Родство

Дом

Вот дом как дом. Точней сказать, не дом даже, а кособокий серый сарай в полтора этажа. Позади него средних размеров огород с лебедой и уродливым пугалом, а рядом с калиткой выцветшая розовая скамья ярким пятном облагораживает небольшой дворик с клумбами. Забор с клёном и малиной внутри и тополями с крапивой снаружи. Ах да, под окнами, посреди одной из клумб, растёт старая узловатая и ветвистая яблоня дичка. На неё очень хорошо лазить под пьянящий запах цветов весной, летом ради тени и осенью, чтобы полакомиться мятными на вкус плодами, так похожими на ягодки.

Вот дом как дом. Он знавал лучшие времена, но даже сейчас он был не настолько кособок, каким казался. Серые дощатые внакрой, подобно бортам старой ладьи, стены неплохо хранили тепло. Получердак-полумансарда, этакий полуэтаж, несколько выдавался во двор, утыкаясь в ветки старой яблони. Резное деревянное кружево карнизов и окон кое-где растрескалось и частью высыпалось, но что-то в этом определённо было. Этот дом жил своей особенной жизнью, скрипя в ненастную погоду и звеня сверчками в теплые вечера. Что на нём было относительно новым, так это водосточные трубы: железо временами всё же не прочнее дерева.

Вот дом как дом. Щербатое крыльцо было аж в пять ступеней, а входная дверь имела бронзовое наполовину зелёное кольцо, удерживаемое такой же полузелёной кошачьей пастью. За входной дверью был тамбур, а за ним большая комната, вроде гостиной. Из нее были двери в кухню и в обе комнаты, одна из них гордо именовалась кабинетом. Здесь же была добротная лестница на полумансарду, где поистине было неимоверное столпотворение невероятных вещей, вроде детских санок, старых лыж и прочего почти нужного хлама и совсем уже ненужной рухляди.

Вот дом как дом. В нём до сих пор была печка почти во всю стену кухни. Дом уже давно отапливался не ей, а проведённым от местной котельной отоплением, но при желании и наличии дров, печь оживала. Иногда в ней пёкся хлеб или готовилось что-то совершенно волшебное.

Вот дом как дом. Не в посёлке даже, не в деревне. Просто квартал города, застроенный частными домами. И даже до центра-то не так уж далеко идти. А вот автобусная остановка, увы, не рядом. И это отчасти хорошо, так как нет проходных тел и лишнего мусора. Да и ставней на окнах тоже нет. Глухой старый забор вокруг участка, но с лица дома уже узкий штакетник, торжественно окрашиваемый каждый год в зелёный цвет, поскольку выходил-таки, пусть и не на людную, но улицу. С этой же улицы была видна вульгарная, но любимая хозяевами, розовая скамейка у закрываемой только на ночь или при уходе калитки.

Вот дом как дом. Участок пеналом уходил вглубь и был не таким маленьким, как можно было бы судить, просто проходя по улице мимо дома, стоящего торцом, а вовсе не в анфас, как другие. Да и растущие с наружи тополя, дополняемые клёном уже по ту сторону штакетника, не особо много оставляли обзора, если смотреть с той же улицы. А тополя были знатные. Один из них, самый большой и кустистый, был простым и стоял особняком, каждую весну цвёл красными серьгами и обеспечивал плодовитость пухом практически всей улице в оба её конца. Три других его собрата были тополями серебристыми, пуха давали мало, что не мешало соседям жаловаться в разные инстанции на предмет оного. Только хозяева любили их не меньше своей выцветшей розовой скамейки и в обиду не давали. Клён же из-за тополей был виден только осенью, когда его узорчато-резные листья становились цвета пожара. Рыжие, оранжевые и алые листья сыпались по воле ветра. Вперемешку с тополиными листьями цвета электрона они устилали ковром пространство до забора и улицу. Не одно поколение школьников растаскивало эту кленовую роскошь на сувениры. Маленький дубок пока был не столь популярен. Благородные деревья растут медленно, особенно их короли. Пока же он делал вид, что он кустик у подножия тополиного регента, что бросал свои листья только со снегом, покрывая всё вокруг колдовским золотом, так легко превращающимся в прах. Зелёненький штакетник разделял тополя и клён с дубом, как отделяют от плебеев дворян незримые правила. Высотой не выше груди взрослому мужчине, штакетник и калитка были из хорошего дерева. Зимой отвал из снега, а летом подстриженная хозяевами крапива превращали его в сложное препятствие для незваных гостей. И, тем не менее, калитка почти всегда была открыта. В этом доме странно относились к гостям - их редко звали, но ещё реже гнали с порога.

