Родственники

1. Синий дом

Дом спал и ему снился первый день рождения. У домов они случаются всякий раз, как их красят. Он тогда был ещё совсем крохотным; из людей успел повидать только счастливую молодую пару и понятия не имел о том, что дома живут сильно дольше людей. Тогда у него ещё не было ни надстроенных этажей, ни бесконечных пристроек, в которых он путался, как путалась бы гусеница, подари ей кто лишние ноги. Тогда у него были только фундамент, крыша, веранда и маленькая комната, до потолка забитая светом. Краска, конечно, была синяя. Какая же ещё. Потом были коричневая, красная, белая и даже защитная, но для всех в округе он так и остался Синим. Дом вспомнил это щекотное синее чувство, когда кисточка впервые коснулась его боков, засмеялся во сне, глубоко втянул синий густой запах и проснулся. Когда краска пахнет блинчиками - это значит, пришло утро. Он начал потягиваться, но не успел и, сморщившись, громко заскрипел от досады: по затекшей во сне старой лестнице больно гремели первые торопливые шаги...

***

Если приготовить завтрак и ни разу не наступить на красное - день выйдет хорошим. Так говорила бабушка, так считала и мама. Обе давно умерли, но не верить им оснований у Лили не было. Вот только солнце, льющееся через витражное стекло кухни, никогда не играло по-честному и вполне могло прикрыть красное пятно тучей, чтобы в нужный момент сдернуть её, как несвежую скатерть. Лиля скосила глаза на туфли. Обе они полыхали зеленым, а значит, пока всё шло замечательно.

Недовольно заскрипел старый дом, и по лестнице торопливо загремели ботинки. Лиля успела в гостиную как раз вовремя; жаль, язык красного пламени лизнул-таки ее правую ступню.

- Ну, и куда это мы без завтрака?

Иван замер на пороге.

- Доброе утро, любимая. Решил сегодня выйти пораньше. Этой весной все будто с ума посходили. Можно подумать, раз весна - к черту приличия. Позавчера обстрел задержали на пять минут, а вчера начали на три минуты раньше... Я едва успел заскочить в метро. А ты бы видела, сколько там было... не успевших. Ужасно неприятно.

- Чудовищно. Казалось бы, что сложного в том, чтобы придерживаться графика? Но нет, они даже этого не могут. Начинаешь понимать, за что мы воюем.

- Именно. Кстати, ты ведь помнишь, что сегодня пришлют новых детей? Надо подготовить комнаты... И, не поверишь, звонили из Службы. Подошла наша очередь на сантехника. Возможно, он доберется до нас уже сегодня.

- Черт тебя подери, Ваня! Ты так спокойно говоришь об этом... Настоящий сантехник?

- Ну...

- Надо будет достать парадный сервиз. Ладно. Беги уже. Хотя, нет, постой. Я заверну тебе немного еды с собой.

2. Дедушка

- Сантехника вызывали?

- Скажете же... Вызывали... Приглашали, ждали и надеялись - да. Но вызывать? Побойтесь бога. Да вы проходите, проходите. Вы даже не представляете, как мы вам рады. Нет, обувь снимать не нужно. Проходите к столу. Чай, кофе? Может, чего-то покрепче? У нас бабушка делает вино из одуванчиков... Большая поклонница Брэдбери. Только представьте. Старая гвардия, одним словом. Но вино славное.

- Не откажусь. Но... только после работы. В этих трубах, знаете, и без выпивки черт ногу сломит. У меня в портфеле семнадцать гаечных ключей и четыре отвертки. Только утром пересчитывал. И еще целая куча каких-то непонятных железок. Можете представить?

- Ужас. Тогда, конечно, с вином лучше повременить. Коленька! Проводи мастера наверх, ладно? Я боюсь, Дедушка ещё там... Надо его как-то упросить выйти. Ты ведь с ним ладишь, да?

Поворачиваясь к сантехнику:

- Это наверху. Мальчик покажет.

- А хорошо тут у вас, - мечтательно говорит сантехник, оглядывая гостиную и не двигаясь с места. - Наверное, и пианино есть?

- Пианино есть, но на нем никто не играет. К сожалению.

- И что вы за люди такие? - удивляется гость. - На пианино не играете, трубы чинить не умеете... В чем тогда смысл? Давайте, что ли, я вам сыграю? Я, видите ли, по профессии пианист и заканчивал...

- Да-да, - мягко останавливает его Лиля. - Мы все заканчивали что-то не то. Но давайте объединим это с вином? Почините трубу, и отпразднуем. Вино, музыка, танцы...

Сантехник вздыхает.

- Как будто у меня есть выбор. Веди, мальчик. Что, ты там говоришь, у вас с дедушкой? Он хоть не опасен?

***

Дедушка был не опасен. Усевшись по-турецки на крышке унитаза, он тихонько напевал себе под нос «Пусть бегут неуклюжи» на санскрите. Сколько ему лет он не помнил и сам, как не был до конца уверен и в том, всё ли он ещё настоящий или уже только притворяется.

Дедушка готовился дать бой. Уровень образованности Синей семьи омрачала его в остальном безоблачную старость. Но сегодня этому должен был наступить конец. Никто - повторял, чтобы вдруг не забыть, Дедушка, - никто сегодня не попадет внутрь, не ответив заданного с прошлого посещения урока:

Мария Синяя - про тонкости Триединства Господня;

Павел Синий - про преимущества плановой экономики перед рыночной;

Владимир Синий - дедушка уже и сам не помнил про что, но, вроде, где-то у него это было записано;

Николай Синий… О, с Колей у дедушки были особые счеты.. Коля ни за что не пройдет в туалет, пока не зафрендит Дедушку в Покемон Гоу.

Покемоны были давней дедушкиной страстью и слабостью. Столько силы! Прямо как у него в молодости… И столько слабости! Прямо как у него сейчас. Вот если бы…

Снаружи что-то пискнуло, и в щель под дверью заглянули круглые любопытные глаза. От меха покемона исходило слабое мягкое свечение.

Дедушка затаил дыхание. Сияющий... Вот это удача! Его рука медленно потянулась к щеколде.

***

— Caught up! — удовлетворенно выдохнул Коля, закрывая приложение. — Оба. Я ж говорил: работает безотказно. Если поймать покемона в тот момент, когда за него ухватился дед, ловятся оба. Главное, следить, чтобы его другие не обижали, пока он в игре.

Коля постучал по корпусу смартфона согнутым пальцем.

— Деда, не злись. Трубу починят, и я сразу тебя выпущу.

3. Сан-Пин

Сантехник спускается по лестнице. Вид у него утомленный, концертный фрак и манишка промокли и вымазаны какой-то дрянью.

- Ну, - объявляет он, - готово.

- Вы наш герой! - улыбается Лиля. - Присаживайтесь к столу, завтрак будет через минуту.

- С удовольствием.

Сантехник оглядывает стол и устраивается поближе к огромной стеклянной бутыли с оранжевой жидкостью.

- Это ведь оно самое? - уточняет он.

- Угадали, - кричит Лиля с кухни. - Вы наливайте себе сами, будьте как дома...

- Как дома, - бормочет сантехник, наливая себе стакан.

Он осторожно принюхивается к содержимому и, широко улыбнувшись, разом опрокидывает его в рот. С минуту сидит, прислушиваясь к себе, и поспешно наливает второй. Откидывается на стуле и, закинув ногу за ногу, принимается что-то подсчитывать, озабоченно загибая пальцы.

- Всё хорошо? - спрашивает, выглядывая из кухни, Лиля.

- Лучше не бывает, - кивает сантехник. - Хотя... Знаете, да. Бывает и лучше. Ни за что бы не решился, но это ваше вино... В общем, э...

Залпом выпивает второй стакан.

- Я поживу тут, ладно? У вас здесь и пианино, и люди, я смотрю, есть. У меня дома ничего похожего. Разве что, трубы тоже текут. Тоска.

- Что же вы не почините? - удивляется Лиля.

- Да как? - сантехник пьяно разводит руками. - Это у вас с потолка льётся. Баночку подставил и готово. Могли бы, кстати, и сами... А у меня возле самого пола. Так я поживу, ладно?

- Ладно, - откликается из кухни Лиля. - Кто же отказывается от собственного сантехника? Вот только имя вам надо подобрать подходящее. Вас как зовут?

