнаты решатся казнить беззащитную женщину и невинного ребенка, то истребить воинов, сражавшихся с ними — особенно безоружных, неспособных за себя постоять, — для них не станет проблемой. Скорее это логичный, последовательный шаг. А так вы не только защитите себя и наследника, но и позволите своим людям принять смерть с честью, с оружием в руках. Лейра, я даю вам слово чести гаскарского дворянина, что, если дело дойдет до захвата власти магнатами, я умру за вас и вашего ребенка. Но моя смерть не спасет вас и не сохранит любимых вашему супругу.

При упоминании о Тороге вежливое внимание в глазах княгини сменилось целой гаммой чувств: угрюмая тоска, робкая надежда, светлое тепло... И вновь мое сердце резанула отчаянная боль, рожденная собственной завистью и осознанием недосягаемости этой женщины... На мгновение отведя взгляд, Лейра вновь обратилась ко мне уже совершенно спокойно:

— Передайте королеве, что я поддержу ее и призову своих людей защитить ее дом.

Величественный поклон — и княгиня вновь переключает внимание на теребящего ее платье карапуза. А я неожиданно понимаю, что Лейра Корг, по сути, больше королева, чем София де Монтар. Понимание на уровне чувств — но именно понимание. Впрочем, я смогу выразить и словами то, что испытываю: в княгине гораздо больше честности, великодушия, силы духа и внутреннего благородства. Да, именно это приходит на ум, когда я смотрю на эту женщину — сколь прекрасную, столь и недосягаемую, — и позволяю себе мысленно сравнить ее с королевой.

ГЛАВА 7

Алпаслан, сотник дели

Все как один делилер оказались довольно мрачными парнями, неизменно прожигающими меня настороженно-недовольными взглядами. И их можно понять — командира, всеми уважаемого сотника, бывшего если не душой, то как минимум неотъемлемой частью отряда, в одночасье понижают, меняя на какого-то ени чиры. И плевать, что новый сотник сам не в восторге от повышения, что до того он командовал «рискующими головой» и отличился при недавнем штурме — для всадников, носящих имя «бесстрашные», это все шелуха. Что им храбрость, проявленная при штурме крепости? Вот на коне, да в чистом поле...

Впрочем, у меня был приказ, и при его исполнении я не собирался считаться не только с чувствами подчиненных, но, если будет необходимо, и с их жизнями. И ставить себя начал с первых же секунд пребывания в отряде.

— Меня зовут Алпаслан. Это имя мне дали много лет назад, и никто не смеет считать, что я его не оправдал... Я знаю, что вашим командиром был другой человек, что его сняли несправедливо. Так вот, как только мы выполним приказ сераскира и разведаем местонахождение врага, а также его силы, ваш любимый командир вернется в сотню. Но пока вы подчиняетесь мне. Вас зовут дели, о вашей храбрости и мужестве на поле боя ходят легенды, как и о вашем своеволии. Но мне вы будете подчиняться беспрекословно, выполнять любой мой приказ! Если, конечно, хотите выжить. Кто не согласен, пусть выйдет вперед и скажет мне об этом в лицо.

Вся сотня, кое-как построенная передо мной, незамедлительно шагнула вперед.

— Ясно... В таком случае, у вас на выбор два пути. Я докладываю командующему корпусом о вашем неповиновении, и сотню расформируют, а десяток наиболее невезучих казнят в назидание другим. Я же вернусь в строй ени чиры и уже никогда не поднимусь выше рядового бойца — кому нужны командиры, неспособные подчинить себе людей? Это первый путь. Второй проще: вы выбираете одного бойца, лучшего рубаку, и он сходится со мной в поединке. Выиграет — и я откажусь от командования вашей сотней. Проиграет — и вы все беспрекословно подчиняетесь мне, как я того и требовал. Так что выберете?

Делилер ожидаемо выбрали схватку. Без всяких совещаний вперед вышел рослый молодой мужчина. Поприветствовав его улыбкой, я пошел навстречу.

По тому, как мой противник обнажил саблю, как встал в стойку, как сделал первый шаг, я понял, что передо мной опытный и легкий на ногах боец. Дели поприветствовал меня клинком, сохраняя в глазах мрачный блеск, но, как только я решил ответить на приветствие, тут же ударил.

Шаг назад — и елмань вражеского клинка встречает застава, стремительно рублю сверху — противник уходит в сторону и наносит удар в бедро. Встречаю его блоком снизу и, довернув кисть, перевожу атаку в горло. Легко прогнувшись назад, дели отступает — и тут же колет навстречу.

Шаг влево — и елмань вражеского клинка лишь проскользнула под мышкой. Обретя опору, рублю по горизонтали, целя в голову. Противник ныряет под саблю с шагом вперед и рубит сверху вниз. Отступ — и плоскость клинка встречает блоком атаку дели...

Мы кружим уже пару минут, росчерки сабель слепят солнечными бликами, а удары со свистом режут воздух. Но взять верх не удается ни одному из поединщиков — кажется, наши силы равны.

Придется рискнуть.

Взрываюсь серией стремительных и жестких ударов, следующих по всем уровням. Делилер невольно отступает, но глаза его горят мрачным торжеством — как только опытный противник подстроится под навязанный рваный темп, он тут же найдет уязвимую брешь. Моя атака больше похожа на отчаянную попытку дожать противника, когда о защите уже не думаешь.

Но я не собираюсь дарить дели даже шанса на победу: замахнувшись для очередного удара, выпускаю саблю из руки, подхватив кистью левой на уровне живота, и одновременно меняю стойку. Стремительный укол левой в длинном выпаде достигает цели: кончик елмани коснулся груди противника, вспоров кожу.

— Ну что, хотел бы убить — убил бы. Моя победа. И помните, мое оружие — ятаган, а саблю в руки я взял из уважения к вам, делилер. Так что, «сорвиголовы», послужите под началом «рискующего головой»?

На этот раз недовольных в строю не оказалось.

— Баши, они опережают нас полдня пути. Если чуть прибавим темп, нагоним уже завтра к вечеру.

Величественно кивнув Эмину — лучшему следопыту в сотне, — я, сцепив зубы, пришпорил коня. Пусть я и неплохо держался в седле, но до уровня прирожденных наездников дели мне далеко, а долгие переходы верхом мне в новинку. Весь пах и седалище уже отбиты, кожа стерта, и увеличение скорости движения причиняет новые муки.

Впрочем, Беркер-ага поступил мудро: к окончанию разведки я наверняка буду держаться в седле не хуже делилер и не вызову насмешек сипахов своей неуверенной посадкой.

Что касается преследования — к основной задаче глубинной разведки добавилась второстепенная. Позапрошлой ночью кто-то вырезал дальний патруль, и весьма сноровисто, а трупы умело спрятал. Начавшийся дождь скрыл следы, но само по себе нападение вызвало серьезных переполох.

И тем не менее никто бы не узнал, кто и с какой целью напал на часовых, если бы мои дели не умели читать следы. Впрочем, нам скорее повезло — маршрут беглецов совпадает с нашим, а Эмин случайно обнаружил вчера след десяти всадников на границе прошедшего дождя. Внимание следопыта зацепилось за свежесть отпечатка копыт и форму подковы — такие использовали склабины, но не наши всадники. Сложив оба факта воедино, я предположил, что следующие впереди всадники противника и напавшие на патрульный пост — одни и те же люди.

Барон Владуш Руга, полковник стражи

Давно уже привычный пейзаж степи, что неизменно снился мне в годы, проведенные вдали от Рогоры, и сегодня не радует разнообразием. Бескрайнее — покуда хватает глаз — море колышущихся на ветру ковылей, да редкие чахлые деревца, одиноко возвышающиеся над практически плоской землей. Впрочем, эти места мне уже хорошо знакомы — недаром я целях десять лет провел на границе Корга и Великого ковыля. Вот там вдали, к примеру, есть небольшой овраг, скрытый высокой травой от любопытных глаз. Впрочем, его можно найти по кабаньим тропам да многочисленному хрюканью. Хотя скорее всего — было можно... Многие поколения стражей находили приют в том овраге — на дне его бьет полноводный ключ, образующий крохотное озеро, вода которого, в свою очередь, питает дубовую рощицу. В ней и обитало кабанье семейство, неизвестно каким образом забредшее в степь... Периодически одна-другая свинья попадала в наши желудки, но мы старались не переводить поголовно столь редких здесь животных. Однако сколько лет прошло с тех пор — возможно, обглоданные кости последних свинок уже давно скрыты землей...

А вот там впереди виднеется небольшой холм, бывший когда-то усыпальницей-курганом какого-то родовитого степняка. Время сровняло землю, источило камень грубо тесанного истукана-бабы — и все же, без преувеличений, с этой высоты открывается вид на пяток верст вокруг. Поэтому двойку самых резвых дозорных я заранее отправил вперед — и младший боец уже практически поравнялся со мной, спеша доложить результаты наблюдения:

— Господин... Господин полковник...

Без особого раздражения, но и без всякого тепла в голосе коротко бросаю:

— Отдышись.

— Есть... Господин полковник, в шести верстах от нас замечен отряд под сотню всадников, следует со стороны заурцев.

— Хм, вот, значит, как...

Я не смог остаться в стороне, зная, что мой сын будет сражаться с лехами практически без шансов выжить. Потому честно довел беженцев до отрогов Каменного предела, обтекающих Рогору с востока, — как и обещал Аджею. И только после бросил клич среди воинов — вернуться и принять бой вместе с братьями. Впрочем, родные большинства юношей, только-только пришедших в стражу, или уже погибли, или находились среди бросивших возделанную землю вольных пашцев. Так что под мой стяг набралось едва ли полторы сотни добровольцев. Взяв со Сварга клятву беречь семью сына, я с бешеной скоростью повел сформированную хоругвь назад — в душе понимая, что уже не успею.

Вчерашняя встреча с сотней акынджи посреди степи была неожиданной для обоих отрядов. Нет, заметили мы друг друга на значительном расстоянии, но, приняв заурцев за торхов, я тут же бросил хоругвь вперед — боялся, что кочевники не примут бой. Однако легкие всадники султаната и не думали избегать драки, ударив навстречу.

Схватка была скоротечной и очень кровавой. Я сумел построить своих юнцов полумесяцем, выведя на фланги немногочисленных стрелков. И когда заурцы — перед сшибкой я уже понял, что ошибся в определении неприятеля, — ударили клином прямо в центр чаши, с флангов в упор по врагу отстрелялись лучники, грянул редкий залп самопалов. Яростную атаку акынджи приняли на себя лучшие рубаки и всадники, вооруженные пиками — и они устояли, хоть и подались назад под ожесточенным напором врага. Зато фланги сумели обтечь клин заурцев, зайти к ним в тыл и в конце концов окружить. В часовой рубке пала вся сотня противника — но и выбили они под шесть десятков моих стражей... Так что, определив в конвой раненым еще десяток, сейчас я имею под рукой лишь восемь десятков воинов.

Зато уже с боевым опытом — что немаловажно. И новости, полученные от языка (заурец, как оказалось, знал торхский, как и я), были, с одной стороны, пугающими, а с другой — давали надежду на еще одну встречу с сыном.

И вот сейчас, в шерсти верстах от нас в сторону баронства Корг — и ушедшего в его пределы объединенного войска Рогоры и Республики — следует сотня всадников. Готов побиться об заклад, это всадники врага.