Семья

Когда-то в доме постоянно жила большая семья, теперь же только одна его нынешняя хозяйка. Мать её скончалась уже порядком времени, как и мать матери. Отец теперь давно уже жил с другой женщиной и очень редко вспоминал о детях своего первого брака. Хозяйка к этому относилась с какой-то странной тоской, с которой же она относилась и к родственникам его новой семьи, живущим волею судеб в двухэтажном коттедже напротив её хибары. Вроде не деревня, а в родственниках пол-улицы.

Старший брат хозяйки каждый раз подтрунивал над этими соседями, когда приезжал в дом отдохнуть от суеты своего рабочего мира. Тяжело, наверное, быть бизнесменом. Хотя, именно он содержал и дом, и хозяйку. Но не как бедных родственников, а как родную тихую гавань, куда он приходил ломаемый штормами дел и возможностей. И когда брат навещал свою гавань, его белый бумер вызывающе стоял у штакетника, не ломая взлелеянную хозяйкой крапиву.

Мышастый же отечественный внедорожник был у этой наглой растительности не столько чаще, сколь на более продолжительное время. Младший брат хозяйки был служивым. Всегда в форме и очень вежливый, он умудрялся здороваться с соседями так, что их передёргивало. Да, вот он их не любил.

Когда приезжала младшая сестра, соседи замечали не сразу. Привозившее её такси никогда к самому дому не подъезжало. Спортивно одетая, она всегда лёгкой трусцой преодолевала улицу из конца в конец и возвращалась к самому дому, словно совершала некий особый ритуал встречи. Хозяйка за это время успевала поставить чайник и собрать стол из содержимого кладовки и холодильника. Сестра никогда не здоровалась с соседями первой. Ей они были безразличны.

Очень редко случались дни, когда они все собирались вместе. Но они были. И семья дорожила этими мгновениями своего неровного бытия.

Имя

Любой дом имеет свой адрес, этакое обозначение того пространства, где он был построен. Наверное, так же происходит и с людьми. Имя паспортное есть у всех, но мы все почему-то называем себя и других как-то иначе. Таким образом, некий Иван Петрович Собако в разные моменты своей жизни оказывается Бобиком, папой Ваней, скрягой с верхнего этажа и даже гражданином участковым. Хороший, кстати, участковый. Бобик знал свой участок так, как его не знали даже обитающие на нём бродячие собаки. Дом, в котором жил участковый был на перекрёстке почти центральной улицы с улицей частного сектора. Хотя дом и относился по адресу к последней, он был весьма себе солидной панельной многоэтажкой, свечой торчащей над остановкой и рядком из пяти ларьков мини-рынка.

Квартира Бобика была угловой. Вид, так сказать, на все красоты района в виде остановки, мини-рынка, моста над оврагом с речкой Муть и вида на частный сектор, да стойбище хрущёвок по другую сторону почти центральной улицы, будь она неладна с её интенсивным движением днём и байкерами со спидрейсерами по ночам. Сейчас был день, точней даже не позднее ещё утро. Выходной. Но шума на улице было не на много меньше, чем в будни. Бобик хлебнул растворимой кофейной мути из помнившей иные времена дежурной чашки. Семья ещё спала.

Его жена была сама реальность. Женщина без глупых идей и привычек. Реальность не питала иллюзий на предмет своей жизни и Бобика в частности. Она не гналась за большими деньгами, но своё упускала редко. Будучи совладелицей мини-рынка в деньгах она не особо нуждалась. То, что муж пропадал на работе, иногда сутками, её не приводило в восторг. Но Бобика Реальность любила. Правда, сама не знала за что. Она была взрослой реальной женщиной и сама себе организовала досуг. Если, конечно, тинэйджер-сынок не возникал на горизонте. А Вовочка всегда был Вовочкой. Хотя, надо было признать, что, не смотря на все свои бурогозы, он сильных хлопот отчиму не причинял. Свезло, наверное.

