Родной

Чужая

Диана не помнила, когда впервые почувствовала себя чужой. Может быть, в тот день, когда она впервые вышла во двор и хотела присоединиться к играющим детям, но они замолчали и посмотрели на неё так, что она остановилась на полпути. А может, она всегда чувствовала это — с самого детства, когда сидела на лавке у дома и смотрела, как другие дети играют в салки, а её никто не звал.

Она жила в русской деревне, но не была русской. У неё были светлые волосы и серо-голубые глаза — необычные для местных детей, смуглых и темноволосых. Она говорила с акцентом, который не проходил даже спустя годы. Она была тихой, чужой, не такой.

Нина, женщина, которая приютила её, была добра. Она кормила Диану, одевала, заплетала ей косы каждое утро. Но даже Нина не могла защитить её от жестокости мира. Снежана, её родная дочь, с первого дня возненавидела приёмную сестру. Она не хотела делить с ней дом, мать, еду. Она не хотела делить с ней ничего.

Снежана делала всё, чтобы Диана чувствовала себя лишней. Она прятала её вещи, портила документы, шептала гадости соседям и одноклассникам. При Нине она была само очарование — обнимала Диану за плечи, называла «сестрёнкой», подкладывала ей в тарелку лучший кусок. Но стоило матери отвернуться — пальцы Снежаны впивались в Дианино запястье, а голос становился липким и сладким, как патока.

— Ты не моя сестра, — шептала она. — Ты никто.

Снежана умела улыбаться так, что Диане становилось холодно. Она могла похвалить её при всех — «Какая у меня сестрёнка красивая», — а вечером вылить ей в постель воду. Или положить в ботинки битое стекло. Никто не верил Диане. Снежана всегда плакала первой. Она была родной. Диана — нет.

Диана молчала. Она научилась не отвечать на удары. Она научилась прятать слёзы, когда никто не видит. Она научилась жить на краю — краю стола, краю комнаты, краю чужой жизни.

В школе было ещё хуже. Дети не уставали напоминать ей, что она чужая. Они передразнивали её акцент, хотя она уже говорила без ошибок, смеялись над её светлыми волосами и серыми глазами. Она была не такой, как они, и это было её главной виной.

Иногда, когда она проходила мимо, кто-то специально задевал её плечом, заставляя ронять книги. Иногда её вещи оказывались в мусорном ведре или на полу. Иногда, когда она садилась за парту, на стуле оказывалась грязь или лужа. Она не знала, кто это делал, но знала, что её не любят.

Она перестала оставлять на столе свои вещи — они исчезали или оказывались испорченными. Она проверяла стул, прежде чем сесть. Она старалась не попадаться никому на глаза.

Диана замыкалась. Она научилась говорить мало, обрывками, копируя интонации других, пряча свою странную грамматику за короткими «ага», «неа», «чаво». Она научилась быть незаметной.

Иногда она убегала за деревню к реке. Садилась на большой плоский камень, опускала ноги в воду и смотрела на своё отражение. Светлые волосы, серо-голубые глаза — она была не похожа на них. И это было самым больным.

— Кто я? — шептала она воде. — Почему я такая?

Но вода не отвечала.

Она приносила к реке хлеб и крошила его уткам. Смотрела, как они ссорятся из-за корки, толкаются, шипят. И думала: вот и у них так. Кто-то свой, кто-то чужой. Только у уток это проходит быстро. А у людей — нет.

Нина любила её по-своему. Она гладила её по голове, укрывала одеялом по ночам, пекла пирожки по воскресеньям. Но Диана знала, что Нина никогда не выберет её — не выберет приёмную дочь вместо родной. Она не винила Нину. Она просто принимала это.

По ночам, когда все засыпали, Диана садилась на подоконник и смотрела на звёзды. Она не знала, кто она, откуда пришла, есть ли где-то другой дом, другие люди, другая жизнь. Она знала только одно: она чужая в этом мире. И, возможно, всегда будет чужой.

Голоса

Диане исполнилось восемнадцать.

Слухи ползли по деревне, как осенний туман. Сначала шептались на базаре: «Говорят, немцы идут». Потом поползли странные разговоры — кто-то видел самолёты на западе, кто-то слышал по радио, что война уже началась. Бабка Марфа крестилась и шептала: «Господи, спаси и сохрани». Мужики хмурились у колодца, обсуждали новости. «Немцы же раньше друзьями были, — говорили они. — Теперь вон как…»

Диана слышала эти разговоры. И чувствовала, как внутри разрастается тревога. Она не знала, что такое война. Знала только, что это слово приносит страх. И ещё знала: от неё ничего не зависит.

Диана слушала и молчала. Она давно привыкла молчать. Но в этот раз молчание было другим — не пустым, а полным. Полным чего-то, чему она не знала названия.