Решение о схватке приходит в считаные секунды, хотя после полученных от языка известий я пытался забрать как можно сильнее на север и избежать драки. Я хотел поберечь мальчишек, но, скорее всего, обнаруженный нами отряд — это не просто дальний разъезд заурцев, это глубинная разведка. Раз мы следуем в одном направлении и к одной цели, схватка неминуема: в конце концов враг обнаружит нас. И пусть под моим началом осталось всего восемь десятков бойцов, зато я знаю отличное место для засады в семи верстах к северу отсюда.

Следующие три часа мы на рысях следуем к степной роще, одной из немногих в здешних местах. Вообще-то была вероятность, что на ее месте окажутся лишь старые, трухлявые пни — да и те вольные пашцы могли выкорчевать. Но ни память, ни интуиция меня не подвели: роща обнаружилась на том же месте, где была десять лет назад, да еще и разрослась.

Остальное было старо, как мир: используемый мной прием сотни раз повторялся как степняками всех мастей, так и стражами, и витязями ругов — и работал по-прежнему безупречно...

Алпаслан, сотник дели

— Командир, десяток всадников в полутора верстах к западу отсюда!

Эмин дышит часто, с жадностью втягивая в себя воздух, в его глазах горит неподдельный азарт. Гончая взяла след, не иначе...

— Не горячись! Ты же сам сказал, что мы догоним их лишь к вечеру?!

— Да, баши! Это так! Но это наверняка были склабины! Вполне может быть, что и наши!

— А что следы?

Эмин на мгновение замялся:

— Забирают на запад.

— Значит, это не тот десяток.

— Они могли вернуться. Но в любом случае мы не можем оставить всадников противника в тылу, следуя за войском врага. Они донесут своим — и тогда за сотней начнется настоящая охота!

Тут следопыт прав. Ну что же...

— Бери два десятка дели и преследуй склабинов. Нагонишь — бей, встретишь более сильный отряд — отступай. Мы будем держаться за вами.

Барон Владуш Руга, полковник стражи

Два десятка лучников я спрятал в роще, пятнадцать стрелков с самопалами оставил при себе, присоединив к голове засады еще десяток всадников. Оставшиеся два с половиной десятка заняли позицию с противоположной стороны рощи — двойная ловушка готова.

«Приманка» показалась примерно через полтора часа. За это время мы успели отдохнуть и даже немного заскучать, но, как только в пределах видимости показались две конные группы, мои бойцы тут же подобрались.

Однако отряд преследователей на удивление мал — всего около двух десятков всадников. Что же, командир противника явно неглуп — не бросил в погоню всю сотню. С другой стороны, если отчаянно медлящие стражи, чуть ли не в открытую позволяющие себя догнать, были столь незначительны числом, сил врага было бы как раз достаточно для их перехвата.

Но в то же время, разбив сотню, заурец ослабил отряд, дав нам возможность уничтожить его по частям. Кроме того, его основные силы находятся явно где-то рядом — и вступят в бой, как только дозорная группа ввяжется в драку. Значит, засады ему все равно не избежать...

— Второй вариант. «Крик пустельги».

Страж-сигнальщик кивнул, набирая в грудь воздух...

«Крик пустельги» — условное обозначение одного из двух вариантов действий засады. В данном случае, по сигналу, точь-в-точь похожему на крик одноименной птицы, «приманка» оттягивается к противоположной от нас оконечности рощи. В общей сложности моих бойцов будет практически в два раза больше, чем врагов, должны справиться.

Почуяли заурцы засаду или нет — преследования они не бросили. Вначале меня немного смутил их внешний вид — пардусовые, рысьи и волчьи шкуры в качестве попон и одежды, конструкции с орлиными перьями за спиной, точь-в-точь как у лехской гусарии, вогнутые щиты и шапки, также украшенные перьями... В первые секунды я даже испугался, что мы ошиблись и заманиваем в засаду лехов, но вскоре я вспомнил, что внешний вид крылатые гусары позаимствовали у заурских всадников-дели, «сорвиголов». Не самый простой противник...

Фланговую атаку второй засадной группы заурцы успели встретить развернутым фронтом, в пики. Десяток «приманки» тут же прекратил бегство и, обратив коней, ударил с тыла в сабли. На противоположной оконечности рощи завязалась отчаянная рубка, в воздухе повис сплошной звон скрещиваемых клинков, яростный рев, ругань на обоих языках... и обреченные крики раненых.

От отряда заурцев отделился всадник, отчаянно нахлестывающий жеребца, — спешит призвать на помощь, нас он не должен был заметить. Что же, подождем...

Как и ожидалось, основные силы дели показались примерно через двадцать минут — к тому моменту, когда сабельная рубка подошла к завершению. Заурцев перебили — еще бы, три с половиной десятка всадников против двух! — но от засады уцелело лишь семь всадников, способных держать оружие. Еще пятерых стражей — неоперившихся юнцов, коих я повел в пекло! — посекли так, что лишь бы выжили... Расклад явно не в нашу пользу — радует лишь отсутствие у заурцев огнестрельного оружия. Если во втором отряде противника не будет стрелков, то у нас есть шанс...

Между тем заурцы, отчаянно нахлестывая коней, спешат к месту схватки. Они показались чуть в стороне от своей первой группы — что же, разумно — и сейчас заходят к роще слева, прямо на уцелевших стражей. Последние, повинуясь моему приказу, не изображают из себя героев, а со всей прытью уходят. Вот только им приходится на скаку придерживать раненых, отчего скорость бегства не столь велика...

Всадники дели лишь ускорились, видя беззащитность добычи. Да, похоже, их командир сейчас кусает локти от досады — отправил людей на смерть, не сумел защитить от ловушки... Впрочем, трезвости мысли ему не занимать — отряд разделяется и начинает обтекать рощу с обеих сторон.

— Передай лучникам, пусть подбираются ближе к нам и бьют в упор, как только раздадутся выстрелы. Не раньше! Дают три залпа — и к нам на выручку.

Вестовой кивнул и углубился в рощицу.

— Стрелки! Приготовились!

Негромко поданная команда раздается в тот миг, когда уцелевшие стражи поравнялись с головой засады. А грохот копыт по земле звучит все явственнее...

— Огонь!

Залп полутора десятков самопалов бьет в голову вражеского отряда, выкосив десяток скачущих впереди всадников.

— Вперед!

Короткий разгон — и пика в моей руке дергается от удара, граненый наконечник разит незащищенный правый бок не успевшего развернуться всадника. И тут же до предела свешиваюсь в седле, выпустив древко оружия — наскочивший слева дели молниеносно атаковал копьем, я едва успел уйти от укола.

Выпрямляюсь — и сабля со свистом покидает ножны. Короткий удар пятками, жеребец подается вперед, кончиком елмани достаю открывшегося справа заурца, наседающего на молодого стража. И тут же обратным блоком встречаю мощный, разящий удар; довернув кисть, рублю наискось навстречу, склонившись к холке коня. Незащищенная шлемом голова дели окрасилась кровью.

— А-рра-а-а!!! — раздается в тылу боевой клич заурцев.

Эх, сейчас будет жарко...

Алпаслан, сотник дели

Как я мог купиться?! Как мог попасться в столь явную ловушку?! Как такое вообще могло со мной случиться?!

Гнев жаркой волной ударил в голову, красная пелена застилает глаза. Схватка с конным отрядом противника близится к завершению, но от этого не легче — я потерял половину, если не больше, всадников, это не считая гибели двух десятков дели Эмина. А ведь я предупреждал, я чуть ли не просил поворачивать назад при первых признаках засады! Кроме того, мы подняли шум — теперь нечего и думать подобраться к основным силам врага незаметно и преспокойно уйти. Наверняка враг хватится крупного разъезда, да и звук от огнестрельного залпа разносится далеко...

Сцепив зубы, со звериной яростью наблюдаю, как тает отряд противника — мои всадники лучше владеют клинками, а противостоят им в большинстве своем безусые мальчишки, дети. Нет, ени чиры в их возрасте покидают корпус и становятся полноценными бойцами, но это не отменяет превосходства опыта и лучшей выучки ветеранов над юнцами. И сейчас в окружении бьются едва ли чуть больше двух десятков склабинов — против четырех моих.

Мое внимание привлекает старый уже вояка с седой головой и испещренным сабельными шрамами лицом. Он единственный из склабинов закован в кирасу — и прикрывает своих мальчишек, словно живой щит, успевая защищать сразу трех, а то и четырех бойцов. На благородном лице воина написана такая боль и отчаяние за своих людей, что на мгновение мне становится жаль врага — но только на мгновение. Ибо именно благодаря ему я уже потерял большую часть сотни и, судя по всему, не выполню приказа Беркера-ага.

Старик сумел отвести очередной разящий удар сабли от сражающегося справа юноши и неуловимо контратаковал, стремительным уколом ссадив наседающего на того дели. На моих глазах пятого.

— Баши мой!!!

К старику приблизился Челик — рубака, столь достойно принявший меня в сотню. Повинуясь какому-то чувству, я останавливаю его и направляю коня вперед, в гущу схватки — отчего-то я уверен, что именно моя рука должна оборвать жизнь седого воина.

В схватке наступает короткая пауза: в бою сходятся командиры. Приблизившись к противнику, понимаю, сколь тяжело ему дается лихая рубка — щеки горят, по лицу обильно течет пот, а грудь ходит ходуном от тяжелого дыхания. И вновь сердце сжимается от необъяснимой жалости — впрочем, лишь на мгновение.

— Гордись: ты примешь смерть от моей руки!

Язык склабинов давно перестал быть мне родным, и забытые слова с трудом срываются с губ. Но воин понимает меня и, кривясь от гнева, тяжело рубит сверху.

Ловлю себя на мысли, что лицо его отчего-то кажется смутно знакомым — и тут же принимаю удар на плоскость сабли. Со скрежетом скользнув ею под вражеским клинком, круговым движением кисти отправляю кылыч*17 вперед, целя острием в горло. Старик перекрывается блоком и бросает жеребца вперед, потеснив меня. Рубящий удар сверху встречаю заставой — и, ругнувшись, рассекаю елманью шею вражеского коня. Противник имел преимущество в схватке конным — что же, я его спешил.

Неожиданно за звоном стали и воинственными криками явственно угадывается приближающийся гул копыт. А в следующую секунду над полем боя повисает оглушительное:

— Гойда-а-а!!!

Аджей Корг, князь Рогоры, командующий арьергардом

Мои дозорные, остающиеся невидимыми для неприятеля, засекли отряд всадников врага примерно пару часов назад. Некоторое время мы медлили, сопровождая противника на границе видимости так, чтобы не потерять его из виду и в то же время не обнаружить себя. Я не был уверен, что замеченная сотня не является авангардом значительно более крупного отряда.

Однако час назад от противника отделилась небольшая группа всадников, после чего оба отряда перешли на бодрую рысь и сменили направление движения. Кто-то из ветеранов стражи, служивший в здешних местах, предположил, что заурцы двинулись к небольшой роще — в свое время воины приграничья любили устраивать в ней засады. Решив рискнуть, я приказал увеличить скорость движения, сближаясь с заурцами.

Когда же мы приблизились к роще, сразу стало понятно, что враг принял бой: увлеченные схваткой и не замечая нас, всадники противника разделились на две группы и на скаку обошли массив деревьев. А вскоре ударил залп...

— Вперед!

Сотня стражей, одна из шести, что я вывел в степь, перешла с рыси на галоп и во весь опор помчалась к месту схватки. Сердце кольнуло недоброе предчувствие — сражающиеся с заурцами явно не из числа моих всадников, а значит, это прорывающиеся из Барса воины. Торог!