Сантехник изо всех сил мотает головой.

- Нет-нет, это всё в прошлом...

- Прекрасно. Тогда мы будем вас звать... Сан-Пин! Ну, сантехник... Пианист... Сан-Пин же!

Сантехник не спеша наклоняет голову влево, затем вправо, вдумчиво переливая новое имя из одного уха в другое.

- Прекрасно! - решает, наконец, он. - Мне нравится.

- Значит, договорились, - расцветает Лиля. - Хотите блинчиков?

- С удовольствием, - соглашается сантехник Сан-Пин.

Перед ним, точно по волшебству, появляется тарелка с горкой горячих зелёных блинчиков. Мимо, глядя в телефон, проносится Коля и, тарелка исчезает так же внезапно, как появилась.

- А спасибо? – кричит Лиля.

- Спасибо! - доносится издалека.

Протяжно скрипят ступени, и Сан-Пин поднимает голову. По лестнице, на ходу читая газету, неспешно спускается долговязый мужчина в домашнем шёлковом халате.

- Нет, вы только полюбуйтесь! Да что они о себе возомнили! - негодует мужчина, спотыкается о подвернувшегося кота и кубарем летит вниз.

Сан-Пин в испуге вскакивает.

- Не волнуйтесь, - успокаивает его Лиля, - это Ева... Точнее, Евлампий Сидорович, но это же невозможно выговорить... И ему не больно: он слишком хорошо воспитан. Кстати, его к нам тоже когда-то прислали из Службы.

- Тоже сантехник? - нерешительно усаживаясь, спрашивает Сан-Пин.

- Преподаватель, - отвечает Лиля. - Он преподаёт.

Ева, достигнув подножия лестницы, встаёт, невозмутимо отряхивается, рассеянно гладит ошарашенного кота и, проследовав к столу, усаживается напротив Сан-Пина. Кот идёт следом, вскакивает на стол и переворачивается на спину.

- Хороший котик, - чешет ему живот Ева.

- Кыш! – тычет в кота вилкой Сан-Пин.

Кот смотрит на него так, как коты смотрят на всё, что котом не является.

Ева смотрит на Сан-Пина в точности так же.

- Вы, вероятно, собачник? - осведомляется он.

Сан-Пин чуть краснеет.

- Ну, зачем так сразу? Просто у меня хомяки в детстве были. А потом кошки их... это. Ну, и вот...

- Ясно, - роняет Ева и, тщательно расправив смятую при падении газету, пристраивает её на кота, как на подставку. Прочитав строчку, резко бросает газету и злобно смотрит на Сан-Пина.

- Что? Не нравится?

- В смысле? - удивляется тот.

- Постановление правительства не нравится?

- Не знаю, - пожимает плечами Сан-Пин. - Не задумывался. Точнее, не читал. Не умею. Я только ноты знаю. Я пианист.

- Ясно, - кивает Ева. - А то смотрите у меня. Донесу.

Оглядывает пустой стол.

- Детишки, твари, опять всё сожрали?

- Вы, Евушка, опять не в духе? Не выспались? - улыбается Лиля.

- С чего бы это? - поспешно возражает Ева. - Спал как младенец.

Он поворачивается к Сан-Пину.

- Вы вот что, любезный... Вы на меня внимания не обращайте. Я до кофе сам не свой Вы лучше сыграйте нам что-нибудь. Вы ведь пианист, я не ослышался?

- С удовольствием! - Сан-Пин, поспешно вскакивает и устремляется к пианино. Осторожно проводит пальцем по крышке, оставляя на толстом ковре пыли глубокую блестящую рану. Пыль, как защитный чехол, укрывает и рояль, и скопившуюся наверху гору нотных тетрадей, и покосившиеся стопки книг и фотоальбомов, и старый школьный глобус, и рулон карт, и мехового игрушечного мишку без задней лапы, и горку сервизных блюдец, и...

Сан-Пин растерянно оглядывает выстроившуюся на крышке шеренгу из горшков с кактусами. Пыль почему-то обходит их стороной, и сочная изумрудная зелень на фоне серого мохнатого ворса неприятно режет глаза.

- Куда бы их...

- Составьте пока на пол, - советует Лиля. - Подождите, я помогу.

Ссадив кактусы, Сан-Пин осторожно открывает крышку. На удивление, внутри пыли нет совсем, и лакированные клавиши блестят, точно новые. Сан-Пин, не глядя, привычно тянет к себе ногой табурет. Он смотрит только на клавиши и, кажется, почти не дышит. Кисти его рук взмывают, как два больших бледных мотылька, и надолго замирают в воздухе.

- Заснули? - осведомляется Ева.

Сан-Пин, очнувшись, глубоко вдыхает и опускает пальцы на клавиши. Лиля вздрагивает и застывает на месте. Ева болезненно морщится и прикрывает глаза рукой.

- Господи. Шопен. Предупреждать же надо!

4. Сердце

В подвале, в котельной, пламя, только что ровно гудевшее в топке, вздрогнуло и забилось мелкими судорожными рывками.

- Чёртово сердце! - Дом скривился и упрямо нагнул голову-портрет, хранившуюся на чердаке и почерневшую от времени так, что левую половину лица было не разглядеть. Сжались тонкие губы, вспыхнул жёлтым яростным светом оставшийся правый глаз. Судорожно зашарили по стенам несуществующие руки. Захлопали ставни и двери. Дом вдохнул. Выждал. Ещё. И - отлегло. Выровнялось пламя в топке, медленно потускнел глаз на тёмном портрете.

Дом осторожно выдохнул. Возраст. И люди. Все эти люди, которые когда-то жили в нём, а теперь не живут. Никто не видел, как и где они умирали. Никто не знал, что с ними стало. Никто их не помнил. Много ли покойников вместит память, сделанная из мяса? Разве сравнить её с деревянной? Вот Дом - он помнил всех.

Да, возраст. И люди. Иногда они возвращались во сне... От них пахло жухлой травой, подвальной плесенью и гниющим деревом... Вино, выдержанное в старой гниющей бочке деревянной памяти. И тогда Дом хватался за сердце.

Но сегодня не только это. Сегодня ещё и обида. Дом всё понимал. Знал, что докторов для дерева не осталось, но всё же, всё же... Он ведь сильно поранился... Можно было наклеить хотя бы пластырь. А они... подставили баночку, чтобы в неё капало прямо из вены.

Конечно, не смертельно. Конечно, рана скоро затянется и сама, но вот эта медленно наполняющаяся баночка... Он этого не заслужил.

- Не заслужил? - скрипнула мысль с той половины мозга, что вместе с лицом давно уже растворилась во тьме. - А ты у нас, значит, служишь... А мы, грешным делом, думали, ты просто доживаешь, грея ржавые рёбра на солнце летом и гнилое нутро на батареях - зимой. А ты вон оно что: служишь. В смысле: жалеешь их, да? Хорошая служба. Делом помочь не пробовал, старый пень?

- Да как же? - изумился Дом. - Каким ещё делом?

- Зрение подводит? Не видишь, что творится внизу?

- Ничего там не творится.

- Ну, конечно. Просто вдруг ожил вдруг братец Пианино и решил сыграть нам Шопена.

- Я рад, что он ещё жив. Но что с того?

- Думай, старый дурак, думай. А что происходит наверху?

- Да ничего там не происходит!

- Ну, ясное дело. Просто кто-то случайно задел в туалете ногой банку, и кровь пролилась на пол.

- Ничего страшного. Вытрут.

- Обязательно. Но, пока этого не случилось, ты должен вспомнить слова.

- Какие слова?

- Ты знаешь. "Первым делом, надень что-нибудь синее..."

- Не помню такого, - упорствовал Дом.

- "Затем сцеди двести грамм своей крови и раствори в ней ноктюрн Шопена".

- Бред. Я не стану этого делать, - медленно проговорил Дом.

- Тебе и не надо. Всё уже сделано. "Выплесни смесь на землю и объявись так: я отрекаюсь от всего, что приковывает меня к земле." И тогда - полетишь.

- Это для людей. Дома не летают.

- Значит, всё-таки, помнишь... И да, дома не летают. Но ты сможешь ходить. Ну же! Время заканчивается.

- Ходить? Зачем мне ходить? Куда?

- "Ты не будешь последним, но и первым тебе не быть. Лети на север. Там обретёшь покой." Решайся. Возможно, ты даже успеешь кого-то спасти. Ну же!