В тот день она снова убежала на реку. Снежана в очередной раз облила её водой на кухне — и Диана не выдержала. Вышла из дома, прошла через огороды, спустилась к воде. Села на большой плоский камень, опустила ноги в холодную воду и долго смотрела на своё отражение.

Она сидела так долго, что начало темнеть. Уже собиралась встать и вернуться домой — когда услышала голоса.

Где-то за кустами, у самой воды, говорили люди. Диана замерла. Голоса были незнакомыми — низкими, гортанными. Она не понимала ни слова.

Она медленно обернулась. Сквозь ветки увидела несколько фигур у самой воды. Их было двое или трое. Они стояли спиной к ней, не замечая её в сгущающейся темноте. Говорили на чужом языке — слова звучали резко, отрывисто. Диана не понимала их. Но вдруг что-то внутри неё щёлкнуло.

Она уже слышала эту речь. Она уже слышала эти звуки.

Диана сидела неподвижно, боясь пошевелиться. Смотрела на силуэты у воды и чувствовала, как внутри поднимается что-то странное — страх, смешанный с узнаванием. Она не могла понять, что это было. Но знала: она уже сталкивалась с этим. Она уже слышала этот язык.

Но когда? Где?

Она не могла вспомнить.

Когда голоса стихли, а фигуры скрылись в темноте, Диана медленно поднялась и пошла в сторону дома. Ноги дрожали. В груди билось тревожное, смутное ожидание. Она не знала, что это было. Не догадывалась. Но что-то в ней сдвинулось. Что-то, что уже не вернуть назад.

Она шла медленно. Ветки хлестали по лицу, трава путалась под ногами. Она не замечала. В голове всё ещё звучали те голоса — чужие, но почему-то не страшные. Как будто они звали её. Как будто ждали.

Дома её никто не ждал. Нина спала. Снежана — тоже. Диана прошла на кухню, села на табурет и закрыла лицо руками. Внутри всё дрожало. Она не знала, что с этим делать. Но и забыть уже не могла.

Немцы

Немцы вошли в деревню на рассвете.

Тихо. Без выстрелов. Без криков. Просто на улице появились грузовики — один, второй, третий. Солдаты спрыгивали на землю и молча занимали позиции. У околицы встали двое с автоматами. У колодца — ещё трое. Кто-то пошёл к правлению, кто-то — к складам. Деревня просыпалась и замирала. Люди выходили на крыльцо, видели чужую форму — и отступали обратно в дом. Где-то плакал ребёнок. Где-то лаяла собака. Потом и она замолчала.

Нина перекрестилась и упала на колени перед иконой. Снежана смотрела в окно с любопытством — в её глазах не было страха. Только какое-то странное оживление. Диана стояла у стены и смотрела на всё это, как будто со стороны. Она уже привыкла не чувствовать.

Через час всех жителей согнали на площадь. Офицер в чёрной форме читал приказ на немецком, а переводчик повторял по-русски. Голос у переводчика был ровный, без выражения — как будто он читал список покупок, а не приговор.

Комендантский час — с восьми вечера до шести утра. Выходить на улицу запрещено. Кто нарушит — расстрел на месте.

Сдать всё оружие — охотничьи ружья, ножи, топоры. Всё, что может быть оружием. За укрывательство — расстрел.

Зарегистрироваться — каждому жителю получить документ. Без документа — задержание.

Кормить солдат. Размещать на постой. Подчиняться без возражений.

Кто не подчинится — расстрел.

Люди молчали. Только бабка Марфа тихо крестилась и шептала молитву. Мужики стояли с опущенными головами. Женщины прижимали к себе детей. Никто не спорил. Никто не кричал. Все понимали: слова здесь ничего не решают.

Диана просто стояла в толпе и смотрела.

Ресторан Нины превратили в столовую для офицеров. Теперь Диана подавала на стол тем, кто пришёл с войной. Нина готовила под присмотром немцев — Гофмана поставили следить за кухней, чтобы русские не отравили офицеров.

Гофман не повышал голоса. Никогда. Он просто стоял — у стены, у двери, у плиты — и смотрел. Молча. От этого молчания было хуже, чем от крика. Русские работники перестали разговаривать при нём. Перестали смотреть в его сторону. Только руки двигались быстрее — от страха.

Он проверял всё. Кастрюли. Хлеб. Посуду. Другие немцы смеялись и стучали ложками. Он — молчал. И от этого молчания кухня становилась теснее. Воздух — тяжелее. Руки — быстрее.

Немцы говорили громко, смеялись, стучали ложками о тарелки. Она терпела, убирала, мыла и снова подавала.

Гофман часто сидел за дальним столом. Он не смеялся, как другие. Ел медленно, смотрел в одну точку и почти не разговаривал. Иногда Диана чувствовала на себе его взгляд. Но когда поднимала глаза — он уже смотрел в другую сторону.

Однажды вечером, когда она убирала со стола, он подошёл к ней и сказал на русском, с трудом подбирая слова:

— Ты всегда молчишь.

Диана замерла.