Стена деревьев внезапно обрывается — и перед глазами открывается картина избиения стражей заурцами, своим видом крайне напоминающими крылатых гусар. На лошадях осталось едва ли два десятка наших воинов против вдвое большего числа рубак врага. И, судя по совсем еще юным лицам и отсутствию доспехов на отчаянно сражающихся бойцах, это далеко не кирасиры Торога.

— Гойда-а-а!!!

Удар сотни в единый миг сминает, опрокидывает порядки заурцев. Уцелевшие победители, в одночасье ставшие побежденными, прижаты к деревьям и яростно рубятся, стараясь как можно дороже продать свои жизни. И, судя по накалу схватки, все уцелевшие — отменные бойцы.

Сам я не лезу в гущу боя, вместо этого лихорадочно всматриваюсь в лица уцелевших юнцов, выдержавших столь суровое испытание. Командира среди них не видно...

— Кто вас вел?

Ошалевшие от боя и неожиданного спасения молодые воины меня, кажется, просто не услышали.

— Кто вас вел?! Кто командир?!

Ближний ко мне страж с трудом размыкает запекшиеся губы, поначалу он издает лишь невнятный хрип и, уже прочистив горло, еле слышно произносит:

— Полковник Руга.

Сердце будто зависает в воздухе, в груди ощущается лишь глубокая, всеобъемлющая пустота:

— Где?!

Парень указывает направление окровавленной саблей. Соскочив с коня, со всех ног бросаюсь к распластавшемуся на земле отцу, которого просто не разглядел из-за туши свалившегося рядом коня.

— Папа!!!

Старый вояка с глухим стоном разлепляет веки и обращает в мою сторону мутный взор. Жив!

Лихорадочно осматриваю отца на предмет ран, но кроме посеченного панциря и нескольких неглубоких порезов ничего критичного не замечаю. Глаза вдруг застилает белесая пелена, растерявшись в первое мгновение, я не сразу понимаю, что это слезы. Слезы счастья...

Мое внимание отвлекает яростный рев и дикий визг лошадей: каким-то чудом группа из трех заурцев умудряется прорваться сквозь плотное кольцо стражи. Они нахлестывают коней, стремясь как можно скорее сбежать с места схватки.

Ну как же...

— Живьем! — успеваю выкрикнуть команду, одновременно вскидывая самопал.

Гулкий хлопок выстрела — и жеребец под ведущим всадником кувырком валится на землю, сбив ногу позади идущим, однако заурец каким-то чудом умудряется выпрыгнуть из седла до сокрушительного падения.

В следующие пару минут обоих всадников выдернули из седел ловко наброшенными арканами. Спрыгнувший же лишь начал шевелиться. Мое внимание привлекает его одежда, скорее даже некое подобие формы — его товарищи облачены в пестрые звериные шкуры, а на этом всего лишь синие шаровары, подпоясанные белым кушаком, да что-то вроде синей длиннополой рубахи.

— Этот воин! Он командир отряда врага! Он дрался с полковником и подло ссадил его, убил коня! — указывая на заурца, обличает его страж, рассказавший мне про отца.

Бросив короткий взгляд на начавшего приходить в себя родителя, я разворачиваюсь лицом к врагу, одновременно потянув саблю из ножен. Дикая, звериная ярость заполняет сознание, из гортани вырывается скорее рык, чем человеческая речь:

— Он мой!..

Алпаслан, сотник дели

Тяжело поднимаюсь с земли, одновременно нашаривая в высокой траве выпавший при падении кылыч. Взгляд еще туманится от удара оземь и захватывающей разум лютой ненависти. Уже понятно — это конец, переданная в мое подчинение сотня погибла, а вместо блистательного продвижения по службе я добился лишь бесславного конца в безымянной степи. Впрочем, как же — ведь это моя Родина. Как символично обрести конец на родной земле в качестве ее врага...

Последняя мысль неприятно резанула сознание. Глухая, черная злость на самого себя и склабинов, да лютая, изматывающая душу обида разом подчиняют и сердце, и разум, вытеснив из них прочие мысли и чувства. Пальцы до боли сжимают рукоять клинка...

Каждое мгновение я жду смерть от пули или стрелы, жду, как добрый десяток склабинов навалятся и посекут меня саблями. Но вместо этого над степью, усеянной трупами, повисает какая-то давящая тишина, прерываемая лишь стонами да всхлипами раненых.

В голове промелькнула трусливая мысль о сдаче в плен и сохранении жизни, но я тут же прогнал ее. Ени чиры Алпаслан не запятнает свою воинскую честь несмываемым позором и не станет цепляться за жизнь, когда доверившиеся ему люди приняли смерть из-за его ошибки!

Ко мне направляется высокий — с меня ростом — крепкий воин, уверенно сжимающий в руке практически такой же, как у меня, кылыч с расширенной елманью. Его лицо горит гневом, он что-то говорит, но я не могу разобрать слов.

Вот он, шанс достойно умереть! Я буду не я, если это не командир подоспевших склабинов!

Вспомнив павшего великого князя, тяжело опираюсь на саблю, изображая обессиленного схваткой и падением воина. Что же, склабин, посмотрим, каков ты — купишься или нет?

Но противник не спешит слепо бросаться вперед, он подходит уверенно, не спеша — словно неотвратимо накатывающая смерть. Кажется, что вот-вот остановится — на предельной для моей атаки дистанции...

И тогда я бью — сбросив маску беспомощности.

Кылыч сверкающей молнией описывает широкую дугу, встретив сталь вражеского клинка у самой головы склабина. Прыжок вперед — и вновь сокрушительный, рубящий, теперь справа, удар, и вновь блок. Рывком наваливаюсь на скрещенные клинки, чуть потеснив врага, и, высвободив кылыч, стремительно рублю по горизонтали. Противник принимает атаку на плоскость опущенной вниз сабли, доворачивает, одновременно прихватив мою кисть — и тут же я лечу вниз, сбитый резкой подсечкой...

Аджей Корг, князь Рогоры, командующий арьергардом

Рублю сверху вниз — но лезвие сабли лишь вспарывает землю, где мгновение назад лежал заурец. Противник проворно откатывается и тут же гибким прыжком вскакивает на ноги. Ловок...

Рывок вперед с атакой по горизонтали, блок — и тут же рублю снизу вверх, поднимая ударом клинок врага. Доворот кисти — и сабля по диагонали обрушивается сверху на раскрытого заурца, но последний каким-то чудом успевает среагировать, присев на колени и закрывшись скользящим блоком. Мгновение — и он вновь на прямых ногах, а кылыч, описав дугу, летит мне в голову.

Алпаслан, сотник дели

Противник вскидывает левую руку, принимая удар на стальной наруч, тяжелый клинок пробивает его, погрузившись лезвием в плоть, но склабин тут же с силой рубит под острым углом в нижнюю треть кылыча. Удар, пришедший на плоскость клинка, вырывает его из кисти.

В следующую секунду, отчаянным прыжком бросив тело вперед, я врезаюсь плечом в живот противника, прихватив того под колени. Склабин ожидаемо опрокидывается вместе со мной — но я оказываюсь сверху. В одно мгновение ножны покидает кривой бебут и заносится для удара сверху...

— Аджей!!!

Барон Владуш Руга, полковник стражи

С трудом поднявшись с земли, я доковылял до места схватки, опираясь на подставленное плечо незнакомого стража. И лишь встав перед невидимой линией, незримо очерчивающей место поединка, смог выпрямиться, ловя каждое мгновение бешеной пляски клинков. Сердце невольно наполняется отцовской гордостью за воинское искусство сына, и тут же его схватывает при виде раны. В следующее мгновение отпускает — Аджей ловко обезоружил противника, а через секунду оно и вовсе замирает при виде занесенного над сыном кинжала:

— Аджей!!!

Заурец замирает, словно парализованный моим криком, и сын обрушивает тяжелый удар рукояти сабли на челюсть врага, опрокинув его на землю. Рывком встав, он заносит клинок для добивающего удара.

— Аджей, стой!!!

Еще не веря в пронзительную, жуткую догадку, я с трудом ковыляю вперед.

— Погоди, сын, не спеши. Эй, заурец!

Командир дели ошалело крутит головой, пытаясь прийти в себя после тяжелого удара.

— Ты ведь понимаешь мою речь, верно?

Лежащий на земле мужчина с презрением поднимает на меня глаза — такие знакомые, ярко-зеленые глаза...

Алпаслан, сотник дели

Все кончено, я проиграл — и утратил возможность уйти достойно, с честью. А все треклятый старик со своим криком — жаль, что не успел добить его... Вот он, снова обращается ко мне, что-то спрашивает, видать, хочет допросить, решил сохранить языка! Да сейчас, как же! Я никогда...

— Злата.

Мысль обрывается, так и не достигнув логического конца. А между тем старый вояка присаживается на корточки рядом со мной и, внимательно глядя мне в лицо, продолжает:

— Среднего роста. Золотые волосы. Ярко-зеленые глаза, чуть раскосые, как и у тебя. Овал лица... в султанате таких женщин зовут луноликими... Твоя мать выглядит так?

С трудом разлепив губы, я еле вымолвил непослушным языком:

— Выглядела.

Старик удовлетворенно кивнул. Он сохраняет невозмутимый вид, но загоревшиеся глаза выдают нешуточное волнение.

— Как зовется твой род? Если она назвала тебе имя, должна была назвать имя рода!

Сердце бешено забилось, когда я осознал происходящее. Еще не до конца поверив в случившееся, я с волнением — ибо страшусь, что ошибся — произнес:

— Руга. Мое имя при рождении — Аджей Руга.

Глаза воина-склабина стремительно полезли на лоб. А старик, сложив губы в подобие вымученной улыбки, с потаенной горечью произнес:

— А мне при рождении дали имя Владуш. Владуш из дома Руга. Где сейчас мама, сынок? Что с ней?!

Глоссарий.

17. Кылыч — разновидность сабли с заметным утолщением елмани, верхней трети клинка, благодаря которой он способен не только рубить, но и колоть. Кроме того, утолщение верхней трети положительно влияет на рубящие свойства клинка. Также елмань кылыча нередко затачивается с обеих сторон.

Более всего кылыч распространен на севере Заурского султаната, а также в землях ругов и рогорцев.

Часть вторая. ДЕНЬ ПОМОЩИ. Глава 1

Часть вторая

Осень 107 г. от восстания мамлеков

Алпаслан — Аджей Руга

Неплохой вечерок — еще довольно тепло, и выгоревшая на летней жаре степь обдала вдруг ароматами свежей травы и цветов. Даже странно — откуда? Послушная кобылка мерно переступает копытами, я покачиваюсь в седле, придавленный бесславной гибелью доверенного отряда, внезапным пленом — и встречей с собственным отцом.

— Эй, заурец!

Я даже не поворачиваю голову в сторону... брата? Тезки? Похоже, что все-таки брата, раз отец называл его сыном. Впрочем, о чем это я? Мои братья служат в корпусе ени чиры, а мой отец... Хотя назвать Беркера-ага отцом язык все же не поворачивается. Между тем кровный родственник — а он действительно похож на меня — никак не успокоится:

— Что с крепостью? Что с Торогом? Сколько уже было штурмов?!

Вот ведь заноза... А интересно, этот Аджей и Аджей Корг — не одно и то же лицо? Если так, сегодня я чуть ли не лишил Родину второго вождя.

Да нет, глупость, так не бывает...

— Эй! Не стоит делать вид, что ты меня не понимаешь и не слышишь!

Я отвечаю лишь презрительной ухмылкой.