- Я... - проскрипел Дом. - Я отрекаюсь...

Расцвел огненным жёлтым цветком уцелевший глаз, разгоняя чердачный сумрак.

- ...от всего...

Взметнулось в сердце-печи пламя, выплеснуло из трубы в ночь сноп оранжевых искр.

- ... что приковывает меня к земле.

И взвыли старым трескучим деревом расправленные спина и плечи. И где-то глубоко под землёй в ужасе шарахнулись прочь от дома кроты: корни, которые он пустил в землю за сотни лет, теперь шевелились. Точно полчища змей разной толщины и длины скользили они теперь кверху. Дом - вставал.

5. Маша

- Вы уже познакомились с Машей? - спрашивает Лиля.

Сан-Пин поспешно оглядывается, но, кроме Лили, Евы и котика, в гостиной никого нет.

- Мария! - окликает Лиля.

- Да, мама?

- Познакомься с Сан-Пином. Он будет у нас жить.

- Очень приятно, - отвечает Маша. - Это всё?

- И мне тоже очень-очень приятно, - говорит, озираясь, Сан-Пин. - А вы, простите, где?

- Так прямо против вас же, - Лиля указывает вилкой. - Просто стена чёрная и одежда тоже. Вы присмотритесь. Хотя... Маша, убери чёлку, будь добра.

Над столом взмывает бледная кисть руки и привычном жестом отбрасывает чёрные, едва различимые на фоне чёрной же стены, волосы. Напротив Сан-Пина проявляется мертвенно-белое лицо с чёрными провалами глаз и тонкой красной линией рта, зашитого чёрными нитками. Сан-Пин вскрикивает, обмякает на стуле, и его голова безвольно свешивается набок.

- Обморок, - улыбается Ева. - Прямо как я тогда. Подростки, мать их... Кстати, Мари, кульный лук. Респект. Что читаешь?

Маша молча показывает ему обложку.

- Field Guide to the Caterpillars of Great Britain and Ireland! - читает Ева, и лицо его расплывается в счастливой улыбке. - Старые добрые Стерлинг, Хенвуд и Лювингтон... Где-то они сейчас? Прекрасный выбор, Мария.

Маша захлопывает книгу.

- Мама, я поем у себя?

- Конечно, дорогая.

***

Прикрыв за собой дверь, Маша с минуту прислушивается и, убедившись, что в коридоре никого нет, зовёт:

- Шейка, ко мне!

Из под кровати вылетает мохнатый серый клубок и, подлетев к хозяйке, принимается выписывать вокруг неё сумасшедшие круги.

- Ну хватит, хватит, - смеётся Маша. - Уронишь. Держи вот лучше.

Ставит на пол тарелку с блинчиками и, присев на корточки, внимательно наблюдает, как питомец набрасывается на еду.

- Что же нам с тобой делать? Тебе, как хищнику, нужен свежий воздух и физическая нагрузка. Сидишь тут целыми днями вместо того, чтобы загонять добычу, пить ещё тёплую кровь и есть парное мясо...

Питомец, вылизав миску, преданно смотрит на Машу.

- Я вот думаю, - задумчиво говорит та, - может, бабушку попросить? Ты как считаешь?

Питомец молчит.

- Ну а что? - не сдаётся Маша. - Свяжем тебе костюм кота или собаки и сможем гулять даже днём. Скажу, что нашла - никто и не пикнет. Будем охотиться, убивать... жить полной жизнью.

- Что скажешь? Молчи. Вижу, согласна. Как бы только бабушке объяснить... А знаешь, мы ей скажем, что ты травоядная!!!

6. Завтрак, который всегда с тобой

8:10

- Дети, просыпаемся и быстро вниз! Завтрак остывает, а школьный автобус уже в трех кварталах.

- Сан-Пин, будьте так добры, помогите Еве отнесите кошачью миску. Нет, что вы, одному это не поднять.

- Тринадцать, если вы про детей. А котиков.... Да кто ж их считает!

- Ага, вот и дети. Саша, доброе утро. Ты не пробовал умываться хотя бы раз в неделю?

- Паша, нет! Ты разве не видишь, что Сашенька спустился раньше тебя? Наверняка в перилах уже торчит гвоздь или лезвие. Ну, что и требовалось доказать. Горе ты мое луковое. Теперь марш завязываться к бабушке, да поскорее. Автобус ждать не будет. Стой, возьми с собой блинчик.

- Вы не представляете, дорогой Сан-Пин, как нам повезло с бабушкой. Она вяжет абсолютно всё! От одежды до порезов. Ее последний муж полгода ходил с вязаной рукой, и никто даже не заметил.

- Нет, Костя, зайчик, никак нельзя. Тем более, сегодня контрольная.

- Да, Васенька? Нет, я не не знаю, где твой портфель. Возьми какой-нибудь из тех, что в углу.

- Конечно, я помню про родительское собрание. В три.

- Светлана, если что, у тебя майка наизнанку. И всё остальное тоже.

- Савва, завяжи шнурки, будь так добр. Вон уже какая шишка...

- Никита, не забудь, у тебя сегодня пересдача.

- Да, радость моя, конечно, я буду на концерте. В два.

- Не переживай, к врачу мы записаны на четыре, я абсолютно успеваю.

- К директору? Не вопрос. В следующую пятницу ближе к обеду я смогу уделить ему пару минут.

- Виктория, а ты что такая красная? Ну-ка, возьми градусник.

- Пётр, ты не забыл съесть таблетку?

- Солнышко, а ты почему без штанов?

- Не набивай столько в рот, дорогой. Так и подавиться недолго.

8:15

- Сан-Пин, с вами всё хорошо? Вы что-то побледнели. Дети? Шумят? Да, наверное. Но ничего, скоро привыкнете. А знаете что? Вы переждите наверху... Скоро их заберет автобус.

- Хотя, что я говорю? Ваша комната ведь ещё не готова.... Тогда... посидите пока в библиотеке, ладно? Там тихо, есть кресло и настоящий клетчатый плед. И, раз вы наверх, разбудите там, пожалуйста, Мишу. Это вторая дверь справа. Ужасный соня... Захватите тарелку? Это Игорю. Он болеет и пока в школу не ходит. Нет, открывать не надо. У него бубонный ковид. Просто поставьте на пол и толкните под дверь. Четвёртую слева. И, раз у вас рука свободная, отнесёте бабушке кофе? Заодно и познакомитесь.

- Ева, дорогой, у вас осталось четыре минуты, чтобы кого-нибудь воспитать. Только сначала похлопайте по спине Митеньку... Он снова давится. И Оленьку тоже. Возможно, вообще стоит намекнуть им, чтобы не разговаривали с набитым ртом.

- Дети! Заканчиваем. Автобус подъехал.

- Федя, ты так и пойдёшь в домашних тапочках?

- Света, солнышко, это не твои ботинки. Твои, кажется, у Леночки.

- Саша, вытащи блины из кармана. Вот тебе для них пакетик.

- Вика, не надо греть градусник зажигалкой.

- Так... Теперь все стоим, никуда не двигаемся и изо всех сил думаем, чьи эти три мешка сменки, два ранца, пальто и шапка.

8:20

- Интересно, почему детей тринадцать, а тарелок после них двадцать семь?

- Интересно, что будет, если посудомойка сломается? А если все три?

8:25

- Родственники и гости дома, просыпаемся! Пора на работу! Срочно все вниз. Завтрак остывает, а автобус уже в трех кварталах.

- Павел Ильич, только не по перилам! Саша... лезвие... Ну, взрослый же человек, ей богу... Вот и бегите теперь к бабушке. Автобус ждать не будет.

- Нет, Константин Ильич, никак нельзя. Что значит “не хочу”? Вы же мэр...

- Да, Василий Ильич? Ну, откуда же мне знать, где вы оставили документы? Нет, не видела.

- Конечно, я помню, что в час должен прийти курьер.

- Светлана Ильинична, у вас, кажется, платье задом наперёд... Ах, мода... Ну, простите.

- Савелий Ильич, у вас шнурки развязались. Как бы вам опять не упасть.

- Никита Ильич, вы сегодня, кажется, кочегаром? Вот я и думаю: белая рубашка - не слишком ли?

- Конечно, я помню. Прослушивание. В шесть. Буду.