Бобик задумчиво распахнул пластиковый разъём балкона, впуская гул улицы, и закурил, вглядываясь в пейзажи семью этажами ниже. Его бытие не признавало деление на выходные и будни. Бобик это хорошо знал и всегда был на работе. В форме или без, он оставался псом правопорядка.

Отношения

Реальность потянулась, не раскрывая глаз. Шум улицы и сигаретный дым возвестили, что муж встал первым и успел уже принять свой утренний кофе. Туркой он принципиально не пользовался, употребляя исключительно растворимый в силу неодолимой привычки к фастфуду. При этом он умудрялся быть тощим, сутулым и внешне несколько заморенным типом. Она так и не поняла, что в нём её так привлекало. Его работа пожирала почти всё его время. Её работа ей тоже оставляла не очень-то много. Оставались ночи. Их ночи. И это было… Это не было ничем выдающимся. Муж, жена, кровать – это так банально. Особенно утром в выходной, когда никто никуда не спешит.

Тишина за стеной, следовательно, сын ещё спит. Хорошая аудио система это всё же минус, когда она начинает играть кошачьи мявы иноязычного вокала, поддерживаемого слоновьим гулом саунд-буфера. Хуже музыкального вкуса сына только его страсть к играм. Муж это прекрасно знал, и если он спозна приходил домой, а сынуля ещё бушевал в свои танки или эльфов, то проблема решалась радикально вывинчиванием пробок, благо, что выход на каждую комнату в щитке был свой. Месть сына за каждый такой отбой была однообразной: он отправлялся на кухню и бил в дребезги отцову кофейную кружку. Тот же молча приносил откуда-то очередную уродливую посудину, как бы ни на хитрушке оптом купленную, и отношения внутри квартиры снова входили в свою колею. На какое-то время. Впрочем, посуда билась не только из-за игр.

Стена вздрогнула, и за ней раздалось горловое рычащее блеянье бэк-вокалиста. Проснулся, ирод. Ну да ладно, пора и ей вставать. Пора ваять завтрак и кормить своих мужчин. Реальность нехотя встала и пошла умываться. А ведь сегодня она обещала зайти к своей Душеньке.

Её подруга была таковой ещё с зелёных школьных времён. Душа была со странностями ещё тогда. Читала книги не по программе, но хорошо училась и не обламывалась, давая списывать. О, как Реальности не хватало подобного великодушия в колледже. Но ничего, экзамены она сдала даже неплохо. А после них жизнь уже завертелась - не остановишь. Была и любовь, как бы. Вот только от любови той, только ребёнок и остался. Но она не сдалась и не остановилась. Да и Душенька сильно не отдалялась. И с ребёнком сидела, когда совсем туго было, и в сердце не лезла, когда там темно стало. Осуждать может и осуждала за некоторые вещи, но мнение своё не навязывала. И за это её Реальность очень ценила. Как и за то, что даже сейчас, когда жизнь налажена, ей всё ещё хочется приходить к Душе на кофе и поболтать. Кстати, о кофе, надо что-нибудь к нему купить и желательно не на мини-рынке.

Универсум

Торговый комплекс находился на той стороне дороги. Реальность нетерпеливо пританцовывала на месте, пока не загорелся нужный цвет. Как бы она не торопилась, а почти главная улица обладала мерзким постоянным движением, и переходить её без светофора было равнозначно самоубийству. Автомобилисты стремились пролететь мост и Муть под ним одним движением, и их очень бесил этот маленький пешеходный светофор перед его эстакадой. А когда-то очень давно эстакады не было, а был очень неудобный мосток через овраг с неширокой, но глубокой, с водоворотами мутноводой рекой, куда с этого мостка часто слетали желающие срезать квартал-другой. Коварная Муть, бывает, и сейчас собирает свою дань, хотя теперь обломки в неё долетают реже, но безумцев меньше отчего-то не становится.

О, зелёный. Светофор загорается автоматически, а не от кнопки. Тут слишком много желающих на ту и эту сторону. На этой стороне кирпичные двухэтажки закрывают собой частный сектор. Свечка здесь единственное исключение. Её шестнадцать этажей безраздельно возвышаются не только над этим кварталом, но и над хрущёвками той стороны. Та сторона вся ими устроена, причём в странном порядке, что только почтальон и участковый доподлинно знали, где и что находится.