— Ну хорошо, молчи... — Братец медленно так, злобно тянет слова. — Мы ведь взяли двух твоих всадников, забыл? Тебя-то я не трону, отец не позволит, а вот одного из них, самого стойкого, я лично выпотрошу так, что даже торхам стало бы жутко! Второй, я уверен, выдаст все и всех, а после, ночью, я позволю ему бежать. Прибыв в ваш лагерь, он с радостью расскажет о своем чудесном спасении и командире, специально заведшем сотню в засаду рогорцев... а после преспокойно следовавшем верхом, со свободными руками!

В словах презренного склабина есть логика, но даже если он все это провернет — никто не поверит наговорам рядового дели.

— Забыл спросить, — отвечаю с самой гнусной из всех доступных ухмылок, — как там рука? Не болит?

Лицо братца исказилось ненавистью. Невольно тряхнув забинтованным предплечьем, он направил коня вперед и, уже обогнав меня на полкорпуса, с презрением выплюнул:

— Предатель.

Кем-кем, а предателем я никогда не был. И потому в следующий миг не сдержал гнева, поднявшегося из самой груди:

— Предатель?! Я-то предатель?! А кого я предал?! Кому изменил, кого бросил? Своего отца в три года, когда нас с матерью похитили торхи?! Или, быть может, это он не защитил нас от кочевников, не выкупил из плена?! Где он был, когда нас полонили?! Где он был, когда моя мать стала наложницей, а меня шпыняли на грязной кухне?!

Забытые слова с клекотом прорываются из горла, возможно, их звучание и непривычно для слуха склабина, но он меня понимает. Однако моя гневная речь не производит на родственника никакого впечатления, он лишь с презрением бросил:

— Уймись. Развел тут...

Я с негодованием замолчал, в душе кляня себя за слабость. Но тезка вдруг прервал повисшее было молчание, веско бросив:

— Десять лет. — А после секундной паузы продолжил уже совершенно другим, высоким, сильным голосом: — Десять лет твой отец провел на границе со степью... Да, его не было рядом, когда на ваш с матерью конвой напали — иначе пал бы, до последнего защищая вас... Будь в этом уверен. А после... Он бросился в погоню с горсткой воинов и углубился в степь так далеко, как никто до него в Рогоре. Увы, настигнуть похитителей семьи Владуш не смог — торхи, пленившие тебя с матерью, будто сквозь землю провалились. Впрочем, немудрено: степь широка, ты сам видел... Следующие пять лет барон Руга на собственные деньги нанимал воинов и мужчин, потерпевших от торхов и желающих отомстить. Во главе собранных отрядов он прорывался глубоко в ковыли, громил кочевья, уничтожал брошенные наперехват отряды, полонил знатных степняков на обмен... Он искал хоть какие-то сведения о семье — и не находил, несмотря на все усилия. А через пять лет деньги кончились, наемников стало не на что покупать, многие мстители из числа рогорцев погибли в походах... Но и тогда отец еще пять лет вершил свое возмездие. Он перехватывал вторгшиеся в Рогору отряды кочевников и безжалостно их истреблял с мизерной горсткой самых верных людей — а если сил было недостаточно, уводил торхов от поселений мирных жителей.

Прервавшись ненадолго, брат без всякой озлобленности или раздражения ко мне продолжил:

— Десять лет, Аджей, десять лет он не мог простить себя, что не оказался в ту злополучную ночь рядом с вами — и не умер, защищая вас. Десять долгих лет он мстил степнякам, каждый день рискуя головой. Торхи прозвали его Пеш-архан, свирепый волкодав... Такие прозвища степняки просто так не дают... Так что ты, его сын, не имеешь никакого права отворачиваться от отца, не имеешь никакого права обвинять его в случившемся! Поверь, все, что было в человеческих силах ради вашего спасения, ради вашего возвращения — он сделал.

Несколько минут мы молча едем рядом. Брат не спешит меня прерывать, я же потрясенно осознаю услышанное, отчаянно сопротивляясь набежавшим вдруг на глаза слезам. Будто какую-то плотину в душе прорвало, будто не было шестнадцати лет в корпусе ени чиры — будто я все тот же забитый мальчишка на кухне, отчаянно мечтающий о том, чтобы родной отец вызволил нас с мамой...

Десять лет мой отец искал нас... Десять лет... Когда мама давно уже родила дочерей новому мужу, а я старательно готовился к судьбе ени чиры в корпусе, — мы оба выкинули его из сердца, оба забыли о нем... А он — нет, не забыл нас... Да, Аджей прав, я действительно предатель...

Я отчаянно пытаюсь прочистить горло, чтобы мой голос не дрожал.

— Я как-то ненароком слышал разговор в доме человека, выкупившего нас с мамой... Так вот, он говорил что-то о людях, привезших нас на торг, говорил, что они пропали в степи. Быть может, отец и настиг наших похитителей — но в бою пали все, кто знал хоть что-то...

— Может быть...

Какое-то время мы снова едем молча. И удивительное дело — я уже не испытываю к недавнему противнику злобы или даже неприязни! Более того, у меня вдруг возникло ощущение, что я давно знаю этого человека, что он действительно мне... родной?!

— Аджей... Аджей, слышишь меня? Прошу тебя, скажи — что с крепостью? Барс держится? Что с Торогом Коргом — может, ты слышал о нем?

Некоторое время я сбираюсь с мыслями, чтобы ответить.

— Аджей...

— Я слышу тебя... брат. Но я привык к другому имени — Алпаслан, на нашем языке это значит лев... Спрашиваешь про крепость?.. Но ты ведь воин, а значит, должен понимать: твои враги — это люди, с которыми я вырос и воевал вместе, мои соратники. Я делил с ними кусок хлеба — и дыхание смерти. Ты воин, и ты понимаешь — я присягал. Мне очень жаль, и вряд ли ты поймешь как сильно, что я не знал ни тебя, ни отца, что мою маму увели в полон... Но мой народ — там. И я тебе ничего не скажу.

А кстати, мама ничего не говорила о тебе — а раз мы похожи, значит, ты мой брат, но лишь по отцу?! И ты мой ровесник — выходит, он все же забыл ее и взял в жены другую женщину?!

Аджей лишь невесело усмехнулся:

— Нет, отец никогда не знал других женщин после мамы. Твоей... мамы. Хотя я долгое время считал ее своей...

Видя, как удивленно поползли вверх мои брови, братец продолжил:

— Приготовься слушать, это долгая история.

Аджей Корг, великий князь Рогоры

— ...Вот так я и стал официальным наследником Когорда. Как видишь, жизнь запутанная штука. И мой пример касается в том числе и присяги — всю жизнь считая себя лехом, я был уверен, что обязан служить королю и Республике. А оказалось, что моя Родина — Рогора, и сам я природный рогорец. Или пример отца — он ведь сражался с нами под знаменем Разивилла, был ранен. Но он последовал за мной, приняв мой выбор... И не только из-за меня. Восстание Когорда было справедливым — отец это понял, и в конечном счете принял. А разве справедливы завоевания султаната?! Разве заурцы пришли к нам с миром или защищают свои земли?! В конце концов, разве справедливо отнимать детей у родителей и силой отдавать их в корпус ени чиры?! Нет!!!

Гримаса сомнения исказила лицо Аджея-Алпаслана. Но, приняв какое-то трудное решение, он все же нехотя бросил:

— Крепость выдержала первый штурм. Склабины держались хорошо, побили многих воинов... Но уже сегодня наши топчу должны были закончить подземный ход, подвести мину, так что ваш оплот или уже пал, или падет в ближайшие часы. Что касается Торога — он славно бился. И пал от моего меча.

Алпаслан — Аджей Руга

Глаза брата сверкнули яростным огнем, он положил руку на рукоять сабли, но сдержался и лишь процедил сквозь зубы:

— Это был честный бой?!

— Не менее честный, чем наша схватка сегодня. Мы бились только друг с другом.

Лицо Аджея разом посерело, застыло. Он отвернулся. Какое-то время мы ехали молча, после чего брат вновь обратился ко мне:

— Торога очень любили в Рогоре — и крепко уважали. Храни в тайне то, что лишил его жизни, храни в тайне от всех, даже от отца. Ему незачем знать, что достойный муж, которого он знал еще совсем малышом и который стал частью его семьи, пал от руки его же сына.

— Но ведь и ты был готов его убить?

— Тогда за каждым из нас стояла та правда, что была выше личной приязни, правда, за которую мы были готовы пожертвовать не только собой, но и близким человеком...

И вновь наступило тягостное, давящее молчание. Вскоре Аджей пришпорил коня, напоследок бросив:

— Отец очень хочет увидеться с тобой. К вечеру он оклемается, прошу, не заставляй его ждать — он долгих двадцать лет мечтал о встрече с тобой.

В ответ я лишь утвердительно кивнул.

Веришь ли, нет ли... брат, но в глубине души я тоже мечтал о встрече с отцом все эти годы...

Глава 2

Осень 760 г. от основания Белой Кии

Брод у реки Быстрая Сосенка, притока Данапра

Алпаслан — Аджей Руга

Густой туман встал беспросветным белым облаком над рекой, разом обволакивая оба берега. И в его вязкой пелене ощущается нечто мистическое — словно он сумел стать границей, разделивший мир на две половины.

Один мой знакомый, окончивший столичное медресе, наверняка сумел бы подобрать красивые слова, созвучные моим мыслям и чувствам в данный момент. Наверное, он смог бы сказать о его поэтичной символичности — ведь этот туман действительно стал границей двух миров моей жизни, что никогда раньше не пересекались, а теперь вдруг пересеклись...

Кто я? Все последние дни я возвращался к этому вопросу. Кто я? Заурский лев Алпаслан, брат ени чиры, сотник серденгетчи, наследник самого стамбу агасы Беркера-ага? Ведь в этом весь я, вся моя жизнь. Корпус, обучение, стремление стать лучшим, воинское братство... Я не кривил душой, говоря брату о хлебе и опасностях, что я делил с соратниками. Да я всю свою сознательную жизнь был ени чиры! Разве об этом можно забыть, разве от этого можно отказаться?! Нет! Чувство духовного родства с воинами корпуса, пройденные испытания — все это связало нас незримыми узами, которые гораздо крепче кровных уз семьи!

И потому два дня назад я был готов бежать — отправиться навстречу своим, предупредить следующих сюда акынджи, дели, сипахов о подготовленной отцом засаде.

Тем утром стоял точно такой же густой туман, идеально скрывший меня от посторонних глаз, от дозорных лехов и секретов стражей. Я был бесшумен — никто не заметил моего ухода, и никто не смог бы мне воспрепятствовать. Даже отец, с которым я не смог не попрощаться, не проснулся, пока я стоял в изголовье его ложа и вглядывался в черты родительского лица... Лица благородного, волевого, жесткого, с налетом неизбывной скорби, поселившейся когда-то в его сердце. Прошедшие годы и перенесенные страдания отразились на нем, наложили печать, неизгладимую даже во сне.

Я вдруг понял, что отец старше, чем кажется, старше, чем ему есть на самом деле. Боевые раны крепко подорвали его здоровье, и, хотя он по-прежнему силен и ловок, по-прежнему остается опасным противником в сабельной схватке, тот день, когда старческая немощь выбьет рукоять клинка из его руки, настанет очень скоро. И пусть отец в глубине души знает об этом, сам себе он вряд ли признается — скорее уж будет до последнего отрицать неизбежное.