- Нет, похороны в пять, успеваю.

- К директору? Тимофей Ильич, вы опять избили директора? И как вам не стыдно? А почему, кстати, он вызывает меня, а не полицию?

- Виктория Ильинична! Вы, голубушка, как-то скверно выглядите сегодня. Давайте-ка измерим температуру...

- Пётр Ильич, вы не забыли принять таблетки?

- Боюсь, ваши ботинки в починке. Возьмите вон те, справа. Они, кажется, уже ничьи.

- Дорогой, не волнуйтесь. Врачи советуют всё тщательно пережёвывать. Не придумывайте. Вы всё успеете.

8:30

- Евочка, у вас есть четыре минуты. Только сначала похлопайте по спине Дмитрия Ильича... Он снова давится. И Ольгу Ильиничну тоже. Возможно, вообще стоит повторить ту лекцию о правилах поведения за столом.

- Дорогие, заканчиваем. Автобус подъехал.

- Фёдор Ильич, вы же не уйдёте в домашних тапочках?

- Светлана Ильинична, боюсь, вы пытаетесь надеть чужие туфли. Ваши, я видела, сейчас надела Елена Ильинична.

- Александр Ильич, я вас который раз прошу: не суйте блины в портфель. Там же бумаги. Вот, возьмите пакет.

- Виктория Ильинична, какая температура? Ну так ищите! Там же ртуть!

- Минуту! Давайте все остановимся и внимательно оглядим соседа. Я вижу бесхозную пару ботинок, сапоги, зонтик и мужские брюки. Кому-то без этих вещей может быть неуютно.

8:30

- Интересно, почему взрослых десять, а тарелок после них двадцать две?

- Интересно, что будет, если плита сломается?

- Интересно, почему мне кажется, что всё это уже было?

Лиля рухнула в кресло и прикрыла глаза и привычно представила бескрайнее зелёное поле с уходящими за горизонт рядами крестов. Минута терапевтического полёта - и нужная могила найдена.

"Здесь лежит Лиля Синяя, мать, жена и хозяйка. Если, конечно, ей удалось выкроить свободную минутку, чтоб умереть".

Любимая шутка мужа. Но, как говорится, в каждой шутке есть доля... Или даже участь.

Лиля повторила в уме список дел на сегодня и, открыв глаза, решительно хлопнула в ладони.

- Определённо не сегодня! Уборка, обед, курьер, потом к двум на концерт в школу и дальше по списку. Прости, дорогая смерть, сегодня ну никак не получится.

7. На север

И настала ночь. Самое лучшее из худших времен.

Дом проверил своих жильцов.

Маша, скрестив по-турецки ноги - белое лицо, перечёркнутое красной суровой ниткой рта, тихо парит в метре от пола - внимательно наблюдает, как огромная серая гусеница, привычно устроившись на собачьей подстилке, доедает умершего днём кота.

В комнате Коли пусто, но, по доносящимся из забытого на столе смартфона смешкам и шёпоту, Дом понимает: здесь всё в порядке. Обычная вечерняя партия в шахматы. Сегодня, по всей видимости, решили играть у Дедушки.

Ева у себя: разложив на столе вычерченную от руки карту, он, высунув от усердия язык, царапает крестик на изображении очередной комнаты. Дом улыбается: более бесполезной карты трудно себе и представить. С тех пор, как она появилась, Дом раз десять менял расположение и количество комнат. Да и дети... Уж сколько раз они стирали старые крестики и рисовали новые совсем в другом месте...

В гостиной Сан-Пин, в забытьи раскачиваясь на табурете, тихонько наигрывает на пианино какую-то грустную мелодию.

С кухни доносится звон тарелок: Лиля моет посуду.

Наверху, в родительской спальне, Иван спит, натянув одеяло на голову. Дом понимающе кивает. Этот - работает. Этот - устаёт.

Он быстро проверяет остальных и пересчитывает котов. Все на месте.

Дом тяжело вздыхает. Значит, пора! Он медленно выдирает из земли одну ногу и тут же, совсем по-куриному, поджимает её: холодно... Брезгливо опускает её на землю и осторожно вытягивает вторую... Потом долго стоит, покачиваясь и оглядываясь по сторонам. Далеко на востоке, занимая весь горизонт, полыхает гигантское зарево, в котором лениво переваливаются клубы чёрного дыма и сверкают молнии. На западе темнеет, переливаясь огнями, вспышками и разрывами, громада полуразрушенного города. Там живут, там чинят и восстанавливают, там умирают. Дом отворачивается. К югу тянется бесконечная выжженная равнина. Земля там ещё дымится, изредка разевая пасть новой воронкой.

Дом решительно разворачивается и делает первый шаг. На север.

А в родительской спальне запрыгнувший на кровать кот крутится на покрывале, уминая привидевшуюся Дому фигуру. Иван сегодня в ночную, а, значит, он остаётся.

8. Лес

Идти было легче, чем он ожидал, и гораздо интереснее. Оказалось, звёзды готовы путешествовать вместе с ним. Выяснилось, что соседние дома не готовы. Еще он узнал, что всего в часе пути начинается лес, в котором он и родился.

Как же было не навестить?

Настоящий лес он видел впервые, и это сильно отличалось от того, каким тот выглядел в сказках Дедушки: независимо от наличия слушателей, тот ежедневно рассказывал их с девяти вечера до полуночи. Иногда вслух, иногда про себя. В этих сказках лес был тёмным, чистым, волшебным и практически всесильным.

Настоящий… Висел сломанными стволами и ветками над обрывами и траншеями, цепляясь за редкие клочки нетронутой земли, истекал соком из бесчисленных ран и порезов, брезгливо тряс ветками, пытаясь избавиться от налипшего на них гнилого мяса и застрявших заноз из искореженного железа, и всё тянул, тянул, давясь и захлебываясь, из земли соки, надолго отравленные человечьей кровью и плотью.

Чистенький, синий как небо, сверкающий отмытыми до блеска стеклами Дом казался в лесу новенькой новогодней игрушкой, повешенной на остов недавно сгоревшей ёлки. Внуком, прикатившим на свежевымытом автомобиле к только что помершей в одиночестве бабке… Смешным и нелепым сном казался он лесу.

Дом неловко переминался с ноги на ногу, похрустывая старыми черепами, и испуганно озирался по сторонам.

- Есть кто живой? - глупо и неизбежно спросил, наконец, он.

На него смотрели молча. Смотрели, стиснув зубы. Смотрели глухие вороны, мёртвые деревья и сошедшие с ума белки. Смотрели безногие зайцы и ободранный до костей орешник. Снизу смотрели черепа, застрявшие в земле. Сверху, со спутанных парашютных строп, смотрели другие. Смотрела невиданных размеров земляника, по цвету и вкусу похожая на сырые куски мяса. Смотрели и прикидывали…

- А он хорош, - булькнуло что-то в болоте.- А кто в домике живет? - спросило существо на трех с половиной ногах.- А оно съедобное? - каркнула безглазая птица.- А чем оно пахнет? - поинтересовался кто-то безносый. - Пахнет оно, говорю, чем?

И, прежде чем мертвые руки его схватили… Прежде чем вытекшие глаза разглядели его до конца… Не дожидаясь, пока сгнившие носы разберут его запах, он побежал.

***

К утру он добрался до края того, что называлось лесом, и оказался на берегу широкой реки. Здесь он долго стоял, наблюдая, как серые осьминоги тумана кружатся в вальсе над зеркалом ледяной воды. С другого берега прилетел ветерок, и оконные ставни жадно распахнулись ему навстречу. Дом невольно потянул руку к волосам, чтобы откинуть их с мокрого лба. Ни рук, ни волос, ни лба не было, и Дом, наконец, очнулся.

Осторожно подошёл к воде и потрогал ногой воду. Нога-корень тут же принялась жадно пить. Дом улыбнулся. Внешняя вода полезная и безопасная. Каждый дом это знает. Он шагнул вперёд… ещё… ещё… И вдруг - полетел. В точности, как обещало пророчество.

Он летел вниз по реке вместе со сверкающими золотом рыбами, вместе с одетыми в изумруд стволами деревьев, вместе с одетыми в лучшие свои одежды людьми, вместе с бесконечными потоками прозрачной мокрой воды…

Впервые не под дождём, а вместе с ним…

9. Первое утро

Наконец, его ноги коснулись дна. Решив, что река с ним прощается, он поблагодарил ее и стал выбираться на сушу.