Реальность бодренько пересекла улицу и направилась к магазинам, их тут было больше, чем на её стороне. Галантерея её не привлекла, большой супермаркет тоже. А вот небольшой торговый комплекс был самое оно. За время своего существования он сменил много имён, оставшись под конец просто социальным рынком. Но, не смотря на большого и красивого соседа, в нём продукты были лучше, и выбор, как ни странно, шире. И мелочи жизни в нём попадались более интересные, чем те, что были в галантерее. Видимо, именно эта его избирательная уникальность и позволяла ему существовать рядом с такими конкурентами на протяжении нескольких поколений. Реальность улыбнулась, вспоминая времена, когда здесь стоял только этот универсам. Тогда и дома были новее и мосток был без эстакады, а они с Душой считали, хватит ли им на сливочное или только на молочное в бумажном стаканчике. Одно на двоих, но сливочное, Душенька всегда считала, что вкусняшки стоют своих денег. Странная она, Душа. За всю свою жизнь особо богатой не была, но и бедной тоже. Занимаясь фрилансом, много она не получала, и если б не родственники… Реальность склонила голову над витриной, погружаясь в мысли глубже.

Да нет, дело всё же не всегда бывает в деньгах. У Души была особая работа, за которую обычно не платит никто. Кроме семьи. Это родственники оплачивали ей коммунальные и прочие расходы, привозили харчи и разные бытовые мелочи. А Душа следила за домом, куда все её родные, но чаще она, Реальность, приходили успокоится и услышать нечто, чего в других местах не спешили говорить. Это конечно смешно, но было в её кособоком частном домишке что-то тёплое и вечное, о чём иногда писали в тех книгах, что Реальность брала у Души и что никогда не были по программе.

Продавец ловко взвесил нечто в белом шоколаде с курагой, черносливом и россыпью грецких орехов. Душенка всегда любила навороченное печенье. Для самой Реальности и юбилейное было неплохим, но порадовать подругу – почему бы и нет. Тот же продавец отвесил и юбилейное в шоколаде, и солёных крекеров в виде рыбок. Эти крекеры они любили обе, особенно под пивцо. Надо прикупить пару баночек тёмного. Реальность не любила пластиковые упаковки, пиво хорошо только в металле или стекле. В итоге пакет значительно потяжелел к выходу из универсама. Мда, а ведь к Душеньке пилить на другой конец по улице частного сектора. Реальность со вздохом пошла вновь к пешеходному переходу.

Улица частного сектора перпендикуляром примыкала к почти главной. Она тянулась аж до станции пригородной электрички, а дом Души был где-то в двух третях до неё. Полчаса пешком по сухой дороге. Хорошо, что сейчас не сыро. Улица, хоть и была асфальтирована, но грязи на ней бывало немало, а редкие полуживые фонари делали её ещё менее привлекательной по вечерам. Ну да друзей мы не адресу выбираем, да и сейчас вполне себе день. Реальность перекинула увесистый пакет из руки в руку и двинулась вдоль улицы к заветному дому с тополями, клёном и кучей крапивы у штакетника.

Рагу

Душа споро шинковала овощную смесь на рагу. Мясо уже скворчало в сковородке на варочной панели. Сегодня у неё ожидались гости. Точнее гостья, подруга школьных лет и более поздних времён. Наверняка припрётся с пивом и своим любимым юбилейным печеньем. А значит, надо приготовить что-то сытное и быстро. Реальность не имела привычки опаздывать. О, калитка. Значит уже пришла.

- Привет, подруга, - крикнула Реальность, входя во двор и прикрывая за собой калитку. За время пути пакет уже заметно оттянул ей руки.

- Привет-привет, - Душа на мгновение выглянула в окно кухни и вновь бодро занялась рагу, смешивая всё на чугунной сковородке.

- Опять проспала? – спросила Реальность, взгромождаясь с пакетом на крыльцо дома. Глупый вопрос, разумеется, да. Душенька спит от пуза и день у неё начинается не утром, а когда проснётся. Но запах и шкворчание масла говорит о том, что покупка пива была удачной идеей и под мясцо оно будет лучше, чем под крекеры.

- Глупый вопрос, у меня же нет мужа милиционера, встающего с петухами. Кстати, ты не пробовала говорить своему сыну, что классика рока с утра будет гуманнее его авангарда?

- Эм, - Реальность чуть не споткнулась на пороге кухни. Вот этого вопроса она точно не ожидала.

