Родство разорванное
Часть первая. «Мы будем скитаться мыслью…». 1
Я воплощусь опять в своё прошедшее «я» и для наглядности буду исходить только из фактов того времени — времени, во многих отношениях отличного от нынешнего. И я буду судить о людях неточно, быть может, даже несправедливо, как судил о них тогда, а не в свете позднейшей мудрости.
Айрис Мёрдок, «Чёрный принц»
- - -
Один человек спасает другого из огромной глубокой лужи. Спасает с риском для собственной жизни. Ну, вот они лежат у края этой лужи, тяжело дышат, устали. Наконец, спасённый спрашивает:
— ТЫ ЧТО?
— Как ЧТО? Я тебя спас…
— Дурак!!! Я там живу! Я там живу…
Фильм «Ностальгия», 1983
- - -
Катастрофа искусства — общественный бич.
Яна Милто
- - -
Гордость достойна несбывшегося ученика.
Третья Половина, «Генератор постов»
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. «МЫ БУДЕМ СКИТАТЬСЯ МЫСЛЬЮ…»
1
В соцсетях я зарегистрировался значительно позже, чем остальные мои сверстники. Да и, собственно, компьютер у меня появился значительно позже. Дело в том, что, когда я был ещё маленьким, и у нас дома появился самый первый компьютер, я отломал у него клавишу. Мной двигало чистое любопытство — стало интересно, насколько прочно клавиша приделана к клавиатуре, и с какой силой нужно потянуть, чтобы её оторвать. Почему-то мне казалось, что для этого нужна очень большая сила. На самом же деле, выяснилось, что достаточно всего лишь незначительного усилия. Представьте себе реакцию родителей, которые очень долго работали и копили деньги, чтобы позволить себе купить этот компьютер, и вот папа приносит домой новенький ноутбук… а сын в первый же день отламывает клавишу! Нужно добавить, что была середина нулевых, и тогда компьютер вовсе не являлся обязательным предметом в каждом доме. Это считалось престижным, иметь свой собственный компьютер. В общем, к чуду техники мне запретили подходить строго-настрого. Навсегда. Удивительно, как отец меня ещё не выпорол!..
Компьютером я обзавёлся только тогда, когда мама с папой смогли позволить себе приобрести более новый компьютер, а мне отдали тот старенький ноутбук, как младшему брату в бедных семьях дают донашивать вещи за старшим. Естественно, на тот момент ноут уже был морально устаревшим и никакие игры не тянул. Поэтому я использовал его преимущественно для того, чтобы печатать книги. У меня лежало на полке несколько дисков с играми, но я так ни разу и не смог запустить ни одну из них на том старом компьютере.
По всем вышеуказанным причинам о том, что такое соцсети, как и о том, что такое семяизвержение, я узнал гораздо позже своих сверстников. Во «ВКонтакте» я зарегистрировался лишь в конце 2013 года, когда он уже начинал выходить из моды. Мне тогда исполнилось 14 лет. Здесь было бы уместно добавить пару слов о себе. Я — голубоглазый русоволосый парень среднего роста; не дрищ, но и не качок; страдал миопией слабой степени, но очки не носил, потому что стеснялся. Страдал от прыщей на лице — впрочем, как и почти каждый подросток… Но у меня их было много, больше, чем у остальных, из-за чего я тоже стеснялся. Ещё из недостатков: в детстве имел неприятнейшую привычку постоянно всё грызть. Колпачки от ручек вечно были пожёваны, уголки страниц в книжках оторваны. К четырнадцати годам я исправился, но по-прежнему частенько на автомате теребил что-то в руках или, например, щёлкал ручкой на уроке. На этом, пожалуй, пока хватит обо мне.
И вот, когда я завёл аккаунт, то сначала добавил в друзья своих знакомых по школе, даже тех, кого в реальности с натяжкой назвал бы приятелями. Получилось человек тридцать. Но оказалось, что почти у всех моих одноклассников (кроме тех, что совсем уж отстали от жизни), как правило, не меньше сотни друзей. Не могло же быть, что со мной что-то не так?! Тогда я стал искать и добавлять писателей, чьи книги мне нравились. Не буду кривить душой, все они писали боевую фантастику. Большинство были авторами одной успешной книжной серии, которая, в свою очередь, была создана по мотивам популярной компьютерной игры.
Среди участников серии для меня особое место занимал Сергей Поплавский. Первую его книгу я читал в тринадцать лет, когда был в летнем лагере. Книга поначалу привела меня в ужас почти микроскопическим шрифтом (при весьма немалом размере), обилием курсива, непонятных слов (вроде «спурт» или «пенитенциарная») и незнакомых названий — как выяснилось позже, мир книги радикально отличался от того, в котором происходило действие у большинства других авторов серии. Честно говоря, с трудом осилив первые тридцать страниц, я не представлял, как буду продираться ещё через три с половиной сотни. Поплавский виделся мне этаким Львом Толстым, только из мира боевой фантастики.
Не знаю, что же меня всё-таки сподвигло, пересиливая себя, читать дальше. Наверное, какая-то наивная, иррациональная детская уверенность, что если Писатель приложил столько усилий, чтобы написать такую большую книгу — то мой священный долг, как Читателя, её прочитать, хотя бы из уважения к труду автора. Ведь как бы трудно читать мне ни было — писать несопоставимо труднее, и требует в тысячу раз больше времени. А может быть, раз автор казался мне заумным, я надеялся, что если осилю его книгу, то сам стану умнее. Неожиданно после первой сотни страниц дело пошло веселее. Я уже немного разобрался в устройстве мира, и незнакомые названия стали знакомыми, глаза привыкли к мелкому шрифту.
И вот уже на дискотеке под конец смены, когда все танцевали внизу, на арене специального лагерного амфитеатра, я, так как стеснялся танцевать, сидел на трибуне на лавке и запоем читал. Ко мне подошёл какой-то вожатый, наклонился и на ухо сказал, что сзади стоит директор лагеря и смотрит, как я читаю книгу. Я притворился, что не услышал и невозмутимо продолжил читать. В конце концов, это моё дело, как мне развлекаться. Каждый веселится по-своему — кто-то танцует, а кто-то читает книгу. Я не просился на дискотеку, я мог бы остаться в кампусе и читать там, но так не разрешали, раз все идут — значит, ты тоже должен, как послушная овечка.
В лагере я ни с кем близко не подружился. Ребята в отряде в основном были неплохие, но слишком уж различались у нас интересы и кругозор. Помню, как лежал в постели ночью на своём верхнем ярусе и мечтал о том, что, когда вырасту, перееду в Москву, подружусь с кем-нибудь вроде Сергея, автора книги. А почему бы и нет? С ним бы нам непременно нашлось, о чём поговорить. Не знаю, с чего мне вдруг взбрело в голову, что Поплавский жил именно в Москве.
Каково же было удивление, когда я уже вернулся из лагеря, нашёл в интернете страницу писателя и узнал, что жил он не в Москве, а в городе Николаеве в Украине, где провёл свои детство и юность мой папа!..
Была ещё одна особенность, которая меня поразила в книге. Многие авторы уделяли значительное внимание экшен-сценам, детально описывая оружие, внешний вид монстров, соотношение сил сторон, ход схватки и так далее. У некоторых один такой эпизод мог занимать двадцать страниц. У Сергея же эти самые экшен-сцены, которые раньше казались мне сами собой разумеющимися, были выписаны, как бы сказать… неохотно, поверхностно, что ли. Складывалось впечатление, что гораздо важнее для автора был сам мир, в котором происходило действие сюжета, персонажи и их характеры. Какой-нибудь расправе с монстром могло уделяться один-два куцых абзаца, а на то, чтобы лучше раскрыть читателю внутренний мир какого-нибудь героя, автор не жалел и десятков страниц.
Потом, когда я уже повзрослел, то осознал, что данная книга была единственной из более чем полусотни, прочитанных мной в упомянутой серии и других межавторских проектах, схожих по тематике, которая не была зря потраченным временем.
И вот я набрал Сергею сообщение примерно такого содержания: «Здравствуйте, прошу принять мою заявку в друзья, являюсь большим поклонником ваших книг. Смайлик». Тогда я ещё считал необходимым все заявки в друзья писателям сопровождать подобными сообщениями, потому что думал, что неудобно просто так стучаться к человеку, который тебя не знает. (Это потом я обнаглел и стал добавляться уже без всяких объяснений.)
Но почему-то перед тем, как отправить сообщение именно Сергею, я почувствовал сильное волнение. На миг захотелось стереть уже набранный текст и послать всё на фиг. Странно, когда я стучался в друзья к другим авторам серии, то ничего подобного не испытывал. Не знаю, как бы сложилась моя дальнейшая жизнь, если бы я поддался этому внезапному приступу нерешительности. Но я поборол свой страх и нажал кнопку «отправить». После чего выключил компьютер, на время забыл про Поплавского и пошёл помогать папе по двору.
Мой папа, Максим Владиславович, был среднего роста — примерно, как я, или, может быть, в две тысячи тринадцатом году немного повыше; однако впоследствии я, кажется, напротив, немного его перегнал — поджарый, широкоплечий, стриженый под машинку, но не совсем наголо. У него были крепкие жилистые руки с мозолистыми ладонями и большими костяшками; предплечья сверху покрыты тёмными волосками. Папа не любил носить длинную бороду или усы, но иногда ходил с щетиной.
Когда они с мамой только поженились, до того, как я успел родиться, папа был полным, но потом похудел. С возрастом у него появилась небольшая дальнозоркость. Также с молодости он страдал хроническим радикулитом, одно время даже ходил с палочкой, обошёл кучу врачей, когда те не помогли, вынужден был начать обращаться к магам, гадалкам и различным представителям нетрадиционной медицины. Утверждал, что помогло. Мама нетрадиционную медицину не признавала.
Отец много и активно занимался спортом: в разное время йогой, бегом, фехтованием, боксом, греблей на байдарках, сёрфингом, прыгал на скакалке (и даже заставлял прыгать меня!). У нас дома стояли штанга, гири, шведская стенка, беговая дорожка, висели боксёрский мешок и гимнастические кольца.
Папа рассказывал, что в молодости был футбольным фанатом, но перестал смотреть матчи, потому что сильно расстраивался, когда команда, за которую он болел, проигрывала. Умел играть в шахматы на уровне любителя, знал, как ходят фигуры, но не играл по той же самой причине — чтобы не расстраиваться из-за проигрыша. Мастер на все руки: мог и двигатель в машине починить, и кран на кухне поменять, и кирпичи класть, если понадобится. Употреблял алкоголь, иногда напивался, но не был запойным. Утром, когда собирался на работу, то всегда выходил в безупречно выглаженной рубашке и брюках, в начищенных до блеска туфлях, сильно надушенный одеколоном (мама считала, что даже слишком сильно). Не религиозен, но и не атеист. Папа любил цитировать Чехова: «В человеке должно быть всё прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли».
Мама, Алина Михайловна — ростом чуть пониже отца; лет шесть или семь назад была худая, но постепенно стала полнеть из-за малоподвижного образа жизни, основной причиной которого являлась работа. Время от времени мама начинала заниматься спортом, бегать, делать зарядку по утрам, садилась на диету, но надолго её не хватало. В юности мама сначала хотела стать врачом, но в итоге решила пойти по стопам своего папы, дедушки Миши, и получить юридическое образование.
Я видел маму только блондинкой, но до моего рождения она перепробовала всё: красилась и в брюнетку, и даже в рыжий цвет, а от природы, кажется, была шатенкой. Обычно носила причёску средней длины: не длинные, как у большинства женщин, но и не короткие волосы, скорее что-то между. Вообще довольно сложно описывать мою маму, потому что она умудрялась совмещать в себе множество крайностей. Например, любила полежать и подремать, но успевала переделать кучу дел и по хозяйству, и на работе. Не строгая, но кроткой или слабохарактерной её язык не повернулся бы назвать. Возьми практически любой эпитет — суть всё равно ускользает, как воздух сквозь пальцы. Хотя нет, пожалуй, кое-что я мог сказать точно: мама была самозабвенно предана своей работе, трудолюбивая, упорная, ответственная, честная, совестливая.
Она, как и папа, прочитала довольно много книг за свою жизнь, любила художественную литературу, хотя у неё не всегда хватало времени и сил на чтение, и после работы мама так уставала, что зачастую предпочитала просто выключить мозги и посмотреть сериал. Как и папа, не религиозна, но и не атеистка. Любила готовить (и у неё прекрасно это получалось). Ни разу в жизни не слышал, чтобы мама ругалась матом. В отличие от меня и отца, мама обладала хорошим зрением. Но вот с почками, к сожалению, были регулярные проблемы, ей сделали несколько тяжёлых операций, удаляли камни. Также мама страдала небольшой аллергией на цветочную пыльцу. Что ещё? Хорошо разбиралась в моде, читала глянцевые журналы, обладала безупречным чутьём во всём, что касалось одежды, мебели, интерьеров, правил поведения в обществе. На работу всегда делала безупречный макияж, каждое утро по полчаса тратила только на то, чтобы накраситься, но выйти рвать траву в огород могла и в каких-нибудь старых джинсах, а на кухне я всё время видел маму в неприхотливом домашнем фартуке. Так же, впрочем, как и отца я мог легко представить в каком-нибудь рабочем комбинезоне с засохшими пятнами краски или в истрёпанном трико…
В загородный дом мы переехали, когда мне было ещё лет пять. В квартиру, в которой мы жили до этого, переехала бабушка по маминой линии. Папины родители жили с нами, но как бы порознь, не в основном доме, а в пристройке, которая отделялась от нашей половины дома дверью. Дверь была заперта на щеколду, и мне не разрешалось открывать её без особой санкции со стороны отца. Разве что раз в год, по случаю какого-нибудь большого праздника, сходить поздравить и сразу же назад. У папы с бабушкой Тамарой и дедушкой Славой были тёрки, и на моей памяти они редко когда общались по-людски.
Папа постоянно находил мне работу во дворе. В чём минус жизни в загородном доме, так это в том, что у вас всегда будет полно забот по хозяйству. Работа во дворе как вид наказания, работа во дворе как способ найти ребёнку занятие. Нередко отец звал якобы помочь, но на деле вся моя «помощь» сводилась к тому, что я просто стоял рядом с ним, наблюдая за тем, что он делает, и изредка подавал какой-то инструмент. Сейчас я понимаю, что, возможно, папе было просто скучно одному, и он хотел, чтобы кто-то стоял рядом с ним за компанию.
В тот вечер я тоже пошёл помогать отцу, а вернувшись, с замиранием сердца обнаружил, что Поплавский не только принял заявку в друзья, но и ответил что-то вроде: «Спасибо за понимание». У меня был праздник почище нового года. Как же так, до меня, простого смертного, снизошли?! Я воспринял это как подарок судьбы. Представьте на минутку, что вы — маститый писатель, автор порядка пятнадцати только опубликованных романов, получаете сообщение от пользователя с ником вроде «Макарон Кислый». На аватарке я был в тёмных очках и с игрушечным пистолетом в руке. Тогда я думал, что это выглядит круто.
На тот момент из немногочисленных записей у меня на стене большинство были репостами из паблика, первое слово в названии которого являлось прилагательным, в нецензурной форме описывающим результат действия по значению глагола «совокуплять», а второе являлось существительным, тоже нецензурным, синонимичным по значению к слову «фиаско» (полный крах всех надежд, значит), и тоже состояло из шести букв, второй из которых была «и». Один из мемов изображал тогдашнего президента России Владимира Путина, которому задают вопрос: «Правда, что в России не соблюдаются права человека?», и тот отвечает: «Это кто вам сказал, эти чурки что ли? Да у нас самая толерантная страна в мире, и неважно, русский ты или черномазый». Потом, каких-то несколько месяцев спустя, после аннексии Крыма, в том же самом паблике будет висеть портрет Путина с надписью «Ставь лайк, если считаешь его достойным президентом нашей страны», но это уже совсем другая история…
Сергей оказался человеком довольно немолодого возраста, даже старше, чем мой отец, на несколько годиков. (А я почему-то представлял себе, что Поплавскому лет тридцать пять или сорок.)
Насколько я мог судить по фотографиям, это был высокого роста, весьма солидный и полный брюнет в очках. На бороде, а также на висках и на макушке уже кое-где проступала седина.
Перед тем, как написать Сергею, я читал интервью с ним в интернете, и просмотрел много записей на его странице, в основном там были мудрые философские цитаты вроде: «Все люди ходят по кромке, вот только одни на ней удерживаются, а другие падают…» В одном из своих интервью он сказал такую фразу: «Мои книги для ВКРАДЧИВОГО чтения…» И у меня сложилось впечатление, что это умный и во всех отношениях правильный человек. Когда он мне ответил, я искренне, от всей души поблагодарил его за созданных им неподражаемых персонажей. Слово за слово, и мы разговорились о любимых фильмах. Выяснилось, что ему нравились «Люди в чёрном», но не нравился недавно вышедший «Элизиум». Нам обоим нравились «Хранители» Зака Снайдера. Одним из любимых фильмов Сергея был «Сталкер» Тарковского, он говорил, что пересматривал его раз двадцать. Я на тот момент ещё не был знаком с этим шедевром кинематографа.
Оказалось, что у нас во многом были схожие предпочтения. Например, он любил группу «Кино» и использовал в каждой своей книге (в КАЖДОЙ!..) по одной их песне, в знак уважения. И мой папа тоже очень любил группу «Кино». Представьте, еду я маленький вместе с папой в машине, а на кассете (тогда в машинах ещё стояли кассетные магнитофоны) играет Цой. Я тогда ещё не понимал, зачем кому-то так долго петь о том, чтобы за ним закрыли дверь? Ну, выходишь ты из комнаты и просишь, чтобы за тобой закрыли дверь, но зачем же об этом записывать такую длинную песню, что же тут такого особенного? Это потом, когда я подрос, то вслушался повнимательней в песни Цоя и начал видеть в них глубокий смысл.
Они говорят, им нельзя рисковать,
Потому что у них есть дом.
В доме горит свет.
И я не знаю точно, кто из нас прав,
Меня ждёт на улице дождь,
Их ждёт дома обед.
Закрой за мной дверь, я ухожу,
Закрой за мной дверь, я ухожу…
Позже в одной из фанатских групп в соцсети произошла дискуссия, в которой в том числе принимал участие Сергей. Если коротко, то он высказал точку зрения, что многое в игровом сеттинге было неправдоподобно и в реальном мире существовать в таком виде не могло бы. За это на него набросились кондовые фанаты. После этого я написал Сергею в личку и спросил, а что, по его мнению, в игровом сеттинге было нереалистичным. Он объяснил и привёл примеры.
Надо сказать, что книги самого Сергея, а особенно первая, во многом отступали от канонов серии, за что неоднократно подвергались нападкам со стороны особо рьяных поклонников. Читательская аудитория разделилась на две половины: одни читатели приняли новизну и авторское видение, другие же отреагировали крайне негативно, почти яростно. Тем не менее, книга стала бестселлером.
Я в оригинальную игру, по мотивам которой была создана серия, на тот момент не играл, и моё представление об этой вымышленной вселенной основывалось лишь на прочитанных книгах. А в книгах очень многие детали помогало дорисовать воображение. Более того, у каждого автора мир пусть и не сильно, но отличался, каждый видел его немного по-своему. Поэтому слово «канон» в моём представлении означало что-то крайне туманное. Я уловил суть, саму концепцию, но не цеплялся за конкретные детали. Возможно, поэтому мне было проще воспринимать нововведения Сергея, чем остальным читателям.
Позже Сергей прислушался к критике и пошёл по пути упрощения, в последующих книгах сделав декорации намного больше похожими на игровые. Кроме того, постепенно упрощался стиль изложения, исчезла нелинейность сюжета, и в конце концов дошло даже до тех вещей, которые Сергей сам раньше называл неправдоподобными. Так что я был слегка разочарован по ходу чтения, но об этом потом.
Приблизительно в то же время, когда произошла эта дискуссия, я закончил своё первое крупное произведение, фанфик объёмом 407 тысяч знаков с пробелами. Незадолго до того, как поставить финальную точку, я сообщал Сергею, что работаю над книгой, и он написал следующее: «Когда закончите, покажете мне, я гляну». Естественно, моей радости не было предела. Однако вслед за радостью ждало и сильное разочарование — вопреки моим ожиданиям, фанфик не был тепло принят читателями. Виной тому было именно моё очень расплывчатое представление о мире, в котором происходило действие серии. Я знал названия локаций из книг, но не знал, в какой конфигурации они располагались на карте. Мне казалось, что у каждого автора может быть своя карта. Помимо этого, я произвольно вводил новые локации и кланы. Достаточно сказать, что главным героем одной из сюжетных линий была моя бабушка Людмила, которая, если верить книге, работала в ФСБ и должна была спасти своего внука, которого похитили сумасшедшие сектанты. В общем, в итоге получился не фанфик, а этакое чудовище Франкенштейна, приправленное изрядной дозой чисто подростковой графомании.
Сергей отреагировал на книгу не так, как остальные читатели. Он сказал, что это — серьёзная заявка на роман. Ключевое слово — серьёзная. Далее он сделал несколько замечаний, которые я постарался учесть на будущее. Во-первых, сказал он, сюжет аморфный, рассыпается. Во-вторых, много вычурных слов, которые в данном тексте смотрятся неуместно. «В-третьих, — сказал он, — я очень долго учился писать многолинейно. И не понимал, почему мои ранние тексты люди отказывались читать». Это был тонкий намёк на толстые обстоятельства. В конце Сергей вынес окончательный вердикт: «У вас есть шанс стать писателем, если избавитесь от подросткового максимализма и научитесь думать».
Его слова меня очень вдохновили. Несмотря на то, что я не совсем понимал, что значит «подростковый максимализм», и как это — научиться думать. Я ведь уже думаю, а значит, умею?..
Тогда я любил писать закрученными сложносочинёнными и сложноподчинёнными предложениями. И мне казалось, что чем страннее и заумнее звучало слово, тем больше оно подходило для текста. Мне казалось, что это значит «писать высоким стилем».
…В конце концов, спустя некоторое время после начала нашего общения, Поплавский предложил мне написать в соавторстве с ним книгу в серию. Я сказал, что подумаю. Не то чтобы у меня действительно были сомнения, соглашаться или нет, просто мне требовалось некоторое время, чтобы поверить, что ЭТО происходит на самом деле. Я отчётливо помню ощущение, которое испытывал в тот момент, что я, подобно герою «Волхва» Джона Фаулза, вхожу в зону чуда.
Конечно же, я не мог отказаться. Условия были такие: я напишу черновик, объёмом 500 тысяч знаков с пробелами, а Сергей его отредактирует. На моё шуточное предложение, чтобы Сергей написал черновик, а я его отредактировал, Поплавский ответил лаконично: «Ага, щас!» Естественно, черновик должен был быть не на свободную тему, а на основе краткого синопсиса, который напишет Сергей. Однако синопсис я получу только при том условии, что прочитаю все остальные книги Сергея, которые на данный момент вышли в серии, так как они представляли собой единый сюжетно связанный цикл. Помимо первых двух романов, которые я к тому времени уже прочитал, мне оставалось прочесть ещё пять.
Существовала, однако, серьёзная проблема. Помимо писательской деятельности мне нужно было ещё учиться в школе. Сергей сказал, что придётся серьёзно потрудиться, чтобы распределить свои силы и внимание ровно пополам, между реальным школьным миром и миром воображаемым.
Поплавский пообещал, что если всё пройдёт гладко, то следующую книгу будем писать уже в ПРЯМОМ соавторстве, а пока, дескать, я ещё слишком молод и многого не понимаю, а потому процесс утонет в бесконечных прениях.
Я поднял вопрос о сроках написания черновика. Сначала Сергей в шутку напугал меня, что черновик нужно написать за два месяца, снабдив это соответствующим комментарием: «А что, нормальный темп для начинающего автора». Но потом выяснилось, что времени у меня есть примерно до середины июля (а сам разговор происходил в конце января две тысячи четырнадцатого). В июле-августе Сергей должен будет отредактировать черновик, чтобы к концу лета книга была сдана и осенью вышла в тираж.
Соответственно, как только я прочитаю все вышедшие к тому времени книги цикла, я должен буду написать Сергею, и он сразу вышлет мне синопсис, после чего я смогу приступать к работе.
На словах всё выглядело идеально.
И тут меня посетила «гениальная» идея. Я как-то читал о том, что один из авторов серии написал свой роман за месяц, выжимая из себя каждый день всё до последнего слова. И также меня воодушевил пример Хайнлайна, который написал «Дверь в лето» за 13 дней. (О Бёрджессе, который написал свой «Заводной апельсин» всего за пару дней, я тогда ещё просто не знал в силу юного возраста.) И вот я решил, что, значит, до конца мая я (само собой!) прочту все пять книг (это представлялось совсем нетрудной задачей), и буду детально прорабатывать сюжет и персонажей своего произведения. А в июне я поставил себе цель за месяц написать роман. Именно не до середины июля, а до первого числа и ни днём позже. О, как я был наивен!.. Для сравнения, свой фанфик на 400 тысяч я писал с 2011 года до весны 2014. То есть в 2011 был написан первый черновик, очень короткий, потом был полуторагодовой перерыв, и потом я вернулся к нему и почти весь 2013 год работал над текстом, расширив его до четырёхсот тысяч. А теперь мне предстояло написать пятьсот, и за гораздо меньшее время.
Так состоялось моё знакомство с Сергеем Поплавским.
2
Писал я всегда, сколько себя помню. Для меня писать — это как дышать. Всё началось с Пастернака. Не помню, сколько мне тогда точно было лет, но помню, что когда вставал на цыпочки, то едва доставал подбородком до письменного стола. Мама забыла у меня в комнате книгу «Доктор Живаго», и я не удержался от любопытства.
На первых страницах описывалось то, как несли гроб (весёленькое начало, ничего не скажешь!). Дальше у меня случился разрыв шаблона, когда оказалось, что хоронят самого Живаго. Чтобы в начале главный герой сразу умер — такого я ещё ни в одной сказке не читал!..
В общем, несмотря на то, что прочитал тогда не больше пары страниц и мало что понял, я страшно проникся и захотел написать что-то такое же серьёзное и значительное. Поэтому, когда в очередной раз поехал к маме на работу, и мне надо было найти себе какое-то занятие на целый день, то я попросил у неё листы бумаги А4, сел за стол и начал переписывать книгу, которую принёс с собой. Однако хватило меня лишь на первые несколько предложений. Я быстро понял, что переписывать чужое слишком скучно. И с того времени стал сочинять свои собственные истории.
Я разрезал листы А4 поперёк, клал половинки вертикально и писал на них печатными буквами, имитируя книжный шрифт. Потом склеивал получившиеся «страницы» по левому краю жидким клеем, клеем-карандашом или скотчем. Иногда я писал крупными буквами, иногда очень мелко. Не раз бывало так, что вверху страницы буквы были нормального размера, а внизу становились всё меньше и меньше. Самые первые «книги» были всего по несколько страничек, и на одной странице могло умещаться сразу три главы. Потом главы стали постепенно увеличиваться, и страниц становилось всё больше. Свои «произведения» я давал читать родителям и бабушке. Написал я их просто несчётное количество.
Бывало так: я брал чистую тетрадку, писал на обложке название будущего «шедевра», исписывал первую страницу, после чего откладывал тетрадь и благополучно забывал о ней, а на следующий день начинал новый опус. Таких тетрадей у меня накапливались целые ящики. Я надеялся, что когда-нибудь обязательно придёт вдохновение, чтобы дописать всё начатое, но не законченное. Иногда, написав одну страницу, я листал тетрадь дальше и заранее проставлял на пустых страницах заголовки типа: «глава 1 такая-то», «глава 2» и так далее. То есть интуитивно отмерял, где должна будет закончиться одна глава и начаться следующая!.. Иногда я писал сначала содержание и придумывал названия глав, прежде чем начать саму книгу. Многие такие «содержания» так и остались сами по себе, и ни одной главы или даже строчки по ним в итоге не было написано.
До появления компьютера я писал сразу набело, потому что никогда не чёркал в своих книгах и не любил исправления. Наверное, виной тому был врождённый перфекционизм. После исправления текст выглядел уже не так идеально. Ведь в настоящих книгах же не было исправлений. Что интересно, в школьных тетрадях я спокойно чёркал. Я отгрызал уголки страничек в учебниках. Но чтобы отгрызть уголки страничек СВОЕЙ книги — ни-ни!.. Такого я за собой не замечал никогда. Наверное, поэтому мне и бывало порой трудно продолжить начатое, потому что приходилось писать начисто, с первого раза, а для этого требовалось войти в определённое состояние. Хотя иногда мне всё же удавалось закончить написанное.
Моим «magnum opus» на тот момент была книга «Затерянный мир». С Конан Дойлом она не имела ничего общего. Забавно, но на самом деле своё творение я назвал не по мотивам его романа, а из-за того, что так же называлась одна из книг цикла об Артемисе Фауле — «Артемис Фаул: Затерянный мир». О чём была моя книга, я сейчас уже не помню. Помню только, что это было самое крупное и амбициозное моё произведение на тот момент. Я работал над ним увлечённо целыми днями, меня посетило подлинное творческое вдохновение. Чтобы вы понимали, как-то раз я за один день написал больше ста страниц. (Пусть и крупными буквами, но всё же!..)
А потом я случайно отломал вешалку для полотенец в туалете. Ну как случайно. Я решил попробовать на ней подтянуться. Она висела на стене и по форме была, как турник. (У меня с детства в комнате стояла шведская стенка, и папа заставлял меня в качестве наказания на ней подтягиваться, но это другая история.) Короче, я решил опробовать новый «турник». Ситуация получилась ровно та же, что и с клавишей от компьютера — почему-то я был уверен, что вешалка приделана к стене крепко и должна меня выдержать. Однако как только я попробовал на ней повиснуть, она сразу же отвалилась.
И потом, когда папа пришёл в мою комнату разбираться, почему в ванной отломана вешалка, ему некстати попалась на глаза та самая книга, которая как раз лежала на столе, потому что я практически непрерывно над ней работал. И тогда папа порвал мою книгу, каждую страницу на мелкие кусочки, прямо у меня на глазах. Глаза, правда, мало что видели из-за хлынувших слёз. Как-либо помешать происходящему я не мог.
Как ни странно, это событие меня не сломало, и я продолжал писать, хотя ещё очень долго потом не писал ничего столь же крупного и масштабного, так как теперь появился подсознательный страх, что с книгой опять может что-то случиться, и все мои старания будут впустую. Следующее действительно крупное по объёму произведение я написал спустя много времени после того случая, и им стал фанфик по игровой вселенной, о котором я упоминал в предыдущей главе.
Когда у меня появился компьютер, я начал печатать свои произведения. Что-то я печатал, что-то писал «по старинке», от руки; иногда писал сначала на бумаге, начерно, а потом перепечатывал, попутно внося правки. Пробовал я и продавать свои книги. В роли покупателя, конечно, выступала бабушка Люда. Один раз я заставил её купить у меня книгу за 350 рублей. Перед этим я несколько часов подряд не отходил от бабушки, уговаривал, клянчил, пытался открыто заставлять, и, в конце концов, она была вынуждена уступить, лишь бы я просто от неё отстал. Ещё тогда, в детстве, мне открылась печальная истина, что в наше время писателю приходится упрашивать читателя купить его произведение, а не наоборот, как раньше, когда читатель искал, где бы урвать книгу.
Несколько раз я просил бабушку писать под мою диктовку, но этот способ написания книг как-то не прижился. Бабушка вообще выступала главным сообщником во всех моих затеях, мы проводили вместе множество времени. Она была очень мягким человеком и всё мне разрешала. Однако в отличие от меня совсем не обладала фантазией. Этого я не понимал, когда был ребёнком: мне казалось, что богатое воображение — что-то априори данное каждому человеку.
Бабушка Люда была довольно молодая по меркам бабушек: сорок девятого года рождения. Невысокого роста, как и мама; не полная, но и не сказать, что худая, как тростинка; короткие тёмные волосы с проседью. Ни разу не помню, чтобы от неё неприятно пахло. Мне почему-то казалось, что от бабушки всегда чуть-чуть пахло блинами. Кожа на руках, немного смуглая, была похожей по цвету на блины, и тёплой; даже её доброе, слегка морщинистое лицо было круглым, как блин. Несмотря на возраст, бабушка держалась молодцом: каждый день мыла полы в квартире, часто бывала на улице, в отличие от дедушки Славы и бабушки Тамары, которые вели замкнутый образ жизни. Несмотря на сахарный диабет, бабушка не всегда неукоснительно соблюдала диету, иногда могла позволить себе съесть какую-нибудь булочку или пирожок, скажем, но без фанатизма, всё в меру. Бабушка Люда родилась в многодетной семье, в посёлке городского типа в Забайкальском крае, откуда и перебралась потом во Владивосток по приглашению старшей сестры Аллы. Сама бабушка не получила высшего образования, о чём сильно жалела; всю жизнь работала то продавщицей, то на заводе, то няней в детском саду, и очень гордилась дочерью, которая добилась больших карьерных успехов…
…Где-то класса с четвёртого у меня начало падать зрение. Сказывалось чтение книг с фонариком под одеялом. Родители, не уставая, повторяли мне фразы типа: «не горбься», «не читай близко к глазам», «не наклоняйся так низко», «не сиди в темноте» (даже ранним вечером, когда было ещё светло), напоминали, чтобы я делал глазную гимнастику. Вдобавок они ещё и решили ограничить время, когда я мог напрягать глаза. Допустим, читать и писать позволялось не больше часа в день, не считая уроков в школе и выполнения домашнего задания. Этого, конечно, было чудовищно мало. Писать стало сложнее, потому что я вынужден был прятаться от родителей, творить, когда они не околачивались дома. Причём родители неоднократно акцентировали внимание на том, как рассчитывают на мою честность, учили всегда говорить правду, так что к чисто техническим трудностям прибавлялись ещё и муки совести. Несмотря на то, что они «рассчитывали на мою честность», папа часто пытался меня подловить. Доходило до смешного — он незаметно подкрадывался, тихонько поднимаясь по лестнице, после чего внезапно заходил в мою комнату. Конечно, я быстро прятал журнал или книгу, которую читал, но отец всё равно всё понимал и заводил нравоучительную беседу на два часа. Так что со временем я стал закрывать дверь в свою комнату (раньше это была единственная дверь в доме, которая всегда была открыта). Потом, когда родители стали резко врываться ко мне, а к просьбам вначале стучать и дожидаться разрешения войти не прислушивались, я стал закрываться ещё и на защёлку. Выбора они мне не оставили. Например, папа мог постучать и, не дождавшись ответа, быстро распахнуть дверь. Смысл стука терялся. Папа отшучивался, мол, если бы я курил сигарету, мне бы хватило одной секунды, чтобы её кинуть в мусорку. Нарушение моих вполне разумных требований родители объясняли так: «Мы же тебя не заставляем стучать перед тем, как входить к нам в комнату, и сами не запираемся». Это была неправда. Когда они занимались сексом в спальне, то всегда запирали дверь. Или, когда папа занимался йогой, он почему-то тоже закрывался один в боковой комнате и не любил, когда за ним в это время наблюдали. Итак, из-за того, что родители игнорировали мои просьбы, я в конце концов стал закрываться ещё и на защёлку. Теоретически дверь можно было отпереть ключом снаружи, но ключ давно потерялся, так как с момента нашего переезда в этот дом замок никогда не использовался. Причина заключалась уже не только в том, что я боялся быть пойманным с книжкой. В восьмом классе я начал дрочить, а какой подросток хотел бы, чтобы родители застали его за мастурбацией?.. Родителям почему-то такая простая мысль не приходила в голову. Поэтому однажды, когда я вернулся со школы, то обнаружил, что ручки на двери комнаты поменялись местами — защёлка теперь оказалась снаружи, изнутри запереться было нельзя, а вот меня могли запереть. Но это было ещё не всё. Потом отец вообще снял дверь с петель. Учительница в школе на меня пожаловалась — и дверь в комнату исчезла, в качестве наказания. Если я какое-то время вёл себя хорошо и заслуживал прощение, она возвращалась на своё место. В общем, скучать мне не приходилось.
3
Помню, как увидел первую газету в своей жизни. Я был совсем маленьким, мы с родителями ещё не переехали в большой дом за городом, а жили в двухкомнатной квартире, и я только привыкал к тому, что нужно самому чистить зубы два раза в день, утром и вечером. И вот однажды в прихожей на тумбочке я увидел газету. На всю первую страницу была напечатана фотография Путина верхом на коне. Я спросил: «Мам, кто это?», и мама с гордостью ответила: «Это наш президент».
Как известно, детскому сознанию свойственно всё упрощать. И поэтому, когда был ребёнком, я думал, что президент — то же самое, что и царь. До какого-то времени я относился к Путину нейтрально-положительно. Пока однажды, в две тысячи двенадцатом году, мне не пришло в голову задать маме один по-детски наивный вопрос.
Дело в том, что все цари, о которых мы в школе читали в учебниках, издавали какие-то указы, проводили реформы, в общем, вносили какой-то свой вклад в историю страны, положительный либо отрицательный. И вот я спросил у мамы: а что такого важного сделал Путин за годы своего правления? Спрашивал я абсолютно без какого-либо подвоха, мне действительно было любопытно. К моему удивлению, за двенадцать лет она не смогла припомнить ни одного (!) подписанного Путиным закона, который изменил бы жизнь страны в лучшую сторону.
Зато она рассказала мне про Сергея Магнитского, юриста, который разоблачил коррупционные схемы чиновников, а затем умер в СИЗО «Матросская тишина». Про введённый западными странами одноименный «список Магнитского», состоявший из фамилий тех российских чиновников, которые, предположительно, были причастны к гибели Магнитского, в связи с чем попадали под санкции.
И про так называемый «закон подлецов», который стал «симметричным ответом» российских властей на упомянутый список и запрещал американцам, как раньше, в упрощённом порядке усыновлять российских детей-сирот с ограниченными возможностями. А сделать это в обычном порядке было практически нереально. А из россиян практически никто не хотел брать к себе в семью ребёнка-инвалида, все хотели «нормальных», и детей-инвалидов, как правило, усыновляли только иностранцы.
Мама сама была юристом, так что, конечно, история Сергея Магнитского не могла оставить её равнодушной.
В тот вечер моя вера в Путина как в доброго царя сильно поколебалась. Конечно, я тут же спросил, когда же будут следующие выборы, и можно будет переизбрать президента. Мама ответила, что оказывается, выборы уже прошли недавно, в этом году, и Путин на них победил. Меня это изрядно расстроило.
— Получается, теперь Путин будет править аж до 2016 года? — спросил я.
— До 2018, — сказала мама. — Теперь президентский срок увеличили до шести лет.
— Так раньше же вроде было четыре, — удивился я.
— Было, а сейчас продлили до шести, — подтвердила мама.
Шесть лет — тогда это казалось мне почти вечностью…
4
В конце две тысячи тринадцатого года начался Майдан в Украине. В декабре мы с родителями поехали на Мальдивы. Когда мы сидели в аэропорту «Инчхон» в Сеуле и ждали рейса в Коломбо, мама, читая новости, взволнованно сказала, что в Украине массовые беспорядки. Протестующие устраивают погромы и бросают коктейли Молотова. Сергей Поплавский, с которым мы как раз начали общаться, родился и жил в Николаеве, городе на юге Украины. Я написал Сергею и спросил, всё ли в порядке, так как переживал за него. На удивление, он совсем не казался напуганным и вроде бы даже сам поддерживал протесты. Оказалось, беспорядки вспыхнули после жестокого избиения милицией студентов, вышедших на демонстрацию против отмены соглашения с Евросоюзом. Насколько я понял, протесты поддерживались большинством населения. То есть это была вовсе не какая-то отдельная кучка маргиналов, как могло бы показаться со слов мамы.
«Инчхон» — это огромный город-аэропорт. Аэропорт-лабиринт, который однозначно занимает не последнее место в моём персональном списке чудес света. А что, ведь есть же общепризнанные гении, но при этом у каждого человека может быть свой собственный список людей, которых он считает гениями. Так же и с чудесами света. Есть всем известные чудеса — вроде египетских пирамид. А бывает личный список чудес, который человек составляет из тех мест, что он сам посетил и которые наиболее его удивили. И в этом списке не обязательно должны быть пирамиды. В него может попасть даже какой-нибудь пустырь или заброшенное здание. Главное, что место поразило человека до глубины души.
В Сеул мы с родителями ездили раз десять. Сеул был их любимым городом. Из Владивостока в него лететь около двух часов. Сегодня мы не собирались останавливаться здесь, а летели транзитом в Коломбо. Рейс до Коломбо пришлось ждать довольно долго. К счастью, в аэропорту было множество мест, где посидеть. Казалось немыслимым, чтобы кому-то не хватило сидений. Полно кафешек и всяких магазинчиков. После того, как мы по традиции обошли все магазины (шопинг был одним из основных занятий моих родителей в наших заграничных поездках), то сначала посидели в одном кафе, а потом перешли в другое укромное местечко, где стояло несколько кресел-лежаков. Мама с папой развалились в этих креслах и задремали, сказав мне приглядывать за вещами. Мама даже сняла кроссовки. А я читал книгу, красивую, в твёрдом переплёте, с большими серебристыми буквами на чёрной обложке, первую из тех пяти книг Поплавского, которые мне предстояло прочесть.
Должен признаться, я очень люблю летать на самолётах. Люблю это ощущение, когда закладывает уши при посадке, и нужно жевать жвачку, чтобы было не так тяжко. Люблю, когда, глядя в иллюминатор, далеко внизу можно увидеть гряды белоснежных пушистых облаков. Люблю долгие перелёты, потому что во время них можно спокойно читать книги, и тебя никто не отвлекает. Рейс в Коломбо как раз относился к таким, лететь туда нужно было очень долго, примерно, как из Владивостока в Москву. Мама периодически говорила мне:
— Сынок, поспи.
А я продолжал читать. Помню, когда был маленьким и уставал во время долгого полёта, я иногда спал, подняв подлокотник между сиденьями, положив голову маме на колени и укрывшись пледом. Традиционно в боковой части самолёта было по три сиденья (реже по два), и обычно я сидел возле окошка, мама посерединке, а у прохода папа. Путешествовали мы обычно в эконом-классе, и только один или два раза летели в бизнесе. Причём один раз нас пересадили туда, потому что наши места в экономе по ошибке оказались заняты. Кроме чтения, в самолёте можно было смотреть фильмы и играть в игры на компьютере, встроенном в спинку впереди стоящего кресла. Правда, большинство «игр» таковыми удавалось назвать лишь с натяжкой. Иногда я играл в шахматы с компьютером. Но увы, всегда проигрывал. Один раз я попробовал повторять зеркально все ходы компьютера, но, к моему удивлению, даже в этом случае довольно быстро проиграл. А в другой раз запустил шахматы одновременно на своём компьютере и соседнем, мамином, на одном играл за чёрных, на другом за белых, и повторял на том компьютере, где играл за белых, ходы другого компьютера, на котором я играл за чёрных. Чем всё закончилось, я не помню. То ли мне надоело, то ли один компьютер завис, но продолжалась эта битва искусственных интеллектов достаточно долго…
— Сынок, завтрак несут. — Мама потрогала меня за руку. Я всё-таки отключился, дойдя где-то до середины книги.
В российских самолётах, когда подавали кушать, обычно предлагали на выбор два варианта: рыба или мясо. В корейских авиалиниях выбор был похитрее, например, там могло быть три варианта: свинина, говядина и рыба. Не вся корейская еда мне нравилась. Иногда от неё у меня с непривычки скручивало живот. Но в целом кухня на борту была достойная.
Когда мы прилетели в Коломбо и вышли из самолёта, то как будто окунулись в бульон. Если честно, то метафору эту придумал не я, я стащил её из стихотворения одного поэта. Там было что-то типа: «Высовываешь руку в окно и окунаешь её в июль, как в бульон». Правда, в моём случае на календаре был никакой не июль, а декабрь, но метафора как нельзя точно подходит. Попадая из обжигающе-морозного зимнего воздуха в душный тропический климат, по ощущениям — окунаешься в горячее молоко, да простят мне читатели столь избитое сравнение.
Аэропорт Коломбо выглядел гораздо более аскетично, чем «Инчхон». Мне запомнилась статуя бога, возле которой, как сказал папа, нельзя было фотографироваться, иначе по местным законам грозили серьёзные последствия. Запомнилось, как мы покупали чай в одном магазине, и продавщицей была женщина лет сорока, на вид самая обычная, но почему-то от неё исходила необычайно сильная сексуальная энергия. У меня едва не встал, но к счастью, я смог с собой совладать, иначе могло бы получиться очень неловко, тем более, что рядом были родители. Кафе, кажется, здесь имелось всего одно, и то стрёмное. Здание аэропорта мы не покидали, да и не было времени — буквально через час-полтора нас ждал рейс в Мале.
В Мале — это столица Мальдив — лететь приходилось уже не так долго, примерно, как от Владивостока до Сеула. Из аэропорта Мале мы на автобусе ехали в другой аэропорт, где какое-то время, от сорока минут до нескольких часов (как повезёт), ждали гидросамолёт. На гидросамолёте, чем-то похожем на наш кукурузник, но не настолько экстремальном, мы где-то час добирались из Мале уже на тот остров, где располагался отель. Один и тот же остров мог в разное время принадлежать разным отелям — на острове, куда мы приезжали несколько раз, вначале был «Хилтон», а потом какой-то другой китайский отель. Гидросамолёт шёл ниже, чем обычные самолёты, так что в иллюминатор прекрасно обозревалось море, но лететь было почти так же страшно, как на российском Ту-154, потому что ты буквально чувствовал на собственной шкуре, как каждая деталь ходила ходуном. Вдобавок ещё и места было впритык, сидеть неудобно и даже нельзя нормально откинуть голову. В общем, далеко не аэробус. Самолётом управлял местный абориген, чёрный, как тайское травяное желе. Почему я знаю, кто вёл самолёт? Так это потому, что дверь в кабину отсутствовала, был просто проход, и я мог видеть из салона пилотов и даже панель управления. Пилоты, к слову, сидели в кабине босиком.
Но финальный пункт назначения стоил всех страданий. Я буду неоригинален, если скажу, что остров был похож на рай на земле. Песок ярко-белый, как сахарная пудра. Остров из рекламы «Баунти» в сравнении с этим местом нервно курил в сторонке. С пирса было видно, как под водой иногда проплывают скаты — чёрные пятна на огромном белом полотне. Поначалу я их немного побаивался.
На берегу ждала гид по имени Марина. Она была в лёгком платье и шлёпанцах, а мы ещё в тяжёлой верхней одежде. Марина отвезла нас на миникаре в нашу виллу. Вилла — сильно громко сказано, на самом деле это было небольшое одноэтажное помещение. Внутри стояли письменный стол и две кровати: побольше, для родителей, и поменьше, для меня. В целом всё выглядело вполне уютно и симпатично. Во внутреннем дворике был душ. Одной стороной вилла выходила на пляж, к морю. Были ещё прямоугольный бассейн и символическая беседка. По бокам — живая изгородь из пальм и лиан, за которой располагались виллы других отдыхающих.
Помню, как я лежал на кровати, забравшись с ногами под одеяло (в номере работал кондиционер), с планшетом в руках, и переписывался с Сергеем. Сергей написал, что пора бы мне подумать над псевдонимом. Я, не моргнув глазом, ответил, что псевдоним уже выбран — Макар Кислый (на тот момент это был мой самый свежий псевдоним). Кислый по аналогии с Горьким — он как бы ГОРЬКИЙ, а я КИСЛЫЙ. Дело в том, что Горький тогда являлся одним из моих кумиров в литературе. Когда нам в школе задали читать его «Песню о Соколе», я прочитал и подумал: «Вот, так бы я хотел писать!» Плюс к этому, я же ещё по отчеству был Макар МАКСИМОВИЧ, а Горький же тоже как бы МАКСИМ, понимаете, да?
Вообще псевдонимы — это отдельная история. В детстве выдумывание псевдонимов было моим излюбленным занятием. Я придумывал какие-то совершенно невероятные псевдонимы, вроде Джерри Каратаев (имя мышонка из мультсериала «Том и Джерри» плюс девичья фамилия моей бабушки), Джерри Моргиавола, Майк Сортино, Джулиус Крут и другие. Чем заковыристее, тем лучше. Почти каждую свою «книгу» я подписывал новым псевдонимом.
К сожалению, Сергей меня огорчил и заверил, что на обложке с Поплавским не будет Кислого (но почему?!). По поводу гонорара он сказал, что, конечно же, «не обидит ребёнка». Сказал, что, если всё произойдёт как надо, то в восемнадцать лет я получу литагента и смогу публиковаться самостоятельно. Я спросил, надо ли мне сейчас подписывать договор с издательством. Он ответил, что вообще-то договор в таких случаях обычно заключают, но, поскольку мне нет восемнадцати, то это дополнительные трудности, а, учитывая текущую ситуацию на рынке, все трудности сразу отметаются на фиг издателем. В общем, насколько я понял, можно будет добавить вторую фамилию на обложку без договора!..
Это меня обрадовало, потому что если бы пришлось подписывать электронный договор, скорее всего, без помощи мамы я бы не обошёлся, а мне пока не хотелось ничего рассказывать родителям.
После обсуждения технических нюансов я задал ещё один вопрос, который меня волновал: почему Сергей выбрал в соавторы именно меня, несмотря на столь юный возраст? Поплавский сказал, что ответит на него один раз, и больше к этой теме возвращаться не будем.
«Вы мне напомнили самого себя в молодости, — сказал он. — Я был таким же ничего не понимающим, но отчаянно рвущимся туда, наверх… Если смогу вам помочь не тратить время на хождение в тупики, то попытаюсь. Но не ждите, что вас будут водить за ручку».
Потом мы ещё разговорились, и довольно душевно. Я рассказал ему, что у меня дома есть собака Чара. Когда мы с родителями бывали в отъездах, за ней присматривала бабушка Люда. Оказывается, у Сергея тоже были собаки, и даже целых две. Тут мама позвала меня кушать. Принесли ужин, который мы заказывали в номер. Я написал Сергею, что мне пора идти. Как ни странно, уходить не хотелось, хотя я был голоден, и разговор всё не заканчивался и не заканчивался, так что маме пришлось позвать меня три раза. На третий раз я был вынужден подчиниться, так как моя паста с морепродуктами почти совсем остыла.
Ужинали мы на улице, в беседке. Постепенно смеркалось. Родители пили вино и разговаривали. Когда папа на что-то отвлёкся, подлетевшая ворона тихонько склевала половину его салата. Оказалось, птицы здесь ведут себя довольно уверенно и надо быть внимательнее. Папа потом вволю посмеялся над этим конфузом.
Уже ближе к концу отдыха (мы провели на Мальдивах чуть больше недели), как-то утром, когда мы с папой в очередной раз пошли на дайвинг, мне в голову пришла какая-то очень важная мысль, и захотелось во что бы то ни стало ей поделиться. Но папа, похоже, с утра был не в настроении, и перебил меня. Однако я чувствовал, что непременно должен довести мысль до конца, и сделал ещё одну попытку. На этот раз отец опять грубо заткнул мне рот. Я остановился и серьёзно спросил у него, почему он меня перебивает.
— Ты хочешь поговорить? Пошли домой, поговорим, — ответил он тоном, явно не сулящим ничего хорошего.
Мы пошли обратно в номер, не успев даже толком от него отдалиться. Я был твёрдо уверен, что ничего неправильного не сделал, а значит, бояться нечего. Но внутри у меня всё равно почему-то похолодело. Когда мы вернулись, мама лежала на кровати с планшетом. Она собиралась на массаж, но ещё не успела уйти. Отец без предисловий взял ремень и принялся стегать меня им пониже спины. Мама, конечно, офигела от такого поворота событий, ведь только что, когда мы уходили, всё было в порядке. Она пыталась остановить отца окриками: «Максимка!», на которые тот не реагировал. Ощущения от ремня мне не понравились, и, так как я был уже ростом с отца, то попытался перехватить его руку. Мы начали не в шутку бороться и повалились на кровать. Я знал, что отец всё равно победит, но сдаваться так просто не собирался. Мать пронзительно зарыдала, бросилась в коридор и начала биться головой о дверь ванной, после чего закрылась в ванной, разражаясь оттуда такими воплями, как будто случилось что-то на самом деле непоправимое. Это отвлекло отца, и он, оставив меня в покое, пошёл стучаться к маме:
— Алиша! Открой, пожалуйста!..
5
Мой папа — бизнесмен по профессии, начинал в девяностые с самых низов, с одного продуктового ларька, и в конце концов не то чтобы построил свою империю, это было бы слишком громко сказано, но добился весьма впечатляющих результатов. Как он сам говорил, в России невозможно заниматься бизнесом, не нарушая никаких законов, законы специально устроены так, чтобы люди их нарушали. Правда, я уверен, что вопреки распространённому мнению, что все, кто занимался бизнесом в девяностые, обязательно участвовали в каких-либо тёмных делах, мой папа никогда не был замешан в убийствах, грабежах, мошенничестве или ещё чём-то таком.
Точно так же, как и моя мама, которая работает судьёй. Не думаю, что она хоть раз в жизни брала взятку. Хотя у нас в России принято считать, что все судьи берут взятки. Но конечно, это навряд ли так. Ведь и насчёт журналистов существует стереотип, что те до единого лживые и продажные сволочи. Но, в таком случае, получается, что какая-нибудь «Медуза» или «Дождь» ничем не отличаются от Киселёва или, прости господи, Володьки Соловьёва aka Кукушкин.
Всё-таки стереотипы вещь сильная. Поэтому, конечно, у меня иногда появлялись сомнения насчёт мамы. И я пару раз прямо спрашивал у неё, брала ли она взятки. Она была искренне задета таким вопросом.
Моя мама специализировалась только на гражданских спорах, за уголовные дела не бралась, потому что, по её словам, ей бы морально было очень тяжело каждый день думать про убийства, насилие, воровство и прочую грязь.
Она рассказывала мне один случай, который произошёл, когда мама стажировалась в адвокатской конторе. Она защищала парня, которому только недавно исполнилось восемнадцать, по делу о нанесении тяжких телесных. Подзащитный был из приличной семьи, хорошо учился, но случайно оказался в дурной компании, и во время избиения стоял рядом, сам побои не наносил, что подтверждалось и показаниями потерпевшего. Все обстоятельства указывали на то, что человек просто оступился. Мама и родственники подзащитного надеялись на условный срок. Она очень старалась, долго готовила речь для суда. Но в итоге парню дали четыре года общего режима. Тогда мама поняла, что работа с уголовными делами однозначно не подходит для неё.
Нелишним будет вспомнить ещё один интересный факт о моём отце. Хотя он и родился где-то на Дальнем Востоке (в тогдашней РСФСР), но детство и большую часть юности, как я уже говорил, провёл в Николаеве, в том же городе, где, по удивительному совпадению, жил Сергей. Из общего у них была не только любовь к группе «Кино».
Папин отец, дедушка Слава, был военным и часто ездил в командировки. Однажды, когда он оказался в командировке на Дальнем Востоке, то отправил в Николаев жене (бабушке Тамаре) и сыну (моему папе) посылку с рыбой. Рыба была завёрнута в газету. И в этой газете папа (тогда ещё подросток) прочитал объявление о наборе курсантов в мореходное училище в Находке.
С тех пор он загорелся идеей поехать учиться в Находку и стать штурманом. Мать была категорически против. Она уже для себя решила, как должна сложиться судьба её сына. Приготовила для него по блату место мастера по ремонту холодильников и присмотрела подходящую, по её мнению, невесту. Но папа всё-таки настоял на своём. Эта история впоследствии стала семейной легендой, которую мне не раз приходилось слышать.
В мореходном училище, оно же бурса, папе пришлось несладко. По сути, в бурсе была та же советская армия с её дедовщиной, только в немного смягчённом варианте. Представьте, что человек попал туда в пятнадцать лет. Конечно, это наложило неизгладимый отпечаток на психику. Папа рассказывал, что почти каждый день дрался, часто не по одному разу. Вдобавок его, пятнадцатилетнего пацана, сразу поставили старшиной взвода. Но, несмотря на все препятствия, отец окончил училище с красным дипломом.
В итоге он осуществил свою мечту и стал штурманом дальнего плавания. Распад СССР не застал, находился в то время в море. А когда вернулся и пришёл получать зарплату, удивился, как много денег дали. Однако, придя в первый же магазин и взглянув на цены, понял, что ничего не сможет на них купить. Тогда отец решил, что придётся оставить профессию моряка до лучших времён. Ему нравилось ходить в море, но на зарплату штурмана он бы не прокормил себя и свою семью. Папа осел во Владивостоке и занялся бизнесом, а вскоре сюда же с Николаева переехали и его родители. Второе высшее образование, юридическое, он получал за собственные деньги, правда, учился уже не только на пятёрки.
Однажды он пришёл в какую-то юридическую контору, чтобы оформить бумаги, и познакомился с мамой, которая там работала. Я спрашивал у мамы, как получилось, что они сблизились. Мама рассказывала эту историю так. Когда папа пришёл во второй раз, то подарил ей шоколадку. На третий раз он принёс орешки, и мамино сердце растаяло.
Мама тогда сама только закончила с отличием юридический факультет, и та контора была её первым местом работы. Догадываюсь, что, несмотря на красный диплом, моя мама вряд ли соответствовала образу типичной «зубрилки». В девяностых мама была другим человеком — слушала «Кино» и «Depeche Mode», была на концерте группы «АлисА», когда Кинчев приезжал во Владивосток. Сейчас она такую музыку не слушала. Ни разу не помню, чтобы у неё в машине играл Цой. Всё больше Ёлка, Sting, Алла Пугачёва, Игорь Корнелюк, «Uma2rman», а то и, не приведи бог, какой-нибудь Иракли…
Папина мать, бабушка Тамара, не одобрила его выбор. Они с моей мамой недолюбливали друг друга. Или, вернее, свекровь недолюбливала маму. Папины родители жили с нами в одном доме, но в отдельной пристройке. Как я уже упоминал, пристройка от основного дома отделялась дверью, которая всегда была заперта. Не было ни одного семейного ужина, где присутствовали бы бабушка Тамара и дедушка Слава. Даже по праздникам. Даже огород делился на бабушкину половину и мамину.
У бабушки Люды, которая жила в городе, с моим отцом тоже были непростые отношения. Отчасти потому, что по характеру они являлись полными противоположностями. Отчасти из-за меня. Бабушка баловала меня и всё позволяла, что, естественно, вызывало неодобрение отца. Отец, напротив, часто обращался со мной неоправданно жестоко, из-за чего бабушка расстраивалась, но открыто перечить ему боялась. Моя бабушка — реально добрый человек, но кроме доброты, к сожалению, у неё есть ещё и такая не очень хорошая черта, как безвольность. Отцу, наоборот, не занимать твёрдости характера, но вот сочувствия и эмпатии… Его любимая поговорка: «Жалко у пчёлки».
«Пробиваться» наверх в девяностые было очень трудно. В стране царил хаос и разгул бандитизма. (Недаром же мама с папой так любили ностальгировать и пересматривать по праздникам старые советские фильмы — «Семнадцать мгновений весны», «Осенний марафон», «Ирония судьбы», «Служебный роман», «Тот самый Мюнхгаузен», «Афоня», «Обыкновенное чудо»…) Мои родители успели и пожить впроголодь, и помотаться по съёмным квартирам, в общем, полный набор. Мама рассказывала, как они с папой копили деньги и прятали в подвале дома. Она стояла на шухере, пока отец закапывал тайник.
Помимо уже упомянутого ларька, одно время у папы был продуктовый магазин, а в другой период жизни он занимался продажей дверей. Сам развозил заказы на своей машине с утра и до позднего вечера. У кого-то те годы ассоциируются со свободой и надеждой на светлое будущее, а для кого-то девяностые — это мрак и безнадёга. Один папин партнёр по бизнесу впал в депрессию и повесился. У него остались жена и маленький сын.
Сначала родители жили в однокомнатной квартире, потом переехали в двухкомнатную, потом в трёхкомнатную (предыдущая, двухкомнатная, досталась бабушке Люде), и только потом в загородный дом. То же самое с машинами. Помню, сначала у папы была легковушка «Мазда», потом джип «Сурф», потом «Ленд Крузер», а у мамы — сначала неуклюжий двухдверный «Сузуки Эскудо», и потом уже «Ленд Крузер».
В общем, моя мама тоже была «выходцем из низов». Сначала она долго работала помощником судьи. Потом, наконец, стала судьёй. Помню, как, когда был совсем ребёнком, и мы ещё жили в двухкомнатной квартире, то мама, вернувшись с работы, по вечерам плакала в спальне. Я не понимал, почему она плачет. Она говорила, что это от усталости, и уходила, чтобы я не видел её заплаканной. Поэтому с мамой по рабочим дням мы почти не виделись, и я очень скучал по ней. Со мной по вечерам обычно находился папа, мы играли в шахматы и разное другое.
Как видно на примере моих родителей, то, что в России невозможно ничего добиться честным путём — это миф. «Выбиться в люди» в России можно, не становясь мразью. Правда, всё равно есть определённый «потолок». Другой вопрос, что чтобы достичь чего-то здесь, нужно потратить в десять раз больше нервов, чем в любой цивилизованной стране мира, поскольку среда максимально неприспособленна. А стоит ли оно того, вот вопрос…
6
На Мальдивах мы с папой прошли курсы дайвинга. Когда я в первый раз погрузился на 12 метров, то у меня сильно заболел зуб. Предположительно из-за того, что внутри зуба образовалась полость, и давление воздуха в ней было не такое, как снаружи.
Однако, когда мы с родителями пришли к островному дантисту, то с удивлением узнали, что кариеса у меня нет, и все зубы целы-здоровы. Инструктор сказал, что у одного парня примерно моего возраста уже была подобная проблема, но он не доучился и больше не погружался. Я же не сдавался, стал принимать обезболивающие перед погружением, и с каждым следующим разом боль уменьшалась, в конце концов таблетки стали не нужны. Я получил сертификат дайвера третьей степени, PADI Rescue Diver. Мой личный рекорд глубины составил 32 метра.
Один раз я даже умудрился схлопотать баротравму. А всё из-за того, что, когда продувался, делал излишнее усилие. Из-за увеличения давления у человека, погружающегося под воду, появляется резкая боль в ушах, примерно, как при посадке самолёта. И чтобы боль исчезла, нужно регулярно продуваться: делать выдох в зажатый нос. Оказалось, я чрезмерно зажимал нос и с усилием делал выдох, почему-то полагая, что чем больше стараюсь, тем лучше будет результат. (Потом мне объяснили, что выдох должен быть расслабленным.)
Баротравма, даже лёгкой степени, как в моём случае, штука очень неприятная. Помню, лежу я вечером с температурой, голова раскалывается, носовые пазухи сдавливает тупая боль. Сознание плавает где-то на границе между явью и сном, и в мечтах ко мне приходит Она. Вот Она садится на меня сверху, наклоняется, и от её поцелуя наступает облегчение, боль утихает. Мы лежим в обнимку под одеялом…
Она — это Сабина. Однажды в школе, на перемене, после урока физкультуры я выходил из раздевалки и, проходя мимо спортзала, остановился посмотреть, как девятиклассники играли в волейбол (я сам тогда учился в восьмом классе). В основном это были пацаны, крепкие здоровые лбы. Но среди них выделялась одна худая, не очень высокая девушка с длинными золотыми волосами. Она играла босиком, сняв кеды, и вполне неплохо подавала, для девушки.
В другой раз я увидел её, когда она играла в пинг-понг с подружкой. Да, у нас в школе был стол для настольного тенниса. Партия выдалась жаркой, и подруге приходилось несладко. Моя Сабина отбивала мячи довольно бойко, на меня это произвело сильное впечатление. Я сам ещё не умел толком играть в пинг-понг на тот момент.
Потом мы ещё несколько раз пересекались случайно на перемене, встречались взглядами, и мне показалось, что в её глубоких зелёных глазах отразился интерес. Постепенно я думал о Сабине всё чаще и чаще, пока, наконец, не обнаружил, что уже не могу о ней не думать. Правда, подойти и заговорить я не осмеливался. Я вообще по натуре был довольно нерешительный. А рядом с ней себя ощущал, как какой-нибудь простой смертный в присутствии Богини.
Сейчас это называется «краш», а тогда такого слова ещё не было, зато было другое — «запал». Не тот запал, который средство для воспламенения заряда, а тот, который глагол. Загвоздка состояла в том, что мы вращались в разных кругах. Из нашего класса с ней тусовались ребята, которые имели репутацию школьных хулиганов. Я всячески старался влиться в их компашку, но у меня не очень хорошо получалось. Слишком уж я был не похожим на всех остальных. Но так как мне тогда казалось, что пить энергетики, материться и вести себя вызывающе — это очень круто, я всё равно не оставлял попыток.
А у меня, в отличие от Сабины, круга общения как такового не было. Я всегда блуждал сам по себе, белая ворона. Если, конечно, не считать за круг общения бабушку, да одного виртуального друга старше меня на несколько десятков лет. Единственный мой настоящий школьный друг, с которым нас объединяла страсть к сочинению историй, ушёл после седьмого класса в другую школу. По этой причине, из-за отсутствия общих друзей, познакомиться с Сабиной как-то и не представлялось повода. В реальной жизни всё совсем не так работает, как в известном меме: «Подошёл, взял за руку, сказал “моя”…»
…К счастью, я быстро восстановился после баротравмы и смог продолжить нырять. Дайвинг подарил мне незабываемые воспоминания. Началось-то всё с какой-то ерунды. Папа позвал пойти взять напрокат маску с трубкой и ласты. У меня эта идея не вызвала бурного энтузиазма, но отец настоял на своём. В пункте проката по совместительству был дайвинг-центр, и нам предложили записаться на дайвинг. Это оказалось гораздо интереснее, чем просто плавать на поверхности с маской и ластами. Ласты, которые мы взяли напрокат, так и остались почти незадействованными (перед погружением нам на месте выдавали другие). Пожалуй, дайвинг — одно из немногих воспоминаний, за которые я по-настоящему был благодарен отцу.
Подводный мир был поистине прекрасен. Сонмы причудливых кораллов. Одни — твёрдые и окаменелые, за которые можно держаться, если тебя сносит течением. Другие — мягкие, яркой раскраски, похожие на подводные цветы, но их запрещалось трогать, так как они были ядовиты. Рифовые акулы, которые вели себя неагрессивно по отношению к людям. Морские черепахи, здоровенные скаты, страшные мурены и множество других подводных обитателей всевозможных цветов и форм.