Уже рассвело, но видно ничего не было. Вокруг, куда ни глянь, нечего было видеть. Черная земля, воронки, искореженная сгоревшая техника…

Дом потоптался на месте, озираясь. Нужен был хоть кто-то, кого можно было остановить и спросить:

- Не знаешь, где тут север, друг?

Но друзей тут не было точно. Что-то свистнуло, с противным хрустом подломилась нога, и Дом медленно завалился фасадом в землю. Зазвенели, вылетая, стекла. Хрустнуло раздавленное насмерть крыльцо. Посыпались со своих кроватей жильцы.

- Какого чёрта? В нас опять, что ли, попали?

-Совесть есть у них или нет? Половина седьмого!

Дом с трудом встал, осторожно пробуя больной ногой землю. Внутри что-то покатилось и загремело, ударяясь о стены.

- Ну, вот и ладненько, - сказали там. - Все живы? Тогда я спать. Разбудите, если будем гореть.

В воздухе послышался знакомый уже свист, и совсем рядом что-то выскребло в земле очередную яму, выбросив собранный мусор в воздух. Кажется, стреляли по Дому.

Он огляделся и, хромая, бросился в сторону видневшихся на горизонте гор.

- Какой, на хрен, север, - бормотал он на ходу. - Чем же это они так… Химарсы, что ли? С этими шутки плохи. Одно попадание - вот тебе и север. И чего ж мне дома-то не сиделось? Там какая-никакая, а все ж конвенция.

Совсем рядом раскрыла пасть очередная воронка и Дом, вжав голову в плечи, бросился бежать, тоненько вскрикивая каждый раз, когда приходилось наступать на больную ногу.

***

Половина седьмого… Можно было поспать ещё полчаса, но Лиля решила вставать. Судя по всему, предстояла внеплановая уборка.

На кухне ожидаемо царил хаос. Битые стекла и посуда, опрокинутые столы и стулья… Дверцы настенных шкафчиков были распахнуты, а содержимое рассыпано и разлито по полу.

- Ну надо же, - покачала головой Лиля. - Знала б, не стала вчера убираться…

Стараясь не сильно греметь осколками, она отыскала на полу банку с молотым кофе, турку, любимую чашку и небрежно сполоснула их в раковине. Просто по привычке. Её учили, что в доме грязи не бывает. Все, что попадает в дом, становится домом. Отряхнула мокрые руки и, услышав, как что-то звякнуло о дно мойки, едва успела поймать уже колесящее вкруг отверстия слива обручальное…

Выдохнув, не глядя вернула его на палец. И еще раз. И еще. И все без толку.

Пришлось смотреть. Конечно, без толку. Некуда. Пропал безымянный палец, будто и не было его никогда.

Лиля недоверчиво осмотрела четырехпалую руку, задумалась на секунду и, отбрасывая очередную заботу, легко пожала плечами. В конце концов, раз уж люди пропадают, то почему бы не исчезнуть и пальцу. Невелика потеря. Она решительно надела кольцо на левую руку. Полюбовалась чуть, как блестит, и направилась к плите варить кофе. Пошатнулась, ухватилась рукой за стол…

- Да что за дурацкий поезд! Разве можно так болтать людей?

Опомнилась, медленно подошла к окну. Выглянула. Долго смотрела.

- Что ж ты, глупый, наделал? - прошептала, наконец, она. - Думаешь, кто-то нас где-то ждет? Да и Ваня… Ваня же сегодня в ночную. Где мы… где я теперь такого… другого найду?

***

- Аса мысы тесепесерь восоособщесе босольшесе в шкосолусу хосодисить несе буседесем? - спросил Миша.

- Нусу щасаз тесебесе, расазбесежасалсяся, - возмутился Ева и тут же поправился: Эсотося врясид лиси. Тесепесерь яся сасам - шкосоласа.

- Осотстосой, - протянул кто-то.

- Десетиси! - вмешалась Лиля. - Высы касак с усучиситеселесем расазгосавасарисивасаесетесе?

- У меня сейчас мозг сломается, - пожаловался Сан-Пин. - Вы можете говорить нормально?

- Да вы привыкнете скоро, - откликнулась Лиля. - Это поначалу кажется сложно, а потом - расаз, иси высы усужесе насаусучисилисись.

- Насаусучисилисись? - хмуро повторил Сан-Пин. - И не подумаю. Кто-нибудь, вообще, знает, куда эти дрова направляются?

- Сусудяся посо косомпасасусу, стросогосо наса сесевесер, - важно сообщил Коля.

- На сесевесере холодно, - поёжился Сан-Пин. - Чего не на юг-то?

- На юге жизни нет, - холодно ответил Ева. - И давно уже. Вы газет, что ли, не читаете?

Сан-Пин пожал плечами.

- Ну на сесевесер так на сесевесер. Не может же там быть хуже, чем здесь, в конце концов.

- Тебя тоже тянет блевать от этого сюсюсюканья? - сочувствующе спросила Маша у Шейки, которая, свернувшись клубком возле ее ног, уже с минуту отчаянно икала.

- Маша! - воскликнула Лиля, держа на весу утюг. - Как ты разговариваешь со взрослыми?

Не дождавшись ответа, Лиля вздохнула, покачала головой и вернулась к глажке. Выудила из горы белья мужские шелковые трусы в оранжевых подсолнухах и одобрительно кивнула.

- Вещь!

Она подкрутило колесико режима, и из утюга вдруг грянул бодрый военный марш. Мощный мужской голос заполнил гостиную.

- Это что за язык такой? - удивленно спросила Лиля, держу руку с утюгом на отлете.

Все прислушались.

- Олбанский, - уверенно объявил Ева. - Вы покрутите ещё: может, новости какие передадут.

Лиля послушно повернула колесико. Из утюга послышалось прерывистое шипение, щелчки, свист и обрывки песен... Потом раздалась громкая автоматная очередь, и все стихло. И, сколько бы Лиля не вертела колесико, больше утюг не издал ни звука.

- Жалко, - заметил Ева. - Очень радио не хватало.

- Вот только радио нам и не хватало, - буркнул себе под нос Сан-Пин, но его-таки услышали.

- В Бобруйск, жывотное, - процедил Ева и, приглядевшись, свистнул. - А чем вы там, ваще, пазвольте спросить, занимаетесь? Самовар делаете?

Сан-Пин вздрогнул и уронил прислоненную к пианино водосточную трубу.

- И вовсе не самовар, - хмуро ответил он, когда грохот стих. - Орган. Труб только вот не хватает…. Минимум три тысячи нужно. Иначе эффект совсем не тот. Еще фетр нужен и кирпичи с газетами.

Он беспомощно оглядел присутствующих.

- Но главное - трубы. Остальное-то пустяки. Меха, штоки, тяги… Это я всё сделаю. Мне бы трубы…

- Абанамат! - выдохнул Ева. - Аффтар жжот.

- Мальчики, не ссорьтесь, - вмешалась Лиля. - Орган - отличная идея.

- Тоска с вами, - заметила Маша, вставая. - Хотите лучше покажу, что мы уже умеем?

- Нет! - решительно ответил Сан-Пин.

- Фублянах, - подтвердил Ева.

- Может, не стоит? - засомневалась Лиля.

Маша презрительно фыркнула.

- Шейка, сидеть!

Шейка поспешно вскочила и, скрючившись, изобразила команду.

- Лежать!

Шейка без сил обрушилась на пол.

- Ах ты ж, моя умничка! Держи вкусняшку.

Маша огляделась в поисках лакомства и, зацепив за хвост ближайшего кота, перебросила его Шейке. Послышался громкий хруст, чавканье, и на на середину гостиной вылетел комок слипшейся мокрой шерсти.

- Видали? - гордо сказала Маша. - Ева, ты мех-то подбери, пусть тебе бабушка новые носки свяжет. Задрал уже в дырявых ходить, эстет недоделанный. Шейка, за мной!

И Маша гордо направилась к лестнице, волоча за собой на поводке упирающуюся Шейку.

- Кто-нибудь, попрыскайте на Сан-Пина водичкой, - попросила Лиля. - Он, кажется, опять в обмороке.