— У тебя есть имя? — спросил он.

— Диана, — ответила она.

Гофман кивнул и отошёл.

Снежана видела это. Она подошла к Диане и прошипела:

— Что он тебе сказал?

— Ничего, — ответила Диана.

— Не ври мне! Я видела!

Снежана побледнела. Сжала кулаки, но ничего не сказала. Только посмотрела на Диану с такой ненавистью, что та невольно отступила.

Немецкое

Утро началось с гула. Диана услышала его сквозь сон — низкий, тяжёлый, как будто где-то далеко ворочался зверь. Потом — крики. Потом — тишина. Такая, что зазвенело в ушах. Она подошла к окну. По улице ехали грузовики. Серые. С крестами. Солдаты спрыгивали на землю — молодые, в чужой форме. Они не кричали. Не стреляли. Шли молча. Уверенно. Как будто всегда здесь были.

Нина стояла у иконы. Крестилась. Губы шевелились, но слов не было. Только шёпот. Снежана смотрела в окно. Не отрываясь. В её глазах — что-то, чего Диана не поняла. Не страх. Не радость. Что-то среднее.

А Диана — стояла у стены. Смотрела. И чувствовала: пустота. Ровная. Тихая. Привычная.

Через час их согнали на площадь.

Люди шли молча. Опустив головы. Женщины прижимали к себе детей. Мужики сжимали кулаки. Но молчали. Все молчали.

Офицер читал приказ. На немецком. Переводчик повторял — ровно, без эмоций. Комендантский час. Оружие — сдать. Всем — зарегистрироваться. Кто не подчинится — расстрел.

Люди слушали. Молча. Кто-то крестился. Кто-то смотрел в землю. Кто-то — на офицера. Никто не спорил. Никто не кричал. Все понимали: слова здесь ничего не решают.

Диана стояла в толпе и смотрела вдаль. Не на офицера. Не на людей. Вдаль. Пусто. Как всегда. Но потом — услышала. Речь. Немецкую. Резкую. Гортанную. И рядом — солдаты. Близко. Так близко, что она видела их лица. Молодые. Чужие. Но что-то в груди — глубоко — щёлкнуло. Что-то до жути знакомое. Она замерла. Сердце билось. Быстро. Где-то в горле. И где-то — далеко — что-то шевельнулось. Как будто проснулось.

Они начали регистрировать.

Очередь двигалась. Люди подходили. Называли имя. Получали бумагу. Отходили. Никто не задерживался. Немцы торопили. Солнце жгло. Пыль стояла столбом. Голоса — короткие, сухие. Как выстрелы.

Дошла очередь до Дианы.

Она подошла. Офицер поднял глаза. Молодой. Светловолосый. Усталый. Посмотрел на неё. Долго. Потом спросил — на немецком:

— Name?

— Diane, — ответила она. Сама. Не думая. Имя вышло легко. Как будто всегда было там. Как будто ждало.

Он поднял глаза. Посмотрел на неё. Долго. Потом:

— wie alt bist du?

— Zwanzig.

Он кивнул. Записал. Потом:

— Familienname?

Она открыла рот. Хотела сказать. Что-то. Что-то, что вертелось на языке. Немецкое. Давнее. Но не успела.

— У неё нет фамилии, — сказала Снежана. Громко. Из очереди. — Она приёмыш. Никто. Ниоткуда.

Диана обернулась. Снежана смотрела на неё. Улыбалась. Одними губами.

Офицер поднял глаза. Посмотрел на Снежану. Потом — на Диану. Долго. Что-то черкнул. Потом — штамп. Бумага. Протянул.

— Weiter.

Диана взяла. Отошла. Руки дрожали. Но бумага была. В руках. Тёплая. И пустая. Как она сама.

Ресторан Нины стал столовой.

Диана и Нина работали вдвоём. С утра до ночи. Нина — у плиты. Диана — в зале. Подавала. Убирала. Мыла. Иногда менялись. Когда Нина уставала, Диана вставала к плите. Когда Диана не успевала, Нина шла в зал.

Русские боялись немцев. Опускали глаза. Говорили шёпотом. Диана — не боялась. Работала. Как всегда. Молча.

А Снежана — пропадала. Уходила с утра. С подругами. На поле. Работать. Немцы гоняли всех — косить, собирать, грузить. Снежана не сопротивлялась. Наоборот. Шла первой. Улыбалась. Что-то говорила солдатам. Смеялась. Они смеялись в ответ. Домой возвращалась поздно. Усталая. Пыльная. Но довольная.

Ночью Диана лежала. Не спала. Смотрела в потолок. И вдруг — вспомнила. Себя. Как она говорила. На площади. С офицером. По-немецки. Легко. Без запинки. Как будто всегда так.

Она замерла. В темноте. Сердце билось. Она не знала, откуда это. Не могла объяснить. Но и не пыталась. Просто лежала. Слушала. Как слова звучат в голове. Сами. Без неё.