Возможно, те мгновения безмолвного прощания с родителем стали определяющими в моем выборе, ибо внезапно накатившая жалость к отцу, к его нелегкой судьбе честного вдовца и мстителя, жалость к его увечьям, была очень сильна. Настолько, что заслонила прочие чувства и мысли, и, хотя я старался не думать об этом, столь сильное чувство было лишь верхним пластом гораздо более глубокого, всеобъемлющего — имя которому есть любовь.

Но в тот миг между любовью и долгом я выбрал последнее и покинул шатер отца, твердо решив спасти жизни своих истинных соратников. Но каждый шаг давался мне все труднее...

Раздираемый противоречиями, я остановился у самой кромки воды и, не в силах сделать больше и шага, склонился над серебристой гладью реки, отразившей вдруг мое лицо.

Кто я?

Брат ени чиры.

Но почему я узнаю в отражении лицо склабина? Почему вижу в нем отцовские черты?

Так ведь я его сын. Сын барона Владуша Руга, нареченный при рождении Аджеем. Сын, силой отнятый у родителя, против воли разлученный с матерью и брошенный выживать в корпусе. Я его сын...

Ранее я не знал всей правды, и отец был вырван из моего сердца, забыт... предан. Но теперь-то мне ведома истина, и отказаться от своего второго «я» мне также невозможно — вот что я понял в тот миг, стоя у реки.

Моя жизнь была поделена корпусом на «до» и «после»: в миг, когда родился будущий воин Алпаслан, маленький, забитый на кухне и никому кроме мамы ненужный, Аджей Руга умер... как мне казалось. Ему было всего семь лет, и я давно забыл, каково быть им... Но близость с отцом, общение с ним на протяжении долгих пяти дней пути неожиданно воскресили в душе того самого маленького ребенка, кому отчаянно не хватало родительской любви, полноценной семьи, крепкого плеча и защиты отца. Любящего нас с мамой родного отца. Брошенного скорбеть один на один с собственной ненавистью и всепоглощающей жаждой мести.

Я не смог отказаться от своего второго «я» — хотя вернее сказать первого, истинного. Я не смог второй раз, сознательно предать отца — в первый я просто забыл его, отрекся даже от мысленных попыток разговаривать с ним, а теперь... А теперь, предупреди я следующий сюда конный корпус султаната, и отец наверняка погиб бы.

Нет, этого я допустить не мог.

И тогда, в полном смятение сердца и чувств, я обратился к разуму и задался вопросом: так как же мне поступить? Что же мне выбрать? Как поступить истинно справедливо?!

Все пять дней пути к месту будущей засады мы очень много общались с отцом, очень много говорили о султанате, о Республике, о срединных землях и Рогоре, в том числе о ее восстании. Отец имеет очень твердую, взвешенную позицию, и, несмотря на то что он не навязывал своей точки зрения, я был вынужден соглашаться с разумностью его доводов.

А самый первый звучал так: Заурский султанат есть хищник, что существует за счет войны, завоеваний, награбленной добычи. Его экономика основана не на крепком земледелии и успешной торговле, а на постоянных искусственных вливаниях извне.

Но ведь как только завоеванная земля полностью ограблена, а все женщины ее носят в своем чреве заурских детей, она становится частью султаната. Которую в общем-то грабить уже как-то и нехорошо, да и нечего... И тогда приходит черед новых земель, новых стран, ставших жертвой Зауры...

Но это ведь порочный круг. С одной стороны, коренные жители исконных земель, не говоря уже о знати мамлеков, утопают в роскоши и не собираются отказываться от сказочных богатств, дарованных войной. Однако и воевать-то им уже негде — на северо-западе государство уперлось в отроги Пинарских гор и мужество их защитников, на северо-востоке — в порубежье ругов, отчаянно защищающих свою землю, на юге и востоке — в непроходимые горы, моря и пустыни. Остался лишь север — но что будет после, когда обозримые для завоеваний земли закончатся? Почему уже сейчас не успокоиться и не начать распахивать землю? Почему не восстановить грандиозные ирригационные системы в долинах полноводных рек центральных районов султаната, где в прежние времена собирали огромные урожаи — а теперь лишь суховеи засыпают песком руины величественных некогда городов? Почему не возродить былую оживленную торговлю в срединном море?

Ответ прост: потому что это одновременно сложно, незнакомо... и неинтересно.

Но справедливо ли в таком случае нести смерть, боль и разрушения в сопредельные земли?

И разве не справедливо ли защищать от такого хищника родную землю, отчий дом? А ведь я-то, по сути, сын этой земли, Рогоры... Она мое истинное Отечество, а не Султанат.

А самый интересный довод, который меня поразил в размышлениях отца, — государство-хищник обречено на гибель. Ибо, лишь разрушая, оно в итоге проиграет государству творцов, созидателей, проиграет технологически. Последние, например, в какой-то момент создадут более скорострельное и дальнобойное огнестрельное оружие, или новое построение на поле боя, или вид более эффективной и легкой защиты не из кованой, а литой стали... И все. Хищник потеряет преимущество в бою.

Смотря на свое отражение в воде, я вдруг увидел все прошедшие годы в корпусе — и увидел несколько иным взглядом, отличным от привычной оценки собственного прошлого. Я вспомнил нас, еще детей, кандидатами на вступление в корпус — обозленных, ненавидящих всех и вся мальчуганами, вынужденных очень быстро взрослеть ради выживания... Оторванных от семей, от любимых людей, от их ласки, тепла и заботы... Я вдруг с ужасом понял, что вся наша братская любовь была столь сильна именно потому, что нам, вчерашним детям, было более некого любить! И это понимание повергло меня в легкий шок — ведь насколько же несправедливо было разбивать наши судьбы! Делать из сирот, чьих родителей или убили, или насильственно разлучили с детьми, орудие для новой боли и смерти под знаменем мамлеков... Разящим мечом, что прервет жизнь очередных родителей и бросит очередных детей в корпус...

Я вспомнил сироту, увиденного три дня назад у общих котлов. У мальчугана всего пяти-шести лет от роду отсутствовала кисть правой руки, и малыш старательно баюкал культю, очень внимательно и серьезно смотря на покалеченную руку. Случайно я услышал разговор всадников-рогорцев, с ненавистью говоривших о бездумной жестокости разведчиков-мамлеков, беспощадно истребивших семью малыша — беженцев из числа бывших вольных пашцев. Ведь там были одни женщины да дети... Мальчик напомнил мне самого себя в те годы, что я провел на кухне Беркера-ага, а тогда, у руки, я ясно понял, что в судьбе сироты так странно отразилась моя жизнь. Ведь я был им хотя бы отчасти — и я же был тем, кто лишил его семьи...

В тот миг я возненавидел свою службу в корпусе, возненавидел ту часть своей жизни, что посветил завоеваниям султаната.

В тот миг я твердо решил остаться с отцом...

Кобылицы притаившихся в засаде всадников негромко всхрапывают — единственный звук, что может выдать нас в предрассветных сумерках. Кавалерийский корпус мамлеков в пять тысяч всадников — треть всей конницы сераскира Нури-паши! — уже на том берегу, и именно сейчас они начинают форсировать реку вброд.

Рефлекторно стискиваю рукоять сабли. Для себя я решил, что с недавними братьями по оружию драться не буду — если только никто из них не попробует убить меня. Или отца.

Но такой вариант вряд ли возможен. Все же в отличие от покойного Торога или моего брата-тезки (привычный к боевым традициям ени чиры, я довольно легко признал Аджея сводным братом) полковник Руга уже достаточно намахался саблей и в драку лезть не спешит. Наш крохотный — всего в два десятка стражей — отряд находится вне засады. Мы неплохо укрыты деревьями на небольшой возвышенности, подавать сигналы и следить за полем боя отсюда удобно, а вот шанс личного участия в схватке крайне невелик.

В зарослях густого камыша у самого берега скрыты шесть легких пушек, заряженных картечью, и две сотни стрелков — все воины, кто имеет огнестрелы и самопалы. Остальные всадники разделены на три отряда по четыре сотни бойцов в каждом, спрятанных недалеко от берега. Укрытием для них послужила не очень глубокая, заросшая высоким кустарником балка, частый подлесок, переходящий в полутора верстах отсюда уже в настоящий, густой лес, и тот самый невысокий, но достаточно широкий холм, на котором встал наш отряд.

Теперь дело за всадниками Зауры — людьми, коих я совсем недавно называл братьями по оружию.

Они начали форсировать реку еще в предрассветных сумерках, пока туман не спал. Первой прошла сотня дели. «Сорвиголовы» неспешно миновали брод, после чего разделились на два отряда: первая полусотня осталась на месте, вторая продолжила движение по дороге. Но отец предполагал разведку и хорошо замаскировал своих людей, дели не обнаружили признаков засады. Вскоре вслед за ними через брод пошли основные силы кавалерийского корпуса.

Отец отдал отрывистую команду, когда на наш берег переправилось не менее полутора тысяч всадников. И в тот же миг затрубил боевой горн, и в тот же миг из камышей ударили сотни выстрелов и шесть залпов картечи, кося акынджи, находящихся на переправе... Запели рожки, и по колонне заурцев, ошеломленных раздавшимся в тылу залпом, с короткого разбега ударили шляхтичи и стражи. Треск копейных древков, звон стали, яростные крики сражающихся и стоны раненых — все слилось в единый, многоголосный рев, повисший над местом схватки.

На помощь соратникам поспешили всадники-дели. Яростные и умелые в схватке, презирающие опасность и смерть — своим ударом они способны изменить ход так неудачно начавшейся для заурцев битвы. Бросив коней в стремительный галоп, они практически перемахнули брод — но у самой кромки берега их встретил залп успевших перезарядиться стрелков. А через пару секунд колонну, растянувшуюся по броду, выкосила картечь...

Между тем уже отчетливо видно, что акынджи, несмотря на численное превосходство, проигрывают битву. Конное ополчение наподобие азепов, единственная их привилегия это свобода от налогов — и своими боевыми качествами они едва ли превосходят кочевников-торхов. Стражи, закаленные в бесчисленных стычках со степняками, умелые в сабельной рубке шляхтичи превосходят их в бою, а если учесть, что с самого начала атаки они разорвали колонну акынджи на три части, лишив отряд единого командования... Значимую роль играет и то, что рогорцы дерутся за свою землю, а лехи ясно осознают опасность вторжения мамлеков в сопредельное государство — в то время как заурцы ошеломлены внезапным и успешным ударом врага.

Прижатые к воде сотни сразу после истребления дели развернули коней и бросились к броду. Нет, части их хватило мужества спешиться и направиться к камышам, где укрылись стрелки. Но большинство предпочло бегство. Остальные, зажатые в тисках засады, погибают — и с каждой секундой мужество обреченных воинов будет таять, пока последние обезумевшие от страха не падут под саблями склабинов, прорываясь к броду.

Что я чувствую, видя истребление недавних собратьев? Боль, сильную боль в сердце, сомнения и сожаления о собственном выборе, разочарование от столь бесславного разгрома соратников. Но в то же время я также испытываю гордость и уважение перед полководческим талантом своего отца... А кроме того, собственное желание вступить в схватку, в схватку на стороне склабинов, — и легкий зуд во всем теле, что всегда ощущаю перед боем.

— Заурцы!

Заполошный крик дозорного прогремел как гром. Развернувшись, я мысленно выругался: между деревьями к нам с тыла пробираются дели — те самые полсотни, отправившиеся на разведку. Видимо, они слышали, откуда был подан первый сигнал горна...

— Разворачивай коней!

— Нет, отец! Нужно отступить — их больше!