10. Очень скучный день

После урока селфдиггинга Коле резко поплохело. Кажется, он слегка увлекся и закопался в себя глубже, чем стоило. Теперь ему никак не удавалось выбраться из этой ямы. Руки скользили по душевной скверне, а ноги разъезжались в болоте сердечной тревоги. Спас его доносившийся с улицы шум. Судя по звукам, там то ли ворочали мешки с битым стеклом, то ли гоняли на самокатах по брусчатке. Любопытство победило, одним махом выдернув Колю из ямы и водрузив его на подоконник. Коля выдохнул, распахнул ставни и приготовился смотреть.

Дом, прихрамывая, бодрой трусцой пробирался по какому-то изрытому и перепаханному полю. Из нор на Колю глазели ошалевшие суслики. В отдалении, побросав вилы, истово крестились какие-то бабки в платочках, с неба лил мелкий противный дождик, а за Домом, весело подпрыгивая на кочках, тащилась связка запутавшихся в корнях надгробий, крестов и гнилых досок вперемешку с костями - ни дать ни взять, привязанные к хвосту кошки консервные банки. Вот эта-то бижутерия и производила навязчивый дребезжащий звук, заинтересовавший Колю.

- Ни фига себе! - присвистнул он.

- Чё там, чё там? - завибрировал и ожил в телефоне Дедушка. - Чё там деется, я спрашиваю?

- Мертвяки какие-то, - сообщил Коля. - Вроде незнакомые.

- А ну покажь, - донеслось из кармана. - Я мертвяков много знаю.

Коля вытащил телефон из кармана и повернул экраном в сторону окна так, чтобы Дедушке изнутри было видно.

- А, - разочарованно протянул тот. - Это свои. Родственники. Неспокойная, однако, семейка… Лежали бы себе и лежали, ан нет, туда же: в поход. А что здоровьишко уже не то, мозгов понять не хватает. Нету у них мозгов. Вон, вишь, еще один голову потерял. Ты, Коля, когда помрешь, умнее будь. Лежи, где зароют, и не ходи никуда. Тебя звать будут, на слабо брать, а ты не ходи.

- Не буду, - буркнул Коля. - А ты долго еще в телефоне сидеть будешь? Он с тобой тяжелый, и штаны постоянно сползают. Неудобно.

- Скоро. Скоро, внучек, вот только покормлю кой-кого и…

- Знаю я эти твои “только”, - вздохнул Коля. - Играйся уж. С родственниками прощаться будешь али как? У меня рука затекла.

- Чего мне с ними прощаться? - удивился Дедушка. - Они ж мертвые. Вот помру, тогда и поговорим.

- Помру, помру… Ну тебя, Дед. Тут и без тебя тошно: место глухое, земля сырая…. Веселее будь. И время, время скажи. У меня в одиннадцать этот… как его… селфбилдинг! Физра по-твоему. Ева опоздавших отжиматься заставляет. Злющий он последнее время, как собака. Не знаешь, с чего бы?

- А то ты, внучек, не в теме. Какашками карту его драгоценную кто вымазал? Крестики старые постирал и новых наставил - кто? Он уже по пятому разу Дом обыскивает. Так что имеет полное право злиться. Я б на его месте вообще убил.

***

Большая перемена - самое тоскливое время для взрослого. Абсолютно нечего делать. Ева, подперев щеки ладонями, в полном одиночестве сидел в классе и хмуро листал журнал.

“Селфдиггинг… С Колей, конечно, не совсем хорошо вышло. Непедагогично. Не гоже педагогу сталкивать ученика в яму. Даже такую законченную гнусную сволочь, как этот Коля. А если копнуть поглубже… Впрочем, урок-то кончился. Что это я, в самом деле.

Дальше у нас селфбилдинг. Коля, понятно, опоздает - надо не забыть влепить ему отжиманий штук двадцать… А лучше тридцать. Вдруг поможет?

Потом у нас селфсервисинг! Это, вообще, что?”

Ева лезет в карман и достает оттуда блокнотик. Нахмурясь, долго изучает неразборчивый почерк.

“Черт бы подрал эти новые методики! Если уж я не могу запомнить названия предметов, что говорить об этих… этих…

Спокойно, Ева, спокойно. Они - злые, ты - добрый. Ты - светлый, они - темные. Да где же это? А, вот, нашел. Тьфу. Урок труда же!

И чем же их занимать? Ладно, еще разок поделаем табуретки, а там, глядишь, что-нибудь придет в голову.

И все на сегодня, что ли?

Нет, еще селффидинг. Это я помню. Это про кулинарию. Кто б ещё меня научил… Ну, ничего, это факультатив, значит, все равно никто не придет.

А потом продленка и спать. Но продленка - долго. И там надо будет тоже что-нибудь дать… Ну, например, селфидентификейшн. Сейчас это модно. Как же там, бишь…Эл, Гэ, Бэ и еще что-то. Очень странно. Ни Эм, ни Же. И как же это все расшифровывается? Ни черта не помню. А ведь учил. Учил. Ладно. У нас сейчас тринадцать детей, кажется? Значит, будет тринадцать гендеров. А каких - пусть сами себе придумывают. Вот им и задание. К утру придумать себе гендер. А потом с ним и жить. А это уже на лабораторку потянет. Какой же я молодец!

Ну, и сверху еще, скажем, селфпаблишинг. Пусть учатся книги продавать. Мою, например. А то, вон, еще сто экземпляров лежит”.

Ева тяжело вздохнул и посмотрел на часы.

“Десять минут до начала урока, - пробормотал он. - Как время сегодня медленно тянется”.

Он не глядя протянул руку и стянул из стопки верхнюю книгу.

“Я и Они”. Е.С. Синий.

Через минуту Ева уже был поглощен чтением.

***

Сан-Пину, решившему вздремнуть после завтрака, снился дурной сон. В этом сне за ним гнался он сам, только вывернутый наизнанку. Не спрашивайте, как такое возможно, это же сон. Вывернутого наизнанку Сан-Пина звали Нип-Нас, он топорщился белыми иглами острых, совсем рыбьих, костей и постоянно протекал на пол сукровицей и слизью. Он держался вежливо, но настойчиво. Он непременно хотел рассказать Сан-Пину о том… О чем тот точно не желал слушать.

- Да послушайте же меня, - убеждал Нип-Нас. - Всего одну минуту, дорогой друг. Ну что вам стоит?

Но Сан-Пин убегал. Он метался по дому, стучался во все двери, и, конечно, как это и положено в снах, все они были заперты и ни одну из них ему не открыли. Он закончил в углу, мокрый, задыхающийся, с бешено бьющимся сердцем. Медленные шаги. Тень. И вот они друг против друга. Сан-Пин прислонился спиной к стене и медленно съехал на пол, изо всех сил зажимая уши ладонями. Бесполезно, конечно: размеренный и чуть насмешливый голос, как вода, просачивался сквозь пальцы.

- … больше не может терпеть. Говорит, ты груб и нетерпелив. Говорит, ты берешь ее силой. Говорит, у нее все болит. Говорит, ее душа мертвеет от одной мысли, что вы снова будете вместе.

- Это… неправда… - выдавил из себя Сан-Пин.

- Еще твоя муза говорит, - безжалостно продолжал Нип-Нас, - что не встречала большей бездарности и ничтожества. Что не слышала от тебя двух прилично связанных нот. Что не может сдержать истерического смеха, когда ты в очередной раз обещаешь сочинить эту мелодию. Мелодию, которая остановит войну! Тут, кстати, я с ней соглашусь. Человек, не способный остановить протечку воды в туалете… Разумеется, кто как не он остановит войну. Ты ведь и сам в глубине…

Появившаяся из ниоткуда огромная и когтистая мохнатая лапа сгребла Нип-Наса со всеми его словами и отправила, кажется, прямиком в рот. Что-то хрустнуло, Сан-Пин вдавил ладони в уши еще сильнее и зажмурился.

Когда он открыл глаза, он был уже в своей комнате. Вся она до краев была заполнена котами. Глаза их сверкали в темноте, как тысячи звезд, а урчание было подобно органу. Казалось, вибрирует сам воздух. Сан-Пина наполнило ощущение легкости и свободы. Он подошел к окну, распахнул ставни и полной грудью вдохнул холодный ночной воздух. И комнату медленно наполнила музыка. Та самая, которую он искал, но, наверное, слишком громко, потому что в дверь немедленно постучали.