Особенно запомнилось мне такое зрелище. В некоторых местах течение образовывало как бы небольшое подводное завихрение. Изредка можно было наблюдать, как акула заплывает в центр этой своеобразной воронки, и, оставаясь в вертикальном положении, вращается вокруг собственной оси. Никаких разумных объяснений, зачем акулы так делают, не существовало, по-видимому, им просто нравилось. Весьма занятная диковина.
Инструкторы были как русские, так и англоязычные. Нам попался русский парень из Красноярска, Игорь, очень жизнерадостный и во всех отношениях положительный человек. Ему я запомнился тем, что имел привычку плыть в полутора-двух метрах прямо над ним, из-за чего он постоянно терял меня из виду. А также тем, что придумал ноу-хау — общаться под водой, издавая звуки голосовыми связками. Разговаривать, конечно, под водой нельзя было — мешал регулятор во рту, поэтому обычно обходились жестами. А я придумал издавать гудение ртом — например, один короткий звук означает, что всё в порядке, два коротких звука — что-то не так, длинный звук – начинаем всплытие, и так далее.
Однажды я, при помощи буксировщика, принялся наматывать сальто под водой. И, как мне потом не без смеха рассказывал папа, случайно заехал пяткой по голове какой-то женщине из группы. Был у нас и опыт ночного погружения. В другой раз мы погружались на затонувший корабль. Правда, это был не совсем типичный затонувший корабль — его специально затопила экологическая компания, чтобы посмотреть, что выйдет.
Поздно вечером перед самым нашим отъездом мы гуляли с родителями по берегу вдоль моря. Небо было усыпано бесчисленными звёздами. Мы шли босиком по песку, ещё не успевшему до конца остыть и сохранившему толику дневного тепла. Мама с папой о чём-то смеялись, но мыслями я был не с ними. Я представлял себе, как мы с Сабиной лежим на этом самом песке и занимаемся любовью, а над нами раскинулись бескрайние галактики. Это была моя далеко не самая извращённая, но, пожалуй, самая красивая сексуальная фантазия.
7
Помимо прозы, я также занимался изысканиями и в поэзии. Однажды на уроке истории я от скуки написал следующий опус:
Надежды юношей питают,
Отраду старым подают.
Я верю, юные мечты не увядают,
В душе огнём, как память вечная, у зрелого живут.
Однажды пусть наступит хэппи-энд,
Теперешние идеалы данны станут.
Изменится тогда понятие «максимализм»,
И пусть сейчас его стараться воплотить — чистейший боваризм,
И опосля — желающие существовать не перестанут.
Смахнёт слезу постарше поколение,
Припомнив детские идеи и мечты.
Мечтать не вредно, но реальность непрямым намёком
Наведёт, что по проторенному кругу ходишь ты...
И можно лишь представить, но трудней — вообразить.
Смотреть и видеть — тоже разные слова.
Жизнь попытка лишь, и хочет нам Вселенная о том сказить,
Чтоб мы не тратили дарованное понапрасну.
Мы можем измениться, хоть обречены,
И приключения живых — увековечены.
Так как у меня был телефон с мобильным интернетом, я тут же перепечатал текст с листочка и отправил Сергею с подписью: «Немного поэзии с урока истории». Поплавский ответил так: «Ну, когда в этом появятся ритм и размер, и рифма не будет хромать, это станет стихами». Я воспринял это как похвалу. Слова «ритм» и «размер» для меня прозвучали, как что-то абстрактное. То есть я их слышал на уроках литературы, но смысла не понимал. От нас требовалось только зазубрить наизусть определение из учебника: «Ямб — это стихотворная двусложная стопа с ударением на втором слоге», а о понимании никто не заботился. После проверочной работы определение благополучно улетучивалось из головы.
Потом я скинул Сергею ещё несколько текстов, но они уже не возымели ожидаемого успеха. К моему огорчению, он сказал, что сие не есть поэзия. И добавил, что поэзия, по его мнению, вот:
ЛАБИРИНТ
Дверь не ищи. Спасения из плена
Не жди. Ты замурован в мирозданье,
И нет ни средоточия, ни грани,
Ни меры, ни предела той вселенной.
Не спрашивай, куда через препоны
Ведёт, раздваиваясь на развилке,
Чтоб снова раздвоиться на развилке,
Твоя дорога. Судьбы непреклонны,
Как судьи. Не мечтай о нападенье
Полубыка-полумужчины, страхом
Наполнившего замкнутую мраком
Тюрьму камней в её хитросплетенье.
Его здесь нет. Нет никого иного,
И даже зверя твоего ночного.[1]
Я был раздосадован тем, что Сергей отверг мои потуги, и к тексту, который он скинул, изначально настроился скептически, а потому стихотворение особо на меня не подействовало. «Ну, и что?» — спросил я. Сергей сказал, что если я не вижу разницы, то со мной говорить о поэзии пока ещё рано, и перевёл тему. Но я не собирался так просто отступать. Мне стало интересно, что же такого особенного было во втором тексте, чего не было в первом. А уж если мне что-то интересно, то я обязательно докопаюсь до истины…
[1] Стихотворение Хорхе Луиса Борхеса в переводе Бориса Дубина.
8
Сколько себя помню, мои родители всегда были против действующей власти, возможно, за исключением самых ранних лет правления Путина, когда люди ещё возлагали на него какие-то надежды. Хотя мама с папой не ходили на митинги и открыто не заявляли о своих взглядах, но втайне голосовали за «Яблоко», и дома, на кухне, я не раз слышал фамилию Навальный. Всё поменялось в 2014 году.
Российские СМИ тогда развязали настоящую информационную войну против Украины. Из каждого утюга транслировался месседж, что в Украине (или, как любили говорить телеведущие, «на Украине») якобы притесняют русскоговорящее население. Сергей говорил, что всё это чушь собачья и что в России большинство людей зомбировано телепропагандой. Но неужели мама и папа тоже попали под действие пропаганды?.. В это с трудом верилось. Хотя у нас с родителями часто случались разногласия и недопонимания, они всё-таки были для меня весомым авторитетом.
Однако, когда человек вчера говорил одно, а сегодня начал говорить прямо противоположное, то поневоле появляются подозрения, что тут что-то нечисто. Представьте, что близких вам людей как будто подменили, и они внезапно стали чужими. И вот уже мама говорит, что Путин сейчас вернулся в прежнюю форму, в какой был в самом начале своего правления. Мол, с возрастом он стал мудрее, пересмотрел приоритеты и понял, что личное обогащение — не главное, и что нужно делать что-то для блага страны и народа.
Когда я как-то раз попытался подискутировать с мамой о политике, то был совершенно сбит с толку её вопросом, прозвучавшим очевидно не к месту:
– Как ты относишься к подвигу наших солдат в Великой Отечественной войне?..
Я ответил что-то в таком роде, что подвиг совершили не только наши солдаты, а Германия была побеждена совместными усилиями многих стран, и что среди наших солдат, вполне возможно, были как герои, так и не очень хорошие люди, и в то время, как одни действительно совершали подвиги, другие могли творить страшные вещи, так как война зачастую пробуждает в человеке самые низменные животные инстинкты. В общем, сказал честно то, что думал. Мама сказала, что со мной «всё понятно», и что мне «кто-то засрал мозги». Видимо, после того разговора я стал в её глазах предателем и коллаборационистом. Правда, какая связь между победой во Второй мировой и нынешним воровским режимом, я так и не понял. Но больше практически никогда не поднимал тему политики, сделав вывод, что пытаться переубедить маму бесполезно. Это всё равно, что говорить с телевизором. С папой я вообще даже не пытался полемизировать.
Когда я напомнил маме про Магнитского и «закон подлецов», она сказала, что, мол, это фигня. Что раньше, когда она читала об этом в Интернете, то действительно думала, что виноват Путин, но сейчас понимает, что ошибалась. Дескать, в Интернете чего только ни понапишут.
После захвата Крыма началась «мода на патриотизм». Все разом нацепили георгиевские ленточки и вспомнили про ветеранов, хотя раньше они были никому не нужны. Если до референдума в любых сколько-нибудь приличных кругах было принято власть обругивать, то теперь, наоборот, все стали петь дифирамбы Путину. «Дай бог долгих лет ему здоровья, чтобы он подольше правил», — обронила как-то бабушка Люда. Бабуля, хотя и не верила в бога, и вообще во что-либо нематериальное (например, в призраков, духов, и т.п.), при этом почему-то постоянно употребляла в своей речи выражения вроде «дай бог», «слава богу» и другие.
Было бы лукавством сказать, что Сергей никак не повлиял на мои политические взгляды. Конечно, он повлиял, и очень сильно. Не будет преувеличением сказать, что до знакомства с ним у меня отсутствовали политические взгляды как таковые. Если выбирать, кому верить, родителям, чьё мнение сформировано на основе телевизора, или человеку, который жил в Украине и наблюдал ситуацию изнутри, то конечно, я выбрал второе. Сергей скидывал мне ссылки на различные статьи с критикой российской власти и проводимой ей внешней политики, в том числе аннексии Крыма; от него я узнал о существовании некоторых оппозиционных блогеров, таких, как, например, одиозный Аркадий Бабченко, «ваш дед Ванга».
Но я не просто прочитал какие-то статьи и под их влиянием начал думать иначе, чем все остальные. Ключевым было то, что, прочитав, я интуитивно понял, что вокруг меня происходит что-то неправильное. После этого я уже не мог смотреть на ситуацию прежними глазами, пелена спала. А вот родители свято верили в то, что Путин всё делает правильно, и в то, что в Украине действительно притесняют русский язык.
Если бы у меня не было альтернативного источника информации, то я бы, вероятно, поддался их влиянию. Возможно, что через какое-то время я стал бы сомневаться в своих взглядах и сам нашёл бы те же самые источники информации, которые мне присылал Сергей, а возможно, что так и оставался бы до сих пор дурачком-путинистом. Но, как бы то ни было, всё случилось именно так, а не иначе, и поэтому энтузиазма родителей я не разделял и то, что они говорили, воспринимал критически. Похоже было, что они действительно зомбированы пропагандой. И дело даже не в тонкостях международного права, не в вопросе, чей Крым, а в том, что они внезапно стали вести себя очень несвойственным для них образом, и горячо защищать те идеи, к которым раньше относились равнодушно.
Например, однажды папа, затевая очередное нравоучение, начал с такой преамбулы: «Как говорит наш уважаемый министр иностранных дел…» Надо ли говорить, что раньше я никогда не замечал, чтобы он цитировал в своей речи Лаврова или Путина. Даже нашу домашнюю морскую свинку он когда-то в шутку называл Кабаяшик, в честь Алины Кабаевой, любовницы Путина.
А теперь у него в машине на зеркале заднего вида болталась георгиевская ленточка. Всякий раз, когда он отвозил меня в школу, она меня пугала. Отец вообще меня пугал, а ленточка ещё больше усиливала это чувство. Для меня она символизировала скорее не великую победу, а ту невидимую пропасть, которая разделяла наши с отцом взгляды на ситуацию. Мы всегда боимся не злобного Путина или абстрактных американцев, которые могут нас захватить, а того, что рядом сидящий человек — Другой. Что он думает и чувствует не так, как мы. Это вселяет в нас самый сильный страх.
И ещё я никогда не понимал людей, которые георгиевские ленточки вешают на зеркала заднего вида. Предки за эту награду платили своей кровью. Если ты действительно хочешь почтить их память, прицепи ленточку на сердце. Если, конечно, считаешь, что достоин её носить. Вот я никогда не считал, что достоин носить боевую награду, за которую люди умирали на войне. Когда мне было лет семь-восемь, я стащил у родителей тысячу рублей. Пачка денег просто лежала на тумбочке, там было очень много купюр, и я решил, что если взять одну, то никто не заметит. Тогда мне казалось, что тысяча — это целое богатство. Сумму я потратил в основном на медали, которые продавались в магазине рядом со школой — золотая, серебряная, бронзовая, «1 место», «2 место», «3 место»… Родители долго допытывались, где я взял деньги. Я, конечно, молчал, как настоящий партизан. Утверждал, что случайно нашёл купюру на улице. Больше я у них никогда ничего не крал. Папа сказал, что если в следующий раз я найду деньги, то лучше будет принести их домой и посоветоваться с родителями, как лучше их потратить. А если мне нравятся медали, то он и так мне купил бы, надо было только попросить. Вскоре он купил мне медальку «3 место за соревнования по карате». Но, честно говоря, я уже понял, что сами по себе медали никакого удовлетворения не приносят, это просто побрякушки. Так же было и с книгой «Доктор Живаго», когда я понял, что недостаточно просто переписать книгу, чтобы получить такое же признание, как её автор — ценится именно сам творческий акт. Так же и с георгиевской ленточкой — недостаточно просто нацепить ленточку, чтобы стать патриотом. И ты никогда не получишь такое же признание, как те, кто эту ленточку добывал своей кровью в боях. У меня прадед со стороны мамы по дедушкиной линии воевал, мама рассказывала про него и показывала его ордена и медали, которые она сохранила. Честно говоря, я почти не помню подробностей, так как был тогда совсем ребёнком. Но мне бы никогда не взбрело в голову на «Бессмертный полк» надеть на себя прадедушкины ордена и выйти в таком виде на улицу. Просто было чувство, что это неправильно. Не потому, что я — плохой человек, и мой прадед лучше меня. А потому, что это просто не мои награды и я их не заслужил. Да, они дороги как память. Но у меня в жизни будут другие битвы, в которых мне представится возможность заслужить свои награды…
Конечно, Сергей не единолично на меня повлиял. Хотя, безусловно, внёс большой вклад в формирование картины событий. Но были и другие тревожные звоночки. Например, ещё когда только начиналась информационная война, в одной из фанатских групп, посвящённых фантастике, появился пост одного из подписчиков из Украины, который утверждал, что притеснения русских, о которых нам рассказывают — это дезинформация и выдумки, и призывал не верить новостям. Пост быстро удалили, а администратор написал, что группа «вне политики». Но мне показалось, что человек писал искренне. Ещё один автор-фантаст, не Сергей, но тоже из Украины, удалил свою страницу «ВКонтакте» в знак протеста против политики России в Крыму и на Донбассе. Этот автор, кстати, незадолго до описываемых событий в пух и прах разнёс мой рассказ, выложенный на одном сайте. Разнёс по большей части за дело, хотя тогда я был с ним абсолютно не согласен. Тем не менее, почему-то я ему поверил. Наверное, несмотря на то, что во многом не соглашался, в душе я всё же относился к нему хорошо, и у меня не было сомнений в его искренности. Андрей Макаревич, творчество которого я очень ценил, резко осудил оккупацию Крыма, за что подвергся масштабной травле в российских СМИ. Мама раньше тоже любила «Машину времени» и, когда играли их песни, всегда делала радио в машине погромче, а порой даже подпевала: «В добрый час, друзья, в добрый час…» Теперь же внезапно выяснилось, что Макаревич ей никогда особо не нравился. И было ещё много других примеров.
Незаметно массовая антиукраинская пропаганда переросла ещё и в антизападную пропаганду. События в Европе и США подавались исключительно в негативном свете, про Украину я даже не говорю. Хорошие события либо игнорировались, либо искажались. Постепенно в обществе росли ксенофобские настроения. До пропаганды папа говорил, что когда мы возвращаемся из зарубежных поездок (из Сеула, Гонконга, с Мальдив или ещё откуда-то) в Россию, то ему хочется материться. После начала информационной войны он как-то заявил, что Америка и Россия — два противоположных полюса на этой планете.
Однажды, во время разговора про политику с Сергеем, когда я попытался «съехать» с темы и сказать, что я «вне политики» и, дескать, моя хата с краю, ничего не знаю, он сказал такую фразу: «Свалите на необитаемый остров — будете вне политики. И то, если Путин и Ко не прилетят спасать…» Хотелось что-то ответить, но я не знал, что, ведь по факту он был прав. Политика сама вошла в мою жизнь. Что-то изменилось в поведении родителей. Я мог или притворяться, делать вид, будто ничего не произошло, или попробовать разобраться в этой новой реальности…
9
На конец мая из запланированных пяти книг было прочитано только полторы. О детально проработанном сюжете и персонажах и вспоминать не стоило. Я ещё даже не видел краткого синопсиса, хотя Сергей сообщил, что тот готов, и будет мне выслан сразу же, как только закончу чтение. А пока оставалось лишь гадать, о чём будет сюжет нашей будущей книги.
Сроки я завалил по причине того, что родители очень сильно переживали из-за оценок и требовали, чтобы у меня не было троек в четверти. В начальной школе я учился на одни четвёрки и пятёрки, тройка за какую-нибудь классную работу казалась досадным исключением. В шестом классе у меня была одна тройка в четверти за весь год. В седьмом — уже стабильно по две-три тройки в каждой, и, кажется, только в одной четверти обошлось вовсе без троек. Кто-то из родителей должен был расписываться в дневнике раз в неделю. Каждый понедельник моя любимая учительница русского языка и литературы, она же по совместительству классная руководительница, Елена Викторовна, проверяла росписи. Если у кого-то не было росписи, она заботливо звонила родителям и напоминала. Иногда звонила тут же при всём классе. Если кого-то вдруг не оказывалось на первом уроке, она тоже начинала немедля названивать родителям, пока все остальные списывали текст с доски. У меня, по понятным причинам, в дневнике обычно расписывалась мама. Когда она по вечерам в пятницу листала дневник, я молился, чтобы в этот момент папа случайно не зашёл в комнату. Если мама реагировала на тройки ещё более-менее адекватно, хотя, конечно, огорчалась, то отец разыгрывал настоящую драму из-за каждой плохой оценки. Нет, за отметки он меня принципиально не бил. Видимо, считал, что за оценки бить нельзя, а за всё остальное — можно. Он неоднократно это подчёркивал, как собственную заслугу: «Мы же тебя не бьём за двойки». Дескать, я должен был чувствовать себя виноватым, что почему-то продолжаю получать двойки и тройки, хотя меня ведь даже за них не бьют.
Наказывали меня по-другому — например, забирали компьютер/телефон/планшет/интернет — всё сразу или что-то одно. Заставляли раньше ложиться спать — например, если я по обычному графику должен был укладываться в десять, то из-за плохой успеваемости, скажем, в течение двух недель меня принуждали ложиться в 21:30. За каждую провинность отнималось полчаса. Если, например, через пятнадцать минут после отбоя у меня в комнате ещё горел свет, прибегал папа и начинал орать так, что весь дом сотрясался. Его любимым видом наказания были отжимания. Он считал, что это якобы полезное наказание. Часто отец заставлял меня отжиматься (или делать другие физические упражнения) до полного изнеможения, пока не услышит тот ответ, который ему хотелось. Если я не делал пришибленный и виноватый вид, когда он со мной разговаривал, или отвечал ему слишком смело, или не тем тоном, он меня бил. Мать была немногим лучше его. Хотя она сама меня била редко, по сравнению с отцом, но если она не добивалась того, чего хотела, то недолго думая жаловалась ему. Мой страх перед отцом использовался ей для различных манипуляций. Иногда в качестве наказания мне запрещали на какое-то время общаться с бабушкой Людой.
Отец любил подолгу разглагольствовать, и слушать его разглагольствования уже само по себе было наказанием. Как уже говорилось, уйти или послать его подальше я не мог, потому что тогда бы он меня избил. Но ладно бы просто избил — потом бы всё равно пришлось слушать его нотации. Когда я приносил домой плохие оценки, он любил приводить в пример свой и мамин красные дипломы и рассказывал такую историю. Мол, он был ленивым, и мог весь год прогуливать пары. Но за две ночи до экзамена покупал банку кофе, садился, открывал учебник, зубрил всё и сдавал на четыре или пять. То, что система образования сильно преобразилась с советских времён, когда они с мамой учились, и сейчас всё работает немножечко по-другому, ему, конечно, не приходило в голову.
Теперь стоит объяснить, как, собственно, была устроена школьная система, и откуда брались низкие оценки. Например, мы проходили какую-то новую тему по математике. У доски разбирали три задачи, совершенно однотипные, и вроде тема казалась всем понятной. Затем нам давали самостоятельную работу, и в ней, предположим, две задачи были построены по тому же принципу, что и те, которые мы разобрали, а в третьей появлялось какое-то усложнение. Что-то совершенно новое, к чему нас не готовили. И мы сидели, абсолютно сбитые с толку. При этом времени давалось впритык. Учительница решала параллельно с нами и считала, что идеальный ученик должен решить работу за то же время, что и она. Как итог — одна задача из трёх не решена, в другую закралась какая-нибудь случайная арифметическая ошибка (которую не мудрено сделать в спешке), а то даже и не ошибка, а просто так называемая «грязь» (когда много исправлено или зачеркнуто), и, считай, тройка или, если повезло, четвёрка с минусом тебе обеспечены. Так что сколько ни пучь глаза на доску, сколько ни лезь вон из кожи, результат один. При этом учительница не скупилась на оскорбления. После каждой самостоятельной она учиняла «разбор полётов», и в её речи постоянно звучали слова «балбесы», «деградация», «тупые», «маразм» и так далее. Хотя я уверен, что сама она за пределами школьной программы особо не разбиралась в математике, не следила за тенденциями современной математической науки. Любопытно было бы посмотреть, как она решит какую-нибудь задачу из кватернионного анализа. У нас в классе был всего один отличник по математике, и этот мальчик учился на «отлично» вообще по всем предметам. Остальные по «матёме» перескакивали либо с тройки на четвёрку, либо с двойки на тройку. Двое ребят, которые в начальной школе были отличниками по математике, а одного мальчика даже называли вундеркиндом, к восьмому классу стали круглыми двоечниками, и этот самый мальчик просил у меня списывать.
Тем не менее, объяснить это родителям было невозможно. Во многом потому, что я ещё не умел подбирать нужные слова и только учился общаться с людьми. К тому же я думал, что это я виноват, и что-то делаю не так. А вот учительница умела находить слова, и конечно, ей было проще склонить родителей на свою сторону.
В общем, понятно, что в условиях такого давления я и не успел прочитать книжки, и не смог толком подтянуть успеваемость к концу года. Не получилось сразу и рыбку съесть, и в четверти успеть. Кроме того, было чувство вины за то, что подвожу и родителей, и Сергея, и это чувство влекло за собой прокрастинацию, когда я подолгу сидел, глядя в стену пустым бессмысленным взглядом, и колебался, не зная, что мне делать — то ли учить уроки, то ли читать.
Родителям я так ничего и не сказал про Сергея — опасался, что если они узнают, что я пишу книгу, то просто заберут у меня компьютер. Отец мне однажды сказал прямым текстом:
— Я понимаю, что тебе интересно что-то там писать, но сейчас у тебя на первом месте должны быть твои оценки. Вот выучишься, станешь взрослым, окончишь университет, найдёшь работу, будешь зарабатывать много денег — и тогда, пожалуйста, пиши в своё удовольствие. А пока, будь добр, учись.
Я не собирался ждать столько лет, мне хотелось быть писателем здесь и сейчас. Мало ли, вдруг меня через год-два собьёт машина, или кирпич на голову упадёт, а я так ничего и не напишу стоящего. Но своё мнение я, конечно, оставил при себе.
Отец вообще пренебрежительно относился ко всякого рода небылицам. Когда я прочитал книгу Сергея, и она меня торкнула, то сделал попытку её порекомендовать папе. Но он сказал, что когда-то в молодости тоже читал подобную «низкосортную» литературу, но потом прозрел и понял, что страдал фигнёй. Мои потуги объяснить, что это не бульварное чтиво, и даже аргумент о пристрастии автора к группе «Кино» его не убедили. Отец активно пропагандировал чтение Достоевского. Они с мамой не любили фантастику и не понимали, зачем её читать.
Поэтому Сергей не был бы для отца таким безусловным авторитетом, как для меня. И, знай родители моё уязвимое место, при малейшей провинности легко бы могли отобрать компьютер, а вместе с ним и возможность писать. А заодно и телефон с планшетом — средство связи с Сергеем. А если б не знали — могли и не забрать.
Ведь если бы я не написал книгу вовремя, то, поскольку тиражи неуклонно падали, и серию, по словам Сергея, могли закрыть уже в следующем году, я бы просто-напросто потерял свой единственный шанс стать публикующимся писателем.
В общем, к концу учебного года я нахватал троек, ещё не подозревая, как мне это аукнется в будущем. А пока я, пребывая в счастливом неведении, принялся усиленно навёрстывать упущенное. Летние каникулы начались за неделю до конца мая. Теоретически этого было достаточно, чтобы прочитать три с половиной книги. По одной за два дня. Сергей рассказывал, что у него есть знакомая, которая читает по книге в день. На практике же оказалось, что до его знакомой мне далеко. Четвёртую книгу я кое-как одолел за две ночи под одеялом с телефона, но это стоило мне каких-то поистине немыслимых усилий. Книги у меня были и в бумажном, и в электронном формате (файлы любезно предоставил Сергей). Для разнообразия (психологически мне так было легче поглощать за короткое время большой объём информации) я чередовал эти два формата. Например, третий роман прочитал на бумаге. Ночи напролёт горел свет в моей комнате, я крутился на стуле, перекладывая ноги с дивана на стол и обратно, и глядел в книжку. Ночью родители ко мне очень редко вторгались. Учебный год только закончился, и они на время оставили меня в покое, я спал, когда хотел, дверь стояла на месте, запертая на защёлку. Единственным условием было ночью вести себя тихо и не будить их. При этом я мог спускаться на кухню, пить чай и так далее. Главное сильно не шуметь. А четвёртую книгу я, как уже говорилось выше, штудировал с телефона под одеялом, в кромешной темноте. На телефоне был очень мелкий шрифт (у мамы, которая пеклась о моём зрении, случился бы сердечный приступ, увидь она такие крошечные буквы, но мне в том возрасте уже не было принципиальной разницы, какого размера шрифт, маленького или большого, и в мелком я находил даже какое-то очарование. Хотя в печатном варианте кегль был покрупнее, я предпочитал чередовать мелкие и крупные буквы, так как однообразие быстрее приедалось). Глаза слипались, строки сливались, и я уже с трудом различал, где явь, а где сон. Это было в ночь с 1 на 2 июня. Дочитав, наконец, постскриптум (а я читал всё честно, не по диагонали, если где-то терял нить смысла, то возвращался к тому месту, откуда она начинала ускользать, и перечитывал ещё раз), я облегчённо выдохнул, удовлетворённый тем, что почти уложился в дедлайн. Было часов пять утра. Осталась одна крайняя книга (от Сергея я перенял привычку говорить крайняя, а не последняя). Я твёрдо решил, что прочитаю её завтра, то есть уже сегодня, 2 июня, за один день, влёт. Два дня опоздания — не так уж и много, правда? (Тем более что в ней шрифт был слегка побольше, чем в предыдущих книгах, и это создавало обманчивое впечатление, что книга короче, и читать её будет легче.) С такими мыслями я заснул и проспал часов двенадцать как убитый. Изначально я планировал утром поехать вместе с мамой на квартиру. Дело в том, что у нас в городе прямо напротив школы была квартира в новостройке, куда родители мне иногда разрешали приходить после уроков до того, как заберут. Собственно, для этой цели и выбрали такое расположение квартиры, так как жили мы в пригороде (школа располагалась, наоборот, в самом центре), для продлёнки я был уже слишком взрослым, а родители не хотели, чтобы я «с кем-то там шлялся по городу». Но так как рабочий день заканчивался позже, чем уроки в школе (мы учились в первую смену), мне где-то нужно было находиться, пока меня не заберут. После уроков я должен был прийти на квартиру, позвонить папе и доложить, что дошёл благополучно. Если хотел погулять, то должен был отчитаться, где и с какой целью. Забирал меня обычно папа — он ехал с работы раньше, так как был «сам себе работодатель». Часто я успевал побыть на квартире после уроков не дольше получаса, как он уже был тут как тут. Изредка меня забирала мама, и это было, как праздник. Мама, как правило, ехала домой поздно, не раньше шести точно, сначала на своей машине, потом с личным водителем, которого ей выделили. Так вот, летом я мог остаться на квартире в одиночестве на целый день. Тоже нехилый такой праздник! Для этого мне нужно было встать рано утром, в семь часов, до того, как мама уедет на работу. Она выходила из дома ровно в восемь, и если я опаздывал, ехала без меня. Папа ехал позже, но с ним я ехать не хотел. И вот, второго июня, понедельник, я проспал. Поехал только во вторник третьего числа. Встал пораньше (точнее, не ложился), попил чай с мамой (она сделала мне бутерброды с сыром и колбасой), потом позвонил водитель, он подъезжал всегда снаружи к воротам, мы вышли, сели и поехали в город. Без пробок добираться минут тридцать (в пробке можно было куковать и два часа). Водитель высадил меня возле новостройки, а маму повёз на работу (здание суда находилось рядом, буквально в двух минутах езды). И вот я поздоровался с консьержем, поднялся на лифте (квартира была на последнем, девятом этаже) и решил, что сейчас наконец-то примусь за чтение. Однако книга давалась тяжело. Дело в том, что та оригинальность, за которую я всегда ценил книги Сергея Поплавского, из неё словно бы куда-то выветрилась. Обычный стиль, обычные приключения. В одном эпизоде использовались даже обычные имена вроде Андрей, Максим, Михаил вместо крутых прозвищ. К тому же, я с самого начала заглянул в конец (у меня есть привычка пролистывать книгу перед тем, как читать) и узнал главный сюжетный твист. В общем, чтение шло медленно. Я отложил книгу, прошёлся по комнате, посмотрел в окно на школу, опустевшую с начала каникул, потом прилёг обратно на диван. Тут у меня возникло желание заняться самоудовлетворением. Сняв напряжение, я благополучно заснул и проспал почти до самого вечера. В итоге я за день не осилил даже трети книги. А между тем, время уже не просто поджимало, оно практически зажало меня в тисках. Я ведь собирался до конца июня написать книгу. А потому я плюнул и вечером, вернувшись домой (с ночёвкой в городской квартире мне ещё не разрешали оставаться. Да и компьютера там пока не было), написал Поплавскому, дескать, прочитал все книги, давайте синопсис. Сергей, очевидно, заподозрил что-то неладное, потому что ответил: «Сначала впечатления о прочитанном». Я честно написал, что был разочарован постепенным упрощением сюжета в продолжениях, но что мне понравилась использованная автором концепция параллельных миров. Напоследок я немного сблефовал и добавил, что сюжетный поворот в конце последней книги, как по мне, был немного предсказуем. Но, похоже, Сергей повёлся, судя по тому, что написал: «Вот теперь можно работать всерьёз…»
10
Я стал с нетерпением ждать, когда же он пришлёт мне синопсис. Однако заветного файла всё не было и не было. Я каждые десять минут проверял сообщения «ВКонтакте». Так продолжалось ещё где-то день. Наконец, я прямо спросил, отчего такая задержка. Сергей ответил: «Да вот, раздумываю, стоит ли связываться с человеком, который не может сегрегировать время между реальным миром и виртуальным…» Я испугался, почувствовав, что всё наше дальнейшее сотрудничество стоит под сомнением из-за какой-то ерунды. Но когда я почти отчаялся, Сергей, к моей радости, всё-таки прислал долгожданный файл.
Наконец-то!!!
Сюжет, предложенный Сергеем, в общих чертах оказался таким. Главный герой когда-то был крутым бойцом, но по каким-то неизвестным причинам ушёл на покой, занялся обычной мирной жизнью. Теперь он решил снова отправиться в путь, но мир вокруг уже не тот, что был раньше. Что-то происходит — и то, что раньше было привычным, местами исчезает, а вместо него появляется что-то неведомое. Основу повествования должен был составлять квест главного героя. Протагонист ищет ответ на некий вопрос. И в конце книги находит человека, который может дать ему ключ к разгадке. Вопрос задан: почему мир меняется, какая сила влияет на устоявшийся за много лет расклад? Но сам ответ прозвучит уже в следующей книге.
И всё. Клянусь, у Сергея было написано то же самое, только вместо одного короткого абзаца растянуто на две-три страницы. Честно говоря, я слегка озадачился. Я-то ожидал более подробных инструкций касательно того, куда пошёл герой, что сделал, каких второстепенных персонажей встретил на своём пути, в какие приключения попал и так далее, но ничего этого не получил, только общее направление. «Ну ладно, — подумал я. — Начну писать, а там, глядишь, и придумаю что-нибудь».
Но черновик упорно не желал продвигаться дальше вступительного эпизода, где герой покидает привычный мир и отправляется в путешествие. Я буквально выжимал из себя текст, подолгу перестраивал каждую фразу, и всё равно не получалось избавиться от бесконечно преследующих меня повторов. Слова вроде «был», «это», «он», «здесь» просачивались повсюду, несмотря на мои старания. Я всё ждал, что вот-вот придёт вдохновение, но оно, видимо, тоже ушло на летние каникулы.
Дело в том, что я ещё не так давно дописал фанфик, и всё, что у меня накопилось сказать за много лет по данной теме, выплеснул в него. Там появилось много новых локаций, монстров и всего остального, что было прохладно воспринято интернет-аудиторией в фанфике по игровой вселенной, но было бы уместным в новой книге, ведь Сергей прямо сказал, что монстров и элементы окружения можно вводить какие угодно. Но у меня даже мысли такой не возникло, вставить что-то из первого текста. Как это — тащить из одной книги в другую? А как же оригинальность?!
Через пару дней мы с папой стали ездить красить катер. Он сказал, что в начале каникул специально меня не трогал, чтобы дать время прийти в себя после окончания учебного года, но теперь, дескать, ему нужна моя помощь. Да, у папы был свой катер, он стоял в бухте Улисс в тридцати-сорока минутах езды на машине от нашего дома. Перед спуском на воду катер нужно было покрасить. Процесс это очень продолжительный. Сначала катер нужно зачистить дрелью со шлифовальным диском, потом нанести на поверхность слой эпоксидного грунта, дать сутки высохнуть, потом покрасить в первый раз, дать сутки высохнуть, потом покрасить во второй раз. На практике только первый этап — зачистка — занимал минимум два дня. Так как дрель была всего одна, моя «помощь» папе состояла в том, чтобы переносить за ним удлинитель. Красить он мне тоже не доверял, но это даже было хорошо. Меня до сих пор иногда накрывали «вьетнамские флешбеки» о том, как я красил крыльцо и заборчик на нашем загородном участке, и как папа заставлял счищать краску и перекрашивать, если в первый раз покрасил плохо. Поэтому сейчас я просто подавал папе баночки, пока он ходил вокруг катера и водил кисточкой. Без меня он бы делал всё то же самое, только немного медленнее. Но он настаивал, чтобы я ездил вместе с ним, а потому 90% времени мне приходилось просто стоять как истукан на жаре, ничего не делая. Все выходные я проводил с ним на стоянке для катеров. По будням он возвращался с работы очень рано, иногда часа в три дня. Порой я только успевал встать — а спал я допоздна — как отец уже тут как тут. Приехав, он кушал, говорил: «Готов к труду и обороне?», и опять забирал меня красить катер, иногда до позднего вечера. Домой я приходил обессиленный и измотанный после бесполезного стояния на жаре. (Примерно так же был организован учебный процесс в школе, где мы сидели и 90% времени ничего не делали, и так же я возвращался домой по вечерам, измотанный и отупелый от этого ничегонеделанья.) Что, естественно, не способствовало написанию книги. Я пытался как-то выкручиваться, например, придумывать сюжет, пока был с папой на стоянке, но текст не двигался с мёртвой точки. Всё, что я придумал — двух второстепенных персонажей. Одного по прозвищу Граф (потому что он изучал математику — «граф» это же не только титул, но ещё и математический термин), и другого, точнее, другую — женщину-воительницу по прозвищу Косатка. Такое же прозвище было у Сабины, девушки из школы, в которую я был влюблён.
После покраски катера следовало хорошенько отдраить палубу и каюту, а потом — спуск на воду, для чего папа специально вызывал подъёмный кран. Когда катер был спущен, мы стали ходить на нём на рыбалку. Вообще я не любил это дело. Хотя я был довольно агрессивным ребёнком, меня с детства тянуло к оружию, и лет в восемь я мог, например, давить муравьёв десятками или бросить кошку об стенку; но насаживать на крючок ещё живого червяка и смотреть, как он извивается, даже мне было неприятно. Может, не столько из-за жалости, сколько из-за того, что я всегда немного побаивался червей и гусениц, не знаю. Но тем не менее, я довольно рано понял, что рыбалка — точно не моё. Однако выбора мне не предоставлялось. Папа не спрашивал: «Хочешь ли ты поехать на рыбалку?» Он говорил: «Мы ЕДЕМ на рыбалку». Один раз я попробовал воспротивиться, на что отец с поразительной прямотой заявил:
— Ты, конечно, можешь не поехать. Но ты всё равно это время не проведёшь так, как тебе хочется. Я тебе найду какую-нибудь работу, и она займёт у тебя не только то время, которое ты провёл бы на рыбалке, а гораздо больше.
Надо ли говорить, что, так как мы жили в загородном доме, «работы» во дворе всегда находилось хоть отбавляй. Но море, конечно, было красивым. (Пожалуй, чуть ли не единственный плюс наших поездок на катере.)
К середине июня катер был спущен на воду, и я думал, что мои мучения наконец закончились, и я смогу всерьёз приняться за книгу. Но не тут-то было. Папа задумал сделать на заднем дворе водопад, на том месте, где сейчас стояла поленница. Поэтому он дал мне задание перевезти дрова оттуда. В теории всё выглядело просто — грузишь чурбаны в тачку, везёшь в другой конец двора, вываливаешь в специально отведённое место, едешь обратно за новой партией. Только дров было очень много.
— Даю тебе два дня на эту работу, — сказал папа.
На деле, конечно, работы там с лихвой хватило на две недели, из которых я каждый день усиленно трудился. У папы вообще была такая фишка — например, когда он говорил: «работы тут от силы на пару часов», это означало, что, скорее всего, я проторчу во дворе с утра до позднего вечера. Поленницу я разбирал с опаской, так как из-под неё в любой момент могла выползти змея. Я точно знал, что у нас во дворе водятся змеи, так как практически сразу за забором начинался настоящий лес. Участок, на котором лежали дрова, был окружён высокой густой травой.
Один раз я разыграл проходившего мимо деда, сказав ему, что слышал свистящее шипение, и видел, как между дров промелькнуло что-то чёрное. Он тут же всполошился.
— Так, Макарушка, отойди… — он взял копьё и стал медленно подкрадываться к поленнице. Я тихонько покатывался со смеху, наблюдая за всем этим. Деду шёл восьмой десяток, и у него уже начинался маразм.
— Тс-с-с!.. — сказал дед и резко приложил палец к губам, услышав какой-то свист, но оказалось, что это была всего лишь птица.
Внимательно обследовав поленницу со всех сторон и ничего не найдя, кроме трухи и паутины, он пришёл к выводу, что змея, наверное, уползла, и наказал мне быть внимательнее и, в случае чего, звать на помощь.
Когда я, наконец, перетаскал все дрова, оказалось, что это ещё никакой не конец. Папа решил соорудить металлический каркас для дров. Нужно было отпилить железные балки, предварительно их замерив, установить опоры в землю, приварить балки друг к другу и так далее. Потом ещё пару дней ушло на то, чтобы переложить дрова оттуда, куда я их привёз, в построенный для них каркас. Потом папа, временно забыв про водопад, вздумал построить себе верстак здесь же рядом с дровами. Моя роль во всём этом преимущественно заключалась в том, чтобы вовремя подавать инструменты. Ещё я делал измерения рулеткой, сам что-то пилил, но почти ничего такого, с чем бы отец не справился без меня. Разве что иногда нужно было помочь перетащить что-то очень уж тяжёлое или подержать какой-нибудь металлический брусок на весу, пока отец производил с ним манипуляции.
В общем, рекорд Хайнлайна мне побить так и не удалось.
В середине июля должна была поспеть смородина. А в августе уже и вишня поспеет, можно собирать. У нас практически весь участок был засажен смородиной и вишней. Часть росла на той половине огорода, которая условно принадлежала бабушке и дедушке, но кустов пятнадцать-двадцать было «наших». Чтобы обобрать один большой куст, мне в одиночку требовался минимум день. А ещё были черноплодка, крыжовник, и так далее. К счастью, на подмогу мне часто приезжала бабушка Люда, и с ней дело двигалось существенно быстрее, за день мы могли обобрать два-три куста. Правда, собирала в основном она, а я занимался большую часть времени тем, что мотал ей нервы. Пока она собирала, я незаметно перекладывал ягоду из её контейнера в свой. Конечно, если родители были на работе и не наблюдали за нами из окна или через видеокамеры (у нас почти по всему двору, исключая несколько «слепых зон», стояло видеонаблюдение, и на кухне висел телевизор, на экран которого выводилась картинка). Если же они были дома, тогда мне приходилось имитировать какую-то деятельность…
11
Помимо литературы, к числу моих увлечений принадлежал также и кинематограф. Правда, «фильмы» я начал снимать позже, чем писать «книги». Ещё когда я был маленьким, и мы с родителями путешествовали в Сеул, Китай, Гонконг, папа любил записывать на видеокамеру шуточные интервью со мной и мамой. Лет в одиннадцать-двенадцать у меня возникло желание создать свой фильм. Но так как родители участвовать в затее отказались, то я решил втянуть в это бабушку Люду. Как уже говорилось, она была моим лучшим другом, а также товарищем во всех детских играх.
Сначала мы снимали на телефон «Нокиа» — кнопочный, но не самый простой, а вполне навороченный для того времени и своей ценовой категории. На нём имелся даже простенький видеоредактор, который позволял обрезать клипы в нужных местах и соединять их друг с другом. Первый наш с бабушкой фильм был про итальянскую мафию. Сценарий писался мной в основном по мотивам игры «Mafia II». Все роли в фильме исполняли мы сами, поэтому в кадре никогда не появлялось больше двух персонажей сразу. Нашим единственным зрителем была мама.
Во время съёмок мы активно задействовали обширную коллекцию игрушечного оружия, которой я владел. Музыкальное сопровождение создавалось так. В комнате, где мы снимали, стоял телевизор с DVD-плеером. Когда вставляешь диск, в меню фильма звучит короткий зацикленный музыкальный фрагмент. Вот эти игравшие на фоне фрагменты с разных дисков, подбиравшиеся по настроению к каждому эпизоду, и составляли саундтрек нашей картины.
Потом папа подарил мне видеокамеру, которую купил в одной из семейных поездок в Гонконг. Но по привычке отец продолжал пользоваться старой, а новая лежала как запасная, без дела, поэтому и была отдана мне. Следующий фильм мы с бабулей снимали уже на приличную любительскую камеру. Сам фильм был по мотивам вселенной «S.T.A.L.K.E.R.» и назывался «Зов удачи». По сюжету, матёрый сталкер по прозвищу Лиса соглашается проводить к центру Зоны, к Исполнителю желаний, простого парня Артёма, который хочет спасти смертельно больную девушку. Монтировал я теперь на компьютере, в специальной программе, где можно было нормально наложить саундтрек и сделать полноценные титры. В титрах я в каждой роли указывал себя или бабушку, но под разными творческими псевдонимами.
Вскоре я решил, что нужно расширять нашу зрительскую аудиторию и завёл ютуб-канал. Одним из основных проектов на нём стало кулинарное шоу «Похождения храбрых кулинаров». Название отсылало зрителя к «Вредным советам» Григория Остера, в которых были такие строчки: «Если ты остался дома / Без родителей один, / Предложить тебе могу я / Интересную игру. / Под названьем «смелый повар» / Или «храбрый кулинар». / Суть игры в приготовленьи / Всевозможных вкусных блюд…» Суть проекта заключалась в том, что я снимал на камеру то, как бабушка готовила, и сопровождал это остроумными, по моему мнению, комментариями.
Правда, меня немного расстроило, что вместо ожидаемых пяти тысяч первые выпуски набрали всего по несколько десятков просмотров. Тогда я скинул ссылку на канал своим знакомым из школы. Просмотры резко выросли. Особенный резонанс вызвало небольшое видео, где раскрывалась тема паркура с участием бабушки. Паркуром тогда увлекались несколько ребят из моего класса, которые казались мне «крутыми», и поэтому я старался на них равняться. Правда, слово «равняться» я понимал по-своему.
Когда я начал общаться с Сергеем, то на некоторое время забыл про съёмки и про то, что хотел завоевать «Оскар». Но летом две тысячи четырнадцатого года, когда текст забуксовал и вдохновения не было, я, в перерывах между тасканием дров и поездками на рыбалку с отцом, решил поностальгировать и стал пересматривать первые серии «Улиц разбитых фонарей». «Улицы разбитых фонарей» я смотрел в детстве по телевизору. Помню, я оставался один дома, забирался с головой под плед, оставляя маленькую щёлочку для глаз, потому что мне было страшно. Боялся, но всё равно смотрел. На самом деле, первый сезон был по большей части неплохой, это позже проект скатился в обычное ментовское сериальное мыло.
И вот я пересматривал на ютубе первые серии, и мне пришла идея для нового киношедевра. Это будет детективный сериал. Большинство ролей по-прежнему будем играть мы с бабушкой, но теперь всё серьёзно. Первоначальная задумка состояла в том, что за счёт грима, костюмов и актёрской игры ни один персонаж не будет похож на других, и никто и не догадается, что в фильме всего два актёра. На практике, правда, это свелось к тому, что персонажи различались только по одежде, но тогда, на стадии замысла, всё выглядело безукоризненно. Кроме работы над образами, предстояла существенная работа над декорациями — теперь каждая сцена будет сниматься в разных декорациях, а не в одной и той же комнате.
Сюжет я придумал такой. Бабушка и её племянник Женя, которого недавно уволили из органов, решают открыть своё частное детективное агентство «Карат» (от фамилии Каратаевы). Однако внезапно в гости к бабушке приезжает её внук Джерри. В первых сериях он просто помогает бабушке и Жене в расследованиях, но потом и сам начинает работать в агентстве. Одна серия — одно расследование.
У моей настоящей бабушки действительно был племянник по имени Женя, и он вправду когда-то работал в милиции. Изначально на роль Жени в фильме планировалось пригласить его. Но Женя в какой-то момент почему-то перестал брать трубку, когда я ему звонил, и не общался со мной. Поэтому мне пришлось играть в сериале сразу две главных роли. Когда я изображал Женю, то старался вести себя более брутально и говорить басом, как, по моему мнению, должен был говорить суровый пятидесятилетний мужик.
Надо ли говорить, что бабушка от всего этого была не в восторге. Но выбора у неё оставалось примерно столько же, сколько у меня в случае поездки на рыбалку с папой. На все бабушкины протесты типа:
— Я не буду сниматься!..
Следовал гениальный в своей простоте ответ:
— Нет, ты будешь.
При этом я всячески убеждал её (да и сам в это верил!), что снималась она исключительно добровольно. Потому что для меня являлось аксиомой, что все люди от природы имеют тягу к творчеству. Разве может быть так, что человек родился и не хочет ничего придумывать, писать, снимать, рисовать, петь, лепить из пластилина, программировать, и так далее? Нет, такого просто не бывает. А если человек ничего из этого не хочет — значит, он стал обывателем и увяз в повседневной рутине. А потому нужно помочь ему вспомнить, кто он есть на самом деле. Вспомнить, что он создан для того, чтобы творить. Позволить ему прикоснуться к прекрасному. Примерно такой философией я руководствовался, и потому всячески старался вовлечь бабушку в творческую активность, будучи уверенным, что её это духовно развивает. И, рано или поздно, когда она станет истинно одухотворённой личностью, то будет благодарна мне за то, что я тянул её наверх и не давал утонуть в болоте рутины.
Вообще, пожалуй, самый эффективный способ заставить человека что-либо сделать — убедить его, что он делает это сугубо добровольно. Не насаживать в открытую, а как бы подвести его к «единственно правильному» выбору. Например, если бы людей под дулами автоматов сгоняли голосовать за Путина, они бы довольно скоро подняли восстание. А вот если внушить им, что Россия находится в окружении врагов, а других достойных кандидатов на пост президента нет, то люди сами пойдут и проголосуют как миленькие. Главное, чтобы они были уверены, что самостоятельно, своей логикой пришли к такому решению. Чем больше эта уверенность, тем эффективнее способ.
Короче, забив на книгу, я засел за сценарий первого сезона «Каратаевых». При этом не услышав важный совет, данный мне накануне Сергеем Поплавским: «Не распыляться». Книга с её перестрелками, мутантами и невероятными приключениями меня в то лето волновала очень мало. Все мои мысли занимали съёмки, декорации, реквизит, монтаж, хронометраж, ракурсы, дубли…
12
Крайний срок, до которого я должен был отправить текст черновика Сергею, плавно сдвинулся с середины июля на конец августа. Но, естественно, к концу лета никакой текст готов не был. Когда бы я успел его написать, если всё время проводил или на съёмках, или на побегушках у отца во дворе? А вдохновение отчего-то так и не приходило.
Однажды я пожаловался Сергею, что, мол, нет вдохновения.
«Вдохновения не существует, — ответил Сергей. — Есть КАНАЛ. Я верю, что всё, что человек способен вообразить, где-то, как-то, пусть и не в нашем мире, но существует. Если что-то невозможно представить, значит, этого и нет. И когда писатель пишет, он как бы открывает некий канал, по которому в его мозг транслируется информация из иной реальности. Он эту информацию конвертирует в буквы и знаки».
То есть, по мнению Сергея, писатели сами не придумывали свои миры, они просто описывали то, что уже в действительности существовало, пусть и не в нашем мире, то, что они сумели уловить, воспринять через особый канал, подсмотреть сквозь замочную скважину.
Эта мысль показалась мне достаточно незаурядной. Во всяком случае, раньше я ни от кого ничего похожего не слышал. Когда я садился писать, то всегда ждал вдохновения. И если оно не приходило, очень расстраивался, волнуясь, а вдруг оно никогда больше не появится, и я не смогу писать? И потом, когда «вдохновение» возвращалось, я радостно бросался к листу бумаги или к компьютеру, боясь упустить ниспосланную благодать.
О том, что это не «вдохновение», а «канал», которым можно управлять, а со временем даже научиться открывать и закрывать по своей воле, я и помыслить не мог. Сергей помог взглянуть на данный вопрос под другим углом. Но несмотря на это, мне всё ещё чего-то не хватало, чтобы начать полноценно работать.
И тогда я решил внести одно изменение в сюжет. Перенести действие в далёкое будущее. В предыдущих книгах цикла действие происходило в относительно недалёком будущем, две тысячи двадцать шестом году. Я же перенёс сюжет и персонажей в две тысячи восемьдесят шестой. Стержень сюжета остался прежним: воин после долгого перерыва снова отправляется в путь. Но декорации поменялись кардинально.
И тут лето незаметно подошло к концу. И когда Сергей, наконец, задал давно назревший вопрос: «А где текст?!», я невозмутимо сообщил ему, что на данный момент уже готов пролог объёмом 5 тысяч знаков с пробелами. Но пусть он не переживает, потому что весь остальной сюжет книги детально продуман, и его осталось только написать (это было ложью).
«Понятно, — сказал Сергей. — У меня таких до мелочей продуманных сюжетов вагон и маленькая тележка. Ладно, похоже, пора закругляться. Я предупреждал, если до конца августа текста не будет, пеняйте на себя… А жаль, у вас действительно был шанс». Но я стал слёзно умолять Сергея дать мне последний шанс и отсрочить дедлайн ещё хотя бы на месяц, до конца сентября. «Середина октября, — постановил Сергей. — Либо в середине октября будет готовый текст, либо его вообще уже не будет». Я выдохнул облегчённо.
Впрочем, расслабляться было особо некогда. До середины октября оставалось 45 дней, и чтобы за это время написать текст объёмом 450 тысяч знаков с пробелами (Сергей сжалился надо мной и снизил объём с пятисот до четыреста пятидесяти), нужно было писать по десять тысяч в день. Тогда мне казалось, что это очень много. Но не нереально. Хорошо, что времени хотя бы не до конца сентября, тогда бы я точно не успел. А так могу успеть, но с очень маленькой вероятностью.
Честно говоря, я не знал, как Сергей отнесётся к моему решению перенести события книги на полвека вперёд в будущее. Формально в синопсисе, который он мне присылал, не было указано точное время действия, и год, гипотетически, мог стоять какой угодно. Но всё-таки это одно изменение практически до неузнаваемости меняло сеттинг, в рамках которого развивался сюжет. В итоге я решил пойти на риск, потому что благодаря привнесению нового элемента текст наконец-то ожил для меня, заиграл новыми красками.
И канал действительно открылся!.. Дело сдвинулось с мёртвой точки. Штиль закончился, и паруса разума наполнились попутным ветром энтузиазма. Конечно, не всегда канал открывался сам, с первой минуты. Но теперь, садясь за компьютер, я не просто пассивно ждал, когда придёт «вдохновение», а представлял, как «открываю» мысленный «канал» в иное измерение. И, как ни странно, это реально работало!
Теперь, когда я писал, то воспринимал процесс работы не так, как будто придумываю что-то искусственно, создаю в пустоте, а так, словно просто описываю события, которые действительно происходят в какой-то другой вселенной, и которые я могу видеть у себя в голове, как кино, воспринимать благодаря каналу, соединяющему мой разум с некими небесными сферами. В общем, Сергей мне очень помог.
Легко представить, но трудней вообразить… Смотреть и видеть — тоже разные слова…
Однако появилась новая проблема. Распорядок дня. Тройки за предыдущий год мне аукнулись, и родители решили, что причиной неуспеваемости был сбитый режим. Поэтому теперь отец требовал от меня, чтобы я лежал в постели в десять часов вечера и ни минутой позже. Я, конечно, слегка прифигел от таких требований. Даже для детей младше моего возраста десять часов было, извините за каламбур, ещё совсем детское время, а я на тот момент, на минуточку, перешёл в девятый класс.
Поэтому, когда в конце августа отец подошёл ко мне с серьёзным разговором, что с 1 сентября я должен буду ложиться в десять, я чётко и наотрез заявил ему, что уже взрослый человек, девятиклассник, а потому буду ложиться, во сколько посчитаю нужным. Спорить с отцом не хотелось, но я понимал, что если сейчас не отстоять свою позицию, то потом буду весь год об этом жалеть. Сколько себя помню, я всегда был махровой и стопроцентной совой, «nocturnal creature» по-английски. Отца отказ ожидаемо не устроил.
— Если ты меня уважаешь, ты будешь ложиться спать в десять, — сказал он.
Я робко ответил, что уважаю его, но ложиться буду тогда, когда захочу. И что мой распорядок дня — моё личное дело, которое к уважению к отцу не имеет никакого отношения. Отец сказал, что пока я живу в этом доме за их с мамой счёт, то обязан прислушиваться к их мнению, а когда вырасту и буду жить отдельно — смогу делать так, как сам пожелаю. Он «обрабатывал» меня несколько дней, уговаривал, попрекал, в открытую угрожал, изматывал бесконечными разговорами. Я долго сопротивлялся, но в конце концов был вынужден уступить.
И теперь отец каждый день в десять часов вечера поднимался и проверял, лежу ли я в постели. Если свет в комнате оказывался не выключен, поднимался скандал. Опоздать хотя бы на десять-пятнадцать минут было себе дороже. Убедившись, что я лёг спать, он возвращался на первый этаж в гостиную, смотрел телевизор и пил пиво, бывало, до двенадцати ночи, а бывало, что и до двух часов.
Несмотря на то, что времени на творчество у меня после школы оставалось не особенно много, первые недели три я всё же умудрялся выдерживать темп десять тысяч знаков в день. Не обязательно ровно десять, иногда это могли быть восемь, а иногда, допустим, двенадцать тысяч. Потом в наших разговорах с Сергеем финальный срок как-то сам по себе незаметно сместился с середины на конец октября. И тогда я расслабился. До конца октября времени было ещё много. Успею, к гадалке не ходи!..
13
Разумеется, когда в десять часов я ложился в кровать, то засыпал не мгновенно. По большому счёту, к этому моменту мой мозг только успевал разогнаться. До без пятнадцати десять я обычно печатал, и когда подходило время ложиться, и от меня требовалось заснуть, фантазия лишь сильнее разыгрывалась. Я бы всё отдал, чтобы сесть за компьютер и продолжить писать, но увы. Дверь моей комнаты выходила на лестничную клетку, а лестница вела сразу в гостиную на первом этаже, где на диване перед телевизором сидел отец. Я слышал, как он встаёт или садится на диван, меняет позу, хлебает пиво из кружки, пукает, и догадывался, что он тоже прекрасно слышит каждый шорох одеяла в моей комнате.
Но так как сразу я не засыпал, то вполне мог сидеть в телефоне, листая ленту «ВКонтакте», и даже слушать музыку в наушниках. Ещё я думал о Сабине, которую представлял в ярких эротических фантазиях. Вечером перед сном я мечтал о ней, думал, что завтра в школе подойду и заговорю, а утром, проснувшись, стыдился своих вчерашних мыслей и понимал, что ни за что в жизни сегодня не решусь подойти. Днём моё восприятие мира странным образом менялось. Если ночью в голове роилась куча мыслей, то днём разум как будто заволакивало туманом, и я с трудом мог связать два слова. Уверен, что, если бы мы с Сабиной учились в специальной школе для сов, которая работала в ночную смену, я бы непременно набрался храбрости и подружился с ней.
Теоретически, я мог бы писать книгу в заметках на телефоне. Но этот способ работы как-то не прижился. Один раз большой кусок текста, набранный в заметке, необъяснимым образом исчез, сам стёрся. И с тех пор я не рисковал писать книгу на телефоне, так как боялся потерять написанное. На компьютере я всё сохранял и дублировал файлы на запасную электронную почту. Про запасную почту меня тоже надоумил Сергей. У него вообще было несколько виртуальных «почтовых ящиков», специально созданных с целью копировать туда рабочие файлы.
«А что, если взломают? — спросил я. — И ещё неопубликованная книга утечёт в сеть…» «А кто знает, что у меня есть эти адреса? — резонно ответил Сергей. — Разве что вы теперь :-) Но даже если взломают, ничего страшного не произойдёт. В сыром тексте никто, кроме меня, не разберётся. Да и вряд ли кто-то захочет разобраться… Сейчас другие времена. Клиповое мышление правит бал. Нынешнему поколению сразу подавай всё готовенькое, и желательно на халяву…»
Итак, из-за моих ночных бдений поднимался я по утрам с большим трудом. Если бы ещё было, ради чего вставать, я, скорее всего, охотнее бы просыпался. Но ехать в школу, которую я всей душой ненавидел — не самая лучшая мотивация для подъёма. Будила меня мама. Разбудив меня в первый раз, она минут через десять выглядывала с первого этажа и спрашивала, встал ли я. Я отвечал, что встал, даже если ещё лежал в постели. Нередко бывало так, что за пятнадцать минут до выезда мать, не дождавшись сына к завтраку, поднималась наверх и обнаруживала меня досматривающим десятый сон. Это, конечно, приводило к оглушительному скандалу. Мать очень нервничала, если я не вставал. Дело в том, что, так как мы жили за городом, то, чтобы успеть вовремя мне в школу к восьми часам, а маме на работу, нам нужно было выезжать из дома в семь, максимум в семь десять, в зависимости от времени года. Продолжительность дороги от дома до школы могла сильно различаться в зависимости от того, во сколько мы выехали. Если выезжали вовремя, то добирались минут за тридцать. Стоило выехать минут на пятнадцать позже, и можно было намертво застрять в пробке, и приехать в пункт назначения только часам к девяти-десяти утра.
Чаще всего я подскакивал в последний момент, пулей мчался чистить зубы, кидал тетрадки и учебники в портфель (не собранный с вечера), одевался и, зачастую даже не позавтракав, выходил на улицу с опозданием на пять-десять минут. Путь к машине обычно сопровождался перепалкой с мамой и взаимными обвинениями. Один раз, когда мы уже сели в машину, мама, в ответ на очередной мой выпад, который, в свою очередь, был ответом на её очередной выпад, сказала: «Всё, я никуда не поеду», и пошла домой. Когда мы зашли на кухню, она взяла ремень, сказала встать лицом к стенке и спустить штаны. Я мог ей не подчиняться, но мне было всё равно, и я хотел продемонстрировать, что мне всё равно, а потому сделал, как она сказала. Она ударила пару раз, но так как она была слабой, это не причинило мне особого физического дискомфорта, и матери ничего не осталось, кроме как обессиленно разрыдаться.
Тут на кухню как раз зашёл папа. Он только проснулся, так как ему не обязательно было приезжать к восьми часам на работу, как маме, он работал сам на себя и имел гибкий рабочий график. Увидев всю эту картину, он выхватил у матери ремень и стал избивать им меня, да с таким ожесточением, что я упал на пол и стал закрываться руками, но он не останавливался и не останавливался. Бил он куда придётся, не обязательно по жопе. Я, естественно, крепкой нецензурной бранью стал выкрикивать всё, что о нём думаю. Чем сильнее я матерился, тем сильнее он бил.
Наконец, я отполз в угол кухни, весь в соплях и крови. В школу я в этот и на следующий день не пошёл, чтобы никто не видел следов побоев. Даже рубашка была в крови. В школу меня с тех пор стал отвозить папа.
Сам он меня не будил, но я должен был вставать по будильнику. Если я не появлялся на кухне на первом этаже к чётко означенному времени, отец врывался ко мне в комнату, и поднимался такой оглушительный ор, как будто я сотворил нечто поистине ужасное, например, ударил девочку. Если я спускался без опоздания, но забывал причесаться или заправить рубашку в брюки, он вопрошал: «Почему ходишь, как чухан?!» Отцу приходилось вставать в такое раннее время специально, чтобы отвезти меня в школу, ему на работу ни свет ни заря было не надо.
Теперь нужно сказать пару слов о том, что ждало в школе. Как я уже говорил, моей любимой учительницей была наша классная руководительница Елена Викторовна, которая вела у нас русский язык и литературу.
Так как школьная программа по литературе в основном зациклена на русской классике девятнадцатого века и старательно делает вид, что другой литературы вроде как и не существует вообще, то практически каждый год мы заново изучали Пушкина, только разные произведения. Представьте себе, в седьмом классе мы начинаем проходить Пушкина, и Елена Викторовна целый урок рассказывает его биографию. «Пушкин, ребята, это солнце русской поэзии, да и вообще литературы, — тягучим, как бы слегка вальяжным голосом говорит она. — Нам с вами никогда с ним не сравниться». Дальше она рассказывает про то, как декабристы, когда обсуждали планы свержения царя, оставляли Пушкина подождать в коридоре, потому что боялись за него и понимали ценность его таланта для великой русской литературы, а Пушкин, короче, на них обижался. И так целый урок. В следующем году, в восьмом классе, мы опять проходим Пушкина. И опять Елена Викторовна рассказывает его биографию. Всё то же самое: солнце русской поэзии, декабристы. И в девятом классе тоже. И в десятом. В итоге школа меня так заколебала с этим Пушкиным, что от одного упоминания его фамилии тянуло блевать. Аналогично было с Лермонтовым, Гоголем, Толстым и другими авторами «великой русской литературы».
Какую-нибудь «Грозу» Островского, «Бедную Лизу» Карамзина или «Медного всадника» Александра нашего Сергеевича мы могли мусолить по несколько уроков, даже больше, чем выделялось по программе, без конца выискивая глубокие смыслы, которых там отродясь не имелось. При этом на действительно интересные произведения из зарубежной литературы, которой и так в школе было очень мало, в конце года просто не оставалось времени.
Елена Викторовна могла, допустим, с пылом рассказывать нам о Чацком или о Базарове. При этом любые мои попытки выразить несогласие с тем, что она говорила, по какому-либо вопросу, немедленно пресекались. Для неё существовала единственная верная точка зрения — та, которая изложена в методических пособиях по литературе. Истина в последней инстанции. Если я пытался с ней подискутировать, она кричала на меня и обвиняла в том, что я срываю ей урок. Если же я и тогда не останавливался, Елена Викторовна просто выгоняла меня из класса, и я был вынужден удалиться под всеобщее неодобрение. А дома ждал скандал из-за того, что я «ушёл с урока» и «довёл до слёз учительницу». Уж что-что, а жаловаться родителям она умела. Все проблемы у неё решались не разговором по душам с учеником, а звонком родителям. Это дополнительно подливало масла в огонь в мои и так, мягко говоря, непростые отношения с «предками».
Отец считал, что я неправильно делаю, что вступаю в спор с классной руководительницей, надо быть умнее. Он рассказывал, что когда учился в бурсе, то в неформальных разговорах со сверстниками честно высказывал, что думает о советской системе. Но когда выходил отвечать к доске, или если кто-то из ребят доносил преподавателям, и отца вызывали «на ковёр», то он говорил всё строго по учебнику марксизма-ленинизма и не перечил. Учителя скрежетали зубами, но, хотя знали о его настоящей позиции, ничего не могли поделать. Ведь учился отец блестяще, сплошь на хорошие отметки.
Класс тоже в основном был на стороне учительницы, потому что она могла хитро втираться в доверие к ученикам своим подчёркнуто панибратским поведением, иногда даже не чуралась использования сленговых молодёжных словечек (смысла которых, скорее всего, не понимала). Вдобавок Елена Викторовна неплохо умела манипулировать самооценкой ребят. Если ученик всё делал «правильно», как ей нравилось, она обращалась к нему на «ты» и по имени, как к своему любимчику, но стоило что-то сказать не так, и обращение становилось подчёркнуто холодным, на «вы» и по фамилии. И ученик сразу становился врагом номер один.
Нередко происходили ситуации наподобие такой. Допустим, я хорошо написал какое-то сочинение. И Елена Викторовна говорила: «Я всегда знала, что Костюк — самый умный в классе». Остальные ребята предсказуемо испытывали зависть, а я готов был провалиться под землю из-за чувства вины перед ними. Потом, стоило мне сделать что-нибудь не так, и «самым умным в классе» становился кто-то другой. Соответственно, теперь я должен был испытывать зависть, а тот другой — чувство вины. Надо ли говорить, что на отношениях в коллективе это сказывалось не самым благоприятным образом. В ходу было стукачество.