Она повернулась на бок. Закрыла глаза. Но не уснула.

Слова

Немцы ходили по деревне каждый день. С утра до ночи. Туда. Сюда. Медленно. Как хозяева.

Диана слышала их. С кухни. От окна. Из-за стены. Речь — резкая. Гортанная. Как будто они всё время спорили. Или приказывали. Она не понимала. Раньше. А теперь — что-то цеплялось. Слова. Отдельные. Как камни в реке. Она ловила их. Слушала. Украдкой.

— Brot. Хлеб.

— Wasser. Вода.

— Komm. Иди.

Она повторяла их про себя. Беззвучно. Губами. Пока чистила картошку. Когда мыла посуду. В ожидании, когда закипит вода. Слова приходили сами. Как будто кто-то — давний — оставил их там. Внутри. И они ждали. Долго. Чтобы проснуться.

Нина видела это. Но молчала. Только смотрела иногда. Долго. Потом вздыхала. И отворачивалась.

А Снежана — видела по-другому.

Она видела, как мать смотрит на Диану. Как гладит по голове. Как укрывает одеялом. Как оставляет лучший кусок. И это её жгло. Внутри. Как уголёк. Всё сильнее. Всё глубже.

Однажды она не выдержала.

— Чего ты с ней возишься? — спросила она. Резко. Нину. Прямо. При Диане.

Нина подняла глаза. Удивлённо.

— Что?

— С ней. С приживалкой. Она тебе никто. А ты — как с родной. Кормишь. Поишь. Жалеешь.

— Снежана, — сказала Нина. Тихо. — Она — человек.

— Человек? — Снежана засмеялась. Зло. — Она — никто. Никто её не ждёт. Никто не помнит. А ты — всё ей. Всё. Как будто она — твоя.

— Она и есть моя, — сказала Нина. Твёрдо.

Снежана замерла.

Посмотрела на мать. Долго. Потом — на Диану. С ненавистью. Такой, что Диана отступила. На шаг. Другой.

— Значит, я — не твоя, — сказала Снежана. Тихо. Почти шёпотом. — Я — родная дочь. А она — твоя.

Она вышла. Хлопнула дверью. Так, что задрожали стёкла.

Нина сидела. Молчала. Смотрела в стол. Долго. Потом сказала — тихо. Себе. Не Диане:

— Обе вы мои. Обе.

Диана стояла. У стены. Смотрела на неё. И не знала, что сказать. В горле — ком. В груди — тяжело. Как камень.

А жизнь в деревне шла. Тихая. Серая. Как будто и не жизнь вовсе.

Люди вставали рано. Ложились поздно. Работали. Молчали. Ждали. Сами не знали чего.

Немцы требовали. Продукты. Работу. Порядок. Кто не давал — наказывали. Кто давал — тоже. Потому что всё равно было мало. Всё равно не так.

Одни старались не замечать. Жили как жили. Огород. Дети. Делали вид, что всё нормально. Что немцы — просто люди. Которые скоро уйдут.

Другие — боялись. Каждый день. Каждую ночь. Смотрели в окно. Слушали шаги. Запирали двери. Хотя знали: не поможет.

Третьи — злились. Тихо. Себе. Под нос. Сжимали кулаки. Ночами говорили: «Скоро. Скоро всё изменится». Но не знали — когда.

А четвёртые — шли к немцам. Улыбались. Помогали. Что-то приносили. Им что-то давали взамен. Может, еду. Может, работу. Может, защиту. Или просто — чтобы не тронули.

Снежана была из тех, кто шёл к немцам. Улыбалась. Смеялась. Что-то говорила на ломаном немецком. Они смеялись в ответ. Иногда давали еду. Иногда — сигареты. Она ходила туда каждый день. Потому что боялась. И потому что хотела быть с сильными.

А Диана — видела. И молчала.

Врагов было много. Немцы — главные. Чужие. В форме. С автоматами. Которые пришли и остались. Но не все они были злыми. Были и другие — тихие. Усталые. Которые не хотели воевать. Которые просто выполняли приказ. Которые смотрели на детей — и отводили глаза. Один солдат — молодой, веснушчатый — давал конфеты. Другой — помогал старухе донести воду. Третий — молчал. Просто молчал. И не трогал. Никого.

Но были и другие. Полицаи. Свои. Русские. С винтовками. С повязками. Они ходили по деревне. Проверяли. Искали. Находили. И вели. К немцам. Или сразу — в овраг. За спиной. Чтобы никто не видел. Их боялись больше немцев. Потому что свои. Потому что знали всех. Знали, у кого что спрятано. Знали, кто что сказал.

Диана чувствовала это. Всё. И молчала. Работала. Ждала.

А вечером — Нина. Слабая. Бледная. Но живая. Села рядом. Взяла за руку. Сказала: «Ты — моя». И Диана — впервые за долгое время — почувствовала. Что-то тёплое. Что-то, что не гасло.