На пороге стояла заспанная хмурая Маша. Двумя пальцами правой руки она держала за шкирку что-то сморщенное, белесое, с огромными печальными глазами и острыми, как рыбьи кости, зубами. Существо извивалось, верещало и злобно щелкало челюстями, пытаясь укусить Машу за палец.

- Следить нужно за своими питомцами, - раздраженно буркнула Маша. - Кошка его уже почти съела, но вдруг пригодится….

Она сунула существо в руки Сан-Пину и хлопнула дверью.

- Так мы не договорили, - продолжило существо с того места, на котором его прервали в коридоре. - Ты ведь и сам в глубине души знаешь, что у тебя ничего, как обычно, не выйдет. Как всегда. Так было и так будет. Ты не можешь, и ты не умеешь, и ты не достоин.

С каждым словом волшебная музыка в комнате звучала все тише, пока наконец не стихла совсем.

- Видишь? - сказало существо и грустно улыбнулось. - Как всегда. Как обычно. Не стоит и начинать.

Сан-Пин с силой сжал ладонь и проснулся. Руки дрожали, а ладони были мокрыми, как листья после дождя. Скверно было и на душе. Впрочем, так там было уже давно.

***

Бабушка внимательно рассмотрела руку Лили.

- Пустяки, - уверенно заявила она. - Три пальца - это почти норма. Знавала я в молодости одного токаря…

- Утром их было пять, - тихо сказала Лиля.

- Пять, конечно, лучше, - согласилась Бабушка. - Что-то мне всё это напоминает, только вот, что? Ну ничего, потом само вспомнится. Давай ка я пока довяжу тебе недостающие.

11. Ева

Карту он купил на Базаре лет пять назад у последней, с её слов, цыганки. Разумеется, настоящего последнего цыгана убили много раньше - в трудные времена, когда нужны виноватые, евреи с цыганами кончаются слишком быстро, - но Ева сделал вид, что поверил ей, и не прогадал.

Старуха кольнула гостя взглядом, раскинула карты и завела древнюю, как мир, песню:

- Не ждет тебя, милый, ни сума, ни тюрьма, ни дальняя дорога. Ни дама бубей, ни валет треф. Не нужен ты ни смерти, ни жизни. Друзья и родные твои все давно на том свете, но и там по тебе не скучают.

Ева остановил её усталым движением руки. Всё это он знал и сам.

- А почему? - равнодушно спросил он, уверенный, что ответа не будет.

- Обокрали тебя, милый, - был ответ. - Злые люди украли твой смысл. Вижу. Вижу. Обманули, опоили, обобрали. Продали затем дорого, но счастья не увидали. Одного вскоре убили, другой повесился. А кому продали - утопился. Вместе с твоим смыслом, милок. И лежит теперь смысл твоей жизни на дне глубокого озера в руках жадного до чужого счастья скелета.

- Ну, хорошо, - отозвался Ева, - и что же мне теперь делать?

Цыганка с минуту молчала, что-то прикидывая.

- Есть у меня одна вещица, - начала она. - Не всякому нужна, но и не каждый купит…

- У меня с собой месячная зарплата и две почки, - отозвался Ева. - Выбирай что хочешь.

Так он стал обладателем волшебной карты, на которой было указано, где спрятан смысл жизни. К сожалению, не его, Евин, личный смысл, а общий, но он был рад и такому.

Сложная это была карта, полная лабиринтов, переходов и тайных комнат. Залы, камины, лестницы и печные трубы - все было на этой карте. В гостиной, судя по всему, располагался орган. И под всем этим, где-то в подвалах, красовался один маленький красный крестик.

- Здесь, - уверенно ткнула пальцем в крестик цыганка, - здесь спрятан смысл.

- А что это? - проговорил Ева, зачарованно глядя на карту. - И где это?

- А черт его знает! - хмыкнула цыганка, пряча куда-то пачку Евиных денег. - Выглядит богато. Замок какой, не иначе.

- И как я его найду? - спросил Ева, хотя нисколько не сомневался, что найдет, чего бы это ни стоило.

Цыганка прищурила правый глаз, закатила левый и чуть слышно скрипнула вставной челюстью.

- А место укажет первый луч кровавой звезды в самый холодный день лета. Но укажет лишь избранному.

- Мне, - кивнул Ева.

Цыганка бросила на него странный взгляд.

-Тебе, да, - согласилась она и нехотя добавила. - Еще чего вспомнила: это синее место. Там живут синие люди. Они поют синие песни. А теперь уходи скорее. Духи очень недовольны, что я продала тебе эту карту.

Через четыре года Ева нашел Синий Дом. Найти сокрытое в нем сокровище оказалось непросто. Карта, в целом, подходила Дому, но сильно врала в деталях. В гостиной, например, вместо органа стояло обычное пианино. Совсем не было каминов, зато печных труб оказалось втрое больше, чем нужно.

В доме было полно Синих взрослых и Синих детей, которые вечно путались под ногами. Приходилось искать ночами, то и дело опаляя бороду над свечой. Ева побрился, и, мало-помалу, к красному крестику на карте добавились десятки, а затем и сотни других - черных. Комнат, которые Ева уже проверил.

Когда он проверил их все, включая чердак и подвал, он едва не разочаровался в карте, и как раз тут, верно поняв, что дело может кончиться плохо, она ожила.

Черные крестики начали исчезать с карты, а красный - менять свое место. Странные таинственные надписи проступали на карте, чтобы исчезнуть на следующую же ночь.

- Берегись сов, - советовала карта одной ночью.

- Ева - старый дурак, - сообщала она на следующую.

- Пятнадцатый кирпич слева в третьей печной трубе справа, - указывала она на третью.

И Ева разбирал эту чертову трубу ночью, и складывал обратно к утру, не злясь, не расстраиваясь, и не замечая детей, которые следили за ним, чуть не лопаясь со смеху. Половина Синей семьи ходила с искусанными до крови кулаками. Ева не замечал. Ева продолжал поиски. Поиски смысла давно стали единственным смыслом в его странной пустой жизни. Когда-то все было иначе, но об этом Ева не помнил или, скорее, убедил себя, что забыл.

12. Маша

- И что, теперь каждый дед будет рассказывать нам про мертвецов на том основании, что скоро сам таким будет? - недовольно бурчит себе под нос Маша. - Ну, бред же.

- Хорошо хоть, костями прекратили бренчать.

- Шейка, ну что ты на меня так смотришь? Есть хочешь? Терпи. Я тоже хочу.

- Ты лучше скажи. Как, по-твоему, папа у нас, вообще, был? Я иногда пытаюсь вспомнить, как он выглядит, и - ничего. По ходу, врут нам: не было никакого папы. Или был, но уж совсем никакой.

- Все взрослые - злые. Да, и мама тоже Ну и что, что кормит? Ты хоть знаешь, что она просила у бабушкина новый год просила? Шубу из живых котиков! То-то…

- Сан-Пин непристроенный, Ева неприкаянный. Одни мы тут с тобой молодцы. Хотя и уродины.

- А все дети - несчастные. Точно тебе говорю. Возьми Колю. Неплохой же, в целом, человек. О Дедушке, вон, заботится, и вообще. А мозги набекрень. Я уже и не знаю, когда он настоящий, а когда игровой.

- Фу, Шейка! Плюнь! Что это, вообще: кот или ботинок? Вот, молодец. Ботинок... Н-да, надо тебя срочно кормить...

- О! Вот это встреча! Как вас там? Сан-Пин? Еще один полуночник, или вас просто Ева покусал?

- Здравствуйте, Маша. Ева не кусал, нет... А твоя... это же собачка, да? кажется, собирается.

- Не бойтесь. Она такое не ест. Шейка, фу! Дядя невкусный.

- Спасибо, а то, если честно, немного не по себе.

- Да я уж вижу. Вон, даже из носу потекло. Или это кровь? Тогда, конечно, круто.

- Просто давление. Добрый вечер, Лиля. Я смотрю, вам тоже не спится?

- Да, знаете, вспомнила, что не заказала еду на завтра. Маша, тебе что-нибудь нужно?

- Да, чего-нибудь вкусного!

- Сахар?

- Вкусного, мама.

- Чего ж тогда?

- Футболку закажи. Полгода уже обещаешь.

***

Дождавшись, когда Сан-Пин с Лилей уйдут, Маша повернулась к зеркалу. Сдула в сторону челку, достала из кармана карандаш и подрисовала вокруг глаз с десяток маленьких чёрных крестиков.