У Елены Викторовны на подпевках работали два мальчика. И если я с чем-то не соглашался и пытался выразить протест, эти мальчики по малейшему взмаху её руки встревали и начинали затыкать мне рот фразочками типа: «Макар, успокойся», «Хватит спорить», произносимыми с такой интонацией, как будто я был не вполне психически здоровым. Нужно ли упоминать, что на какую-либо поддержку со стороны класса рассчитывать не приходилось. Эти два мальчика всегда сидели на первой парте, и когда нужно было устроить субботник, подготовить классный час или прочитать стишок на конкурсе чтецов, они первыми проявляли инициативу. При этом, выходя за дверь класса, они могли тут же высмеивать, костерить и склонять на все лады Елену Викторовну. Шутки, которые ходили о ней в коллективе, я повторять здесь не буду.
Елена Викторовна часто любила распространяться о том, как она поощряет инициативность и активную жизненную позицию у учеников. На самом же деле, у нас в классе поощрялась только, как я её называю, контролируемая инициатива. Управляемая инициатива — это когда ты, например, выучил стишок и прочитал его «с выражением» на конкурсе. Прочитал — молодец, возьми с полки пирожок. Стихи собственного сочинения на конкурсе читать было нельзя, только чужие. Самому писать стихи — это уже неконтролируемая инициатива. Спорить с учителем, даже вежливо — тоже неконтролируемая инициатива. Такой вид инициативы, в отличие от первого, жёстко подавлялся.
Я часто обращал внимание на то, как Елена Викторовна, рассуждая о «высоких материях», о Тургеневе, между делом подспудно «проталкивала» ученикам примитивную, мещанскую, обывательскую мораль. Например, что девочки должны быть «немного глупыми», и что если они будут «слишком умными», то им сложно будет найти себе жениха, потому что мальчики не любят таких. Так как спорить с Еленой Викторовной было чревато очередной ссорой с родителями дома, я вынужден был сидеть и молча выслушивать подобный словесный понос. Но если я хотя бы понимал, что это понос, то остальные ребята не замечали подвоха, а наоборот, хавали и просили добавки. Ведь так удобно, когда тебе на всё дают простые понятные ответы. Если ты девочка — будь глупой. Если ты мальчик, вызубри стишок — и тогда тебя погладят по головке. Чацкий хороший, потому что он хороший, а Фамусов плохой, потому что он плохой. В наше время тоже есть свои Чацкие и Фамусовы, и поэтому произведение Грибоедова никогда не утратит своей актуальности. Но это ни в коем случае не распространяется на наш класс. Чацкие и Фамусовы есть, но какие-то абстрактные, в другом месте, а не среди нас.
Один раз я был свидетелем того, как Елена Викторовна довела до слёз девочку из нашего класса, Юлю, потому что у неё не были заплетены волосы. Ходить с распущенными волосами девочкам запрещалось, нужно было надевать хотя бы резинку, якобы из-за вшей, которые ходили по школе. На самом деле, я думаю, что причина, по которой Елена Викторовна докапывалась к девочкам из-за таких мелочей — банальная женская зависть.
Елене Викторовне было лет пятьдесят, при этом она всячески молодилась, любила косметику, украшения и ярко-красную губную помаду (остальным девочкам разрешалась только помада бледных тонов). Она была высокого роста, любила носить вечерние платья и туфли на высоком каблуке. Платье плотно обтягивало огромный заплывший живот.
В общем, теперь должно быть понятно, почему я так «любил» ходить в школу. Как я уже говорил, после уроков меня забирал папа. При встрече, перед тем как сесть в машину, он обязательно пожимал мне руку. Сразу же после рукопожатия отец спрашивал, как дела. На самом деле, этот вопрос не подразумевал в действительности «как дела», а служил своеобразной кодовой фразой, после произнесения которой я должен был сообщить ему обо всех плохих оценках, двойках и тройках, полученных за день. О хороших оценках, четвёрках и пятёрках, разрешалось не сообщать, а о плохих обязательно. Причём если я сообщил о тройке, допустим, не сразу, а вечером или на следующий день, отец считал, что я его обманул. Ведь это значило, что на вопрос «как дела» я ответил: «Всё нормально». А если я получил тройку, то в таком случае, по мнению отца, дела у меня не могли идти нормально. За «обман» ждала суровая кара ремнём.
Если меня, не дай бог, угораздило получить тройку за какую-нибудь самостоятельную работу по математике, то всю дорогу до дома речь шла только об этом. Отец допытывался, за что конкретно получена такая оценка, в каком именно примере я допустил ошибку, и какие выводы сделаю на будущее. Если на следующий день я опять приносил тройку, то чувствовал себя так, как будто обманул его. И всё повторялось заново. «Разбор полётов» не всегда ограничивался лишь дорогой до дома, иногда, заехав во двор, отец ещё часа полтора мог разглагольствовать в припаркованной машине. Девяносто девять процентов времени говорил он, а я должен был молчать в тряпочку и лишь изредка отвечать на вопросы, на которые не знал, что ответить. Уйма энергии, которую я мог направить на учёбу и домашнее задание, не говоря уже о книге, растрачивалась на эти бесполезные изнурительные разговоры.
Мой стандартный день выглядел примерно так. В шесть часов подъём, ехать в школу. В школе посидел-подеградировал (к процессу получения знаний происходившее там не имело никакого реального отношения). Прибавим сюда регулярные «нравоучительные беседы» с папой на два-три часа, после которых я чувствовал себя абсолютно разбитым. Приехал домой, поужинал, сделал уроки. Глядишь — а уже и спать пора. Осознав, что так происходит, я очень разозлился, но разорвать этот замкнутый круг не мог.
До отбоя обычно оставался примерно час-полтора, которые можно было потратить либо на просмотр телевизора, либо на написание книги, как в моём случае. Телевизор я не смотрел примерно с осени прошлого, две тысячи тринадцатого года. Потому что разумно прикинул, что на час просмотра приходится минут 15 рекламы, считай, впустую выкинутого времени. Все действительно интересные сериалы и фильмы давно можно было посмотреть в интернете и без рекламы. Так зачем нужен телевизор?.. К тому же, 99% сериалов, которые крутили по «СТС» и «ТНТ», сами оказались, как я теперь понял, бессмысленной тратой времени сродни просмотру рекламы. Раньше же у нас с родителями по вечерам была традиция смотреть вместе сериалы. Теперь они смотрели «Кухню», «Ворониных», «Интернов» одни, пока я наверху в своей комнате писал роман.
А ещё они смотрели новости. Как-то я убирал у морской свинки, клетка которой как раз стояла в гостиной, и в этот момент по телевизору шли новости. Я невольно услышал несколько фрагментов, и у меня уши в трубочку свернулись. То, что там говорили об Украине, было страшно слушать. Украинцы представали не иначе как прямыми наследниками фашистов, а Украина филиалом ада на Земле. Кажется, телеведущие совсем забыли про такое понятие, как объективность, о том, что вообще-то они не должны высказывать оценочные суждения, а должны просто нейтрально освещать новости, предоставляя зрителю самому решать, как к ним относиться и делать выводы.
А о понятии журналистская этика они, похоже, вообще никогда и не слышали.
Ведущие говорили с такой убеждённостью, что, послушав их, я испугался, а не являюсь ли сам фашистом потому, что не поддерживаю всеобщего азарта по поводу завоевания Крыма. Может быть, со мной что-то не так, раз я не разделяю «официальную» точку зрения?
Не всегда мы с папой после школы сразу отправлялись домой, иногда сначала ехали на катер. Ведь в сентябре в Приморье стояла ещё тёплая, почти августовская погода. С катера мы возвращались уже совсем поздним вечером, и возможности для творчества в такие дни у меня не оставалось. Что характерно, во время этих прогулок на катере мы с отцом почти не разговаривали. Либо он что-то рассказывал, а я молчал. Либо все разговоры, опять же, сводились к учёбе.
Учитывая такой дефицит времени, и то, что часто от меня за полтора-два часа требовалось выдать десять тысяч знаков, текст получался очень сырым. Мне приходила в голову какая-то мысль, но не хватало времени, чтобы подумать, как лучше её выразить, сформулировать, подыскать точные слова. Грубо говоря, я писал, как бог на душу положит…
14
У меня была собака по прозвищу Чара, породы кавказская овчарка. До Чары у нас жил ещё сторожевой пёс Джек, той же породы. Все мы его очень любили. Джек был фактически четвёртым членом семьи.
Изначально Чару взяли для того, чтобы у них с Джеком родились щенки, и Джек оставил после себя потомство. Однако, когда Чара подросла, Джек стал уже слишком старым, и щенков у них так и не появилось. Летом 2013 года, если быть точным, 1 июля, за два дня до моего отъезда в лагерь, Джек умер.
Мы с папой похоронили его недалеко от нашего участка, в лесу, который начинался практически в паре шагов от забора. Запомнилось, что, когда несли Джека, на ощупь он оказался непривычно твёрдым, как какая-нибудь мраморная статуя. Раньше, по детской наивности, мне казалось, что мёртвые тела, хотя и становятся холодными, в течение некоторого времени сохраняют остатки упругости.
Очень разительный контраст — прежде, когда я трогал Джека, он был тёплым и мягким. А тут передо мной лежало что-то, что выглядело, как Джек, но на ощупь было не то, что неживое, а вообще неодушевлённое. Мой мозг знал, что это — Джек, но где-то внутри, в сердце, я чувствовал, что это не он, потому что Джек не мог быть неодушевлённым предметом, ведь Джек — это и есть его душа.
Ещё мне запомнилась туча комаров, которая облепила нас с папой, когда мы копали яму. Собственно, по данной причине отец рыл яму в основном сам, я в похоронах практически не участвовал и быстро ретировался домой. Многие думают, что жить за городом на природе — до фига романтично. Вот бы их заставить копать яму в лесу на тридцатиградусной жаре в компании тысяч кровососущих тварей.
В общем, Чара осталась у нас одна. Джек был довольно крупным по комплекции и ростом доходил мне до пояса (а я не был таким уж карликом), по окрасу — сначала жёлтым с примесью чёрного, но с возрастом становился темнее, пока к старости не стал почти полностью бурым. Чара же была нетипичной кавказской овчаркой: размерами поменьше, чем Джек, вся угольно-чёрная, только на животе внизу снежно-белые островки. Если у Джека уши были длинные, лохматые, и он любил, когда ему чесали под ухом, то у Чары уши купировали ещё в детстве, до того, как её взяли мы, и на их месте торчали два маленьких заострённых треугольничка.
По бокам из пасти у Чары обычно свисала вермишель слюней. При первом же контакте эти слюни оказывались на одежде контактирующего. Поэтому, когда мы с мамой, например, приезжали со школы, я преодолевал расстояние от машины до крыльца резкой перебежкой, чтобы Чара (которая сидела на цепи во дворе) не успела догнать и облобызать меня в школьной форме. Для прогулок с Чарой я имел специальную одежду.
Я помнил Чару ещё совсем мелким щенком, чёрным комочком, который жил у нас на веранде. Нередко она ходила по большой и малой нужде не только на прогулке в специально отведённое время, а дома, и мне приходилось за ней убирать. Когда папа только привёз её к нам, у неё ещё не было имени, и мы с мамой предлагали разные варианты. Я предложил назвать Барреттом — в честь босса из «Deus Ex: Human Revolution». Но родители почему-то в итоге остановились на Чаре. Когда Чара подросла, её повысили по званию и перевели жить во двор.
В мои домашние обязанности входило гулять с Чарой по вечерам. Обычно весь день она проводила на цепи рядом со своим вольером. Когда, предположим, приезжали гости, её запирали в вольер, потому что для чужих она была опасна. Вечером я отпускал Чару с цепи, чтобы она могла побегать хотя бы минут двадцать. Естественно, в пределах нашего участка. Потом я должен был покормить её, дождаться, пока она доест, и забрать миску. Если я забывал про последний пункт, то потом дома всю ночь мог наслаждаться непередаваемо прекрасным аккомпанементом скрежета металлической миски о бетонное покрытие двора.
Чара по характеру чем-то походила на меня. Злая только в отношении чужих, очень активная и энергичная собака (папа даже в шутку называл её Чарминатор). Кроме того, она была своенравной и упрямой. Например, отец рассказывал, что Джеку хватило всего раз хорошенько всыпать, чтобы он понял, что бельё, висевшее на верёвке, трогать нельзя. А до Чары не дошло даже с пятого раза. Поэтому перед тем, как отпускать Чару побегать, бельё приходилось снимать.
Для меня было в порядке вещей, например, отвесить Чаре лёгкого пинка по морде. Без злобы, просто играючи. Она пыталась увернуться и зубами ухватить мою ногу в полёте, но у меня реакция была быстрее, и я всегда выходил победителем из «игры». Я воображал, что так помогаю Чаре развивать бойцовские рефлексы. Мы «игрались» подобным образом довольно часто. Как я уже упоминал, у меня был довольно буйный нрав с самого детства.
В любом случае, для меня это была просто игра. Чара никогда не хотела причинить мне вред по-настоящему, а я не желал зла ей. Я любил её, хотя и, в силу ещё подросткового возраста, очень своеобразно выражал эту любовь.
Я мог вдруг ни с того ни с сего сорваться с места и броситься бежать вокруг дома, Чара бежала за мной. Когда приходила пора вести её обратно на место, к вольеру, мы менялись ролями. Иногда прогулка затягивалась не на двадцать, а на тридцать минут, а то и на час. Когда я уставал носиться как ошпаренный, то мог просто сесть на ступеньку и смотреть на звёзды. И тогда Чара подходила и садилась со мной рядом.
В небе было видимо-невидимо звёзд. И чем больше я вглядывался в ночное небо, словно стараясь пробуравить его насквозь взором, узнать, что там, за ним, тем больше напрягал глаза, и зрение, наоборот, ухудшалось. Звёзды становились нечёткими, словно отдаляясь от меня. Но стоило мне расслабиться, вдохнуть полной грудью ночной воздух, закрыть глаза на пару секунд, а потом открыть — и карта звёздного неба вновь была отчётливо видна. Три звезды выделялись особенно ярко. Если мысленно соединить их линиями, то получался как бы некий треугольник. Этот треугольник был виден на небе круглый год, но с течением времени изменял своё местоположение. Летом он мог быть в одном месте, а зимой — совсем в другом. Я представлял, что этот символ что-то значит. Я вообще верил в знаки, судьбу, высшее предназначение и тому подобное. Я решил, что первая звезда означает меня, вторая — Сергея, а третья… А кого же третья? Наверное, Сабину. Да, точно, Сабину. И глядя на Звёздный Треугольник, я каждый вечер мечтал о том, как вырасту, поумнею и буду писать книги в соавторстве с Сергеем, как нам с Сабиной будет хорошо вместе, как я, возможно, когда-нибудь познакомлю их друг с другом…
Когда я был маленьким, то мечтал стать учёным и построить космический корабль, чтобы полететь к звёздам. Потом, когда стало ясно, что гениального изобретателя из меня не выйдет, я немного снизил планочку. И теперь мечтал стать писателем и написать такую книгу, которая вдохновит кого-то стать учёным и построить космический корабль…
15
…Лет в семь мне в руки попалась книжка под названием «Девочка с Земли». И в одной из первых глав сообщалось, что действие происходит в 2074 году. Но такого просто не могло быть! Взбудораженный, я отбросил книгу, выбежал из своей комнаты и поспешил вниз, сообщить о своём открытии родителям, которые сидели на первом этаже в гостиной.
— Мама, представляешь, там в книге написано две тысячи семьдесят четвёртый год!..
— Наверное, опечатка, — пожала плечами мама.
— А кто автор, сына? — спросил папа.
Я тут же побежал обратно, на второй этаж, чтобы посмотреть на обложке, как звали автора. Имя его вылетело из головы, я помнил только, что звучало оно как-то необычно, заковыристо. Иностранец, что ли?
— Какой-то Кир Булычёв, — крикнул я сверху.
— А, ну понятно. У него может быть 2074 год. Этот автор пишет в жанре ФАНТАСТИКИ.
Тогда я впервые услышал это слово, «фантастика». С самого детства оно было окрашено для меня каким-то неповторимым очарованием, от него будто веяло чудом.
Интересно, что перед «Девочкой с Земли» я прочитал огромное количество сказок, где описывалось множество удивительных и невозможных вещей. Но в сказках действие происходило либо в незапамятной древности («Давным-давно жили были…»), либо в наши времена. Автор хотя бы делал вид, что то, о чём он рассказывал, произошло на самом деле. Но 2074 год ещё не наступил, а поэтому события, описанные в книге, не могли произойти никак. Автор впервые честно давал понять читателю, что всё написанное — от первого до последнего слова вымысел. Наверное, поэтому книга меня так поразила. Впрочем, оказалось, что от того, что описываемых в ней событий на самом деле не было, книга не становилась менее увлекательной.
Моей единственной по-настоящему любимой книгой была «Гостья из будущего», если под любимой книгой подразумевать ту, что перечитывают по многу раз. Я вообще старался ничего не перечитывать, так как мне казалось непонятным, зачем тратить время на перечитывание уже знакомого текста, если есть ещё столько непрочитанных книг. «Гостью из будущего» я перечитал несколько раз подряд от корки до корки. Где-то раз на пятый почувствовал, что надоело, и бросил на половине. К счастью, других историй о приключениях Алисы ещё было много.
Не прошёл мимо меня и фильм «Гостья из будущего». Алису я рисовал у себя в голове именно такой, какой она предстала на экране. Попадание в образ главной героини в фильме оказалось идеальным. Должен признаться, я довольно долгое время был влюблён в Алису Селезнёву.
Видя, что у меня проснулся интерес к фантастике, папа вскоре подарил мне ещё три книги про Алису. Это были увесистые фолианты по девятьсот страниц мелкого шрифта из серии «Отцы-основатели». Каждый включал в себя десятки повестей и рассказов. Помню, как один раз, когда поехал к бабушке с ночёвкой, я решил не спать всю ночь. Просто решил устроить себе такой челлендж. Дома, конечно, мне никогда бы не разрешили. Но мне было интересно — что будет, если бодрствовать до самого утра? И я действительно всю ночь лежал и под светом прикроватной лампы читал один из тех фолиантов, «Алиса и дракон». Бабушка, которая была стопроцентным жаворонком, из людей, у которых днём болит голова, если они слишком поздно легли, периодически отрывала голову от подушки и ворчала на меня: «Макар, ты спать когда собираешься?», «Ты спать будешь сегодня или нет?!» Но, к её удивлению, я не только за всю ночь ни на минуту не сомкнул глаз, но и на следующий день, как ни в чём не бывало, продолжил стоять на ушах, не проявляя признаков вялости. Как будто я не читал всю ночь, а крепко дрых. Если бы можно было оставаться у бабушки дольше, чем на один день, я, вполне возможно, и вторую ночь бы так же не спал. Но проверить это предположение не удалось, поскольку к бабушке меня отпускали максимум на одну ночь, и то нечасто. Как-то попробовали отпустить на две, но бабушка была потом в таком состоянии, что тот раз стал первым и последним.
После того, как залпом проглотил все истории про Алису, я предпринимал попытки начать читать произведения Кира Булычёва для взрослых, например, роман «Наследник». Но тогда (мне было лет девять) это оказалось слишком тяжело. Однако мне запомнилась постельная сцена с Глашей на две страницы, где Глаша сравнивается с тортом, первый кусок которого поедаешь с жадностью, но потом задумываешься — протянуть ли руку за вторым…
Потом была супергеройская фантастика. Комиксы выходили раз в две недели, и пока к нам во Владивосток добирался очередной выпуск, в Москве уже появлялся следующий. Привозили их по одному — по две штуки, и бабушка каждое утро спрашивала про новый выпуск в киосках. Если какой-то один выпуск пропустили — это была трагедия.
Потом я начал читать журнал «Мир фантастики», откуда и узнал про ту самую, уже неоднократно упоминавшуюся серию книг по мотивам популярной игры, что в итоге привело меня к знакомству с Сергеем Поплавским.
Сергей, кстати, не разделял моего восторга по поводу цикла Булычёва об Алисе. Он охарактеризовал многочисленные повести о ней как «попсу, написанную на потребу». Что, конечно, не могло не вызвать у меня обиду. Настоящими же книгами у Булычёва Сергей считал совсем другие произведения, такие, как, например, цикл «Река Хронос», который я в своё время так и не осилил целиком…
16
Позже я узнал, что и к самой серии, в которую предложил мне написать книгу в соавторстве, Сергей относился весьма пренебрежительно, с оттенком иронии, а большинство читателей именовал не иначе как «фриканутыми» (при этом он отделял фриканутых от особой категории СВОИХ читателей). Зато он с большим пиететом относился к Филипу Дику, Гарри Гаррисону, Курту Воннегуту, Роберу Мерлю, Братьям Стругацким, Сергею Снегову, Вячеславу Рыбакову, Марии Семёновой и с гордостью рассказывал, как однажды встретился с Борисом Стругацким (вроде бы, на одном из съездов любителей фантастики), и тот пожал Сергею руку и пожелал удачи.
Именно от Поплавского я узнал, что существует очень жесткая коммерческая цензура со стороны издателя. Не политическая, нет, хотя и это тоже. Никто не даст автору писать, как ему хочется. Дело в том, что с повсеместным распространением интернета началось резкое падение спроса на бумажные книги, которое повлекло за собой снижение тиражей. Цифры с пятидесяти-ста тысяч упали сначала до десяти, потом до пяти. Тогда я не знал, что очень скоро и две тысячи экземпляров будет считаться довольно приличным тиражом. Почему упал спрос на бумажные книги? Всё просто: зачем покупать книгу, если можно забесплатно скачать её в интернете? Через день-два после выхода новинка появлялась на пиратских сайтах.
Так вот, снижение тиражей повлекло за собой, в свою очередь, снижение доходов издателей. И, соответственно, издатели делали всё, чтобы срубить бабла побольше. Поэтому издательская политика взяла резкий уклон в сторону коммерциализации. В таких условиях опубликовать что-то неформатное стало практически нереально. Сергей сказал, что сейчас есть конкретное требование: «Экшен с первого слова первой строчки». Когда я, не поверив, спросил, было ли прямо дословно ему выдвинуто такое требование, он сказал, что вслух о подобных вещах не говорят, это подразумевается. Либо автор адекватен, либо не. Если нет, то текст просто отправляется в корзину, париться никто не будет.
Сергей всегда подчеркивал, что он старался писать ПО-НАСТОЯЩЕМУ. Опять же, я не задумывался тогда, что существует настоящая и ненастоящая литература, для меня существовали просто хорошие и плохие книги. И ещё Сергей как-то раз признался, что в серии у него только одна настоящая книга, самая первая. Он посетовал, что настали совсем худые времена, и сейчас бы её уже просто не опубликовали. Но даже в такое время он старался найти хоть какой-то компромисс, чтобы и читателю было интересно, и чтобы не скатываться при этом в откровенную попсу. Всё вышесказанное для меня стало большим открытием.
Сергей противопоставлял нынешним временам девяностые, когда можно было писать практически всё, что хотелось. Он заметил, что большинство именитых авторов, которые сейчас публикуются большими тиражами, такие как Олди, Лукьяненко, Лазарчук, стали популярными именно в девяностые. Я спросил, а как же Дмитрий Глуховский, который выстрелил со своим романом «Метро 2033» в начале нулевых? Ответ Сергея был таким: «У меня в загашниках есть такие тексты, по сравнению с которыми все ваши глуховские и им подобные — дети, карябающие каракулями».
Первый ОПУБЛИКОВАННЫЙ роман Поплавского вышел в 2002 году. История его публикации, если верить Сергею, была такова. Однажды в конце девяностых в Николаев приехал известный литературный агент Андрей Синицын, который, насколько я понял, тоже состоял в тусовке фэнов фантастики. Он встретился с Сергеем, и тот дал ему прочитать начала нескольких фантастических произведений. Синицын прочёл и сказал: заканчивай любое из этих своих начал и присылай, опубликуем. Правда, потом грянул кризис. И в конце концов роман увидел свет только в нулевых.
Самый первый же законченный роман Сергея, действительно первый, он написал ещё в девяностых, но книгу до сих пор так и не издали. Она была по объёму, на минуточку, два с половиной миллиона знаков с пробелами, то есть, как пять стандартных книг. Сергей считал этот роман самым гениальным своим произведением. Он рассказывал, что книгу целиком прочитал главред издательства «АСТ» и вынес вердикт, что время для неё либо уже прошло, либо ещё не настало.
Сам Сергей определял себя как «эпического романиста», и, по его словам, в его отношениях с издателем одной из проблем было то, что он часто не укладывался в «заданный» объём. Поэтому часто Поплавскому приходилось разделять свои сюжеты на несколько книг. Дело в том, что стандартная книга должна была составлять по объёму 500-600 тысяч знаков с пробелами. Сергей сказал, что ему иногда в качестве исключения разрешают 700. Для меня это были какие-то совершенно заоблачные цифры. Я и до четырёхсот в первый раз-то еле дотянул, и то кое-как, только потому, что считалось, что роман начинается от этого количества, а я поставил себе цель написать роман.
Читатель, по мнению Сергея, сейчас стал уже не тот, что в девяностые, и писать, как раньше, уже нельзя. Мол, тупое поколение, испорченное компьютерными играми. Если раньше книга ещё могла понравиться просто потому, что она ТАКАЯ, не похожая ни на какие другие книги, то, если бы, скажем, Маркес СЕЙЧАС написал «Сто лет одиночества», есть высокая вероятность, что его бы просто никто не стал читать.
Когда я рассказал, что хочу послать пару своих рассказов на литературный конкурс, проводившийся на одном сайте любителей фантастики, Сергей сказал, что, по его мнению, именно мне не будет толку от всех этих литературных конкурсов. Я добавил, что в один из рассказов вложил, как мне казалось, нечто настоящее, частичку души, на что Сергей ответил: «Тем паче, не стоит отдавать на потребу этой швали».
Как ни странно, в западных странах не наблюдалось такого литературного кризиса, как у нас. Сергей, кстати, говорил, что сейчас умные читатели, которые любят фантастику, читают в основном зарубежных писателей. И для него было огромной трагедией то, что, как ему казалось, для читателей серии он, Поплавский, слишком сложный и заумный, а действительно умные читатели считают его конъюнктурщиком, коммерческим «проектным» автором, и поэтому он им не интересен. Оказывается, что публиковаться в межавторских проектах для нормального автора считалось западло. Или, говоря на современном сленге, зашквар. Разве мог я, на тот момент искренний фанат серии, о таком даже помыслить!..
Но вернёмся к западным странам. Почему же там ситуация на книжном рынке не была такой плачевной, как у нас? Конечно, на Западе тоже существовала низкопробная бульварная литература. Но зато там с завидной регулярностью появлялись бестселлеры, в том числе фантастические, которые переводились на иностранные языки, включая русский. А чтобы русская книга переводилась на английский — это скорее исключение, чем правило…
Причин, как мне видится, несколько. Во-первых, на Западе действовало антипиратское законодательство. Сам я не бывал в Америке, но если верить рассказам Сергея, то выглядело это так. Скачать там книгу в интернете бесплатно ты можешь. Но потом тебе придёт штраф тысяча евро. Скачаешь ещё раз — и штраф будет уже на гораздо большую сумму. В России же нормальных антипиратских законов так и не появилось. «Спасибо» нужно было сказать Путину, который правил страной на тот момент тринадцать лет.
Вторая причина — это то, что чтобы купить книгу в магазине, а не скачать её бесплатно в интернете, нужно располагать хотя бы минимальными денежными средствами. А если у человека зарплата 20 000 рублей в месяц, и он считает каждую копейку, то с какого рожна он станет тратить 400 рублей на книгу. Если уж он и потратит свои кровные, то купит, скорее всего, проверенную временем классику, а не какую-нибудь там фантастику, к которой в России ещё с советских времён осталось предубеждение. (К слову, во время кризиса 2012 года резко вырос спрос на классику, и началась волна переизданий классических произведений, докатившаяся аж до наших дней.)
А зарплата у человека как была, так и останется 20 000 рублей. Почему? Да потому что чиновники воруют. «Спасибо» тому же Путину, построившему систему власти, основополагающей скрепой которой является коррупция.
И третья причина — чтобы люди читали книги, нужна культура чтения. Если человек не приучен к чтению с детства, если он не ощущает постоянной потребности читать, то с чего бы ему вообще было интересно, чего там нового появилось на полках книжных магазинов. И виноваты тут, как я считаю, не только пресловутые компьютерные игры и ютубчик, которые, безусловно, составляют мощную конкуренцию книгам, но и развал системы образования, за который опять следует «благодарить», вы будете смеяться, всё того же Путина. В западных странах тоже есть видеоигры, но там хотя бы образование более-менее. У нас же школа, вместо того чтобы прививать интерес к чтению, устроена так, чтобы его отбивать, раз и навсегда.
Вы спросите, неужели Путин реально виноват в падении тиражей и снижении интереса к чтению? Ну, посудите сами: зачем, например, Путин станет создавать нормальное антипиратское законодательство? Ведь если, скажем, люди действительно начнут читать книги, будут покупать их в магазинах, в стране сформируется культура чтения, то что же получается, народ станет умнее? А если он станет умнее, он скоро поймёт, что его наёбывают. И тогда воровать станет существенно сложнее, а может, даже вообще невозможно. Какой же вор этого хочет? Если люди начнут думать и обзаведутся критическим мышлением, им уже не получится так легко вливать херь в уши с телеэкранов…
17
Если в виртуальной реальности я чаще всего проводил время, общаясь с Сергеем, то в школе я считал своим «лучшим другом» Диму Леонтьева. О чём он, правда, вряд ли догадывался. Для начала нужно дать представление, что это вообще был за персонаж.
Нашу учительницу по английскому в шестом классе звали Валентина Николаевна. Женщина она была пожилая, старой закалки. На лице у неё всегда присутствовало то особое выражение, которое я бы охарактеризовал как мученическое. Это была печать невыносимой скорби. Весь её вид наводил тяжелейшее уныние. Только взглянешь — и сердце сожмётся от жалости. И ещё она всегда повторяла: «Look at my lips». Она верила, что если дети будут смотреть на её губы в то время, когда она говорит по-английски, то иностранные слова будут лучше запоминаться. Как человек, который окончил школу с очень плохим знанием английского, свидетельствую, что она была не права.
И вот я сидел на первой парте и, как загипнотизированный, пялился на её рот. На зубах были видны пятна от губной помады. Она непременно красила губы ярко-красной помадой. Остальные детали образа, если его можно так назвать, однако, были не столь яркими. Какие-то бесформенные свитера, скучные жакеты, юбка ниже колен — коричневая в чёрную клетку, а под ней толстые коричневые чулки.
Как-то раз Дима принёс в школу газовый баллончик и распылил его на уроке английского. Валентина Николаевна начала задыхаться, и у неё стало плохо с сердцем. В результате её увезли на скорой. После этого случая она решила уволиться.
Второй случай был связан с учительницей физкультуры. В старших классах к нам пришла новая молодая учительница. На её странице «ВКонтакте» мы нашли несколько фото в нижнем белье. Дима начал оставлять всякие забавные и остроумные комментарии, вроде: «Тигр-р-рица!..» Однако спустя некоторое время ему в личку стал писать угрозы брат учительницы. Слово за слово, завязался конфликт. Была назначена «стрелка». Обычно Дима из всех драк выходил победителем. Но брат учительницы оказался крутым каратистом. На следующий день после «стрелки», когда Дима пришёл в школу, то подвёл итог встречи достаточно лаконично: «Меня ещё никто никогда так не пиздил».
В общем, как можно догадаться, Дима не был образцом хорошего поведения. Он часто доводил учителей до белого каления. Но среди ребят он пользовался невероятной популярностью, в основном благодаря искромётному чувству юмора. Он был круглым двоечником, но отнюдь не круглым дураком, и учителя неоднократно подчёркивали, что с его мозгами Дима вполне мог бы учиться на одни пятёрки, не будь он таким неисправимым лентяем. Я не знаю точно, но подозреваю, что он происходил из не очень благополучной семьи, в детстве большую часть времени был предоставлен сам себе, и проводил это время, преимущественно гуляя по городу. Неудивительно, что он стал вожаком школьной компании «хулиганов», из тех, что прогуливают уроки, пьют пиво, матерятся и рисуют граффити на стенах школьных туалетов. Не могу толком объяснить, чем меня притягивал такой образ поведения. Видимо, меня, как гиперопекаемого ребёнка, выросшего вдали от города, в изоляции от сверстников, неосознанно тянуло к моей полной противоположности. Людей всегда влечёт к противоположному. Двоечники влюбляются в отличниц, отличницы влюбляются в хулиганов. Интроверты хотят быть экстравертами, и наоборот. Рокеры нередко оказываются конформистами по своим политическим убеждениям, а поп-звёзды, напротив, «бунтарями».
Несмотря на то, что я усиленно старался затесаться в компанию Димы и его приятелей (а других достойных примеров для подражания у меня в поле зрения и не было), матерился и прогуливал вместе с ними уроки, я в их общество ну никак не вписывался. Я выглядел среди них каким-то инопланетянином. Как Громозека из книги «Девочка с Земли». И когда, например, они прогуливали очередной урок, а я плёлся следом за ними, то в основном я просто стоял рядом и слушал их разговор. Я вообще был робким и стеснительным мальчиком. Отец всегда мне повторял: «Прежде чем что-то сказать, сначала три раза подумай». А когда я успевал обдумать, что хочу сказать, вместо меня уже говорил кто-то другой. Поэтому большую часть времени я молчал, так что создавалось впечатление, что я присутствую просто для мебели.
Да и, честно говоря, вставить мне было особо нечего. Уж слишком мы были разные. Я только сейчас понимаю, насколько сильно отличался от сверстников. Они слушали рэп про травку и мусоров, я слушал русский рок. Ну какое, действительно, взаимопонимание может быть между людьми, которые выросли на треках Лигалайза, и человеком, который вырос на «Кино» и «ДДТ»?! Они смотрели годные зарубежные сериалы, вроде «Друзей», я смотрел российский сериальный треш с родителями, вроде «Кухни». Что такое книжки, они вообще, кажется, не знали. А уж о том, чтобы читать фантастику, речи не было и подавно. Даже в видеоигры мы играли разные. Пока они резались в «Доту» и «Call of Duty», я проходил «Mafia II» и «The Last of Us». Но тогда я, по наивности своей, был уверен, что неважно, какую музыку человек слушает, какие книги он читает (и читает ли вообще), всё равно, если человек хороший, с ним можно дружить. Как же я ошибался!.. Сергей дал мне совет, что нужно постараться мимикрировать, «притвориться своим». Однако чем больше я старался влиться, тем очевиднее становилось то, насколько я для них чужой. Но я всё равно упорно продолжал есть кактус и страдал, страдал, страдал…
Если честно, то было бы лукавством сказать, что я прогуливал уроки только потому, что равнялся на Диму и его друзей. На самом деле, даже просто стоять и слушать их разговор, не принимая в нём активного участия, было интереснее, чем сидеть на уроке и слушать то, что несла учительница. Если нас ловили, то мне нередко потом попадало от родителей. Несмотря на это, я частенько прогуливал и в одиночку.
Собственно, так и выглядела эта «дружба» — я в основном просто таскался за ними «хвостиком». Как вообще завязывается дружба между одноклассниками? Ну, например, два человека живут недалеко друг от друга и вместе идут со школы домой. А так как я жил за городом, меня со школы всегда забирали родители на машине. Они эту ситуацию видели, но их, казалось, ничего не смущало. Дело в том, что у них самих особо-то не было друзей. За всё детство я ни разу не помню, чтобы к нам домой приходили в гости папины или мамины друзья. Такова цена успеха в путинской России. Ты можешь, какими-то нечеловеческими усилиями, сделать большую карьеру, построить загородный коттедж и купить дорогую машину. Но, взобравшись на самую вершину, ты будешь ОДИН, по определению. Мои мама и папа прожили много лет вместе, но на самом деле каждый из них был ОДИН, не осознавая того. Потому что, приложив нечеловеческие усилия, сам перестаёшь быть Человеком. А такой ценой вся эта роскошь и не нужна.
Вот ещё одна причина, почему я так стремился «дружить» с Димой и его приятелями. Потому что не хотел стать, как мои родители. Один раз я попробовал поделиться с мамой своими проблемами с заведением друзей. На что получил такой исчерпывающий ответ: «Плохому танцору и пол плохой».
В пятом классе Дима и его лучший друг Жора — мальчик, который занимался самбо и слушал «Rammstein» и «Metallica», второй в неформальной иерархии нашего класса — стали увлекаться паркуром. Мне тоже это было интересно. Одно время мы стали ходить вместе гулять, и Дима учил меня делать сальто. Мы втроём тренировались на большой куче песка в одном из городских парков, который был тогда закрыт на ремонт, и куда нас пускали местные строители-таджики. Под конец я почти научился делать сальто. Но потом об этом узнали родители и быстро запретили мне заниматься паркуром, так как боялись, что я сломаю себе что-нибудь. Так наши прогулки и прекратились. Проблема в том, что для поддержания дружеских отношений, особенно в школьном возрасте, большую роль играет регулярность. Если ты разговариваешь с человеком раз в год, он не будет считать тебя своим другом. А так как свободно гулять по городу я не мог, жил далеко, и к тому же ещё занимался творчеством — писал, рисовал и т.д., то регулярно поддерживать общение мне было трудно, и поэтому по-настоящему тесные дружеские отношения в классе у меня так ни с кем и не установились.
Поэтому часто возникало непонимание. Когда я уже стал постарше, и мне иногда разрешали погулять после школы, один раз после уроков я ехал вместе с Димой, его девушкой и ещё одним знакомым на автобусе до, собственно, дома, где жила та самая девушка. Пока мы ехали и шли от остановки, то разговаривали как друзья, и всё было нормально. А потом все пошли домой к этой девушке, и оказалось, что мне с ними нельзя. Вот нельзя и всё. Всё, дальше ты с нами не идёшь. Остальным ребятам можно, а одному мне нельзя. Меня это страшно огорчало. Я не понимал, где проходит невидимая граница между просто «гулять после уроков» и «зайти в гости на чай». Невольно закрадывалась мысль, что со мной что-то не так, но я старательно гнал её от себя и делал вид, что всё под контролем…
18
После выхода первого сезона «Каратаевых» на моём ютуб-канале сериал произвёл настоящий фурор. Правда, из-за нехватки времени получилось не так хорошо, как хотелось. Согласно изначальному замыслу, зритель не должен был догадываться, что большинство ролей исполняли два человека, благодаря качественной актёрской игре, манера которой должна была отличаться у каждого персонажа, сложному гриму и оригинальным костюмам. А в итоге фактически персонажи различались только по одежде. Несмотря на то, что бабушка была не лишена определённой доли обаяния, она, подобно Никите Михалкову, в любой роли оставалась прежде всего самой собой. А грим оказался не таким уж лёгким делом. Усы, сделанные из двух чёрных ниток и приклеенные на скотч, то и дело отклеивались. Да и играть что-то с подобным гримом было сложно — постоянно душил смех. Недостаток грима мы пытались компенсировать разнообразием декораций. Действие происходило не на одном «фоне». Снимали и у бабушки в квартире, и в загородном доме, и в городской квартире, которая была напротив школы, и на улице, и один раз почти в настоящем лесу. На второстепенные роли позвали моего друга Илью, того самого, который ушёл после седьмого класса, и его младшего брата Марата, который учился со мной вместе, и с которым мы скатывали друг у друга домашку. За съёмки я заплатил им настоящие деньги, хоть и объективно небольшие, но по меркам карманных расходов довольно приличные — две, три тысячи рублей. Я приглашал и других людей на съёмки, но со всеми в последний момент что-то не складывалось — у кого-то появлялись неотложные дела, кто-то просто передумывал, и так далее. Монтировать приходилось на компьютере со слабенькой видеокартой, в программе с истёкшей лицензией, которая постоянно зависала, а я постоянно психовал. Естественно, «техника» была абсолютно не готова к такой нагрузке. Тем не менее, несмотря на все препятствия, мы досняли первый сезон из восьми серий, суммарный хронометраж которых составил около полутора часов.
Бабушка в образе крутого детектива пришлась всем по сердцу. Представьте себе такую сцену: я, в роли бандита, сижу в углу связанный, с лицом, измазанным вишнёвым вареньем, тьфу, то есть кровью, а бабушка, склонившись надо мной, произносит:
— А ну быстро выкладывай мне всё, а то сейчас пальчики почикаю ножичком!
Источниками вдохновения, конечно, выступали сериалы «Глухарь», «Карпов» и первые серии «Улиц разбитых фонарей», где ещё присутствовали элементы нуара, а менты были показаны приближенными к реальности, а не белыми и пушистыми. Я даже использовал кое-какую музыку оттуда в качестве саундтрека к нашему сериалу.
Почему-то зрителям больше всего полюбилась первая серия «Каратаевых», которая набрала аж полтысячи просмотров на ютубе. Сериал доделывался в дикой спешке — из-за нехватки времени, связанной, опять же, с учёбой и написанием книги, — а та серия, несмотря на то, что по хронологии была первой, снималась последней. Поэтому она получилась самой сырой и изобиловала забавными ляпсусами. Так как сценарий дописывался впопыхах, многие диалоги получились уж очень упрощёнными и схематичными. Как, например, вот этот:
Бабушка. Пьём, да?
Посредник (то есть я). Чё надо?
Бабушка (выдержав поистине театральную паузу, посмотрев по сторонам, на потолок, в окно, и наконец с трудом вспомнив забытую реплику из сценария). Нам надо выйти на твоего босса.
Посредник. Я не буду с вами сотрудничать.
Бабушка. Тогда ты сядешь в тюрьму.
Посредник. Его зовут…
Не говоря уже о том, что часть диалогов вообще импровизировалась на ходу. Не взирая на эти досадные погрешности, сериал всё равно имел большой успех. Я стал «звездой» школы и обзавёлся множеством знакомых. Я здоровался с парнями из десятых и одиннадцатых классов, причём из всех сразу — «А», «Б» и «В». Было ощущение, что я с утра приходил в школу и потом целый день только и делал, что пожимал руки. Как-то на перемене у меня состоялся следующий разговор с одиннадцатиклассником:
— Как тебя зовут?
— Максим.
— А меня Макар.
— Я знаю.
— Откуда?
— Тебя все знают.
Окрылённый триумфом, я немедленно приступил к написанию сценария для второго сезона, на этот раз на шестнадцать серий. Кроме того, я набрался храбрости и добавил Сабину в друзья «ВКонтакте». У меня была мысль ей написать, но я совершенно не знал, как завязать разговор. Поэтому я решил обратиться за советом к более старшему и опытному товарищу. И спросил у Сергея, на какую тему можно поговорить с девушкой. Его совет был таким: не тратить время и сосредоточиться на написании книги.
— А если она та самая, Единственная?.. — спросил я.
Сергей ответил, что шанс на то, что это именно она, меньше одного процента, и сказал, что, скорее всего, «ту самую» я встречу не раньше тридцати. Я сказал, что, по моим ощущениям, я умру молодым, возможно, даже в двадцать лет.
— Тогда для чего вам девушка, если вы собрались умирать в двадцать лет? — спросил Сергей. — Вы хоть подумали, на какую клетку памяти обрекаете человека?..
Только потом, когда я узнал некоторые детали из прошлого Сергея, я понял, что он имел в виду. Во время того нашего разговора он сказал ещё одну фразу, смысл которой до меня дойдёт гораздо позже: «Иногда высшее проявление любви — это пройти мимо».
Конечно, Сергей дал мне совсем не тот совет, на который я рассчитывал. Поэтому я ещё окончательно не определился, сделаю ли так, как он сказал, или всё же попробую потом написать Сабине…
Как я уже говорил, окружение у нас с ней было очень разным. Увеличение числа общих знакомых ситуацию не сильно исправило. Оказалось, что формальное знакомство ещё не означает быть идентифицированным как «свой». А слиться с остальными, мимикрировать, как советовал Сергей, мне по-прежнему не удавалось.
Вообще, позже я понял, что Сергей в каком-то смысле меня «спас». Думаю, что, если бы не познакомился с ним, мне бы в конечном счёте удалось вписаться в компанию тех быдланов, среди которых вращалась Сабина, и куда я так стремился попасть. А Сергей сильно на меня повлиял. Хотя он и учил, что нужно приспособиться, постараться притвориться таким, как все, и если бы я послушался, то так же бы бухал, тусовался, деградировал и с утра до ночи задротил в «Доту», как мои сверстники.
Но при этом те несколько лет, что общался с Поплавским, я почти непрерывно писал книги, а писательство очень мешает деградации. Кроме того, Сергей мне напомнил, что литературный горизонт не ограничивается одной только боевой фантастикой. Я это знал когда-то в детстве, но забыл, в своём всепоглощающем подростковом увлечении постапокалипсисом. А Сергей дал понять, что можно и нужно читать и Мелвилла, и Джойса, и Филипа Дика. От Поплавского я почерпнул, что слушать «Queen», «Pink Floyd», «Led Zeppelin», «Машину времени» или «Пикник» — очень круто, и что это вовсе не какая-нибудь попса или старьё, а вечная классика…
Сабину, конечно, я не причислял к быдлу. Даже само это слово, употреблённое в одном предложении с её именем, смотрится не к месту. У неё был ясный ум, осмысленный взгляд. Внешность не то, чтобы полностью соответствовала всяким там стандартам красоты: невысокого роста, грудь маленькая. Но и невзрачной её не назовёшь, в ней была искра. Сабина казалась мне исключительной. Ради её маленькой груди, которая уместилась бы в ладонь, я бы отказался от сотен шикарных буферов пятого размера.
Одноклассницы в сравнении с ней не вызывали у меня ни малейшего интереса, разве что, иногда, лишь чисто физическое возбуждение. По вечерам я нередко, да что там, каждый день рассматривал фотографии на её странице «ВКонтакте». Но написать или, тем более, «подкатить» в реальности не решался. Да и не знал, как это делается. Например, с отцом мы никогда не говорили на тему девушек. Та история про орешки, которую я услышал от мамы — вот и все познания на тему общения с противоположным полом, которые я получил от родителей.
Один раз, когда я был в городской квартире после уроков, то смотрел из окна в бинокли на школьный двор. Я часто так делал от скуки. Бинокли были папиными и стояли на подоконнике в кухне. Кухня как раз выходила на школу. Так вот, я смотрел на пустую площадку перед школой, и увидел возле турников Сабину вместе с Жорой, тем мальчиком, который слушал «Металлику». Они разговаривали и смеялись, и выглядели весьма увлечёнными друг другом. Вообще, чужая девушка для меня на каком-то подсознательном уровне всегда была табу, а уж девушка друга — втройне строгое табу. Жору я тогда считал своим другом (старательно убеждая себя в том, что это взаимно), и мне не хотелось портить с ним отношения из-за соперничества.
Да и не факт, что у меня получилось бы отбить у него Сабину. Он был частью их тусовки, а я каким-то «левым» чуваком. Если она в итоге выберет его, а я уже откроюсь, и все узнают о моих чувствах — надо мной станут смеяться. А даже если я выиграю… Вдруг потом мы с ней поссоримся? Я ведь далеко не сахар. И тогда получится, что я увёл девушку у друга, а уберечь не смог, и только сделал их обоих несчастными, да ещё и потратил впустую время, которое мог уделить творчеству… Возможно, что с ним Сабине будет лучше, чем со мной. И я подумал, что, может, Сергей был прав.
Иногда высшее проявление любви — это пройти мимо.
К тому же, как гласила древняя китайская пословица, которую я прочитал недавно в одном умном паблике «ВКонтакте»: «Невидимой красной нитью соединены те, кому суждено встретиться, несмотря на время, место и обстоятельства. Нить может растянуться или спутаться, но никогда не порвётся». Так что, если нам с Сабиной суждено быть вместе, это всё равно произойдёт само собой, а если не произойдёт, значит, такая уж судьба.
Кроме того, если Сабина тоже испытывает ко мне симпатию, она может сама сделать первый шаг. Почему первым обязательно должен быть я? Долой устаревшие гендерные стереотипы о том, что мужчина должен добиваться женщину! Мужчины и женщины равны. Так что, если я для неё важен, она скажет мне об этом, и тогда я тоже признаюсь. А если мои чувства невзаимны, значит, и не следует о них говорить, чтобы не причинять ей дискомфорт. В конце концов, разве мои чувства вообще что-то значат? Нужно перестать забивать голову ерундой и заняться книгой. Вечное превыше сиюминутного. Красота требует жертв. Личным счастьем можно пожертвовать ради того, чтобы создать прекрасное произведение искусства…
19
После начала Евромайдана в российских СМИ стала появляться очень навязчивая антиукраинская пропаганда. Мол, Майдан на самом деле был спровоцирован Америкой, а те, кто выходили на протесты, делали это за деньги, а не за собственные убеждения. После кровопролития и бегства диктатора Януковича все события, происходившие в соседней стране, выставлялись в наших новостях исключительно в отрицательном свете. Дескать, к власти в Украине пришли фашисты. Дескать, теперь там запрещают русский язык и обижают ветеранов. Давили на святое — на память о Второй мировой войне, которая в сознании русского человека всегда занимала особое место. (Вот почему в России пошёл такой «тренд» на георгиевские ленточки, на которые раньше всем было пофиг.) Пропаганда очень сильно воздействовала на эмоции, и многие люди поверили. А что же всё-таки произошло на самом деле?..
Когда Янукович, печально известный экс-президент Украины, только пришёл к власти, он говорил, что интеграция в Европу — ключевой приоритет для страны. Потом он проворовался. И в обмен на большой кредит, выданный Россией, а по факту взятку от Путина, решил отказаться от претензий на вступление в ЕС. Конечно, украинцам не понравилось, что их обманули.
Студенты вышли на акцию протеста против отмены соглашения с Европой. Логично, что им было не всё равно, в какой стране провести будущую жизнь — в коррумпированной и нищей по типу путинской России, или в просвещённой и развитой европейской. Когда милиционеры жестоко избили молодых людей, это стало поворотной точкой. Общественность возмутилась, и на улицы вышли уже, по разным оценкам, от нескольких сотен тысяч до миллиона человек. Вышли даже те, кто прежде были аполитичны.
Тогда Янукович решил за месяц провернуть то, на что Путину понадобится 20 лет: полностью запретить акции протеста и закрыть все свободные СМИ. Но в итоге незадачливый диктатор лишь подлил масла в огонь, что в конечном счёте привело к кровопролитию и бегству экс-президента из страны. Бежал он, кто бы мог подумать, в Россию.
С Путиным они были два сапога пара. Путиноид, как его ласково называл мой папа, когда ещё был оппозиционно настроенным, за время своего правления вместе с дружбанами из питерской подворотни украл всё, что только можно было украсть. Уж в чём он действительно преуспел, так это в воровстве. На всех ключевых постах в стране давно стояли его бывшие одноклассники или однокурсники, бывшие телохранители, бывшие коллеги по работе в КГБ, бывшие соседи по двору, собутыльники и просто свои люди. Надо ж было так воровать, чтобы даже к партии власти в народе приклеился ярлык «партия жуликов и воров».
Я этот момент хорошо прочувствовал на себе. Хотя я рос в обеспеченной семье, в детстве я много болел и часто бывал в бесплатных российских поликлиниках. Которые по виду напоминали больше декорации из фильмов ужасов. Ещё как-то раз был в городской тысячекойке. Слава богу, не лежал, а только нанёс краткий визит, но впечатлений мне хватило с головой.
Потом я лежал в больнице в Сеуле, где мне делали операцию — удаление аденоидов. У нас в России эту операцию детям старше семи лет делали только под местным наркозом. В двухместной палате мы лежали вместе с мамой. Нет, мама не болела, ей разрешили пожить со мной в одной палате просто потому, что мне делали операцию. Про качество питания и чистоту я вообще молчу. В общем, увиденного оказалось достаточно, чтобы сделать выводы, в чём разница между медициной в странах, где у власти стоят коррупционеры, и в развитых странах.
У моей бабушки сахарный диабет второго типа. Пенсия у неё около десяти тысяч рублей, хотя она всю жизнь честно работала — то на заводе, то нянечкой в детском саду, то продавщицей. Вся пенсия уходит только на лекарства. Конечно, мама помогает ей деньгами, потому что кроме лекарств надо ещё покупать еду, одежду, платить за коммуналку. Хорошо, что у судей высокая зарплата, и у мамы есть возможность помогать бабушке. А ведь есть и пенсионеры, у которых нет родственников. Или у родственников нет возможности помогать. Как-то раз я спросил у бабушки, что бы она делала, если бы мама не поддерживала её деньгами, и она ответила: «Просто бы сдохла, да и всё» (цитата дословная). Это, кстати, не помешало позднее бабушке стать крымнашисткой и любить Путина, но то уже другая история.
Конечно, пенсия у бабушки не всегда была ровно десять тысяч рублей. Когда-то давно была, скажем, семь тысяч, потом постепенно повышалась — на сто, двести рублей, и в конце концов стала чуть больше десяти тысяч. Но нужно понимать, что с учётом инфляции и роста цен это — примерно одна и та же сумма. В стране, которая на втором месте в мире по экспорту нефти, у пенсионеров такая жалкая пенсия. Всё это было бы смешно…
И не думайте, что так везде. В западных странах люди могут со своей пенсии копить на путешествия. Например, один раз, когда мы с родителями ездили на Мальдивы, мы встретили там семейную пару пенсионеров из Европы, которые до этого побывали во Французской Гвинее.
К слову, я те времена застал совсем ребёнком, но в первые годы правления Путина ещё шли разговоры о вступлении России в НАТО и безвизовой зоне от Владивостока до Лиссабона. Потом он проворовался, и, чтобы отвлечь внимание населения от внутренних проблем, понадобился «внешний враг». Неудивительно, что Янукович бежал именно в Россию, ведь у них с Путиным было столько всего общего.
В чём же крылась причина такой массированной антиукраинской пропаганды? Я думаю, Путин боялся, что россияне, посмотрев на пример украинцев, могут тоже заразиться протестными настроениями. И тогда Путина и его дружков могут свергнуть и отобрать всё, что было награблено за долгие годы. Ведь рейтинг власти к концу две тысячи тринадцатого был практически нулевым. Ругать Путина и «Единую Россию» вошло в моду.
Поэтому власти понадобилось, чтобы у россиян в головах прочно закрепилась следующая ассоциативная цепочка: протесты = революция = фашисты. Чтобы она не просто возникла на какое-то время в их сознании, а въелась в самую подкорку.
Российские телеканалы часто не гнушались прямой фальсификации событий. Разоблачения легко можно найти в интернете. Но россияне всё равно верили, потому что альтернативного источника информации у них не было. Ведь почти все независимые СМИ до этого были уничтожены. (Например, тот же телеканал «Дождь», который отключили от вещания.) А интернетом пользовались далеко не все.
Пропаганда оказалась настолько мощной, что подействовала не только на большинство россиян, но даже и на часть украинцев. Ведь многие украинцы тоже смотрели российские телеканалы.
Потом сепаратисты в некоторых городах начали поднимать российские флаги. Потом «референдум» и «вежливые люди» в Крыму. Ложь Путина: сначала он сказал, что в Крыму не было наших военных, а через месяц прямо противоположное. «Гражданская» война на Донбассе…
Постепенно в Украине стала зарождаться своя, ответная антироссийская пропаганда. Но первой эту информационную войну начала именно Россия. Взаимная ненависть, старательно нагнетаемая средствами массовой информации с обеих сторон, не могла исчезнуть бесследно. Рано или поздно она должна была куда-то выплеснуться. И выплеснулась. Ноосферу прорвало. Произошла страшная трагедия в Одессе.
И тогда все окончательно помешались. Это было похоже на действие какого-то психотронного оружия. Соцсети пестрили призывами вроде: «Путин, введи войска!» Один виртуальный друг, который раньше казался адекватным и когда-то написал дельный отзыв на мой рассказ, сейчас выражал бурный восторг по поводу того, что российские болельщики устроили драку с европейскими на чемпионате по футболу во Франции. Дескать, молодцы наши, задали жару этим гейропейцам!..
Апофеозом стала фраза, обронённая отцом в каком-то кухонном разговоре и случайно услышанная мной, когда я проходил мимо: «ХОХЛЫ ВСЕГДА БЫЛИ ПИДОРАМИ». Нужно заметить, что папа вообще не скупился на категоричные высказывания. Например, немцы у него все поголовно были фашистами. К «жидам» он тоже относился с недоверием.
Вообще мой отец был человеком своеобразным и весьма противоречивым, даже, можно сказать, уникальным в своём роде. Он занимался йогой, но при этом пил алкоголь. Наряду с Бахом и Кастанедой он мог читать, например, «Дневники Берии». И так во всём. Лучшим русским царём он считал Ивана Грозного, а кровавым тираном — Петра Первого. Сталин, по его мнению, был «сыном своего времени».
У моего папы был старший брат, дядя Юра. И в детстве Юра постоянно обижал его. Как рассказывал папа, других ребят старшие братья, наоборот, защищали, когда тех, например, били в школе. А в папиной семье была прямо противоположная ситуация. И уже школьные друзья заступались за него перед старшим братом. Когда папа и дядя Юра выросли, первый уехал в Россию, а последний остался жить в Украине. Хотя они поддерживали общение, отношения между ними всё равно были натянутыми. Отец часто называл брата «типичным хохлом».
Я думаю, что на эту неприязнь к брату «удачно» наложилась пропаганда. Ведь российские СМИ выставляли «ополченцев» рыцарями без страха и упрёка, а украинских военных — сплошь извергами да карателями. Кроме того, нужно учитывать, что отец вырос в СССР, и где-то в глубине подсознания он не воспринимал Украину как отдельную страну. Детские впечатления очень сильно влияют на человека. Как ни крути, но ничего не поделаешь. Я же родился в 1999 году, и для меня Украина всегда была отдельной страной, а Крым частью Украины. Это принципиально иное восприятие мира. Видимо, поэтому путинская пропаганда никак не повлияла на меня, но сильно подействовала на отца, который с самого начала занял крайнюю антиукраинскую позицию…
20
Некоторые туристы думают, что Амстердам — это город греха, но на самом деле это город свободы. Просто в условиях свободы большинство выбирает грех.
Джон Грин
— …Долбаный корабль!!! — во всю глотку заорал я и с размаху швырнул геймпад в стену.
Корабль никак не хотел сбиваться. Я уж и уровень сложности понизил до самого лёгкого, и посмотрел туториал в интернете. Судя по видеопрохождению, инопланетная махина должна была рухнуть после попадания пяти ракет. Я попал уже шесть раз, а ей хоть бы хны!.. И вот опять — красный экран смерти! Я завыл, как убитая горем вдова, принялся вырывать у себя клочки волос на голове и расцарапывать лицо, после чего без сил рухнул на пол.
— Макар, ты спать сегодня будешь или нет? — послышался тихий голосок бабушки Люды. — Тебе завтра в школу!
И впрямь, было уже три часа ночи, а я всё ещё играл в приставку в гостиной. Той самой комнате на первом этаже, где папа так любил смотреть телевизор. Бабушка, которая безуспешно пыталась уснуть в своей спальне, сейчас спустилась со второго этажа и встала позади меня. В белой ночнушке и с укоризненным выражением лица, в комнате, освещённой лишь слабым электрическим светом телевизора, она была похожа на привидение.
Бабушкины слова немного привели меня в чувство. Я тяжело поднялся, вытирая слёзы, выступившие на глазах из-за последнего поражения, побрёл в угол, нашарил там упавший контроллер, вернулся, снова сел на ковёр и нажал «загрузить последнюю контрольную точку».
— Да до каких пор всё это будет длиться!.. — воскликнула бабушка и, хныкая, ушла обратно в спальню.
Я, не обращая никакого внимания на её жалкий лепет, продолжил играть. Но в моей копии игры, по-видимому, был какой-то глюк. Потому что по всему выходило, что проклятый инопланетный корабль давным-давно должен упасть, а он не падал. Прохождение, которое прежде не вызывало серьёзных трудностей, намертво забуксовало на битве с боссом. И я пытался снова и снова. Но, к несчастью для бабушки, корабль не поддавался. Я орал, матерился, швырял геймпад, бился головой о пол, но ничего не помогало. Я психовал так громко, что бабушка Тамара и дедушка Слава, жившие в другой части дома, в пристройке (той самой, дверь в которую всегда оставалась запертой), наверняка слышали весь этот «концерт», но мне было плевать.
Иногда я старался успокоиться, понимая, что в гневе только наделаю больше ошибок и уменьшу шансы на успешное завершение уровня. Делал глубокий вдох. И на какое-то время мне даже казалось, что я действительно взял себя в руки. Но потом я умирал, и всё повторялось сначала…
В конце октября родители на одну неделю решили съездить на Мальдивы. Но я наотрез отказался ехать с ними, после того последнего случая, когда отец на пустом месте вдруг стал меня избивать. Я сказал, что больше никогда ни в какие путешествия с ними ездить не буду. Похожие случаи имели место почти в каждом нашем путешествии. Из-за какой-нибудь мелочи, например, сбора чемоданов, родители могли устроить скандал и разругаться чуть ли не до развода. Просто раньше мне не хватало смелости, чтобы отказаться ехать. Но я очень хорошо усвоил, что лучше вообще никуда не ездить, чем отравлять красивое, замечательное место такими негативными воспоминаниями. Поэтому в этот раз я настоял на своём, как они ни упрашивали. Сначала мама сказала, что я не могу отказаться, и билет для меня будет куплен. Я заверил, что в таком случае это окажутся впустую выброшенные деньги. Силком затаскивать меня в самолёт родители всё же не решились, поэтому вскоре, поняв, что их сын настроен серьёзно, объявили, что я на десять дней остаюсь дома… с бабушкой!
Надо ли говорить, что я был на седьмом небе от счастья, я прыгал от радости! О том, что меня не отпускали к бабушке больше, чем на одну ночь, уже упоминалось раньше. А тут десять дней!
— Но помни, — сказала мама перед отъездом, — за старшего остаёшься ты, а не бабушка. Бабушка уже пожилая, ты взрослый. Так что не она за тебя несёт ответственность, а ты за неё.
Ага, как же!.. Взрослые всегда любят болтать об ответственности и портить детям праздник. Естественно, я настроил кучу планов. За одну неделю я собирался успеть дописать книгу, снять второй сезон «Каратаевых», выучить три иностранных языка, начать заниматься йогой, сесть на шпагат, слетать в космос, создать лекарство от рака и так далее. Ведь раньше сделать это мне мешала диктатура родителей-тиранов. А теперь она падёт и можно будет больше недели делать всё, что хочешь!..
Вот и получилось так, что в октябре я почти не писал книгу. Когда стало известно, что в конце месяца родители уедут и оставят меня одного с бабушкой, я решил, что за десять дней как раз закончу черновик романа. Даже составил подробное расписание, что и в какой день буду делать. Я вообще любил составлять разные расписания, но никогда им не следовал.
В первый же день мы начали снимать новый сезон сериала, и меня, что называется, посетило вдохновение, я вошёл в роль и произнёс свой монолог от всей души. Но выяснилось, что бабушка, которая должна была держать камеру передо мной, сняла эту сцену не так, как нужно — лицо не до конца попало в кадр. А во второй и в третий раз я не смог сыграть так хорошо, как в первый, получилось уже не то. Вспыхнула ссора, в результате которой я сильно толкнул бабушку. Она предсказуемо обложила меня трёхэтажным матом, да и я не стеснял себя в выражениях. Скандал вышел таким сильным, что до конца нашего совместного пребывания бабушка не то, что не снималась, а даже разговаривала со мной неохотно.
В пух и прах разругавшись с бабушкой, я ушёл на второй этаж и заперся у себя в комнате. Конечно, о том, чтобы писать книгу в таких расстроенных чувствах, не могло быть и речи. Поэтому, чтобы как-то переключиться, я стал читать «Волхва». Эту книгу я купил случайно. Дело в том, что у меня появилось настроение почитать что-нибудь посерьёзнее боевой фантастики.
Возможно, на меня повлиял один наш разговор с Сергеем. Я сморозил что-то в таком духе, мол, дескать, немного понимаю в литературе. Сергей резонно ответил, что, если б я действительно понимал, я бы не читал боевую фантастику, а прочитал бы, например, «Моби Дик» Мелвилла, или «Улисс» Джойса. Про обе книги я слышал лишь краем уха.
Итак, меня потянуло на классику. Не на русскую — все эти Достоевские, Толстые тогда прочно ассоциировались со школой и надоели до тошноты. А скорее на зарубежную, которая была мне практически незнакома. Причём я не обязательно хотел начать с тех книг, которые назвал Сергей. Ведь он привёл их в качестве примера.
Придя в книжный магазин, я уверенно направился к стеллажу, где стояла классика, и выбрал самую толстую и увесистую книгу, которую там увидел. «Волхв» Джона Фаулза. На первой странице было написано что-то про тень уродливой карлицы, королевы Виктории. В конце — какая-то фраза на латыни. В общем, всё указывало, что я держал в руках образцовый викторианский роман. То, что доктор прописал! Впоследствии я пойму, как сильно ошибался, ведь выяснится, что «Волхв» далёк от обычного классического романа так же, как книги Сергея Поплавского от произведений остальных авторов приснопамятной серии. И он уж точно не был занудным. Но это уже другая история.
И вот я прочитал пару глав. Но игровая приставка в гостиной манила меня, и устоять перед искушением было невозможно.
Несколько лет тому назад на Новый год мне подарили дорогущую «PS3». Родители разрешали играть сорок-шестьдесят минут в день. Конечно, при них я так не психовал, потому что как только начинал сильно злиться или кричать, они забирали приставку на какое-то время, на неделю или на месяц. Потом у папы что-то щёлкнуло в голове, и он решил, что мне нужно срочно учить английский. Он достал из закромов домашней библиотеки книжку «Приключения Пиноккио» на английском языке. И теперь я должен был каждый день читать и переводить по три страницы ради того, чтобы поиграть в приставку те самые сорок минут, которые раньше доставались просто так. Естественно, «занятия» с папой шли параллельно с изучением английского в школе, то есть от выполнения обычных домашних заданий меня никто не освобождал. К тому же, когда я читал, отец придирался к каждой ошибке, постоянно перебивал, а если я произносил какое-то слово неправильно, заставлял читать его снова до тех пор, пока я не произносил его правильно. Если я допускал больше нескольких ошибок, он отправлял меня «на пересдачу», и в следующий раз весь текст приходилось читать с самого начала. Всё это происходило в крайне неблагожелательной атмосфере, в которой говорить со мной на повышенном тоне для отца было в порядке вещей. В общем, очень скоро я здраво рассудил, что сорок минут игры в приставку не стоят двух-трёх часов английского в день. И тогда я просто перестал в неё играть. Геймпад месяцами пылился на тумбочке.