Ночью Диана не спала. Но не от тревоги. Просто лежала. Слушала тишину. И думала.

Сначала вспомнила Снежану. Её глаза. Злые. Слова. Резкие. «Приживалка». «Никто». Диана вздохнула. Тихо. Ей было не больно. Уже нет. Просто пусто. Где-то внутри.

Потом — Нину. Как та подошла. Взяла за руку. Сказала: «Ты — моя». Диана не знала, что ответить. Но в груди стало теплее. Как будто что-то оттаяло.

Она улыбнулась. Тихо. В темноте. Никто не видел.

И слова. Немецкие. Пришли сами. Одно. Другое. Третье. Она не стала их гнать. Пусть будут. Пусть живут. Рядом. Как что-то давно забытое. Что вернулось.

Сон

Ночью ей приснился дом.

Большой. Светлый. С яблоней во дворе. Не такой, как здесь. Не серый. Не низкий. А тёплый. Родной. С запахом дерева. И чего-то ещё. Чего-то, что бывает только дома.

Она стояла на пороге. Босиком. По тёплому полу. Слышала голоса. Которые не слышала много лет.

Мать. У стола. Светлые волосы. Собранные в пучок. Руки в муке. Она что-то месила. Напевала. Тихо. Себе под нос. Обернулась. Увидела Диану. Улыбнулась.

— Komm her, mein Schatz.

Диана шагнула. Тепло. Как будто обняли. Не руками. Чем-то другим.

Отец сидел в кресле. В очках. С газетой. Рядом — чашка. Пар поднимался. Медленно. К потолку. Он поднял глаза. Посмотрел на неё. Долго. Улыбнулся. Едва заметно. Но она увидела.

А брат — рядом. На полу. С тетрадью. Что-то рисовал. Высунув язык. Как в детстве. Увидел её. Вскочил.

— Na endlich! — крикнул он. — Wir haben schon gewartet!

Она засмеялась. Подбежала. Он подхватил её. Крутанул. Как тогда. Давно. Она держалась за его шею. Крепко. Смеялась. Кричала:

— Lass mich los, du Bär!

Он засмеялся. Громко. Как умел только он. И поставил её. На пол. На тёплый. Деревянный.

Она хотела обернуться. Хотела побежать. К матери. К отцу. К ним. Ко всем.

Но не успела.

Огонь.

Стены. Потолок. Пол. Окна. Сразу. Как будто кто-то махнул рукой. И не стало дома. Не стало тепла. Не стало ничего.

Только огонь. Красный. Оранжевый. Живой.

Мать. Отец. Брат. Все — в нём. Все — исчезли. Медленно. Как будто растворились.

И тишина.

Она проснулась. Резко. Как будто кто-то толкнул её в грудь. Изнутри. Из глубины. Сердце билось резко. Часто. Как будто хотело вырваться. По телу прошлись мурашки. Холодные. Быстрые. От затылка до пяток. Она была в холодном поту. Вся. Мокрая.

Она лежала. Не двигалась. Перед глазами — сон. Она прокручивала этот сон снова и снова. Не могла остановиться. Как будто если перестанет — они исчезнут. Совсем. Навсегда. И она больше никогда их не увидит. Даже во сне.

Потом села. Медленно. Одеяло упало. На пол. Она не подняла.

Ноги — босые. Пол — холодный. Она встала. Тихо. Как тень.

Вышла на улицу. Тихо. Босиком. По траве. Мокрой. Холодной.

Ночь была светлая. Небо — чистое. Звёзды — крупные. Яркие.

Она стояла. Смотрела в небо. Дышала. Медленно.

А потом — шаги. Патруль. Двое. Шли мимо. Не смотрели на неё. Просто шли. И о чём-то разговаривали. Между собой. Тихо. По-немецки.

Она слышала. Каждое слово. Понимала. Всё.

И вдруг — слёзы.

Сами. По щекам. Тёплые. Быстрые. Она не поняла. Почему. Она не плакала. Давно. Годы. А тут — сами. Как будто что-то внутри — открылось.

Она стояла. Смотрела в небо. И плакала. Молча. Не вытирала.

А потом — голос. Из дома. Нина. Крикнула:

— Диана!

Она вздрогнула. Обернулась. Вытерла лицо ладонью.

И тихонько вернулась в дом.

Нина сидела на кровати. Смотрела на неё. Долго.

— Ты плакала.

Диана не ответила.

Нина встала. Подошла. Обняла её. Крепко. Как в детстве. И погладила по голове. Медленно. Тихо. Успокаивая. Ничего не сказала. Просто стояла. Рядом. И гладила.

Диана замерла. Сначала. Потом — прижалась. К ней. К её плечу. И закрыла глаза. И почувствовала: тепло. Как будто что-то внутри — оттаяло.

Они пошли в комнату. Нина легла. Диана — рядом. Укрылись одним одеялом. Как раньше. Нина взяла её за руку.