- Твоё лицо, Подруга, говорит о том, что сегодня выходной, а тебя подняли ни свет ни заря.

- Ну не правда, уже было утро, и муж уже пил кофе.

- И какую же кружку подряд?

- М, курить он начинает после третьей. Слушай, у меня такое ощущение, что это ты живёшь в моём доме, а не я.

- А, забей. Лучше иди в комнату и поставь на проигрыватель Королеву или Космос какой. У меня динамики, конечно, пожиже тех, что у тебя дома, но саунд и у них неплохой. А я пока закончу наше с тобой замечательно рогцу. Сервируй, в общем.

- Душенька, ты стерва, - фыркнула Реальность и вернулась в проходную гостиную. Подруга отличалась не только проницательностью, но и тем, что могла восстановить душевное равновесие какой-то парой слов. Так, где у нас тут был раритетный аппарат и винил к нему? Винил… Вроде тоже пластик, что и сиди. Но более громоздкий и хрупкий. И более человечный, наверное. Купленные на барохолке или по сети, эти громоздкие диски имели не только физический вес, но и что-то ещё. Её, Реальности, сын диски покупать не любил, всё скачивая в интернете даром. Вот только музыку он менял часто, ни на ком особо не задерживаясь. А вот пластинки Душеньки у неё жили годами. Играли и не приедались. Где-то тут был тайный смысл, который Реальность так и не могла уловить за всё время их знакомства. Рука сама собой выловила ту самую пластинку, что была ей ровесницей. Когда-то давно этот альбом был одним из двадцати миллионов копий. Интересно, сколько их сейчас в мире осталось за это-то время? Пальцы Реальности ловко направили патефонную иглу на вполне конкретную композицию. Бодренький рок на льду словно взорвал пространство. Какой же контраст с тем, что разбудило её сегодня утром.

- О, Балтика к балтийцам? Не крепковато ли с утра? – Душа уже расставила тарелки и подставку со сковородой на столе и выуживала пиво из шуршащего пакета. Она несносна.

- Печеньки! – Душа даже принялась пританцовывать не в такт пластинке, выуживая крекеры и белошоколадную фигню. Юбилейное она вынимала с меньшим восторгом. Резковатый свист чайника возвестил о том, что чай тоже уже был готов. Чай. Кофе Душа варила только для Реальности, поскольку сама его не любила.

Соседи

Великодушие курил трубку на балконе мансарды своего дома. Где-то внизу, на первом этаже, шумели жена и её родственники, вечно что-то не делившие. Брань громко орала на визгливо оправдывающуюся Лень, а Жалость предлагала мировую во имя Христа. Утро выходного плавно перетекало в день. Жалость уже успела вернуться с воскресной службы и начала свою обычную проповедь сёстрам. Лени на это, как и на всё вокруг было поровну, а вот Брань начала новый виток скандала. Уже не на кухонный, а на религиозный предмет. Великодушие благоразумно не стал спускаться вниз. Жену он любил, а вот её веру только терпел, хоть иногда и посещал вместе с ней её храм.

Крик Брани стал различимыми словами. Однако, хорошо её сегодня завели, до вечера теперь бухтеть будет. Ах, трубка кончилась, а вторую начинать ещё рановато. Сёстры отчаянно пытались друг другу что-то доказать. Скверно, он не любил шума. Возникший ветер донёс с другой стороны улицы запах мясного рагу и звуки музыки. Душа всегда умела готовить. И редко на кого повышала голос. И она родственница тех фурий, от которых дрожат стены его дома? В прочем, с родством в этой семье настоящая святая Барбара.

Всё началось чуть ли не век назад, когда купец Воля выбрал не ровню себе Гордыню, а мещанку Радость. Гордыня недолго была одна, Кошель был даже богаче Воли. Но любви там не было, говорят. А потом пришла революция. Воля оказался сметливее Кошеля, женившись на мещанке, и даже успев построить за городом на берегу Мути дом, куда и вселился вместе со всеми своими мещанскими родственниками, отдав прочее имущество на благо города и народа. Кошель так подсуетиться не успел. Поживившись во времена НЭПа, он угодил под репрессии. Так Гордыня осталась одна, призираемая, в нищете и с малолетней дочерью на руках. Говорят, что Воля и Радость звали её к себе, но та решительно отвергла их предложение и в одиночку вырастила Выгоду. Пришедшая позже Великая война унесла с собой жизнь Гордыни и мужей Выгоды и Песни, дочери Радости.