Позже, спустя год или полтора, отец как-то проговорился на кухне, что на самом деле его просто в очередной раз одолела паранойя по поводу моего зрения, как тогда, когда родители ограничивали мне время на чтение в день. Теперь отец нашёл нового «козла отпущения» — приставку. Дескать, глаза у меня «портились» из-за игр. То, что я сидел на расстоянии нескольких метров от телевизора и играл всего сорок минут в день, его уже не успокаивало. Уже не. Раньше успокаивало, когда они с мамой покупали мне приставку, а теперь у него в голове что-то переключилось. Так как, по его словам, открыто забирать приставку он не хотел, то решил меня как бы подтолкнуть к тому, чтобы я сам принял решение. Вот зачем понадобилось устраивать балаган с английским.
— Но ведь это — манипуляция, — заметил я.
— Всё — манипуляция, — глубокомысленно сказал отец.
В общем, приставка долго лежала без дела. Я уже и забыл о ней, переключившись на другие вещи — общение с Сергеем, литературное творчество, съёмки сериала. А тут родители уехали, и я не мог не вспомнить про неё. Нужно ли уточнять, что никакими сорока минутами дело не ограничивалось — я играл с обеда и до четырёх часов ночи, сидя вплотную к экрану. Процесс игры сопровождался бесконечными матами и воплями. У меня вообще с детства были проблемы с контролем гнева. Я ломал все игрушечные машинки, которые мне дарили. Если, например, я почти дорисовал какой-то рисунок, а в конце что-то не получалось, я мог разозлиться и уничтожить всю сделанную работу, после чего сильно плакал и сожалел.
Тот проклятый корабль из «Resistance 3» я так и не замочил. Помимо приставки, я играл ещё и на айпаде — проходил аркадную гонку «Asphalt 8». Графика на мобильных устройствах и планшетах к тому времени доросла до вполне приличного уровня, сравнимого, например, с карманными консолями вроде «PSP». Это не какая-нибудь там «змейка». Игра была довольно красочной и захватывающей. Как-то раз я играл, полулёжа на кровати, и, не успев прийти к финишу первым, расстроился и резко дёрнул головой назад. Так получилось, что мой затылок ударился прямо об ночник, который висел над кроватью. Причём не сказать, что удар получился сильным. Поэтому я был очень удивлён, когда светильник разбился. Затылок остался цел и невредим, но я больше переживал за разбитую лампу, чем за себя. Когда отец вернётся, он станет допытываться, как так вышло, что лампа разбилась. Поэтому оставшиеся семь или восемь дней мы с бабушкой искали по всему городу точно такой же ночник. Только вот незадача — подобных светильников уже не было нигде в продаже. Я ездил даже в Китай-город. В отсутствие родителей в школу и со школы меня возил мамин служебный водитель, Александр Васильич. Если после уроков я просил, перед тем как ехать домой, доставить меня ещё куда-то, он с готовностью это делал. Человек он был мягкий, отзывчивый, и всегда относился ко мне хорошо. В последний момент, когда я уже почти решил сдаться, мне чудом удалось найти в одном торговом центре нужный светильник. Он был очень похожим, хотя и не полностью идентичным. Правда, ночник оказался чуть шире своего предшественника, и поэтому шурупы, на которых он держался, вошли в стену не на половину, как нужно, а хорошо, если на треть. И висел он почти на соплях. Поэтому ещё долгое время я даже дунуть на него боялся, чтобы он не упал. Но родители не заметили подмены. (Надо ли уточнять, что осколки вокруг кровати я тщательно собрал и утилизировал.)
Все домашние обязанности выполняла бабушка — мыла полы, стирала, наливала воду курам, гуляла с Чарой. Ну, как гуляла. Приносила миску с едой и отпускала с цепи. Но бабушка сама не могла совладать с Чарой, вести её обратно на место приходилось мне. А так как я не торопился этого делать, Чара могла бегать по двору до двух часов ночи, а иногда и до самого утра.
— Когда родители приедут, я всё расскажу о том, как ты себя ведёшь, — ворчала бабушка, стоя у печки и помешивая кастрюлю с супом для Чарки. Кастрюля была огромная, и её хватало на несколько дней. В состав супа входили ведёрко крупы и с дюжину куриных ножек. Это примерно усреднённый рецепт, потому что вариаций могло быть масса.
Бабушка всегда обещала пожаловаться родителям, когда я плохо себя вёл, но почти никогда не жаловалась. Она понимала, что отец убьёт меня, если узнает, как я, например, играл в приставку, к которой мне было запрещено прикасаться. А бабушка была добрая и любила меня, поэтому молчала…
21
— Сынок, тебе звонят, — папа выскочил из кухни на первом этаже, взбежал по лестнице и влетел ко мне в комнату, держа в руке телефон. Дело в том, что в последнее время отец начал подозревать, причём абсолютно верно подозревать, что после отбоя я продолжаю ещё полночи лазать в гаджетах. Поэтому теперь каждый раз перед сном я должен был оставлять планшет и телефон внизу, на кухне.
Сейчас телефон надрывался у меня в руках.
— Из Украины, — сказал папа. — Не знаешь, кто это может быть?
Сердце чуть не выскочило из груди. Это мог быть только один человек.
— Не знаю, — резко замотал головой я.
Дело в том, что в начале ноября я твёрдо решил, что не буду больше ни минуты сидеть в соцсетях, пока не допишу книгу. Сергей, который ждал текст в конце октября, но так и не дождался, по-видимому, сначала написал мне сообщение с вопросом, и, не получив ответа, решил позвонить по номеру, который был указан в информации профиля. Я к такому повороту событий оказался совершенно не готов и сейчас стоял, не решаясь ни взять трубку, ни сбросить звонок. К счастью, вскоре телефон сам умолк.
— Номер был точно украинский, я видел, — настаивал отец. — Может, какой-нибудь твой виртуальный знакомый тебя потерял?
— Да вроде бы у меня нет никаких знакомых из Украины, — пожал плечами я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно равнодушнее.
— Странно.
— Действительно, странно.
— Значит, скорее всего, ошиблись номером… — констатировал папа и пошёл обратно на кухню.
Вообще-то я оставлял телефон и айпад внизу только на ночь, и утром перед школой мог их забирать. Но так как последние две недели я не сидел онлайн, то планшет мог спокойно лежать на кухне несколько дней (естественно, там стоял пароль). Айфон нужно было брать в школу, чтобы звонить отцу после уроков, но, к примеру, в субботу я мог о нём не вспоминать до самого вечера. Такая легкомысленность в итоге сыграла со мной злую шутку и поставила в неловкое положение перед отцом. Но кто ж знал, что Сергей вздумает звонить по обычной сотовой связи.
Теперь, после его звонка, мне всё же пришлось нарушить свою «аскезу», зайти во «ВКонтакте» и объяснить, что я так долго не отвечал, потому что решил всецело сконцентрироваться на написании книги и на время забыть про интернет. Сергей явно был очень раздражён.
«Вы за прошедший год одних только комментариев настрочили на полноценный роман по объёму», — написал он.
И был прав. Будь то группа фанатов фантастики или паблик нашей школы, или ещё какой-нибудь другой паблик — если кто-нибудь писал что-то, с чем я был не согласен, я немедленно бросался его переубеждать. Дебаты с моим участием насчитывали иногда более сотни комментариев. Энергии это отнимало много и творчеству действительно мешало. Только настроишься на работу, как приходит уведомление, что твой оппонент тебе ответил, и ты вместо того, чтобы писать книгу, пишешь сто первый комментарий. По итогу в одной из фанатских групп меня даже кинули в чёрный список.
Сергей ещё давно, в начале осени говорил: «Вы страдаете фигнёй. Вот возьмите и прямо сейчас удалите страницу “ВКонтакте”». Зря я его не послушал. Но тогда я не был готов к столь радикальным мерам. Во-первых, я только-только освоился в онлайне. У меня было почти столько же френдов, сколько у одноклассников. Я наконец-то был «в теме», как все. Пусть я и появился в сети гораздо позже, чем остальные мои сверстники, но лучше поздно, чем никогда. И сейчас вот так взять и всё перечеркнуть? Во-вторых, здесь, в онлайне, была Сабина. В реальности ведь я не осмеливался к ней подкатить, а в виртуале сиди на её странице, сколько хочешь.
Сейчас, чтобы немного утешить Сергея, я заверил его, что уже готово, по крайней мере, не меньше половины текста, то есть двести пятьдесят тысяч знаков с пробелами. А оставшуюся половину я, мол, постараюсь дописать как можно быстрее, так сказать, в ближайшие недели или даже дни. На самом деле, в файле на компьютере на данный момент было всего чуть меньше двухсот тысяч. И ещё невеликая часть существовала в виде разрозненных черновых набросков на бумаге. Сколько точно там получится знаков, я не знал, лишь надеялся, что, когда их перепечатаю, хотя бы пятьдесят килобайт наберётся. Но такие нюансы Сергею было знать необязательно.
«И это всё, что вы успели написать за год, двести пятьдесят тысяч? Ну-ну», — скептически отреагировал Сергей.
«Я стараюсь думать не о количестве, а о качестве», — философски ответил я.
«Если я услышу ещё хоть одно слово о качестве текста, это будет последняя ваша реплика. Я недаром сказал именно ПОСЛЕДНЯЯ, а не крайняя. И не говорите потом, что вас не предупреждали».
Мне не понравилось, что Сергей говорит в таком ультимативном тоне, но счёл, что сейчас не лучший момент, чтобы спорить.
«Даю вам последний срок — до Нового года, — постановил Сергей. — Издательство ждёт готовый роман максимум в начале января. Позже они его могут просто не принять. По-хорошему книгу нужно было сдать летом, а потом быстренько подтвердить ещё одной к зиме. В общем, в конце декабря жду на почту файл с текстом на 450-500 тысяч знаков, и я попытаюсь за неделю успеть сделать то, что обычно делается минимум за месяц. А пока, до Нового года, мне нужно закончить ещё одну книгу для другой серии. Так что советую не отвлекать меня лишней болтовнёй, и самому не отвлекаться».
«Хорошо», — сказал я.
«Но если вдруг 31 декабря текста не будет, — предупредил Сергей, — или он окажется графоманским — сами понимаете…»
«Не беспокойтесь, — сказал я. — Не окажется. Сюжет очень интересный. Уж в чём-в чём, а в качестве я уверен…»
«Ну, вот, опять. Я кому только что говорил, чтобы больше НИ СЛОВА о качестве?! Вот когда напишете МИЛЛИОН знаков за полгода, тогда и сможете качать права».
И тогда я не придумал ничего лучше, чем выдать следующий глубокомысленный перл:
«Знаете, в чём между нами разница? В том, что я пишу по-настоящему, а вы подстраиваетесь под запросы массового читателя».
Не знаю, с чего вдруг на меня снизошло столь гениальное откровение, и почему я решил непременно его озвучить, но Сергея оно, судя по всему, не на шутку разозлило.
«Ну, всё. Я вас предупреждал. Сами напросились. Баста», — написал он и отправил меня в бан. С тех пор я очень надолго утратил возможность переписываться с Сергеем во «ВКонтакте», и всё наше дальнейшее общение происходило посредством старомодной электронной почты.
Собственно, буквально на следующий день я как раз и написал Сергею письмо на электронку, в котором поставил его в известность, что если он больше не намерен иметь со мной никаких дел, то я всё равно доведу роман до конца и опубликую текст в интернете, указав Поплавского в качестве соавтора.
«Ну уж нет, — воспротивился Сергей. — Выкладывать в сеть — сколько угодно, если маразм крепчает. Но никаких упоминаний меня в контексте авторства. Хватит с меня и одного позора в прошлом…»
Под позором в прошлом Сергей, вероятно, имел в виду давнюю историю, о которой он рассказывал лишь вкратце, в общих чертах. По его словам, однажды, когда Сергей уже издал несколько книг, он встретил двух подающих надежды авторов, которые на тот момент ещё нигде не печатались. Поплавский предложил им за определённый срок написать текст, и, если результат окажется приличным, Сергей замолвит за них словечко перед издателем, и книгу, скорее всего, опубликуют. Однако текст, который написали эти авторы, оказался графоманским, и Сергей не смог ничего для них сделать. Тогда графоманы обиделись и обвинили Сергея в самом тяжком для писателя грехе — воровстве. Дескать, Поплавский взял их текст и опубликовал, выдав за свой. Плагиат — самое страшное обвинение для писателя. С тех пор в интернете даже начали ходить легенды, что на Поплавского, дескать, пашет целая бригада литнегров…
После того случая Сергей зарёкся брать учеников и помогать «молодым талантливым авторам» пробиться. Как говорится, не делай людям добра — не получишь зла. Так и продолжалось довольно долгое время. До встречи со мной. Сергей даже сказал как-то раз: «Вы — моя лебединая песня…»
Правда, сейчас, похоже, всё летело в тартарары. В ответ на требование Сергея не упоминать его в контексте авторства я не преминул заявить, что он внёс свой неоценимый вклад в появление моей книги, так как первоначальная идея сюжета и концепт цикла, в рамках которого разворачивалось действие, исходили от него. Так что не указать Сергея как соавтора будет нечестно, и я это всё равно сделаю даже против его воли. А оставить роман незавершённым не могу, потому что уже вложил в него слишком много сил и времени своей жизни. «Я же не виноват, — подытожил я, — что вы в итоге слились».
«Я слился?! — возмутился Сергей. — И это говорит болтун, который называл крайним сроком конец июня. 31.12 — текст. 450 тысяч, и ни килобайтом меньше. В противном случае все мои обещания считаются аннулированными. Они давались вменяемому человеку, а не оборзевшему графоману».
22
Декабрь пролетел незаметно. Несмотря на то, что я честно старался написать как можно больше, к написанному за осень мало что прибавилось. В какой-то момент я удалил с планшета игру, хотя и не прошёл её до конца, а при удалении терялся весь достигнутый прогресс — решил, что ради литературы нужно чем-то жертвовать. Также я бросил читать «Волхва» на середине. Обычно я так не делал, и если уж начинал читать какую-то книгу, то принципиально дочитывал до конца, даже если не нравилось. Но сейчас обстоятельства были экстраординарными. Честно говоря, бросать не хотелось, потому что книга оказалась очень затягивающей. Я пообещал себе, что обязательно вернусь к ней позже, когда допишу своё произведение.
Декабрь — пора контрольных в школах. Как я уже говорил, родители довольно сильно давили на меня из-за оценок в четверти. А после школы особо не оставалось времени на творчество. Поэтому писать я мог в основном по выходным, если, конечно, отец не находил мне какую-нибудь работу во дворе — почистить снег, поколоть дрова, поменять сено в курятнике и так далее.
Один раз вечером, когда мама забрала меня со школы, и мы ехали в машине с водителем, меня накрыло вдохновение, и я начал быстро-быстро набирать текст прямо в заметке на телефоне. Приехав домой, я на одном дыхании выдал десять тысяч знаков за час. Это был мой рекорд по скорости. Конечно, текст пестрил грамматическими ошибками и опечатками, но главное, в нём присутствовал отблеск подлинного вдохновения. Пользуясь терминологией Сергея, канал открылся на полную мощность. В другой раз, в воскресенье, я написал боевую сцену на двадцать тысяч за день. Мама в тот день приготовила яблочный пирог и звала меня покушать, пока он ещё не остыл. Но я не поддавался ни на какие её призывы, усадив себя за письменный стол и запретив отходить от клавиатуры, пока эпизод не будет закончен. Честно говоря, бой был искусственно растянут. Для смысла детальные описания перестрелок не играли никакой роли. Но мне нужно было чем-то заполнить заданный объём. Вообще сцены в книге делились на два типа: одни я писал искренне, вынашивая чуть ли не каждое предложение, и они действительно имели важное значение для сюжета, а другие — чисто «боевые сцены» — нужны были просто «для галочки». Просто потому, что книга должна была быть на 450 тысяч знаков, а не, например, на 250. В сценах второго типа я часто едва не скатывался в откровенный треш. Не знаю, может, это был стёб над среднестатистическим читателем «постапка». Однако подобные моменты, к сожалению, сильно снижали воздействие «серьёзных» и сильных эпизодов, и подпорчивали впечатление от текста в целом. Например, в одном эпизоде даже фигурировала летающая голова (честно говоря, я ожидал, что Сергей потом её вырежет, но нет).
Несмотря на то, что я усиленно писал, к концу декабря мне всё равно не доставало количества знаков до нужного объёма. Набросков на бумаге, которые я перепечатал, конечно, не набралось ни на каких пятьдесят тысяч, а хватило хорошо если на двадцать. Кроме того, родители затеяли делать ремонт в библиотеке. Библиотека в доме была сразу напротив моей комнаты, между собой мы ещё называли её «боковая комната». С точки зрения человека, который поднимался по лестнице, дверь в неё находилась с левой стороны лестничной площадки. С противоположной, правой стороны располагалась, соответственно, моя комната. А прямо, посередине между ними, были двери в «большую комнату» — по совместительству, спальню родителей. Теперь родители решили переделать боковую комнату под спальню, а библиотеку перенести в одну из комнат на первом этаже.
Но перед этим комнате, по их мнению, требовался ремонт. Для начала нужно было вынести из неё книги. Таскать приходилось на улицу и класть на специально расстеленные покрывала, так как мама решила протереть все книги, многие из которых были довольно старыми, от плесени и потом просушить на свежем воздухе. Книг оказалось просто какое-то невообразимое количество. Одна только серия «Всемирная библиотека» в полном составе чего стоила. Эту серию выписывали по подписке ещё папины родители. Бабушка Тамара говорила, что, когда выйдет на пенсию, и у неё появится много свободного времени, будет читать. Правда, сейчас, когда она была на пенсии, то не читала ничего, кроме газет, и в основном целыми днями лежала на кровати перед телевизором, разгадывала кроссворды или делала что-то в огороде.
И вот я нёс во двор стопку книг и вдруг резко осознал: «Чёрт! А ведь если я не успею дописать книгу до Нового года, я не смогу стать писателем. Это мой ПОСЛЕДНИЙ шанс, вообще ПОСЛЕДНИЙ. Надо что-то делать!» И я стал носить книги быстрее. Теперь я метался туда-назад по лестнице чуть ли не бегом, стараясь за один раз унести стопку побольше. Удивительно, как я не навернулся и не сломал шею. Раз где-то на третий я вспотел. Книг почему-то всё никак не становилось меньше.
К тому же, где-то на окраине сознания маячило горькое предчувствие того, что все мои старания напрасны, и что хоть я вылезу вон из кожи, а всё равно не поспею написать до 31 декабря 450 тысяч. Сколько я ни гнал его прочь, это ощущение отравляло меня изнутри и дополнительно лишало сил. Как же я пожалел теперь, что не работал, как нужно, раньше, летом и в октябре, а страдал фигнёй со съёмками и прочим!
В декабре мне начали постоянно сниться сны. Раньше я видел сны не каждый день, а, допустим, раз в несколько дней, или даже раз в неделю. И уж совсем нечасто я видел несколько снов за одну ночь. И вдруг в какой-то момент сны стали сниться каждую ночь и помногу, причём очень яркие и насыщенные. Чаще всего они были странными и абсурдными, реальность в них работала совсем не так, как в нашем мире. Поэтому даже просто запомнить что-то оттуда представало нелёгкой задачей.
Сергей сообщил, что он так и не дописал свою книгу, потому что серию, для которой она предназначалась, закрыли из-за низких продаж, и текст попросту оказался не нужен. Поплавский был очень опечален. Межавторский проект, о котором шла речь, появился когда-то на волне успеха той самой серии по игре, но, в отличие от множества других аналогичных проектов, не являлся банальным клоном и обладал какой-никакой индивидуальностью, а потому его было жаль немного сильнее, чем большинство серий-однодневок; жаль было и невышедшую книгу Сергея.
В последний день учёбы, 26 декабря 2014, я пришёл в школу в красивой тёмной рубашке в белый горошек, которую родители купили мне в Сеуле, и в красной бабочке с нарисованными футбольными мячами. Такой бабочкой больше никто в классе не мог похвастаться, кроме меня. В тот день было всего два урока. На физике мы с пацанами стояли на голове. Я под дружный гогот остального класса переползал между рядами и прятался под партами от учительницы, старой мымры. На перемене я играл в настольный теннис с Маратом, и у меня всё получалось, хотя обычно я проигрывал ему, но не сегодня. Я был неотразим. Елена Викторовна сделала комплимент и сказала, что мне очень идёт эта рубашка. После «уроков» мы пошли в «ночной клуб», праздновать окончание полугодия. Несмотря на то, что здание располагалось в городе, недалеко от школы, напоминало оно скорее какой-то сельский клуб. Атмосфера была ужасной. При наличии всех или почти всех формальных атрибутов соответствующего заведения, происходящее напоминало утренник в детском саду. Пили сок (а что ещё могли пить в девятом классе?!). Теоретически я мог туда не пойти. Но я и так слишком редко посещал внеклассные мероприятия, а я твёрдо решил мимикрировать, стать, как все. Кроме того, так как мы шли вместе с десятым классом, была надежда встретить Сабину — как раз отличный повод, чтобы завязать разговор. Но тот класс, где училась Она, в последний момент «откололся» — они отправились в другое место, а нам составил компанию десятый класс с другой буквой, не «А», а «Б» или «В». Большую часть мероприятия я просто слонялся по помещению как неприкаянный. Говорить мне было не с кем и не о чем. Я чувствовал себя, так сказать, чужим на этом празднике жизни. Меня не раз уговаривали присоединиться к танцующей толпе, но я был довольно скованным. Под занавес, поддавшись на настойчивые просьбы, я всё-таки вышел на сцену и стал танцевать, и имел большой успех у собравшейся публики. Но мой друг Марат переплюнул меня, когда в самом конце праздника под всеобщее улюлюканье забрался под самый потолок по стриптизёрскому шесту, как будто это была мачта какого-нибудь корабля. Короче, «пир» выдался на славу. Уже на следующий день в паблике «Подслушано» нашей школы выложили видео с вечеринки, и кто-то в комментариях написал, что парень в рубашке в горошек танцует, «как будто у него ДЦП». В принципе, я считаю, что они были правы. Танцевать нужно, либо когда у тебя есть природный талант, либо когда ты ходил в танцевальную школу и знаешь, как это делается. Не умеешь — не берись. Впрочем, мораль сия справедлива не только по отношению к танцам, но также и ко многим другим занятиям.
На зимних каникулах мне наконец-то разрешили ложиться спать не в десять часов, а тогда, когда захочу. Впрочем, днём я всё равно должен был помогать папе с ремонтом в боковой комнате. Он вздумал поменять весь ламинат на потолке. Обычно мы начинали в девять-десять утра, делали паузы на обед и на ужин, а заканчивали когда в четыре-пять часов дня, а когда в восемь-девять вечера, в зависимости от папиного настроения, а также от длительности упомянутых пауз. Иногда, если у папы было ленивое настроение, перерыв на обед мог затянуться, скажем, до шести вечера, пока отец лежал на диване. Такая неопределённость вовсе не способствовала литературной работе, которая требует чёткой организации своего личного времени. Но хотя бы ночь была в моём полном распоряжении. Родители даже шутили по этому поводу, говоря, что «Макарушка перешёл в режим призрака», имея в виду, что я и днём не сплю, и ночью бодрствую. Ночью у меня открывался канал, и я, заварив кружку чёрного чая с лимоном, принимался писать. На рабочем столе скапливалось огромное количество пустых кружек из-под чая. Мама даже возмущалась, что на кухне не оставалось кружек вообще, и она не может попить чай, и просила спустить всю немытую посуду вниз.
До 31 декабря была практически полностью готова первая часть, а также некоторые фрагменты части второй. Тем не менее, мне оставалось написать 160 тысяч знаков. Я решил, что всю новогоднюю ночь буду работать и не сомкну глаз, пока не закончу книгу. А утром 1 января отправлю текст Сергею. В конце концов, вечер 31-го или утро 1-го — не такая уж и существенная разница.
Но всё-таки, 160 тысяч за сутки — нехило! Успею ли? Сергей говорил, что его персональный рекорд составлял 60 тысяч знаков с пробелами за сутки. Мне даже эта цифра казалась невероятно огромной. С другой стороны, написал же Герман Затворник свою «Библию Дьявола» за одну ночь. Так что, может, и у меня получится.
Тридцать первого декабря вечером я, закрывшись у себя в комнате, ходил кругами, одев наушники и слушая на репите песню «ДДТ» «Это всё». «Это всё-о-о, что а-а-астанетса по-осле меня!» — горланил Юра Шевчук. Слушая музыку, я никогда не мог усидеть на одном месте и всё время ходил туда-сюда по комнате, такие сильные эмоции она у меня вызывала. Родители пили вино внизу, в гостиной, и мама то и дело звала: «Сынок, спускайся к нам!» Но любоваться на обнаглевшую лоснящуюся физиономию Плешивого по телеку не было никакого желания. Нет уж, я твёрдо решил, что эту ночь посвящу творчеству. Сейчас, вот только послушаю ещё раз Шевчука. И ещё раз. И ещё раз. Ах, как он чертовски красиво поёт!
Вообще, надо сказать, что я был тем ещё меломаном и мог надолго выключаться из реальности, слушая музыку. В детстве, когда у нас дома появился большой кассетный аудиомагнитофон (тогда бы я ещё не выговорил это словосочетание), я мог часами раскачиваться в ритм под музыку (танцем это сложно назвать) «Ace of Base». Музыка меня гипнотизировала. Правда, меломания сильно мешала написанию книг. Совмещать два в одном я не мог. Во-первых, музыка отвлекала от писательства. Во-вторых, сидя в наушниках перед компьютером спиной к двери, я мог не услышать, как сзади подойдут родители. Тем не менее, во время прослушивания музыки мне приходило много отличных идей для книг, которые я потом воплощал на практике.
Итак, слушая своего любимого Шевчука, я серьёзно настроился на работу. Вот сейчас, решил я, я отложу наушники, сяду и напишу за один присест 160 тысяч знаков. Да, у меня точно всё получится, я сумею прыгнуть в секунду. И вот, заслушав до дыр «Это всё», я снял наушники, уселся в своё крутящееся рабочее кресло, включил компьютер и открыл файл. Взглянув на текст, осточертевший до невозможности, я вдруг осознал, что смертельно устал. Как физически, так и морально. Я понял, что не могу выдавить из себя ни слова, и что писать не хочется от слова вообще. Но делать нечего, писать-то всё равно нужно. Поэтому у меня созрел гениальный план. Я сейчас лягу на кровать, закрою глаза и продумаю весь текст у себя в голове до каждого отдельного слова. А потом, ближе к утру, встану и просто запишу его. Что может быть проще, записать то, что уже придумано?
Проснулся я часа в четыре дня первого января. Даже не хочу представлять, в какой ярости был Сергей, когда не получил 31 декабря вечером обещанный текст. Кое-как продрав глаза, спустившись на кухню и заварив чай, я осознал, что потерпел полнейшее фиаско. Нужно было как-то выкручиваться. Позавтракав, я зашёл в электронную почту. Я ожидал увидеть там письмо с разносом от Сергея, но меня встретила лишь оглушительная тишина. Тогда я сам написал Сергею письмо с таким предложением: я сейчас высылаю ему почти законченную первую, самую крупную по объёму, часть, он начинает над ней работать, а я через пару-тройку дней отправляю вторую часть и недостающие эпизоды из первой, а вскоре и третью часть. «Хорошо», — ответил Сергей к моему облегчению. Я выслал ему файл с первой частью. В каком виде был текст, я уже упоминал, повторять лишний раз нет нужды. Достаточно привести лишь такую красноречивую деталь, что у персонажа Косатки на протяжении книги то и дело изменялся цвет волос: в одних главах она была брюнеткой, а в других блондинкой. Так происходило оттого, что я писал эти главы в разные периоды, в которые был влюблён в двух разных девушек, и поэтому представлял на месте Косатки то одну, то другую. Тем не менее, несмотря на все шероховатости, неровности, изъяны, огрехи, дефекты, а в некоторых случаях, прямо скажем, безобразность, через пару дней, просмотрев текст и начав с ним работать, Сергей вынес следующее резюме: «У вас и правда есть способности, и вы действительно могли бы многому у меня научиться. Но, к сожалению, пока вы необучаемы. А я уже слишком стар, чтобы впихивать невпихуемое…»
23
Буквы сливались перед глазами. Я на минуту оторвался от экрана и перевёл взгляд на жалюзи, синие с золотыми звёздами, в подражание ночному небу. Такие висели только в моей комнате. Я встал из-за стола, потянул за верёвочку, и гусеница жалюзи поползла вверх по стеклу.
Снаружи было уже светло. Из окна открывался вид во двор. Внизу, возле забора, стоял курятник. Он состоял как бы из двух частей: правая представляла из себя небольшой деревянный домик с двускатной крышей, а левая — участок под открытым небом, огороженный пластмассовой сеткой. Зимой мы запирали кур на ночь в домике (к которому было подведено отопление), а днём выпускали их побегать на улицу.
Перед курятником стояло старое дерево. Летом оно казалось объёмным, внушительным, но сейчас, лишённое своего пышного зелёного облачения, своего бронежилета из листвы, выглядело каким-то облезлым, каким-то, что ли, не деревом даже, а схематичной моделькой дерева, что-то вроде картонного макета. На дереве, примерно на высоте второго этажа, то есть как раз напротив моего окна, был сколочен простенький «балкончик» из досок — так называемый штаб, висевший там ещё с незапамятных времён. Наших с папой рук дело.
Между деревом и кирпичной стеной дома стоял прицеп, накрытый тентом. Под тентом был всякий хлам. На тенте, а также повсюду вокруг — на ветвях дерева, на крыше курятника, и конечно же, на земле, лежал снег, девственно-белый, как ещё не заполненные текстом страницы в файле «Microsoft Word». Снега зимой выпадало реально много, а иногда даже нереально много. Между курятником и деревом вилась дорожка; там, где она обрывалась, в сугроб была воткнута чёрная пластмассовая лопата. Тропинка была расчищена ещё только наполовину, сегодня мне предстояло расчистить её полностью. Обычно большую часть снега расчищал папа с помощью снегоуборочной машины. Естественно, речь здесь не про автомобиль, а про специальный прибор, по размерам нечто среднее между газонокосилкой и квадроциклом. Но были места, куда снегоуборщик не пролазил, вроде вот этой полоски между курятником и деревом, и там приходилось кидать снег вручную. За забором начинался участок дяди Валеры, и он на фоне нашего выглядел пустынным. Снег простирался на нём от края до края ровным ковром, на котором не виднелось никаких следов. Весной, когда на нашем участке уже всё таяло, на соседнем ещё лежали снежные валуны.
Открыв жалюзи, я выключил настольную лампу и прошёлся взад-вперёд по комнате. На столе стоял включённый компьютер с открытым файлом «.docx», страницы которого вовсе не были девственно-белыми. На каникулах я писал как проклятый. Через «не хочу», через самопреодоление, через кровь, пот и слёзы. Скорость иногда достигала 30-35 тысяч знаков в сутки. Ещё не так давно даже десять тысяч знаков казалось мне очень большим количеством для одного дня. Ах, если бы я и летом работал с такой же интенсивностью!.. Жаль, что зимние каникулы длились гораздо меньше, всего две недели, до 12 января. Вдобавок к страху не успеть я испытывал муки совести, когда писал, из-за того, что должен был написать то же самое давным-давно.
Днём я по-прежнему проводил большую часть времени, помогая папе в боковой комнате. И, как и раньше, моя «помощь» заключалась в основном в том, чтобы вовремя подать нужный инструмент, подержать что-то или замерить рулеткой. Когда изредка случалось так, что мы выполняли параллельно какую-то работу, сколько я ни старался, всё равно выходило, что отец выполнял ту же самую работу в два раза быстрее. Мне банально не хватало ловкости рук и физической силы. Похоже, что отцу просто было скучно работать одному, и ему хотелось, чтобы я постоял рядом за компанию. Забавно, что, так как в целом отец был неразговорчивым, большую часть дня мы проводили, не проронив ни слова. Я должен был просто молча стоять как бы немного сбоку за его спиной, слегка наклонившись вперёд и делая вид, что мне интересно, чем там отец занимается, хотя на самом деле меня уже воротило от вида этих досок, балок, плинтусов, молотков, винтиков, шуруповёртов и всего остального. И речи не шло о том, чтобы я расслабленно сидел в сторонке, пока отец рядом горбатится и старается!.. Если отцу казалось, что я не проявляю должной заинтересованности, начинались претензии с его стороны. Однажды я набрался смелости и решил попробовать откровенно поговорить с ним.
— Папа, — сказал я, — а ты не мог бы меня звать только тогда, когда тебе конкретно понадобится что-то помочь? А то большую часть времени, когда мы что-то «делаем», я просто стою рядом и всё. А я бы за это время мог много всего успеть сделать.
— Чего, например? — спросил отец.
— Какие-то свои дела, — уклончиво ответил я.
— А какие у тебя могут быть дела? Запереться у себя в комнате, уткнуться в компьютер и что-то печатать, портя зрение? Оно у тебя и без того плохое. Ты хочешь вообще ослепнуть?!
— А какая разница, какие дела? — парировал я и хотел добавить: «Это мои дела, и я не обязан о них отчитываться». Но такое прозвучало бы слишком нагло, и отец наверняка бы меня наказал.
Несмотря на то, что я ограничился только первой частью фразы, отец всё равно был изрядно раздражён.
— Ты бы лучше сказал «спасибо», — упрекнул он. — Лучше бы смотрел на то, что я делаю, запоминал и учился, вместо того, чтобы болтать. Вот представь, ты вырастешь, будет у тебя жена, и она скажет: «Макар, забей гвоздь». А ты сможешь забить?
— Ну, гвоздь, пожалуй, смогу, — подумав, ответил я.
Я так и не смог переубедить отца, и разговор закончился ничем. Почему же я прямо не сказал ему, что пишу книгу? Причину поймут только люди, которые сами пишут, непишущим это объяснить невозможно. Попробуйте рассказать всем знакомым о том, что вы собираетесь писать книгу. Расскажите в подробностях, о чём будет предполагаемый сюжет. А потом сядьте за компьютер и попробуйте написать хотя бы одну страницу. Уверяю вас, что, скорее всего, вы не сможете выжать ни строчки. Что-то будет мешать. Возможно, дело в том, что, рассказав людям, ты как бы чувствуешь себя обязанным им, боишься налажать и не оправдать чужих ожиданий. «Ах, мало того, что ты, вместо того чтобы проводить время с нами, потратил его на свои писульки, так ещё и книга в итоге получилась отстой?!» А когда никто ничего не знает, и ты пишешь просто так, как бы по приколу, работа идёт намного легче. Недаром Сергей любил поговаривать: «Сказанное вслух слышат демоны, а подуманное — ангелы».
Это, к слову, касается не только литературы. Почему-то родители, когда планировали очередную поездку за границу, говорили мне, чтобы я никому не рассказывал о предстоящем путешествии и тем более не называл конкретных дат. Ни своим друзьям или одноклассникам, ни тем более посторонним. Сами они тоже не рассказывали коллегам по работе. Даже бабушку ставили в известность почти в последний момент.
После замены ламината в боковой комнате папа взялся менять потолок в соседней, большой. Пока мы трудились, не покладая рук, фоном у папы на телефоне играла музыка. Надо отдать ему должное, музыка хорошая. Многочасовой пытки русской попсой я бы не выдержал. Играла, например, песня «Eagles», знаменитый «Hotel California»:
On a dark desert highway, cool wind in my hair,
Warm smell of colitas, rising up through the air…
Кроме этого поистине легендарного хита, звучали также песни группы «Depeche Mode», такие как «Enjoy the Silence», «Strangelove», «Everything Counts», «Never Let Me Down Again» и другие, а также треки «In The Death Car» Игги Попа и «The House of the Rising Sun» группы «The Animals». Многие композиции я потом сам искал в интернете, чтобы переслушать уже в наушниках.
Я действительно, как и обещал, через несколько дней скинул Сергею дописанную первую часть на 270 тысяч знаков с пробелами. Вторая часть получилась на 72 тысячи знаков. Для круглого счёта, чтобы суммарно вышло 350 тысяч, я решил под видом последней главы присовокупить к тексту подборку своих, как я тогда полагал, стихов. Я подал это как закос под «Доктора Живаго», где в конце романа были помещены стихи Юрия Живаго. Дескать, так совпало, что герой моей книги, суровый воин, тоже на привалах пописывал стихи в блокнотике. Поэтому последняя глава называлась «Стихотворения» и содержала опусы наподобие вот этого:
Я — сталкер, охотник за удачей,
Зона — моя обитель навсегда.
Стучит в плечо приклад оружия отдачей,
Такой знакомый сухпаёк всегда.
Если появятся запретные земли,
Кто-то пожелает пробраться туда.
Романтика, деньги, казусы резкие,
Заманчивая возможность искать себя.
Или этого:
Прощай, милая, навсегда,
Я любил тебя так нежно, так сильно.
Помнишь, я сам с утра
Приносил тебе секс и вино...
Ты — хрестоматийное средоточие,
Порождение моей бурной фантазии.
Ты во мне всё обесточила,
И ты же – жить заставила...
Бесконечность океана
Я зрел в твоих глазах,
Бороздить её могу теперь,
К несчастью, лишь во снах...
После того, как отправил Сергею первые две части, я спросил его, нужно ли писать третью, или того, что есть, достаточно. Вопрос вполне резонный, потому что высасывать из сюжета дальше было уже попросту нечего. Всё, что можно, я выжал. Сергей в ответ напомнил мне, что разговор изначально шёл о минимум четыреста пятидесяти тысячах. «Вы же, — заметил он, — пока что прислали всего триста сорок две, и в придачу к ним ещё восемь килобайт стишков, с которыми неясно, что делать».
Я возмутился, дескать, как он смеет называть мои великие творения этак пренебрежительно, стишками.
«СТИШКИ — ещё самый мягонький эпитет, которым ЭТО назовёт человек, который будет решать, будет ли ЭТО в книге», — ответил Сергей, имея в виду, очевидно, редактора. В финальной редакции текста мои вирши так и не появились, и слава богу.
В итоге мы сошлись на том, что я допишу ДЛЯ ОБЪЁМА третью часть на сто тысяч знаков, что мне и пришлось сделать. Общий объём черновика в конце концов составил 450 тысяч знаков с пробелами — тогда, в пятнадцать лет, почти невообразимое для меня количество. Это был самый большой текст из написанных мной на тот момент. Иронично, что пресловутая третья часть в итоге в книгу так и не попала. Изначально она присутствовала в чистовике, но редактор потребовал сократить текст, и Сергей был вынужден её вырезать. Эти эпизоды были использованы потом в другой книге.
То есть, по сути, Сергей работал с триста пятьюдесятью тысячами, или, если быть совсем точным, с триста сорока двумя, которые он расширил до пятисот девяносто четырёх. Фактически он дописал 250 тысяч и значительно переработал уже написанное мною. Но порядок эпизодов и общий ход развития сюжета не изменились. Сергей не добавил новых персонажей или сюжетных поворотов, не вставлял и не выбрасывал никаких эпизодов, а работал практически только с исходным материалом. И сырой черновик постепенно превращался в роман, словно голый скелет обрастал мышцами, артериями, кожей. Всё это Сергей сделал, конечно, не за одну неделю, но немногим дольше — за какой-то месяц.
«Если бы, не дай бог, кто-нибудь из коллег узнал, что я для вас делаю, — написал он мне, — покрутили бы пальцем у виска. Вам просто повезло, что мой канал внезапно ОТКРЫЛСЯ на полную…»
«Моменты, написанные “для объёма”, оказались в большинстве случаев как раз В ТЕМУ, — к моему немалому удивлению, заключил Сергей. — В отличие от того, что вы полагаете настоящим, “криком души”…» Я не знал, радоваться мне теперь или огорчаться.
В каком-то разговоре я признался, что на самом деле так и не прочитал до конца тогда, в прошлом году, перед началом работы одну из книг Поплавского, самую крайнюю. Решил, что теперь уже можно рассказать. Я вообще не любил лгать людям, и водить кого-то за нос сколько-нибудь долгое время было для меня тяжело морально.
«Потому и получилась КНИГА, — загадочно ответил Сергей, — что НЕ читали…»
Заодно я признался, что моя бабушка никогда не работала в ФСБ, а также не писала мемуаров и не публиковала их под псевдонимом в серии «Спецназ», как я ранее утверждал.
Большинство глав в книге претерпели очень серьёзные метаморфозы, хотя некоторые моменты остались практически без изменений. Однако позже я вынужден был признать, что те изменения, которые Сергей внёс, явно пошли на пользу тексту.
Текст находился уже почти на финальной стадии. И тут я совершил ужасную глупость. Я отказался от второй фамилии на обложке.
Возможно, потому что в глубине души понимал, что не заслужил. Я действительно облажался по полной. Я провалил все мыслимые и немыслимые дедлайны, текст в итоге получился меньше оговорённого объёма, да и то, что получилось, было, мягко говоря, далёким от идеала. Как выразился Сергей: «Удачные моменты в черновике есть, но это как искать алмазы в куче сами знаете чего».
Возможно, я отказался потому, что испугался. Испугался, что когда выйдет книга с моим псевдонимом на обложке, то многочисленные школьные знакомые, которые не принимали меня раньше всерьёз и вели себя со мной непринуждённо, начнут по-другому ко мне относиться.
Возможно, я думал, что после того, как родители столько ругали и наказывали меня, теперь, когда про сына выяснится что-то хорошее, это как бы выйдет за рамки их ожиданий. А мне подсознательно не хотелось «разочаровывать» маму с папой.
Можно придумать ещё кучу сложных психологических объяснений. Но, если честно, то, скорее всего, причиной был просто очередной бзик. Я был очень импульсивным подростком, и мне в любой момент могло что-то ударить в голову. Так что я немедленно заявил Сергею, что отказываюсь от второй фамилии. Подозревая, что он не примет эти слова всерьёз, я поставил ультиматум: или книга выйдет без моего имени, или мы дальше не работаем вместе и вообще никак не контактируем. Такое требование Сергей проигнорировать не мог. Поплавский был очень расстроен, что новый соавтор, о котором он так долго упрашивал издательство, в итоге отказывается от авторства. Но я остался непреклонен.
У меня были частые смены настроения, я то и дело противоречил сам себе. Например, сегодня я мог написать Сергею, что даю ему полный карт-бланш делать с текстом всё, что ему вздумается, и редактировать, как ему вздумается, лишь бы на выходе получился достойный результат. А уже завтра я строчил новое письмо, в котором строго-настрого запрещал менять даже клички персонажей, так как, дескать, сильно привязался к своим героям. Из-за этих регулярных «выступлений» Сергей прислал мне окончательный текст книги уже только после отправки его в издательство, хотя изначально предполагалось, что я буду получать текст по главам и даже смогу по ходу вносить какие-то правки…
Книга действительно вышла в итоге без второй фамилии. Но одно напоминание обо мне в ней всё же осталось. В конце всех романов Сергея традиционно стояли даты начала и окончания работы и место написания. Обычно в качестве места выступал город Николаев. Но в конце этой книги напротив Николаева через тире появилось ещё одно наименование — Майский порт. Оно отсылало к PortMay, старому названию бухты Золотой Рог, на берегах которой сегодня располагался Владивосток…
Часть вторая. «…И в конце скитаний придём…». 24
По легенде, Ньютона вдохновило на открытие упавшее на голову яблоко.
К Архимеду пришло озарение, когда тот принимал ванну.
Менделееву приснилась его знаменитая таблица химических элементов.
А ко мне идея второй книги пришла, когда я разбивал лёд копьём в Чарином вольере.
Если бы мне довелось взглянуть на эту ситуацию отстранённо, (например, вздумай я вдруг написать мемуары), то я непременно углядел бы в этом красивую метафору: копьё пробивается сквозь реальный лёд так же, как разум — сквозь лёд творческого тупика к озарению… Но так как я находился внутри ситуации, то мне было не до символизма.
За долгую, богатую снегом зиму бетонный пол в вольере покрылся толстой ледяной коркой. Копьё было тяжеловато даже для меня, здорового пятнадцатилетнего пацана. Если бы я попал в первобытные времена, где пришлось бы охотиться при помощи копья, то вряд ли бы смог точно метнуть его в цель. Сил едва хватало, чтобы методично поднимать и опускать орудие, и то руки уставали минуты через две непрерывного выполнения данной работы. Подкладка под курткой вся взмокла, хотя на дворе стоял январский мороз. Я дробил какую-то часть льда, сгребал осколки лопатой, выносил наружу из вольера и сваливал в кучу. Равнодушное солнце взирало с небосвода на мои поползновения. Чара то крутилась возле меня, то вынюхивала что-то у ворот, то, устав, ложилась в сторонке, пристроив голову на лапах. Иногда я не мог удержаться и отрывался от работы, чтобы потискать её, погладить по голове, почухать по бокам.
Физический труд, как известно, стимулирует умственную деятельность, подсознание активизируется. До этого я дней десять пытался родить сносную идею для сюжета, и всё равно был полный «голяк». А тут вдруг начало что-то проклёвываться, и в один прекрасный момент меня торкнуло. Мозаика сложилась.
Закончив работу, которую поручил отец, вечером я написал короткий синопсис. Нечто совершенно непохожее на то, что издавалось прежде в серии. И в то же время предполагалось, что вторая книга будет развивать вполне определённые концепции, которые закладывались в первой, хотя и не задумывалась как прямое продолжение. Сергей синопсис одобрил. Я заверил своего старшего коллегу и учителя, что на сей раз всё будет по-другому. Я всё осознал. Настало время всё исправить!
Текст нужного объёма будет написан и выслан ему не позднее, чем к концу апреля, может, даже раньше. И теперь-то уж на обложке будут стоять две фамилии, потому что я заслужу своё место по праву. Это будет не услуга и не подарок со стороны Сергея, а честно заработанная награда.
«Ну-ну», — ответил Сергей, и по его интонации я сделал вывод, что он настроен несколько скептично. Впрочем, Поплавский не протестовал: «Хотите писать вторую книгу — пишите». На том и порешили.
Разговор состоялся в феврале. Так получилось, что книгу я начал писать в мамин день рождения, который тоже выпадал на этот месяц. Если писать по десять тысяч знаков в день (темп для меня уже привычный), то к дедлайну должен успеть с запасом, думал я.
Во второй книге я постарался учесть ошибки, сделанные в прошлый раз. Я помнил, что сказал Сергей: «Моменты, написанные “для объёма”, как раз в тему, в отличие от того, что вы полагаете настоящим, “криком души”». Положа руку на сердце, я и первую книгу-то писал, выкладываясь от силы процентов на пятьдесят от своего потенциала. Дай мне волю, я бы забабахал суперзакрученный сюжет с четырьмя параллельными сюжетными линиями. Первоначально, ещё до того, как Поплавский прислал мне «стержень», у меня в голове зрели другой замысел и другие персонажи. Но я не мог не понимать, что такой текст массовым читателем воспринят не будет, и пошёл на сделку со своей писательской совестью. Согласился на компромисс, пятьдесят на пятьдесят. А в итоге, насколько я понял со слов Сергея, даже эти скромные пятьдесят процентов «настоящего» меня оказались лишними, обременительными. Получается, чтобы удовлетворить ожидания публики и написать то, что требовал редактор, мне нужно было совсем… исчезнуть. А я был настроен на этот раз очень серьёзно. И твёрдо решил доказать Сергею, что МОГУ, что он не зря столько со мной мучился. Поэтому я предельно упростил фабулу. Теперь у меня был один сюжетообразующий герой, и весь внешний сюжет, по сути, представлял собой путь из точки А в точку Б, заполненный всевозможным экшеном.
Но тут возникла другая проблема. Оказалось, что если в книге нет достаточного количества событий (я имею в виду, настоящих событий, которые хоть как-то влияют на ход повествования, изменяют мотивации героев, мир, в котором происходит действие, а не бесконечных драк и перестрелок), а также достаточного количества ярких героев, то и писать как-то особо не о чем.
И приходится искусственно растягивать текст до нужного объёма. Как? Чрезмерно подробными боевыми сценами. Избыточными синонимическими рядами, добавочными словесными конструкциями, не несущими существенной смысловой нагрузки. Перечислением характеристик того или иного оружия длиной в целую страницу. Философскими размышлениями героя, лирическими отступлениями, которые на девяносто процентов состоят из воды. Рефлексия в хорошей литературе уместна и даже приветствуется, но она не может появляться на пустом месте, при отсутствии полноценного сюжета и необходимого количества значимых событий в нём. А если она используется для заполнения объёма, получается не текст, а какой-то непропорциональный монстр Франкенштейна.
Пока я ещё не овладел в совершенстве мастерством халтуры и был всего лишь начинающим книготворцем. У некоторых авторов серии в книгах встречались боевые сцены и по пятьдесят страниц, и я немного завидовал. Складывалось впечатление, что им, маститым гуру, давалось это легко. У меня же писать почему-то всегда получалось с трудом. Причём чем больше я старался халтурить, подогнать музу под стандарты, тем сложнее шло дело. А по идее должно было быть наоборот. Может, со временем пройдёт?
Приходилось буквально ломать себя. Когда мне хотелось выпендриться и ввернуть какое-нибудь мудрёное или редкое словечко, я сдерживался. Когда нужно было выбрать из нескольких синонимов, я умышленно выбирал самый простой и часто используемый. Сложное предложение дробил на несколько коротких, длинный абзац — на два-три поменьше.
Я стал ложиться спать ровно в десять вечера. (Каникулы ведь прошли, лафа закончилась, здравствуй, режим дня!) Никаких посиделок в телефоне, всё по-честному. Поначалу я пытался делать ровно то, что от меня требовал отец. Приезжал со школы и садился за домашнее задание, и только потом, если оставалось время, принимался за написание.
Однако, пожив так какое-то время, я быстро обнаружил, что… тупею. Это было предельно физическое ощущение. Мозги как будто бы превращались в желе! Усталость и вялость стали нормой. Чем раньше я ложился спать и чем неукоснительнее соблюдал режим, тем больше хотелось спать и меньше хотелось жить. («А что поделать?! — убеждал я себя. — Один раз я уже заигрался с распорядком, и ни к чему хорошему это не привело. Я нарушил все данные обещания и не успел сдать текст в установленный срок».)
Продержавшись несколько недель, я сдался и стал давать себе послабления, например, мог полчаса позалипать в интернет после отбоя или послушать музыку. Свою любимую «Машину времени», «Браво», «Ундервуд» или недавно открытую группу «Смысловые галлюцинации».
Если я соблюдал распорядок дня, честно, не списывая с интернета, выполнял домашние задания, то времени на то, чтобы писать, у меня попросту не оставалось. Во всяком случае, по десять тысяч знаков с пробелами в день. Приехал со школы, поел, сделал уроки, выполнил какую-нибудь работу по двору, которую нашёл отец (работа в загородном доме была всегда), погулял с собакой, послушал музыку, вот и спать пора. Остаётся, скажем, час свободного времени. Но велико искушение в этот час полежать, посмотреть что-то в интернете. Кроме того, чтобы писать, нужно настроиться. Человек не просто садится и час непрерывно пишет. Ему нужно подумать, как сформулировать то или иное предложение. Вообще, чем более вдумчиво и неторопливо ты пишешь, тем, как правило, качественнее получается результат.
Разрешить мне ложиться позже, скажем, в одиннадцать или двенадцать часов, отец наотрез отказывался. Тогда я стал раньше вставать, заводить будильник на пять, на четыре тридцать. Удивительно, как только у меня хватало силы воли. Я очень хотел дописать книгу. Утром голова была ещё свежая, не замусоренная школой. Родители мирно спали в боковой комнате (куда они переехали после того, как там был сделан ремонт, большая комната освободилась), а я уже работал. Писал, то есть.
Папа вскоре заподозрил что-то неладное и запретил мне ещё и вставать раньше определённого часа, объясняя это беспокойством о моём здоровье. Но я всё равно вставал раньше, насколько мог, пусть даже на тридцать минут, и старался использовать время по максимуму. Полчаса утром и полчаса вечером. Иногда я писал пять тысяч знаков в день, иногда семь, иногда вообще ничего.
Я чувствовал, что не успеваю выполнить план, который сам же для себя наметил, и это меня угнетало. Я понимал, что вторая книга — мой последний шанс, и если не успею закончить её в срок, до начала мая (а дедлайн приближался неумолимо), то Сергей окончательно во мне разочаруется. Я пытался себя мотивировать, ободрить, но одной лишь внутренней мотивации не хватало.
Отец же буквально был одержим режимом дня. Доходило до того, что, когда мы ехали в машине после учёбы, и я ненадолго приклонял голову, он будил меня и начинал обвинять в том, что я не спал ночью, раз сейчас хочу. Не спал — значит обманываю его, сижу в телефоне. Сидишь в телефоне по ночам, портишь глаза?! Когда мы приезжали домой, и я поднимался наверх, в свою комнату, он периодически звал меня с первого этажа: «Сынок, не спишь?!» «Нет, делаю уроки». Если я слышал, как он не дай бог поднимается на второй этаж, а я в это время лежал на постели, то старался как можно тише встать и притворялся, что чем-то занимаюсь. Отец сам был поломанной совой, он рассказывал, что ночью у него голова работала лучше. Но он сломал себя, а значит, чтобы угодить ему, я тоже должен был сломать себя…
25
Как-то раз я сидел за партой, скучал и пялился в окно, но, так как было ещё раннее утро, мало что мог там разглядеть, кроме собственного отражения. И тут я размечтался: «Жаль, что мы не живём с Сергеем в одном городе. А как было бы здорово, если бы я мог, например, после уроков взять и поехать к нему в гости, так же легко, как езжу к бабушке!» Дальше я подумал совсем уже крамолу. Что, если бы Сергей был моим отцом?.. Тогда бы я наверняка имел возможность всё детство творить в своё удовольствие! Он-то бы уж точно не чинил мне препятствия, а, наоборот, мог бы направить в нужную сторону и помочь советом, если что!
В начале книги, перед тем, как герой отправляется в путешествие, пресловутый путь из точки А в точку Б, я задумывал поместить маленький пролог, тысяч на пять знаков. Рассказать о жизни протагониста до всех приключений, сделать короткую зарисовку мира, в котором он находился до того, как попасть в водоворот смертельно опасных событий. И как-то так само собой получилось, что пролог, который изначально планировался небольшим по объёму, всё не заканчивался и не заканчивался, раздувался и раздувался, пока не вымахал до каких-то совсем уж неприличных размеров. Я решил добавить друга главного героя. Потом ещё одного друга. И ещё. Потом появились девушка и сцена драки с отморозками… В итоге я создал подробнейшее описание утопического города будущего, в котором жил протагонист. Тут ещё сыграло роль то, что в начале работы я немного переоценил силы и полагал, что итоговый текст будет на шестьсот тысяч знаков (хотя Сергей предупредил, что больше четыреста пятидесяти не нужно, но я завидовал его глобальности и способности выдавать романы по шестьсот-семьсот килобайт, а потому хотел доказать, что и я не хуже, что я, как он). Поэтому я не сильно переживал, что пролог оказался немного длиннее, чем ожидалось. А потом, когда к концу апреля стало ясно, что я не успеваю написать даже четыреста тысяч, то выяснилось, что «пролог» занимает едва ли не половину существующего объёма. Думаю, так получилось, потому что моё подсознание протестовало против уже набивших оскомину монстров и пострелушек, и мне как можно дольше хотелось задержаться в начале пути, когда «мочилово» ещё не началось. Как можно дольше не переходить к тому, что с точки зрения «массового читателя» и редактора было «главным блюдом». Посмаковать аперитив. Который на самом деле и был самым важным, вишенкой на торте, а не просто необязательным дополнением, как могло показаться.
В общем, оказавшись в таком любопытном положении, я нашёл внезапное решение, и «пролог» превратился в параллельную сюжетную линию. Теперь эпизоды, где герой активно «приключался» и попадал во всякие передряги, чередовались с его предысторией и рассказами о тихой-мирной жизни.
Как ни странно, отец прислушался к моим просьбам. Он по-прежнему находил мне работу по дому, но теперь хотя бы не заставлял часами столбом стоять рядом с ним, когда сам работал, на случай, если понадобится сделать что-то в духе «подай-принеси». Закончив ремонт в боковой и верхней большой комнатах, он принялся менять потолок в верхней ванной и задумал сделать там мансардное окно. Теперь отец звал меня, только если ему действительно требовалась какая-то конкретная помощь. Выглядело это порой комично. Я сидел за компьютером и писал, дверь в комнату была открыта. Отец звал, я шёл к нему, благо, ванная находилась прямо за стенкой. Подержав очередную досточку, возвращался и писал дальше. Минут через десять-пятнадцать всё повторялось. Иногда я успевал написать только один абзац за одну «передышку». Но всё равно, с горем пополам, работа двигалась, хотя и медленно. Лучше уж так, чем никак.
В феврале, параллельно с началом работы над второй книгой я начал читать неопубликованный роман Сергея. Тот самый первый роман, написанный в девяностых, объёмом два с половиной миллиона. Файл с текстом я вытребовал буквально шантажом. Сергей не хотел его скидывать, так как считал, что я «не дорос». Но, как известно, запретный плод всегда манит, и чем запретней, тем сильнее манит. Так получилось, что в сеть в начале нулевых утёк черновик этого романа, или, вернее, огрызок от черновика объёмом чуть меньше миллиона знаков. И я твёрдо заявил Сергею, что раз он не хочет давать мне читать полный текст, то с завтрашнего дня я начинаю читать черновик, как говорится, чем богаты, тем и рады. После такого заявления у Сергея не осталось иного выбора, кроме как прислать на электронную почту файл. Что он и сделал, к моей величайшей радости, но предупредил, что за любое неадекватное слово в адрес этого текста может отреагировать матом.
Впрочем, предупреждение оказалось излишним, так как, когда я прочитал роман, критиковать мне его не захотелось. Текст понравился, читался он легко (несмотря на более чем десять параллельных сюжетных линий), и, несмотря на громадный объём, я «проглотил» книгу буквально за месяц. К концу марта роман был уже прочитан. В общем, оказалось, что это «моё». Правда, так как мне всё понравилось, то и сказать-то особо было нечего. Когда книга не нравилась, как правило, я мог найти в ней много недостатков и обстоятельно говорить о них. А когда понравилось, что тут скажешь? Понравилось. Сергей обиделся и сказал, что я ничего не понял в его гениальном произведении.
Если вкратце, то сюжет романа рассказывал о путешественнике между мирами. Главному герою по имени Грэй (это писалось до «Пятидесяти оттенков серого») в молодости (ещё при Советском Союзе) сделали неудачную операцию по удалению аппендицита. Пьяный хирург забыл скальпель внутри пациента. Пришлось делать повторную операцию, скальпель извлекли, но слишком поздно, уже наступили необратимые последствия. Герой остаётся инвалидом на всю жизнь, у него нарушен обмен веществ в организме, что является причиной его лишнего веса и нескладного телосложения, такой внешний вид отпугивает большинство женщин. Но герой с помощью невероятной силы духа и воображения сумел вырваться на свободу из тюрьмы своего тела и найти способ путешествовать между мирами. Однако в конечном итоге ему приходится вернуться в родной мир, очень похожий на наш, с которым приключилась беда. В нём установилось что-то наподобие тоталитарного матриархата, где мужчин либо превращают буквально в рабов женщин, людей второго сорта, либо физически уничтожают. Грэй решает спасти свой мир. В итоге получается так, что он и главная антагонистка, которая и создала этот тоталитарный матриархат, влюбляются друг в друга. Побеждает любовь. Конец.
Главный герой, Грэй, если верить Сергею, во многом походил на самого автора. В частности, вся история про скальпель, неудачную операцию и мудака-хирурга не была вымышленной, а в действительности произошла с Поплавским. И болезнь оказалась правдой. И в реальной жизни Сергей имел трудности с лишним весом. Он подчёркивал, что дело не в неправильном питании, а именно в нарушении метаболизма. Он вроде бы даже писал точное название диагноза. Какой-то заковыристый медицинский термин, который сразу же вылетел у меня из головы.
Из-за своей болезни Сергей почти всю жизнь прожил в Николаеве и не имел возможности куда-то надолго уехать, так как в любую секунду с ним мог случиться приступ. Хотя он рассказывал, мол, когда-то, ещё в молодости, на неделю или что-то около того ездил в Москву, где в том числе работал над вышеупомянутым романом.
Имя героя — Грэй — в переводе с английского обозначало «серый», что не было случайностью. Сам протагонист называл себя Серым Соединителем. Дескать, есть чёрное и белое, но должно быть и что-то между ними, серое. Вот он как раз и есть это серое. (Здесь улавливалась и перекличка с именем автора, Сергей.) По сюжету герой большую часть времени занимался тем, что путешествовал во времени и искал людей, уникальных в своём роде, чтобы потом как бы впитать в себя и аккумулировать все их способности (поэтому Соединитель). Что в конечном итоге давало ему шанс помериться силами с противником, пресловутой антагонисткой романа…
26
Папа по-прежнему возил меня в школу. Приезжали мы немного раньше, чем нужно. Бывало, что в семь тридцать я уже торчал на четвёртом этаже, где стоял стол для пинг-понга (моё место силы). Даже Елена Викторовна приходила позже. Обычно я нарезал круги по коридору, уткнувшись в телефон, и, к примеру, читал книгу (а вовсе не играл в игры, как можно было подумать со стороны) или перечитывал текст, написанный накануне вечером. Так же рано, как и я, приезжала Варя, застенчивая голубоглазая шатенка, которая училась в одном классе с Сабиной. Но, к сожалению, не Сабина, в этом плане мне не везло. Похоже, что Варю, как и меня, привозили на машине, возможно, она тоже жила за городом и была из обеспеченной семьи. Она стояла возле подоконника и зависала в телефоне. Правда, вряд ли она читала там книжку. Подоконники в школьном коридоре служили своеобразным местом концентрации людей, подобно кострам в сталкерском лагере. Эдакие магниты. Когда время приближалось к первому звонку, к Варе подходили и становились кружком её одноклассницы, иногда и Сабина тоже. Я обычно не подходил к ним, так как боялся и не знал, о чём говорить. Телефон был моим спасением, моим магнитом.
Иногда я использовал подоконник, чтобы скатывать домашнее задание, если не успевал скатать накануне вечером. Варя, кстати, так не делала. А вот я очень быстро смекнул, что раз у меня есть «окно» перед уроками в сорок минут, почему бы его не использовать. Писать книгу в это время я всё равно не мог, так что… Дошло до того, что я почти перестал делать задания дома, рассчитывая на то, что успею всё сделать утром до звонка. Скатывал я или с ГДЗ, или у Марата, брата того самого единственного настоящего друга, о котором я упоминал.
Елена Викторовна только диву давалась, как это я, который раньше постоянно опаздывал на первый урок, теперь, наоборот, приезжал загодя, с большим запасом времени. Причина заключалась в том, что с мамой я обычно выезжал из дома позже, потому что, как правило, долго вставал и собирался, меня приходилось по десять раз будить, так что приезжали мы точно ко времени, а если приезжали раньше, то мне дозволялось зайти на квартиру «попить чай»; с отцом же мы выезжали ровно в семь, если я не спускался к положенному времени и опаздывал хотя бы на минуту, меня ждали последствия непредсказуемые, а оттого ещё более страшные, и доезжали мы за полчаса без пробок по пустому городу, и заходить на квартиру было нельзя. Конечно, Елена Викторовна не могла не заметить, как я делаю домашку на подоконнике в коридоре (разве что притвориться слепой), и не исключено, что она стуканула родителям. Вообще её бдительность граничила с бдительностью «образцового советского гражданина» тридцатых годов. (С другой стороны, был ли я, откровенно презиравший систему и пренебрегавший её правилами, сильно лучше?) Короче, в конце концов отец стал перед школой завозить меня на работу, а в школу мы приезжали точно по времени. И пятнадцать-двадцать минут стабильно каждое утро я проводил у папы на работе. Папа дремал на диванчике у себя в кабинете. Ему так рано на работу было не нужно, в отличие от мамы. Он вставал в шесть ноль пять только из-за меня. Я сидел на диване в проходной. Здесь горел свет, а у папы в кабинете ещё была ночь. Иногда я включал телевизор, иногда, когда приходил папин помощник Сергей Столяров и садился в кресло сбоку от меня, разговаривал с ним.
На столе стоял до боли знакомый папин железный подстаканник, и лежала всё время одна и та же книжка Омара Хайяма, которую я вертел и так и этак, и которую папа привёз, вероятно, чтобы читать на работе, и «читал» уже года три. В углу стоял кулер с водой. В кухне — почти пустой холодильник, только одна баночка с мёдом на дверце, которая стояла там от сотворения мира.
Бизнес папа когда-то начинал делать вместе со своим другом дядей Валерой. Папин кабинет раньше являлся их общим кабинетом, их столы стояли друг напротив друга. Когда я был совсем маленьким и впервые пришёл к папе на работу, меня восхитило, какой большой стул на колёсиках у его друга. У папы тоже был крутой, но у дяди Валеры ещё круче, не стул, а целый трон на колёсиках. Дядя Валера великодушно разрешил покататься на его кресле по офису. Он вообще любил внешние атрибуты крутизны. Если стул, то самый большой. В то время, как папа ездил на «Сурфе», он, кажется, уже ездил на «Крузаке». Одно время они с папой, казалось, действительно близко дружили, даже участки за городом купили по соседству. Потом дядя Валера предал папу и попытался обманным путём вывести из бизнеса. Обман вскрылся. С тех пор между ними пробежала кошка, простите за пошлость. Дядя Валера теперь в офисе появлялся очень редко, практически никогда, то ли со стыда, то ли от страха. Стол его до сих пор стоял в папином кабинете, но пустовал. Ходили слухи, что дядя Валера сошёл с ума. Поговаривали, что он ушёл в секту, и что один раз его видели бегающим по городу голым зимой. Мы по-прежнему жили по соседству, но уже не ходили друг к другу в гости. Точнее, сам дядя Валера там больше не жил, только бывшая жена с сыном Валеркой, с которым мы одно время в детстве даже дружили, и дружили вполне неплохо (он был на год или два младше меня). С женой Валера развёлся. С папиных слов я понял, что развод был как-то связан с домработницей, на которую дядя Валера будто бы положил глаз. Короче, между папой и его «деловым компаньоном» шла война не на жизнь, а на смерть. Дошло даже до экстрасенсов. Мой папа вообще верил во всякую эзотерику, порчи, заговоры и прочее. Он как-то сказал, что пятьдесят процентов автомобильных аварий, болезней и других трагических событий, которые людям несведущим кажутся случайными, происходят не просто так, а по вине гадалок, ведьм и потусторонних сил. Но дядя Валера перещеголял его. Папа установил в кабинете скрытую камеру, чтобы посмотреть, что происходит в его отсутствие. И выяснил, что дядя Валера, пока папа был не на работе, проводил над его столом какой-то древний колдовской обряд.