Но он словно не слышит моего крика, по его команде жалкие два десятка всадников охраны галопом бросаются на делилер, склонив пики. Впрочем, в этом есть определенный резон: пробираясь между деревьями, «сорвиголовы» основательно потеряли скорость. Ругнувшись сквозь зубы, разворачиваю своего жеребца и я, чуть отстав от основной группы.

Короткий разбег — и мне преграждает путь вырвавшийся вперед всадник, скалящий зубы в дикой гримасе ярости. Секундное промедление чуть не стоило мне жизни — в последний миг я дрогнул, не в силах ударить бывшего соратника. И тут же пришлось уклоняться от бешеного сабельного удара — клинок со свистом рассек воздух над макушкой. Даже не пытаясь выпрямиться в седле, колю шею жеребца противника, пользуясь массивной елманью своего кылыча — она способна прорубить даже крепкий доспех. Издав жалобный крик, конь встал на дыбы, молотя копытами по воздуху, и всадник не удержался в седле. Тут уж я не сплоховал, направив своего жеребца вперед, и рубанул саблей по голове встающего дели. Сознание заполнила короткая вспышка сожаления, и ее тут же сменила горькая опустошенность.

Но и это чувство было недолгим — ко мне направились сразу два делилер. Рванул им навстречу, стремясь сразиться с первым «сорвиголовой», пока он опережает своего соратника на пару корпусов. Навалятся вместе, и у меня не останется ни одного шанса выстоять против сразу двух умелых рубак-всадников...

Делилер также спешит, рубящий по горизонтали удар его клинка встречаю блоком, направив острие кылыча вниз, и тут же стремительно рублю сверху, с ревом обрушиваю елмань на незащищенную шею врага. Атаку подскочившего справа дели встречаю блоком, переводя его в удар от себя справа. Мой клинок сшибается с плоскостью сабли. Разворот кисти, стремительный замах — и кылыч обрушивается на шею противника... вот только лезвие его сабли в этот же миг вспарывает мясо под ребрами.

Рана плохая, кровь бьет из нее густым потоком, в глазах стремительно темнеет. Свесившись из седла, я достаю землю кончиком елмани, немеющие пальцы выпускают из кисти рукоять сабли, зацепившейся темляком на запястье.

— Аджей!!! — Крик отца раздается на самой границе сознания...

Поле у села Ельчек

Аджей Корг, великий князь Рогоры

— Что доносят твои разведчики? — Бергарский, как всегда, собран и излучает уверенность в себе.

— Основные силы врага всего в паре часов пути от наших позиций. Уже скоро мы увидим их авангард.

— Слова предыдущего языка о крепости подтвердились?

Разом помрачнев, утвердительно склоняю голову:

— Говорят одно и то же. После того как подвели мину и подорвали стену, азепы пошли на штурм. Но когда толпа заурцев втянулась в крепость, в их гущу ударил плотный огонь со стен. Первая волна атакующих погибла целиком, затем в бой пошли ени чиры, но и они потеряли половину орты в огненной ловушке, сумев занять лишь северную часть укреплений. Тогда же в отчаянной рубке погиб один из командиров крепости, «седой баши» — как я понимаю, пан Ясмень.

Бергарский угрюмо кивнул.

— Остатки гарнизона продержались до сумерек, когда заурцы остановили штурм, — продолжил я. — А ночью уцелевшие прошли подземным ходом и внезапно атаковали позиции врага у одной из батарей дальнобойных орудий. Они перебили ее защитников и всех артиллеристов-топчу, заклепали пушки, но сами оказались окружены. К утру все пошедшие на вылазку погибли — пленных заурцы не брали.

Эдрик поднял голову, направив на меня пронзительный взгляд своих серых глаз:

— Достойный конец. Они продержались гораздо дольше, чем мы предполагали, и теперь нам есть чем встретить мамлеков! Говоришь, их общие потери под Барсом составили пять тысяч азепов и ени чиры?

— Языку не было нужды преувеличивать число погибших.

— И еще пять тысяч кавалеристов отправились в обход, да твои летучие отряды перехватили порядка пяти сотен легких всадников...

— Все верно. Нам будет противостоять чуть менее тридцати тысяч воинов.

— Против чуть менее десяти... Как думаешь, удержимся?

Вопрос, заданный Бергарским в несвойственной ему манере — в нем явно слышатся неуверенность и волнение, — меня слегка обескуражил. Но, быстро собравшись с мыслями и еще раз окинув многочисленные извилистые укрепления, покрывшие поле, я уверенно ответил:

— Почему бы и нет? В конце концов, не мы придумали, что штурмующие крепость несут потери втрое большие, чем защитники, разве не так?

— Смотря что за укрепления, кто враг и кто обороняется... Впрочем, будем надеяться на лучшее. Нам нельзя отступать, Аджей, нам нельзя отступать до самой ночи, — глаза Эдрика вдруг ярко блеснули, — иначе заурцы уничтожат нас! Лучше погубим все войско на этом поле, где враг будет нести большие, чем мы, потери, чем позволим истребить нас на дороге!

— Так продержимся до ночи, чего ж сложного!

Моя легкая бравада пришлась герцогу по вкусу:

— Так иди, великий князь, принимай командование первой линией! Кстати, каково оно, быть республиканским прихвостнем?!

— Не начинай.

Мой тон не сулит собеседнику ничего хорошего, гетман юга тут же поднимает руки в примиряющем жесте.

— К слову, что ты решил с телом Торога?

— Уложили в бочку с медом, это остановит разложение. Похороним, когда остановим врага. Раз уж защитники Барса вывезли тело, не желая, чтобы заурцы захватили останки Торога, так и мы не позволим этого сделать. Кроме того, быть может, с ним захочет проститься Лейра.

— С обезглавленным трупом? — Голос Бергарского полон искреннего сомнения.

— А голову мы пришили, — упрямо ответил я, всем видом показывая, что более не желаю развивать эту тему. — Удачи вам, герцог. Атака на холм будет самой яростной!

— И тебе удачи, великий князь. Не думаю, что в поле твоим копейщикам придется сильно слаще.

Коротко кивнув на прощание, я подал жеребца вперед, направляя его к внешнему рву. Да, денек нам всем предстоит довольно жаркий.

Две тысячи пикинеров из числа рогорцев, да неполная тысяча лехов-стрельцов — вот и все силы первой линии. Причем лехи отойдут сразу же, как только враг достигнет вкопанных под углом в земляной вал заостренных бревен. Однако учитывая, что в нашем распоряжении имеется лишь две тысячи стрелков, одна из которых защищает холм с батареями, вкупе с еще тысячей лучших рубак шляхтичей, да единственной сотней кирасир, этот шаг вполне разумен.

Сзади нас расположились люнеты — вторая линия обороны. Ее занимают чуть более полутора тысяч лехов-пешцев, но, как только к ней же отступят стрельцы, она станет той еще преградой для атак противника. Под их прикрытием отойдем и мы, заняв проходы между укреплениями, прикрытые гишпанскими рогатками. А сзади нас ждет третий вал с частоколом — и основная масса пехоты союзника, две тысячи воев. На ней мы с Бергарским и надеемся встретить вечер — если, конечно, нам повезет и все пойдет по плану...

Между тем враг появился через два часа, как я и предполагал. А на штурм заурцы пошли в середине дня, когда солнце уже миновало зенит...

Пан Еремий Збруя, десятник стрельцов

— Огня!

Залп — и подобравшиеся к кромке рва заурцы во множестве падают, безвольно валятся вниз, устилая телами земляное дно.

— На колено!

Успев вовремя разглядеть изготовившихся к стрельбе стрелков врага, отдаю приказ укрыться. Плотный частокол из заостренных бревен, пусть и прореженный картечью, служит достаточно надежной защитой от залпов противника — вот и сейчас дерево, за которым я укрылся, вздрагивает от удара пули.

— Перезаряжай!

Сам же под собственный крик упираю ложе приклада в землю, засыпаю нужное количество пороха в дуло. Плотный удар по стволу утрамбовывает его, быстро забиваю пулю шомполом. Положив огнестрел на колено, взвожу курок, засыпаю порох на пороховую полку и плотно закрываю ее крышку.

Мы уже дали семь залпов — и семь раз сотни врагов, наступающих в разреженном строю, опрокидывались наземь. Нет, заурцы старались не тратить жизни своих людей понапрасну: в начале боя они вывели вперед артиллерию и открыли огонь картечью и бомбами. Но они не выкосили целиком плотный частокол, лишь проделали в нем широкие проходы — впрочем, видимо, в этом и был их замысел. Как бы то ни было, артиллерия врага не нанесла нам особого урона, зато сама крепко пострадала от пушек герцога, укрытых на холме. Да и атакуют заурцы по всему фронту, а не только напротив проходов.

— Залп!

Вновь, практически не целясь, разряжаем огнестрелы по противнику — перед рвом с отвесными стенками ополченцы сбились в плотную толпу, не промахнешься. Правда, нас тут же встретил залп ени чиры, и в десятке есть свежие потери: упал Друзь с простреленным горлом, Ежи зажимает кровоточащее плечо...

— Гранаты к бою — и отступаем!

Зажигаю от заранее заготовленного факела фитиль ручной бомбы — и без замаха бросаю ее вперед, в ров. За ней следуют десятки гранат. Через пару секунд раздается множество разрывов, сливающихся воедино с отчаянными криками боли. Прямо передо мной, внизу кто-то отчаянно, на одной ноте визжит.

— Уходим!

Эх, если бы у нас было больше гранат! Уж тогда бы мы еще долго держали этот вал и ров!

Аджей Корг, великий князь Рогоры

— Бей!

Негромко поданная команда, сигнал рожка — и фаланга из пяти шеренг неторопливо двинулась вперед, грозно склонив пики. Стрельцы отступают по заранее оговоренным проходам в строю, которые вскоре смыкаются за их спинами.

Вскоре над гребнем вала появляются первые заурцы — и гибнут под ударами множества пик.

Збыслав Слива, пикинер

Резкий выпад — и граненое острие впивается в грудь врага, легко вспарывая человеческую плоть. Дергаю древко на себя, с отчаянной руганью — впервой же! — освобождая оружие от повисшего на нем тела. И тут же резкий удар вниз, в заурца, ловко поднырнувшего под копье бойца второй шеренги. И вновь граненый наконечник пики находит свою цель, прошив противнику бок...

Яджек замешкался, безуспешно дергая копье из рук вцепившегося в древко заурца, и справа на него налетел враг с воздетой над головой саблей. Я лишь яростно сцепил зубы — помочь земляку не успеваю, — как вдруг рухнувшее сверху топорище алебарды «приголубило» излишне резвого бойца. И тут же длинная пика из четвертой шеренги ударила в голову противника, который так и не выпустил древко копья Яджека.

Аджей Корг, великий князь Рогоры

Пусть мои пикинеры и не имели боевого опыта, пусть их оружие чаще самодельное, а время подготовки свелось к считаным дням — все же они довольно успешно сдерживают натиск азепов, даже в месте проходов, пробитых в частоколе, по которым враг валит особенно густым потоком.

Мое внимание в гораздо большей степени привлекает артиллерийская дуэль, развернувшаяся на поле боя. Хотя учитывая, что у Бергарского было лишь одиннадцать средних орудий (мастера Лецека все же сумели отлить две пушки!) против четырех десятков средних и тяжелых у врага, это далеко не дуэль — это избиение. Высота за моими позициями на левом фланге вся вздыбилась от многочисленных разрывов, сеющих смерть. Какое-то время наши пушкари еще держались, укрытые земляными укреплениями, но, кажется, долго они не протянут...