Загород стал пригородом, а дом Воли продолжал стоять на прежнем месте. Улица посёлка застраивалась домами вблизи станции. Выгода жила к ней ближе всех и держала в доме магазинчик типа сельпо. Дочь Кошеля была оборотистой женщиной. Её дочка Прибыль уехала на заработки, а вернулась с Бранью на руках. Люди говорят, малявка была скандальна с детства. Намного позже появилась Лень. И у обеих дочерей Прибыли было лицо известного на полгорода Коварства.

Счастье, дочь Песни воспитывалась несколько иначе Прибыли и семьёй обзавелась довольно поздно. Работа был угрюмым, но честным рабочим завода, и по служебной лестнице шёл ровно, не перешагивая через других. Его старший сын, Ум, был золотым медалистом школы и имел два высших образования. Душа была младше его лет на семь и в институт так и не поступила. Честь и Совесть были погодками. Им было года три-четыре, когда инфаркт унёс их мать. Год Чёрной Были был тогда, говорили. Работа стал пить. А потом у него случилась Прибыль. Она неплохо устроилась в городе и увезла к себе Работу. Рождение Зарплаты не заставило себя ждать. Жалость родилась позже. Так Песня осталась одна со своими внуками.

А город рос, пригород довольно быстро стал районом города. Хотя, эту улицу суета миновала. Когда Великодушие купил свой дом, они ещё не был женат на Жалости, и дом с тополями напротив его волновал мало. Его жена росла в центре и соседей по улице она узнала только после свадьбы. Тогда же на шею Великодушия, точнее на его квадратные метры, поселились и жившие раньше с матерью Брань и Лень. И вот тут всплыла она, святая Барбара, в лице дряхлой, но ещё бодрой Выгоды, внуков Песни и соседей, которые были в наибольшем, от всего этого происходящего, удивлении. Скандал, устроенный ему и его семье Бранью, был эпичен. Выгода разыграла божий одуванчик и с тех пор редко приходит в гости, ну и, слава богу. Жалость, вот правда, пожалуй, из-за всего этого, и ударилась в религию. Ну а он…

Великодушие всё же не торопясь набил вторую трубку. Скандал внизу не утихал, а мысли продолжали течь своим ходом. Всё это походило на ритуал какой-то тёмной мессы. Скандалы, молитвы, родственники. Родственники, да. И дом с тополями напротив. Три серебристых и громадный обычный, спасибо, что без пуха. Брань дважды пыталась тайком обтесать тополям стволы, но Душа радикально относилась к своей растительности, защищая её исключительно экологически чистыми методами на гране хулиганства, то есть тазами с горячей водой. Хорошо, что не кипятком. Хотя, во второй раз в воде была зелёнка, и Брань с неделю ходила зелёная, как кикимора, на радость соседям. Обращение в правоохранительные органы ни дало ничего. На Брань даже чуть дело не завели о порче чужого имущества. Как же она долго истекала ядом, поминая кумовство. Да кто ж знал-то, что у подруги Души муж участковый этого района?! Великодушие этого не знал, за что и получил личный выговор от Брани. Наверное, он тогда в первый раз на неё сильно разозлился и указал на дверь. Оказывается, и флегматика можно довести до белого каления. Пару дней спустя зелёную Брань пришлось впускать обратно по личной и вежливой просьбе Прибыли, которая приехала лично и даже мать свою навестила. Вот тогда и возник договор, что Брань платит коммунальные слуги этого дома. Тогда же и стала главной жертвой в доме Лень. Но уж кому-кому, а ей лишняя выволочка никогда не мешала. Полноватый мужчина прикурил трубку, успокаиваясь и возвращаясь взглядом на пресловутые тополя дома напротив.