Из рассказов папы и из того, что наблюдал в детстве, когда бывал у него на работе, я сделал вывод, что бизнес — это постоянная война. Вот почему я втайне решил, что никогда не пойду по стопам отца.
В разное время я мог испытывать к отцу разные чувства, в диапазоне от испепеляющей ненависти до прохладно-нейтральной признательности, почти тепла. Но ещё иногда, очень редко мне становилось немного жалко отца из-за того, что ему как-то не везло с друзьями. Ведь вправду, в его окружении не было ни одного человека, с которым он мог бы на равных поговорить, например, о Достоевском или Джеке Лондоне, которых читал от корки до корки. С тем же Сергеем Столяровым, с которым у них были отношения, близкие к приятельским, они могли говорить о футболе или рыбалке, но не о высоких материях. А жаль, ведь каждый человек заслуживает друга, пусть даже одного (а лучше нескольких). Находясь в одиночестве, нужно приложить очень много усилий, чтобы не озлобиться, не утратить адекватное восприятие действительности. Папа не раз повторял: «Самое дорогое, что у меня есть — вы с мамой». Но мне кажется, этого недостаточно, кроме семьи, человеку нужны и друзья. Родственники, тем более близкие — как бы твоё продолжение, твоя тень. Чтобы полноценно быть собой, нужен Другой. Не зря же слова «друг» и «другой» — однокоренные.
Очень много сил и души папа вложил в ресторан, своё главное детище. Вообще, изначально идея открыть ресторан принадлежала его знакомому. Как-то раз, когда я был ещё ребёнком, мы с папой пошли в гости к дяде Валере на день рождения, и там среди гостей оказались и этот знакомый с женой. Поздно вечером мы с папой пошли домой, где нас ждала мама, а знакомый и его жена поехали (пьяные!) кататься на машине и разбились. В память о покойном приятеле папа решил довести его проект, который тогда находился лишь на стадии задумки, до реализации. И довёл. Во Владивостоке открылся хороший итальянский ресторан, в духе уже, кажется, закрытой на тот момент «Латаратории», в которую мы с родителями ходили в детстве, и где одна певица пела для меня «Прекрасное далёко». Только в «Латаратории» было потемнее, там ужинали чуть ли не при свечах, а у папы в ресторане — всегда празднично-светло, и играл Эннио Морриконе или что-то подобное. Мы неоднократно приходили туда вчетвером: я, мама, папа и бабушка Люда. Там отлично готовили пасты, ризотто, салаты и рыбные стейки, но особенно мне нравился изумительный яблочный штрудель с мороженым. Потом к ресторану прибавилась столовая. Иногда я приходил туда кушать после уроков, классе в седьмом, ещё в те времена, когда обладал относительной свободой передвижения по городу. В столовой готовили прекрасное безэ и прекрасную пюрэшечку с котлеткой. Не совру, если скажу, что на тот момент это была объективно лучшая столовая во всём городе, по крайней мере, из тех, в которые я заходил. И всё бы хорошо, если бы не постепенно усиливающаяся конкуренция между столовой и рестораном. У папы возник ряд недопониманий с администраторкой его ресторана, Ириной. В итоге он решил дать ей немного больше свободы действий, буквально сказав «делайте, что хотите», и сосредоточился на столовой. Это привело к падению качества еды в ресторане, снижению количества посетителей. Администраторка не справилась с ответственностью, которая на неё свалилась. Что, в свою очередь, вызывало зависть по отношению к столовой, у которой, наоборот, дела шли в гору. В конечном итоге, ряд работников ресторана с подачи Ирины решили отравить людей в столовой (часть продуктов в столовую, насколько я понял, поставлялись из ресторана). Например, некоторые ингредиенты для тортов — да, в столовой пекли торты на заказ. Короче, в результате злодейский без преувеличения план раскрылся. Ирину припёрли к стенке доказательствами. Папа уволил её и принял тяжёлое для него решение закрыть ресторан, на который потратил столько лет. Столовая же продолжала работать и по сей день, и дела в ней, насколько я знал, шли неплохо, хотя сам заходил туда не так часто, как раньше. Но мама нет-нет, да и привозила мне вечером какие-нибудь сладости «из столовой», закармливая меня прекрасными булочками с изюмом, ватрушками, пирожками и пирожными-картошками. Она и сама была сладкоежкой, несмотря на то, что ей, вслед за бабушкой, несколько лет назад поставили диагноз «повышенный сахар»…
27
Увы, как ни старался я дописать текст вовремя, но всё же с треском провалил очередной дедлайн и отправил файл Поплавскому только в середине июля, а не в конце апреля, как говорил вначале. Возможно, что, несмотря на проблемы в школе и в отношениях с родителями, я бы и успел доделать работу в обещанный срок, если бы сумел мобилизовать все свои внутренние ресурсы, собрать себя в кулак. Но последней каплей стало то, что я пытался параллельно с работой над книгой снимать продолжение нашего с бабушкой сериала.
Больше всего со съёмок второго сезона мне, пожалуй, запомнился следующий момент. Для одной из историй, в которой преступники грабили забегаловки в костюмах клоунов, мы с бабушкой отправились в специальный магазин в центре города, где взяли в аренду на один день костюмы и купили грим, что влетело в приличную денежку. Этот магазин я предварительно долго искал. Ясное дело, что в первом попавшемся магазине на углу нужные нам костюмы не продавались. Потом мы ехали на автобусе десять остановок от центра до бабушкиного дома. Мы сидели, а костюмы болтались сбоку на вешалках, на перекладине под потолком, за которую обычно держатся пассажиры. Самое удивительное, что никто не обращал на нас ровным счётом никакого внимания.
Бабушка только тихонько посмеивалась. «Два сумасшедших», «вечно втягиваешь меня в разные авантюры», «артист» — были самые цензурные из её комментариев. Ещё одной из любимых бабушкиных фраз, которую она повторяла очень часто, была: «Макар, запомни, это в последний раз!»
Один раз в неделю, скажем, я спрашивал разрешения у папы, можно ли сегодня после уроков я вместо того, чтобы сразу поехать домой с ним, на автобусе отправлюсь к бабушке. А вечером, часов в восемь — девять, меня оттуда заберёт мама на обратной дороге с работы. Если всё было хорошо, и по школе ко мне не было существенных нареканий, папа разрешал. Он вообще не проявлял никакого интереса до того, чем мы там с бабушкой занимались. Он знал, что мы вроде как снимали что-то, но ни одного нашего «фильма» не видел, а я и не настаивал, так как боялся, что, если ему не понравится, отец запретит нам снимать. Они с мамой очень дрожали за свой публичный образ. И если бы я показал папе наш сериал (где первая серия начиналась с того, как я, вернее, второстепенный персонаж, которого я играл, вызывал проститутку), да ещё и сказал, что это выложено на «Ютубе», не берусь предсказать, как бы он отреагировал.
Когда я приезжал к бабушке, большая часть сил, как правило, уходила у меня даже не столько на съёмки, сколько на то, чтобы уговорить её сниматься.
— Сначала испортит настроение, а потом говорит: бабушка, давай сниматься, — возмущалась бабушка и тихо добавляла: — Если бы всё было по-хорошему…
Настроение у бабушки действительно портилось очень легко. Она очень чувствительно реагировала на мои шутки, подколы, замечания в её сторону, иногда язвительные и даже оскорбительные, а иногда совершенно вроде бы безобидные. Предсказать, какую реакцию вызовет та или иная моя реплика, было трудно. Плохим поведением в бабушкином понимании являлось даже просто громко разговаривать или смеяться («стены тонкие, соседи всё слышат»). Она запросто могла начать плакать («на пустом месте», как мне казалось). К этому следует добавить, что я просто от природы обладал взрывным характером. У меня внутри бурлило огромное количество энергии, которую надо было куда-то выплеснуть. Мне было шестнадцать лет, и с бабушкой нас по большому счёту уже ничего не связывало, кроме съёмок, превратившихся в рутину. Я чувствовал, что занимаюсь, по сути, ерундой, великовозрастное дитя. Но не мог признаться себе в том, что трачу время, постоянно приезжая к бабушке, с которой даже толком не мог найти общих тем для разговора. Она говорила про то, какая была погода, как она вчера убиралась и стирала, как работала на заводе 20 лет назад, и про то, что пишут в газетах о жизни звёзд, а я думал про книги, фантазировал о девочках, думал о политике (из-за которой мы тоже ссорились). Но бабушка была единственным, подчёркиваю, единственным человеком, с которым я не боялся быть настоящим собой, и в присутствии которой мог громко смеяться (хотя последнее она и не одобряла). Это несоответствие того, какой я хотел видеть и представлял себе бабушку — полноценным собеседником, соавтором в моём творчестве, и тем, какой она была на самом деле — обывателем, вызывало внутри всё нарастающее раздражение. Которое, вкупе со взрывным характером, и приводило к постоянным ссорам с бабушкой, крикам и скандалам с матами, летящими с обеих сторон.
«С папой-то ты так себя не ведёшь, он-то тебя быстро бы поставил на место».
«Мало тебя, наверное, папа в детстве бил».
«Нет, ну ты посмотри на него! Самая настоящая тварь».
Но всё это, конечно, были лишь цветочки по сравнению с тем, что мог кричать я в припадке гнева. Если я по-настоящему выходил из себя (что, впрочем, не так уж часто происходило), то исторгал такой поток проклятий, что вокруг в радиусе километра вяли все цветы. Я крыл самыми последними грязными словами и бабушку, и всех заодно — родную мать, отца, себя и весь мир.
Проблема (если не сказать трагедия) была в том, что, несмотря на бешеную популярность в школе, свалившуюся на меня в какой-то момент, это качественным образом не изменило мои взаимоотношения с окружающими людьми. Со мной все здоровались и улыбались мне. Но очень скоро я обнаружил, что всё, дальше ты с нами не идёшь никуда не делось. Один раз, когда мы гуляли после уроков с Димой Леонтьевым и его девушкой (или я думал, что гулял с ними?), дошли до района, в котором жил Дима, и наступил тот самый неловкий момент, когда от меня ждали, что я откланяюсь, а я не понимал намеков и всё не откланивался и не откланивался, потому что хотел пойти домой к Диме вместе с ними, Леонтьев в конце концов не выдержал и даже прямо спросил: «Что ты тащишься за нами, как крыса?» Я старательно пропустил вопрос мимо ушей и сохранил безмятежный невозмутимый вид. Потому, что не знал, как реагировать: гордость требовала обидеться и уйти, но тогда это означало бы поссориться с друзьями, а значит, изначальная цель, перейти на новую ступень дружбы, была бы не достигнута. Проще всего было в ситуации двух конфликтующих потребностей свести всё к ха-ха да хи-хи. Закончилось тем, что Дима позвонил Елене Викторовне и нажаловался. Бить он меня не мог, потому что я находился как бы под опекой классной руководительницы. Из-за этой опеки я только сильнее её ненавидел, считая, что отношения с одноклассниками — моё личное дело. Когда тот, к кому ты испытываешь неприязнь, проявляет над тобой покровительство, то к нему чувствуешь не благодарность, а ещё большую ненависть. Если хотите разозлить человека, которому вы не нравитесь, не надо кричать, пытаться как-то его оскорбить, просто дружелюбно улыбайтесь и всячески выказывайте своё к нему расположение, эффект гарантирован. В пятом классе уже как-то произошла похожая ситуация, которая закончилась тем, что я получил люлей от группы ребят, после чего-то классная руководительница, Ленка, как её называли мальчишки между собой, и взяла меня «на повышенный контроль». В этот раз всё обошлось, Дима позвонил Елене, та стала звонить мне, и в итоге я хочешь-не хочешь вынужден был капитулировать. В оправдание своего недостойного поведения в той ситуации, должен сказать, что позже я написал Диме и извинился, и пообещал, что сделаю выводы и больше не буду навязываться. Не потому, что Елена Викторовна что-то мне сказала, а по своей инициативе. Я даже «крысу» легко ему забыл, потому что осознал, что с самого начала был неправ в данном случае. Всё-таки я немного повзрослел по сравнению с пятым классом. Больше я действительно не гулял с ними после школы, а если и гулял, то вовремя уходил. Отношение со стороны Димы ко мне улучшилось.
Парадоксальным образом, обретя популярность, я умудрялся оставаться чуть ли не самым одиноким человеком в школе (хотя, я уверен, были и те, кому приходилось тяжелее, чем мне). То есть уже в таком юном возрасте мне открылась теневая сторона славы. Слава не помогает избежать одиночества, наоборот.
28
Когда я скинул Сергею файл с текстом, он был очень разочарован. «Первый текст ещё так-сяк, а этот… вообще полная ж…па». Его реакция стала для меня сильным ударом. Когда я осторожно поинтересовался, что же там такого совсем ужасного, он спросил: «На каком килобайте текста у вас начинается экшен?!» В этой версии файла эпизоды ещё располагались последовательно, в том порядке, в котором они писались, то есть пролог не был вынесен в отдельную сюжетную линию.
Но, как ни странно, позже Сергей в корне поменял мнение и даже сказал, что всё не так уж плохо, и он берёт назад свои слова о том, что это безнадёжный текст. А многие «пасторальные» эпизоды про утопический город будущего, как оказалось, даже затмевали собой вторую, «остросюжетную» линию. «А может, то, что нам кажется важным — это неважно, а то, что нам кажется второстепенным — главное и есть…»
Помимо существенной работы над языком и того, что с моих четыреста пятидесяти тысяч знаков с пробелами текст вырос до шестисот, Сергей привнёс ещё нечто очень важное — концовку, которая наполняла смыслом всё происходившее до неё. Тогда как в моём варианте финал был, в общем-то, довольно невыразительным, «ни о чём». В доработанной версии Сергея развязка не только получилась яркой и осмысленной, но и умело вплетала книгу в общую канву цикла (при этом не умаляя её ценности как самостоятельного произведения). За что Сергею можно было только поаплодировать.
И стоило мне только обрадоваться, что всё хорошо, как тут вдруг — другая подстава. Как я узнал от Поплавского, в серии сменился редактор, и правила игры соответственно изменились тоже. Новый упёрся как баран рогом, и ни в какую не давал согласия на вторую фамилию на обложке. Мол, продажи и так падают, денег нет, всё летит в… пропасть, а незнакомые имена могут ещё сильнее отпугнуть фанатов. Сергей пытался спорить, но без толку. Так что, получалось, что если в первом случае я сам отказался от фамилии, то на этот раз книга выходила без моего псевдонима по не зависящим от меня обстоятельствам. В этом наблюдалась какая-то горькая ирония судьбы. Кроме того, поговаривали, что до конца года серию и вовсе хотят прикрыть. «Не было печали, да черти накачали», — прокомментировал Поплавский в своём характерном стиле, как всегда не в бровь, а в глаз.
В июле мама на неделю поехала в Москву на учёбу (повышение квалификации) и взяла меня с собой. Мы жили в гостинице «Рэдисон» (бывшая «Украина»). Раньше, когда мы приезжали в Москву, то обычно останавливались в трёхзвёздочном «Измайлово», но на этот раз мы жили, как настоящие богачи, хоть и не в номере люкс. Избыточная роскошь была ни к чему. Из окон нашего номера на двадцать каком-то этаже открывался вид на огромное голубое небо и Москва-Сити, который тогда ещё строился, и на вершине одного из небоскрёбов виднелись почти игрушечные строительные краны. На завтраке нас ждал шикарный шведский стол, где были бутерброды с красной икрой.
Мы гуляли на Патриарших прудах, в том самом месте, где происходил легендарный разговор Воланда с Берлиозом и поэтом Иваном Бездомным. Один раз в каком-то случайном магазинчике, в который мы зашли совсем за другим, я увидел мягкую игрушку — огромного чёрного кота, который точь-в-точь походил на кота Бегемота из «Мастера и Маргариты». И я вбил себе в голову идею, что нужно обязательно купить этого кота и привезти в качестве подарка бабушке (у неё как раз в июле был день рождения, и я представлял, как она обрадуется и будет удивлена). Мне как-то удалось уговорить маму. «Как мы его повезём?» — спрашивала она. Как-то всё же довезли. В любом случае, это было намного легче, чем везти живого кота.
Мы гуляли на ВДНХ, заходили в ГУМ. У нас была цель купить мне новые кроссовки, так как старые уже держались на честном слове. Мне приглянулись необычные белые кроссовки за 20 тысяч. Мама сначала протестовала. Я не то чтобы сильно настаивал. Но если мне не нравилось ничего другого из того, что я видел, я так честно и говорил. В конце концов мы всё же купили эти кроссовки. Я чувствовал себя немного виноватым, но в то же время чувствовал благодарность и некоторую радость.
Мы заглянули в «Глобус Гурмэ», самый дорогой супермаркет Москвы, правда, практически ничего здесь не брали. Я увидел квадратный арбуз из Японии за 38 тысяч рублей и не смог удержаться, чтобы не сфотографировать его для истории.
В целом, не считая разных мелких недопониманий (один раз мы снова заспорили о политике и чуть не рассорились), мы прекрасно провели время в Москве. В конце июля мы прилетели обратно. Бабушка была приятно поражена подарком. Её день рождения пришёлся как раз на наше отсутствие, и она не ожидала такого сюрприза. Правда, она не читала «Мастера и Маргариту», и не смогла в полной мере оценить сходство кота с булгаковским Бегемотом. Я тоже на тот момент ещё не читал роман, но в детстве неоднократно смотрел фильм Бортко. Это был один из моих любимых фильмов, наряду с такими шедеврами, как «Титаник», «Кинг-Конг» и сериал «Острог: дело Фёдора Сеченова». Бабушка фильм наверняка видела, но для неё он не имел такого значения, как для меня, поэтому вряд ли ей в голову сразу пришла соответствующая ассоциация. А жаль, кот был прямо вылитая копия киношного Бегемота. Впрочем, как бы там ни было, это не помешало бабушке сполна оценить наш подарок.
Летом я иногда делал что-то с папой по двору или выполнял какие-то его поручения. Например, менял солому в курятнике. Сначала нужно было погрузить старое сено, слипшееся от помёта, в тачку. Я загребал сено широкой пластмассовой лопатой. Так как оно было слежавшимся и слипшимся, то отковыривалось неохотно. Дальше нужно было умудриться вынести лопату наружу и не рассыпать, так как выход был узким, сделать это было возможно, но требовались внимательность и доля грации. Иногда я придерживал горку сверху рукой (естественно, в перчатке). Нагрузив полную тачку, я отвозил её в огород и вываливал под деревья — яблони и сливы, растущие неподалёку от Чариного вольера, в качестве удобрения. Так повторялось несколько раз. Когда сено заканчивалось, я подметал остатки метлой. Пол был железный, и как ни шоркай метлой, кое-где всё равно оставались засохшие куски помёта. Запах в курятнике стоял совершенно особенный, ни с чем не сравнимый. Пройдясь метлой, я наконец высыпал новое сено, которое на короткое время перебивало старый, мерзкий запах, немного прыгал на нём, после чего поднимал перегородку и запускал курей, которые всё это время были заперты в уличной части курятника. Напоследок оставалось лишь помыть окно. Оно было одно, маленькое, но всегда неизбежно запачкано помётом, пылью, разводами от дождя и паутиной. Бывало ещё, что всё это действо совершалось в жуткую жару, и везде совали свой нос любопытные комары.
…Ах да, как я мог забыть упомянуть, что в июле вышла наша первая совместная книга с Поплавским! Во Владивосток бы она добралась не раньше конца августа — начала сентября, но я успел урвать её ещё в Москве. Мы с мамой специально два раза ходили в книжный. Я сказал, что ищу определённую книгу, которая должна вот-вот выйти, хотя и не сказал, что это за книга, и что она для меня значит. В первый раз, когда мы приходили, её ещё не было на прилавках, и только в последний день перед нашим отъездом она появилась. Свежая, только что из типографии, пахнущая типографской краской, с хрустящим переплётом. Казалось невероятным видеть рождённый тобой текст, напечатанный на страницах книги, которая продаётся в «Библио-Глобусе». Конечно, уже потом, дома, я буду старательно сравнивать итоговый результат с черновиком, анализировать, делать пометки на полях карандашом, но всё это потом, потом…
Обложка, правда, оставляла желать лучшего. Не то чтобы безобразно, но и не предел мечтаний. Ни рыба ни мясо. У меня было опасение, что такая «одёжка» может отпугнуть думающего читателя, но здесь я не мог ни на что повлиять. Я даже не контактировал с художником напрямую. Поплавский контактировал, но, думаю, от него тоже мало что зависело. Дай мне мужество изменить то, что я могу изменить, и дай мне спокойствие принять то, что я не могу изменить.
29
…Мы втроём с папой и дядей Серёжей на два дня поехали в Извилинку, деревню в Приморском крае, в гости к дяде Вове. Однажды, когда папа зимой поехал на охоту, у него заглох двигатель. Он пошёл в ближайшую деревню просить о помощи, и дом, в который он постучался, был домом дяди Вовы. Вова помог ему, и с тех пор они стали друзьями.
Мы с папой взяли с собой квадроциклы. Сначала погрузить квадроциклы в прицеп (папа тянул лебёдку, а я сидел верхом на квадроцикле и тихонечко подгазовывал), потом присоединить прицеп к папиному пикапу — это была целая эпопея, не столь увлекательная, сколь утомительная. Сергей Столяров ехал на своём пикапе, а мы на своём. Шесть часов в дороге. Я сидел справа от отца, смотрел на проплывающие за окном виды дальневосточной природы и вспоминал, как, когда я был ребёнком, мы всей семьёй ездили на море с палаткой, по пути покупали арбуз и ели его, вечером, приехав, жарили картошку на углях. Как-то в июне мы поехали на неделю, и всю неделю не переставая лил дождь. Нам с мамой так и не удалось покупаться. Только папа один раз окунулся и сразу вышел. Ему всё было нипочём.
Теперь мы так не ездили. У мамы было уже не то здоровье, чтобы спать в палатке, да и я вырос. Сейчас я ехал с папой. Но когда-нибудь и это станет далёким воспоминанием, подумал я. Фоном играла музыка, в диапазоне от чил-аута и «Энигмы» до «Кино». Это уж лучше, чем радио «Дача» или «Ретро ФМ».
— Как думаешь, — сказал папа, — что находится за пределами нашей галактики?
— Другая галактика, — ответил я, ожидая в чём-то подвоха.
— А за этой другой галактикой что?
— Может быть, галактик бесконечное количество. Никто не знает, заканчивается ли наша вселенная где-нибудь.
— А за этой бесконечностью что?
— Не знаю. Может, просто пустое пространство. Тьма.
— А за этой тьмой?
— Какой-то другой, невообразимо гигантский мир, для которого вся наша вселенная — не более чем одна маленькая молекула.
— А за этим миром что?
Тут моя фантазия иссякла. Приходилось признать, что папа меня подловил. Почему-то мне не приходило в голову спросить: «А сам-то ты как думаешь?» Я всерьёз загрузился его вопросом.
Началась морось, на лобовое стекло высыпали капли. Дворники принялись за работу со звуком, напоминающим недовольное ворчание. Дорога дышала на ладан, и нас с отцом периодически хорошенько подтряхивало на сиденьях.
Отец любил рассказывать мне, что всё во Вселенной есть Бог, что Бог может говорить со мной через него и других людей. Он упоминал что-то о прошлых жизнях, о том, что когда-то давным-давно много веков назад я мог быть его отцом, а он теперь возвращает мне кармический долг. Упоминал он также и о том, что у каждого человека есть множество оболочек, или тел, и физическая оболочка самая низшая из них, гораздо важнее то, что происходит на тонких планах, чем то, что в физическом мире. Рассказывал про перевоплощения, про то, что если человек плохо вёл себя в жизни, то в следующей может превратиться в свинью или блоху, и наоборот, собака, которая преданно служила своему хозяину, возможно, станет человеком в результате реинкарнации. Да что там. В детстве, когда мама и бабушка читали мне сказки, как все «нормальные» родители, папа читал мне «Чайку Джонатана Ливингстона». Этим всё было сказано.
«Ты ешь, Максим, ешь», — говорил дядя Вова моему папе. «Да не надо, Вова, я уже наелся». «Может, тебе ещё борща подлить?» «Спасибо, Вов». Круглое волосатое пузо дяди Вовы торчало наружу из расстёгнутой рубашки. Вова и его жена Рая угощали нас борщом, сваренным на кабаньем мясе, и салом.
Вечером я, папа, дядя Серёжа и один из сыновей Вовы на квадроциклах отправились на охоту. Впереди ехали на большом квадроцикле мой отец с Иваном: первый за рулём, второй на багажнике с ружьём. За ними на маленьком мы с Сергеем, я за рулём. Когда выезжали со двора, к нам бросилась сторожевая собака (её будка стояла справа от ворот). Папа проскочил, а вот мы не успели: когда я понял, что она сейчас вцепится мне или Сергею в ляжку, то крутанул руль влево. Однако слева впереди оказалась какая-то бандура. К счастью, скорость была не такой большой, чтобы разбиться. Квадроцикл всего лишь чиркнул правым передним колесом в воздухе и завалился на бок, а с ним завалились и мы. Папа, увидев, что случилось, затормозил, соскочил с квадроцикла и бросился ко мне. «Ты в порядке, сынок? Всё нормально?» Повезло, что всё обошлось, мы отделались даже не ушибами, а так, лёгким испугом. Дядя Серёжа полушутя проворчал что-то про то, что я опасно вожу, и папа полушутя ответил: «Он вообще-то твою шкуру спасал! Если бы не Макарка, сейчас бы тебя собака того-разэтого… Правда, сынок?»
Дядя Вова подержал собаку, и со второй попытки мы выехали удачно. Проехав некоторое расстояние, мы оставили квадроциклы, замаскировали их и дальше пошли пешком. У окраины леса остановились. Как только кто-то попытался включить фонарь, на нас налетела мошкара. Свет тут же погасили. Надушились спреями от комаров, которые немного облегчали жизнь, но не служили стопроцентной защитой. Совсем без фонаря тоже было не обойтись, так что его приходилось иногда включать, чтобы во тьме не выколоть себе глаз. Мы пришли к дереву, в котором на одинаковом расстоянии друг от друга были вбиты небольшие колышки. Папа стал взбираться по ним, я следом. Когда я поднялся на высоту в два или три человеческих роста, мне стало страшно, ладони намокли. Я старался не думать о том, что могу упасть, и просто механически лезть вверх. Наконец мы с отцом очутились в домике на дереве. Иван с Сергеем остались внизу, они спрятались в другое укрытие. Мы смотрели на поляну и ждали, когда на поляну выйдет кабан, дикий козёл, лось или какое-нибудь другое животное. Точнее, папа ждал. У меня даже ружья не было. Я был добрый и очень безалаберный охотник. Места в нашем домике было немного, аккурат на двоих, сидеть не очень удобно, но терпимо. Пару раз папа давал мне свой бинокль с тепловизором. В остальное время я наблюдал за звездой. Она сначала висела низко, почти над самыми макушками деревьев, потом стала подниматься по небу и в конце концов очутилась прямо над моей головой. Небо, вначале тёмно-голубое, поблекло и покрылось непроглядным мраком. Вокруг «моей» звезды вспыхнули десятки и сотни других ярких точек.
«Проголодался, сынок?» — спросил папа шёпотом. «Проголодался», — так же осторожно ответил я. Громко говорить и совершать резкие движения было нежелательно, чтобы не спугнуть добычу. Мы устроили краткий перекус бутербродами и чаем из термоса. Часа в два ночи спустились на землю, так никого и не подстрелив. Папа посетовал, что, когда был молодым, мог проторчать на дереве хоть целую ночь, но сейчас ему уже не до таких «приключений».
Кустарник на другом конце поляны оказался примятым. Как объяснил папа, зверь был совсем рядом, но, видимо, унюхал наше присутствие и не рискнул показаться. А мы даже ничего не слышали! Зверь ходит очень тихо, сказал папа.
Вернувшись, мы сразу легли спать. Нам с папой пришлось спать на широком раскладном диване под одним одеялом. Хотя места хватало на двоих, никогда ещё в жизни мне не было так неловко. Когда я проснулся, папа уже встал. Я почистил зубы у рукомойника во дворе, сходил в туалет по-маленькому. Туалет был тоже на улице, запах в нём стоял отвратительный, крупные и блестящие, как картечь, мухи носились над отверстием в полу.
Дядя Вова всё время кричал на собаку, чтобы она не лаяла, не понимая, что это не подействует. По двору бегали петухи, куры и индюки. Мы заправили квадроциклы и отправились на второй заход. На этот раз дядя Серёжа с нами не поехал, почему, не помню. Я ехал один на маленьком квадроцикле. Мне выпала честь поучаствовать в чём-то вроде сафари. Мы бороздили дороги и поля, и казалось, это может длиться бесконечно. Стемнело быстро и незаметно. Папа жал на газ, Иван светил фонарём в сторону, надеясь, что луч внезапно выхватит из темноты красные глаза зверя. Если Иван что-либо замечал, папа останавливался. Дальше нужно было успеть вскинуть ружьё и выстрелить.
Мы катались до самого утра, иногда останавливаясь, чтобы сходить по-маленькому. У меня не было часов перед глазами, поэтому, когда небо на востоке начало менять оттенок, я сначала подумал, что мне показалось. Но нет, действительно светало. Сбылась мечта идиота! В детстве у меня часто бывали подобные фантазии: не спать всю ночь, уйти в поход далеко-далеко в лес… К моей вящей радости, ни один зверь не пострадал. Хотя несколько раз мы нападали на след, и как-то даже наткнулись на лёжку кабана.
Папа ехал на довольно приличной скорости, и я с трудом поспевал за ним. Дело в том, что чем выше скорость, тем больше ощущаются все ямы, колдобины и камни на дороге. На большом квадроцикле тряска ощущалась не так сильно, как на маленьком. И под конец я уже ехал стоя, так как не мог больше сидеть, мягкое место ныло от постоянных ударов и толчков и молило о пощаде. Сидя у меня был выбор: либо отстать от папы, либо терпеть тряску. Ездить стоя мне понравилось. Прокатились мы с ветерком.
Ещё я почему-то думал о Сабине. Я представлял, как, по случайному совпадению, она со своим отцом или друзьями тоже поехала отдыхать в эти места, и сейчас наблюдает за мной в бинокли вон с того холма. Глупо, конечно. Но во всём, что меня окружало, в каждом дуновении ветра, в каждой травинке была Сабина.
…Когда мы с папой приехали из Извилинки к нам, на Чёрную речку (так назывался район за городом, где мы жили), я первым делом прошмыгнул в туалет и надолго закрылся там. Перед выездом я не сходил по-большому. Воспоминание о деревянном толчке на улице приводило меня в дрожь.
30
Вопреки всем надеждам, второй сезон «Каратаевых» не снискал такой же славы, как первый. Наверное, дело в том, что съёмочный процесс затянулся чересчур надолго (а иначе и быть не могло, учитывая количество материала), и к моменту премьеры пик ожидания уже спал. Моя популярность в школе начала снижаться. Например, был один одиннадцатиклассник, Рома, чей младший брат Витя учился в моём классе, и они с Димой Леонтьевым были «кореша» в доску. А так как кореша Димы, как уже неоднократно подчёркивалось, автоматически становились и моими корешами тоже, то мы с Витьком были «на короткой ноге». Но речь сейчас не о Витьке, а о его брате-одиннадцатикласснике. Мы до этого с ним несколько раз здоровались за руку в общей компании. И вот как-то утром я протянул ему руку, а он не пожал её и послал меня на хуй. Я, поразмыслив как следует, сказал, что он действительно не обязан здороваться за руку, если не хочет, и я извиняюсь, если моё поведение показалось ему слишком навязчивым, но он был не прав в том, что послал меня на хуй, и тоже в свою очередь должен извиниться, и тогда конфликт будет исчерпан. Тот извиняться отказался. Он был поджарый крепыш, спортсмен, не очень высокого роста, и во внешности его сквозило что-то первобытно-неандертальское, какая-то брутальная агрессия. Я не хочу сказать, что это недостаток, для кого-то, наоборот, очень даже плюс. Выступающий вперёд волевой подбородок… Именно его, этот подбородок, я и попытался достать кулаком, так как спортсмен просто не оставил мне выбора, кроме как постоять за своё достоинство. К сожалению, вырубить оппонента ударом в челюсть не удалось, так как очень скоро я обнаружил себя лежащим на полу. Виной всему был рюкзак, в лямках которого я запутался. Если бы я не забыл его снять, исход драки мог быть иным. Я выкрикнул какое-то оскорбление, и Рома в ответ добавил ещё несколько ударов по мне лежачему, но несильно, чисто чтобы проучить. Вообще, надо сказать, он обошёлся со мной мягко.
Дима Леонтьев и Витёк, младший брат Ромы, стояли в сторонке и с интересом наблюдали за всей этой сценой, но не вмешивались. Ещё до начала драки они проходили мимо и остановились, чтобы посмотреть, что случится дальше. Представляю, как сложно не вмешиваться, когда у тебя на глазах твоему корешу навешивают люлей. Но они поступили честно, как настоящие пацаны. Когда настоящий пацан выясняет отношения один на один с настоящим пацаном, долг другого настоящего пацана — не мешать им. Я был благодарен им за то, что они такие хорошие друзья.
В другой раз моим оппонентом в драке выступал некто Денис Муслов из параллельного класса, с которым я прежде никогда не пересекался и про которого знать не знал, кто он такой. Конфликт начался с того, что Денис внезапно агрессивно отреагировал на мой комментарий в школьном паблике «ВКонтакте», совершенно безобидный комментарий, после чего начал в личных сообщениях оскорблять меня и мою бабушку. Я ответил что-то нейтральное в духе «будешь со своей мамой разговаривать в таком тоне», на что он буквально взбесился, сказал, что я зря затронул его маму, и что завтра в школе меня убьёт. (Хотя с моей стороны оскорблений в адрес мамы не прозвучало.) На следующий день у меня было неприятное предчувствие, крутило живот, и я готовился, что из-за угла выскочит какой-то придурок и нападёт. Однако прошла неделя — и ничего. Тогда уже я разозлился, вечером настроил себя и с утра, когда пришёл в школу, сам выловил этого чувака, причём ещё минут тридцать его ждал, потому что пришёл пораньше, а он, наоборот, к самому звонку. «Ты что-то хотел?» — спросил я. «Да, хотел, пойдём», — сказал Денис. Мы вышли на улицу, немного отошли от школы, положили портфели в сторонку, на землю. Первый раз у нас получилась не драка, а скорее неуклюжая репетиция, пародия на драку: я попытался съездить Дену по лицу, но удар получился недостаточно сильным и неожиданным, и вскоре мы оказались в патовой ситуации, когда два противника лежат, сцепившись, и держат руки друг друга, и ни один не может ударить. К нам, откуда ни возьмись, подбежала толпа народу, нас разняли. Толпа народу убежала.
— Это я всерьёз с тобой не дрался, — сказал Муслов. — Просто меня твоя одноклассница, моя подруга, очень хорошо попросила тебя не трогать. А иначе… если бы я стал с тобой драться, ты бы ушёл домой в слезах и с разбитым ебалом. Но если не веришь, то, конечно, можешь проверить.
Он говорил, глядя не прямо на меня, а немного в сторону. Я молчал. Я почувствовал что-то похожее на то, что чувствовал перед тем, как впервые отправить сообщение Сергею: что если сейчас перешагну черту, то возврата уже не будет. И панический страх. Но я шагнул, и на сей раз сделал так, как учил отец, постарался вложить в удар всю силу. И нанёс не один, а сразу два удара подряд, целясь в нос. После чего замер в сторонке, ожидая, что сделает оппонент. Тот закричал и схватился за окровавленное лицо, и какое-то время так стоял. В этот момент я увидел Сабину. Она стояла поодаль, в лёгкой голубой юбочке, и смотрела то на меня, то на Муслова. Видимо, она зачем-то вышла из школы и случайно стала свидетелем нашей схватки. Тут оппонент очухался и наконец кинулся ко мне. Помню, что одной рукой пытался разжать его захват, а другой ударить. Не знаю, чем бы это закончилось в итоге, если бы к нам опять не подбежали. Дениса оттащили и начали успокаивать. Меня успокаивать было не надо, я стоял в паре шагов и хладнокровно наблюдал. Сабина исчезла. Денису помогли снять рубашку-поло, чтобы свернуть её в комок и остановить кровь из разбитого носа. Он показывал на меня пальцем и кричал жалобно, будто плакался маме: «Он в крысу ударил!..» Имея в виду, очевидно, тот, самый первый удар, который был нанесён, когда оппонент смотрел в сторону. В конце концов, когда я было решил, что драка окончена, и направился к школе, так как уже давно начался урок, Денис вырвался и побежал на меня с красными от слёз глазами. Я не придумал ничего лучше, чем пнуть ногой в голый живот. А так как я был в кедах в тот день, на животе остался смачный отпечаток подошвы. Удар ненадолго замедлил Дениса, и тут-то его и подхватили сзади многочисленные руки, пары секунд оказалось достаточно. А бить человека, которого держат, я, конечно, никогда в жизни не стал бы.
После я спокойно пошёл на урок математики, заходить в туалет и приводить себя в «парадный» вид по пути не стал — и так уже сильно опоздал. Поэтому на первой парте я сидел, пряча одну руку, поскольку рукав рубашки был запачкан чужой кровью. Даже если Лолита Аркадьевна что-то заметила, то не подала виду. И только на перемене я пошёл отмываться от «следов борьбы».
Денис меня больше не донимал. Уже после нашей с ним схватки я краем уха слышал, что он был известным задирой, и что даже старшеклассники его чуть ли не побаивались, потому что он занимался то ли самбо, то ли дзюдо, то ли что-то в этом роде, и вёл себя крайне агрессивно. Когда человек занимается самбо, то иногда считает, что раз он сильнее большинства окружающих, значит, лучше их, и начинает самоутверждаться за чужой счёт…
31
В ноябре родители снова поехали на Мальдивы и оставили меня одного дома на две недели. Во-первых, решили, что я уже достаточно взрослый, чтобы остаться одному на долгое время, во-вторых, пожалели бабушку Люду и вняли её немым мольбам. Нет, если бы они попросили бабушку посидеть со мной, она бы согласилась, так как никогда не отказывалась и напрямую не перечила родителям. Но очень многое можно было прочитать в её взгляде, выражении лица, услышать в интонации, с которой она разговаривала, когда мама с папой вернулись в прошлый раз. Хотя бабушка не то, чтобы сильно жаловалась на меня, ведь я просил ничего не рассказывать родителям. К тому же, она знала, какой у папы взрывной характер (неслучайно она говорила, что характером я весь в отца), и не жаловалась, потому что боялась, что меня накажут. Но так как бабушка почти никогда не жаловалась, мама за долгие годы научилась определять, хорошо или плохо я себя вёл, с первого взгляда только лишь по бабушкиному лицу.
Короче, я остался один. Две недели я был пай-мальчиком и тщательно выполнял все предписания родителей. Дело в том, что мне впервые доверили такую огромную ответственность (приглядывать за целым домом), и я хотел оправдать доверие. Это было чем-то вроде экзамена. Хотя, на мой взгляд, указания родителей являлись даже чересчур подробными, они любили контролировать каждый мой шаг. Каждый вечер я должен был созваниваться с ними по «Скайпу» и говорить, что всё в порядке. Когда я спросил у папы, можно ли как-нибудь обойтись без отчётов, или хотя бы звонить не каждый день, отец сказал, что или так, или они с мамой никуда не поедут.
Я каждое утро исправно, как солдатик, вставал по будильнику. Включал свет у курей, проверял воду, кормил Чарку. Пил чай с бутербродами на завтрак (иногда потом ещё перехватывал днём какой-нибудь сэндвич на перемене, который покупал в магазине возле школы). Ездил на учёбу с водителем, старался не пропускать уроки, потому что догадывался, что, если отъезд родителей сильно отразится на моей успеваемости и поведении, в следующий раз они могут и не поехать. Сам по вечерам на кухне готовил еду для Чары. Помню, как в первый раз, когда взгромоздил эту здоровенную кастрюлю на печку, стоял рядом и ждал, пока варево закипит, а чтобы не тратить зря время, читал «Обломова», которого задали по литературе. Елена Викторовна сказала, что главное — прочитать первую половину, в ней, мол, самый цимус, самая мякотка, а дальше можно уже не читать. Я с интересом прочитал всю книгу и с ней не согласился. Да, роман был внушительным по объёму, но вторая половина где-то даже оказалась интересней. Вообще Елена Викторовна интерпретировала это произведение как книгу про извечную лень русского человека. Дескать, русский человек, такой Илья Муромец, Обломов, лежит на печи и думает о том, чтобы что-то начать делать, и ничего не делает, а если начинает, то не заканчивает. Однако я всё понял совсем по-другому. Я бы сформулировал главную мораль книги так: «Каждому — своё». Обломов лежит и мечтает целыми днями, а не гоняется за успехом, как Штольц, не потому, что такой уж неудачник, а потому, что ему не нужна вся эта суета. Кому-то суждено добиваться мирского успеха, гоняться за регалиями, а кому-то — постигать дзен, лежать на траве, смотреть на бабочек. Может быть, Илья просто был не создан для «успешного успеха». Может быть, допустим, если бы его с раннего детства учили рисовать, он бы стал талантливым художником, может, он созидатель по натуре. А ему говорят, что нужно срочно кем-то становиться, подрываться, заколачивать деньгу, добиваться Ольгу, подбегает Штольц, тормошит его за плечи, а он хочет просто остаться собой. И это не значит, что, наоборот, Штольц — неудачник, а Обломов гений, а значит, что они представляют собой разные типажи. И не потому, что один немец, а другой русский, не в национальности дело. (Говорить, что лень — неотъемлемая черта русского характера, не расизм ли это?..)
Может, Обломову не нужно было завоёвывать Ольгу, и идеальная пара для него — простая, домовитая Агафья? А гордой красавице Ольге гораздо больше подходит Штольц? И пускай Обломов страшно рассеянный и неорганизованный, но его лень отчасти компенсируется другими, положительными качествами. Недаром же Штольц говорит: «Какой ты добрый, Илья…»
С такими мыслями я стоял и ждал, пока закипит варево для Чары, а оно всё не закипало и не закипало. Я ждал часа полтора. Потом догадался, что по привычке поставил кастрюлю на маленькую конфорку, на которой всё время варил, а кастрюля большая, и так оно никогда не закипит. Передвинул на другую конфорку. Закипело. Во второй раз я, конечно, уже не допустил такую оплошность…
В общем, я послушно выполнял инструкции, стал на две недели идеальным ребёнком, и родители, когда приехали, даже похвалили меня за то, что проявил ответственность. Но был один минус. Я до такой степени напрягся, что не смог ничего написать за две недели. Пару раз пытался, но не выходило, кое-как выдавил две страницы, но получилось как-то косноязычно, без огонька, в общем, не то. Я слишком боялся, что если переключусь на что-то другое, отпущу себя, то перестану контролировать ситуацию, не справлюсь с этим грузом ответственности, который лежал на мне и давил.
Родители оставили мне на расходы довольно большую сумму, то ли тридцать тысяч рублей, то ли сорок. Часть денег я потратил на продукты, а часть перевёл Сергею при помощи системы «Золотая корона». Я уже упоминал про его хронические проблемы со здоровьем. А тут он ещё дополнительно заболел простудой, что дало осложнения, такие, как насморк, воспалённое горло. Сергею трудно было дышать, требовались деньги на лекарства, а денег не хватало, так как издательство задерживало выплату гонорара ещё за самую первую нашу с ним книгу, не говоря уж о второй. Я сказал, что у меня сейчас как раз выпала возможность немного помочь деньгами, он ответил, что помощь бы не помешала. Родителей, конечно, я не ставил в известность. Когда они вернулись, около половины денег ещё осталось.
Сергей очень тепло благодарил за помощь, сказал, что необходимые лекарства куплены. Скоро он пошёл на поправку. Потом, на каникулах, мы несколько раз общались по «Скайпу» (я набрался смелости и сам выступил с инициативой), когда родителей не было дома, или когда у нас стояла ночь, и они спали. Во втором случае я старался говорить тише, вдруг кто-то, папа или мама, будет вставать в туалет и случайно подслушает за дверью. Комнаты-то наши были напротив.
Сергей много и шумно дышал, пыхтел, вздыхал. У него оказался неожиданно низкий грудной голос. Почему-то я, когда читал сообщения от Поплавского, всегда представлял, что у него высокий голос. Возможно, потому что творец вообще часто представляется нам как некое андрогинное, бесполое создание, а Сергей мне казался особенно творческой, утончённой и ранимой натурой, творцом в кубе. А возможно потому, что в его сообщениях часто проскальзывала истеричная интонация с какими-то даже нотками капризности, визгливости, тех черт, которые чаще свойственны женщинам, потому я и представлял его с высоким голосом, который обычно больше ассоциируется со слабым полом.
На Новый год родители подарили мне новый компьютер, и я получил возможность поиграть наконец-то в легендарную игру, по мотивам которой возникла серия, в которую писали книги мы с Сергеем. Диск с игрой пылился на полке уже несколько лет, но на старом железе просто не запускался. И… игра меня разочаровала. Дело в том, что когда я читал книги, то представлял мир, в котором происходило действие, намного более огромным. А в игре локации с теми же самыми названиями оказались чуть ли не тесными, по сравнению с тем, какими я их себе воображал.
Вопреки всем опасениям, многострадальную серию ещё не закрыли. И Сергей принялся за написание финальной книги цикла, которая должна была связать между собой все предыдущие и поставить точку в истории. А мне поручил другое задание. Написать черновик книги, которая, как предполагалось, станет постскриптумом. Напрямую сюжет был никак не связан с остальными произведениями цикла, хотя действие происходило в том же мире. Завязку придумал Сергей. Я задавал ему некоторые наводящие вопросы, что помогло определиться с дальнейшим развитием сюжета. Когда я приступал к работе, то у меня в общих чертах было представление, что и как писать. Сергей сказал, что собирается бороться за то, чтобы моё имя тоже было на обложке. Пускай борьба предстоит тяжёлая, и стопроцентной гарантии результата никто не даст, но он сделает всё, что от него зависит. Дескать, есть у Сергея соображения, ЧТО И КАК на этот раз нужно говорить редактору, какие железные доводы привести, за какие ниточки дёргать — припасена, мол, у него пара тузов в рукаве. Поплавский даже намекнул, что готов подключить знакомых из литературной «тусовки», которые знают нужные рычаги. А если серию закроют раньше, чем книга успеет выйти, то он всё равно отредактирует её, а потом вместе выложим в сеть, конечно же, в соавторстве. На этот раз не было никаких конкретных дедлайнов. На вопрос о сроках Поплавский ответил просто: «Чем скорее, тем лучше!»
Примерно в то же время родители как раз решили опять улететь на Мальдивы, спустя четыре месяца после предыдущей поездки, и тут-то я расслабился по полной. Они уехали почти на месяц. Мне было дозволено отзваниваться им по «Скайпу» не каждый день, а примерно раз в неделю.
В «Волхве» у Фаулза есть момент, когда Кончис спрашивает у главного героя, Николаса: «Вы когда-нибудь чувствовали, что призваны?» Так вот, когда я писал третью книгу, у меня было такое чувство, словно я призван. Я внезапно отчётливо понял, что и как нужно делать, и что раньше делал неправильно. Я понял, что экшен, действие — это не столько подразумевает, что персонаж в буквальном смысле сражается с каким-то монстром. Что и эпизоды, где герой живёт обычной жизнью, можно написать динамично, так, чтобы было увлекательно и цепляло внимание читателя. Где-то добавить ярких описаний, но не увлекаться сильно. Где-то что-то преувеличить, утрировать в угоду драматизму, добавить пару-тройку гротескных штрихов, где-то напустить пафосу. Это выпуклые детали, колоритные персонажи, и главное — постоянно держать читателя в удивлении, не давать заскучать, наполнять сюжет новыми событиями. Причём герой не обязательно непрерывно должен сражаться. Да и даже в сценах экшена важен не сам факт, что кто-то с кем-то дерётся, а то, КАК написано. Герой может драться или стрелять, а читатель в этот момент зевать, если сцена написана скучно. Большую роль играет ритм, длина фраз. Не обязательно писать только самыми простыми и часто используемыми словами, можно иногда использовать сложные слова, главное, чтобы читатель понял, что ты хочешь сказать. Не обязательно писать только короткими рублёными фразами, можно чередовать короткие и средние предложения, в меру пользоваться и длинными, там, где это уместно, но не перегибать палку, не громоздить друг на друга сверхсложные конструкции и фразы длиной на целый абзац. Даже длинное предложение может быть написано так, что его смысл будет легко восприниматься, и наоборот, относительно короткое может быть таким, что несколько раз перечитаешь — и то дойдёт с трудом.
В общем, на меня снизошло просветление. Меня вштырило. Ночью я писал, потом, утром, ехал в школу, отсиживал уроки, возвращался домой и сразу заваливался спать. Потом, затемно, вставал, писал, и дальше по кругу. Такой распорядок подходил моему организму идеально. Работалось легко. Пальцы порхали по клавиатуре, страницы заполнялись сами собой. Иногда я выдавал за одну «рабочую смену» по авторскому листу. Раньше я никогда в жизни не испытывал такого творческого подъёма, разве что, когда писал «Затерянный мир», было что-то похожее, но то казалось мне уже совсем незапамятными временами.
Несколько раз Чара оставалась голодной по вечерам. Но чаще было так, что я ставил ей миску с едой и сразу убегал домой, писать, а Чара, привыкшая к прогулкам каждый день, недовольно и разочарованно лаяла во дворе. Я понял, что Сергей имел в виду, когда как-то раз сказал, что если канал откроется на полную, то я даже в туалет отойти не смогу, поссать — в лучшем случае в баночку. Правда, до того, чтобы не мочь отлучиться в туалет, дело всё-таки не доходило. Если хотел в туалет — то вставал и шёл.
Отъезд родителей повлиял и на мои отношения с одноклассниками. Я стал в целом более раскованным, свободным, когда меня оставили в покое, я осмелел, расправил крылья, что не могло положительным образом не отразиться на общении и взаимодействии с другими людьми. Я остроумно флиртовал, блистательно шутил, в общем, один месяц действительно наслаждался жизнью и пользовался статусом школьной «звезды». Раз на уроке географии мы сидели за одной партой с Димой Леонтьевым и играли в игру «кто громче скажет слово “хуй”».
Учительница географии, милая пожилая женщина, работала по совместительству школьным психологом. Поэтому в последние дни перед каникулами, или в предпраздничные дни, когда стояли сокращённые уроки, и ей нечем было нас занять, мы делали бесполезные тесты по психологии. В целом женщина неплохая, но имелась у неё одна черта, которая меня раздражала. Когда географичка начинала что-то рассказывать, и кто-то на задней парте говорил или издавал какие-то другие звуки, то она перебивала сама себя на полуфразе и разражалась спичем на полминуты о том, что её недостаточно внимательно слушают. И так буквально через каждые два слова. Только она возвращалась к теме урока, как кто-нибудь снова нарушал спокойствие. Сосредоточить внимание на том, что она рассказывает, таким образом было нереально даже при желании. Она требовала идеального порядка, но при этом не была способна увлечь учеников так, чтобы все слушали, затаив дыхание, но и не была достаточно строгой, чтобы поддерживать дисциплину в классе силой воли. Чем больше она ныла, что никому не интересно её слушать, тем меньше было интересно. И класс, конечно же, стоял на ушах.
Итак, мы с Димой Леонтьевым играли в игру, которую предложил он. Стоило только географичке отвернуться, как кто-то из нас говорил: «хуй», в начале тихо, потом уже громче. Географичка поворачивалась, делала такую мину, как будто лимон проглотила, ворчала, но потом притворялась, что ничего не заметила, всё в порядке. Чем-то она была похожа на мою бабушку. В конце урока я совсем уже обнаглел и во всю глотку закричал:
— ХУЙ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!
Я воплотил все свои потаённые фантазии. Один раз, когда у нас был выходной, а у взрослых рабочий день, я ничего не сказал водителю, а, как обычно, поехал в школу. Когда водитель меня высадил и скрылся, я сел на автобус и поехал к бабушке. Всегда мечтал так сделать. У бабушки я съел тарелку пельменей со сметаной, пил вкусный чай с лимоном и сахаром. У бабушки даже чай мне казался вкуснее, чем дома. (Мы уже не снимали фильмы — я решил, что второй сезон станет последним.)
В другой раз, когда, наоборот, у всех был выходной, а мы учились, я тоже ничего не сказал водителю, а утром сам пошёл от дома до поворота, чтобы там сесть на автобус. В тот день мела метель, такая сильная, что я брёл почти вслепую. Было так холодно, что руки онемели даже в перчатках. Я всё-таки прошёл километр до остановки, дождался автобуса и поехал в школу ради трёх уроков.
Ещё одна шалость, которую я учинил — это купил красную гитару «Ibanez» (как в песне группы «Год змеи»: «Секс и рок-н-ролл, старый “Ibanez”, мой друг вчера умер, а сегодня воскрес…») за 20 тысяч рублей, припёр её пешком к бабушке из музыкального магазина на Некрасовской и заявил, что буду учиться играть. Оставшиеся деньги (родители оставили мне немного больше, чем в прошлый раз) я почти до копейки перевёл Сергею. Бабушка была немало удивлена, когда приезжала в гости. Ты на что деньги-то потратил? У тебя в холодильнике ничего нет. Пустой холодильник меня не смущал, так как можно было, если что, заехать поесть к бабушке. Я также оставался у неё с ночёвкой.
Но моей любимой порой суток с детства было раннее утро, когда кажется, что ещё ничего не сделано, а значит, всё возможно, целый день впереди, и он будет таким, каким ты захочешь. За окном светает, но ещё горят фонари. Сверкая фарами, носятся машины. Уже можно выключать большой свет на кухне, без него всё видно и так. Электрочайник светится в этой полутьме, в мягких сумерках. «Что тебе приготовить на завтрак? Хочешь яичницу?» — спрашивает бабушка. После завтрака она каждый день чин-чином подтирала полы, потом шла в магазин или на рынок…
Вообще, не считая упомянутых шалостей, я наконец услышал совет Сергея о том, чтобы не распыляться, и этот месяц уже не снимал фильмы и почти не строчил комментарии в сети, а с головой погрузился в творчество. В итоге я написал 250 тысяч знаков за месяц, что стало моим личным (отличным!) рекордом.
32
С приездом родителей работа встала на целую неделю. Причиной послужили длительные многочасовые выяснения отношений, которые я так «любил» и после которых просто уже не оставалось энергии на творчество. Неделю я не притрагивался к тексту, потому что мне не давали. Родителям было очень интересно узнать, например, на что я потратил деньги. Я мог бы сказать правду или придумать что-нибудь, но из принципа не хотел, поскольку считал, что не должен отчитываться. К тому же, расскажи я про материальную помощь Сергею, родители вряд ли бы очень хорошо отреагировали. Кроме политической ситуации и того, что они вообще не знали, кто такой Сергей, у них, особенно у папы, вдобавок было определённое предубеждение, связанное с благотворительностью. Мол, это всё показуха, которой люди занимаются для самоуспокоения и чтобы потешить самолюбие.
— Мы тебе оставляли деньги не для того, чтобы ты их все потратил, — сказал отец. — А с запасом на какой-нибудь экстренный случай, например.
Этого я не знал. Я-то думал, что раз мне оставили деньги, то имею право потратить сумму полностью и не обязан отчитываться за каждую копейку. Я ведь не взял их из папиного шкафа или, например, не выручил с продажи маминых драгоценностей из сейфа. Мне оставили деньги, на которые я должен был прожить определённое время. Я прожил, с голоду не умер; оставленной суммы хватило на месяц; о том, что нужно тратить меньше, никто не предупреждал. Какие ко мне могли быть вопросы?
— Ты просто скажи, куда их потратил, чтобы мы не переживали, — в сотый раз повторял отец. — Например, скажи: «Папа, я купил на них дорогой элитный алкоголь».
Так продолжалось битых два часа. Мы сидели на кухне, за окном уже стемнело, мама встала из-за стола, чтобы закрыть занавески. Я не имел права вставать и идти в свою комнату, пока родители не отпустят. А они ждали подробного отчёта. Я молчал. Не буду же я, в самом деле, рассказывать про электрогитару?! Глупость какая-то. Да и дело не в том, что я не покупал никакой алкоголь, а в том, что для меня был унизительным сам факт того, что нужно отчитываться, что родители мне не доверяли.
После психологического давления и наездов на повышенных тонах со стороны отца пошли классические упрёки в том, что я живу за их с мамой счёт, кушаю за обе щеки, катаюсь, как сыр в масле. Дошло до того, что я встал и решил уйти из дома на улицу, в зимнюю ночь, раз они меня попрекают. И вот мы втроём стояли на крыльце, я у входа, одетый, с рюкзаком за спиной, а отец продолжал сыпать обвинениями.
— Не надо, Максимка, он же уйдёт, — сказала мама, едва сдерживая плач.
— Ну и пусть уходит.
Тем вечером я всё же никуда не ушёл, но и «тайну» свою не выдал, молчал, как партизан. Также много разговоров было по поводу моей успеваемости. После каждой тройки отец начинал задавать вопросы вроде «чем ты собираешься заниматься после одиннадцатого класса?». Если я отвечал «идти в университет», он спрашивал, как я собираюсь там учиться, если в школе получаю одни трояки. Честно говоря, я не знал, что буду делать после выпускного, у меня не было ясного видения собственного будущего. Я хотел заниматься литературой, но собственный литагент, возможность публиковаться, гонорары, то, что обещал когда-то Сергей — это всё оказалось под вопросом, потому что я отказался от псевдонима на обложке. Вначале отказался, а потом уже не разрешили.
Я обещал отцу, что до конца года подтяну успеваемость, но попросил пока от меня отстать, дать время. Я действительно ещё мог успеть закончить книгу и взяться за учёбу. Но отец не поверил. Он ждал результата через неделю, а мне нужно было СНАЧАЛА дописать текст, потому что это казалось более важным. И с каждой новой тройкой или двойкой он смотрел так, будто я его предал, и искренне расстраивался. Для отца это была катастрофа. «Если бы я знал, Макарка, что у меня с тобой будут такие проблемы…» Каждый раз он требовал, чтобы я озвучил ему конкретные шаги, которые собираюсь предпринять, чтобы такая возмутительная неприятность, как тройка, не повторилась. Сказать, что я был опустошён, чувствовал одновременно злобу на родителей и вину перед ними, значит ничего не сказать.
Когда я попытался пожаловаться Сергею на свои проблемы с родителями, он ответил совершенно замечательной фразой: «Вас отец насиловал каждый день, начиная с шести лет?!» Мол, раз нет, значит, и не нойте. Из чего я сделал вывод, что на эту тему, действительно, с ним лучше не заикаться.
Ещё папу по возвращении сильно заинтересовало, откуда на его «Лэнд Крузере» взялась свежая царапина вдоль всего корпуса. А я знать не знал, откуда она там взялась, и не видел её, пока он мне не показал. Я только предположил, что, так как машина была припаркована близко к стене дома, Чара могла пробежать между «Крузером» и стеной и поцарапать ошейником. Всё, как будто назло, складывалось против меня. Деньги, оценки, а тут ещё и эта злосчастная царапина… Хорошо хоть бабушка не выдала, что я приезжал к ней с ночёвкой. (Оставлять дом на ночь мне было запрещено — предполагалось, что я должен постоянно присматривать за Чарой, курами, хозяйством и т.п.)
Только всё устаканилось, улеглось, разборки остались позади, и я более-менее вернулся в рабочее русло, как вдруг — новая засада. На перемене, как обычно, я пошёл в магазин и решил чисто по приколу купить двухлитровую бутылку пива. И конечно, ожидал, что продавщица скажет, мол, тебе нельзя, ты ещё несовершеннолетний. В другом магазине мне отказывались продавать энергетики, потому что я был младше восемнадцати. А тут продавщица возьми да и продай. Я пошёл с этой бутылкой в школу, не был застукан учителями, предлагал Диме Леонтьеву, моим-его дружкам и ребятам из старшего класса выпить со мной, но почему-то никто не захотел. Но все оценили мою дерзкую выходку. Бутылку я выдул в одиночестве, надо сказать, пиво я пил первый раз в жизни, оно было дерьмовым, так как и стоило дёшево. Никакого особого эффекта сразу я не почувствовал. Через некоторое время появилась повышенная смешливость и желание шутить. Вечером я заметил перемены: как будто бы сузился угол обзора, я видел только то, что находилось прямо передо мной. Однако я умудрился не спалиться перед родителями. Когда я сидел на кухне, папа, судя по всему, что-то заподозрил, потому что начал спрашивать меня о какой-то ерунде, о том, вкусные ли пирожки в столовой. Имелась в виду его столовая, в которую я ещё заходил иногда после уроков, так как она была совсем рядом со школой, недалеко от маминой работы. Папа никогда ни о чём таком не спрашивал. Про себя я удивился, но невозмутимо ответил ему что-то. Потом встал, чётко выверенными и ювелирно точными движениями помыл тарелку. Правда, когда поднялся наверх, в комнату, почему-то чудовищно, невыносимо захотелось спать, и я лишь какими-то нечеловеческими усилиями заставил себя пойти погулять с Чарой.
Всё закончилось хорошо, и я испытал моральное удовлетворение от того, что мне удалось нарушить правила и остаться непойманным. Причина, зачем я принёс пиво в школу, проста: банальная скука. Там было настолько невыносимо, что мне хотелось сделать что угодно, чтобы хоть как-то расшевелить это болото. Чтобы напомнить людям, что жизнь яркая. Потом какая-то гадина рассказала Елене Викторовне. Та подошла на перемене и спросила, правда ли, что я пил пиво. Я всё отрицал. Она сказала, что верит мне, и что раз говорю, что не пил, то так оно и есть. Я уж было воспрянул духом. Но на следующей перемене позвонил отец и сообщил, что его вызывают в школу. Я был вне себя от злости. После уроков я ворвался в кабинет к Елене Викторовне, где, кроме неё, сидели несколько ребят из нашего класса, и поинтересовался, почему это она говорит, что верит мне, а потом тут же за моей спиной звонит жаловаться отцу. После чего добавил, что она ведёт себя, как крыса, и хлопнул дверью.
Тем же вечером отец спрашивал, правда ли то, что говорила Елена Викторовна, про пиво. Я ответил, что нет.
На следующий день, после того, как побывал в школе, папа сказал, что Елена Викторовна показывала ему видео, которое ей скинул кто-то из ребят, и на записи отец совершенно точно узнал моё лицо. Выяснилось, что я солгал ему.
— Ты не просто солгал, а солгал, глядя в глаза отцу, — сказал отец. — Это — поступок. А если тебя обвинят в изнасиловании, а ты будешь всё отрицать, кому мне верить? Эх, Макар, что же с тобой будет дальше в жизни…
Странно, но он не бил меня. Только выматывал бесконечными монологами. Обвинял во лжи, но мне в глубине души было абсолютно всё равно, я ничего не чувствовал. Когда человека раз ударят в какое-то место, ему больно, но если постоянно долбить в одну и ту же точку — боль притупляется. В общем, я хотел только, чтобы отец поскорее отстал от меня, и всё это закончилось. Если бы я знал, что конкретно нужно сказать, чтобы пытка немедленно прекратилась, то сказал бы, что угодно, но я не знал, и приходилось продолжать выслушивать.
Вечером я как ни в чём не бывало собрался идти гулять с Чарой, но отец, пьяный, словил меня в коридоре, припёр к стенке, загородив проход рукой, навис надо мной и заявил, что я никуда не пойду. Я спокойно возразил, что Чара — не только их с мамой собака, но и моя собака тоже, и я имею право с ней гулять. Это во многом являлось правдой: изначально Чару купили по моей инициативе, почти сразу папа стал просить гулять с ней по вечерам, и теперь, после того, как я несколько лет гулял с Чарой и приносил еду, я имел все основания считать её своей собакой. Если уж совсем начистоту, она была больше моей собакой, чем родителей, в отличие от того же Джека.
Папина реакция удивила. Он заплакал и стал буквально упрашивать меня не ходить гулять. Я стоял в совершенной прострации. Не помню, пошёл ли тогда всё-таки на улицу вопреки желанию отца или нет. Уже почти наступила полночь, поздновато для прогулки. Но я помню своё удивление оттого, что оказался морально сильнее отца. Слёзы не вызвали у меня сопереживание, а скорее недоумение и какую-то неловкость, вроде той, что бывает, когда случайно увидишь что-то интимное, войдёшь в неподходящий момент.
Когда-то в детстве я сказал бабушке Тамаре, что папа (в отличие от мамы) никогда не плачет. Бабушка ответила, что, может быть, он плачет, но только когда никто не видит. Я тогда ей не поверил — просто не мог себе представить, отец и слёзы казались чем-то несовместным.