Так и есть: ответный огонь с высоты вскоре окончательно замирает, и сердце сжимается от нехороших предчувствий.

А через десять минут они подтвердились в полной мере, когда на ряды моих пикинеров обрушился навесной огонь мортир врага.

— Отступаем! Все — отступаем!!!

Эдрик Бергарский, командующий объединенной армией

— Сколько орудий уцелело?

— Ровно три, господин герцог. Но прислуги к ним...

— Так наберите из стрелков! И не медлите!!! Нам нужно заткнуть мортиры, иначе заурцы выбьют нас с поля, не вступая в схватку!

Фаланга рогорцев пятится, хоть и не ломает строй. Аджей уже вывел своих людей из-под навесного огня противника, так что мамлекам придется подтянуть свои массивные орудия. Однако в это же время на гребень вала взобрались ени чиры, и этих уже не собьешь... Вскоре весь периметр насыпи заволокло многочисленными пороховыми облачками, веер свинцовой смерти собрал кровавую жатву в шеренгах баталии.

Но вот рогорцы поравнялись с ломаной линией временных укреплений, состоящих из гиштанских рогаток, насыпей и неглубоких траншей. Здесь они уже централизованно сломали строй, занимая укрытия. Преследующие их азепы усилили натиск, их ряды уплотнились... а в следующий миг по флангам заурцев ударило десять деревянных орудий, замаскированных в земляных насыпях по всей линии соприкосновения.

— Что с пушками?

— Прислуга набрана, господин герцог!

— Отлично. Открывайте огонь по мортирам. Выбейте как можно больше!

Аджей Корг, великий князь Рогоры

Неожиданно с холма вновь заговорили пушки. Всего три, они бьют куда-то за спину атакующего врага, разрывы раздаются за валом первого рубежа обороны. Похоже, Бергарский нащупал заурские мортиры и преподнес противнику очередной сюрприз.

Между тем натиск азепов, чьи силы значительно поредели после картечного залпа, разящего вдоль всей линии их фронта, заметно ослаб. Деревянные пушки уже оттащили на безопасное расстояние, так что я со спокойной совестью и чувством глубокого удовлетворения (все идет по плану!) приказываю:

— Отступаем к второй линии!

Беркер-ага, стамбу агасы

Нури-паша в дикой ярости, его глаза подернулись дымкой кровавого безумия, а изо рта вот-вот потечет белая пена. Бедный командир топчу, Ибрагим-ага, валяется на спине с разбитым в кровь носом — но, кажется, это лишь начало: Нури-паша взялся за украшенную каменьями рукоять булатной сабли. И, по-моему, никто из присутствующих не осмелиться остановить самодурства буйного сераскира — хотя позже ведь наверняка обольют грязью в тайных посланиях султану...

— Господин сераскир!

Я позвал Нури-пашу достаточно громко, чтобы он услышал, но недостаточно для открытого вызова, уверенно, дабы обратить на себя внимание, но не дерзко. Впрочем, сераскир сейчас находится далеко не в том состоянии, чтобы оценить мое искусство общения с вышестоящими чинами. Его налитые кровью глаза вперились в меня, словно прожигая, меня передернуло от отвращения и страха перед гневным безумием командира, но голос я сохранил твердым и спокойным:

— Господин сераскир, противник даровал нам ключ к победе над собой, а мы между тем позволяем себе терять время на собственный гнев! Прошу вас, — я добавил в голос немного раболепия, — проявить свою великую мудрость и позволить себе выслушать вашего покорного слугу!

Нури-паша, бывший рядовой гвардеец, выдвинулся в сераскиры благодаря фанатичной преданности ныне правящему султану, не обладает совершенно никакими полководческими талантами. Он храбр, но... не очень умен. Зато, побыв долгое время у трона, очень полюбил проявление покорности себе и восхищения своей особой. Нет, султан далеко не глуп, и, ставя собственного выдвиженца на пост сераскира, он подобрал ему лучших помощников-командиров корпусов. Их задача — победить на поле боя, задача Нури-паши — по-прежнему сохранять верность владыке и никогда не допустить даже мысли о возможности вооруженного мятежа и поддержки иных наследников трона.

— Говори!!! — Голос сераскира похож на рев боевого слона.

— Я очень люблю историю, мой господин, и пользуюсь опытом поколений полководцев, живших до нас. Противник пользуется линейной тактикой боя, что изобрели еще древние мармедонцы, сражаясь фалангой. Мы вынуждены атаковать по всему фронту и несем значительные потери на рубежах, заранее подготовленных для обороны.

— И?!!

— Мармедонцы любили воевать, в том числе и друг с другом. Однажды один из их царей придумал новую тактику — атаковал единой, казалось бы, линией, а на самом деле расположил на фланге мощную ударную колонну, что прорвала растянутый в линию фронт врага.

— Ты предлагаешь перенести удар на конкретный участок их обороны? — Нури-паша быстро успокоился, и, к слову, он не так глуп, как мне казалось до этой минуты.

— Более того, между первой и второй линией основных укреплений враг возвел еще одну — легких, второстепенных, — но все же. На ней противник подготовил засаду азепам и воспользовался ею, однако теперь в нашем распоряжении есть готовый оборонительный рубеж. Займем его ортами ени чиры, подтащим легкие орудия, и никакая контратака по фронту нам не страшна. Враг рассчитывал лишь обороняться, но не наступать, попробует выбить нас — и понесет огромные потери. Мы же перенацелим атаку корпуса азепов на холм и займем его! А как только возвышенность будет захвачена, мы тут же поднимем орудия на вершину и уничтожим врага артиллерийским огнем!

Эдрик Бергарский, командующий объединенной армией

Случилось то, чего я более всего опасался: враг остановил общую фронтальную атаку и, закрепившись силами ени чиры во временных укреплениях, перегруппировал азепов под прикрытием вала, а после повел их на холм. И да, мы ожидали, что противник постарается занять высоту, а потому выделили для ее защиты значительные силы стрельцов и пешцев. Однако при взгляде на накатывающую на нас массу заурской пехоты меня терзают глубокие сомнения в том, что мы устоим...

И ведь пушек не осталось, разбив четыре мортиры, мы потеряли последние орудия! А могли бы сейчас встретить врага картечью!

Михал Подкова, командир хоругви лехских стрельцов

Укол пики сбиваю ударом сабли по древку, рывок вперед — и елмань сечет горло незадачливого копейщика. Но следом на меня налетает его товарищ с занесенной для удара саблей — одновременно с шагом вперед падаю на колено и полосую незащищенный живот врага ударом от себя. Нырок назад на дрожащих, ноющих от напряжения ногах — и, с трудом подняв руку, смахиваю с бровей обильный пот. Благо что вовремя успел уйти за спины бойцов, прикрывших меня своими клинками...

Да... Так жарко не было даже в засаде горцев в узком ущелье горного прохода... Хотя по совести сказать, то, что случилось тогда, вряд ли можно назвать схваткой — скорее коротким, но кровавым избиением, которое мне удалось каким-то чудом пережить, да еще и не стать калекой. Но сейчас... Сейчас на поле боя также царит кровавое безумие, только теперь мы поменялись местами: враг во множестве гибнет, заваливая нас своими телами, но и мы несем потери. А еще сил у заурцев значительно больше, и недалек тот момент, когда нас просто задавят числом... Накал схватки и ярость азепов, лезущих вперед по трупам товарищей, таковы, что, сделав несколько залпов (причем последний в упор!), я и мои стрельцы так и не сумели отступить. Сейчас же мне тем более нельзя выводить людей из боя — враг тут же пробьется...

Вряд ли мои мысли заняли более пары-тройки секунд. Но между тем сквозь строй отчаянно рубящихся с врагом стрельцов и шляхтичей прорвался здоровяк заурец с тяжелой двуручной саблей. Оба преградивших ему дорогу воина пали — один с отрубленной головой, второй с распоротой наискось грудной клеткой. Дико взревев, заурец бросается на меня...

Эдрик Бергарский, командующий объединенной армией

— Вестовой! Скачи к шляхтичам, занявшим третий рубеж, пусть спешат сюда со всех ног! Не удержим холма, потеряем все поле!

Отпустив первого гонца, обращаюсь к второму:

— Найди великого князя! Передай: пусть уводит людей на третий рубеж! Понял?! Пусть сразу уводит людей на третий рубеж!!!

Второй гонец галопом помчался вниз. Сцепив зубы, я с болью наблюдаю, как тают шеренги моих воинов, уже оттесненных от люнетов, защищающих холм. Еще чуть-чуть, и истончившуюся линию обороняющихся прорвут...

А в резерве осталась лишь сотня кирасир-рогорцев.

Направляю коня к ним. Остановившись напротив строя всадников, с минуту смотрю на рогорцев, которым пару недель назад был смертельным врагом.

— Воины! Сейчас решается исход битвы! Если заурцы сомнут нас и займут холм до прибытия подкрепления, мы все погибнем. Вас всего сотня — но вы панцирная конница, и ваш удар затормозит прорвавшегося врага на необходимое время! Я помню, что до недавнего времени мы бились друг с другом, что наемники и степняки, пришедшие с нами, разоряли вашу землю! Но посмотрите на подножие холма! Всего в нескольких сотнях шагов отсюда кровь лехов, что льется сегодня за Рогору, искупает наши грехи! Так будьте же честны и великодушны и поддержите нас в битве за вашу землю!!!

— Гойда!

Войтек Бурс, десятник кирасир

Гетман юга едва ли успел закончить свою речь, как строй лехов лопнул, словно гнилое яблоко. Впрочем, дрались они честно — и, если бы наши полководцы догадались укрепить холм именно валом с частоколом, враг так легко бы не прорвался. Но чего теперь говорить — все мы задним умом крепки...

Между тем раздался сигнал к атаке, и я с тоской подумал: а увижу ли когда-нибудь Данутку, сыновей Зибора, Войцека, прочих деток? Живы ли они, здоровы ли, хватает ли им еды? Не задирает ли кто мальчишек, не лезет ли кто под подол к жене против ее воли — или, наоборот, с ее согласия?

Скрипнув зубами от досады на себя за последние мысли, крепче сжимаю рукоять самопала — я обещал жене вернуться живым с войны, и я буду держать обещание! А подобные думы пред схваткой — верный шаг к могиле. Пусть эта война выходит уже второй по счету, и безнадежных передряг, в которых я оказался за последнее время, уже не сосчитать — но ведь остался же жив! Так что бейся крепко, воин, а судьба сама решит, кому по миру еще побродить, а кому в землю лечь!

А если доведется сегодня голову сложить — так сложу за правое дело. Сложу за свободу детей своих, за честь жены, за землю отчую — так быть по сему! Принимаю свою судьбу!

Я понукаю жеребца, переходя на галоп одновременно со всей сотней. Бергарский прав, нас немного — но мы латная кавалерия, наш таранный удар страшен...

— Залп!!!

В ответ на рев сотника вскидываю самопал и разряжаю его в массу заурцев, пытающихся продвинуться в первый ряд бойцов с копьями. Не получилось — наш огонь разметал жидкую цепочку копьеносцев.

— Пики!!!

Скидываю с плеча кожаную лямку, одновременно освободив носок правой ноги из фиксирующей петли, и, развернув копье за древко, старательно зажимаю его под мышкой, упираясь в луку седла. Сейчас...