Каждый год Душа красила штакетник забора и калитку в зелёный, и ни разу никто не видел, чтобы красился сам дом. Каждый год вокруг тополей, перед штакетником, бурно росла подстриженная вровень с заборчиком крапива. Именно на ней и палилась оба раза Брань, выдавая себя матами на пол-улицы. Три растущих рядом серебристых тополя и один, через калитку, обычный. Когда приезжает старший брат Души, его белая машина встаёт рядом с серебристыми тополями, а когда приезжает младший, то его серая машина стоит под сенью обычного. Ни один из них в крапиву не въезжает, занимая каждый свой кусок тротуара. Ум всегда приезжает в светлом деловом костюме, а зимой в ослепительно белой куртке. Очень успешный и недурной деловой мужчина не кажется здесь чужеродным. Этакое воплощение своего деда Воли, спокойное достоинство силы. Великодушие чувствует, что его ответное приветствие для Ума звучит каким-то мышиным писком, хотя он не беден и дело своё у него тоже есть. Честь больше похож на воспитавшую его Песню: гибкий и сухой как хлыст, а форма эмчээсника сидит на нём, как влитая. В гражданском его ни видел никто. А как он здоровается… Это единственный в городе человек при встрече с которым Брань затыкается, а Лень испаряется из виду. А ведь он не сказал никому ни одного бранного и даже просто оскорбительного слова. Но почему он, Великодушие, мать его, не такой уж плохой человек, ощущает себя при разговоре с Честью полным моральным уродом? Разве он виноват, что женился на Жалости и теперь мается с этими родственниками жены, как с заезжими сектантами?! А Совесть? Она же, не окликни её, пройдёт мимо и не поздоровается даже. В её глазах нет по отношению к нему ничего. Да глухая неприязнь Чести и то лучше, это считание его семьи ничем. За что?... Одна Душа здоровается со всеми своими родственниками-соседями по-человечески, как и со всеми. Её подруга, та самая жена участкового, тоже оказалась вполне себе сносным в общении человеком. Кажется, именно она сейчас в гостях у Души. И хорошо, что других родственников в доме с тополями сегодня нет.

Кажется, стихло. Наорались, сволочи. Обед-то приготовили? Надо спускаться, трубка как раз докурена, а ружья слов уже разряжены. Великодушие вдруг поймал себя на том, что всё же завидует Душе. Ведь случись что, её будет, кому защитить. В отличие от него.

Домой

День шёл к вечеру. Невнятная ругань в доме напротив стала всё же стихать. Реальность изящно курила на крыльце в тени яблони. Тихо начинали свой пересвист сверчки под деревянным настилом. Лето было неспешным и тихим. Где-то далеко жила своим гомоном почти главная улица. Муж, наверное, вернулся домой, а сын с друзьями закончили своё пати по скайпу. Пиво кончилось, кофе был допит, а рагу с печеньем благополучно завершились. Ничего не было сделано, но день не был потерянным. Завтра снова начнутся труднобудни. Золотистый вечер склонялся к закату, и золото безграничного неба пронзало саму суть бытия Реальности. Никогда у себя дома она так упоительно не смотрела в небо, как иногда вот с этого крыльца дома своей подруги. Мир. Покой. И такая маленькая Вселенная в шуме листвы и пыли совсем не главной улицы. Пора вставать и возвращаться домой. Улыбка касается губ женщины. Как это странно иметь дом и Дом. Квартира, своя, отдельная и с пропиской. И вот тут. Тут всегда ждут, даже если никого нет дома. С печеньками и без, с минералкой, водкой, больной душой или с пустыми руками. Как хорошо, что у неё есть такая вот своя Душенька, которой от тебя ничего, кроме тебя самой, и не надо. Не денег, не выгоды, ни эфемерного положения. Ей всё равно, кто и чем занимается, лишь бы дорогой человек просто был. Душа дочь Счастья, внучка Песни, правнучка Радости… У Реальности не было такой цепочки живших за спиной. Зато, Душа её подруга. И это в чём-то более важно, чем чьё-то давнее родство. Все люди чьи-то дети. Хоть бы сын вырос хорошим человеком. Муж поможет. И Душа. Она не раз уже ей помогала. Просто так, потому, что друзья. И ведь иначе никак. Не всё в этом мире покупается и продаётся, каким бы спрос не был. Уж это-то Реальность знала хорошо. А ещё, она сюда не раз вернётся. Потому, что она тоже нужна Душе. Потому, что друзья.

Она встала с крыльца и пошла к калитке. Это тоже было ритуалом. Как и многое другое. Ритуалом храма Жизни, хихикнула про себя Реальность. Она не прощалась, а Душа не провожала, хотя и смотрела за ней из окна кухни. Домой. Она всегда возвращается домой. И это чертовски приятно.

13.11.2014. Омск.