Я пытался выяснить, кто же сдал меня Елене Викторовне, чтобы объяснить стукачку, что он поступил плохо, но узнать не получилось. Одна девочка сказала: «Я не знаю, кто это, но хочешь, дам совет? Ты не там ищешь друзей. Если бы ты со всеми был в хороших отношениях, тебя не только не сдали бы, но ещё и бухнули за компанию…»
33
С учётом всех вышеописанных событий, если за предыдущий месяц я, особо не напрягаясь, написал 250 тысяч знаков и мог бы написать ещё больше, если бы меньше позволял себе отдыхать, то за этот месяц я с огромным трудом выжал двести и кое-как смог закончить книгу. Хотя месяц был на два дня длиннее предыдущего. Оценки я подтянуть уже не успевал — не хватило как раз того самого времени, которое было потрачено на выяснение отношений с родителями и последующее восстановление сил…
Итак, я отправил черновик на 450 тысяч знаков с пробелами Сергею, но он пока не начинал работать над ним, так как ещё не закончил свою сольную книгу, ту самую, которая должна была связать воедино все сюжетные линии цикла и поставить точку в основной истории. Этакие «Ветра зимы» в версии Поплавского. Насколько я понял из разговора с Сергеем, сейчас он переживал острый творческий кризис. Мол, при мысли о том, чтобы писать, ему становится плохо чуть ли не на физическом уровне. Поэтому пока Сергей в основном лежит, смотрит сериалы или просто таращит глаза в потолок. Я не знал, как можно ему помочь. С одной стороны, я прекрасно понимал Сергея. Написать столько книг в одну серию — тут любого начнёт тошнить. Даже меня, хотя я написал «всего» три (и те меньшего объёма), воротило от всех этих «выстрелил», «побежал», «прыгнул», «внезапно», «мутант», «артефакт» и так далее. С другой стороны, я боялся, что серию закроют раньше, чем обе запланированных книги, его сольная и наша совместная, успеют выйти.
В воздухе запахло весной, талым снегом. Практически каждую перемену я на пять-семь минут выходил на улицу, чтобы хоть недолго постоять, посмотреть на проезжающие за забором машины, поглазеть на небо. А иногда даже специально отпрашивался с урока. Я буквально рвался на свободу из клетки. Меряя шагами площадку перед школой, я много раз пытался звонить Сергею, не по «Скайпу», а по обычному телефону. Мне очень хотелось услышать его голос, хотелось как-то спастись от этой скуки, серости, безнадёжности. Только один или два раза Сергей поднял трубку, спросил, что случилось, я сказал, что просто звоню узнать, как дела, мы немного поговорили. И после этого он перестал брать трубку. Что, в принципе, логично, так как в Николаеве была ночь или раннее утро, но я знал, что он сова, а значит, возможно, не спит. Одно время я набирал его почти каждый день, иногда по десять раз, надеясь — а вдруг на десятый возьмёт? Но никто не отвечал, и в конце концов я перестал звонить.
Оставалась единственная вещь, которая спасала меня от скуки в школе — настольный теннис. Несколько лет назад, когда в школе только поставили стол для тенниса, я играл хуже всех, не мог даже толком попасть по мячу, и против меня никто не хотел становиться. Кроме Марата, который тоже был «гадким утёнком». Другие пацаны из нашего класса поиграли какое-то время, а потом бросили, надоело, мы же с Маратом продолжали оттачивать мастерство. Мы играли почти каждую перемену, если успевали занять стол, играли после уроков, иногда по несколько часов. Приходилось учиться сквозь пот, кровь и слёзы. Не раз я в бешенстве и отчаянии швырял ракетку об стену и выл. Марат даже перестал играть со мной из-за того, что я сильно злился, когда проигрывал (он-то, что бы ни случилось, сохранял каменное выражение лица). Потом я всё же приучил себя играть спокойно, не брыкаться и всегда держаться в рамках. Марат вернулся. К моменту, когда происходили данные события, я с лёгкостью выигрывал у всех мальчиков в школе, кроме пары-тройки человек, включая Марата.
Излюбленная моя тактика заключалась в том, чтобы отбивать любой удар и ждать, когда противник первый совершит ошибку. Мне больше нравился настольный теннис, чем волейбол, потому что последний всё-таки был командной игрой, где значительную роль играл эмоциональный интеллект, а пинг-понг — это битва один на один, он давал больше простора для импровизации, самовыражения.
И как-то так вдруг само собой получилось, что мы стали играть с Сабиной.
Сабина, сердце моё. Луч света в школьном царстве. Девочка-праздник в лёгкой голубой юбочке и белых босоножках. Столько раз я искал её глазами на перемене, надеялся случайно столкнуться в коридоре, и напрасно, ведь стоило ей появиться в поле зрения, как у меня внутри всё замирало от страха, я был словно парализован. Правильно сказала одна известная писательница, что влюблённый мужчина похож на овцу. Жалкое зрелище! Сабина была моей отрадой, если бы не она, я бы уже сдох от тоски. В этой тюрьме духа, на этой каторге ума и души, и вдруг — призрак свободы, глоток надежды. Единственный живой человек в этом царстве сирых и убогих. Как пелось в песне «Машины времени»: «Одинокая птица, как могла ты среди них родиться…» О Сергее я мог только думать, его не было рядом, а Сабина была здесь, в реальности.
Пока мы играли, то почти не разговаривали. Я боялся спугнуть её неосторожным словом или скабрезной шуткой. Впрочем, мне казалось, что она и так всё понимает. Поэтому я просто молча млел от восторга. Причём мне даже в голову не приходило подыграть ей, потому что я полагал, что поддаться более слабому игроку, неважно, девушке или мужчине — значит унизить его.
Этот год был последним для Сабины в школе. Я уже говорил, что она была старше меня на один класс. Я с трудом представлял, как потом выдержу ещё год без Сабины. Страх потерять её вызывал у меня смутную тревогу. Но, как и всякий счастливый человек, я старался просто жить здесь и сейчас и не думать о том, что счастье может когда-нибудь закончиться.
Однажды, когда я вернулся домой после очередной игры, то подумал о Сабине и почувствовал, как внутри разливается приятное тепло. На миг я представил, что она сейчас тоже думает обо мне, что у нас с ней телепатическая связь. Волна ошеломляющей энергии накрыла меня с головой, и я испытал тихое, неизъяснимое блаженство. Это было что-то похожее на просветление в буддистском смысле, стадию самадхи, такую, какой её описывают в духовной литературе, — я почувствовал себя крохотной частичкой огромного целого, коллективного природного разума, и в то же время весь мир во всём его многообразии умещался во мне. Я враз всё понял и познал. Мне хотелось поделиться с кем-то этим состоянием просветления, радости, причастности к чему-то вечному и бесконечному. Человеку, который достиг просветления, и в голову не пришло бы думать о том, как подольше удержать его. Я и не думал. Удержать, подчинить своей воле — это всё от лукавого. Никогда в жизни больше я не испытывал таких ярких переживаний.
34
В 10-11 лет у мальчиков начинается половое созревание. Мальчики начинают смотреть на девочек, а иногда, в отдельных случаях, и на других мальчиков, по-новому. Но жить полноценной половой жизнью им пока ещё мешает давление общественных условностей и предрассудков, а также контроль со стороны родителей. Поэтому мальчикам приходится куда-то девать неизрасходованную сексуальную энергию, снимая напряжение.
Я с детства был очень гибким. Мой папа занимался йогой много лет. Каждый день на полчаса-час он закрывался на защёлку в боковой комнате и никого к себе не впускал. За это время из комнаты не было слышно ни звука. Разве что иногда доносился глухой стук упавшего тела об пол, когда папа, например, выходил из стойки на руках (разумеется, падение, как правило, было запланированным), а следом — звуки глубоких, полной грудью, вдохов и выдохов.
Папа наверняка догадывался, что я иногда подглядывал в замочную скважину, но не ругался на меня за это. Ну, а что он мог сделать? Дети по природе своей любопытны. Отец сердился, только когда я или мама стучались к нему в комнату и отвлекали его от занятий. Все, включая бабушку, знали, что папу в это время беспокоить было нельзя, не считая экстренных случаев.
Как известно, ребёнку свойственно неосознанно повторять всё за родителями. Поэтому в детстве я тоже занимался йогой. Я брал книжки по хатха-йоге с папиной полки и разглядывал картинки в них. Поначалу превозмогать боль было тяжело, но постепенно мне стало нравиться чувствовать боль и натяжение мышц, болевые ощущения стали приятными, и я уже не мог представить свою жизнь без растягивания. В шесть-семь лет я запросто мог сидеть в позе лотоса сколь угодно долго. Потом я научился доставать пяткой до лба. После упорных тренировок, я смог положить одну ногу на шею, за голову. В конце концов, я научился скрещивать обе ноги за головой. Правда, шпагат я так и не осилил, ни продольный, ни поперечный.
Когда я был в 5-7 классе, отец заставлял меня делать «зарядку», как он это называл. Был у него такой пунктик. В общем-то, элементов йоги там было достаточно мало, только наклон вперёд сидя к прямым ногам. «Зарядка» в основном состояла из подтягиваний, отжиманий, приседаний и упражнений на пресс. Сначала в моей комнате, потом в «боковой» стоял турник. Это было отнюдь не легко. Например, отжиматься нужно было сорок раз. Подтягивания: 3 подхода, 12+7+5 раз. Приседать 100 раз. Количество повторов с каждым разом постепенно увеличивалось. Итак, отец каждое утро перед школой будил меня и, не давая даже почистить зубы, гнал делать «зарядку». Когда ему казалось, что я «сачкую», он отпускал язвительные замечания, кричал на меня. Отказаться было нельзя. Неповиновение каралось ремнём. Один раз до этого чуть не дошло.
Утром, когда тело ещё не «проснулось», мне было гораздо сложнее делать упражнения, особенно на растяжку, которые я бы с лёгкостью сделал вечером. Наклоняться вперёд к прямым ногам мне было больно. Поэтому я, в общем-то, не очень люблю это упражнение и до сих пор.
Выполнять «зарядку» я должен был в одних трусах. Отец сидел и наблюдал. Мне было очень неловко из-за того, что он видел меня без одежды. Когда он был рядом, я стыдился своего тела. Мне казалось это унизительным. Я уверен, что отец не получал от процесса унижения никакого удовольствия, а искренне хотел, чтобы я был в хорошей физической форме. Могу предположить, что сейчас читатели разделятся на две группы: одни скажут про «стокгольмский синдром», другие про то, что я, наоборот, напрасно обвиняю отца. Я не знаю, какие из них будут правы, я лишь рассказываю, как всё происходило на самом деле.
Так было каждый день, кроме выходных. Это не считая обычных наказаний физическими упражнениями. Как я уже говорил, мой отец очень любил этот вид наказаний. В итоге сложилась совершенно парадоксальная ситуация. Я был в хорошей физической форме, это отмечали и учителя, и одноклассники, и в школе у меня никогда не возникало проблем со сдачей нормативов. Гордился ли я? Нет, я не чувствовал, что это моя собственная заслуга, потому что всё происходило не по моей воле. Физические упражнения вызывали у меня ненависть. И я наоборот привык стесняться своего «накачанного» тела и сильных мускулистых рук, на которых были отчётливо видны вены. «Мечта наркомана», — как сказала один раз моя мама. Вен я стыдился по ещё одной причине, о которой скажу позже.
Когда я стал постарше, отец стал «доверять» мне делать «зарядку» самому. Теперь он уже не сидел над душой и не считал, сколько раз я подтягиваюсь. Но по утрам, когда я вставал, он сидел в нижней комнате и ждал, пока я пойду в «боковую» комнату. Один раз я услышал, что он сидит внизу, и нарочно не шёл делать «зарядку», а как можно дольше заправлял постель в своей комнате. Терпение первым не выдержало у отца. Когда я уже по четвёртому разу принялся поправлять по очереди каждый угол, отец взбежал по лестнице, ворвался ко мне и принялся орать. Я заверил его, что прямо только что закончил заправлять кровать и уже иду на «зарядку», хотя у меня оставалось всего пять минут до выхода. Пусть отец теперь почти не надзирал за мной, мне всё равно было страшно его ослушаться, поэтому я делал упражнения сам. А вдруг он решит проверить и обнаружит, что вместо пятнадцати раз я стал подтягиваться десять? И начнёт снова меня контролировать? Но делал я их всё равно вполсилы, и неизбежно терял форму.
Освоив в совершенстве прогибы вперёд, я начал осваивать позы с прогибами назад. Итак, я с детства занимался йогой, и научился делать даже то, что мой отец не умел — дотягиваться ногой до головы сзади, что немедленно ему и показал.
Всё началось с того, что я лежал у себя в комнате в той самой «коронной» позе и думал о Женщине-Халке. И если бы не трение, случайно возникшее между моими гениталиями и полом, я бы так и не познал запретный плод. Мне стало приятно; потом очень-очень приятно; потом нестерпимо, немыслимо приятно, как не было ещё никогда до этого в жизни, так, что мне даже показалось, что я сейчас описаюсь от счастья… и вдруг я и правда описался, в прямом смысле! Вначале я испугался, потом мне стало стыдно. Детям даже в четырёхлетнем возрасте стыдно писаться, а мне на тот момент почти исполнилось тринадцать лет. Однако, когда я заглянул в трусы, то вместо мочи увидел там что-то белое и клейкое. И этого чего-то оказалось меньше, чем обычно было мочи.
Мне не то чтобы понравилось, наоборот, мне было ужасно неловко за тот случай, но почему-то через несколько дней у меня появилось острое и непреодолимое желание повторить, хотя в прошлый раз я зарёкся это делать. Но соблазн был очень велик. Кроме обычного детского любопытства, здесь было что-то ещё. Наверное, острота ощущений в те несколько секунд кульминации была столь сильной, что мне хотелось испытывать это снова и снова, длить эти мгновения бесконечно.
Я запомнил позу и что нужно делать, чтобы достичь желанного результата, и раз в несколько дней повторял неизменный «ритуал». Я неоднократно пытался «завязать», но меня хватало максимум на пять дней, а потом опять сносило крышу.
Я никому ничего не рассказывал. Мысль о том, что это может быть вредно для здоровья, угнетала меня, и я старался не думать о последствиях. Сначала я даже не понимал толком, что делаю. Я думал, что секс — это когда мужчина и женщина голые обнимаются и целуются, от чего и появляются дети. То-то я удивлялся, что на съёмках кино, когда актёры занимаются сексом, актриса каждый раз не беременеет. Когда я поехал в лагерь, более «продвинутые» дети, у которых интернет появился раньше, чем у меня, посмеивались надо мной из-за того, что я не знал значения некоторых неприличных слов, например, что такое «конча».
В лагере я находился под постоянным присмотром, и мне приходилось заниматься этим в основном в душе, где были отдельные душевые кабины. Я делал это прямо на полу, благо, душевые были достаточно чистыми. Один раз парень из соседнего отряда вошёл и через пару секунд отдёрнул шторку. Я еле успел вскочить с пола, но вошедший всё равно увидел мой возбуждённый член. «Здесь занято!» — пробормотал я. «Я вижу», — ответил незнакомый парень и удалился.
В школе мне нравилась молодая учительница по английскому, мне было тринадцать, а ей двадцать шесть. После уроков я приходил домой и давал волю фантазиям. Я ложился на ковёр прямо в школьной форме (разве что только носки снимал), если б мама увидела, она б меня убила. Мои школьные вельветовые брюки были такого же, тёмно-синего цвета, как и её юбка и жакет. Меня возбуждало представлять, что моя ступня — это её ступня.
Меня всегда, вначале неосознанно, потом осознанно, привлекали женские ноги. Когда мне было года четыре, я выхаживал по квартире на цыпочках, воображая, что я, как мама, хожу на каблуках. Вид женских колготок вызывал у меня затаённый трепет. Подростком я коллекционировал женские журналы, в которых были фотографии звёзд в купальнике, просто босиком, в колготках с туфлями на каблуке и так далее. Позже, когда я зарегистрировался в социальных сетях, то стал «охотиться» за фотографиями своих одноклассниц и других девушек. На их страницах попадались фотографии босиком, в шлёпанцах, сандалиях, балетках, туфлях на каблуке.
В тёплое время года, в начале осени или в конце весны, почти все девочки в нашем классе ходили в балетках. Балетки и женские ступни будоражили моё воображение. Из школы я выходил весь взбудораженный. Наполовину снятые балетки были похожи на голодные открытые рты, а пяточки — на торчащие из них языки. Зрелище одновременно чем-то и бесстыдное, и по-детски невинное, а потому особенно завораживающее.
Учительница по математике, Лолита Аркадьевна, строгая молодящаяся дама лет пятидесяти, носила синюю юбку до колен и синие же туфли-лодочки. Когда класс писал контрольную работу, она вставала в полный рост, упираясь кулаками в свой стол, и следила, чтобы никто не списывал. Я сидел за первой партой слева и старался делать вид, что не замечаю, как её босая нога играет с туфлей. Я испытывал одновременно крайнее смущение и невольное сексуальное возбуждение. Хотя как личность она меня не привлекала, а, напротив, вызывала глубокое отторжение. Так что это было скорее что-то животное, на уровне первобытных инстинктов. Туфля Лолиты Аркадьевны падала на пол с тяжёлым глухим стуком, и с таким же звуком моё сердце падало в пятки.
Прятать эрекцию мне обычно не было нужды. Я очень хорошо себя контролировал, в этом плане. И эрекция не появлялась, если я мысленно не давал «зелёный свет». В школе я очень хорошо умел скрывать от окружающих не только своё вожделение, но и свои истинные мысли и чувства, благодаря тому, что вырос в семье успешных родителей, которые учили меня быть замкнутым и не болтать посторонним, друзьям, да и вообще кому бы то ни было слишком много информации о себе. А лучше вообще ничего не болтать. Благодаря такому воспитанию, со стороны я казался своим сверстникам закрытым и необщительным, этаким букой…
…Я всё больше входил во вкус. Если вначале я делал это раз в несколько дней, то потом доходило и до пяти раз за день. Из-за онанизма я постоянно и всюду опаздывал. Дело в том, что после такого мощного выброса энергии, каким является оргазм, организм полностью расслаблен и лишён сил, и ему нужно некоторое время, чтобы восстановиться. Другими словами, нужно полежать, поплевать в потолок, подумать о ерунде, помечтать, и только потом вставать и куда-то идти. А так как я был страшно неорганизованным и нередко начинал делать это перед тем, как мне нужно было выходить из дома, то времени, чтобы прийти в себя, перевести дух, у меня не оставалось, и после окончания мне нужно было пулей подскакивать, одеваться и бежать в школу на занятия или ещё куда-то. Неудивительно, что потом я весь день был вялым и уставшим. Да и, честно говоря, после «разрядки» моё настроение менялось, и часто я вообще переставал видеть смысл куда-либо выходить сегодня из дома, вопреки изначальным планам, и мог принять решение проспать или прогулять урок.
В «12 стульях» был такой персонаж — завхоз, застенчивый воришка, всё существо которого протестовало против краж, но не красть он не мог. Вот я был кем-то вроде этого воришки, только если тот крал, и ему было стыдно, то я мастурбировал, и мне было стыдно.
Один раз мне стало интересно, как это, если бы я был девочкой? Что бы я чувствовал? Я лежал в постели, а на тумбочке рядом со мной лежала самая обыкновенная гелиевая ручка. Охваченный сиюминутным порывом, я стал вводить её в то отверстие, наличие которого частично может компенсировать мальчикам отсутствие влагалища. По недоразумению, я не догадался снять колпачок, и в итоге остался с зажатой в кулаке ручкой, а колпачок застрял внутри. Попытавшись достать пропажу рукой, я только протолкнул её ещё дальше, и колпачок бесследно канул в недрах моего кишечника. Конечно, после этого я не один раз ходил в туалет, но почувствовать тот момент, когда колпачок вышел из меня, мне не удалось. Поверхностный визуальный анализ отходов тоже ничего не дал.
Я неоднократно вспоминал об этом происшествии, и моя фантазия рисовала мне всякие ужасы. Вот, в один «прекрасный» момент у меня начинаются острые боли в животе. Мы с мамой приходим к врачу. Мне делают УЗИ и обнаруживают в моём организме инородный предмет. Нужна срочная операция… Придётся как-то объяснять всё маме…
Однако минуло довольно много времени, а боли так и не начались. Мне несколько раз делали УЗИ, и ничего подозрительного не обнаружили. Так что, скорее всего, колпачок давным-давно вышел из меня, просто я не заметил. А может быть, я доживу до глубокой старости, и когда я умру, и врачи будут делать вскрытие, то обнаружат, что всё это время внутри…
…Тот неприятный инцидент на время охладил мой пыл к экспериментам и жажду острых ощущений, но не смог унять их совсем. И я помню, что как минимум один раз, когда после уроков мне по какому-то незначительному поводу пришлось вернуться с квартиры в школу и поговорить с Еленой Викторовной, в моём теле присутствовали посторонние предметы. Брюки помогали успешно скрывать это…
…Моя мама была не просто судьёй, а со временем стала большим начальником. Не самым главным, но начальником. У неё был свой отдельный кабинет на самом верхнем этаже здания, в котором она работала. Наверху размещалось в основном начальство. Перед кабинетом была комната для ожидания, на стенах которой висели несколько скучных бюджетных картин и календарь. На подоконниках стояли цветы в горшочках. Был также диван для гостей. В самом кабинете стояли два длинных прямоугольных стола и один массивный письменный стол, а также шкафы с прозрачными стеклянными дверцами, за которыми пылились кодексы, комментарии к кодексам и толстые папки с делами. Над маминым столом висели портреты Вурдалака №1 и Вурдалака №2, масштабом поменьше. Рядом — настенные часы с надписью по латыни «tempus fugit», что означало «время летит». В кабинете была дверь, которая вела в подсобку. Подсобка фактически представляла собой полноценную комнату, в которой были окно, маленький холодильник, шкаф, в котором висела судейская мантия, журнальный столик и белый диван. Слева от шкафа, в углу, висело зеркало, а под ним стояли мамины сапоги. В этом месте мама обычно переобувалась, когда приходила на работу рано утром. По зданию суда она неизменно ходила в туфлях на каблуке. Самой мамы сейчас не было, она ушла и сказала её подождать. Кроме всего прочего, в подсобке была другая дверь, которая вела в собственную уборную. Когда я был помладше, и мама брала меня с собой на работу, обычно я сидел в этой «подсобке» и рисовал что-то, читал или делал бесполезные домашние задания. Сегодня я зашёл к маме совсем ненадолго, после уроков. На улице было холодно. У меня на ногах были тёплые уютные мокасины, покрытые изнутри мехом, и белоснежные носочки. Я снял обувь, но не стал снимать носки. Обычно я снимал их, но в этот раз не стал. Мне нравилось, как они пахли — они были свежими, совсем недавно постиранными, и ещё хранили лёгкий аромат стирального порошка, к которому примешался едва уловимый запах моих ног. К тому же, в любой момент за дверью могло раздаться цоканье маминых каблучков. Сунуть ноги в мокасины — пара секунд, а вот натягивать носки — это уже дольше. Если у мамы в кабинете была установлена скрытая камера (что теоретически было возможно, так как она была «важной шишкой»), то в тот день у ФСБ появился на меня «компромат»…
…Вторая дверь в спортзал обычно была заперта, но на этот раз поддалась. Видимо, её зачем-то открывали, а потом забыли закрыть. Так как я прогуливал урок, и делать всё равно было нечего, я тихонько проскользнул в щель, и плотно прикрыл за собой дверь. В спортзале стояла непривычная тишина. Основной вход был закрыт. В воздухе витал запах пота, видимо, оставшийся ещё со вчерашнего дня, когда здесь проходил школьный чемпионат по волейболу, и потому уже притупившийся, несвежий. Свет не горел, с улицы пробивались лучики солнца, в которых закручивались золотистые фонтанчики пыли. Поперёк зала была натянута волейбольная сетка. Окна тоже были затянуты сетью, повсюду была она, серая, как паутина. Вдоль стены с окнами протянулись низкие, узкие жёлтые скамейки. Вдоль противоположной стены выстроились в ряд лестницы с турниками, на которые было запрещено залазить, потому что они были плохо прикреплены к стене и могли упасть. В углу стопкой лежали маты. Там обычно валялись девочки, напоминая разложенные на тарелке анчоусы, пока мальчики выполняли физические упражнения. Девочки физкультуру не уважали.
При взгляде на маты у меня появилась мысль заняться этим. Я лёг на мягкую, пружинистую поверхность, снял носки (к висевшему в воздухе застарелому запаху примешался ещё один, более свежий), подтянул правую ногу к голове так, что стопа оказалась прямо возле моего носа, и начал елозить. Если бы кто-то вошёл в этот момент, он бы сильно удивился. Мысль об этом меня страшно возбуждала. Страшно возбуждала — это значит, что я испытывал одновременно смесь страха и эйфории. Как на американских горках. Разрядка наступила довольно быстро. Я тут же распрямился, принял сидячее положение, натянул носки, ботинки и, горя от стыда, тенью выскользнул из зала, потный и взъерошенный. Странно. Меня никто не увидел. Но мне было стыдно, причём не за то, что я сделал, а за то, что было бы, если меня бы увидели. Плюс к этому, я испытывал физический дискомфорт, потому что у меня в трусах всё было мокро.
Острых ощущений во время процесса добавляло то, что окна нашей квартиры находились прямо напротив спортзала. Конечно, квартира сейчас была пуста. Да и даже если отец внезапно решил бы зайти в неё, и случайно подошёл к окну, он бы вряд ли увидел меня, потому что свет в спортзале не горел, а я лежал в самом тёмном углу. Разве что догадайся он от скуки взять бинокли… Несмотря на явную нереальность такой ситуации, я всё равно переживал. Вообще у меня с детства была паранойя. Мне казалось, что отец постоянно следил за мной, читал мои мысли на расстоянии, а по всему дому были расставлены камеры наблюдения.
Всё началось ещё в детском саду. Обычно меня забирали родители. Чаще всего это был папа. Но в тот вечер меня должна была забрать бабушка. А днём я порвал какие-то листики. Не листы бумаги, не чьи-то рисунки, а бумажные, распечатанные на цветном принтере (в то время я ещё и не знал, что такое цветной принтер!), жёлто-красные «звёзды», имитирующие настоящие кленовые листья. Не знаю, зачем я это сделал. Не от злости, и даже не от желания нашкодить (хотя эти два пункта были наиболее частыми причинами моих плохих поступков в детстве), а просто так, не задумываясь, на автомате. На столике лежали листья, я проходил мимо, увидел — и порвал. Я в детском садике имел репутацию хулигана, плохиша — вот и оправдывал образ, наверное. Воспитательница, конечно, узнала, кто это сделал. Ей рассказали. Я не переживал, потому что знал, что бабушка сильно ругать меня не будет. Собственно, проблема-то на самом деле выеденного яйца не стоила. Но вечером, вместо бабушки, в садик влетел красный от ярости отец. «Что, думал, сейчас с бабушкой пойдём домой, склеим листики, а папа ничего не узнает? — сказал он. Собственно, именно так я и думал. — А вот и нет, сыночка. Я на расстоянии, сердцем почувствовал, что что-то неладно, и приехал». Излишне будет добавлять, что одними словами дело не обошлось. С тех пор у меня в подсознании отложилось убеждение, что отец постоянно наблюдает за мной и читает мои мысли. Дети очень восприимчивы к внушению.
А может быть, я просто через много лет убедил сам себя, что всё началось именно с того случая в детском садике. Может быть, правда состояла в том, что я уже родился с нарушениями психики, и паранойя у меня была с самого начала. Я не знаю.
Но когда я занимался тем, чем занимаются многие подростки в моём возрасте, мне было неловко ещё и от того, что где-то на краешке сознания постоянно мельтешила мысль, что отец сейчас за мной наблюдает через скрытую камеру. Мысль эта была абсурдной, так как, естественно, в комнате моей никаких видеокамер не было. Я точно знал это, потому что сам обшарил каждый сантиметр стен и потолка. Не засунул же отец скрытую камеру в пожарную сигнализацию. Но это было бы очень недальновидно с его стороны. В чём в чём, а в недальновидности отца было сложно упрекнуть.
Но подсознание не работает по законам логики. Неловкости добавляло то, что я делал это не совсем обычным способом, не как все «нормальные» парни. И то, что этот способ тесно переплетался с йогой, а значит, в моём подсознании имел косвенную связь с моим отцом. Поэтому я был довольно стеснительным и зажатым. Мне не столько казалось, что я делаю что-то неправильно (в 21 веке все знают, что мастурбация — это нормально и классно), сколько казалось неправильным то, как я это делаю. Поэтому я всё время стремился сломать психологические барьеры, раскрепоститься, чтобы в конечном итоге найти самого себя…
35
В конце мая мы с мамой вновь поехали в Москву на неделю. Это была мамина затея. Она меня чуть ли не уговаривала, и я подумал, что грех отказываться. В школе как раз наступало время контрольных, но мама договорилась, чтобы я сдал всё заранее.
Поначалу всё шло гладко. Мы гуляли по Арбату и Красной площади, ели блины в «Теремке». Я старался не расстраивать маму, а она старалась не слишком наседать на меня. Иногда она уходила пройтись по магазинам, а я оставался в номере слушать музыку или писать стихи. Но в тот вечер, когда мы собирались идти в театр «Россия» на мюзикл «Поющие под дождём», между нами вспыхнула ссора из-за какой-то мелочи. Мама настаивала, чтобы я надел белую рубашку. А я себя чувствовал некомфортно в ней, и хотел надеть поло. Велика ли разница, спрашивается? Я заявил, что уже достаточно взрослый, чтобы решать самому, в чём мне пойти. Мама едва не расплакалась и сказала, что я плюнул ей в душу. Я в сердцах подумал, что после этого случая уж точно никогда никуда не буду ездить с родителями. Я всё-таки пошёл, в чём хотел, но ощущал себя виноватым.
Впрочем, мама уже до третьего звонка немного остыла, а после начала нас настолько захватило происходившее на сцене, что она и вовсе забыла про своё испорченное настроение. При просмотре мюзикла на ум не один раз приходило слово «фантасмагория». Представление получилось на редкость замечательным. Я смотрел и, естественно, воображал, что Дон Локвуд — это я, а Кэти Селдон — Сабина. Чтобы показать дождь на сцене, использовалась настоящая вода, и когда перед занавесом актёры выходили на поклон, они были промокшими до нитки.
Сочностью и пестротой красок мюзикл напомнил мне «Нанту», спектакль, который мы с родителями смотрели в сеульском театре. Несмотря на то, что актёры в том спектакле говорили на корейском, а я не знал этого языка, я каким-то образом всё равно ухитрялся понимать суть происходящего. А ещё там использовалась настоящая еда. Главные герои были поварами, и в одной сцене актёр филигранно нашинковывал овощи, в другой весело кидались едой, и так далее. В общем, было на что посмотреть.
Интересно, а если бы кореец, не зная русского языка, пришёл на «Поющих под дождём», он бы точно так же уловил общий смысл?.. Что-то мне подсказывало, что да.
36
Последние деньки перед летними каникулами пролетели незаметно, и на смену счастью и душевному подъёму пришли опустошение и одиночество. Чуда, которого я ждал, не случилось. Ангел не спустился с неба, не взмахнул рукой и не сказал: «Объявляю вас мужем и женой». Возможно, подсознательно я верил в судьбу и ждал, что всё сложится как бы само собой, чтобы мне не пришлось ничего делать. Ждал, что будет, как в книгах и фильмах, когда, например, два человека в силу обстоятельств оказываются запертыми в тёмной комнате и постепенно сближаются, или когда герою приходится спасать девушку от внезапно возникшей опасности. А если ничего такого не произойдёт, значит, нам с Сабиной и не суждено стать парой.
Последний день весны был выходным. Учёба уже закончилась, в школу ехать не надо. Я сидел у себя в комнате за письменным столом, смотрел в окно, маялся, изнывая от жары, и вдруг очень-очень хорошо осознал, что больше никогда не увижу Сабину. Я стал почти машинально что-то писать, и вышло следующее:
Завтра было лето,
Совсем как настоящее,
Были стихи, боль хранящие,
Но всё это без ответа,
Лишь только эхо, эхо, эхо,
И того нету... эх
Повеситься бы на дереве
Позеленевшем от дури
Захлебнуться в мареве,
В проклятой микстуре
Что с тобой?
Неужели смерть
Единственный путь, лежащий впереди?
Я стал собой.
Единственное, что могу гарантировать —
Все иллюзии позади.
И следы недавней ебли
Размазаны в плаксивом дождливом небе
В пожелтевшем от гноя хлебе
Которым я давлюсь, теряя душу
Шаг за шагом
Все мосты разрушу...
Как мне плохо
Жалуется слабая крыса
Надо давить мразь,
Сбрасывать с мыса
Накладывать мазь на свежую рану
И писать, опираясь на старую раму
Охлаждаясь, высирая
Строчку за строчкой
Развеваясь пеплом,
Улетая телеграммой срочной...
Я отправил этот текст Сергею, скорее по привычке, чем ожидая какой-либо реакции, потому что делился с ним каждым своим творением, которое полагал стихами. Каково же было удивление, когда он ответил: «Наконец-то СТИХИ!!!» До этого он «забраковывал» десятки моих поэтических опытов, реагируя на них молчанием и невозмутимостью, которым позавидовали бы буддийские монахи. Впрочем, энергии, чтобы порадоваться неожиданной похвале Сергея, у меня уже не оставалось.
Когда мы разговаривали по «Скайпу», он посоветовал, раз уж для меня так важна эта девушка, встретиться с ней и всё сказать, как есть. Я ответил, мол, боюсь, что когда увижу её, не смогу вымолвить ни слова. «Попробуйте отстраниться и наблюдать за собой в этот момент как бы со стороны», — подсказал Сергей.
И вот я наконец решился.
Я написал Сабине, что хочу с ней встретиться.
Но она не согласилась, а когда я спросил, почему, ответила:
«Потому что у меня есть молодой человек».
Я резонно возразил, мол, но ведь она же иногда гуляет с другими парнями. Не может быть такого, чтобы она общалась только со своим молодым человеком.
«Гуляю, — ответила она. — С друзьями. Но я не понимаю, почему должна куда-то идти к человеку, с которым в школе мы на привет-пока».
В общем, я опять остался в дураках. Я осмелился раскрыть себя, рискнул сделать первый шаг, поделился тем, что для меня было офигеть как важно, надеясь, что человеку по ту сторону экрана тоже не всё равно, а ему оказалось это не нужно.
Я задумался о том, что лучше: навсегда попрощаться с Сабиной или попасть во «френдзону», поддерживать дружеские отношения без шанса на что-то большее, смотреть, как она встречается с другим и мучиться от неразделённых чувств? И, заглянув вглубь себя, увидел ответ: я бы предпочёл второй вариант. Дружить с Сабиной, не претендуя ни на что серьёзное, было бы лучше, чем вообще никогда её не увидеть. Но мне попросту не предоставили такого выбора. Меня даже не спрашивали.
Судьба будто наказывала меня за что-то, но я не знал, за что. За то, что не распылялся, не тратил время, а, следуя совету Сергея, писал книги? Или, наоборот, за то, что слишком много распылялся, и вместо того, чтобы прилежно работать и учиться, снимал фильмы, пел песни, спорил в комментариях? А может быть, за то, что был не горячим и не холодным, а тёплым? Ни рыба ни мясо?
Так или иначе, я понял, что сам виноват во всём. Я был недостаточно умным, чтобы не бояться показаться глупым или неловким, недостаточно смелым, чтобы раньше решиться сделать первый шаг, недостаточно развитым духовно, чтобы быть достойным Сабины. В каком-то романе, который я читал, один герой произнёс фразу о том, что Моцарт, дескать, не просто так в 5 лет начал сочинять музыку, а потому, что усиленно «пахал» в предыдущих воплощениях. И я подумал, что, пусть даже в этой жизни нам с Сабиной не судьба быть вместе, я сделаю всё, чтобы, когда мы встретимся в следующей, оказаться готовым.
Я стал нажимать на чтение. Я и до этого прочитал много книг, но теперь понял, что, во-первых, читал слишком медленно, а во-вторых, тратил время не на те книги, надо было вместо боевой фантастики приобщаться к классике, к вечным истинам. Нет, я, конечно, и классику читал тоже, но в том-то и дело, что тоже, во вторую очередь. Рассуждая так, я сел и за одну ночь прочёл от корки до корки «Прощай, оружие!» Хемингуэя. Потом осилил «Гения» Драйзера, толстенный роман на девятьсот страниц, за пару дней. Но честно говоря, удовольствия от такого поспешного чтения я получал мало. Мне постоянно приходилось делать внутреннее усилие, подгонять себя, когда хотелось сделать перерыв, приклеиться к стулу и не вставать, пока книга не будет прочитана. Я небрежно скользил взглядом по страницам. Основную фабулу я ещё мог бы пересказать, но вот мелкие подробности почти не откладывались в голове. Сергей как-то говорил, что у него есть знакомая, которая читает по книге в день, и вначале я подумал, мол, чем я хуже этой женщины. Но на «Волшебной горе» Манна уже сдался, и на неё ушло несколько недель. Зато «Волшебная гора» на меня действительно повлияла. Сюжет был чем-то похож на «Волхва», только если в «Волхве» герой отправлялся на греческий остров, то в «Горе» протагонист попадал в санаторий высоко в горах. Повлияла на меня, в частности, история леди Шоши и Ганса Касторпа. У Ганса был соперник, которому тоже нравилась леди Шоша, но он ничего не предпринимал, чтобы покорить женщину, тогда как Ганс всячески пытался завладеть её вниманием (и в итоге ему удавалось). Это натолкнуло меня на серьёзные раздумья. Если раньше я считал, что мужчина не обязан делать первый шаг, потому что пол не имеет значения, мужчины и женщины равны, и все стереотипы про рыцаря, который завоёвывает прекрасную даму, давно устарели, то теперь я изменил мнение и понял, что Сабина была вправе ждать от меня каких-то действий, как от представителя сильного пола. В общем, от как бы современных взглядов я шагнул в сторону более консервативных. Женщину надо добиваться, и точка! А иначе вполне заслуженно останешься у разбитого корыта. Но бороться, конечно, нужно тогда, когда борьба ещё имеет смысл, и корыто ещё не разбито. Под борьбой, естественно, я понимал что-то вроде писем с признаниями в любви, красивых поступков, подарков, а не вызов на дуэль соперника. Чужая женщина по-прежнему была табу. Ещё в «Волшебной горе» мне запомнилась характерная парочка Сеттембрини — Нафта. Сеттембрини чем-то напоминал Сергея, а профессор Нафта, его оппонент, говорил умными словами, но конечной целью, которую он преследовал, было посеять хаос — типаж, узнаваемый и по сей день, взять того же Владимира Соловьёва, к примеру…
37
Я ушёл в настолько глубокую «совиность», что иногда мой распорядок дня совпадал с таковым у нормальных людей, а иногда нет. Мы с папой собрались ехать на дайвинг, чтобы «обмыть» моё снаряжение, которое родители подарили ещё на прошлый день рождения, и которое год пылилось — «обмыть» не в смысле отпраздновать распитием алкоголя, а в смысле испробовать в боевых условиях. За целую ночь накануне я так и не смог ни на минуту сомкнуть глаз, и уже около суток находился на ногах. Отменить поездку в последний момент я не мог. Отец бы не понял.
Катер был древним и полз по воде со скоростью морской черепахи. То расстояние, которое бы папин катер преодолел за двадцать минут, эта развалюха проходила за два часа. Зато она была вместительной. Папин катер был рассчитан на троих, максимум на четверых, каютка была небольшой, хоть и вмещала стол, спальное место и санузел. Тогда как развалюха, принадлежавшая дайверскому центру, спокойно возила за раз по десять человек и больше.
С распределением грузов на грузовом поясе случился какой-то трабл, и меня на протяжении всего погружения клонило немного вправо. И из-за того, что сильно хотел спать, я долго не мог понять, то ли у меня галлюцинации, то ли это действительно так. Под водой всё и так воспринимается, как во сне.
Смотреть было особо не на что. Разве что на медуз, напоминающих огромные шампиньоны. Да ещё изредка по дну проползёт какая-нибудь камбала. Остальные участники погружения собирали гребешок. Я так понял, что браконьерство и было основной целью, а дайвинг служил ширмой. Что такое остановка безопасности и зачем её нужно делать, никто здесь и слыхом не слыхивал.
Ещё мне было как-то не по себе из-за возможности нападения акулы. Если на Мальдивах акулы были рифовые, миролюбивые и едва ли не ручные — разве что в темноте по ошибке могли принять человека за какое-то животное, с папой один раз такое было, когда он вечером шёл вдоль берега по мелководью, его чуть не цапнула маленькая акула, совсем детёныш, — то в Приморском крае дайверы иногда пропадали без вести, а несколько лет назад случилось настоящее нашествие акул, пострадало (в том числе погибло) много отдыхающих. Наверно, я зря переживал, про нападения давно не было слышно, но от самой такой возможности я чувствовал себя не в своей тарелке.
На голени висел нож, но видимость под водой ограничивалась радиусом двух-трёх метров, то есть почти отсутствовала. Я боялся, что замечу хищника слишком поздно и не успею среагировать, а потому беспокойно озирался по сторонам.
Когда мы вспыли, поднялась сильная качка. Остальные вместе с папой залезли на катер, а я всё ждал, пока придёт моя очередь, и за это время меня отнесло достаточно далеко. Я поплыл к катеру, но, хотя я старался изо всех сил, мне казалось, что он не приближается, а наоборот отдаляется. Как в Зазеркалье, где, чтобы попасть в какое-то место, нужно было идти в прямо противоположном направлении. Силы начали покидать меня. Всё это показалось каким-то далёким сном — катер, волны, отец, кричащий: «Сынок, давай руку!»… Потом, когда я всё-таки забрался на палубу, то выяснилось, что я потерял одну ласту и даже не заметил. Вот почему мне было так трудно плыть!..
За столом все сидели, смеялись, принимали спиртное, макали гребешок в соевый соус и отправляли в рот. Я умудрился минут на десять задремать сидя, чем вызвал всеобщий взрыв хохота…
38
Сергей тем временем вышел из кризиса и смог закончить свою сольную книгу. Я помогал ему с вычиткой. У него была целая бригада так называемых тестовых читателей, которым он отправлял текст перед тем, как отсылать оный в издательство, и которые помогали вылавливать «баги»: мелкие огрехи, неровности, опечатки, тавтологии, пропущенные запятые и т.п. Точного количества тестеров я не знал. В этот раз мне выпала честь быть одним из них (прежде я уже помогал Сергею так с другой книгой).
Всё шло просто замечательно. Но утром того дня, когда Сергей наконец отправил многострадальный роман редактору, я вдруг нашёл ещё одну нестыковку, которая прежде ускользнула от моего внимания: цвет глаз второстепенного персонажа в одном эпизоде был карим, а в другом менялся на голубой. Я попробовал сказать Сергею, но он резко оборвал меня: НИ СЛОВА БОЛЬШЕ ОБ ЭТОЙ КНИГЕ. Но я продолжал безуспешно пытаться объяснить ему про цвет глаз, потому что мне казалось это страшно важным. Обязательно какой-нибудь читатель заметит и подловит автора на ошибке! Как тестер, я чувствовал ответственность.
В итоге мы поссорились, и Сергей отказался разговаривать со мной по «Скайпу» вечером. Мы заранее договорились о звонке, и я ждал разговора долгих две недели. А тут Сергей взял и в последний момент отменил планы из-за какой-то мелочи. Хотя я объяснял ему, в каком тяжёлом состоянии нахожусь, и что у меня больше нет ни одного человека, с которым я мог бы просто поговорить по душам, кроме него. Я воспринял поступок Сергея как предательство, нож в спину, и заявил, что прекращаю с ним всякое общение. Он ещё что-то долго строчил, но я уже не читал сообщения, только мельком видел всплывающие уведомления: Поплавский писал что-то про то, что у меня был шанс, но я его упустил, и про то, что я выкинул последнего человека, который пытался меня услышать. Мне уже было плевать. Я потерял лучшего друга, который меня бросил. Эта ссора с Сергеем стала последней каплей. Я оказался совершенно один в кромешном аду.
Бесцветные дни и ночи сменяли друг друга, я лежал на постели почти всё время, и жизнь проплывала перед глазами. Когда я был ребёнком, мама на неделю уехала в Москву в командировку и оставила меня одного с папой. Я очень тяжело переносил расставание. Неделя тянулась нескончаемо долго. Каждый день был налит свинцовой тяжестью. Каждый вечер я плакал.
Чтобы я не так сильно грустил, перед отъездом мама подарила мне два новых DVD-диска — «Лялька-Руслан и его друг Санька» и «Магия чёрная и белая». Однако и фильмы оказались как на подбор. В конце Руслан расставался со своим другом, и я грустил ещё сильнее.
Я звонил маме по проводному телефону с крутящимся диском, который стоял на столике в гостиной на уровне моего подбородка, и мне приходилось подниматься на цыпочки, чтобы дотянуться. Я умолял маму поменять обратные билеты и вернуться скорее. Она отвечала, что подумает, но по её голосу я чувствовал — нет, не вернётся.
Вот и сейчас каждый шаг давался с трудом, словно к ноге приковали невидимую гирю, и я был вынужден таскать её всюду за собой. Я завидовал остальным людям, они-то могли свободно ходить по земле, и простые повседневные действия, вроде сходить на кухню и поесть, не стоили им неимоверных усилий. Они могли не просто ходить, но и рассерженно топнуть ногой, и подпрыгнуть, если захотят, а то и вовсе пуститься в пляс! Остальные хоть и догадывались, что со мной что-то не в порядке, но как объяснить им?.. Гиря-то невидимая. Хотелось спать, много и часто. Снились красочные, гипнотизирующие сны, которые не описать словами, потому что в них действовала какая-то иная, отличная от нормальной, логика. В бодрствующем состоянии я казался себе как бы тенью того настоящего меня, каким я становился там, во снах. Реальный мир тоже был миром призраков, пыльным, тесным, удушливым, а значит, ничто происходящее в нём не имело значения. Всё это лишь игра теней, не более. И само собой назревало единственно верное решение — порвать связь с опостылевшей действительностью и навсегда уйти в мир снов. Разрубить цепь, которой прикована к ноге невидимая гиря.
Я жалел об упущенных возможностях, о Сабине, о том, что когда-то отказался от фамилии на обложке. Моя жизнь закончилась. Я всюду опоздал. Мысль о самоубийстве, которая и раньше неоднократно приходила в голову, теперь вытеснила все остальные и мучила меня каждую минуту.
Я посмотрел фильм «Мой ласковый и нежный зверь». Там, в конце, Камышев умирал от чахотки, отказавшись от лечения. Когда мне было семь лет, дедушка по маминой линии умер от сахарного диабета. Он не лечился, отказывался от инсулина, не соблюдал диету, в отличие от бабушки, у которой было то же самое заболевание, но которая жила до сих пор, потому что вела правильный образ жизни. Раньше я не понимал дедушку Мишу. Как же так, оставить внука семи лет без дедушки, а дочь без отца? Но теперь начал догадываться. Он развёлся с бабушкой, много лет жил в гражданском браке с другой женщиной. Но может, была ещё какая-то девушка, которую он любил в молодости и так и не смог забыть? Как Камышев не смог забыть Ольгу. (С той лишь разницей, что мой дедушка, конечно, не был убийцей.) Я отлично понимал. Если бы сейчас у меня нашли какую-нибудь болезнь, я бы тоже не стал лечиться. Такая жизнь была во много крат страшнее смерти. Болезнь стала бы подарком, чудесным избавлением.
Вдобавок меня грызло чувство стыда, во многом навязанное родителями, за то, что я имел то, о чём многие другие дети могли только мечтать, объедался шоколадками до такой степени, что от них начинало тошнить. Как я смел чувствовать себя несчастным и одиноким! Нет, когда я был ребёнком, и мы с родителями колесили по разным странам, тогда я ещё не то, чтобы непрерывно чувствовал себя несчастным, но и счастлив я, пидорас такой, тоже не был. Мне не хватало тепла любимой женщины (на букву С), того, чтобы родители принимали меня всегда, а не только тогда, когда я вёл себя так, как удобно им. Всегда была какая-то ложка дёгтя. А сейчас я чувствовал себя стопроцентно несчастным, выжатым, ни на что не годным.
Я лежал, ел себя и твердил мысленно и вслух, как заведённый: «Ненавижу… Ненавижу… Чтоб вы сдохли, твари… Будьте вы все прокляты… Ненавижу…» Я ненавидел мир, ненавидел родителей за то, что они требовали быть одним, чтобы заслужить их одобрение — тихим, скромным и приличным, а в школе от меня, чтобы адекватно вписаться в окружение, требовалось прямо противоположное. Противоречия взрывали мозг изнутри. Кратковременные припадки ярости, когда хотелось громить мебель в комнате, разбить голову об стену, сменялись периодами бессилия и полного безразличия ко всему.
То, что я убью себя, уже было дело решёное. У меня просто не осталось выхода, дальше продолжать такое существование невыносимо, немыслимо. Но что будет с родителями? Обрекать их на клетку памяти? Я знал, что если уйду, то они до конца жизни будут меня оплакивать. Я представил, как в нижней комнате на тумбочке стоит моя фотография с траурной ленточкой. Этого я не хотел. Самым лучшим было бы не умереть, а просто взять и исчезнуть, словно меня и не было никогда. Лучше бы я не появлялся на свет. Я решил, что убью и родителей тоже. Не из жестокости, а из сострадания. Чтобы не обрекать их на горе от потери сына. Вначале родителей, потом себя. Когда на кухне повесили магнитную доску для ножей, папа мрачно пошутил, что если я захочу их с мамой зарезать, то буду знать, где брать инструмент. Он это сказал не всерьёз, но идея поселилась в моей голове. Там был один нож, японский, очень большой и острый, с иероглифами на рукояти. В детстве я всегда боялся им пораниться. С отцом может быть труднее, но если зайти к родителям в комнату ночью, в темноте, и застать их сонными в постели… Я знал, что смогу. Я достаточно сильно ненавидел родителей. Ненавидел за то, что воспитывали меня так, а не по-другому. Если бы они не мешали мне заниматься творчеством, я бы написал книгу вовремя и не просрочил дедлайны. Если бы они учили меня, как общаться с девушками, я бы, возможно, сблизился раньше с Сабиной. Если бы они не били меня за непослушание, я был бы более раскрепощённым и естественным и имел больше друзей в школе. Если бы у меня были друзья, то, так как мы влияем на наше окружение, возможно, я бы смог изменить кого-то в лучшую сторону, увлечь тем, что мне интересно, книгами, например, и они бы не только резались в «Доту» всё время. Если бы, ах, если бы…
Хорошо, допустим, родителей я убью, а как же другие родственники, бабушки и дедушки? Каково доживать свою старость, зная, что трое самых дорогих тебе людей, отец, мать и сын, в один день умерли, да ещё такой страшной смертью? Так и быть, заберу и их тоже. Чем больше я думал, тем больше приходил к выводу, что они тоже виноваты. Мама не раз говорила мне, что наш папа такой, потому что в детстве с ним жестоко обращалась его мама, бабушка Тамара. А бабушка Люда… Бабушку Люду будет жалко. Но что поделать. Такова моя судьба — я был рождён, чтобы положить конец всему нашему проклятому роду.
Однако если я убью пятерых человек, а потом сам сведу счёты с жизнью, то останусь в памяти многих людей — одноклассников, учителей, да и не только, как чудовище, убийца семьи. Мне не хотелось, чтобы про меня говорили — вот этот мальчик спорил с учителями, не любил Путина, а потом сотворил такое, не будьте, как он. Что же делать? Надо как-то скрыть следы преступления. В каком-то фильме я видел, как трупы растворяли в ванне с кислотой или типа того, так что от них не оставалось вообще никаких следов. Придётся тщательно всё спланировать, позаботиться о том, чтобы ни одной улики не осталось. А потом исчезнуть самому. Уйти в лес и не вернуться. Броситься в море с обрыва.
Так я размышлял, пока не вспомнил о Чаре.
Сколько я ни старался, но так и не смог придумать, в чём конкретно она виновата. Мы взяли её, когда она была ещё щенком, крохотным чёрным комочком, отняли у матери, вырастили. Да, она цапнула меня пару раз, но это не со зла. Я сам виноват, что поколачивал её, когда та была маленькой (бабушка Люда, между прочим, говорила: «Не бей Чару, ей же больно, она всё чувствует»). Поэтому, когда Чара выросла, у нас не установились полностью доверительные отношения. Так в чём же она виновата? Ни в чём.
Мысль о том, чтобы убить абсолютно невиновное существо, я принять не мог. Но убить всех в доме, включая себя, и оставить её в живых было бы ещё более жестоко. Чару бы тогда ждала смерть от голода. Или, в лучшем случае, если бы кто-то сразу заподозрил, что что-то неладно, и Чару нашли бы быстро, её бы отправили в собачий приют. Мы забрали её у матери, столько лет Чара жила у нас, исправно стерегла наш дом — разве заслужила она собачий приют или голодную смерть? Ты в ответе за тех, кого приручил.
В общем, на Чаре мои экстраполяции прекратились.
Я решил, что пока не буду убивать себя и всю семью. Раз не получится сделать это так, чтобы не навредить невиновному живому существу, то нет другого выхода, кроме как продолжать вести унылую жизнь по инерции и ждать, пока меня не убьёт что-то извне, машина не собьёт, например…
39
Вечером папа вернулся с работы и, как обычно, протянул мне руку для рукопожатия. Я отказался пожимать её и сказал, что отныне свожу всё общение с ним и с мамой только к формальным вопросам. Так как мне ещё нет восемнадцати лет, и я не могу сам зарабатывать, то пока буду продолжать жить с ними, и, конечно, нам неизбежно придётся обсуждать какие-то бытовые и организационные моменты. Но свыше этого я общаться с родителями не собираюсь. Когда стану совершеннолетним, я от них съеду, и то, как и на что жить, будет уже моя проблема. Говорить «привет», «пока» или «спасибо» я не должен. Папа очень расстроился и сказал что-то вроде: «Как же ты дальше жить-то будешь…» Я и сам не знал ответа на этот вопрос. Но знал, что так, как сейчас, дальше жить невозможно. Когда я здоровался с родителями или поддерживал с ними формальные светские разговоры, то чувствовал, что лгу себе.
«Сынок, у тебя всё в порядке? Может, у тебя в школе что-то случилось?» — не унимался отец. Я молчал.
Отец спросил, может ли он тогда забрать компьютер, который они с мамой подарили, гаджеты, отключить интернет и сделать всё такое прочее, чем меня обычно стращали. Я только пожал плечами — забирай, мол. Мне было уже всё равно. Когда писал тексты в серию, то очень боялся, что родители заберут компьютер, и я опоздаю к дедлайну. А теперь-то чего бояться. Лучшая моя книга, как я считал, уже написана.
Папа был настолько шокирован, что даже не стал ничего забирать. Видимо, почувствовал, что бессмысленно. Мне было тяжело его расстраивать. Меня воспитывали так, чтобы угождать людям. Но я сильно разозлился на родителей. Хватит лицемерить.
С того самого дня я не говорил родителям ни слова. Ужинал, вставал из-за стола — и молчал. Раньше я всегда говорил спасибо — к этому меня приучили ещё в детстве — и вот теперь вдруг перестал. Мама приезжала с работы и кричала снизу: «Сынок, привет!», а ответом ей была тишина.
Конечно, через несколько дней мама не выдержала и попрекнула меня, что, дескать, я кушаю то, что они с папой дают, и даже не соблюдаю формальные правила приличия. Это было правдой. Тогда я на какое-то время совсем перестал есть дома. Несколько дней голодал и сидел на воде, потом стал покупать еду в магазине рядом со школой, всякие там сэндвичи, «Сникерсы», «Колу» (благо, деньги на карманные расходы мне по-прежнему продолжали давать), заезжал покушать к бабушке.
Жила она, правда, тоже на деньги родителей, потому что пенсии, которую бабушка получала от государства, хватало только на лекарства. Зато она не попрекала куском хлеба, или хотя бы попрекала за дело. Да и её упрёки почему-то не так задевали. Чтобы было проще, я для себя решил так: с того момента, как родители дают бабушке деньги, они становятся бабушкиными, а значит, кормила она меня как бы за свой счёт.
Я стал сам ездить в школу. Это вышло случайно. Всё началось с того, что папа неправильно меня услышал. Я говорил что-то насчёт того, что хочу после школы завтра поехать куда-то. Он угрюмо переспросил: «Что? Хочешь сам поехать в школу?» Я обрадовался и подхватил: «Ну, и это тоже, конечно!»
Зимой рано утром я выходил из дома и шёл на ближайшую автобусную остановку практически наощупь. До первого фонаря было топать шагов сто. Когда я проходил мимо старой заброшенной собачевни, из темноты на меня с любопытством смотрели полузабытые детские страхи. Снег под ногами скрипел, как мне казалось, оглушительно, выдавая меня. Когда где-то вдалеке раздавался приглушённый собачий лай, я невольно оглядывался. Луна скалилась в зловещей ухмылке. Собачевня была по правую сторону от дороги, а по левую стоял лес, тихий, высокий, несущий скрытую угрозу. Когда лес заканчивался, начинался серый забор воинской части, потрескавшийся от времени, с колючей проволокой поверху. Забор был примерно в высоту человеческого роста. Между ним и дорогой тянулся кювет пару метров в ширину. Во дворе части жил сторожевой пёс, я слышал, как металлическая цепь волочится по земле. Иногда, когда я проходил, пёс лаял, а иногда было тихо — может быть, спал.
В 6:30 автобус выезжал с Шаморы, и в это же время я старался выйти из дома. В 6:50, а желательно в 6:45, мне нужно было торчать на остановке. Следующий автобус шёл только через полчаса. Но если бы я поехал на нём, то неизбежно опоздал бы в школу. Ехал я до конечной, до площади Семёновской. Ровным счётом двадцать остановок. Но от Семёновской нужно было ещё где-то полчаса добираться до школы (обычно я преодолевал этот участок пути пешком).
Автобус нередко набивался битком, многие люди ехали на работу. Приходилось мариноваться стоя. Один раз меня прижало сзади к тестообразной пышнотелой женщине. Мой пах оказался буквально вдавлен в её ягодицы, каждая размером с батут. Пришлось проявить чудеса самоконтроля, чтобы не позволить начаться эрекции. А то, чего доброго, дама могла неправильно понять.
Когда двери открывались, и человек с мороза попадал в салон, в котором работала печка, то, так как он скорее всего был в тёплой одежде, ему скоро становилось жарко. А учитывая большое количество людей, в автобусе витал специфический запашок. Шубы, пальто, зимние куртки занимали свободное пространство, из-за них становилось ещё тесней. На полу из-за слякоти творилось свинство. Но мне всё перечисленное казалось незначительными издержками. В минуты дороги от школы до дома и обратно я был почти счастлив и считал эту часть дня чуть ли не лучшей. Уж точно лучше, чем уроки. Другие пассажиры обычно меня не смущали. Тогда как ехать с отцом в машине сорок минут было пыткой. Наверное, я любил толпу, потому что в ней как бы можно было раствориться, затеряться, на время стать никем.
По дороге я слушал музыку. Настоящим испытанием на ловкость было, стоя в автобусе посреди кучи-малы народу, достать из кармана и распутать наушники. И никому случайно не заехать по голове своим портфелем. (А то ведь и сдачи дать могут!)
Слушал я в среднем по два альбома в день: один по пути туда, другой на обратной дороге. Группы я заглатывал сразу дискографиями, а не цедил отдельными песнями. Я пытался вникнуть, понять, что же такого в той или иной музыке, что цепляет людей, почему она стала популярной. Почему одни песни становятся хитами, а другие нет. Я думал, что если пойму, то, возможно, это как-то поможет мне в литературе. Пускай иногда внешний шум: гудки автомобилей, тарахтение автобусного двигателя, гомон людей мешали расслышать отдельные партии, уловить мелкие нюансы, а иногда и вовсе перекрывали всю музыку.
Слушать музыку в наушниках по дороге в школу я начал, ещё когда меня возил отец. У него в машине постоянно играло чудовищное радио «Ретро FM». Там по миллион раз крутили по кругу одни и те же песни. Каждое утро слушать про остров невезения, где живут несчастные люди-дикари, или про то, как зимой цветы сирени расцвели, как будто в мае, было невыносимо. У той же «Машины времени» имелось множество прекрасных композиций. Но они неизменно ставили одну-единственную песню про то, что не стоит прогибаться под изменчивый мир. И эти шлягеры, сами по себе, может, и неплохие, до такой степени приедались, что я начинал их ненавидеть. Поэтому, хотя раньше я надевал наушники только в своей комнате, в итоге переборол стеснение и стал ездить в них в школу. Привычка у меня и сохранилась до сих пор.
Я заходил в автобус, включал, например, альбом «FromGenesis to Revelation» и переносился в другой мир.
Некоторые вещи, которые мне полюбились, я слушал больше одного раза. Скажем, тот же альбом «На Солнце» группы «АукцЫон» переслушивал раз пятьдесят.
Я изменил своё отношение к Чаре. Если раньше я запросто мог отвесить ей пинка по морде, конечно, не в полную силу, но всё равно ощутимого, и полагал это игрой, а Чара пыталась увернуться и схватить мой ботинок зубами (что почти никогда не удавалось), то теперь стал задумываться, а что, если ей не нравится. А что, если Чара терпит лишь потому, что любит меня и потому, что привыкла к такому обращению с самого детства? Мне было бы неприятно, если бы меня били. Так почему я думаю, что собака, пускай даже крупной породы, воспринимает это не так, а по-другому, и ей нравятся подобные игры? Я считаю, что она более «толстокожая», что ли? Ведь я же человек, больше и сильнее её, а значит, игра заведомо нечестна.
Сама мысль о том, что я могу делать кому-то плохо, была мне неприятна, и я долго старательно гнал её прочь, ставил психологические защиты. Но пришло время впустить эту мысль в сознание и как следует обдумать. В одной книжке я прочитал, что нужно подавать милостыню потому, что для ангела, который смотрит на меня с неба, моя душа, молящая о спасении, тоже навроде нищего, который просит подаяние. Идея о том, что всё в мире взаимосвязано, пускай не всегда очевидным образом, крепко засела в голове. С одной стороны, я не видел, где прямая связь между прогулками с Чарой и тем, что я не могу быть вместе с Сабиной. Но мне не давала покоя каверзная мыслишка. Червячок сомнения. А вдруг на квантовом, или кармическом, или ещё каком-то уровне это связано? Одно следует из другого? Может быть, когда в условной небесной канцелярии принимали решение, сложится ли у нас всё удачно с Сабиной или нет, то учитывали даже такие, казалось бы, посторонние мелочи, как моё отношение к собаке? Или я уже гоню?
Короче, я запретил себе любое рукоприкладство по отношению к Чаре, как в качестве игры, так и в качестве наказания. Думаю, роль тут сыграла не только и не столько Сабина и фраза из книги, сколько то, что я просто повзрослел. Мне был очень понятен в этом смысле герой из «Заводного апельсина» Бёрджесса. В конце книги он выходит на улицу и понимает, что ему больше не хочется чинить ультра-насилие, но не потому, что боится наказания, а потому, что вырос.
Серьёзно пересмотреть свои взгляды пришлось и по отношению к бабушке. Понятно, что ни о каких съёмках речи больше не шло. Она не хотела. Да и мне всё-таки уже было семнадцать лет, а не десять. Если я хотел снимать фильмы — следовало идти на режиссёрский факультет, а не продолжать лепить куличики в песочнице. Но, пускай я смирился с тем, что писательницы и актрисы из бабушки не выйдет, какое-то время я всё равно пытался духовно и культурно «обогащать», развивать её, «тянуть» наверх. Я приезжал и читал ей вслух книги: например, «Прощай, оружие!» Хемингуэя. Но терпения моего хватило ненадолго. В конце концов я понял, что если со стороны самого человека нет инициативы, стремления, то всё бессмысленно. И я сдался, опустил руки. Признал, что проиграл. Столько времени нянчился с ребёнком, который был вовсе и не ребёнок, а наоборот, старик, чья жизнь закончилась, и который поставил на себе крест. Бабушка так мне и говорила: «Оставь меня в покое. Эти книги не по моим мозгам. Дай мне спокойно доживать свою жизнь». Мертворождённый ребёнок. И я оставил её в покое, как она и просила. Проблема была в том, что я потратил на неё огромное количество энергии, и сейчас бы переключиться на что-то другое — на друзей, на любовь, творчество, на свою жизнь, но поздно, сил-то уже не осталось.
Временами меня заносило, и у нас случались ссоры, но я честно старался делать всё, как она хотела. Только выяснилось, что нам и поговорить-то особо не о чем. Когда закончилось совместное «творчество», делать стало нечего. Я приезжал к ней. Она ставила еду на стол. Я не позволял себе ничего такого экстраординарного. Она рассказывала о том, как сходила утром в магазин, о том, что её обсчитала продавщица, о том, что печенье раньше стоило 20 рублей, а теперь 23 рубля, про своих соседей-скотов, которые курят на лестничной клетке, о том, что она делала вчера и позавчера, о том, что у неё болит нога и о том, что случайно купила жёлтую туалетную бумагу, а потом оказалось, что от неё красится вода в унитазе, и поэтому больше бабушка не покупает жёлтую, а покупает обычную, белую. Я по всегдашней привычке внимательно слушал (я вообще был благодарным слушателем), и мозг очень быстро уставал от информации, по большей части бесполезной и неинтересной для меня, уставал и молил о пощаде.
Бабушка много смотрела телевизор. И конечно, мы часто спорили про политику. Она была не согласна со всем, что я говорил.
И в какой-то момент я поймал себя на мысли, а почему она должна меня слушать. Слушать можно человека, с которым есть эмоциональный контакт. А если человек приносит лишь слёзы и несчастье, то и всё, что он говорит, будет вызывать отторжение, даже если это правда. Как я выглядел со стороны — кричащий, топающий ногами, капризный домашний тиран, уверяющий, что президент — вовсе не президент, а узурпатор, а «предатели» и «бандеровцы» на самом деле не предатели и бандеровцы?
Я понял, что для меня было в порядке вещей повышать голос на бабушку, потому что я считал её кем-то вроде человека низшего сорта. Только на том основании, что она не занималась творчеством, как я, не писала книги, не стремилась к высоким материям. Но бабушка оказалась права, когда говорила, что вдвойне неправ тот, кто первый начал кричать, перешёл на оскорбления в споре, даже если изначально неправ был другой человек. Для меня вдруг исчезли понятия «выше» — «ниже», и я увидел горизонтальную плоскость, где остались только «ближе» и «дальше». Я понял, что все люди одинаковы в чём-то первоначальном. И что бабушка такая не потому, что она хуже, просто сфера её интересов (на горизонтальной плоскости) лежит очень далеко от моей. Так же и с политическими убеждениями. Кто-то ближе к консервативному эгрегору, кто-то к либеральному, никто не становится хуже или лучше только на основании своих взглядов, все разные, и это хорошо. Разнообразие нужно поощрять, а не бороться с ним.