— Спи, — сказала она. — Я рядом.

Диана закрыла глаз

а. И вскоре смогла снова заснуть. Крепко. Спокойно. И её больше ничего не тревожило.

Медальон

Проснувшись, она всё ещё держала в мыслях сон, в котором были дом, мать, отец, брат, а потом — огонь и тишина, и тут же возникли вопросы, не дававшие ей покоя: кто она, как тут оказалась, почему не помнит?

Она встала. Нина спала. Снежана ушла. Диана начала готовить завтрак. И параллельно — наводить порядок. Мыла. Протирала. Переставляла. Добралась до старой тумбачки. Тяжёлой. Тёмной. Которую давненько не открывала.

Открыла. Пыль. Паутина. Вещи. Чужие. Давние. И на самом дне — под тряпками — нашла.

Маленький. Круглый. Металлический. Как медальон. Тёплый. На крышке — герб. Выгравирован. Тонко. Она не знала, что это. Но что-то в нём было. Знакомое.

Открыла. Внутри — фотографии. Чёрно-белые. Пожелтевшие. Женщина. Светлые волосы. Улыбка. Мужчина. В очках. Мальчик. Светловолосый. Девочка. Маленькая. На руках.

Диана смотрела. Руки дрожали. И вдруг — узнала. Их. Женщину. Мужчину. Мальчика. Себя. Маленькую. Это были они. Из сна. Мать. Отец. Брат. Она. Все. Здесь. На фотографиях. В медальоне.

Она села на пол. И заплакала. Тихо. Впервые — не от страха. От чего-то другого. Тепла. И боли. Одновременно.

Из-за спины она услышала:

— Ты нашла.

Это была Нина. Она проснулась. И увидев Диану на полу, подошла.

Диана подняла глаза. Посмотрела на неё. Долго.

— Расскажи, — сказала она. Твёрдо. — Всё. Что знаешь.

Нина молчала. Смотрела в пол. Долго. Потом вздохнула. Села на табурет. Напротив.

— Это было давно, — сказала она. — Летом. Я шла из города. С рынка. Через лес. Утром. Рано. Тепло уже было. Солнце. И вдруг — запах. Гарь. Пошла дальше. А потом — увидела. Дом. Не наш. Большой. Двухэтажный. Горел.

Диана слушала. Не дышала.

— Я подошла. Ближе. Думала — помочь. Но там уже всё. Всё горело. Стены. Крыша. Никого не было. Я стояла. И тут — услышала. Ты кричала. Где-то рядом. За домом. Я пошла на звук. Там — ты. Стояла. Смотрела. На огонь. И кричала. Одно слово. Снова и снова.

— Какое? — спросила Диана. Тихо.

Нина посмотрела на неё. Долго.

— «Mama». Ты кричала маму. Но не на нашем языке. На каком-то другом. Я не поняла тогда. И потом не поняла. Или слово какое-то.

Нина замолчала. Смотрела в пол.

— А ещё? — спросила Диана. — Что было?

— Ничего. Ни бумаг. Ни записок. Только ты.

— А медальон?

— Медальон был у тебя. На шее. Я сняла. Потом. Убрала. В тумбачку. Думала — не вспомнишь. Думала — так лучше. Прости.

Диана молчала. Долго. Смотрела на медальон. На фотографии. На лица. Которые — теперь — знала.

— Ты не знаешь, кто они? — спросила она. Тихо.

Нина покачала головой.

— Нет. Не знаю. Я спрашивала. В деревне. В городе. Никто не знал. Как будто не было их. Только дом. И ты.

Диана кивнула. Медленно. Потом встала. Взяла медальон. Надела его. На шею. Прямо поверх платья. И спокойно вышла на улицу.

Нина привстала. Хотела остановить её. Обнять. Сказать что-то. Но не стала. Только смотрела вслед. Долго. И молчала.

А Диана шла. По двору. Босиком. По траве. Мокрой. Холодной. И медальон лежал на груди. Тёплый. Как чья-то рука. Как что-то, что было — и осталось.

День прошёл как всегда. Немцы пришли, поели и ушли. Снежана не пришла. Нина помогала — как раньше, только медленнее. Диана молча делала своё. Иногда останавливалась. Доставала медальон. Смотрела. Долго. На фотографии. На лица. Потом надевала его на шею. И работала дальше.

Вечером. Когда все ушли. Когда Нина сидела за столом. Диана подошла. Села напротив. Посмотрела. Долго.

— Нина, — сказала она. Тихо.

Нина подняла глаза.

— Что?

— Покажи мне тот дом. Где я была. Тогда.

Нина замерла. Смотрела на неё. Долго. Потом вздохнула.

— Зачем? Там ничего нет. Давно. Всё сгорело. Трава. Кусты. Может, фундамент остался. И всё.

— Покажи, — сказала Диана. Твёрдо. — Я хочу увидеть.