- К-расота! Если бы еще не война... А то одни трупы по телевизору. Какая уж тут мода, когда трупы... Эх, взрослые! Мусор разделять не научились, а туда же - земли делить. В общем, какие трупы, такая и мода. Пусть будут чёрные кресты вокруг глаз.

Маша придирчиво осмотрела себя в зеркало.

- Чего-то не хватает.

Отклонилась и с размаха приложилось лицом о стекло. Из носа тут же потек, растекаясь по губам и дальше, по подбородку, тонкий красный ручеек.

- Вот теперь в самый раз. К-расота! И печаль. Шейка, за мной! Охотиться.

13. Рыбка

- Какие планы на вечер? - поинтересовался Дедушка.

- Ну, вчера у Евы на карте появился стих, - ухмыльнулся Коля.

В зловонной бездонной толще, Плавает рыба-говно. Как пёс она охраняет, Своё золотое руно.

- Так что, будем болеть за нашего рыболова. Парни говорят, он уж и червей накопал.

- Да вы совсем озверели, - покачал головой Дедушка.

***

Сначала был свет. За ним был Ева. Резиновые сапоги до пояса, теплая куртка, удочки, банка с червями, раскладной стул, термос с горячим чаем и свечка со светом в руке. Дальше по коридору снова было темно. Ева уверенно проследовал в туалет, запер за собой дверь, разложил стул и, устроившись на нем перед унитазом, счастливо вздохнул. Все-таки, ночная рыбалка не сравнится ни с чем. Вот это чувство, когда крохотный ты и огромный отец затерялись у края воды в бесконечном, сонном и тихом мире. Ева уж и не надеялся когда-нибудь испытать его снова. В унитазе что-то булькнуло, и очарование растаяло. Да и было оно уж чересчур хрупким и вымученным: сколько себя помнил, Ева жил в интернате. Какой отец? Какая рыбалка? Он чуть нахмурился и размотал леску. Брезгливо вытащил из банки червя и с минуту, сдерживая тошноту, убивал его о крючок. Потом, наконец, не глядя, опустил леску с покойным в унитаз, спустил воду и уставился на поплавок. Не успел он налить из термоса чая, как начался клёв. Первой попалась глупейшая из рыб - золотая.

- Твою же мать! - отплевываясь, проговорила она, как только Ева вытащил у нее изо рта крючок. - И здесь нет покоя. Короче. У меня дети, дела и вообще. Говори, чего надо, и я пошла.

- Извиняюсь, - с достоинством ответил Ева. - Идея не моя. А нужен мне смысл. Мой. Личный. Украденный.

- Ты совсем, что ли, дурной? - схамила рыбка. - Смысл хранится год. От силы два. Потом портится и на хрен уже никому не нужен. Проси другое.

- А ты уху ела? - процедил Ева. - Смысл. Мой. Давай. Сцука. Сюда. Быстро.

- Да пожалуйста, - ответила рыбка, вильнула хвостом и, выскользнув из мокрых ладоней, плюхнулась в воду.

Ева опустил глаза. На ладони лежал, тускло поблескивая, давно утраченный медальон, дороже которого не было ничего в мире. Ева отщелкнул крышку, и в нос ему ударила невыносимая вонь. Вместо бесценной фотографии, под крышкой ползали и смеялись над ним черви. Ева выронил медальон в воду, сменил наживку и снова закинул удочку. Поплавок вздрогнул и немедленно исчез под водой.

- Fuck! - молвила золотая рыбка.

- Да ты и впрямь идиотка, - покачал головой Ева.

- Давай, проси, - устало проговорила рыбка. - Только, бога ради, не смысла. Нет у меня для тебя никакого смысла. Ни для кого нет.

- Ладно, - кивнул Ева. - Давай тогда мир во всем мире.

- Издеваешься.

- Да ты хоть что-нибудь, вообще, можешь?

- А ты хоть что-нибудь, вообще, хочешь? Из нормального.

- Костюм новый давай.

- Сделано. Прощай.

И третий раз закинул Ева удочку в воду. Ева, облаченный в красивый новый костюм. И в третий раз ушел под воду белый с синим поплавок. Третий и последний. Сколько ни тянул и ни дергал Ева злосчастную леску, та не поддавалась, намертво зацепившись за что-то глубоко внизу. Ева пожал плечами. Внизу так внизу. До утра еще далеко. Он просто спустится в подвал и посмотрит, за что зацепилась леска. Возможно, это как раз то, что ему нужно.

14. Офелий

Он давно привык к покою среди кувшинок и водяных лилий. Руки сложены на груди, вода обнимает плечи. Течения почти нет, а глаза давно на равных со тьмой. Из звуков - только редкий плеск хвоста золотой рыбки. Из красок - любые оттенки чёрного. Беспокоиться больше не о чем и можно покоиться вечно. Если случались гости, он стиснув зубы, просто утаскивал их на дно и держал там, пока они не стихали. Даже золотой рыбке нужно чем-то кормиться.

Проблемы начались ближе к полуночи. Сначала в воду звучно плюхнулся поплавок. От поплавка к сливу в потолке тянулась леска. После того, как глупая рыба дважды совершила путешествие туда и обратно, он зацепил крючок за какую-то корягу. Леску подергали и успокоились.

А потом он услышал, что кто-то спускается по лестнице. А он ведь уже и забыл, что к озеру ведет лестница! Пришлось вспоминать, что озеро в подвале, подвал в доме, дому положены лестницы, а на лестницах бывают шаги.

К шагам прилагался свет. Такая гадость! Дальше - хуже. За светом появился жилец. Жилец на том свете, жилец в доме. Самый настоящий жилец со всеми присущими жильцам недостатками: мыслями, запахами, тревогами и всем прочим. От этого, правда, пахло не так плохо. От этого пахло новым костюмом. То есть, почти похоронами.

Жилец поводил над поверхностью воды свечкой, на удивление быстро нашел леску и принялся раздеваться.

Офелия всегда удивляло, как мало жильцы дорожат своим статусом. Ночью, в подвале, раздеться и залезть в черную воду, у которой нет не то что дна, а даже объяснения.

Жилец уже стягивал штаны, когда на поверхность воды вынырнуло крохотное серебристое существо и, ловко перекусив леску, снова ушло на глубину, обдав жильца брызгами и погасив его свечу. Это существо Офелий однажды видел. Звали его, кажется, Смысл, а выглядел он в точности, как явившийся за леской жилец. Только меньше и веселее.

Жилец тяжело вздохнул и принялся одеваться.

Появилась надежда, что сейчас он уйдет, но тут засветился другой край озера.

- Деда, нам точно тут нужно быть? И правда ли можно?

- Ты, Коля, главное, в воду не суйся, и все будет нормально.

- Ты, вроде, говорил, нам как раз туда и нужно.

- Это да, но сначала - переговоры.

- Мне почему-то кажется, мы здесь не одни.

- Это, внучек, потому, что мы здесь не одни.

- Деда!

Теперь свечи поплыли в воду и с другой стороны озера.

- Ну и куда же он подевался?

- Да тише вы!

- Что-то тут жутковато. Коля, Дедушка, вот это встреча. Вы Еву не видели? Он точно сюда пошел. Не утонул бы, идиотина.

Но Ева уже нашел спички и снова зажег свечу.

- За идиотину, Михаил, будешь отвечать долго и больно. Остальным тоже уже давно пора спать. Что это вообще за гулянки в подвале ночью?

И снова шаги на лестнице.

- Шейка, фу, дура! Куда тянешь? О! Да у нас тут общий сбор. Или почти общий? Кого-то не хватает… Мамы?

Из темноты на свет боком выдвигается Лиля.

- Я здесь.

- Мама! У тебя все в порядке?

- Да, конечно. Просто не спалось. Такое чувство, что чего-то недостает. Никак не пойму чего.

Лиля поворачивается, и все видят, что уже вся правая половина ее тела - вязаная.

- И правда, что бы это могло быть? - фыркает Маша.

На лестнице раздается страшный шум и все как один поворачивают туда головы. Появляется Сан-Пин с тележкой, груженой продуктами.

- Я тут подумал, раз уж вся семья в сборе, давайте устроим пикник! - говорит он.

Офелий, качая головой, беззвучно уходит под воду.