Я стал веганом. То-то удивились родители! Раньше я любил мясо, а тут вдруг что-то перемкнуло.
Ещё я месяц наводил «генеральную уборку» у себя в комнате. В ней стало слишком много вещей, и я почувствовал, что весь этот хлам психологически на меня давит. Раньше я с большим трудом что-то выкидывал. В ящиках пылились бесчисленные открытки с поздравлениями на день рождения, безделушки, картонные коробочки, не говоря уже про тонны израсходованной бумаги. Я не только писал стихи и прозу. Я с детства рисовал комиксы, фильмы (да, фильмы тоже умудрялся рисовать), уровни для компьютерных игр. Что касается комиксов, то, когда я накалякал их тысячи страниц, у меня под конец даже начало получаться что-то более-менее неплохое. И всё это я выбросил.
В детстве меня заставляли делать генеральную уборку в качестве наказания. А теперь я «наказывал» себя сам, впрочем, это не осознавалось как наказание, скорее, как очищение, освобождение от груза прошлого. Мне позарез нужно было свободное пространство. Я в своём познании настолько преисполнился, что, подобно Иващуку из сериала «Карпов», мечтал оставить у себя в комнате только матрас и ноутбук. Минимум вещей. Идиллия.
Подходило время определяться с будущей профессией. И нужно было выбирать между литературой, музыкой, кино и всем остальным, чем мне хотелось заниматься, что-то одно. Сергей правильно говорил, не распыляться. Если я хотел добиться выдающихся успехов хотя бы в одной из этих областей. И я выбрал литературу. Просто потому, что занимался ей достаточно долго. И понимал, что, чтобы как следует научиться играть на гитаре, понадобится минимум десять лет. Примерно столько, сколько я писал. А с гитарой мои навыки были на нулевом уровне.
Раз я выбрал литературу, то решил, что нужно уничтожить все лишние, как мне казалось, бумаги. На тот случай, если стану известным писателем, чтобы потомки не тратили время, изучая эти «документы», а потратили его на что-то более важное, например, прочитали хорошие книги (не обязательно мои). Цену ВРЕМЕНИ и то, что его стоит тратить только на ВАЖНОЕ я теперь знал, как никто другой. На выброс получилось больше десяти огромных чёрных мешков для мусора. Их было так много, что пришлось выбрасывать с интервалами, и всё растянулось на месяц. За неделю машина могла увозить, кажется, не больше трёх мешков. Один пакет порвался, когда я тащил его на своём горбу к мусорке за воротами. Пришлось собирать бумажки со снега и ловить их по ветру…
40
Разбирая огромные бумажные завалы, я наткнулся на кучку буклетиков, привезённых из разных уголков света. Сверху лежала программка мюзикла «Поющие под дождём», в самом низу — карта корейского «Эверленда», тематического парка по типу французского «Диснейленда». А между верхом и низом вмещался целый отдельный мир. Воспоминания хлынули потоком…
В самое первое путешествие мы с родителями поехали, когда мне было семь лет. Неделю жили в Москве, остановившись в скромной гостинице «Турист». Помню несущийся сквозь пространство залитый светом вагон метро, кромешную темень за окнами и ревущий из динамиков мужской голос: «Поезд следует до “Университета”! До “Университета”!» Из Москвы транзитом через Франкфурт прибыли во Францию, в Страсбург, где жила мамина подруга. На несколько дней ездили на поезде в Париж. Список достопримечательностей, где нам довелось побывать, был довольно длинным: Эйфелева башня, Триумфальная арка, Лувр… Но что толку в сухом перечислении? Гораздо больше запомнились не сами достопримечательности, а отдельные яркие моменты и связанные с ними эмоции.
В самый первый день в Страсбурге мы пошли завтракать в кофейню, и я тут же (не нарочно, конечно!) опрокинул какао на мамину белую водолазку. Родители меня не наказали и даже не наругали, а только посмеялись.
У маминой подруги был сын Фёдор, на год меня младше. Когда мы познакомились, он запомнился мне как избалованный и неуправляемый ребёнок. Я немного завидовал Феде, потому что папа всё ему разрешал, и только мама была немного построже. И вот в один прекрасный день мы пошли гулять вместе. Феде захотелось спуститься на лёд замёрзшей речки. Мне тоже хотелось, но родители не разрешили. А Федя спустился и… лёд провалился у него под ногами! Повезло ещё, что мама держала его за руку, да и речка была не очень глубокая, по пояс взрослому. Но Федя промок до нитки. Он со своими родителями пошёл домой, а мы продолжили гулять дальше.
Когда мы во второй раз приехали в гости к тёте Лиде, они с отцом Феди уже развелись. Федю как будто подменили — это был совершенно серьёзный, спокойный и уравновешенный подросток, мечта любого родителя. Так часто происходит — тихони, когда подрастают, становятся оторвами, а завзятые бунтари и непоседы, наоборот, со временем превращаются в конформистов. Круговорот вещей в природе. Но в душе, наверное, Федя всё-таки остался немного непоседой. В парке развлечений он предложил мне прокатиться на американских горках. Отказаться было неловко — тогда бы он подумал, что я трус. Но всю поездку я просидел, зажмурившись, и даже не увидел мёртвую петлю, а только почувствовал, как желудок подпрыгнул к горлу. По дороге домой на машине Федя, глядя на меня, только тихонько посмеивался.
Когда мне было восемь, в Пекине в кафе две официантки, молодые девчонки-китаянки, смеялись и показывали мне язык. Родители не видели этого, потому что сидели к ним спиной. А потом, когда я рассказал, не поверили.
В «Эверленде», ещё до того случая с Федей, папа предложил нам с мамой пойти на какой-то аттракцион. Мы просто встали в хвосте очереди, что там за ней, не видно, уже наступил вечер, стемнело, мы — усталые и вымотанные. Во время поездки мы узнали, что это — что бы вы думали? — американская горка. Папа потерял кепку — её сдуло ветром, я кричал от ужаса. А мама в конце расплакалась, и нам с папой пришлось её успокаивать.
Я покачал головой, вздохнул и отправил разноцветные листовки вслед за всем остальным добром на выброс, в мешок.
41
Елена Викторовна, ласточка моя! Хрупкая, почти что юная пятидесятилетняя блондинка, вылитая Дюймовочка с осиной талией и пластикой, как у балерины, ни намёка на вульгарность. О, как я обожал слушать тебя, и не только слушать, но и глядеть на тебя, на твои губы, накрашенные яркой алой помадой, на твой двойной подбородок, на твои ноги, величественные, как мраморные колонны.
Раз в неделю по расписанию стоял классный час. На нём мы беседовали об очень важных и интересных событиях, связанных с историей и культурой нашей страны. Например, если на этой неделе был день рождения Лермонтова, кто-то из ребят готовил презентацию о Лермонтове и ещё раз подробно рассказывал всю его подноготную, которую нам и так рассказывали на уроках литературы, посвящённых творчеству данного автора. Докладчик вдохновенно и увлекательно докладывал, иногда подглядывая в листок с распечаткой «Википедии», но я всё равно принципиально ничего не запоминал. Такая уж я сволочь. А если был день именинника, 14 февраля или 8 марта, весь класс ждали увлекательнейшие конкурсы и шарады. На 23 февраля и 9 мая кто-нибудь из группы поддержки Елены Викторовны обязательно готовил презентацию о том, как советские воины героически боролись с немецкими оккупантами, куда же без этого.
Смешно представить, но мне буквально пришлось отстаивать своё право не ходить на классные часы. Раз, другой прогулял — Дюймовочка позвонила маме. Мама деликатно, но настоятельно попросила меня уступить требованиям классного руководителя. Но я продолжал настаивать на том, что посещение классных часов не является обязательным, и пресловутые сорок минут — это моё личное время, и никто не имеет права отнимать его или диктовать, как им распоряжаться. Я стоял на своём, и в итоге меня оставили в покое. Я был один такой, из «отказников», все остальные ходили как миленькие.
Или вот ещё что — сочинения. Одним из ключевых заданий на ЕГЭ являлось сочинение. В качестве цели декларировалось развитие творческого начала. Впрочем, работу нужно было писать строго по схеме: вступление, формулировка проблемы, один-два аргумента из жизни, два-три аргумента из литературы, туда-сюда, выводы, то есть заключительная часть. Вроде бы ничего такого. В литературе тоже есть план — первый-второй-третий акты, кульминация, то-сё. Только я-то всегда думал, что схема это что-то вспомогательное, на что нужно опираться, а цель состоит в чём-то другом, в раскрытии того самого творческого начала, работе воображения (оксюморон). У Елены Викторовны же, да и, подозреваю, не только у неё, важность схемы была возведена в абсолют, в ранг священной коровы. Много разговоров было о композиции, о грамматике, стилистике, и едва ли — о творчестве, вдохновении, индивидуальности, самовыражении, образности, таланте, изяществе формы и мысли, красоте… Так, о чём это я? Я написал одно сочинение, второе, третье, четвёртое, показал своё владение структурой, но Елена Викторовна требовала от нас писать их десятками. Я сказал, что больше писать не буду, потому что если шлёпать их, как блинчики, то навык написания сочинений дойдёт у меня до автоматизма, и я не смогу написать действительно хорошую работу, когда понадобится, а напишу сто десятую копию. Во всяком случае, на тот момент я был в этом уверен. Конечно, возможно, что я совсем чуть-чуть, слегка лукавил, и роль тут играла ещё и банальная лень. После нескольких написанных фантастических романов мне было скучно страдать такой хренью. Это как если бы олимпийского чемпиона по плаванию заставили плескаться с первогодками в лягушатнике. Моя упёртость негативным образом сказалась на успеваемости по русскому и оценках в четверти, но я остался непреклонен.
С Еленой Викторовной у меня было связано много странных и неловких моментов. Например, однажды она нашла в интернете мою страницу на сайте «Стихи.ру», на перемене подошла ко мне и во всеуслышание объявила, что она моя фанатка. Потом, на уроке литературы, как бы случайно вспомнила о том, что недавно имела удовольствие читать стихи одного молодого поэта, в которых присутствовала ненормативная лексика.
А когда по программе проходили футуристов и Велимира Хлебникова, прямо сказала: «Таким у нас будет Костюк!», чем изрядно смутила меня. (Как она догадалась?!)
…Я всё-таки решил помириться с Сергеем.
Если честно, я переживал за него. После того, как он в красках расписывал своё бедственное материальное положение и проблемы со здоровьем, я боялся, что с ним может случиться непоправимое. Поэтому прочитал те сообщения, которые не прочитал тогда, летом, и написал что-то нейтральное (в стиле «привет, как дела»).
Ответа не последовало. Моя тревога усилилась.
Спустя несколько дней я перевёл ему деньги, отложенные с карманных расходов, довольно приличную сумму. В банке было не по себе. И пока ждал очереди, и пока общался с сотрудницей. В прошлые разы я делал переводы, когда родители уезжали на Мальдивы, а теперь они были в городе. И в любой момент в зал могли зайти мать или отец, они регулярно заезжали сюда по делам. Это было довольно популярное место, скажем так. И как бы я объяснил, почему не нахожусь в школе и кому отправляю деньги? Ещё боялся, что со стороны сотрудницы будут какие-то вопросы, всё-таки я делал перевод в Украину, уже не первый раз, на вид мне было меньше восемнадцати, она могла что-то заподозрить. Но слава богу, всё обошлось.
Если бы автор таких книг умер от голода, как бы я потом дальше всю жизнь жил с осознанием того, что у меня были материальные ресурсы, чтобы помочь, но я не помог? И как бы это выглядело в глазах будущих поколений?
Я написал Сергею, что перевёл деньги. Он ответил через некоторое время, поблагодарил и сказал: «Не зря в Дороге повстречались…» Он казался усталым и немногословным. Потом Сергей признался, что месяц после нашей ссоры «пролежал пластом» в депрессии.
Накануне Нового года мы созванивались по «Скайпу», и он сообщил мне радостную новость. Оказалось, что третью книгу, которую я ему отправлял, он давно отредактировал и отправил в издательство, и, если всё сложится благополучно, она должна выйти следующим летом. За второй псевдоним на обложке Сергей бился изо всех сил. Все имевшиеся в арсенале средства были пущены в ход, но ни тузы, ни тяжёлая артиллерия не помогли. Что уговоры, что хула были редактору как об стенку горох. Во время напряжённой перепалки по переписке с редактором дошло даже до того, что они несколько раз послали друг друга матом. Поплавскому выдвинули ультиматум — или книга выходит с одной фамилией, или никак. Если вопрос стоял таким образом, то я не возражал, чтобы она вышла за авторством одного Сергея. В конце концов, фамилия на обложке — не самое главное. В дальнейшем мы с Поплавским эту тему не поднимали. Кто знает, может, он переживал ещё больше, чем я. Да и, по правде говоря, я вообще не переживал. Для меня всегда на первом месте стояло искусство, а не признание.
Зато, по словам Поплавского, получилась настоящая книга — что-то на уровне самого первого романа цикла, даже лучше. Причём в какой-то момент Сергей почти опустил руки, сдался и решил, что не сможет довести этот текст до состояния, пригодного к публикации. И вдруг его осенило, и он понял, ЧТО нужно добавить. Только в последние две-три недели работы Сергею стало ясно, что получится настоящая книга, ему удалось подобрать те самые слова, которые начал подбирать я. Но Сергей также выразил сомнение, что книга выстрелит. Он сказал, что она будет воспринята, как продолжение цикла, хотя с остальными частями никак не связана, и Сергей даже предлагал редактору выпустить её как-то отдельно, вне серии, но тот не проявил особого энтузиазма.
Сергей посетовал, что тысяч 50 из моих 450 килобайт с пробелами пришлось вообще выкинуть, потому что они не подлежали никакой редактуре. К сожалению, выяснилось, что лучшая, как мне казалось, сцена в книге, в которой один из главных героев и несколько второстепенных персонажей закидывались кокаином, а потом герой делал куннилингус проститутке, тоже была «забракована». Сергей высказал мнение, мол, то, что я полагал эту сцену лучшей, только лишний раз подчёркивает, что я не осознавал, ЧТО творил…
42
Четвёртую книгу я писал уже по-другому. Например, ещё в третьей в некоторых сценах присутствовала излишняя жестокость, без которой объективно текст вполне мог обойтись, и которая нужна была только для того, чтобы заигрывать с юной аудиторией, дескать, смотрите, у нас всё по-взрослому, без дураков. Если хотите завладеть симпатиями подростков, убедительно делайте вид, что принимаете их за взрослых. А где-то я не мог удержаться от искушения полюбоваться эстетикой оружия, насилия, крови. Многие (хотя не все) экшен-сцены напоминали скорее компьютерную игру, тир, где крутой неубиваемый герой гасит пачками врагов. Теперь я повзрослел. И начал подозревать, что вот это легкомысленное отношение к войне, к массовому убийству людей, которое культивировалось в неокрепших умах и душах «боевой фантастикой», отчасти и привело в итоге к событиям, которые сейчас, например, происходили на Донбассе. И что я как бы тоже прикладываю к этому руку, своим творчеством романтизируя насилие, формируя детское, несерьёзное восприятие темы. Пускай даже мой вклад и минимальный, но угрызения совести всё равно одолевали.
Я постарался больше не играться, а создать максимально реалистичное, насколько было возможно в рамках данной серии, изображение войны. Где-то в середине второстепенному персонажу в бою отрывало руку, и дальше он продолжал путь уже одноруким. Сергей сделал этот момент ещё более жестким, добавив реплику главного героя, обращённую к пострадавшему напарнику: «Будешь ныть — вторую оторву!». А в концовке все погибали. Никаких счастливых финалов. Пускай я знал, что моей фамилии на обложке не будет, для меня было важно закончить эту книгу, чтобы исправить напортаченное, искупить прошлые грехи. Меня раззадоривала мысль о том, что я совершаю своего рода идеологическую диверсию, держу фигу в кармане.
Постепенно я начал здороваться с родителями. Каждый раз, когда мы сталкивались с ними на кухне или в коридоре, они первые говорили «сынок, привет» или «доброе утро», и молчать в ответ было дико неудобно. Но я всё ещё категорически возражал, чтобы мама называла меня «зайчик», «медвежонок», «котик» или «дружочек». Со скрипом был согласен на уменьшительно-ласкательные формы Макарка и Макарушка, образованные от моего имени. Мама с грустью сказала, что теперь понимает одну свою знакомую врачиху, которая года два назад посоветовала ей наслаждаться, пока есть время, потому что «ещё пару лет — и он даже не даст себя обнять». (У врачихи самой был сын взрослого возраста.)
Но вообще отношения с родителями стали потихонечку налаживаться. Я снова стал есть дома. Мама, узнав, что я решил отказаться от мяса, охотно готовила мне разные вегетарианские блюда. Она любила готовить, и у неё очень вкусно получалось.
Я рассказал маме про Сергея Поплавского и про то, что написал с ним в соавторстве три книги, и они даже были опубликованы, правда, без указания моего авторства. На удивление, мама поверила и отнеслась к новой для неё информации нормально. Я сказал, что мне какое-то время нужно сидеть дома и не ходить в школу, чтобы дописать новую книгу. Мама пошла навстречу. Я поневоле задумался — а может, и раньше так можно было? Может, я напрасно столько усилий и времени тратил на борьбу, и надо было сразу всё выложить родителям как есть?
Отец вообще испарился, и некоторое время я не ощущал его присутствия в своей жизни, только иногда слышал его шаги на лестнице или внизу.
В школе, справедливости ради, делать было совершенно нечего, безумие, которое там творилось, достигло своего апофеоза. На уроке МХК учительница однажды дала задание подготовить короткий устный доклад о каком-нибудь великом учёном и его вкладе в науку. Мой сосед по парте выдумал имя учёного и поведал классу о его несуществующих достижениях, и это прокатило. Учительница с умным видом кивала, пока он рассказывал.
На уроках китайского мы просто сидели. То есть даже не нужно было имитировать никакую деятельность. К одиннадцатому классу стало ясно, что переводчиков с китайского и специалистов по восточной культуре из нас не выйдет, и учительница разрешила нам просто ничего не делать. Ясное дело, почти вся группа стояла на голове, а я читал книжку, пытаясь как-то рационально использовать это время. За весну я так прочитал «Осень патриарха» Маркеса. Кстати, я понял, что скорочтение — не для меня. Мой нормальный темп — где-то одна книга в два месяца.
А на математике как-то раз, когда все писали самостоятельную работу, я сидел на задней парте и трудился над описанием местности для своей книги. Со стороны было не видно, что я там пишу на вырванном тетрадном листе, а подходить и заглядывать через плечо, как это могло быть раньше, в младших классах, учительница теперь бы не стала, меня для неё как бы не существовало, ну и слава богу. Мне было всё равно, что я не сдам работу и получу двойку. Трояк в четверти и так поставят, а выше тройки при всём старании не светит.
Когда звенел звонок, если нас сразу не отпускали, я вставал и уходил, чем приводил некоторых учителей в тихое бешенство. Вначале было сложно сломать психологический барьер. Вдвойне сложнее из-за того, что я был один, белая ворона. Но я знал, что если остался бы, то мне стало бы совсем невыносимо тошно. Уж лучше победить страх. Я считал, что урок не должен длиться дольше того времени, которое положено по расписанию, перемены и так слишком короткие. Тем более, учителя часто опаздывают, говорят не по теме урока, а потом задерживают нас и крадут время на отдых. Я надеялся, что мой пример как бы вдохновит остальных тоже вставать и покидать класс, но нет. Все сидели и молчали в тряпочку. Я не понимал, почему.
…Впрочем, нет, не совсем так, многие делали то же самое, что и я: уходили сразу после звонка, даже если учитель ещё не отпускал, демонстративно ели чипсы и пили «Колу», слушали музыку в наушниках на задней парте, пререкались с преподавателями, — но только по отношению к тем учителям, которых считали слабыми. А с теми, которые имели репутацию строгих, они себе такого не позволяли, и иногда даже осуждающе смотрели на меня, если я позволял.
Я принял решение, что, если, например, прихожу в школу и вдруг чувствую желание сегодня не ходить на уроки, а пойти погулять, сходить в книжный магазин — так и поступать, хотя бы в половине случаев. Бродить по городу, слушать музыку в наушниках, дышать свежим весенним воздухом, любоваться небом. Как правило, я чувствовал вину и тревогу, но пересиливал себя и всё равно шёл. Я мог случайным образом выбрать какой-то район города, поехать туда и бродить, не зная заранее, куда именно отправлюсь.
Что я там искал? В детстве я верил, что можно свернуть в неприметный закоулок и попасть в Страну чудес. Или в тёмное измерение, как повезёт. Каким-нибудь зимним вечером, под Новый год, когда на нашем участке выпадал снег, и мы с родителями выходили гулять и играть в снежки, мир для меня преображался (как мало мне тогда было нужно, чтобы поверить в волшебство!). И я искал тот самый закоулок. Теперь я вырос, и не то чтобы больше не верил в существование чего-то за пределами нашего привычного восприятия, но уже не надеялся найти заветную дверь, дверь в каморке папы Карло. Однако подсознательно всё ещё желал чего-то такого. Пусть это будет не портал в другой мир. Но вот сейчас, сейчас ко мне подбежит прекрасная незнакомка, схватит меня за руку и скажет, что я должен срочно пойти с ней! Зачем? Все объяснения после. Или, в результате какого-то невероятного стечения обстоятельств, я встречу преданного друга.
Или вдруг именно сегодня, если пойду гулять, случится так, что судьба сведёт меня с девушкой моей мечты? С той самой Единственной, которую я ищу, с которой пока не знаком, но чей смутный образ всегда присутствовал в подсознании… А если не пойду, струшу — то так никогда и не повстречаю её?
Ничего такого не происходило.
Но я продолжал пытаться и не сдавался.
К концу одиннадцатого класса Елена Викторовна сказала, что школа не может допустить меня до ЕГЭ — слишком много пропусков без уважительной причины. Диму Леонтьева, кстати, незадолго до окончания школы отчислили как раз из-за систематических прогулов. Дима, в каком-то смысле, меня «спас». Дело в том, что он был единственным человеком, который прогуливал больше, чем я. Если бы Димы не существовало в природе, тогда, вероятно, отчислили бы меня.
На помощь пришла та самая мамина знакомая врачиха. Мама объяснила ей ситуацию как есть, что я писал книгу, и из-за этого у меня получилось много прогулов к концу года. Пока мама говорила, я сидел рядом и с умным видом всё подтверждал. Врачиха вошла в положение, поохала, поахала и выписала справки на нужные числа, как будто бы я болел. Вообще она и весь её вид, её лицо, когда она слушала, всё создавало впечатление человека, способного на эмпатию. Она была женщиной высокой, солидной, почти огромной, и этим, своей внушительной комплекцией, слегка даже напоминала Елену Викторовну, не к ночи будь помянута.
Отношение родителей к школе и учителям со временем менялось. Если раньше в конфликтах они обыкновенно принимали сторону «системы», то теперь мне удалось заронить зерно сомнения, причём во многом этому помогли сами учителя. Например, у папы как-то раз состоялся разговор по телефону с учительницей биологии, примерно такой:
— Значит, так, дорогой товарищ…
— Я вам не «дорогой товарищ».
— …
— А к Макару вы тоже так обращаетесь, «дорогой товарищ»?
В другой раз ему посреди рабочего дня позвонила завуч и закатила истерику из-за того, что я был замечен ею стоящим в коридоре во время урока. А отец терпеть не мог истерик и громких сцен, не только от посторонних людей, а вообще, но от посторонних тем более. После длинного экзальтированного монолога завуча он только спокойно спросил: «Что вы от меня хотите?» «Приезжайте, заберите его, или позвоните, скажите, чтобы он не стоял в коридоре». «Я не могу сейчас его забрать, я на работе. Указывать, что делать, я ему тоже не могу, мой сын взрослый человек. Если стоит в коридоре, значит, ему это нужно зачем-то». Такой ответ привёл женщину в замешательство. Больше она папе не звонила. Вечером за столом отец, рассказывая о данном инциденте, подвёл итог: «Эта дура там полчаса орала в трубку. Так хотелось её послать на три буквы, еле сдержался».
Когда мне нужно было получить от школы характеристику для военкомата, и Елена Викторовна спросила, чем я увлекаюсь, какое у меня хобби, я ответил «вышивание крестиком». Характеристику она написала не то, чтоб прям очень лестную. Помню только, что там было «склонен к конфликтам». Дома папа сказал, что с такой рекомендацией меня отправят прямиком в ВДВ. Они с мамой вначале советовали попробовать подойти к Елене Викторовне и попросить переделать характеристику (папа, по его словам, когда учился в бурсе, в аналогичных ситуациях поступал так), но я убедил их, что не стоит этого делать.
…Зато Сергей, когда я отправил ему фотографию характеристики, похвалил меня и резюмировал: «Наш человек!»
Медкомиссия в военкомате. Девушка-психиатр задаёт мне деликатный вопрос. У неё на столе лежит «Всадник без головы» Майн Рида. В армию меня не берут из-за зрения — можно выдохнуть спокойно…
…Как-то раз, обычным, ничем не примечательным днём, я был в школе и отправил Сергею какой-то обычный, ничем не примечательный тупой мем (я делал так иногда). Сергей ответил, что сейчас не в подходящем настроении для юмора. У него погиб друг в АТО. Я извинился за то, что оказался некстати со своими шутками, выразил сочувствие и сказал, что мне очень жаль его друга. Сергей ответил: «Вам не за что извиняться».
Чтобы как-то поддержать Сергея, я отправил ему песню группы «Би-2», «Держаться за воздух». Музыка и слова показались мне подходящими по настроению к ситуации. «Держаться за воздух, за острые звёзды, огромного неба коснуться рукой… Держаться за воздух, за острые звёзды, и там над землёю дышать им с тобой…» «Спасибо», — ответил Сергей. «За что?» — удивился я. «За песню, как минимум».
А ещё, конечно, не в этот же день, а вообще, я в невероятных количествах слал ему свои стихи. Мы договорились, что, если у меня получится то, что в понимании Сергея является настоящей поэзией, он скажет, а если нет, то имеет право молчать. Я слал и слал, а Поплавский всё молчал и молчал, и каждый раз я надеялся, что он что-то скажет, и когда видел, что сообщение прочитано, отмечено белым цветом, а не синим, но ответа не приходило, это становилось для меня трагедией, концом света, но я практически сразу же садился писать что-то новое. Лишь изредка, один раз из ста Сергей отвечал что-то вроде: «ВОТ ЭТО СТИХИ!!!», или менее эмоционально: «Получилось».
Как-то, когда мы говорили по «Скайпу», Сергей осторожно высказал предположение, что, возможно, мне стоит лучше уделять время и энергию, которые я трачу на написание стихов, работе над четвёртой книгой. Я заверил его, что моё внимание полностью сосредоточено на книге, а стишки я пописываю так, впроброс, если остаётся свободное время.
Тут уж Сергей не выдержал и вскричал:
— Десять штук в день?!
Вообще, конечно, я врал, стихам я уделял очень много внимания, и иногда мог два-три дня лежать и думать над одной строчкой, доводя себя до полного морального истощения, или пытаться вспомнить какое-нибудь слово, которое забыл, но про которое знал, что оно существует. Когда я наконец врубился, что такое стихотворный размер, ямб, хорей и так далее, то очень расстроился из-за того, что буквально сотни моих стихов оказались ни на что не годны, и соответственно, сотни часов и куча сил потрачены впустую. Я-то думал, что ритм, размер — что-то такое необязательное, главное в стихе — рифма, и тут вдруг увидел, что то самое, что мне казалось второстепенным, есть буквально ВЕЗДЕ, даже у Пушкина, который казался таким простым и понятным, даже в «буря мглою небо кроет» и «я помню чудное мгновенье». Если бы я знал раньше или мне кто-то объяснил бы, возможно, я написал бы гораздо, гораздо больше хороших стихов. У меня были запал, муза, азарт, а теперь ничего из этого практически не осталось, только разочарование. Но самое удивительное, что в некоторых ранних стихах, тех, про которые Сергей, скрепя сердце и скрестив пальцы за спиной, как он сам один раз выразился, сказал «получилось», так вот, в некоторых таких стихах ритм присутствовал сам по себе, я умудрился его выдержать интуитивно, даже в строчках было одинаковое количество слогов (а вот чередование мужских и женских рифм не везде соблюдалось). Сергей вообще очень мало обсуждал со мной технические моменты (типа чередования мужских и женских рифм), аргументируя своё нежелание тем, что я, мол, буду с ним спорить. Поспорить я действительно был не прочь, но в отличие от него считал, что это нормально.
Сергей говорил, что я так задолбал его, что у него уже от одних слов «поэзия», «стихи» возникает рвотный рефлекс. Вместо того, чтобы уделять время собственно разбору моих текстов (хотя и разбор он тоже делал, два или три раза), Сергей сотни раз твердил, что я — не поэт. Если я просил объяснить, что не так с тем или иным конкретным стихотворением, отделывался общими формулировками в духе «всё слишком банально, вторично». И добавлял: «Поэзии невозможно научиться. Это или есть, или нет. Вам не нужно писать стихи, ваше — проза. И слава богу. Даже врагу, и то такого несчастья не пожелаешь — мир оголённой душою чувствовать… Поэзия — это проклятье, люди стараются всю жизнь от него избавиться, а вы, наоборот, хотите заполучить на свою голову…» Но, как ни парадоксально, чем больше Сергей так говорил, тем больше мне хотелось доказать ему, что он ошибается, и я — поэт.
К тому же, меня мотивировало то, что как-то Сергей случайно обмолвился, дескать, что-то такое просверкивает во многих моих текстах, но мимолётно. Искра есть. И подчёркивал, что по отдельности попадаются строчки почти гениальные, и он знает авторов, у которых вроде бы и размер, и рифма, всё в порядке, а таких крутых моментов нет в принципе. («Значит, нужно превратить искру в огонь, и сделать так, чтобы тексты состояли ТОЛЬКО из крутых моментов, — рассуждал я. — Всего делов-то!»)
Я клятвенно пообещал Сергею, что исправлюсь и смогу осилить нелёгкую ношу поэта. «Надеюсь, что не осилите, — сказал он. — Не хочется потом из петли вынимать».
Он поведал мне печальную историю про одну знакомую женщину. У неё был сын, которому она якобы не уделяла достаточно внимания из-за того, что постоянно писала стихи. «Когда стихи идут — их нужно писать», — загадочно сказал Сергей. В итоге ребёнок повзрослел, обвинил поэтессу в том, что та проводила с ним мало времени и заявил, что ему не нужна такая мать. Женщина не выдержала отречения родного сына и покончила с собой.
Мне было искренне жаль знакомую Сергея, но я был слишком решительно настроен, чтобы десять или даже сто подобных предостережений заставили меня свернуть с избранной тропы. Я воображал себе, будто упрямство — одно из непременных качеств, которыми должен обладать настоящий поэт.
…В другой раз Сергей опять с горькой иронией сказал, что настоящие поэты вешаются и прыгают с крыш. А я незадолго до этого прочитал статью «Бедлам, или что такое настоящая поэзия». Там говорилось, что настоящая поэзия обладает заклинательной силой. И, мол, кто-то процитировал строчку из Шекспира про то, что крысы негодные бойцы, и несколько крыс тут же пало замертво. То, о чём написано в стихах, как бы приравнивается к тому, что происходило на самом деле. И я написал шуточное стихотворение о том, как якобы совершаю самоубийство: вешаюсь и прыгаю с крыши, уверенный, что уж теперь-то Сергей вынужден будет признать меня истинным поэтом. Сергей стихотворение не забраковал, «дал добро», и я даже решил в итоге, что пусть оно будет посвящено ему, ведь его реплика послужила толчком к написанию. Сергей был против, но я настоял. Не забраковал, одобрил, но поэтом признавать меня отказался. Сказал, что вдобавок к повешению и прыжку с крыши нужно ещё непременно застрелиться и утопиться, иначе не проканает.
Небо — серый потолок,
Встану на табуретку, завяжу узелок.
Постелю газетку, читая между строк.
В углу розетка, в ней — ток.
Вот вам и смысл, и форма,
Под ногами — пол, над ним потолок,
Такое для поэта — норма,
А для вас урок.
Ноги держат неровно,
Верёвку покрепче затяну,
Конечно, это всё условно,
Опору — прочь я пну,
И буду висеть, задыхаясь,
В светлый рай отправляясь
Уже поэтом.
Или вот на крышу забираюсь,
Поближе к краю наклоняюсь,
И вот уже вниз срываюсь
И об землю разбиваюсь
Этого равнодушного, безумного города,
Моего любимого города.
Прощайте! Теперь я поэт!
Надеюсь, возражений больше нет!
…Сергей потом даже прочитал данное стихотворение на собрании литературного клуба, который он вёл у себя в Николаеве. Я спросил, объяснял ли Сергей другим участникам предысторию появления стихотворения, и как они отреагировали. Он сказал, что не рассказывал предысторию, но «все всё поняли». «Стихи не нужно объяснять».
Сам Поплавский стихов не писал, во всяком случае, очень давно. На вопрос, считает ли себя поэтом, он в разное время давал противоречащие друг другу ответы: «мне было дано, но я отказался», «не знаю», «страдал фигнёй, думая, что поэт». Версии, почему перестал писать стихи, тоже были разные. Один раз он говорил, мол, в какой-то момент понял, что уже написал свои самые лучшие стихотворные тексты, и пора остановиться, потому что дальше неизбежно начнётся вторичность, посредственность. В другой раз сказал, что, мол, решил отказаться от поэтического дара, потому что понял, что это — проклятье, пришёл к знакомому поэту и попросил того взять написанные Сергеем тексты себе. Опубликовать ли под своим именем, или не публиковать — неважно, в любом случае, забрать. Когда я удивился, что тот поэт не отклонил столь странную просьбу (а как же плагиат и всё такое?..), Сергей ответил, что был в ТАКОМ состоянии, что отказать было невозможно. «Какой там нафиг плагиат…»
43
…Я сидел, вольготно развалившись на своём крутящемся стуле после того, как «спустил пар». И тут ко мне в комнату неожиданно постучала мама. Мама относилась с несколько большим уважением к моему личному пространству, чем отец, и понимала, что стук существует для того, чтобы услышать с той стороны: «Войдите» и только потом входить, а не сразу распахивать дверь. Мама принесла какие-то постиранные вещи. Дело было летом, у меня были каникулы, а у мамы выходной. Ещё один впустую потраченный день клонился к вечеру.
— Сынок, не хочешь со мной полежать?
В детстве мы с мамой часто лежали в обнимку. У нас это было своего рода семейной традицией. Вообще я нередко видел маму лежащей на диване по выходным и по вечерам в рабочие дни, когда у неё не было неотложных дел. Подозреваю, что она была почти таким же астеником, каким впоследствии стал я, и привычку к лени я во многом унаследовал от неё. Отчасти привычка сформировалась, конечно, ещё и вследствие хронической депрессии и усталости (первой у мамы, насколько я мог судить, не было, в отличие от второй). Сейчас я был уже слишком взрослым для всех этих «телячьих нежностей», и даже удивился такому предложению (мы давным-давно забыли про традицию), а потому из вежливости поблагодарил за постиранные вещи и ответил:
— Нет, мам.
— Ну, тогда я у тебя полежу, — сказала мама.
Такой резкий поворот событий оказался для меня непредвиденным. Я прекрасно знал, что на покрывале осталась моя сперма, которую я попросту не успел собрать салфеткой.
— А знаешь, я передумал, — быстренько сказал я, и за те пару секунд, что мама снимала тапочки, мгновенно преодолел расстояние, отделявшее меня от кровати, лёг на неё и закрыл ладонью влажное пятно.
Если бы не я, мама легла бы попой аккурат на то самое место, на котором сейчас была моя рука. Верхний свет в комнате не горел, и, так как дело близилось к вечеру, кровать, которая стояла у дальней стены от окна, почти скрылась в сумерках, и мама ничего не увидела бы. Зато почувствовала бы — ещё как!
Так мы и лежали в полутьме. Мама — ни о чём не подозревая, а я — с внутренним облегчением от того, что в последний момент умудрился чудом избегнуть позора.
Напротив кровати, слева от письменного стола, стоял диван. На спинке дивана, освещённая светом настольной лампы, сидела старая плюшевая Собака, пряча укор в тёмных глазах-бусинках. Собака была ещё игрушкой у моей мамы в детстве, а потом перешла по наследству и ко мне. Когда мне было пять лет, я брал её с собой в постель, чтобы не было страшно. Она пережила многочисленные надругательства (в том числе хирургические «операции»). Собака была единственной свидетельницей произошедшего, но, на моё счастье, поведать о том, что увидела, никому не могла…
…В «Волхве» Фаулза главный герой, когда приезжает на греческий остров и преподаёт в местной школе, признаётся, что его смущали некоторые ученики, изящные, оливковые, с чувством собственного достоинства. Я не знал, являлось ли это намёком на бисексуальность главного героя. В «Волшебной горе» Томаса Манна Ганс Касторп, когда учился в школе, был влюблён в мальчика. Чёрт, неужели и у меня теперь есть эта дурная привычка цитировать на каждом шагу произведения других писателей, как будто бы твоё собственное от этого становится лучше? Это как если бы человек, насмотревшийся порнофильмов, во время секса, вместо того, чтобы просто наслаждаться процессом, стремился всячески продемонстрировать свои познания в «технике», и воплотить за раз всё, что он видел: «А давай попробуем ту позу, и ещё вот ту, и ту…» Вредно смотреть слишком много порнухи.
А ведь если бы я был геем, то мне бы больше не пришлось страдать из-за Сабины… А что, если, в таком случае, попробовать стать геем? Я начал перебирать в голове своих одноклассников-парней. Антон был спортивным, подтянутым, даже брутальным, и при этом неглуп, а потому ожидаемо пользовался большим успехом у женского пола. У него раньше всех мальчиков в классе начала расти борода. Чисто по эстетическим соображениям он показался мне более симпатичным, чем остальные. Я попробовал пофантазировать о нём. Представил, как он страстно впивается своими губами в мои… (Нет, что-то не то.) Как стискивает меня своими сильными, мускулистыми ручищами… (Фигня какая-то.) Интересно, большой у него или маленький?
Мне всё-таки удалось достичь разрядки, хотя и сделав внутреннее усилие, чтобы переступить через себя. После этого я испытал противоречивые чувства. С одной стороны, я всегда считал себя натуралом, который против притеснений геев. Я хотел сломать устоявшийся стереотип, что тот, кто защищает геев — сам «голубой», доказать что-то абстрактному консервативному Обществу, существующему в моей голове, а может быть, самому себе. И после такого опыта мастурбации я как бы терял на это моральное право, из-за чего чувствовал вину. Но с другой стороны, я чувствовал потребность продолжать экспериментировать и быть самим собой. Меня возбуждал не столько сам секс с мужчиной, сколько вызов общественным табу. Нарушение табу было вторым моим фетишем после женских ступней. Кстати, не мужских. Фантазировать о мужских ногах у меня не получалось, как я ни пытался. Мне втайне хотелось, чтобы кто-нибудь узнал о моих фантазиях. Но не семья и мои знакомые, а какие-нибудь другие, абстрактные люди. В глазах семьи и знакомых мне хотелось оставаться хорошим, «нормальным» членом общества. Я не только не хотел, чтобы они знали о моих фантазиях и побуждениях, но и боялся этого. (Настолько, что даже ни разу не заговаривал с родителями о сексе, не то что на «запретные» темы.) Таким образом, меня раздирали одновременно два противоречивых желания — быть собой и не быть собой.
Я понял, что, похоже, быть геем — это всё-таки не моё. Чисто теоретически я не видел ничего плохого в однополых отношениях, но мешал психологический барьер, наверное, во многом продиктованный воспитанием и давлением общественных условностей. К тому же, я никогда не влюблялся в мальчиков, не думал подолгу о них перед сном, тогда как о девочках — постоянно. Да и мысль о сексе с парнем мне не казалась особенно соблазнительной. Странно, ведь порно с лесбиянками меня возбуждало безумно. Видимо, это не обязательно работало в обе стороны.
Итак, гея из меня не получилось. Следующей моей мыслью было — а что, если во время этого процесса не думать вообще ни о чём? У меня появилась бы масса свободного времени, потому что больше не пришлось бы лазить по страницам знакомых, полузнакомых и совсем незнакомых девушек в соцсетях в поисках возбуждающих фотографий. Я попробовал очистить голову от всех лишних мыслей. Вначале вид моего собственного тела: плоский живот, вены на руках, заставил меня невольно вспомнить об отце. Отец не возбуждал. Я осознал, что не могу просто расслабиться и получать кайф, потому что напоминаю самому себе отца, от которого я подсознательно стремился устраниться. Я не могу полюбить и принять своё тело, потому что оно напоминает мне о том, что для моего сознания и, главным образом, подсознания воспринимается как враждебное начало. Мои постоянные фантазии о многочисленных девушках, которые я приписывал своему высокому либидо, оказались не чем иным, как способом убежать от угнетавшей меня окружающей действительности, эскапизмом. Оказалось, что физическое удовольствие от мастурбации для меня было неотделимо от мыслей о женском теле, интимном (не только в этом смысле) контакте с женщиной. Если убрать фантазии и не думать ни о чём, оставалась голая «техника». Но чтобы получить разрядку, одних механических движений оказалось недостаточно. Организм уже привык к постоянной дополнительной стимуляции с помощью воображения.
Как-то раз в школе мы писали психологический тест. Тест должен был помочь человеку определить, кто он по типу восприятия: визуал, аудиал или кинестетик. Оказалось, что я кинестетик, то есть воспринимаю мир через чувства, прикосновения. Вспомнив об этом, я решил попробовать сосредоточиться целиком на ощущениях. Попробовать то, что я себе запрещал раньше, потому что считал это неуместным для мужчины. Поглаживания… Влажные губы. Тёплое дыхание на коже… Я даже закрыл глаза, чтобы на время «отключить» картинку. Неожиданно для меня самого, это сработало, да ещё как!.. Очень скоро я почувствовал, что моё настроение ползёт вверх. А всего-то нужно было добавить немножко нежности и внимания к собственному телу… Моё тело больше не ассоциировалось у меня с отцом. Я — это Я. Самый чувственный, восхитительный, красивый, нежный, ранимый, харизматичный, обаятельный, умный, сексуальный, необычайно талантливый, самодостаточный… и, наконец, просто само совершенство. Продолжая в том же духе, я испытал бурное наслаждение.
В первые минуты после я почувствовал себя так, словно совершил грех, Бог всё видел и с минуты на минуту в окно должна ударить молния и разразить меня. В Бога я одновременно и верил, и не верил. Моя концепция Мультиверсума допускала существование какого угодно количества богов, и даже двух полностью идентичных миров, отличающихся только наличием или отсутствием в них Бога. Но концепции концепциями, а мистическое сознание, которое у меня было с детства, опирающееся во многом на внушённые родителями представления о том, что Бог — есть (хотя и вовсе не обязательно в церкви), про карму, про леших и Бабу-Ягу, иногда брало надо мной верх. Побороть его до конца в себе я не хотел, ибо быть атеистом и материалистом до мозга костей мне представлялось попросту скучным. А скука — смерть любого творчества.
Итак, первой моей реакцией было чувство вины. Перед Богом, а не перед родителями, что интересно. В тринадцать лет, когда я только начал заниматься этим, у меня были такие же чувства. Но сейчас я уже свыкся с мыслью, что сама по себе мастурбация — это нормально. Мнение было подкреплено множеством прочитанных статей в интернете на эту тему. А вот думать во время этого процесса о себе, а не о девушке казалось чем-то постыдным и неправильным. Странно. Неловко. А что бы сказали родители, если бы узнали, о чём думает их сын во время?.. Они бы не узнали, потому что они не могут читать мои мысли. А вот Бог видит всё. Почему-то мой мозг иррационально был убеждён, что фантазировать о девушке — это «хороший» грех, «грех», а вот самолюбование — действительно, грех уже без кавычек. И на высшем суде мне аукнется. Хотя никаких рациональных аргументов в пользу этого, а также в принципе существования некого «высшего суда» не было.
В общем, так как мне было стыдно, я постарался как можно скорее забыть об этом случае, вытеснить из памяти. Я словно подошёл к невидимой границе, которую не хотел переступать. Я всерьёз опасался, что если зайду за неё, то попаду в ловушку «звёздной болезни», расплатой за которую служит талант, и больше ничего толкового не напишу.
Насчёт «звёздной болезни» у меня были и сомнения. А что, если любовь к себе вовсе не то же самое, что нарциссизм в том значении, в каком это слово понимается в психологии? А что, если все эти тираны, домашние и стоящие во главе государств, абьюзеры, телепропагандисты; художники, продавшие душу власти… что, если они всё это делали не от чрезмерной любви к самим себе, а наоборот, от недостатка этой любви (и к своему телу, в том числе), от нехватки смелости любить себя и делиться этой любовью с другими людьми?.. Отчего так, сказать трудно, может быть, из-за унижений в детстве. А что, если конформизм — это крайняя степень альтруизма… Дескать, раз народ в России так устроен, что хочет «сильной руки», духовных скреп, раз большинство разделяет такую точку зрения, кто я такой, чтобы идти против народа, против большинства, может быть, я тогда и буду говорить то, что они хотят услышать?.. Мне же семью нужно кормить. Нужно, чтобы близкие были в безопасности. А героизм тогда — крайняя форма честолюбия?..
…Весной две тысячи шестнадцатого мы с мамой ездили в Москву. В гостинице были бассейн и тренажёрный зал, и мне с чего-то вдруг взбрело в голову ходить плавать в бассейн по утрам. Я уже взрослый мальчик. Не полез на самую верхотуру, боясь в последний момент спасовать на глазах у всех. Спустился по лесенке, как и подобает взрослому, и только под конец осмелел и сиганул с бортика.
После купания, в полном соответствии с рекомендациями, иду в душевую, чтобы смыть с себя хлорку. Принимаю душ совершенно голый, сняв плавки. Кабинки раздельные, так что стесняться нечего, но мне всё равно немного неуютно. Из душа топаю в раздевалку, где переодеваются другие взрослые мальчики. Вот сейчас нужно развернуть полотенце и надеть трусы… Максимальный дискомфорт. Чувствую многозначительный взгляд в свою сторону… Смущаюсь. Виду не подаю. Не придавать значения. Это перед девочками нужно стесняться. А тут только мужчины. Чего мы там друг у друга не видели?
Приятно по вечерам возвращаться в чистый, прибранный номер. Постель сухая и свежая. Зарываюсь в подушку, как будто в сугроб с головой ныряю. Наступила ночь. Темно. Мама сопит рядом, на соседней кровати. Я вспоминаю раздевалку… Тот красноречивый взгляд… Утром мне будет стыдно за это, но сейчас мне приятно думать о том, как он пялится на меня… Волосы на груди, оголённый торс, полотенце на поясе… У меня никогда не росли волосы на груди. Есть в этом что-то звериное, первобытное, в волосах на груди. Слишком прямой взгляд. Шум одеяла маскирует мою возню. Я притворяюсь, как будто ворочаюсь и устраиваюсь поудобнее. Мама не должна ничего понять. Внизу становится очень горячо и влажно. Вот и всё. Чёрт, опять запачкал трусы… Придётся стирать, самому, в раковине… Спать. Всё завтра. Я стал уже совсем взрослый… Баю-бай. А может, я просто всё нафантазировал себе? В смысле, он и не думал ни о чём таком? А может, и думал…
…Миг счастья. Дверь номера неожиданно открывается. Входит мама, нагруженная пакетами. Моё бессильное, словно тряпичное, распластанное на кровати голое тело в последний момент по-паучьи заползает под одеяло. Одеяло сворачивается, как кокон. Такое гадкое чувство, словно высморкался в руку, боишься, что кто-нибудь заметит, но как назло, не обо что вытереть. Сбоку от кровати, на тумбочке, стоит чай. Как ни в чём не бывало, переворачиваю страницу книги, как будто бы всё это время читал. Нужно избавиться от улик, скинуть балласт. С невозмутимым лицом отхлёбываю мутноватую жижу. Несладко. Холодно. Ёжусь под одеялом. Гусиная кожа. Остывший чай невкусный. На вкус, как сопли. Не хочу допивать. Разглядываю себя в зеркале в ванной, стоя в лучах холодного белого света. Похож на Чиполино. (Бывали такие минуты, когда я казался себе уродом и не понимал, как в другие моменты мог любоваться собой…) Б-р-р-р. Это было омерзительней, чем ледяной душ. А всего лишь десять минут назад казалось гениальной идеей…
…Откуда во мне была эта страсть к новым местам? Иногда, бывая в гостях у бабушки, я говорил ей, что пойду заниматься гимнастикой в соседнюю комнату, и просил не заходить. Бабушка не возражала. Ванная у неё была слишком тесная, поэтому приходилось что-то придумывать. Один раз я из-за своей близорукости не вытер пятно на полу. А это что такое? Спрашивает бабушка со смехом. Я смотрю с притворным удивлением и мямлю нечто невразумительное. Словно кто-то харкнул на пол. Бабушке это кажется СМЕШНЫМ. Как шутка про пердёж. Было бы не удивительно, если бы она и впрямь забыла, что это такое на самом деле. Мне было стыдно, но бабушка отнеслась к этому происшествию скорее как к очередному моему баловству. А так как я баловался великое множество раз, и бабушка быстро всё забывала, то были все основания полагать, что и это событие скоро выветрится из её памяти. Тем более, что это баловство выглядело достаточно безобидным на фоне других (например, того раза, когда я в восемь лет чуть не устроил пожар)…
…«А что, если бы на какой-нибудь планете сперма у тамошних мужчин могла быть нескольких цветов? И каждый самец от рождения имел какой-то определённый цвет. К примеру, если бы сперма была красного цвета — это бы значило, что при оплодотворении родится девочка, синего цвета — мальчик, а какого-нибудь белого — может быть и то, и то. Или вообще близнецы.» Я поделился этой идеей с Сергеем. НУ ВАС И НАКРЫЛО, ответил он. Примерно такой реакции мне и хотелось. Возможно, он это понял и просто решил мне подыграть, а возможно, действительно проникся.
Однажды я задал Сергею вопрос, подсознательно тревоживший меня. «Мастурбация это тоже секс. Я фантазирую о разных девушках, но люблю одну. Значит ли это, что я таким образом изменяю?» «Измена физическая ещё не самое страшное. Гораздо страшнее измена духовная…» Такой ответ меня успокоил.
Сергей был единственным из моего круга общения, с кем я мог говорить на такие темы, как секс, более-менее открыто. Но Сергей жил в другой стране. Я же жил в удивительной стране. В стране, в которой все шутки в сериалах по телевизору так или иначе крутились вокруг темы секса. А много ли можно было найти примеров, когда в книгах или кино, например, серьёзно бы говорилось на тему мастурбации? Не в шутку, не хиханьки-хаханьки, а ВСЕРЬЁЗ. Нисколько. Лучше притворяться, что этого нет. Страна-скрепоносица, мля. Большая часть населения ловит триггер при упоминании гей-парадов, всех так возмущают «PussyRiot»… Но почему-то все эти поборники нравственности не торопятся лезть в российские тюрьмы и бороться там с сексуальным насилием. Казалось бы, вот где рассадник гомосексуализма и содомии!.. А, ну да, заключённые — это же не люди, по их мнению, и, попадая в тюрьму, человек автоматически как бы лишается всех прав. Абсолютно всех, даже безусловных. Страна, где люди поразительно не умеют чувствовать грань между пошлостью и юмором, между искусством и убогой поделкой…
…Мы досиживали последние дни перед каникулами. Сегодня первым по расписанию стоял урок истории. Естественно, от урока осталось одно название. Никого почти не было, а те немногие, кто пришли, маялись ерундой. Я сидел на самой последней парте, на своём обычном месте, и слушал музыку в наушниках, за неимением более интересного времяпровождения. Большинство парт пустовали. Те немногие мои дноклассники, которые, как и я, сподобились прийти к первому уроку, сидели далеко впереди, через три-четыре парты от меня, и залипали в какие-то видео на ютубе. Молодая учительница, Эльвира, сидела не за учительским столом, как обычно, а за первой партой соседнего ряда, то есть спиной ко мне, и заполняла журнал. Спину она держала неизменно прямо, как отличница, образцовая комсомолка и староста класса, словно подавая пример нам, лоботрясам, которые разваливались на стульях не пойми как. Сама она была худенькая, как тростинка, обычно ходила в вечерних платьях, красила губы помадой неизменно ярко-красного цвета, и это не мои фантазии. Она была похожа на девушку, которая переехала из деревни в город и изо всех силёнок старалась доказать, что она ничуть не хуже здешних модниц. Она дефилировала по классу в тяжёлых туфлях на платформе, ещё недостаточно умело виляя бёдрами, отчего при взгляде на неё я испытывал не столько трепет перед её женственностью, сколько опасение за неё — вдруг, не дай бог, упадёт, расшибётся. Я бы мог, наверное, счесть её привлекательной, даже красивой, но мне она казалась слегка глуповатой. Иногда она вела себя, как злобная фурия. А умный человек не может быть злым по определению.
Или, например, вот анекдот, который я прочитал на её странице во «ВКонтакте»: «— Владимир Владимирович, мы захватили полмира… — Пальмиру, я сказал!» Интеллектуальный уровень человека, который способен посмеяться над этой шуткой, оцените сами.
Когда она наклонялась над чьей-нибудь тетрадью, моим очам представал её зад в коротком обтягивающем платье. Вот и сегодня она была в красивом вечернем платье и туфлях на шпильках, и сидела, как я уже сказал, спиной ко мне, листая журнал. Так как платье было без рукавов, взгляду открывались нежные белые плечи.
Никто не смотрел на меня. Всем в классе было на меня плевать. В помещении пахло мелом, мокрой тканью, застоем, скукой и беспросветностью. Мне хотелось спать. Вдобавок, за окном шёл снег. У меня в голове время от времени появлялись разные пошлые мысли и картины. В полусне, я засунул руку в карман брюк и стал гладить его. Если бы сейчас в класс кто-то зашёл, он бы ничего не заметил. Прикосновения через штаны были приятными, но недостаточными. Тогда я расстегнул ширинку, вытащил его наружу и стал двигать рукой интенсивнее. Точка невозврата была пройдена. Теперь, если бы дверь открылась и вошла, скажем, Елена Викторовна по невесть какому дурацкому вопросу, она бы неизбежно меня застукала. (А потом дома, вполне может быть, родители застукали бы меня уже в буквальном смысле.) У меня долго не получалось кончить. Но это всё-таки случилось. Меня не застукали. В наушниках в это время играла песня «Смысловых галлюцинаций», которая называлась «Когда ты умрёшь». Текст её был настолько же наполненным глубоким смыслом, насколько и жизнерадостным:
Ты ждёшь, когда ты умрёшь
Я знаю, что потеряю
Я жду — я тоже умру
Я знаю, кого я теряю
Ты ждёшь, когда ты умрёшь
Я жду — я тоже умру
Если серьёзно, то после кульминации я и так испытал прилив грусти и ощущения бессмысленности и тщетности бытия. А текст песни, не столько даже пессимизмом на уровне буквального смысла, сколько своей внутренней пустотой, наводил на меня ещё большее уныние. Вскоре я по-всамделишному провалился в сон, положив голову на лежащую на парте руку, и проснулся, только когда зазвенел звонок на перемену…
Часть третья. «…Туда, откуда мы вышли…». 44
Пары в университете закончились, и я шёл по улице 1-ой Военной мимо Народного сада по направлению к Центральному проспекту. На плече у меня болталась лёгкая синяя сумка; в ней лежали распечатки для семинаров, толстая тетрадь для конспектов и упаковка влажных салфеток. Книги все были в телефоне.
Стояла глубокая осень, канун Хэллоуина. Небо было глубокого синего цвета, на горизонте справа охапка белых облаков. Тут и там на пути встречались бродячие собаки, такие же трепетные и неприкаянные, как эти облака. Деревьям словно было тесно в границах парка, и они стремились вырваться на свободу из-за чёрного решётчатого забора, чтобы наконец-то вздохнуть вольготно. Ветви наклонялись низко-низко над тротуаром и почти доставали до голов прохожих. Трамвайные пути кое-где заросли травой. Новые трамваи напоминали крашеные пасхальные яйца: жёлтые, красные, зелёные…
Через пятнадцать минут у меня была назначена встреча с поэтессой Анной Шехтер. Про Анну я узнал давно, когда читал один из ранних романов Сергея, опубликованный ещё в начале нулевых. В книге использовались стихи разных поэтов, в том числе Анны. Я написал Анне при помощи «ВКонтакте» сообщение, в котором восторгался её талантом. Шло время, а ответа всё не было и не было. Анна уже несколько месяцев не заходила в эту соцсеть, а последние записи на её странице были сделаны больше двух лет назад. И вдруг, когда я почти разуверился, она ответила и выразила восхищение тем, что я «общаюсь с таким светилом, как Сергей».
Большую часть времени Анна жила не в Николаеве, а в Киеве, но периодически наездами бывала в Херсоне, своём родном городе, а от Херсона было рукой подать до Николаева, так что она и в Николаев иногда заглядывала. Слово за слово, и мы договорились о встрече. Мы решили сделать сюрприз Сергею. Они с Анной были давними знакомыми, но не общались уже очень много лет.
Надо сказать, что наше общение с Сергеем к тому времени начало идти на спад. И я сомневался, правильно ли поступил, что вообще написал Ане. Тогда, когда мне, по идее, нужно было прекращать знакомства со знакомыми Сергея, выходить из его окружения, я, получается, сделал шаг в обратном направлении. Но что сделано, то сделано. Не мог же я отказаться от предложения Анны, когда она сказала, что скоро собирается в Херсон, и может заехать в Николаев и увидеться со мной. Анна была интересна мне как девушка и как поэт. Но скорее всего, она быстро разочаруется, как только поймёт, что у нас с Сергеем сейчас, мягко говоря, прохладные отношения (уже был один похожий прецедент).
Так что я решил воспринимать всё происходящее как игровую ситуацию. Решил вначале произвести на Анну впечатление такого уверенного в себе мачо, экстраверта. А потом, когда Анна встретится с Сергеем, и он ей наговорит всякого, пронаблюдать, как будет меняться отношение девушки ко мне. В общем, я предвкушал, что сегодня вечером вдоволь повеселюсь. А уж как Сергей-то удивится, когда я появлюсь вместе с его знакомой, которую он не видел столько времени!..
Мы договорились встретиться с Анной возле танка на Шестой слободской. Я заметил её первым, прошёл несколько шагов следом за ней, и хотел было окликнуть, но замешкался. И тут Анна сама обернулась, увидела меня и заулыбалась. У неё были длинные каштановые волосы, прекрасные голубые глаза, а на голове — вязаная чёрная шляпа с каким-то разноцветным странным узором. Анна вся излучала тепло, спокойствие и мудрость, прямо как осень.
Мы пошли в «Челентано», лучшее кафе в городе, и там пили чай. Анна сняла кроссовки и забралась с ногами на диван. Она могла себе это позволить, она была маленькая и худенькая, в отличие от Сергея, который, наоборот, был шарообразным, как Винни-Пух, и огромным, как великан Гаргантюа.
Мы с Анной говорили о поэзии. Анна зарабатывала на жизнь тем, что учила детей английскому языку, но помимо этого ещё плотно занималась йогой и медитацией. И я спросил, не может ли случиться так, что когда человек достигнет полной гармонии с самим собой и окружающим миром (что постулируется как цель йоги), то больше не сможет писать стихи? Может быть, внутренние противоречия, «тараканы в голове» — как раз то, что позволяет ему творить? Анна ответила, что если стихи для человека были способом решить какие-то внутренние проблемы, преодолеть травму, то, когда он достигнет условного просветления, действительно может не захотеть больше заниматься поэзией. А если поэзия — его основной способ общения со Вселенной, то это никуда не денется. Такой ответ меня вполне устроил.
Анна предложила поиграть в игру. Вначале попросила меня назвать три слова, которые первыми придут в голову. «Ангел», «колбаса» и «водка». Дальше Анна сказала, что каждому из нас нужно за две минуты написать стихотворение, в котором будут присутствовать все перечисленные слова. Аня справилась с задачей быстро, а я сидел и долго ломал голову, две минуты давно истекли. Я решил написать о походе в супермаркет, но пытался придумать какие-то оригинальные образы, вывернуть обычную бытовую ситуацию и показать её с непривычной стороны. Получалось не особо. Я плохо писал стихи «под заказ» и плохо импровизировал. Когда я дал Анне прочитать то, что получилось, она долго хмурилась, глядя на салфетку, на которой я всё это писал; щурилась, пытаясь разглядеть мой мелкий почерк, и наконец изрекла:
— Но ты ведь понимаешь, что это не поэзия?
— Почему?
— В этом нет энергии. А вот здесь в самом низу что написано, не могу разобрать?
— «Я сходил за колбасой и ушёл в закат босой».
— Вот это поэзия!
Оказалось, смысл игры был прост. То, что я напишу — мол, и будет моё поэтическое кредо. Знать бы ещё, что означало данное кредо, про покупку колбасы и последующий уход босиком в закат.
У Анны же получилось такое стихотворение, на порядок лучше моего:
Ангел устал от себя.
Ангелу хочется водки,
Девочек лапать
Да колбасы закупить.
Только вот крылья до пят,
Да невесомость походки,
Нимб в виде шляпы
Номер мешают забыть.
Мы вышли из «Челентано» и направились к библиотеке имени Кропивницкого, где Сергей вёл литературную студию. Изначально предполагалось, что мы с Аней подойдём к началу встречи, и возможно, мне придётся оставить девушку там, потому что мне вряд ли будут рады. Но в итоге мы засиделись в кафе, заговорились, и, так как уже было поздно, надеялись, что успеем перехватить Сергея на обратной дороге, когда тот будет идти на маршрутку из библиотеки. По пути я сказал:
— Сергей говорил, что все поэты несчастливы в мирской жизни. Что они обычно вешаются или рано умирают трагической смертью.
— Глупости, — ответила Анна. — Я поэт, и у меня счастливая жизнь, я всем довольна. У Сергея просто была неудачная выборка. Поэзия отняла у него близкого человека…
…Тут-то как раз мы и заметили Поплавского, идущего нам навстречу.
45
Когда я в первый раз приехал в гости к Сергею в Николаев, вначале меня ждал подчёркнуто доброжелательный приём. Сергей заявил, что я чуть ли не самый долгожданный человек за всю жизнь, и что он так не ждал даже Алису, другую преданную читательницу. Впрочем, он обмолвился, что с Алисой в реальной жизни, не по интернету у них общение почему-то не заладилось (позже я узнал, почему). Также Сергей великодушно разрешил перестать называть его на «вы». Мол, с теми, кто до него добирался в реале, он переходил на «ты». Хотя обращение на «вы», тем более к взрослому человеку, который был гораздо старше, меня не смущало, я согласился на предложение Сергея. Хозяин — барин.
Сергей действительно был, как барин, русский барин, и фактурой напоминал Ивана Андреевича Крылова, если читатель понимает, о чём я. Намного выше меня ростом, значительно выше моего папы. Ходил он, тяжело переваливаясь с ноги на ногу. Чтобы поместиться в маршрутке, ему приходилось сгибаться в три погибели. Не позавидуешь. Впрочем, нельзя сказать, что внушительные габариты доставляли Сергею одни лишь проблемы, было в его внешности и что-то необъяснимо притягательное, что-то былинное, что-то от богатыря-великана Святогора.
Поплавский жил на первом этаже небольшого двухэтажного дома, в котором находилось ещё несколько квартир помимо той, что принадлежала самому писателю. Подъезд выглядел на удивление (достаточно?) цивильно — никаких тебе запаха мочи или матерных надписей. В самой квартире было очень много вещей, но больше всего, пожалуй, книг. Шкафы с книгами стояли не только в кабинете Сергея, но и в других комнатах. Мебель была довольно старая, но ещё не разваливалась. Повсюду лежали какие-то провода. Не сказать, что в квартире царил полный бардак, но и порядком это не назвать; не грязно, но и не стерильная чистота, как у бабушки. В кабинете имелась дверь на улицу, в палисадник.
Вечером мы поужинали вместе с Сергеем и его женой, сидя в кабинете Поплавского. Я почти ничего не говорил, так как пока что стеснялся, и мне нужно было время, чтобы раскрепоститься. Было лёгкое чувство, что от меня чего-то ждут, за мной наблюдают, изучают; впрочем, это неудивительно, я ведь буквально свалился с неба. Для них человек, который приехал из Владивостока, был всё равно, что марсианин. Ещё, когда Сергей один раз затронул какую-то вроде бы безобидную тему в разговоре (так что я даже не запомнил, какую именно), его жена вдруг тяжело и часто задышала, покраснела, как будто еле сдерживает злость и сейчас вот-вот взорвётся, потом сказала сквозь зубы: «Я ведь просила не упоминать эту тему». Сергей замолчал, жена быстро отошла, ужин продолжился как ни в чём не бывало. В целом всё прошло достаточно спокойно и мило.
Но уже на следующий день я почувствовал разительный контраст. Сергей показывал мне город. Я нёс всякую чушь, говорил всё, что придёт в голову. Когда я ехал в Николаев, то заранее не составлял в голове список тем, которые хотел бы обсудить с Сергеем, решил, что по ходу станет ясно. Главное — просто быть собой. Конечно, я не мог обойти стороной и мою любимую тему стихов. (Мне и не с кем было больше поговорить об этом, родители стихов особо не читали, не с Димой же Леонтьевым я бы стал говорить о Бродском или о Рыжем.) Сергей намекнул, что тему поэзии мы обсудим после, а пока лучше отвлечься, но я не унимался. Уже через несколько минут я размечтался вслух о том, как было бы здорово встречаться с девушкой-поэтессой.
— Не дай бог, — отрезал Сергей. — Потому что рядом с девушками-поэтами мужчины сходят с ума. Два поэта в семье — это беда.
Я был не согласен с таким пессимизмом и фатализмом.
Я уже говорил, что у меня было весьма специфичное чувство юмора, и я не всегда различал грань, за которую лучше не заходить? Поэтому, почувствовав, что Сергей избегает темы поэзии, я начал, наоборот, его подкалывать этим, подзуживать. Конечно, если бы я знал про трагическую историю из его прошлого, про которую позже рассказала Анна, я бы так не делал, но я этого не знал. Впрочем, ничего такого уж крамольного или обидного я не говорил, и потому, когда Сергей остановился посреди улицы и буквально взбеленился, я испытал лёгкий шок.