Нина молч

ала. Смотрела в стол. Потом кивнула. Медленно.

— Хорошо. Завтра. Утром. Пойдём.

Пепелище

Диана встала рано. До солнца. Села у окна. Достала медальон. Открыла. Смотрела долго. На женщину. На мужчину. На мальчика. На себя. Маленькую. Пыталась вспомнить. Не получилось. Только тепло. И голос. Который был — и ушёл.

Дверь скрипнула. Нина. Усталая. Глаза красные.

— Собирайся. Пойдём.

Диана кивнула. Надела медальон. И пошла собираться.

Вышли рано. Нина впереди. Диана следом. Молча.

До дома было недалеко. Через деревню. К самому краю.

Шли быстро. Нина знала дорогу. Диана смотрела вперёд.

Вот и край деревни. Дом. Не весь сгорел. Часть стены осталась. Тёмная. Обгоревшая. Крыши нет. Только первый этаж. И то наполовину. Окна пустые. Двери нет. Внутри трава. Кусты.

Диана остановилась.

— Здесь?

— Здесь. Тут дом стоял. Большой. А ты — вон там. У забора. Босиком. Кричала.

Диана пошла вперёд. Ступила на фундамент. Наклонилась. Провела рукой по камню. Потом встала. Посмотрела вокруг. На стены. На окна. На небо.

И замерла.

Что-то щёлкнуло внутри. Тихо. Она увидела себя. Маленькую. В платье. Босиком. Бежит по траве. А мать стоит у крыльца. Смеётся. Что-то говорит. На немецком. Диана не слышит слов. Но помнит голос. Тёплый.

Она закрыла глаза. И слёзы пошли сами. Тихо. По щекам.

Нина подошла. Обняла. Крепко. Ничего не сказала. Просто стояла рядом. Гладила по голове.

Диана постояла пару минут. Потом вытерла лицо. Ладонью. Ещё раз. И ещё. Слёзы остановились. Не сразу.

Она начала обходить место. Медленно. Осторожно. Ступала по траве. Заглядывала в пустые окна. Внутрь. Туда, где была — жизнь.

Нина смотрела на неё. Долго. Потом сказала:

— Аккуратнее. Тут ямы. Может, стекло.

Диана кивнула. Но не остановилась. Просто шла. Тихо.

Нина вздохнула. И осталась стоять. Смотреть. Она уже не маленькая. Не та девочка, которую она принесла на руках. Выросла. Стала сильной. Но Нина всё равно боялась. За неё. За каждую слезинку. За каждый шаг. Она считала её родной. Давно. С самого начала. И ничего не могла с этим сделать. Только смотреть. И надеяться. Что всё будет хорошо.

Ближе к началу работы они вернулись.

В столовую. Как всегда. Немцы уже ждали. Голодные. Громкие. Диана надела фартук. И начала. Мыла. Резала. Подавала.

Руки двигались сами. А уши — слушали. Немецкую речь. Громкую. Быструю. Она пыталась переводить. Про себя. Слово за словом. Получалось. Не всё. Но многое. Они говорили о еде. О погоде. О том, что скоро смена. Обычное.

Она слушала. И понимала. Всё больше. Всё лучше.

В конце смены пришла Снежана.

Злая. Как всегда. Встала в дверях. Посмотрела на Диану. Долго.

— Ты, — сказала она. — Иди сюда.

Диана подошла. Молча.

— Где вы были? С матерью. Утром.

Диана молчала.

— Я видела. Вы уходили. Куда-то. Далеко.

— Гуляли, — сказала Диана. Тихо.

— Гуляли, — повторила Снежана. — В такое время. С матерью. Которая еле ходит. Куда вы ходили?

— Тебе какое дело? — сказала Диана. Спокойно.

Снежана замерла. Посмотрела на неё. Долго.

— Что ты сказала?

— То, что слышала. Куда мы ходили — не твоё дело.

Снежана шагнула ближе. Близко. Почти вплотную.

— Ты забываешься. Приживалка.

— Я не приживалка, — сказала Диана. Тихо. Но твёрдо. — Я живу здесь. Работаю. И не обязана тебе отчитываться.

Снежана смотрела на неё. Долго. Глаза — злые. Кулаки — сжаты. Но она молчала. Не находила слов. Или не ожидала.

Потом отвернулась. И вышла. Хлопнула дверью. Так, что задрожали стёкла.

Диана осталась. Стоять. У стены. Сердце билось. Быстро. Но в груди — было что-то новое. Что-то, что — крепло. Она впервые ответила. Не промолчала. Не опустила глаза.

Она вернулась к плите. Взяла нож. Картошку. И продолжила. Молча. Но внутри — улыбалась.

Книга

Днём в столовую приехали немцы — двое в штатском, один старый, в очках, другой молодой и худой. Они сели за дальний стол, заказали еду и начали говорить о химии. Диана мыла посуду и слушала, сначала просто так, а потом замерла. Старый говорил о формулах, молодой путался, и старый объяснял ему медленно, как учитель.

Она так внимательно слушала их, что наломала дров: разбила тарелку, которая выскользнула из рук, поставила еду не тому солдату, который удивился, вылила грязную воду на чистый пол и пришлось вытирать заново, порезала палец ножом и замотала тряпкой, а ещё не услышала, как немцы дважды попросили добавки. Солдат стукнул по столу и крикнул, она очнулась, побежала и принесла.

Вечером Гофман вызвал её в кабинет, и она вошла, не поднимая глаз. Он молчал и смотрел на неё долго, как будто решал что-то про себя, а потом встал и подошёл близко. Удар был коротким, но тяжёлым — голова мотнулась в сторону, в глазах вспыхнуло белое, и она осела на пол, на колени, выставив руки вперёд, чтобы не упасть лицом. Он стоял над ней и смотрел сверху, и в этой тишине было что-то хуже крика. Потом наклонился, взял за подбородок, поднял лицо к своему, так близко, что она чувствовала запах табака и чего-то железного.

— Ещё раз, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Ещё раз отвернёшься — и я отправлю тебя туда, откуда не возвращаются. Поняла?

Она едва кивнула, губа дрожала. — Я не слышу. — Поняла, — прошептала она.

Кровь на губе была тёплая и солёная, капала на пол медленно, как часы. Гофман сел за стол, взял бумаги и начал читать, как будто её здесь не было, как будто ничего не произошло. Она кое-как встала, вышла, прислонилась к стене в тёмном коридоре и сползла на пол, обхватив колени. Сидела так, пока не перестала дрожать.

Пошла в зал убирать последнее и тут увидела на лавке забытую книгу. Она взяла её, открыла — химия для новичков на немецком. Хотела вернуть, побежала к двери, вышла, но дорога была пустая, машина уехала. Она вернулась, села, открыла первую страницу и начала читать медленно, но понимала всё. Спрятала книгу за пазуху, ближе к сердцу, и пошла домой — усталая, избитая, но с книгой, и это радовало.

Дома её ждала Снежана. Она сидела на кухне, пьяная и злая, увидела Диану и улыбнулась. Оглядела её с ног до головы — долго, как будто впервые видела. Растрёпанная. Уставшая. Губа разбита. Кровь засохла. Плечо — в синяке. Руки — в ссадинах. И глаза — красные. Как у побитой собаки.

Снежана засмеялась. Громко. Зло.

— О, пришла наконец. Красавица.

Диана молчала, хотела пройти мимо к себе. Снежана встала и загородила дорогу.

— Куда? Я с тобой разговариваю.

Диана остановилась и посмотрела на неё долго.

— Что тебе?

— Что мне? — Снежана засмеялась. — Ты смотри, какая смелая. А видок — как у побитой. Кто это тебя так? А? Немцы? Или сама?

Она шагнула ближе, в лицо. — Где была? У немцев? Опять?

Диана молчала.

— А, — ухмыльнулась Снежана. — Я вижу по лицу. Тебя наконец поставили на место. И правильно. Давно пора.

Она провела пальцем по губе Дианы, там, где кровь, засохшая и тёмная.

— Смотри-ка, — сказала она. — Кровь. Настоящая. А я думала, ты у нас неубиваемая.

Диана вздрогнула и отстранилась. — Не трогай.

— Ой, — засмеялась Снежана. — Больно? А ты думала? Думала, ты тут своя? Думала, тебе можно?

Она оглядела её ещё раз. С ног до головы. Медленно.

— И что, думаешь, кто-то тебя пожалеет? Думаешь, мать бросится? Защитит? От немцев? От меня? От всех?

Она засмеялась. Громче. Злее.

— Ты — никто, приживалка. И мать — не твоя, и дом — не твой, и немцы — не твои. Ничего твоего. Поняла?

Диана смотрела в пол и молчала, сжав руки в кулаки. Но потом подняла глаза и встретилась взглядом со Снежаной — прямо и твёрдо. И оттолкнула её. Молча.

Снежана покачнулась, ударилась плечом о косяк, замерла. Посмотрела удивлённо и зло.

— Ты что...

Но Диана уже не слушала. Ушла к себе, закрылась на засов.

Снежана кричала за дверью, зло и долго. Стихла. Ушла.

А Диана стояла, смотрела вслед. Выдохнула.

Подошла к столу. Умылась. Взглянула в осколок зеркала — разбитая губа, синяк под глазом. Отвернулась.

Села на кровать. Достала книгу. Открыла первую страницу. И начала читать. Медленно, с трудом, но понимала каждое слово, каждую формулу.

Читала и не заметила, как стемнело, как стихли голоса, как луна поднялась над крышей. Сидела до глубокой ночи, пока буквы не поплыли. Закрыла книгу. Легла, не раздеваясь.

И уснула крепко, спокойно, впервые за много дней. С книгой под подушкой.