Я отчетливо вижу ужас в глазах ближнего ко мне заурца — прежде чем его сносит мой жеребец, сбив грудью и стоптав копытами. Древко рвется из руки от удара в человеческое тело, но я успеваю выдернуть пику и уколоть вновь. И еще раз, и еще — колоть врага, пользуясь длиной своего оружия! Рядом замелькали длинные палаши, тяжелые кавалерийские сабли, кончары, способные колоть не хуже пики, — все воины сотни яростно уничтожают врага. Все воины сотни помнят: чем дольше продержимся, тем больше шансов для всего войска выстоять в битве.

Беркер-ага, стамбу агасы

Нури-паша, еще совсем недавно практически успокоившийся и даже несколько благодушно посматривающий в мою сторону, вновь вызверился, но на этот раз объектом его злости стал я.

— Ну, любитель истории, что ты скажешь на этот раз?! Откуда взялись их свежие силы?!

Стараясь сохранять спокойствие и в то же время угодливый тон, неторопливо отвечаю:

— О храбрейший из храбрейших! Мы наблюдаем лишь их резерв, что противник заранее приготовил для битвы. Но я уверен, что более склабины нас уже ничем не удивят.

— А что еще нужно?!! Они остановили натиск азепов на холме!

— Да, мой повелитель, ввод в бой свежих сил зачастую меняет расклады на поле боя. Однако, как я уже сказал, вряд ли у них есть дополнительные резервы. Атаку азепов можно повторить, и тогда...

— Хватит!!! Я устал от советов, стамбу агасы! Иди командуй своими ени чиры! Возьмите укрепления в поле, оправдайте свое высокое звание гвардейцев!

— Но не стоит ли побер...

— Вперед!!!

Стиснув зубы и мысленно прокляв сераскира, я развернулся к нему спиной.

Что же, не я командую армией в этой битве, приходится подчиняться...

Аджей Корг, великий князь Рогоры

Подкрепление — две тысячи лехов, державших до того третью линию, поспели в последний миг: азепы уже сломали строй оборонявшихся воинов и оправились от удара единственной сотни кирасир, окружив смельчаков и практически целиком их истребив. Но удар панцирной конницы выиграл Бергарскому время — он лично возглавил контратаку резерва и сшиб заурцев к подножию холма.

Мы же начали выполнять приказ герцога и покинули вторую линию укреплений, оттягиваясь к третьей, — она также имеет свой выход к холму и вместе с ним остается в едином оборонительном рубеже.

Но практически одновременно с нами пошли вперед и ени чиры, находившиеся до того вне досягаемости огнестрелов. Взвесив «за» и «против», я продолжил отступление к третьей линии, сочтя ее более приспособленной для защиты. Кроме того, по противнику, находящемуся между второй и третьей линиями, очень удобно нанести фланговый удар с холма — конечно, в нужный момент.

Пан Еремий Збруя, десятник стрельцов

— Огня!!!

И снова залп по противнику, и снова ответный огонь, практически не достигающий цели. Плотный частокол защищает нас, в то время как мы целимся точно в просветы между бревнами, и ени чиры несут втрое большие потери.

Вот только стрелков врага слишком много, и их плотный огонь так или иначе несет смерть. Штурмующих же по сравнению с первой атакой, наоборот, очень мало, в разы меньше. Но, судя по сверкающим доспехам на этих ени чиры, по тому, как уверенно они продвигаются вперед в рассеянном строю, значительно затрудняющем прицеливание, по тому, что у трети бойцов в руках зажаты гранаты, — это опытные воины, штурмовая часть. И, увлекшись огневым противостоянием с ени чиры, мы подпустили их слишком близко...

— Перезаряжай! Следующий залп по атакующим!

Пару десятков секунду трачу на перезарядке, после чего вскидываю огнестрел и, плотно уперев приклад в плечо, командую уцелевшим бойцам:

— Огня!

В этот раз мы стреляем в панцирных ени чиры. Но в ответ бьет пусть разноголосый и недружный, но значительно более точный залп стрелков, наступающих в цепях атакующих. Мне повезло — меня не зацепило... Но в следующую секунду меня пронзает острая, жгучая боль, и я вижу торчащее из правого плеча оперенное древко стрелы.

Збыслав Слива, пикинер

Стрельцов-лехов сбили с вала в считаные секунды, оставшиеся лехи-пешцы с бешеной яростью бросились в контратаку. Но панцирные мечники заурцев встретили их градом ручных бомб, рассеявшим ряды союзников, после чего ударили в сабли. Их не очень длинные, изогнутые внутрь клинки замелькали с невероятной частотой, просекая в рядах лехов широкие просеки — словно секиры заправских дровосеков в лесу.

— Баталия! К бою!!!

Мерный шаг пикинеров, приближающихся к заурцам, заставил панцирных мечников пятиться. Лишь пара-тройка бойцов противника попытались атаковать, но они были насажены на ряды многочисленных копий.

Однако вставшие на гребне стрелки успели изготовиться к залпу: их ровные ряды заволокло многочисленными пороховыми облаками. И в этот же миг я почувствовал острое жжение в животе и с каждым мгновением усиливающуюся слабость...

Аджей Корг, великий князь Рогоры

Залп ени чиры, ударивший в упор, выкосил две первые шеренги баталии. Но уцелевшие бойцы третьей дотянулись до заурцев и с яростью заработали алебардами, обрушивая топорища страшного оружия на головы стрелков и мечников. А пытающихся остановить их ени чиры встретили граненые наконечники пик последних шеренг фаланги.

На участках же, где пушкари развернули деревянные орудия, ситуация сложилась и вовсе благоприятная — там враг пока не сумел даже взобраться на вал...

Но если первую волну штурмующих мы сейчас истребим, то следующих за ними стрелков, уже изготовившихся к бою и показавшихся во многих местах на гребне вала, мы скинуть не успеем. Их залпы будут следовать бесконечным веером, один за другим, да в упор — то есть гарантированно сметая пытающихся остановить врага рогорцев и лехов.

Похоже, все кончено...

В отчаянии бросаю взгляд на солнце, и сердце начинает бешено биться: светилу осталось уже совсем немного до захода, часа полтора-два от силы! Ведь казалось, что битва длится пару часов, а на деле прошло не меньше пяти!

Словно вторя моим мыслям, над холмом раздались заливистые, задорные сигналы боевых горнов, и вся масса пехоты Бергарского начала стремительно спускаться вниз, разгоняясь перед фланговой атакой.

— Все! Все вперед!!! Бей ени чиры!!! Истребим стрелков!!!

Беркер-ага, стамбу агасы

— Таким образом, они сумели отступить, даже когда азепы заняли оставленный холм и нанесли им фланговый удар, а топчу открыли огонь из орудий. Вести бой ночью тяжело, а уж тем более с применением артиллерии.

— Ибрагим-ага?

Голос Нури-паши мертвенно холоден, и кажется, что чаша гнева его настолько переполнена, что он принял новую форму — не горячечного бешенства, а ледяной, беспощадной ярости. И не только командир корпуса топчу, но даже я не смею поднять глаза на сераскира:

— Прошу простить, мой повелитель, но линия соприкосновения двух армий ночью, в ближнем бою, практически неразличима для глаз наводчиков. В какой-то момент наши ядра ударили в тыл ополчения, и они...

— И они тут же отступили, решив, что противник зашел к ним в тыл! Трусливые шакалы!!! Что же случилось в конце боя, стамбу агасы? Почему твои гвардейцы закончили схватку и прервали преследование?

— Потому, что склабины забили свои деревянные пушки и подорвали их на пути ени чиры. Многим тогда показалось, что враг воспользовался земляными орудиями, как при штурме крепости... А когда мы во всем разобрались, преследовать противника было уже поздно.

— Девлет-бей, отчего ты молчишь, славный командир кавалерийского корпуса?!

Невозмутимо молчавший военачальник из торхского рода, честно служившего султанату вот уже многие годы, ответил каким-то усталым, надломленным голосом:

— На противоположной стороне брода нас ждала засада, сотня дели не смогла ее обнаружить. Когда же на вражеский берег перебралось до полутора тысяч акынджи, следующих через переправу всадников обстреляли, а головной отряд атаковали с трех сторон. Я бросил на помощь делилер, но они не успели миновать брод, как были выкошены все теми же стрелками и картечью пушек, замаскированных в камышах. Еще одну попытку дели предприняли, попытавшись вместе с лошадьми переплыть реку, но у нее слишком быстрое течение, часть всадников снесло от брода ниже, часть и вовсе погибла. Пробиваться через переправу еще раз я не увидел смысла.

— Значит, мы не смогли победить ни в одной из битв! — Лед в глазах сераскира способен заморозить кровь в жилах. — Твои потери, Девлет-бей?

— Полторы тысячи акынджи, пять сотен всадников дели — учитывая сотню разведки.

— Стабму агасы?

— Три с половиной тысячи ени чиры, из них тысяча серденгетчи — это практически все «рискующие головой». А также четыре с половиной тысячи азепов.

— Итого десять тысяч воинов за один день...

Нури-паша будто бы досадливо покачал головой, словно совершенно не гневается:

— Что говорят пленные, уважаемый Беркер-ага?

Ожидая этого вопроса, я бодро отрапортовал:

— У противника совсем ничтожно сил, учитывая сегодняшние потери, в их распоряжении осталась едва ли тысяча всадников, сотен шесть стрелков, да две с половиной тысячи пехоты без огнестрельного оружия. Более в Рогоре нет вооруженных контингентов склабинов до самой горной крепости, прозванной ими Врата Льва! Но ее гарнизон невелик, некоторые пленные слышали, что враг собирается дать нам еще один бой перед местной столицей...

— Довольно! — В глазах Нури-паши вновь ярко сверкнули гневные искры. — Твои языки врут! У врага на этом поле битвы было не менее тридцати тысяч воинов — так и напишем султану! И мы разбили их, потеряв при этом лишь восемь тысяч бойцов! Ты, стамбу агасы, лично вел ени чиры в бой, решив исход битвы смелой атакой! А корпус Девлет-бея попал в засаду более чем вдвое превосходящих его войско сил врага — и сумел вырваться, сохранив ядро воинства! В первой же крепости, целиком возведенной из кирпича, сидел десятитысячный гарнизон склабинов при пятидесяти орудиях, и мы взяли ее, потеряв лишь пять тысяч бойцов, настоящих героев, преданных султану! Вот что мы напишем в столицу, и пусть первый визирь вырвет языки своим шпионам, их донесения — ложь!

Невольно подняв глаза на сераскира, я разглядел в его взгляде веселые искорки и понял, что был неправ на его счет — он не просто умен, он настоящий кладезь мудрости, пусть и несколько обделенный полководческим талантом...

— Да, напишем султану. Пусть высылает второй корпус в пятнадцать тысяч воинов — и мы покорим Рогору! Сейчас же отстанем от противника — пора готовить зимние квартиры и запасать провиант.

— Но, господин, остатки...

В голосе Нури-паши явно слышится усталость:

— Они нам не угроза, Беркер. Не угроза в наступлении. Но в обороне крепки, хорошо готовят засады. Полезем вперед — и потеряем еще не меньше пяти тысяч, даже если сумеем их всех истребить. Между тем, как только они почувствуют, что мы можем их обойти и перекрыть дорогу к горам, сами побегут, оставив нам жирную землю. Так нечего губить понапрасну жизни воинов, настигнем их на марше!

Вот же — не суди и не судим будешь... Оказывается, сераскир еще и блестящий стратег.

Дорогие читатели! В рамках антикризисной программы цена на роман снижена. Подробности https://author.today/post/249879