— БЛЯДЬ!!! Я НЕНАВИЖУ ПОЭЗИЮ!!! БУДЬ ОНА ПРОКЛЯТА, ЭТА ПОЭЗИЯ!!! — кричал он. — Зачем вы мне всё это говорите?! Неужели вы не понимаете, что у меня здесь, в этих местах было много воспоминаний, связанных именно с девушками-поэтами?! Зачем сыплете соль на раны?!
Поорав минут десять, он успокоился. Мы стояли на аллее, идущей, кажется, вдоль проспекта Мира. Высоко над нами умиротворённо шумели кроны пирамидальных тополей. Впереди и позади нас больше не было ни души. Сергею стало нехорошо; мы сели на скамейку. Я был ошарашен волной агрессии, внезапно обрушившейся на меня, и поэтому не знал, как себя вести: обижаться или стараться делать вид, что всё в порядке. У меня мелькнула мысль сказать «извини», но я не решился, так как не был уверен, что это правильно. Пока я колебался и собирался, Сергей уже немного пришёл в себя и сказал: «Пошли». Дальше он показал мне снаружи завод, на котором работал в молодости, вход в зоопарк, располагавшийся неподалёку (в сам зоопарк мы не заглядывали). Но день всё равно был безнадёжно испорчен.
Позже оказалось, что это лишь цветочки. Проблема, к сожалению, заключалась не в поэзии. Если бы загвоздка была только в ней, всё решалось бы просто: не затрагивать эту тему. Но дело в том, что Сергей по любому, самому незначительному поводу начинал орать так, что весь дом сотрясался. Каждый раз, когда орал, он при этом ещё и оскорблял меня, посылал на хуй, называл долбоёбом, кретином, уродом, мудаком и другими словами, которые не очень красиво смотрятся в печатном тексте. Он ни разу не извинялся.
(Жены, как правило, в такие моменты, когда Сергей орал, не было рядом, днём она уходила то ли на работу, то ли на какие-то курсы, но, кажется, иногда она была на кухне или в другой комнате и могла очень хорошо слышать происходящее.)
Любое противоречие, любое расхождение во мнениях Сергей воспринимал как конфликт, а любой конфликт — как разрыв отношений, предательство, удар в спину с моей стороны. Сергей неоднократно повторял, что он больной пожилой человек, и у него уже не осталось энергии на споры, это в молодости он мог позволить себе тратить силы на подобную ерунду. Он также говорил, что нельзя всё время препираться, должен быть кто-то, кто остановится первым. Мысль здравая, но этим кем-то почему-то всегда должен был быть я. Видимо, потому, что я младше. Сам Сергей не останавливался, только кричал мне: «Всё!!! Стоп!!! Хватит!!!» Когда же я продолжал спокойно и монотонно стоять на своём, он ещё больше свирепел, угрожал, что убьёт. Надо сказать, что я спорил тихо, никогда не повышал на него голос.
Доходило до абсурда — один раз скандал вспыхнул из-за того, что я попросил не класть хлеб в мокрую тарелку.
— А оттого, что хлеб будет мокрым, он не станет менее полезным! — закричал Сергей. — Ты же веган, за здоровый образ жизни! Вот и ешь! Ничего страшного не случится!
Готовили кушать всегда он или его жена, но не потому, что я не хотел или не умел, а потому, что доступ на кухню мне был закрыт. Там жила собака Ласка, которая раньше принадлежала старшему брату Сергея и немного тронулась умом, когда бывший хозяин уехал. Она злобно лаяла на меня и рвалась с привязи каждый раз, когда я проходил по коридору мимо кухни, в ванную. Я стремился пробежать этот отрезок как можно быстрее, Сергей даже подшучивал надо мной. Нормально Ласка реагировала только на Сергея и его жену Надю. Другая их собака, глухой пёс по имени Граф, которого они взяли с улицы, был образцом спокойствия и адекватности, и поэтому свободно гулял по всему дому. С Графом мы легко находили общий язык.
Кроме того, у Сергея было какое-то маниакальное желание всё контролировать. Один раз он вручил мне нож и сказал, чтобы я порезал хлеб сам. Но едва я начал это делать, как Сергей выхватил нож, мол, я неправильно его держу, и стал резать. В другой раз он сказал, что я не с той стороны ем булку. Лучше начинать есть с того конца, где больше теста, чтобы напоследок осталась сторона, с которой больше начинки. Я раньше даже не задумывался о том, что существуют подобные тонкости, просто ел и всё.
Почему я терпел такое обращение со стороны Сергея? Ну, во-первых, я приехал к нему в гости, в незнакомый город, в чужую страну (хоть тут все и знали русский язык), и не мог просто уйти. Во-вторых, и это немаловажно — у меня самого с детства были проблемы с контролем агрессии. Про то, что в моменты злости мог сыпать проклятьями в адрес всех подряд, я уже упоминал. Но после каждого такого раза я потом испытывал муки совести. Родители внушили мне в детстве, что злоба — это что-то плохое. Папа рассказывал про невидимых энергетических сущностей, которые питаются отрицательными эмоциями. Мол, человек дал волю гневу, сорвался и чувствует упадок сил, а там, на астральном уровне, какая-то тварь, наоборот, подкрепилась, наелась.
Когда знаешь, что у тебя самого есть недостатки, то и к чужим порокам относишься более снисходительно. Поэтому поначалу я даже не то, чтобы ожидал извинений от Сергея. Я думал: ну, разозлился человек, вышел из себя, с кем не бывает. Но Сергей кричал постоянно, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Я приезжал на две недели, и все эти две недели он только и делал, что орал и унижал меня словесно.
Я не повышал голос в ответ, не потому, что не умел — если бы я начал по-настоящему на него орать, все его бабские верещания показались бы цветочками на фоне — а потому, что, во-первых, очень долго учился сдерживать свою агрессию и контролировать себя, и если бы сейчас сорвался, то весь прогресс пошёл бы насмарку. Но дело было не только в этом, а и в том, что, во-вторых, у меня не получалось по-настоящему на него разозлиться. Если на бабушку я злился из-за её ограниченного кругозора, обывательской простоты, даже недалёкости, то Сергея я тогда ещё слишком уважал как человека, он в моих глазах действительно был этаким «светилом», как охарактеризовала его Анна. И наконец, в-третьих, я попросту был в шоке. Когда я ехал к нему в гости, я ожидал чего угодно, только не такого. Я бы меньше удивился, если бы оказалось, что Сергей — гей, и столько лет возился со мной, чтобы в конце концов охомутать.
Кроме того, Сергей объяснял постоянные приступы ярости болезнью, дескать, у него какая-то там повышенная то ли проводимость, то ли возбудимость то ли электронов, то ли нейронов, и ему лучше выкричаться, выплеснуться, потому что если он будет копить отрицательные эмоции внутри, то просто-напросто умрёт. Правда, когда мы общались по интернету, Сергей о такой своей особенности не предупреждал. Но я всё равно сомневался — а вдруг человек действительно болен, а я на него ещё бочку качу?
Дело в том, что, чтобы Сергей не кричал, требовалось беспрекословное подчинение и поддакивание ему во всём. Но это было невозможно. Недаром говорят, что в споре рождается истина. Творчество, тем более совместное творчество, не может обойтись без обсуждений, а следовательно, и противоречий, дискуссий. Учёные всё время ведут полемику между собой. Другой вопрос, что корректно вести дискуссию тоже надо учиться, и не скажу, что я сильно преуспел в искусстве спора, но совсем без конфликтов тоже нельзя обойтись. И что бы я смог написать, если бы был «серой мышкой», которая во всём соглашается со взрослыми? Когда я спорил, например, с Еленой Викторовной, то делал это потому, что спрашивал себя, как бы на моём месте поступили Есенин, Тургенев, Грибоедов, Гумилёв. И если бы Тургенев никогда не спорил, молчал там, где нужно встать и сказать «нет», написал ли он тогда бы «Отцов и детей»? Чтобы быть писателем или поэтом, нужно прежде всего в жизни быть им.
А если я буду во всём подчиняться Сергею, то это будет означать, что я принимаю такое его поведение как норму. И когда сделаюсь известным маститым писателем, и у меня появятся ученики, то я стану также требовать от них слушаться безропотно, чуть что буду выплёскивать свой гнев. Называть их уродами, долбоёбами и далее по тексту. Действительно ли я хочу, чтобы так было?
Незадолго до моего отъезда Сергей резюмировал:
— Я долго пытался увидеть в тебе человека, которому мог бы передать своё наследие, но увы…
— Ну, значит, не передашь, — скептически пожал плечами я.
«Наследие» у Сергея было чем-то вроде приманки. Он очень много раз произносил это слово, но очень мало речь шла собственно о литературе. Поплавский в основном только редактировал мои тексты, считая, что я всему должен научиться сам, но никогда или почти никогда не объяснял, почему так, а не этак. Механической передачи знаний из уст в уста не происходило. Очень мало он говорил и о своей жизни, а если что-то и говорил, это обыкновенно была какая-нибудь поучительная история с очевидной моралью. Например, Сергей рассказывал об одном своём бывшем ученике, которому очень старался помочь, но который его не послушал и в итоге «ушёл в тупик».
Любопытно, что когда-то давно, когда я жаловался Сергею на то, что у нас с родителями слишком разные интересы, мне интересно искусство, а им — материальное благополучие, и они не понимают моей тяги к творчеству, то Сергей сказал: «Вы ещё даже не представляете, каким разочарованием для них станете». Но в итоге-то получилось так, что разочарованием я стал именно для него.
(Как и его ребёнок от одного из предыдущих браков, с которым они не общались.)
Когда я побыл у Сергея две недели и уехал, то через некоторое время извинился перед ним. Я обдумал и осмыслил всё произошедшее, придя к выводу, что в некоторых ситуациях действительно был не совсем прав, как тогда, когда Сергей не хотел говорить про поэзию, а я настаивал и доставал его. Сергей принял мои извинения и оттаял, наши отношения ненадолго улучшились.
Я решил, что в следующий раз, когда поеду к нему в гости, буду делать всё так, как он скажет, не буду спорить. Я решил полностью довериться ему и посмотреть, к чему это приведёт.
46
…Сергей с Анной шли по тротуару мимо Центрального проспекта и болтали, а я шёл немного позади них. Вдвоём они напоминали Винни-Пуха и Пятачка: большой и маленький, толстый и тонкий. Беседа проходила вполне мирно. Правда, вначале, когда Анна сказала, что это я её нашёл в сети и напомнил о Сергее, побудил приехать в Николаев навестить его, Сергей коротко обмолвился, что меня по совокупности всех моих деяний давно надо уже убить, но дальше тему не развивал.
Я увидел магазин с вывеской, на которой большими красными буквами было написано: «КОЛБАСА», сразу вспомнил про нашу с Анной игру в кафе и дёрнул её за рукав:
— Смотри!
Анна поняла, что я имел в виду.
— А чего это тебя колбаса интересует? — спросил Сергей. — Ты же веганом был.
— Так я уже снова начал есть мясо, — сказал я. — Это я год назад был. А потом вдруг как с цепи сорвался: колбаса, бекон, шашлык, жареная курица, сало, гусиная печень, баранья нога…
— Какой ужас!
— Он шутит, — сказала Анна. — Ты разве не понимаешь?
Сергей не понимал, когда я шутил, а когда говорил серьёзно.
Анна осталась ночевать у меня. Я тогда ещё учился на первом курсе и жил в частном секторе на Южной, арендовал гостевой домик, располагавшийся на участке у одного дедушки, Валентина Николаевича. Дедушку этого помог мне найти Сергей. Домик имел много недостатков: отсутствие горячей воды, сырость, плесень кое-где. Но все их компенсировала цена, 1500 гривен в месяц (примерно 4500 рублей по тогдашнему курсу). Да и дедушка был вроде вменяемый, хотя, конечно, со своими причудами.
И вот Анна пришла ко мне в гости. Я открыл калитку своим ключом. Валентина Николаевича мы не застали во дворе, он был дома (его дом стоял аккурат напротив моего). Сначала мы с Анной сидели на кухне. Я предложил ей к чаю голландские медовые вафли, которые всё время покупал.
— Мои любимые вафли!.. Как ты угадал?
Также я сказал, что если она голодна, то в холодильнике есть борщ без мяса (который я сам приготовил).
— Ещё и борщ!..
На самом деле, я не то, чтобы был очень хозяйственным. Говоря откровенно, в быту я был полнейшей свиньёй. Помню, в старших классах, ещё в период жизни с родителями, когда писал книгу, у меня в комнате неделями накапливались пустые кружки из-под чая, и мама просила спустить их на кухню и помыть, потому что ей попросту не из чего было пить.
Но когда Анна в первый раз пришла ко мне, так получилось, что я несколько дней назад старательно наводил генеральную уборку и вылизал хату практически до блеска. Причём, когда делал уборку, я ещё не знал, что Анна будет в гостях, об этом стало известно чуть ли не в самый последний момент. Всё совпало как бы само собой. Может, это и есть судьба?..
Мы с Анной перешли в спальню. Спать было больше негде, кроме как на раскладном диване. Я сказал, что, если что, могу спать на полу, но Анна ответила, мол, нет необходимости. На диване действительно было достаточно места для двух человек. Трое уже бы с трудом поместились, а вот двое — как раз.
Мы не сразу легли спать, а ещё долго говорили. Я про себя отметил, что отношение Анны ко мне не изменилось после реплики Сергея.
Оказалось, что Аня так же страстно, как и я, любила фантастику! Только если у меня в подростковом возрасте случился сильный перекос в боевик и постапокалипсис (правда, позже наступило горькое похмелье), то она больше читала фантастику с интеллектуальным уклоном, разных там Олди. Ещё она посоветовала мне прекрасную, как я потом смог убедиться, книжку Петра Бормора «Игры демиургов».
Я прочитал Анне кое-что из своих последних стихов. Она сказала, что неплохо, кое-где есть ритмические сбои, но они вроде бы оправданны. А у меня до этого был большой, около года, перерыв с написанием стихов. Я решил, что буду только читать поэзию, узнавать о том, что уже написано до меня. В поэзии я значительно сильнее, чем в прозе, ощущал нехватку культурного багажа, начитанности. Злую шутку со мной сыграл русский рок, долгое время принимаемый за эталон современной поэзии. Все эти рифмы вроде «свет» — «ответ», «бег» — «разбег», использовавшиеся людьми, которых я считал образцами для подражания, и зачастую весьма примитивные образы дурно на меня повлияли. Хотя в то же время был и положительный эффект. Много раз переслушивая любимые песни и выискивая в них скрытый смысл, я научился читать, или хотя бы пытаться читать между строк и видеть подтекст даже там, где его подчас не закладывалось.
Я рассказал Анне о своих трудностях в общении с Сергеем. Выяснилось, что с ней он никогда не разговаривал так, как со мной, не повышал голос и не оскорблял. Но у них никогда и не было подлинно близких отношений, они приходились друг другу скорее приятелями, а последнее время и вовсе виделись редко, раз в два-три года. Я сказал, что Сергей своё поведение объясняет своим диагнозом, и что если он не будет кричать, то якобы умрёт.
— А ты уверен, что этот диагноз вообще существует? — огорошила меня Анна. — Он тебе показывал справку от врача?
— Нет, но…
— Он тебе показывал справку?
Я крепко задумался.
Потом я высказал предположение, что, возможно, Сергей не кричал на неё потому, что, когда они общались на постоянной основе, он был моложе. А сейчас из-за непризнания, отвержения, ужасного материального положения, проблем со здоровьем обозлился на весь белый свет. Анна заверила меня, что он и в молодости был таким. Она рассказала историю о своей подруге, Зое. Зоя тоже была поэтом, и её стихи я читал в той же самой книге Сергея, из которой узнал и про Анины стихи. Зоя некоторое время близко общалась с Сергеем, встречалась с ним, но потом буквально сбежала. Когда Сергей попросил Анну передать ей подарок в знак примирения, та сказала дословно: «Забери это!! И ничего не передавай мне от него! Он — псих!» Сергей потом якобы ещё писал Зое, что умрёт без неё, ссылаясь на болезнь, но Зоя, по словам Анны, имела математический склад ума, рациональное мышление, и не повелась на его манипуляции.
Я, в свою очередь, поведал Ане свою историю, про то, как был в депрессии, хотел покончить с жизнью и убить всех родственников, но меня спасла собака. История произвела на неё впечатление. Анна сказала, что я обязательно должен написать об этом рассказ.
Наконец мы заснули рядом, под одним большим одеялом. Я всё ещё стеснялся Анны. Утром я проснулся и обнаружил, что мы лежим в обнимку. Анна потом рассказала, что я ночью во сне якобы обнял её, а она не стала убирать руку. Я этого совершенно не помнил и только диву давался.
…Ещё позже, когда мы уже встречались, Анна призналась, что тогда, вечером, сама хотела первая меня обнять, но побоялась, что у меня случится эрекция.
Также она призналась, что всегда спит голая, потому что так привыкла с детства, и иначе ей неудобно. И что той ночью, дождавшись, пока я усну, Анна тоже потихоньку сняла трусики, а утром незаметно под одеялом их надела…
…Но тогда, тем самым утром, я ещё ничего этого не знал. Я проводил Анну на автобус до Херсона, и потом весь день чувствовал себя как будто окрылённым. Меня ничего не мучило, мне было легко и светло. Это был первый раз за несколько месяцев учёбы, первый раз в жизни, когда я разрешил себе не идти на пары. Просто не хотелось в таком чудесном невесомом состоянии ничего делать, а тем более вставать и тащиться в университет, хотелось просто лежать на диване и витать в облаках.
Анна скоро уехала обратно в Киев, но мы продолжали с ней переписываться по «Телеграму». Довольно быстро она призналась, что такой сильной духовной близости, как со мной, не чувствовала никогда и ни с кем за всю жизнь. Я не мог упустить своего шанса и написал: «Будь моей девушкой!»
Анна согласилась.
47
…Когда я приехал к Сергею во второй раз, какое-то время всё было более-менее тихо. Я не лез перечить Сергею через каждое слово и, даже если был не вполне с ним согласен в чём-то, предпочитал прикусить язык, а не вступать в спор. Сергей, видя это, тоже подуспокоился. Он предложил мне остаться учиться в Николаеве, привёл к декану института филологии.
— Знакомься, это Александр Викторович Пронкевич.
Декан дал своё согласие на моё обучение. Похоже, они с Сергеем были приятелями в некотором роде. Правда, мне показалось, что Александр Викторович не совсем разделял мой восторг относительно литературного таланта Поплавского…
Родителям очень тяжело далось решение отпустить сына в Украину. Не знаю, каким чудом они согласились. Так как они опасались, что я задумал замаскированный переезд в Николаев под видом учёбы (может, отчасти и было так), то поставили условие, что в зачётке у меня должны быть только четвёрки и пятёрки. Что ж, родители имели право что-то требовать — учился-то я за их счёт. Я, правда, сразу прямо им заявил, что не потяну (хотя и постараюсь сделать всё, что смогу), и впоследствии не раз нарушал условие, да и вообще оно доставило мне массу хлопот и переживаний, но это уже совсем другая история…
Играть перед Сергеем роль пай-мальчика меня хватило ненадолго.
Когда Поплавский узнал о том, что мой старенький пятый айфон, купленный ещё в две тысячи двенадцатом году, уже почти не держит заряд и на холоде моментально садится, то дал совет:
— Я бы на твоём месте сказал родителям, что у тебя сломался телефон, и попросил денег на новый.
— Как же это так, солгать родителям?
Сергей сильно удивился, когда я сообщил, что мама с папой учили меня никогда их не обманывать.
— И что, они прямо сами тебе никогда не врали? — спросил он.
Я призадумался, пытаясь вспомнить случаи явного злонамеренного вранья со стороны родителей.
— Нет, — сказал я.
Так как обманывать маму с папой я отказался, было найдено другое решение проблемы — на уже имеющиеся средства купить дешёвый кнопочный телефон в качестве запасного. Вначале мы очень долго выбирали модель. Сергей считал, что нужно сравнить все преимущества и недостатки разных моделей, долго общался с продавцом, хотя разница в цене была чисто символическая, а набор функций примерно одинаковый. А я терпеть не мог терять время попусту. Телефон выбирался с такой тщательностью, как будто речь шла о супердорогом смартфоне. Но это ещё полбеды. Когда мы пришли домой, Сергей сел и стал вместе со мной «разбираться» в телефоне. По мне, так нечего там было разбираться, обыкновенный «кирпич». Я хотел поскорее пойти в душ. Сергей вообще оказался очень занудным. Он мог полчаса распространяться о тарифах сотовой связи и преимуществах одного тарифа перед другим. Он как будто видел, что мне неинтересно слушать, и продолжал говорить назло. Если б он только так же упоённо говорил о литературе! (Но куда уж мне быть достойным разговора о литературе.)
В «Кентерберийских рассказах» в одной из историй рассказывалось о муже, который подвергает жену разным мучительным испытаниям, вплоть до отлучения от детей, чтобы убедиться, что она беспрекословно во всём будет его слушаться, проверить на прочность её любовь (слушается — значит любит), и в конце, когда убеждается, объясняет, что это розыгрыш, и оборачивается идеальным супругом. Вот Сергей был кем-то вроде того мужа и ждал, что окружающие люди будут послушно исполнять его прихоти.
Когда я всё-таки прервал увлекательнейший процесс копания в настройках телефона и выразил намерение пойти помыться, Сергей обвинил меня в неуважении к нему. Как следствие: крик, скандал…
…Помню, в самом начале, когда только-только зашла речь о том, чтобы я остался в Николаеве, Сергей был настроен чрезвычайно оптимистично. Его вообще постоянно метало из крайности в крайность, из чрезмерного оптимизма в абсолютный деструктив и обратно.
— Жить в одном городе, считай, почти в соседних домах с человеком, которому можно дать почитать свои тексты и получить отзыв — это очень ценно, — сказал он. — Не у каждого есть такая возможность.
Он имел в виду, что если я буду учиться в Николаеве и что-то напишу, то смогу дать ему, Сергею, на оценку. Но я был далёк от оптимизма. Мне уже тогда стало ясно, что, когда перееду в Николаев, мы с Сергеем либо не будем общаться вообще, либо будем видеться очень редко. Так и получилось в итоге.
Один раз, когда Сергей начал кричать, я решил просто встать и уйти. Поплавский тут же бросился за мной вдогонку, и, когда я был уже на пороге, заявил, что, если я сейчас уйду, между нами всё кончено.
На вопрос, почему он только со мной разговаривает в повышенном тоне и оскорбляет, Сергей ответил:
— Неправда! С Надей я вчера так разговаривал. — Кроме жены, он назвал имя ещё одной общей знакомой.
Больше мне возразить было нечего. Я только стоял со скрещенными на груди руками и саркастической улыбочкой и слушал его излияния.
— Вот эта твоя улыбочка тебе не идёт, — сказал Сергей. — У тебя и так крысиная мордочка, а тут ещё эта улыбка…
Вообще, надо сказать, Сергей постоянно критиковал мою внешность. Не так хожу, не так смеюсь, не так улыбаюсь. «Научись нормально смеяться». Я вроде бы ни разу не позволял себе отпускать замечаний о его внешности, хотя уж он-то был весьма далёк от общепринятых стандартов красоты. Мне казалось, что третировать человека из-за внешности или, например, лишнего веса — это что-то за гранью добра и зла.
— Тебя послушать, так я уж прямо совсем урод какой-то… — однажды сказал я Сергею.
— Ты не урод, но ведёшь себя, как урод.
В конце концов, я начал подозревать, что Сергей просто-напросто завидовал мне. Не знаю, возможно, он думал, что если бы в молодости выглядел, как я, то имел бы несравненно больший успех у девушек. Неслучайно же он сказал как-то: «Я был один по объективным причинам, а ты по своей вине». Ещё, скажем, я привык вытирать посуду полотенцем, потому что родители всегда так делали, а Сергей считал, что посуду не надо вытирать, она сама высохнет. Полотенце?! На нём же куча микробов собирается! Сергея сильно раздражало, если он видел, что меня в чём-то родители с детства учили делать по-другому, а не так, как привык Сергей. Видимо, он втайне завидовал тому, что я вырос в более обеспеченной семье, и у меня были финансовые возможности, которых не было у него. Я бы на твоём месте не покупал новую сковородку в магазине, а купил на блошином рынке! Сладости здесь покупать нельзя, они очень дорогие! Я знаю, где подешевле! И вообще, ты же веган, какие сладости! Его злило, что я обычно не сравнивал цены на конфеты в разных магазинах и не трясся над каждой копейкой. Это в его глазах выглядело непозволительным расточительством. Он всё время называл меня мажором. Только потому, что я вырос в обеспеченной семье, Сергей считал меня тепличным ребёнком, маменькиным сынком, но не потому, что я был им на самом деле, а потому, что Сергею хотелось меня таким видеть, беспомощным, избалованным. По правде же говоря, он не посетил и десяти процентов от того количества городов, которые объездил я, он не грёб на байдарке по реке, не погружался под воду на тридцать метров, не катался до рассвета на квадроцикле, не рассекал на снегоходе. Он ошибочно принимал мою стеснительность (что не означает скромности) и замкнутость (вообще постоянный ор не располагает к особой откровенности) за симптомы того, что я не нюхал настоящей жизни.
Принято считать, что обычно люди ссорятся и расходятся из-за каких-то непреодолимых идеологических разногласий. Но на практике те же ватники могут спокойно уживаться с либералами. А самые громкие скандалы происходят из-за на первый взгляд незначительных бытовых мелочей, вроде хлеба в мокрой тарелке или привычки вытирать посуду красным полотенцем, а не, например, синим.
Ещё один инцидент произошёл из-за того, что Сергей скинул мне ссылку на «умные часы» в интернет-магазине и посоветовал купить. Я, исходя из своего бюджета на тот момент, счёл подобную трату нерациональной. Я вполне мог обойтись и без умных часов. А раз я мог без них обойтись, значит, они мне были и не нужны. Особенно учитывая, что денег у меня тогда было не сильно много, родители переводили ровно на месяц, я не голодал, но и не шиковал, старался тратить в меру.
Когда я отказался покупать часы, Сергей отреагировал так: «Воистину, не всем дано видеть дальше своего носа».
Я ответил что-то вроде: «Без традиционной порции хамства, конечно же, не обошлось».
Сергей ответил: «Идиот! Хотя бы сегодня мог промолчать. Сегодня пятница 13-е!»
На следующий день, когда я заглянул к нему, Сергей прямо с порога сунул мне какие-то вещи второстепенной важности, которые остались с того времени, когда я ещё жил у него дома, а не снимал жильё у дедушки.
— А что, это обязательно забирать сейчас?
— А больше ты не придёшь.
— Почему?
— Потому что надо было вовремя остановиться.
Я обратил внимание Сергея на то, что конфликт начал он, когда сказал, что мне не дано видеть дальше своего носа. Тот ответил:
— Я предупреждал, что я так иногда иронизирую.
Почему-то, когда иронизировали в его адрес, Поплавскому не нравилось.
…Ещё в тот раз, когда Сергей начал скандал, я порывался уйти, а он догнал меня в коридоре и продолжал орать, я спросил:
— Вот ты столько раз твердил, что я мудак. А сам-то ты сейчас разве не ведёшь себя, как мудак?!
— Что? Ты назвал меня мудаком…
И конечно, после он рассказал нашим общим знакомым, как сильно я его обидел и каким именно словом назвал. Хотя я прежде не цитировал никому из этих знакомых нелестные эпитеты, которыми Сергей щедро меня одаривал, предпочитая не вмешивать других людей в наши отношения. Сергей много и часто любил всем расписывать, сколько он делает для Макара, какое хорошее жильё для съёма ему подыскал и т.п.
В глазах непосвящённого наблюдателя правым обычно выглядит тот, кто более горячо доказывает свою правоту, или тот, кто имеет больший авторитет. Сергей пользовался тем, что я был неуверенным в себе. Уж ему-то уверенности, там, где она не нужна, было не занимать. В глазах обывателя: не уверен, сомневаешься — значит, лузер по жизни. За это Сергей мне мстил беспощадно. За то, что я не выглядел, как человек, который добьётся оглушительного успеха в жизни. Он-то возлагал на меня очень большие надежды и думал, что за счёт моего успеха оправдает все свои собственные жизненные ошибки, а не тут-то было. Я приехал, и оказалось, что я робкий, вежливый, спокойный мальчик, которого родители учили каждый раз, вставая из-за стола, говорить «спасибо».
С точки зрения Сергея я не выглядел, как человек, который обладает качествами, необходимыми для того, чтобы добиться успеха. В каком-то смысле я его «кинул». Когда мы общались по переписке, у Сергея сложилось одно впечатление обо мне, а в реальности я произвёл на него совсем иное. Впрочем, и он также меня обманул, искусно ввёл в заблуждение.
Как-то раз я спросил у Сергея:
— Давай я тоже буду на тебя орать, раз ты всё время так разговариваешь?
— А тебе-то с какой стати на меня кричать? — живо поинтересовался он. — Это ты ко мне приехал. Я у себя дома, делаю, что хочу.
Сергей был прав. Я вспомнил, что сказала та девочка из школы: «Ты не там ищешь друзей». И вдруг понял, что столько лет, по сути, навязывался к постороннему взрослому человеку. По своей инициативе приехал к нему в гости. Он не возражал, но и не зазывал меня в Николаев. Я первый написал ему во «ВКонтакте». Это я захотел писать вторую книгу в соавторстве. Я считал Сергея лучшим другом, но хотел ли он сам, чтобы я так считал? Часто ли признавался в дружеских чувствах ко мне?
Проблема заключалась в том, что если бы я решил закончить общение с Сергеем, то, вероятно, сделал бы ему очень плохо, больно, а, учитывая болезнь, Поплавскому нельзя было сильно расстраиваться. Он говорил, что по прогнозам врачей вообще должен был давно умереть. Но, общаясь со мной, он тоже постоянно расстраивался. Как тогда, когда он стал кричать, а я ушёл, и Сергей через два дня сообщил, что у него после моего ухода случился приступ, вызывали скорую. Чтобы его не расстраивать, мне нужно было не просто не спорить с Сергеем, а стать Сергеем. Но это невозможно. Получается, что неважно, ушёл бы я или остался — Сергей в любом случае страдал бы.
Чего я ждал от него? Чтобы человек в пятьдесят лет изменился и понял, что хлеб в мокрой тарелке — слишком незначительный повод, чтобы ругаться и злиться? Люди в таком возрасте уже не меняются. А каким бы я стал, если бы никто, ни отец, ни бабушка никогда со мной не спорили, а наоборот, с четырнадцати лет все окружающие потакали мне из-за болезни, мнимой ли, действительной ли… В какое чудовище я бы превратился?
У меня возникло также предположение, что Сергей сначала рушит всё, портит отношения с человеком, а потом, чтобы искупить вину, пишет книгу. Что чувство вины выступает как бы топливом для творчества, стимулом. И если это действительно правда, то пытаться сломать паттерн, по которому Сергей существовал всю свою жизнь, пытаться разрушить налаженную систему, было бы по меньшей мере наивно. Исходя из всего вышесказанного, становилось очевидным, что продолжать общение с Сергеем не имело смысла. Общение исчерпало себя. Дальше оно пошло бы только во вред обоим. Ну не переделаю я Сергея, а если даже и переделаю, и он перестанет кричать по любому поводу, то это будет уже не он, не настоящий Сергей, а какой тогда смысл? Просто нужно смириться с тем, что он — не мой человек.
Иногда, если мы по-настоящему хотим помочь кому-то, то единственная вещь, которую мы можем сделать для человека — это оставить его…
48
…Через несколько дней после того знакового вечера, когда мы гуляли втроём с Анной и Сергеем, Анна позвонила мне и сообщила, что ей звонил Сергей. И говорил что-то вроде: «Я хочу тебя предупредить насчёт Макара. С ним очень сложно общаться…»
Анна искренне сокрушалась и недоумевала.
— Почему Сергей не понимает, что ваше общение было равноценным?!
Я не знал, что ей на это ответить, и мямлил что-то неопределённое.
Первые месяцы, когда мы только начали встречаться, Анна каждый день звонила (или я набирал её), и мы подолгу болтали. Она знала, сколько у меня пар в какой день недели, и выучила наизусть расписание перемен. Даже я не всегда помнил, сколько пар в тот или иной конкретный день. Мы делились друг с другом самыми сокровенными секретами. Я рассказал, что написал несколько книг в соавторстве с Сергеем, но редактор не разрешил добавить вторую фамилию на обложку. Анна была в восхищении от моего «послужного списка». Кажется, даже обширная творческая биография Сергея не восхищала её так, как скромная моя. Вообще Анне писать прозу давалось намного труднее, чем поэзию. Она говорила, что, когда пишет стих, строки приходят как бы сами собой, а когда пытается написать рассказ, все слова из головы куда-то вылетают. У меня было наоборот.
Анна выразила сомнение в том, что редактор не разрешил вторую фамилию. Она сказала, что уже общалась с другими авторами, которые обвиняли Сергея в плагиате.
— Они звонили редактору, спрашивали, и тот сказал, что можно было добавить псевдоним на обложку.
Я не то чтобы принял на веру рассказ Анны, но взял её слова на заметку. С одной стороны, я прекрасно знал, что такое «испорченный телефон». Может, Анна что-то не так поняла или преувеличила. А может быть, те авторы попросту лгали, чтобы очернить Сергея. Но с другой стороны, неприятный осадочек от рассказа Анны всё-таки остался. Это был ещё один повод усомниться во всей той информации, которую я получал от Сергея, особенно после его совета солгать родителям.
Впрочем, сама Анна тут же оговорилась, что считает Сергея «искренним человеком», и что у неё ни разу не было повода уличить его в корыстных намерениях. Похоже, она не до конца определилась в своём отношении к Сергею. Анна добавила, что Сергей относится к творчеству, как к мессианству, и возможно, что он решил не добавлять вторую фамилию потому, что считал, что новое незнакомое читателю имя на обложке может плохо сказаться на продажах. Мне, правда, от её ремарки не стало легче. Всё-таки я потратил на эти книги годы своей жизни и пожертвовал отношениями со многими людьми ради того, чтобы их написать.
Также Анна рассказала историю про николаевского поэта Т. Это был поэт уникального дарования, настоящий бриллиант. Когда-то я увидел у Сергея на полке сборник его стихотворений, прочитал парочку и поспешил поделиться восторгом с Поплавским. «Мне тоже нравится, — сказал Поплавский. — Но автор как человек — мудак». (У него вообще оказывались мудаками все, с кем он был в контрах, то есть почти все люди.)
Так вот, Анна рассказала, что Т. был в обиде на Сергея, так как считал, что тот украл у него то ли энергию, то ли идею, то ли ещё что-то. Когда-то они дружили. Анна утверждала, что роман «Вечная война», который я считал одной из лучших, если не лучшей из опубликованных книг Сергея, писал Т. Его жена видела, как он писал «Вечную войну». Сергей должен был её отредактировать. Но Т. посчитал, что Поплавский испортил его текст, и в конце концов запретил ставить своё имя на обложку.
Я подумал, что, возможно, Сергей именно поэтому возился со мной столько времени и приводил в читабельный вид некоторые мои тексты, особенно ранние, которые были, мягко говоря, далеки от совершенства. Как он сам сказал, «если бы кто-то из коллег узнал, что я для вас делаю, покрутил бы пальцем у виска». Может быть, Сергей чувствовал вину за тот случай с Т., и хотел как бы символически искупить это?
…Я прислал Анне подборку стихов. Она сказала, что я действительно очень талантлив, и сделала подробный разбор текстов. Аня указала на множество моментов, которым я раньше не уделял должного внимания, например, простым человеческим языком объяснила, что такое нагромождение согласных на стыках слов. За пару бесед с ней я узнал больше о технике, чем за всё время общения с Сергеем. «А что, так можно было?»
Вспомнив, как Сергей неоднократно повторял, что у меня нет поэтического дарования, я рассказал об этом Анне и высказал предположение, мол, быть может, так оно и есть?
— Да нет, — сказала Анна. — Ты просто как человек с нормальным зрением, который всю жизнь провёл среди дальтоников и думал, что есть только чёрный и белый. И тут тебе объяснили, что ещё есть, оказывается, красный, зелёный и синий цвета. Конечно, сразу ты не научишься их различать, тебе понадобится некоторое время, чтобы приноровиться…
Также я дал Анне почитать несколько своих рассказов. Она пришла в восторг и сказала, что они понравились ей сильнее, чем стихи. Я был немного задет. Всё-таки на стихи я потратил намного больше времени и сил, а рассказы (кроме, пожалуй, одного) писал на расслабоне, левой задней ногой. Впрочем, Анна оговорилась, что последний мой поэтический текст был прекрасен.
я никуда не уйду
я на тебя обречён
в тёмной сибирской тайге
мне пропадать не резон
в вечной любви не клянусь
ложных надежд не даю
с милой не страшно в аду
страшно с немилой в раю
лучше в любовном плену
быть добровольно немым
чем в свистопляске минут
словом обжечься живым
вышел в отставку пророк
сами спасайте свой мир
что может сделать в тюрьме
неосторожный кумир
жертвой сакральною не
склеит поломанный стих
замертво павший юнец
люди любите живых
нет, ни в загул, ни в запой
я. не уйду. никуда.
ни в холода, ни в жару
если шальная звезда
вдруг позовёт меня в бой
в самоубийственный бой
я не уйду и тогда,
с собственной споря судьбой.
если, в опасном бреду,
мнимой раздавлен виной,
сдамся и всё же уйду,
я всё равно не уйду,
я не уйду всё равно.
…После фразы: «Будь моей девушкой!» нас ждала целая жизнь.
Помню, как ехал всю ночь на автобусе из Николаева в Киев. Как гуляли с Анной мимо памятника Булгакову. Есть примета, что, если потереть ботинок Булгакова и загадать в этот момент желание, оно обязательно исполнится. Я загадал всегда быть вместе с Аней. А в музее имени Михаила Афанасьевича мне подарили открытку с его портретом. Это была большая честь для меня.
Нам очень нравились со вкусом сделанные книжные магазины, «книгарни». Я, конечно же, накупил книг (они здесь были и на русском, и на украинском), например, антологию «Расстрелянного Возрождения» и толстенный том стихотворений Василия Стуса. К сожалению, магазин, где мы брали эти книги, впоследствии закрылся из-за пандемии. Сеть, к которой он принадлежал, осталась, но именно этот, приглянувшийся нам магазинчик на Крещатике не удержался на плаву.
А вот тесные коридорчики Лавры и мощи святых меня не очень впечатлили, может быть, потому, что я не был шибко религиозным человеком. Снаружи Лавра выглядела более привлекательной, чем внутри, хотя в день, когда мы отправились туда, стоял сильный туман, и мне не удалось толком её рассмотреть. Воспоминания со временем тоже как бы затягивает туманом, из которого выплывают отдельные фрагменты, одно накладывается на другое, я затрудняюсь сказать точно, в какой мой визит в Киев произошло то или иное событие, в первый, пятый или четвёртый, а может, их было гораздо больше, не четыре или пять, а сто девяноста пять, если считать прошлые жизни… Отчётливо помнится, что когда я впервые попал в Киев, он сразил меня своей древней, куда более древней, чем московская, и могущественной энергетикой. Я словно почувствовал, как ветер времён шевелит волосы у меня на голове.
На Крещатике мы зашли ещё в вареничную «Катюша», где всё было стилизовано под Советский Союз, и там нас вкусно накормили. Если уж я ничего не мог поделать с самим явлением ностальгии по совку, то я предпочитал такие, наиболее безобидные её проявления всяческим агрессивным попыткам «возрождения империи».
Крещатик, припорошенный снегом, с его магазинчиками, украшенными к Новому году, напоминал по атмосфере фильм «Один дома», тот самый, первый и неповторимый. Приятное впечатление произвёл и магазин «Рошен», с его киевским тортом (второй такой не попробуешь буквально нигде). Хотя Поплавский принципиально не покупал никаких продуктов марки «Рошен» из-за отрицательного отношения к Порошенко. Я не принадлежал ни к порохоботам, ни к критикам «распятого на шоколадном кресте», как написал о нём Кабанов, пятого президента Украины, я слышал о нём и хорошее, и плохое.
Поплавскому мы, конечно, не объявляли о начале наших отношений. При Сергее старательно «делали лицо кирпичом», как говорил папа. Ни с чем не сравнимое наслаждение — обманывать обманщика, перехитрить хитреца, водить за нос любителя водить людей за нос…
На новогодних каникулах Анна приехала ко мне, уже в новую съёмную квартиру с ванной и горячей водой, и у нас произошла первая ночь любви. Во время того, как доставлял удовольствие девушке оральными ласками, я кончил сам, и, когда сказал Анне об этом, она так обрадовалась, что снова и снова влюблённо целовала меня в губы.
…А на другую встречу в Киеве Анна привела своих детей, Святослава и Асю. Я знал, что у неё есть дети, но всё равно смешался, так как она не предупреждала, что возьмёт их с собой именно сегодня. Вначале, придя на станцию метро, где была назначена встреча, я вообще, не заметив их, прошагал мимо (виной этому была моя близорукость), достал телефон, собираясь звонить Анне, и, только когда она меня окликнула, обернулся и увидел её с детьми в двух шагах позади себя. Анна заговорщицки улыбалась. Первой моей реакцией, конечно, был лёгкий шок, но я тут же взял себя в руки и, кажется, сумел выдержать проверку.
Во время поездки мы со Святом играли в игру: он называл столицу, а я должен был угадывать страну. В свои десять он намного лучше меня разбирался в географии. Что, впрочем, меня не удивляло. У такой талантливой матери и дети должны были быть непременно талантливыми. У Святослава были озорно блестящие голубые глаза, как у Анны. Кареглазая Ася была на несколько лет младше брата, но в свои годы уже писала стихи и даже имела несколько публикаций.
На ВДНХ мы классно провели время. В какой-то момент Ане понадобилось снять деньги с карты, и мы зашли в павильон, где стояли банкоматы, а дети остались гулять снаружи, благо, там было, чем заняться, в парке хватало развлечений. В павильон периодически заходили другие люди, но в какой-то момент мы с Анной остались наедине.
Аня как-то рассказывала историю про своего однокурсника, с которым они вместе смеялись над преподавателями. На втором курсе, по её словам, от него «избавились», потому что он любил задавать вопросы не по теме и вообще ерепениться. После этого он якобы уехал в российскую глубинку, и там в какой-то деревне его сразу назначили директором школы — для них отучиться два года в университете было почти что то же самое, что защитить докторскую диссертацию. Я не знал, так ли всё было на самом деле, или Анна приврала, а может быть, я что-то не так услышал. Но соль не в этом. Однокурсник в общении с девушками был очень застенчивым. Аня подозревала, что нравится ему, но тот не говорил ничего открыто и не делал намёков. Только один раз попросил разрешения поцеловать её в плечико, и это умилило Анну.
И вот сейчас, когда мы остались одни, я вспомнил данную историю и спросил у Анны, можно ли поцеловать её в щёчку. (Так как на дворе стояло холодное время года, плечо, к сожалению, оказалось спрятано под одеждой.) Анна кивнула, закрыла глаза и подставила щёку для поцелуя. Я поцеловал её в губы. Это был наш первый поцелуй, правда, он получился непродолжительным.
— Пойдём, — засмеялась она, взяла меня за руку и потянула на улицу. — В углу на потолке камера. Или ты хочешь, чтобы охранник, глядя на нас, снимал под столом напряжение?.. — Спустя некоторое время она добавила: — Ты определённо мне нравишься. С чувством юмора у тебя всё в порядке.
Дальше — провал… Помню, что бегу с Асей на руках, и всё вокруг, как во сне. Мы хотели успеть то ли на какую-то выставку, то ли на аттракцион, и билеты были уже куплены, а в запасе оставалась пара минут. Расстояние казалось огромным, а Ася в силу возраста ещё не могла бегать так быстро, как я, Аня и Свят. И я, приняв молниеносное решение (сам от себя такого не ожидал!), подхватил девочку и из последних сил рванул. Дорожка кое-где скользила, но у меня был хорошо развит вестибулярный аппарат. И мы успели! Потом — опять туман… Голос Анны: «Ты и не должен пытаться заменить им отца, так что не загоняйся… Ты должен быть для них тем, кто ты есть. Макаром. Другом их мамы».
Потом мы пошли в кафе, где Анна развлекалась тем, что пыталась заставить меня правильно произнести слово «паляниця». «Да правильно он всё говорит», — наконец вмешался Свят. «Нет, он говорит “палянитса”, — не успокаивалась Анна и в шутку пожурила меня: — Ах ты москалёнок…»
…Мы с Анной приехали на поэтический фестиваль в Херсоне. Я заметил, что Анна покрасила волосы в зелёный, и с полдороги мялся, боясь показаться нетактичным, но потом наконец решился спросить, это она специально перед фестивалем, или так. Нет, просто такое настроение, ответила Анна. Захотелось что-то поменять. Подумываю сделать пирсинг.
В назначенный день синоптики предрекали страшную грозу с двенадцати дня и до вечера. Мы с Анной на свой страх и риск отправились в библиотеку, на место проведения фестиваля, решив, что, если нас не смоет по дороге, то будет уже неплохо. Однако почти наступил полдень, а солнце позировало на небе, как ни в чём не бывало.
На фестивале подобралась самая разношёрстная публика. Здесь были и суперталантливые поэты, которые суперплохо читали стихи, бубнили под нос, уткнувшись в телефон. Был молодой человек, обладавший пронзительным басом, так что, когда он читал, вернее, кричал, все невольно вздрагивали. Вышел и я, прочитал матерный стишок, чтобы немного, так сказать, расшевелить обстановку.
К вечеру, когда на улице начала накрапывать мелкая морось, мы плавно переместились из библиотеки в какое-то заведение, которое я не знаю, как охарактеризовать иначе, чем «заведение». Кафе? Пивнушка? Спортбар? Кабак? Все эти слова подходили и не подходили одновременно. Выступали ребята с электрогитарами, косившие под рокеров. Помещение было небольшим, музыка оглушающей, и у меня очень скоро с непривычки загудела голова, но я выдержал до самого конца ради Анны. Только иногда выходил на улицу немного подышать воздухом и возвращался. Анна несколько раз была в составе жюри данного фестиваля, в этом году отказалась, но всё равно помогала хозяевам с организацией, так что ей было бы неудобно ни с того ни с сего встать и уйти.
У меня в памяти отпечаталась картинка: вот Анна как бы полулежит на бинбэге, точнее, на двух бинбэгах, положенных рядом. Скорее лежит, чем сидит. Даже не полулежит, а на-две-трети-лежит. Зелёные длинные волосы рассыпались по красному бинбэгу и свисают до пола. Она как бы спит или полуспит. Во всяком случае, лежит почти неподвижно, её глаза мне не видны, так как я устроился в другом кресле у неё за спиной. Но можно было предположить, что один глаз у Анны время от времени закрывается…
Вообще в Украине я, можно сказать, ловил кайф от жизни. Повсюду — в университете, на улице, в кафе и магазинах, на почте — меня окружали красивые девушки, на которых хотелось любоваться. Еда здесь оказалась вкуснее, чем в России, где, например, днём с огнём было не сыскать нормальный сыр без пальмового масла. А здесь — пожалуйста, сколько хочешь, да ещё и, в придачу к продуктам собственного производства: французские сыры, польские сладости, литовская сметана, и так далее.
Даже на занятиях в университете не было так скучно, как ожидалось: я-то думал, что будет такой же маразм, как в школе (и согласился поступать сюда по большей части из-за Сергея), а оказалось, что в реальности всё по-другому, многие преподаватели очень крутые.
Конечно, из-за того, что обучение велось преимущественно на украинском языке, мне, особенно в первый год, приходилось немного тяжелее, чем остальным. Большинство ребят здесь были билингвами. На переменах между собой общались по-русски, на паре отвечали по-украински. Но, честно говоря, украинский оказался не таким уж сложным. При наличии хотя бы минимального желания и прилежности овладеть мовой на базовом уровне было вполне реально. Да и преподаватели относились с пониманием, не придирались ко мне сильно. И уж точно украинский был намного проще для русского человека, чем тот же английский с его двенадцатью временами, неправильными глаголами и гигантским количеством синонимов. Многие слова (хотя не все) являлись общими для русского и украинского. Больше, чем эти два языка, были похожи по лексическому составу, кажется, английский и голландский.
Пока я учился в Николаеве, мама начала читать наши с Поплавским книги. Про одну она сказала, что неясно, какой процент там от меня, а какой от Сергея, а про другую, наоборот, заявила: «Я знаю, что вот это точно писал мой сын. Про пирожки со смородиновым вареньем, которым обжигаешь язык, и переписку с мамой в “Телеграме” никто другой написать не мог. Я и до этого знала, что ты талантливо пишешь, но не предполагала, что настолько…» Правда, комментаторы на одном из пиратских сайтов придерживались иного мнения:
«Тихий. Бросил читать эту книгу. Мутная какая-то, сердце не лежит тратить время.»
«DSIRN5673OW. Писал либо подросток, либо с закосом под простоту. Очень слабо. Да еще понамешанно всего. Сложилось впечатление что какой то школоте дали общий план книги и он писал через нехочу на своем донном уровне.
Не советую , не просто зря потраченное время, а еще и как Тихий написал муть. Впечатление неприятное. Бросил ближе к середине.»
…В две тысячи девятнадцатом году, в лето между первым и вторым курсами я приезжал домой на каникулы. Владивосток не сказать, чтобы сильно изменился, но всё же — в воздухе витало нечто мрачное, а может, мне показалось. «Он всегда был мрачным», — сказал папа.
Я зашёл проведать бабушку. Этот день оказался единственным, когда мрак отступил. Мы пошли прогуляться на рынок, на обратном пути я помог ей с пакетами. Пока мы стояли в очереди в ларёк за овощами, я огляделся и вроде ничего такого не увидел: ультрамариново-синее небо, ярко-зелёная листва, панельные дома, бабульки с тележками, дымящийся «бычок» на асфальте — но мне хотелось растянуть это мгновение как можно надольше. Я смотрел на окна пятого этажа и представлял, что там тоже стоит девушка и смотрит, и она тоже пишет стихи или рисует картины, и может, даже влюбится в меня, и завертится всё у нас с ней, как в песне группы «Секрет» «Моя любовь на пятом этаже»… У тебя есть Анна, напомнил я себе.
…Я сидел на паре по истории искусств, которую вела Ольга Леонидовна Полищук. Она жила в Донецке до 2014 года, но уехала в Николаев, когда в Донецк пришла Россия. Ольга Леонидовна рассказывала нам про Гогена и Ван Гога, и про то, что Гогену было сложно общаться с Ван Гогом, потому что последний «не умел вовремя останавливаться» и мог часами говорить и говорить, изматывая собеседника. Она рассказывала, а мне мерещилась здесь наша история с Поплавским. На экране, где была презентация, появился слайд с автопортретом Гогена. С картины на меня смотрел Сергей.
Когда-то давно, когда мы шли по городу с Сергеем (то был период шаткого перемирия), то я рассказывал историю про Дюма-старшего и его соавтора, который помогал Дюма писать «Трёх мушкетёров» и «Графа Монте-Кристо», и в шутку (?) предположил, что это были мы в одной из прошлых жизней.
— Может быть, — сказал Сергей. — Как там его звали, этого соавтора… Мокка?
Имени я не помнил, там было что-то заковыристое на французском. Но после того разговора полез в интернет и узнал, что соавтора звали Огюст Маке. Оказалось, что его имя представляло собой анаграмму моего: Огюст Маке — Макар Костюк.
Бывают ли такие совпадения?
…Ещё у меня на парах иногда выпадало свободное время. В частности, на парах по английскому, когда мы выполняли упражнения, и каждый по очереди читал по одному примеру, то после того, как я делал свой, читало ещё человек двенадцать перед тем, как очередь снова доходила до меня. В это время я мог переключить вкладку с учебником в телефоне на что-то другое. Так что я умудрялся параллельно почитывать книги.
Сергей как-то упрекнул, что я мало знаком с его творчеством. Через год, может, через полтора после того, как мы начали общаться. Тогда это было правдой. Он сказал: «Если бы я на вашем месте вот так познакомился с писателем, то прочитал бы его книги все и сразу». Я подловил Сергея на слове и попросил скинуть всё, когда-либо им написанное. И он действительно прислал все свои тексты, включая неопубликованные романы.
И вот сейчас наконец-то дошла очередь до них. Я начал читать те тексты, которые он сам считал настоящими. И оказался потрясён. Они были прекрасны! Мне нравились и многие опубликованные книги Сергея, но с этими текстами те просто не шли ни в какое сравнение. Романы, которые он писал «в серию», как будто были написаны совершенно другим человеком. Теперь я понял, что Сергей имел в виду, когда говорил, что ни одна его настоящая книга не издана.
Большинство рукописей оказались незавершёнными, но это почти не портило впечатление. Главное, самое ценное, что было в текстах — дух свободы, чистого творчества, безудержный полёт фантазии.
Сергей как-то говорил, что перестал писать стихи потому, что уже написал свои самые сильные поэтические тексты, и если бы продолжил, то неизбежно деградировал бы, ушёл в самоповторы. Я подумал, что что-то подобное с ним в итоге и произошло, но только в прозе.
В фильме «Сталкер» Тарковского герои весь фильм искали заветную Комнату, но в конце не решились войти в неё, повернули обратно в шаге от цели.
Так и Сергей — нашёл свою Комнату, написал настоящие книги, но ему не хватило решимости, чтобы, во-первых, закончить большинство из них, а во-вторых, добиться того, чтобы они были изданы и обрели читателей.
Что я могу сделать?
Выложить тексты в интернет и поделиться ими со всем миром я против воли автора не имею права.
Помочь Сергею раскрутиться и издать их тоже не могу. Невозможно помочь тому, кто сам не хочет себе помогать и отчаянно сопротивляется попыткам других это сделать.
Но я могу попытаться забрать то самое ощущение внутренней свободы, которое присутствовало в ранних неопубликованных романах Сергея, и попытаться передать его в своих книгах, чтобы хотя бы так, опосредованно, поделиться.
И ещё могу не идти на компромисс с читателем, не снижать планку сознательно, не повторять ошибок уходящего поколения… Только вперёд и вверх. Пусть даже мои тексты никогда нигде не будут опубликованы, кроме сети, и я всю жизнь проработаю учителем английского за гроши, это всё равно лучше, чем…
Эпилог. «…И увидим свой край впервые»
И вы лучше тоже никому ничего не рассказывайте. А то расскажете про всех — и вам без них станет скучно.
Джером Д. Сэлинджер, «Над пропастью во ржи»
Последний раз я виделся с Сергеем на летних каникулах, когда вернулся в Николаев из поездки домой, к родственникам, и он встречал меня на новом вокзале. Полтора месяца я провёл во Владивостоке, а на обратном пути, когда был проездом в Москве, прихватил для Сергея пакет с авторскими экземплярами его книг. Этот-то пакет я и вручил Поплавскому, как только его увидел. Авторские давно не отправляли по почте за границу, тем более в Украину, не считая нужным раскошеливаться на лишние расходы, а потому книги могли годами пылиться на складе издательства.
Сергей был в более-менее хорошем настроении (таким я видел его нечасто). Пока мы ехали в маршрутке, Поплавский, нарушив собственный принцип не говорить о текстах, которые ещё не написаны, охотно поведал мне о книге, над которой сейчас работал. Книга должна была стать последней, написанной им в злосчастный межавторский проект, и закончить многострадальный цикл. Что-то подобное я уже слышал несколько лет назад. Но теперь всё было всерьёз. Сергей заверил, что новая часть будет не просто последней, а САМОЙ-САМОЙ ПОСЛЕДНЕЙ, без базара.
— Хорошо, что ты отказался написать эпизод для неё, когда я предлагал, — сказал он. — Эту книгу я должен закончить в одиночку. Начал цикл сам, сам и закончу. — Сергей добавил, что жалеет о том, что затевал эксперименты с соавторами, потому что все они понимали его неправильно. Но тут же спохватился и сделал оговорку: — Ну, ты-то хотя бы пытался меня понять…
Через несколько дней, когда Сергей прислал текст на вычитку, у нас возникли разногласия из-за аннотации. Я считал, что у книги есть потенциал стать хитом, но аннотация показалась мне слишком туманной, слишком философской, не раскрывающей ничего о завязке сюжета. Я набросал и предложил свой вариант. Сергей отмахнулся от меня, сказал, что мой вариант фигня, однако я всё-таки решил попытаться переубедить его. Сергей долго спорил, потом признался, что аннотация уже утверждена в издательстве, и он и сам бы хотел её поменять, но не может. После этого Сергей обвинил меня в том, что я опять втянул его в «гнилой базар» и заставил выйти из себя, разозлиться.
И тут я посмел зайти в ОБЛАСТЬ ЗАПРЕТНОГО. Я спросил, действительно ли аннотация такой значительный повод, чтобы из-за неё злиться. И добавил что-то в духе, что не прошу его совсем никогда не злиться и не кричать, но может быть, стоит пересмотреть своё отношение к некоторым вещам и признать, что не каждая мелочь достойна того, чтобы из-за неё размахивать кулаками. Этим я «добил» Сергея. Ему ведь никто никогда ничего подобного не говорил. Все либо молча терпели его поведение, либо уходили, по собственной воле или не по собственной.
Сергей назвал меня «двадцатилетним аутистом, ни рубля за всю жизнь не заработавшим» и сказал, что теперь я ОДИН в чужом городе и могу больше никогда не показываться ему на глаза. Тогда я резонно напомнил Сергею (впервые за всё время общения), что помогал ему финансово, даже когда у нас были разногласия. В ответ на что Сергей сказал, что я попрекнул его деньгами, и добавил, что вся моя помощь не стоит и одной десятой нервов, которые на меня потрачены. Последними словами Поплавского, обращёнными ко мне, были: «Изыди, исчадие».
Я выполнил его просьбу.
…Чара умерла. Но не как Джек, старым и больным, а в самом расцвете сил. Мама рассказывала, что ещё вечером Чара была подвижная, в весёлом настроении, а утром, когда папа вышел её кормить, уже спала под деревом беспробудным сном. Родители подозревали, что Чару отравили, что-то перебросили через забор; у неё был очень непоседливый характер, и некоторые соседи жаловались на громкие звуки по ночам и днём.
Когда я приезжал домой на каникулах, Чара была ещё жива. Но я не пришёл к ней — мне было стыдно за то, что оставил её и уехал, считай, навсегда, в неизвестную даль. Я считал, что лучше уж совсем больше не появляться ей на глаза, это будет честнее, чем один раз прийти, а потом опять исчезнуть. Причём, когда я был дома, Чара что-то подозревала. Она не видела меня — я прошёл через передние ворота, а Чара тогда уже жила на заднем дворе. Но когда сидел в своей комнате, то слышал, как она лаяла за окном, словно в обиде за то, что я не заглянул к ней.
…Чем больше времени проходило с момента нашего разрыва с Сергеем, тем больше менялось моё отношение к нему. Я не читал теперь его книги на парах. Некоторые файлы так и остались недочитанными, а я ведь обещал когда-то, что прочитаю ВСЁ. Но, хотя мне и было любопытно, я решил, что вряд ли ему нужен читатель мудак и аутист, каковым он меня полагает.
А если человек считает кого-то моральным уродом, мудаком, аутистом и прочая, но в то же время поддерживает общение с ним, значит, этот человек не уважает себя, как минимум.
Так получилось, что я всерьёз заинтересовался темой деструктивных тоталитарных сект. Самое смешное, что сам Поплавский косвенно меня к этому подтолкнул. Когда мы только познакомились, я выразил опасение, что если буду долго сидеть за компьютером и писать книгу, то моё зрение ещё сильнее упадёт (то есть произойдёт, собственно, то, чего так боялись родители). Сергей сказал, что зрение, если что, можно восстановить. Например, занимаясь по системе Норбекова.
Позднее я действительно начал заниматься по этой «системе», прочитал книгу Норбекова. На протяжении месяца или чуть больше каждый день честно выполнял все упражнения. Не помогло. Тогда я стал искать информацию о Норбекове в интернете, и выяснилось, что его организация — обыкновенная секта. Система Норбекова была построена по принципу: чтобы помогло, нужно верить, а если результата нет, значит, сам виноват, недостаточно сильно верил. Тема меня увлекла. Я начал читать и про другие тоталитарные секты, например, «лайф спринг», наткнулся на статью Елены Костюченко про так называемые тренинги личностного роста, где так называемые капитаны постоянно орали на участников и оскорбляли их. Что-то мне это напомнило. Я прочитал, что один из капитанов успешно имитировал психическое расстройство якобы в результате травмы головы, полученной на войне в Чечне. Впоследствии выяснилось, что он не воевал. Я снова усомнился в версии с болезнью, которую рассказывал мне Сергей.
Главным отличительным признаком, общим для всех тоталитарных сект, было то, что запретным считалось любое мнение, отличное от мнения «пророка». Когда я поделился своими подозрениями с одной нашей общей с Сергеем знакомой, она согласно закивала и сказала: «Ты обратил внимание, что с Поплавским особо-то никто и не общается? К нему обычно приходят, если хотят одолжить денег». Последнее стало для меня открытием.
Я заново прокрутил в голове всю историю своего общения с Сергеем и взглянул на неё под другим углом.
Что, если он просто нашёл доброго, но наивного мальчика из обеспеченной семьи, богатенького буратино, и начал в красках рассказывать про свою якобы болезнь, зная, что тот, скорее всего, не останется равнодушным и захочет помочь?
Чем больше я читал книг и чем шире становился мой кругозор, тем больше я начинал подозревать Сергея в плагиате, но не в том, что касалось текстов, а в том, что касалось его воззрений, жизненных установок, модели поведения. Причём речь шла не только о пресловутом культе «лайф спринг». Образ свободного художника, как Сергей сам себя называл, человека «не от мира сего», непонятого гения, был, казалось, скопирован из «Чёрного принца» Айрис Мёрдок. Тут я не был до конца уверен, но почему-то подозревал, что Сергей как минимум читал эту книгу и что-то из неё позаимствовал. У меня были все основания так полагать, так как он был достаточно начитан, а произведение было известным. Концепцию деления поэзии на настоящую и ненастоящую он содрал у Грейвса. А громкие речи про то, что поэзия — это проклятье, которыми Поплавский эпатировал тогда ещё неискушённый юношеский ум, и которые звучали для меня как что-то новое, пересекались с Полем Верленом и его «проклятыми поэтами».
Действительно ли Сергей изучал деятельность тоталитарных культов типа «лайф спринг» и специально позаимствовал что-то из их методик контроля над сознанием, или просто неосознанно воспроизводил деструктивную модель поведения, которую когда-то усвоил в детстве и в молодости, оставалось до конца неясным. Но если первый вариант был правдой, и Сергей являлся осознанным манипулятором, то обидно было не столько то, что он на меня кричал, сколько то, что считал достаточно глупым для того, чтобы подобные техники на меня подействовали. С другой стороны, может, я и был глупым, раз столько лет общался с Поплавским?
Я испытал разочарование. Когда я учился в школе, Сергей казался мне единственным нормальным взрослым из тех, с кем я общался, этаким проблеском разума. И вдруг я приехал и увидел обыкновенного тирана. В майке-алкашке, с мешками под глазами, дурно пахнущего и вечно всем недовольного. Я сам когда-то в своей голове вознёс Поплавского на вершину и теперь сам же его низвергнул. Сказано же, не сотвори себе кумира. Свет погасили, не осталось даже проблеска, и я оказался растерянный в полной темноте, где не было никаких констант и авторитетов. От взрослых мне очень хотелось адекватности, поддержки, доброго совета, примера того, каким человеком нужно быть. Я и сам знал, что неидеален; так покажите, как нужно. Вместо этого одни как угорелые носились с георгиевскими ленточками, другие, чуть что, кричали матом.
…А, нет, вру! Темнота была не кромешной. В ней горела одна свечка, маленькая, но яркая. Анна. Значит, ещё не всё было потеряно!
…Я прогуливался по Соборной и пил кофе из бумажного стаканчика. В кармане лежала смятая одноразовая маска, которую я надевал уже множество дней, когда заходил в магазин, например. Хотя я недавно вакцинировался, но всё равно предпочитал, когда нужно, пользоваться маской, просто чтобы лишний раз не нервировать людей. Пускай в маске мне и было не совсем удобно — в ней быстро запотевали очки.
На углу улицы стоял какой-то незнакомый мужчина с телефоном, и я по пути краем уха услышал обрывок разговора:
— У Серёжи всегда всё плохо. Его послушать, так он всегда умирает. Этот Серёжа ещё нас с тобой переживёт…
Смысл сказанного я осознал, только когда уже прошёл мимо. Что это было, кем был тот человек и о каком Серёже говорил, о том, котором подумал я, или о ком-то другом — так навсегда и осталось тайной…
…Кто знает, может быть, я несколько перебарщивал насчёт Поплавского, а может быть, наоборот, недооценивал его. В итоге я понял только одно: то, что ничего не знал о нём наверняка. Так или иначе, теперь всё это осталось в прошлом. Надо было постараться абстрагироваться от Сергея и жить дальше.
Старый вокзал Николаева был практически заброшенным, дверь в здание заперта, сухую листву на платформе никто не подметал, но традиционный вокзальный запах, граничащий с вонью, ещё витал в воздухе, а может, это мне уже просто мерещилось.
Я стоял, с надеждой глядя в даль, и ждал поезда до Херсона. В наушниках играла песня «The Smiths — There Is a Light That Never Goes Out». День выдался погожий, почти что летний. Спину мне припекали лучи заходящего солнца, в лицо дул ветерок, ещё не холодный, но уже и не тёплый, скорее бодрящий, освежающий. Поодаль лежали, задрав кверху лапы, местные завсегдатаи, бродячие собаки, давно ставшие привычными взгляду. Собакам тоже было в кайф после изнурительной летней жары ощутить волны прохладного осеннего ветерка.
Впереди ждали долгих три дня выходных, в университет было не нужно, а потому я собрался ехать с ночёвкой к Анне, девушке с самыми прекрасными глазами на Земле, глазами цвета чистого водоёма. Я был счастлив и совершенно беспечен. И вот наконец на горизонте замаячил приближающийся поезд…
Это была осень две тысячи двадцать первого года.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге