Родник холодный 2

Глава 1

«И судимы были мертвые по написанному в книгах,

сообразно с делами своими».

Откровение святого Иоанна Богослова.

Ранним утром выходного дня трижды прозвенел телефон, стоявший на рабочем столе в кабинете майора Протасова. Это был вызов дежурного по отделу. Майор поднялся со скрипучего кожаного дивана. Он потряс головой, стараясь стряхнуть остатки тяжелого, безрадостного сна, оглянулся и стал соображать, почему он не у себя дома. Взгляд его, привыкший к полумраку, скользнул по знакомым очертаниям сейфа, книжных шкафов и карты страны на стене.

Вспомнил — этой ночью шла большая работа по Красногурбинску — городу, находящемуся далеко за Уральским хребтом. Городку, затерянному в бескрайних сибирских просторах, где жизнь текла по своим, особым законам, и где теперь вскрывался большой, запущенный нарыв. Там региональные оперативные службы Комитета государственной безопасности придавили хвост хорошо законспирированной банде барыг и курьеров и потащили всё кубло на свет божий. Можно сказать, что за хвост потащили настоящих чертей, не просто банду, а особо опасных беспредельщиков. Всю ночь шли стремительные аресты и допросы, а сюда, в центр, летели скупые, лаконичные шифровки, из которых, как из кусочков мозаики, складывалась картина предстоящего большого дела.

Тамошние местные опера и следователи, не отягощённые ограничениями и юридическими условностями социалистической законности, имевшими место в центральном аппарате КГБ, раскручивали дело по горячему на полную катушку. Они действовали с той прямолинейной и грубоватой эффективностью, которую в столице уже подзабыли, предпочитая кабинетную, чиновничью осторожность. Фишки бандитского домино сыпались, карточный домик конспирации преступного формирования полыхал синим пламенем. Каждый новый задержанный, ломаясь, выдавал своих подельников, и цепь арестов расходилась кругами, захватывая все новых и новых участников.

Всю ночь, принимая звонки с докладами из Красногурбинска, майор Протасов местных оперов не подгонял, но и не тормозил. Он, как опытный капитан дальнего плаванья, стоял у штурвала, чувствуя дыхание далекой бури через тонкие нити спец связи, доверяя своим людям на местах, но и зная их горячность.

— Слушаю, Протасов, — не отрывая взгляда от бумаг, ответил майор в трубку своим густым басом.

— Товарищ майор, вас срочно вызывает к себе Сабуров.

— Который час? — нахмурившись, спросил майор, не находя на заваленном бумагами столе своих часов, интуитивно чувствовал, что утро только началось и вызов столь ранний — дело не простое.

— Семь ноль восемь утра, — четко и бодро отрапортовал молодой голос дежурного.

Майор уже нашел свои часы у себя на руке. Он с удивлением посмотрел на циферблат. Часы за неделю набрали отставания на пару минут. Это его изрядно раздражало. Эта маленькая, бытовая неточность в мире, где все должно было работать как часы, казалась ему дурным знаком, символом общего разлада.

— «Спартак» — «Динамо» как сыграли вчера? — прижав трубку телефона ухом к плечу, рассеянно спросил майор, выставляя точное время на своих ручных часах.

— Два — один в пользу наших.

— Кто забил? — переспросил майор, на мгновение отвлекаясь от корректировки времени.

— Оба забил Кармазин, товарищ майор. Он просто великолепен в этом сезоне.

— А! Этот единственный, кто по-настоящему играет. Мне к Сабурову? Принял. Всё.

Майор уже хотел положить трубку, но его рука замерла в воздухе:

— Алло, дежурный!

— На связи, товарищ майор! — голос в трубке немедленно откликнулся.

— Прибудет старший лейтенант Дроздова — сразу ко мне. Никуда не отпускать! Если меня нет на месте — пусть ждет! Понятно? Теперь всё.

— Так точно, товарищ майор!

Майор Протасов положил трубку, подошел к окну, отодвинул штору, посмотрел на улицу. Стекло было холодным, за ним лежал еще не проснувшийся город, розоватый в лучах восходящего солнца. Машин, наворачивающих круг мимо памятника Дзержинскому, было необычно мало. И людей было мало. Вспомнил, что сегодня воскресенье, и что он точно позвонил вчера вечером домой, сообщить, что остается на работе на всю ночь.

«А говорят, что из окна этого дома видно Сибирь. Никакой Сибири не видно. Из Сибири звонят по спецсвязи, через коммутатор. Может, у Сабурова из окна Сибирь видно? Он двумя этажами выше», — подумал майор.

Он взял в руки свои брюки, лежавшие на краю стола, осмотрел их. Положил брюки вдоль кожаного дивана, вытянув их на всю длину. Из большого бокового ящика стола достал маленький портативный утюг командировочный, воткнул вилку утюга в розетку.

Взял со стола графин с водой, налил до краев первый стакан и выпил. Налил второй наполовину, набрал в рот воды так, что щеки его раздулись в стороны. Вернулся к брюкам и мелкими брызгами окатил изо рта те места брюк, на которых нужно было освежить стрелки.

***

Витька Гвоздь блатное своё прозвище оправдывал на все сто. По масти он был из тех, кого в криминальном сообществе определяют как: «белые медведи», «отколотые», «челюскинцы», «ломом подпоясанные» или «один на льдине».

Гвоздь — такое прозвище в зоне часто обретают воры-одиночки — персонажи волевые, готовые идти на конфликт и с администрацией, и с «блат-комитетом». Говоря проще — имя Витька Гвоздь в «людской среде» своё имел, а вот делёжек старался избегать.

Если только появлялся ненадолго где-то в катране, катать в двадцать одно, буру или терц. С выигрыша, если случалась такая маза, взгреет по-чесноку, на общее — десятину, и нет его. Где, что — никто толком ничего про него не знал.

К тридцати годам имел он уже две ходки «к хозяину» — по два и четыре года, в которых «от звонка до звонка» отбыл правильно, по-пацански. На волю выходил без тюремных наколок, такое ему лишнее. В Москве Гвоздь знал, а скорее даже не знал, а чувствовал, где нужно нырнуть, а где вынырнуть, когда и кому скинуть ворованный чемодан со шмотками, а когда затихориться на дне и надолго.

Спешить Витьке Гвоздю некуда. В Москве девять вокзалов: Белорусский, Казанский, Киевский и дальше по алфавиту. Витьке хватало. Был предельно осторожен в своем родном городе, ибо знал его не понаслышке. Честная, типа, братва столицы была вся насквозь изъедена крысами, подмусорёнными до дыр, как швейцарский сыр. Насквозь через неё солнышко видно, как через решетку в камере следственного изолятора.

А вот именно сейчас погореть на ерунде было бы особенно Гвоздю западло. Ощущал он себя на пороге чего-то большого, того, что перевернет его жизнь, вытащит из грязи в князи. Сейчас пошла у Гвоздя тема такая, хоть и не по профилю, но такая по бабкам козырная, что погореть никак ему нельзя было. Совсем другие бабки!

Одно тяготило Витьку Гвоздя — то, что тема эта чужая, которую ему подогнала двоюродная сеструха Лида, и он в теме чужой, как шнырь, движется по ней вторым номером. Быть на подхвате, зависеть от чужой, пусть и родственной, прихоти — это било по его самолюбию, по его природной натуре. В конце концов, взяла своё его натура вора-одиночки, и Гвоздь решил врезать в чужую тему свой личный краник и качать понемногу себе — в одну харю. И это был вопрос даже не денег, а, можно сказать, вопрос жизненного его принципа.

Вот и вспомнил Гвоздь про тот базар, который прокатился у него по краю уха в подмосковном катране в Химках, когда он шпилил там в двадцать одно. Базар был о том, что на прошлой неделе Сева Пончик взял большой куш за одну ночь игры в терц у гастролировавшего в столице шнифера-домушника. Куш настолько большой взял Сева Пончик, что тот шнифер-домушник часть денег предложил Пончику взять ртутью — металлом Q-60/60/200. И Пончик взял.

Пончика Гвоздь знал по своей второй ходке к «хозяину». Тот был смотрящим по бараку в Вятском ИТЛ, по-старому — в Вятлаге.

Гвоздь так же знал про Пончика, что отрывается он регулярно в кафе-стекляшке у конечного кольца одиннадцатого трамвая в Останкино. Там и встретились, перетерли.

Поначалу Пончик сел на шифр, как подпольщик в гестапо, прикинулся ветошью, но под конец разговора сказал, что надо ему подумать. Когда встретились во второй раз, там же, в стекляшке, через неделю, уже сказал он Гвоздю, что тема эта стрёмная, что сильно по ней работают «конторские» и сроки дают тяжёлые. Что тогда в катране взял ртуть по случаю, только чтобы вол не му-му за хвост насчет выигрыша, что залетный гастролер влетел-вылетел, ищи потом его, свищи.

Стрёмная, короче, тема. Говорил так, как будто Гвоздь сам про то не в курсе был. Гонял, короче, в разговоре воздух Пончик, и Гвоздь видел, что сидит тот на сильном атасе. Под конец порешили, что в тему Пончик не впишется, а за долю малую выведет Гвоздя на покупателя.

Время и место для первой встречи с покупателем назначил сам Гвоздь. В первый следующий понедельник в сквозной электричке, уходящей с Белорусского вокзала на Дмитров, в десять сорок пять во втором вагоне от начала. Сказал Пончику, пусть тот опишет внешность его в деталях, а для верности будет Гвоздь читать газету «Советский спорт». Пусть покупатель подойдет сразу, как электричка проедет Лобню, и скажет, что от Пончика.

Пончик в ответ сообщил, что покупателем будет тётка — маруха из приблатнённых, что работает та маруха вроде как с Мамукой Гогочурия, но это не точно. Что брать она может хоть и не помногу, но регулярно. На том и порешили. Разошлись.

«Свой персональный боковой краник в тему врезал. Половина дела сделана», — так примерно рассудил Гвоздь после удачной встречи с корешем. Теперь всё надо наладить, чтобы было ровно.

Наступил понедельник.

Когда Гвоздь садился в электричку на Белорусском, он не знал, да и кореш его по Вятлагу Пончик тоже не знал того, что уже нет никакой надобности описывать в подробностях внешность Гвоздя. Внешность его уже хорошо была известна той приблатнённой марухе, которая должна встретиться с Гвоздём во втором вагоне от начала.

Известна была не только его внешность, но и его личное дело осужденного, его порядковый номер, соответствующий копии приговора суда, все документы, относящиеся к организации и осуществлению процесса исполнения наказания, регистрационные листы, объяснения и объяснительные, справки о проведении бесед, результатах проверок по месту отбытия наказания, рапорта сотрудников ИТЛ и даже табели о количестве времени, отработанного осужденным на обязательных работах, и прочее, и прочее, и прочее.

Откуда было знать Гвоздю, что козырная маруха, которая должна прийти на встречу с ним, работает не с вором Мамукой Гогочурия, а совсем даже наоборот — её непосредственным начальником является майор Комитета государственной безопасности Протасов. И не маруха приблатнённая она вовсе, а старший лейтенант Валентина Дроздова.

***

ПРИКАЗ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ КОМИТЕТА ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ СССР

от «04» марта 19** года № ****

Москва

Об утверждении Инструкции по наружному наблюдению, осуществляемому органами государственной безопасности СССР

1. Утвердить Инструкцию по наружному наблюдению, осуществляемому органами государственной безопасности СССР (прилагается).

2. Председателям КГБ союзных и автономных республик, начальникам УКГБ по краям и областям, начальникам управлений особых отделов КГБ СССР и особых отделов КГБ СССР по группам войск, округам, флотам, объединениям и соединениям центрального подчинения, армиям и корпусам, начальникам войск пограничных округов, начальникам главных управлений, самостоятельных управлений и отделов КГБ СССР обеспечить изучение настоящей Инструкции руководящим и оперативным составом и ее неукоснительное исполнение.

***

Месяц назад, первого мая, в самый праздник трудящихся, Гвоздь впервые попал в поле внимания оперативной группы Седьмого управления КГБ РСФСР по городу Москве, отвечающей за наружное наблюдение за иностранными гражданами — сотрудниками одного из посольств страны — члена НАТО.

Гвоздь прошёлся два раза вдоль фасада дома 56 на Пушкинской улице. Вошёл в подъезд дома, вышел почти сразу обратно на улицу. Всего-то ничего. Но до этого, за тридцать минут до Гвоздя, в подъезд вошла и также быстро вышла из него супруга вице-консула посольства той самой страны НАТО, за сотрудниками которого наблюдала оперативная группа «семерки».

Чего в мире только не бывает? Каких случайностей? Кто-то куда-то зашёл, кто-то куда-то вышел. И, как говаривали в Вятлаге сидельцы, «один раз — не вилкой в глаз».

Во второй раз Гвоздь был замечен наружкой в ЦУМе, в отделе тканей на третьем этаже, в тот самый момент, когда ивановским трикотажем в этом же отделе интересовалась всё та же гражданка страны вероятного противника. Хоть никакого физического или иного контакта двух наблюдаемых объектов оперативники не зафиксировали, а всё равно Гвоздя взяли в оперативную разработку.

Тут же всплыло его уголовное прошлое. Кинули опера невод в блатную среду столицы, в среду своих информаторов-стукачей. По итогу полученной информации перекочевал Гвоздь из оперативной разработки «семёрки» в отдел майора Протасова. Здание одно, этажи и подъезды разные.

Сквозная электричка Белорусский — Дмитров была наполовину полна пассажирами — для людей-оптимистов, наполовину пуста — для людей-пессимистов. Старший лейтенант Дроздова не принадлежала ни к одному из типов таких людей. Гвоздя она засекла, проходя мимо вагона по перрону Савеловского вокзала, сидящим у окна, положившим ногу на ногу и читающим газету «Советский спорт». Зашла в соседний, первый вагон состава. В тот вагон, к которому Гвоздь сидел спиной.

Занимать место Валентина не стала, пересекла сцепку между вагонами, оказалась в тамбуре второго и стала наблюдать через двери за Гвоздём, собираясь подойти к нему, как было назначено, после того как проедут Лобню.

Электричка тронулась. Скрипнула всей ходовой частью, набрала медленно и тягуче ход и скоро вышла на крейсерскую скорость. Колёса стали выстукивать по рельсам ритм популярной в недавнем прошлом песни: «Колёса диктуют вагонные, где срочно увидеться нам. Мои номера телефонные разбросаны по городам. Мой адрес — не дом и не улица, мой адрес — Советский Союз».

Из личного дела Витьки Гвоздя, которое Валентина внимательно изучила, следовало, что он крайне осторожен, но в критических моментах может проявить решительность.

«Нельзя вспугнуть такого неосторожным словом, такой при первом шухере сразу заляжет на дно и надолго. И ещё надо внимательно следить за его руками, может быть с оружием», — повторила она ещё раз для себя это и свою легенду прикрытия. Кого из людей знает, кто её знает, где она чалилась, если чалилась. ИК-14 Мордовия, женская исправительная, вышла по УДО, кумом был подполковник Проценко и т. п.

Присела на одно колено, как бы завязывая шнурок на ботинке. А на самом деле она ещё раз проверила, насколько легко и быстро задираются вверх джинсы, скроенные специально в широкий клёш, чтобы быстро достать из закреплённой у щиколотки кобуры.

Пистолет «Кольт 380 Гавермент». Один из немногих карманных пистолетов, выполненный под патрон 9 мм с реальным останавливающим действием. Хоть и предпочитала старший лейтенант всегда фирму «Браунинг» за надежность, но карманники — малыши «Браунинга» калибра 7,65 мм, тем более 6,35 мм — это всё ни о чём.

Станцию Марк электричка проехала без остановки, как делали почти все электрички на этом направлении. Станция безлюдная, потому что не станция это, а просто платформа для погрузки-разгрузки, вблизи от Московской кольцевой автодороги стратегический транспортный узел на случай войны. Следующая станция — Новодачная. Лобня. Будет шестой. Валентина прикинула, сколько это займет времени.

Она услышала, как за её спиной со стороны первого вагона с лязгом оторвалась дверь перехода из вагона в вагон. Грохот колесных пар, доносившийся снизу сцепки, усилился многократно. Валентина обернулась и увидела сотрудника милиции в форме младшего сержанта, за его спиной еще одного в форме старшины с собакой-спаниелем на поводке.

— Гражданочка… — младший сержант жестом ладони — от себя в сторону попросил Валентину отойти от дверей и дать им проход в вагон к пассажирам.

Валентина посторонилась. «Это нехорошо, — сразу подумала она. — Спаниель на поводке — это рейд по наркотикам и взрывчатым веществам. Это нехорошо. Это не вовремя».

Милиционеры прошли в вагон. Стали двигаться между рядов. Спаниель вертел обрубком хвоста, совал свою морду под лавки с сидевшими на них пассажирами. Казалось, что нюхает именно пол под лавками, попеременно то в одном ряду, то в противоположном.

Пассажиры замечали продвижение милиционеров и собаки не сразу, а только когда те приближались или уже проходили мимо. Реагировали спокойно, можно сказать, безразлично.

Когда спаниель поравнялся со спиной Гвоздя, читавшего газету, пес остановился и сел рядом, посмотрел на старшину.

Увидев такое, Валентина подавила внутрь себя стон: «Нет, нет, нет! Чёрт, чёрт, чёрт!»

— Гражданин, предъявите, пожалуйста, ваши документы! — прочитала Валентина по губам и по жесту младшего сержанта.

— Документы? А в чём собственно дело, товарищи? — с наигранным, но убедительным удивлением услышала Валентина Гвоздя, уже входя в вагон из тамбура, но еще не имея никакого плана действия. Ее сердце забилось чаще.

— Впрочем, пожалуйста, — сказал всё еще несколько возмущенным голосом Гвоздь, с явной неохотой отложил газету и добавил, кивая головой в сторону коричневого кожаного портфеля, находившегося на сетчатой полке над окном. — Документы у меня там.

— Достаньте, пожалуйста, — настоятельно, но без грубости, сказал младший сержант.

— Пожалуйста. Извините, товарищ. Придется вас немного побеспокоить.

Гвоздь поднялся, потянулся к полке.

Удивлённый происходящим пожилой пассажир в роговых очках, берете и с бородкой профессорского типа, сидевший напротив Гвоздя, вдруг воскликнул, не соображая, к кому обратиться — то ли к милиционерам, то ли к Гвоздю:

— Но это мой портфель, товарищи!

Хрясь!

Гвоздь, ухвативший уже портфель за ручку, ударил им в лицо младшего сержанта. Сержант упал. Вторым ударом в живот Гвоздь ногой оттолкнул старшину и кинулся в сторону третьего вагона.

«Это провал операции!» — пронеслось в голове Валентины.

Гвоздь молнией метнувшийся по проходу между лавками выскочил в тамбур третьего вагона. Там он ухватился двумя руками за одну ручку двойных раздвижных дверей, уперся ногой в другую ручку, потянул со всей силы, раздвинул двери из вагона на улицу, просунул ногу между дверей, отжал их еще шире и прыгнул из электрички на ходу.

На всё это у него ушло всего несколько секунд.

Погнавшиеся за ним следом милиционеры только успели высунуть лица в открытые заклинившие двери и увидеть, как покатившийся по гравийной насыпи Гвоздь поднялся и похромал в сторону от железнодорожного полотна. Им обоим пришлось придерживать свои форменные головные уборы, чтоб их не сдуло ветром из открытых дверей.

— Вот сиганул, гад! — выкрикнул младший сержант. — Что делать-то будем?

— Да ну на… ноги ломать из-за торчка этого, — сказал старшина, отстраняясь от открытых дверей.

В этот момент они оба повалились на пол. Еще сколько-то пассажиров электрички повалились, кто на пол, кто друг на друга. Механизм колесных пар вагонов заискрил, скользя по рельсам. Раздался раздирающий пространство свист!

Это старший лейтенант Дроздова дернула стоп-кран!

Следующее, что увидели милиционеры, это была женщина, выпрыгивающая из открытых дверей вагона и столбы, мелькавшие в зияющем проеме дверей.

Гвоздь, травмировавший при падении ногу, далеко уйти не смог.

Валентина настигла его в паре десятков метров от железнодорожной насыпи. Дала два предупредительных выстрела в воздух!

— Руки вверх! Мозги вышибу! — крикнула она, держа Гвоздя на прицеле, подбегая к нему.

«Всё! — понял Гвоздь. — Это всё. Не фартануло…» Он остановился и поднял руки.

Через минуту, лежавший лицом в землю Гвоздь, со связанными его же брючным ремнем руками, на мгновение поднял голову и увидел бежавших вдоль насыпи двух милиционеров и собаку-спаниеля.

— Лицом вниз! — услышал он за своей спиной, и потом ещё, обращенное уже не к нему: — Я старший лейтенант госбезопасности Дроздова. Вы поступаете в мое распоряжение! Сейчас необходимо доставить задержанного в ближайшее отделение милиции.

Завтра, на первом допросе на Лубянке, Гвоздь поймет, что взяли его не за коробок шмали, который был у него в заднем кармане.

***

Длинный монолог первого заместителя председателя комитета госбезопасности генерал-лейтенанта Сабурова был посвящен оперативной обстановке, складывающейся по Ярскому краю, прилегающему к Восьмой Аномальной Зоне.

Слова Сабурова были произнесены размеренным тоном, под сопровождение звука «тик-так» механизма больших напольных часов в деревянном корпусе. Эти часы немецкой фирмы Хермле были вывезены в качестве трофея из Потсдама в тысяча девятьсот сорок шестом году и помещены в этом кабинете.

С тех пор сменилось в кабинете первого заместителя комитета немало хозяев, а часы так и стояли на своем месте. Механизм их был надежен и точен с тремя гирями и маятником. В документах, сопроводивших часы в СССР из Потсдама, переведенных на русский язык уже в Москве, говорилось, что часы выдерживают четырнадцать дней хода на одном заводе. Для того чтобы завести часы, нужно было всего лишь поднять гирьки на цепочке в верхнее положение, медленно отвести маятник и запустить часы.

За всё время своего пребывания в этом кабинете Сабуров никогда такого не делал. Можно сказать, что для него эти напольные часы имели вечный ход. За гирьками и маятником в часах следили его адъютанты. Сабуров запускал в ход иные механизмы.

Из всех поступающих в «центр» оперативных сводок Сабуров уделил особое внимание информации о том, что среднестатистические цены на незаконном рынке оборота металла Q-60/60/200 имеют устойчивую тенденцию к снижению. Из чего следует, что, несмотря на усилия правоохранительных органов, взять под контроль криминогенную обстановку в крае — это им осуществить не удается и незаконный оборот металла Q-60/60/200 неуклонно растёт.

Далее Сабуров сообщил, что на следующую неделю назначено межведомственное совещание по этому вопросу и дал указание майору Протасову подготовить свои соображения о комплексе мер для устранения сложившейся в Ярском крае нетерпимой ситуации.

Майор Протасов внимательно слушал начальство, сидя через стол. В Комитете хорошо знали — если Сабуров предлагает сесть сотруднику справа, то вызов в этот кабинет, или как говорят в авиации — полет, пройдет штатно. А если Сабуров предлагал присесть, указывая на левую сторону напротив своего стола — жди разнос.

Были случаи, когда с этого несчастливого места слева катапультировались сотрудники нести службу прямиком из центрального аппарата за Можай, в места не только обделенные электричеством, но и иными благами цивилизации.

Протасов делал быстрые записи в свой блокнот. Ждал самого главного, которое по обыкновению Сабуров сообщит в самом конце.

В контексте сказанного Сабуров перешёл к деталям и поставил новую оперативную задачу, из которой следовало, что первый заместитель хочет обострить постоянно тлеющий конфликт между двумя правоохранительными силовыми ведомствами — между Комитетом и МВД.

— Моё соображение такое — необходимо туда послать надежного сотрудника и аккуратно прощупать там обстановку, — заканчивал в своём кабинете долгий монолог Сабуров, — Что скажите, Петр Алексеевич? Есть у вас надежный сотрудник для этой задачи, с опытом полевой работы в аналогичных условиях?

— Есть такой сотрудник! — уверенно ответил майор Протасов.

— Приступайте, не откладывая! — Сабуров поднялся и протянул через стол Протасову руку.

Майор вышел из кабинета.

Глава 2

Бекас, выходя в тайгу, никогда не доверял топографическим картам. Пусть даже таким картам, которые были нарисованы в самом что ни на есть Генеральном штабе Министерства обороны Советского Союза.

Ходить в тайгу, руководствуясь одной лишь картой местности, может только городской карась и только один раз. И это не потому, что городской фраер непременно сгинет в тайге в таком выходе, а потому, что после первого же раза он поймет: в реальности, внизу, на земле, всё на самом деле выглядит не так, как кажется при абстрактном взгляде сверху на карту.

На карте местность может быть обозначена как лес. И картограф, ставя этот аккуратный значок, будет прав по-своему. А вот решить, что в реальности там только один лес, чистый, хороший, чуть ли не парк — это будет большой ошибкой. Ошибкой, за которую тайга спросит строго, без скидок на неопытность. В тайге болот и разнотипных заболоченных участков местности гораздо больше, чем может себе представить среднестатистический городской житель.

Какой процент леса, обозначенного на карте района Восьмой Аномальной Зоны, действительно является только лесом? По грубым прикидкам, процентов тридцать, не больше. Точно Бекас не считал за ненадобностью таких умственных усилий. Процентов семьдесят или всё остальное — это были в той или иной степени болота, скрытые деревьями от взгляда тех, кто рисовал карты в Москве, пользуясь результатами аэрофотосъёмки с вертолета или самолета.

Сверху на фото картограф увидит лес — прекрасный, мощный хвойный массив. А на земле под этим массивом будет такое… Пойдешь — ноги сломаешь. Бывает, что какие-нибудь десять километров идешь целый день или вовсе нельзя пройти.

Тайга Восьмой Аномальной Зоны была вся изрезана мелкими речушками, ручейками, родниковыми, дождевыми, верховыми. Идешь вроде бы по сухому стороной от реальных болот, а наступишь на навал прошлогодних листьев, и нога провалится по щиколотку в мокрую жижу. Всё, стоп машина. Сушить и берцы, и носки, если запасные уже тоже мокрые. Собьешь ноги в мокром, и ты уже на следующий день не ходок.

В маревом же болоте, где бурелом уже порос травой поверху и гниет невидимым вторым слоем над водой, которая ниже, там провалиться и по пояс — это очень даже просто. Маревые болота ещё плохи тем, что, в отличие от заболоченного леса с буреломом, в котором можно наметить дорогу вперед по кочкам, в маревом болоте, сколько ни смотри вперед, всё трава болотная, за которой не видать, где по щиколотку, а где и по пояс. В таком только мелким шагом идти, пробуя осторожно почву под собой.

Есть в Зоне и самые настоящие болота, но которые всё же проходимы. Из таких, что сравнительно ещё не старые, двадцати-сорокалетние. Поверх трава, из которой торчат редкие стволы-обрубки без кроны, сгнивших внутри деревьев. Заденешь березу на таком болоте, и та упадет, развалится. Внутри труха — одной берестой держалась. По этим вот сгнившим березам у края таких болот Бекас и определял, стоит соваться поперек или стоит такое болото обойти кругом. Если береза в две ладони обхватом сгнила вся до бересты — опять стоп машина.

В таком болоте по самому глубокому месту не пройти. А где оно у него самое глубокое? Может, в и десяти шагах от края.

Есть и такие болота, к которым вовсе не стоит подходить близко. Там надышишься болотным газом, метаном и иной дрянью, источаемой вековым гниением, голова отключится, словишь глюки, а то и вовсе концы отдашь. Уснешь сном без сновидений на краю этой вонючей лужи, и никто не найдет, хорошо если кто-то вспомнит. Бывали случаи и такие, и не раз, и не два. Особенно на болоте, которое прозвали Ведьминым болотом. Да, а как ещё его назовешь-то?

Совсем были бы эти болота Восьмой Аномальной Зоны напрасными местами, если бы не одно но. Болота те были самыми богатыми на глухарей. Бекас ходил на болота только за глухарем. Этот раз был именно таким.

Пока расходился костер, Бекас замариновал добытого и уже разделанного глухаря, хоть и ненадолго, в воде с добавлением уксуса и черного молотого перца, чтобы удалить из мяса характерный привкус хвои, который Бекасу никогда не нравился.

Потом он обжарит кусочки на костре до корочки, заложит обжаренное в казанок вместе с морковью, луком и чесноком, а половина горсти брусники и половина горсти клюквы довершат дело, и тушеный глухарь с запеченной картошкой будет, что называется, объедением.

Глухарь удался на славу! Мясо было сочным, ароматным, таяло во рту, и даже привкус хвои ушел, побежденный уксусом и специями. Чтобы стало после такого обеда совсем хорошо, Бекас достал из рюкзака книжку, плоскую никелированную фляжку из нержавейки, сделал парочку глотков коньячка, заел огромной шоколадной конфетой «Гулливер». Коньяк обжег горло приятным теплом, шоколад растаял на языке сладкой тяжестью — и мир вокруг стал мягче, добрее, уютнее. Забрался в гамак, растянутый между двух деревьев.

Когда погода обещала быть хорошей, он ходил на охоту без палатки, с гамаком. Свесил одну ногу, чтобы отталкиваться от земли, когда гамак перестанет качаться, толкнулся, качнулся, и стало действительно хорошо!

Он открыл книгу на том месте, где страница была с загнутым уголком, там, где остановился в прошлый раз, как раз на том самом, которое заставляли учить их в школе наизусть. И он получил, кажется, четверку за этот отрывок, прочитанный у доски или даже пятерку, точно не помнил. Он прочел: «…как тихо, спокойно и торжественно, — подумал князь Андрей. Совсем не так ползут облака по этому высокому, бесконечному небу. Как же я не видал прежде этого высокого неба? Все пустое, все обман. Ничего, ничего нет, кроме его, кроме тишины, успокоения».

Бекас посмотрел в небо. В небе плыли облака. Дымок от углей догорающего костра поднимался ввысь, таял, становился невидимым, долетая до крон деревьев. Бекасу хотелось верить, что дымок от его костра взлетит высоко-высоко в самое небо и станет там частью этих белых облаков, проплывающих над ним.

Еще он вспомнил другой отрывок из книги. Тот, где Наполеон Бонапарт говорил что-то особо пафосное над телом раненого князя. Что-то вроде — «какая прекрасная смерть». Эта фраза резанула его сейчас своим лицемерным, парадным пафосом, такой далекой от той простой и некрасивой правды, которую он видел вокруг.

Бекас стал листать в поисках этого места в книге, но тут из высокой болотной осоки тревожно вспорхнули две птицы, которых местные называли варакушки. Резкий, тревожный взлет, суматошное хлопанье крыльев — и тишина. Бекас узнал их по ярко-голубым с вкраплением оранжевого зобам.

Он отложил томик Толстого в сторону.

Быстро встал на ноги, перезарядил патроны в своей гладкоствольной вертикалке Иж-54, поменяв дробь на картечь 10 мм.

Согнувшись пониже, прокрался к рюкзаку, достал револьвер «Смит и Вессон» сорок пятого калибра, следом клипсу на шесть патронов. Зарядил клипсу в револьвер, из кармана загреб горсть патронов для револьвера — на глаз, чтоб больше дюжины, патроны с картечью — восемь штук и скрылся в кустарнике, обильно росшем по краю болота.

Уже в кустах он снарядил клипсу по новой на все шесть и положил ее в нагрудный карман куртки. Картечь положил в боковые, разделив их поровну. Стал ждать.

С десяток минут ничего не происходило. Бекас ждал. Ничего… И вот, рядом с тем местом, откуда вспорхнули потревоженные варакуши, поднялась еще птица — длинноклювый, длинноногий кулик — не спутаешь. Бекас отошел еще дальше за кусты, оглянулся, нашел взглядом нужное дерево, подошел к нему и подтянулся на толстой ветке, забрался на неё, потом на вторую ветку, еще повыше. Стал вглядываться.

Метров в пятидесяти между чернеющих торфом провалов воды на рыжей от солнца траве было движение. Это было ни на что не похоже, о чём мог бы подумать Бекас. Зверь? Нет. Человек?

Бекас замер, всматриваясь в рыжую топь. Движение было едва заметным — бесформенное пятно, неестественно дёргаясь. Ни зверь, ни человек — нечто расплывчатое, будто сама трясина ожила.

Это что-то темное и бесформенное, то двигалось из стороны в сторону, то замирало. Только когда от этого что-то отделилась часть вверх, Бекас разглядел — это рука. Пять пальцев. Человек полз по болоту в сторону дыма от его костра.

Бекас размышлял еще какое-то время, осматривая внимательно всё вокруг человека на болоте. Спрыгнул с дерева и вернулся к своему стану, чтобы надеть высокие резиновые сапоги.

Уже через десяток шагов чавкающая трава под сапогами проваливалась местами почти до колена. Бекас попеременно держал в фокусе внимания и человека, и место, куда собирался наступить, держа наготове ружье перед собой. Ещё через несколько метров он вообще не понял, что это за чертовщина там, на болоте! Ему показалось, что у человека, к которому он двигался навстречу, вместо головы один голый череп и глаза вспыхивают огнём. Бекас взвел курок на ружье, продолжил движение навстречу ползущему нечто.

«Тьфу, ты ж! Едрёна-твоя-мартёна! Это противогаз на нём, — понял Бекас, приблизившись уже совсем близко к человеку, который затих и не подавал признаков жизни. — Хорошенькое дело — противогаз. Чего только в Зоне уже я не видел? А удивить она всегда умеет». Человек лежал вниз лицом, так что было видно, как изодраны обе его штанины и порванные до кости обе ноги. Одна нога была босой. Бекас развернул человека лицом вверх. Когда брал его за руку, почувствовал, насколько она холодна.

«Или сильное охлаждение, или большая потеря крови».

Приложил палец к сонной артерии прямо у резинового края противогаза.

«Пульс вялый. Еле-еле мотор качает. Руки тоже все в ранах. Волки! Это волки…»

«Ну, значит так — закончим маскарад для начала». Бекас продел два пальца под резину противогаза, аккуратно стянул его со своего незваного гостя. Мужик лет пятидесяти. Густая борода с проседью, усы, мокрыми сосульками падающие на рот. В лице ни кровиночки. А лицо на мгновенье показалось Бекасу знакомым.

Сейчас Бекасу было не до воспоминаний. Он соображал, как действовать дальше. Если взвалить этого бедолагу себе на плечи, то провалиться в воду можно по самый пояс. На обратном пути. Нащупал у него на спине капюшон, взялся крепче за шкирку, попробовал потащить. Нормально, выдержит. Двинулись.

Незнакомец открыл глаза на мгновенье, прошептал что-то неразборчиво, чего Бекас не расслышал.

— …ат… …си, …ай, — донеслось до ушей Бекаса через хриплое клокотание.

— Чего, чего, не слышу тебя! — переспросил Бекас и провалился по колено, — Да, едрёна-же-твоя-матрёна!

Человек собрался, кажется уже с последними своими силами и выдохнул из себя:

— Солдат… Выноси… Не бросай…

На стане Бекас разрезал ножом штаны незнакомца и осмотрел раны. Дело было плохо. Ещё хуже было то, что не было ясно, сколько он уже потерял через них крови. Освободил его от мокрой одежды, переложил на свой походный складной коврик Бундесвера, укрыл спальником. Полез в рюкзак за аптечкой, уже понимая, что бинта, который есть у него с собой, явно не хватит и надо будет что-то резать ещё наподобие бинтов.

Начал с того, что наложил два жгута в паховой области с двух сторон. Засек время, чтоб вовремя их ослабить. Незнакомец ещё раз пришел в себя и, глядя мимо Бекаса, еще раз выдохнул:

— Не бросай, солдат… Будешь богатым…

«Это же черт знает какие раны! Вот что значит — волки порвали. Порвали, по-иному не скажешь. Как же мне шить-то такие раны?» — думал Бекас.

Вернувшись к рюкзаку, достал нитку с иголкой. Налил в кружку весь свой оставшийся коньяк. Опустил в кружку с коньяком отмерянную нить сантиметров тридцать.

«Дезинфекция — так себе. Но это всё, что есть».

Вернулся к раненому. Тот уже не подавал никаких признаков жизни. Дышит? Не дышит? Не дышит. Бекас прощупал сонную артерию. Всё. «Эхе-хе… Не повезло бедолаге», — мысленно вздохнул Бекас и вспомнил, что в термосе у него есть горячий чай.

«Все пустое, все обман. Ничего, ничего нет, кроме этого неба», — вспомнились только что прочтенные строчки из книжки. «Вот прекрасная смерть, Такого не скажешь, как Наполеон Бонапарт. Смерть, прямо скажем, так себе. Не очень».

Он налил в крышку-чашку от термоса чая, сел на край гамака, качнулся ногой, посмотрел на проплывающие в небе облака, которым было всё это, происходящее внизу, на этом стане, у болота, вокруг гаснувшего костровища… Им было это всё равно. Ведь всё пустое, всё обман, кроме неба и облаков.

В этот момент мысль молнией мелькнула в голове! Да нет! Быть такого не может! Он отставил на землю чашку с парящим горячим чаем, поднялся, подошел к мертвому человеку, лежавшему на его раскладном коврике Бундесвера. Пригляделся внимательно.

Бекас замер, вглядываясь в бледное лицо. Где-то он видел эти колючие глаза и жесткую складку у рта.

Тогда этот человек, подтянутый и надменный, говорил громко, раздавал указания, а Бекас, тогда стоял в дверях своего хозблока в тапочках на босу ногу. Теперь этот волевой и надменный человек истек кровью на болотной кочке.

«Так и есть! Едрена-матрёна! Полковник. Бывший командир бывшего Легиона Свободы. Полковник…»

Бекас присвистнул, даже не зная, как на такое прореагировать.

«Полковник! Однако. Вот так встреча! Ну, охота моя уже всё. Уже нет того азарта. Да и не приведи Бог ещё каких-то старых знакомых в гости. Надо собираться».

И Бекас стал собираться. Перед уходом он решил обшмонать труп по карманам. Ничего такого не нашел. Вот курительная трубка из грушевого дерева. Пустая обойма от пистолета «Макарова». Самого «Макарова» нет.

«Это первая обойма. Отстрелял первую всю до железки. Поменял на вторую, и та сгинула вместе с пистолетом где-то в болотах. Вероятно, ночью было дело. Вероятно, запаниковал».

Бекас представил себе, как палил из «Макарова» Полковник, стараясь выцелить волков между глаз, светящихся в темноте. Запаниковал. В нагрудном кармане промокший листок в клеточку, сложенный вчетверо.

Бекас развернул листок. Какая-то схема-карта, нарисованная синим карандашом, небрежно, от руки. Пунктиром проведен вроде как маршрут движения. В левом верхнем — обозначение Север-юг. Обозначение: «ЖД». «ЖД» — это понятно что. Это заброшенная в лесах узкоколейка, оставшаяся еще со времен царя-гороха от торфоразработок, первой половины века. Обозначение: «лес»; Обозначение «болото». Непонятное сокращение букв «Рт».

Бекас перевернул листок в руках — на обратной стороне пусто. Кинул его в догорающие угли. Промокший тетрадный лист в клеточку загорелся не сразу, стал причудливо загибаться. Наконец полыхнул, и «Рт.» исчезло в языках пламени.

Бекас покинул место своего стана и уже удалился от него на расстояние — без малого километр. Всё это время какая-то тяжесть нарастала у него за спиной. И эта тяжесть не имела отношения к стодвадцатилитровому рюкзаку весом двадцать с лишним килограмм. Такой вес снаряжения был для Бекаса обычной нормой.

Бекас уже отошел на километр, но ощущение, что его рюкзак налился свинцом, не проходило. Это была не усталость. Казалось, сама тайга вцепилась в него невидимыми когтями, тянет назад, к тому проклятому месту. Воздух, обычно напоенный запахом хвои и влаги, вдруг стал густым и тягучим, как сироп.

Он понимал, что его гложет. Древнее, как сами эти болота правило — каждый мёртвый солдат должен быть похоронен и обрести покой.

С каждым новым шагом Бекас чувствовал, что как будто невидимые жгуты, привязанные к лямкам его рюкзака, натягиваются всё сильней, заставляют вернуться обратно. Он остановился, выругался беззвучно, злясь на себя самого, развернулся и пошёл обратно.

Он всё же решил похоронить Полковника по-человечески, не бросать его там вот так вот…

Обратный путь стал легче, тяжесть за спиной ушла. Уже отходя сердцем от тяжелых мыслей, он пробурчал под нос сам себе:

— Какая прекрасная смерть… Сказал Наполеон Бонапарт… Ага-ага… Ладно! Чёрт с ним! Но никаких торжественных салютов над могилой не будет.

«Никаких речей, никаких почестей. Тихо, быстро, по-рабочему. Всех мёртвых солдат нужно предавать земле. Всех. Даже тех, кто… впрочем, это уже не важно кто и что. Вот и весь салют».

Глава 3

Через три дня после разговора майора Протасова с Сабуровым старший лейтенант Дроздова уже ехала на попутной «шишиге» в сторону Ярского края. Конечным пунктом её маршрута был поселок городского типа Берёзово. С водителем раздолбанного «шестьдесят шестого газона» она сговорилась за четвертак от станции Большой Луг до самого поселка.

Водила попался добродушный и не в меру разговорчивый. Поспать часок в кабине на пассажирском кресле, как планировала Валентина, не удалось.

— Тут раньше блокпоста не было этого. Вернее был, но блокпост тот был от «Легиона Свободы». Они тут на дороге шуровали раньше. Был такой Легион в наших краях, да весь вышел — рассыпался. Рассосался по другим, етить их, легионам, а ежели по-простому — бандам. Теперь вон вишь — «красные».

Солдата, осматривающего машину сзади — что в кузове под тентом, не было видно в зеркало заднего вида. Водила приоткрыл дверь и крикнул в его сторону:

— Хлеб, хлеб везу! Ну… не видишь, что ль?! Ну, что долго так?! Если надо — возьми две буханки!

— Не надо! — донеслось сзади.

Потом донеслось постукивание по борту, солдат-автоматчик появился в зеркале заднего вида, махнул рукой, коротко, сдавленным голосом бросил водиле: «Двигай!» — и сразу отвернулся.

Водила «кинул пятюню» жестом в ответ, завел «шишигу» лишь со второго раза, тронулся.

— Наступает «Красная Армия»! Хе-хе… Она такая — если где и отступит, опосля всегда вернётся. Такой её перпетуум-мобиле. Хе-хе… А вы откуда сами будете?

— Из Владимира, — ответила Валентина.

— Как во Владимире.

— Да как сказать…

— Отопление есть центральное зимой?

— Только в центре города.

— Уже хорошо. У меня вот дед, почетный ветеран труда был. Помер, царствие ему небесное! Он сам как раз с Березова. Ему центральное отопление провели, как ветерану. При Брежневе ещё было дело. Ну, я вам доложу, это же совсем другое дело. Ни в какое сравнение с печным. Утром встанешь босой, а пол-то теплый. Благодать. Гагры! Ни в какое сравнение с печным. А что Владимир, город-то, я слыхал, большой будет.

— Большой.

— А как же другие?

— Какие другие?

— Которые без центрального отопления, в городском доме? Неужели печи ставят?

— Буржуйки.

— А дым через трубу в окно?! В городском-то доме?!

— В окно.

— Ой… йо… — покачал головой водила, представив себе такую картину, и добавил: — Ну, хорошо там, где нас нет… А в Берёзов по какому делу или так?

Он произносил на местный манер, как говорили многие — Берёзов, а не Берёзово, потому что если поселок городского типа, то значит — он.

— Еду в командировку. Для научного исследования местных аномалий необходимо произвести наблюдения погодных условий, взять образцы почвы, воды, воздуха, — ответила Валентина.

— А-а-а, — протянул водила, внимательно ещё раз осмотрев Валентину — везет не просто пассажирку, а учёного человека, — Зону изучить, значит, наука решила? Понятно. Давно пора. Это что ж, из самой Академии Наук будете?

Водиле хотелось, чтоб его пассажирка была из самой Академии Наук.

— Научно-исследовательский институт радиологии и агроэкологии.

Такой ответ его несколько расстроил, и особенно приставка «агро». В личной иерархии водилы агрономы стояли не очень высоко, хоть и были людьми безусловно учёными.

— Наш НИИ — владимирское отделение московского Курчатовского института атомной энергии.

— О-о-о! — сказал водила, и пассажирка мысленно продвинулась вверх по его рейтингу.

— В пятидесятых Курчатовский институт перевели в Министерство среднего машиностроения, а до этого он был в составе Академии Наук СССР.

— О-о-о! — ещё раз сказал водила, — Курчатов — знаю, знаю. Это который бомбу делал.

Тут у водилы последние сомнения отпали — Курчатов, атомная бомба, никаких вопросов, и он ещё раз внимательно посмотрел на Валентину и даже замолчал ненадолго.

— В Берёзове спокойно. В Берёзове ничего — там жить можно, — сказал он после паузы.

— В смысле? — поинтересовалась Валентина.

— Посёлок торфоразработчиков там был. В индустриализацию отстроили его, в первую. Потом торф этот стране пошёл по боку. А выходит сам посёлок на болота. Болота там сплошь и рядом. Там всякого бандитского элемента мало. Не зачем им там куролесить, не сподручно — кругом болота. Отделение милиции есть даже. Пожарную часть восстановили. Жить можно. Милиция, правда, пока сама себя охраняет, но какая-никакая, а советская власть. Всё лучше. Это второе уже. Первое-то сожгли всё дотла, со всеми их машинами ментовскими. Подчистую, как было, так и сожгли ночью. Первый начальничек крутовато взялся поначалу. С места в карьер рванул. Вот и сожгли ему всё отделение. Хе-хе. А могло быть и хуже, если в ином каком тутошнем месте. Говорю ж, в Берёзове жить можно. Ничего.

Он, вдруг вспомнив, резко перешёл на другую тему:

— А как же воздух вы будете забирать? В стекляшки какие, что ли? А потом во Владимир повезете?

— Аспирационным методом — это процедура отбора проб воздуха, при которой используется насос для всасывания воздуха через фильтр, уловитель или сепаратор. Этот метод используется для сбора частиц воздушного загрязнения, таких как пыль, дым, газы, пары и другие. У меня с собой есть специальный прибор для этого — называется аспиратор.

— О-о-о… Какое-то время ехали молча, водила не стерпел и начал травить шоферские байки.

— А вот ещё было дело такое, тут у нас. Месяц назад, вот как раз за тем поворотом, шофёр одного «урала» ночью остановился — мол, мужик на дороге стоит, в чёрном, лицо не разглядеть. Тот ему и говорит: «Подвези до развилки». Шофёр, тот ещё фрукт, вроде бы и согласился. Сел, значит, этот «пассажир» в кабину…

***

Три дня назад, кабинет Сабурова. Из разговора первого заместителя комитета с майором Протасовым:

«Посёлок городского типа Березово. Если исходить из докладов с места, по линии МВД — всё спокойно там, не считая отдельных эксцессов. Так спокойно, что может сложиться картина, что там не Восьмая Аномальная Зона, а санаторий литераторов, дом отдыха членов Союза писателей и кинематографистов. Я никогда не руководствуюсь народными мудростями, наподобие той, что в тихом омуте водятся черти. Так называемые народные мудрости зачастую — это простые глупости, для простаков. Но из общей картины криминогенной обстановки — это всё из ряда вон. А предложение ртути… — Сабуров поправил сам себя после употребления жаргонного, неофициального слова, —… предложение металла Q-60/60/200 растет и растёт неуклонно. Тут может быть не чисто. Тут может быть смычка правоохранителей с преступным элементом. Тут может быть место, где свило себе гнездо предательство».

***

«Шишига» зачихала, задергалась и заглохла прямо посередине дороги.

— Едрён-батон! — выругался водила, стукнув кулаком по рулю, — Опять свечи залило!

— Это надолго? До темна починить успеете?

— До темна-то успею, но на час-два встанем. Едрён-батон! Выкрутить свечи, высушить, прокалить, крутануть движок, вставить обратно. На час минимум.

— На час — это недолго.

— Кабину надо откинуть. Придётся погулять вам на воздухе. У аппарата все тут, — водила постучал ногой об пол.

— Вы вот, что… — замялся на секунду водила, когда они оба вышли из автомобиля на дорогу, — если попутка будет — вы берите попутку, а я денег с вас не возьму, раз такое дело. Тут совсем немного осталось — за пятерку возьмут вас, а может и за три рубля. Я в обиде не буду. Вы уж звиняйте — такое дело. У-у-у, холера! — выругался водила и замахнулся по футбольному на колесо «шишиги», но не пнул его.

В скорости подошла и попутка — телега, в которой за возчиков были два паренька лет около двенадцати.

Молодой и сильный, но от рождения ленивый мерин караковой масти нехотя переступал копытами по пыльной дороге. С самого утра мерин был в дурном настроении. С того самого момента, когда на него надевали хомут и ярмо, накладывали на спину седелку, крепили гужами к оглоблям дугу, стягивали супонь на хомуте и под брюхом подпругу.

Он всё время фыркал, прял ушами, давая понять, что он не в восторге от всего происходящего. А когда его хлестнули вожжами по крупу, он вздохнул два раза, кивнул головой, сделал пару шагов, потянул телегу, попробовав её тяжесть на своей груди, и сразу перешел на рысь, хотя хорошо знал про то, что трогаться с места ему нужно шагом.

К полудню лошадиная натура его взяла свое, и он втянулся в монотонный ход под скрип ступицы левого переднего колеса, а к вечеру уже вовсе не думал, что может быть как-то по-другому. Телега, хомут, пыльная дорога. К полудню ленивый мерин нагнал на дороге заглохшую «шишигу».

— Эй, пацаны, — крикнул возчикам водила, оторвавшись от свечей двигателя, — Пассажирку возьмите до Березова! Трояк платит!

Парни переглянулись — такая вышла удача!

— Тпру! — чуть натянул вожжи, останавливая мерина, тот, который казался из двоих постарше, — Трояк мало до Березова!

— Ха! Смотрите сами — мне работы на десять минут ещё. Без копейки останетесь, — сказал водила и с безразличием отвернулся от телеги, повернувшись лицом к Валентине, и лукаво подмигнул ей.

Парни ещё раз переглянулись.

— Пусть садится. Пусть садится, — почти вместе сказали оба.

Валентина закинула за спину свой рюкзак.

— Возьмите! — протянула она деньги водиле.

— Не-е. Не возьму — нехорошо так, — отрезал водила, не желая продолжать, — Счастливо добраться!

Один из парней вытянул шею, старался разглядеть — сколько там в руке у пассажирки.

Водила погрозил ему пальцем, сказал строго:

— Трояк!

Парень фыркнул. Что он, мол, сам не знает, что ли, что уговор есть уговор?! Не маленький ведь уже!

Один из подростков, перед тем как Валентина села на телегу, нагреб сена побольше посередине, чтоб ей было сидеть удобнее.

— Тут в самый раз. Сзади тряско вам будет, — сказал он и вернулся на свое место.

Валентина устроилась там, куда ей указали.

Мальчишки перестали перешёптываться, едва Валентина устроилась на сене.

Тронулись.

По обе стороны дороги стелились лугами травы и цветы средней полосы России: ковыль, мятлик, клевер, ромашки, колокольчики, подорожник. За лугами темно-зеленой непроглядной стеной стояли леса — могучие корабельные сосны — как с картины художника Шишкина.

— Наверно, грибов здесь полно? — сказала Валентина.

Один из подростков ответил не сразу — не хотелось ему начинать такой никчемный разговор, но из вежливости всё же ответил:

— Да уж немало.

Поскрипывало колесо. На небе ни облачка. Полуденное солнце лилось на пыльную дорогу, дарило благостное расположение мыслям. В этом с ним могли бы поспорить, разве только ромашки на придорожном лугу, выглядывающие из зарослей ковыля. Ромашки — маленькие солнышки в зеленой траве.

Валентина проверила, хорошо ли застегнута её болоньевая куртка на молнии, и не могли ли мальчишки заметить её оперативную кобуру для скрытного ношения: пистолет «Браунинг» сорок пятого калибра слева и две запасные обоймы справа.

***

Комната для допросов была средних размеров, и была она так себе. Гвоздь видал и получше. А ещё говорят — контора! Обычная комната без клетки. Такая предназначена для проведения допроса как подозреваемых, так и свидетелей. Серая краска на стенах, белый потолок. Дверь того же цвета, типичная камерная: глазок камерного типа, замок камерного типа, ограничитель угла открывания — всё обычно. Нет у двери только люка для передачи пищи. На потолке две лампы. Посреди комнаты стоял деревянный стол, а не металлический.

Вот и вся роскошь. Контора, язви их душу! На каждой из сторон стола было по стулу. Знакомо и это. Если подсудимый явился с адвокатом, то принесут еще один. Принесут и никуда не денутся. Дело на столе. Следак за столом смотрит в дело. Сам в цивильном, замученный, худой, глаза впавшие, кашляет.

«Астматик, наверно. Будь здоров, барбос, не кашляй. Нам еще долго тут с тобой. Мне торопиться некуда», — так подумалось Гвоздю.

Гвоздь решил на первом допросе, как научила его уже тюрьма мать родная, кинуться в полную несознанку. Чистосердечное признание облегчает вину, но увеличивает срок. Потребовать адвоката, а без адвоката барбос-астматик может разговаривать сам с собой. Там постараться тянуть вола и походу понять, что у них есть на него.

Ещё на столе: пепельница, коробок спичек, пачка сигарет «Ява». Это им, наверняка на казённый счёт выдают — угощать страдальцев на допросах.

— Закурим, гражданин следователь? Как вас по имени-отчеству…? — спросил Гвоздь, стараясь придать своему хриплому голосу почтительную интонацию, и медленно опустился на стул, стоявший по ту сторону стола.

— Кури! — сухо бросил следователь. Он подвинул пачку вдоль стола в сторону Гвоздя, не отрывая глаз от бумаг, — Дыми только в сторону.

Гвоздь театрально вздохнул и похлопал себя по карманам.

— Беда, гражданин следователь. Спичками не богат. Совсем беда, хоть шаром покати.

Следак тем же жестом молча подвинул коробок спичек в сторону Гвоздя. Гвоздь закурил. Когда нужно было стряхнуть пепел, Гвоздь как бы замялся, застыл с сигаретой в нерешительности — тянуться ли ему к пепельнице, стоявшей у противоположного края стола. Следак опять молча подвинул пепельницу ближе к Гвоздю, и опять не глядя на того вовсе.

— Ознакомься! — сухо бросил следователь, наконец оторвав взгляд от бумаг, подвинул одну из них в строну Гвоздя и тяжело взглянув на допрашиваемого.Глаза следователя, цвета мутного бутылочного стекла, на мгновение остановились на лице Витьки Гвоздя, оценивающе и безразлично.

Гвоздь лениво потянул к себе бумагу. Он сделал пару затяжек, пытаясь скрыть нарастающее напряжение. Дым заструился к потолку, где под абажуром кружилась муха.

Мельком пробежался глазами по тексту — всё стандартно: место, время, знакомые цифры из Уголовного кодекса.

Гвоздь отложил документ и посмотрел на следователя.

— Ты как-то в лице переменился. Что случилось? Что-то не так? — внезапно спросил следователь. — Или узнал что-то новое о себе?

Следователь поднял на Гвоздя взгляд, и Витька почувствовал, как по спине пробежал холодок. Глаза у человека за столом были странного, водянисто-серого цвета, без единой искорки жизни или интереса.

Они не выражали ни презрения, ни злости — лишь плоское, абсолютное безразличие, словно следак смотрел не на живого человека, а на вещь. Он не угрожал, не повышал голос — его низкий, ровный голос был монотонным, как гудение трансформатора. Его движения были медленными, почти ленивыми, но в этой медлительности была пугающая точность: папка с делом легла на стол ровно по центру.

Эта леденящая невозмутимая точность заставляла Гвоздя внутренне сжиматься. Инстинкт подсказывал, что перед ним не измученный службой чиновник, а хищник, который уже видел его — Гвоздя своей добычей.

Гвоздь прокашлялся.

— Табачок ваш, гражданин следователь, горчит что-то. Я вот что… Я извиняюсь, гражданин следователь. А вот это что за цифра такая? Мне такая не знакома.

— Это которая?

Гвоздь подвинул лист обратно к следователю. Показал пальцем.

— Эта.

— Эта статья 64 УК РСФСР.

— Стесняюсь спросить, гражданин следователь, поймите, что я не из праздного любопытства — такую за какие заслуги у вас тут присваивают?

— Статья 64 УК РСФСР. «Измена Родине» включает: шпионаж; выдача государственной или военной тайны иностранному государству; переход на сторону врага; заговор с целью захвата власти; оказание иностранному государству помощи в проведении враждебной деятельности против СССР.

— Ой-ой-ой, как много то… И что всё — мне?

«А этот терпеливый, барбос. С этим просто не будет», — смекнул про себя Гвоздь

Глава 4

Рано утром, в самом начале рабочего дня, следователь по делу о незаконном обороте металла Q-60/60/200 получил из следственного изолятора сообщение: Витька Гвоздь просится на допрос с чистосердечным признанием, как говорят — «ломится из хаты в чистуху». Опытный сотрудник сразу отнесся к этому с недоверием. С чего бы у Гвоздя проявиться таким «души прекрасным порывам»?

На первых трех допросах тот прикидывался ветошью, лепил горбатого и шёл в полный отказ — я не я, лошадь не моя. Никаких новых обстоятельств расследуемого дела следователь Гвоздю ещё не предъявлял. Так под каким таким прессом матерый уголовник поплыл на первой же неделе? Тут что-то не то. Опытный сотрудник, отправляясь на допрос арестованного в изолятор, заранее настроил себя на то, что Гвоздь будет его немного разводить.

Тот на допросе удивил. Сказал, что готов показать свой тайник в Измайловском парке, где зарыта ртуть — триста грамм. Следственный эксперимент следователь назначил на вторую половину того же дня, чтобы ковать железо, пока горячо. Чем чёрт не шутит — а может, и в самом деле арестованный сдался. С чего бы такое? А всё ж чужая душа — потемки даже для следователя Комитета госбезопасности.

Выехали на двух машинах. В первой: водитель, двое сопровождающих, арестованный, пристёгнутый наручником к одному из них. Во второй: водитель, следователь, двое понятых. Понятые были свои, комитетские. Есть такой род неосновной деятельности — работать понятым в КГБ.

Измайловский парк культуры и отдыха, находящийся на востоке Москвы, был официально учреждён в тридцатых годах двадцатого века на месте бывшей царской подмосковной усадьбы. Лесистая часть его представлена дубами, берёзами, липами и иными типичными видами флоры, входящими в исторически сложившуюся совокупность растений, обитающих в Москве и её области.

С середины девятнадцатого столетия Измайлово становилось промышленным районом города. Можно сказать, что это место было точкой притяжения отдыхающих пролетариев задолго до победы исторического материализма над иными формами мировоззрения.

В середине лета нагретая солнцем листва источает запах свежести. Присядешь в полдень или после трудового дня на лавочке где-нибудь в тени ветвей, наполнишь себя этим духом леса, и всю усталость, если была такая, снимет как рукой. Тонкий многоцветный аромат держится в парке до самого вечера, до сумерек. Когда начинает остывать воздух, гонимый вечерним ветерком меж деревьев, лишь тогда ослабевает лесное дыхание. Засыпает Измайловский парк культуры и отдыха вместе с большим городом до следующего дня.

В этот ранний вечер буднего дня в парке было не особо людно. Вся группа двинулась по аллее, ведущей вглубь парка от линии метро. Люди миновали электроподстанцию и двигались по направлению к стадиону, мимо которого пролегала аллея.

— Под большой берёзой рядом со стадионом, верно? — обратился следователь к Гвоздю.

Тот шмыгнул носом, держа свободную руку в кармане.

— Ага, под берёзой.

— Рядом ещё есть какие-то приметы?

— Какие ещё надо приметы? Памятник? Мужик в пиджаке?

— Ещё какие-то ориентиры рядом с большой берёзой были?

— Да не знаю я — ночью было дело, — Гвоздь опять шмыгнул, свободной рукой высморкался, стряхнул сопли на асфальт, — Темно было.

Поравнялись со стадионом. Арестованный стал рассматривать растущие рядом с аллеей деревья.

— Может, эта? — следователь показал на большую березу.

— Может, и эта. Надо ближе глянуть.

— Пройдите, — следователь дал разрешение сопровождающему.

Подошли к дереву. То оглядываясь по сторонам, то глядя на ствол, Гвоздь попинал носком ботинка берёзу, ещё раз огляделся.

— Нет. Не эта.

Убеждённость в том, что арестованный ведёт свою игру, стала у следователя вновь нарастать.

— Хорошо. Осмотрите всё внимательно. Не торопитесь.

— Да я смотрю, смотрю. Может, та, — Гвоздь кивнул в сторону другого дерева, — Может, не береза была.

— Вам нужно посмотреть ближе?

Гвоздь пожал плечами, не ответил.

— Пройдите, пожалуйста, — следователь показал рукой.

Группа двинулась по аллее к следующему дереву. Арестованный вертел головой, как казалось, в поисках нужного.

Со стороны стадиона показалась группа из пяти физкультурников спортивного телосложения. Все пятеро были в синих шерстяных спортивных костюмах и одинаковых кедах. Бежали легко, в ногу. Вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох. Спортсмены один за одним вырулили на аллею. Не добежав до группы, резко остановились метрах в двадцати.

Бах! Бах! Ба-бах!!! Бах! Бах! Ба-бах!!!

Гвоздь упал, повалив за собой прикованного наручником сопровождающего.

Понятые оторопели, присели на корточки.

Второй сопровождающий полез за пистолетом, дослал патрон в патронник, изготовился к стрельбе, но стрелять ему было уже не в кого. Физкультурники скрылись среди деревьев, словно их и не было.

Следователь кинулся к арестованному.

Тот прерывисто дышал. Нет, не дышал, а скорее хрипел. Он увидел перед собой лицо следователя.

— А-а-а… — протянул Гвоздь, узнав в склонившемся над ним человеке своего следователя, пошевелил трясущимися губами, — А-а-а… это ты, барбос… фраернул я, барбос… развели меня… как лоха…

Спустя два удара своего сердца, Гвоздь умер.

В тот самый момент, когда умер Гвоздь, обыкновенные синие «Жигули» третьей модели резко стартанули от бордюра и смешались с редким потоком машин, двигающихся по шоссе Энтузиастов в сторону области. В «Жигулях» сидели люди в шерстяных синих спортивных костюмах.

Через четыре часа, недалеко от шоссейной развязки между подмосковной Балашихой и Щемилово мальчишки-велосипедисты нашли на лесной дороге сожжённый автомобиль «Жигули» третьей модели, цвет которого определить сходу не представлялось возможным.

К позднему вечеру этого же дня баллистическая экспертиза показала, что пули, изъятые из тела убитого, и гильзы, обнаруженные на месте происшествия, были выпущены из четырёх пистолетов. Патроны калибра 9 мм «Люгер» изготовлены одним заводом и принадлежат к одной партии. Базируясь на характерных следах, оставленных оружием на пулях и гильзах, эксперты предположили, что все четыре пистолета принадлежат к семейству «Глок» австрийского производства.

Когда в городе уже стемнело и в здании бывшего страхового общества «Россия» на Лубянской площади в окнах стали загораться огни, к этому времени генерал-лейтенант Сабуров уже пришёл к выводу, что вероятное предательство свило себе гнездо не только в далёком посёлке городского типа Берёзове, но и здесь — в центральном аппарате.

***

Телега, запряжённая ленивым от рождения мерином караковой масти, остановилась у частного дома бабушки Акимихи. Свое имя у неё было. Хорошее русское имя — Матрёна, да не прижилось. Так и звали её Акимихой, по производной от имени покойного и уважаемого всеми супруга Акима Платоновича — бывшего бессменного многие годы председателя местной поселковой партийной ячейки КПСС.

Разница в возрасте с супругом у Акимихи была значительной. Схоронила его, когда у самой годы не перевалили и за половину шестого десятка. Произошло это в тот же самый год, когда в Москве умер артист Высоцкий, а в Париже отдал богу душу певец Джо Дассен. Про двух последних в Берёзове знали мало. Акима Платоновича проводили в последний путь всем посёлком.

Парнишка-возчик, казавшийся старшим, который, как выяснилось, был Ванюшкой, указал Валентине на калитку дома напротив места, где остановилась телега.

— Вон он, дом той самой Акимихи. Там спроситесь у неё на постой. Дом большой, добрый. Она бывает, сдает комнату.

Тот, что помладше, — Илюшка, оголяя белозубый рот, добавил:

— Трёшка на двоих плохо делится. Вы б добавили до четырёх рублей, а?

Валентина улыбнулась в ответ и дала возчикам четыре рубля. Она сняла с телеги свой рюкзак, поставила его на тропинку, вытоптанную сквозь траву и ведущую к калитке в заборе.

— Ну, прощевайте! Стучите смело! У неё собаки во дворе вовсе нет. В других домах имеются. Такие, что как бешеные прям. У Акимихи нету. Смело стучите!

Телега тронулась, проследовала до перекрёстка, где смогла развернуться. Развернулась там. Проехала ещё раз мимо Валентины, и пацаны во второй раз попрощались с ней, кивая головами.

Бабушка Акимиха сорок лет работала на птицеферме и в поле. На пенсии — уборщицей в школе. До самого конца, пока школа работала в Берёзове, пока пенсию ей платило государство. А после катастрофы жила тем, что сдавала перекупщикам в любой год тонну, а то и полторы картошки, как раньше сдавали сельчане государству. Вела нехитрое хозяйство: куры, утки, индюшки, кролики, поросёнок.

На жизнь сама не жаловалась, а если кто спрашивал, то отвечала, как про житьё-бытьё своё давно уже надумала: «Ну как я живу-то? Ну я одна. Да что ж вы меня спрашиваете? Ну какая мне жизнь, ну? Да тяжело ли, хорошо ли — ведь мою жизнь-то никто не будет поправлять. Ну что мне жить-то осталось? Я переживу зиму-то, а может и нет. На восьмой ведь десяток пошло. Как говорят-то: плохое дерево скрипит да стоит, а здоровое летит да лежит. А помощь, она и не нужна мне. На питание хватит. Картошку продала — хватит. Ну что я, водку что ли пью? А помощь… Белый свет не клином сошёлся, а не без добрых людей».

Когда раз в три месяца из ближайшего районного центра приезжал навещать её старший сын с невесткой и внуками, тогда на пустые его разговоры мотала головой упрямо: «Не поеду. Не-не-не, я в город не поеду. Я тута умирать буду. Я никуда не поеду. Ни в город, ни в саму Москву. Никуда не поеду».

Два раза в год, на Пасху и на седьмое ноября, ходила на могилку к Акиму Платоновичу поправить там что нужно или оградку подкрасить.

Объявившейся у калитки дома жиличке бабушка Акимиха была рада, вышла навстречу и сразу пригласила в дом. А когда узнала, что жиличка по научной части, всплеснула руками и сказала:

— Я Лидке-то своей непутёвой всё говорила, говорила ей, говорила — езжай, езжай, дура ты, в город учиться на доктора или агронома. Да куда там… — махнула Акимиха рукой куда-то в сторону, быть может, туда, где в этот момент находилась её непутёвая дочь, — Да ты проходи, проходи. Ох, дочка, баул-то у тебя, я гляжу, больно тяжёлый. Учёностью овладела, стало быть, а баул-то всё одно самой таскать. Так выходит? Ой, грехи наши тяжкие…

Сказала и рассмеялась, прикрывая рот краем платка.

Валентина осмотрелась, войдя в дом.

Внутреннее устройство жилища могло рассказать ей немного, лишь малую часть о характере покойного бывшего хозяина и о ныне здравствующей бабушке Акимихе. Валентина, хоть и была внимательным к деталям оперативным работником, но всё же жителем городским.

Широкие некрашеные половицы из лиственницы. Уложенные вдоль избы от входа к противоположной стене. Направо от входа в углу печь. Она в русских избах редко ставилась налево от входа. Такая изба называлась бы «непряхой» потому что на лавке, стоящей против печи, прясть не с руки — правая рука к стене придётся не на свету. Угол дома, выходящий на восток — по-старому «красный угол» без икон. Такое отсутствие предметов религиозного культа вполне объяснимо в доме секретаря первичной партийной ячейки.

Однако по старой традиции, выдержавшей напор исторического материализма, на столе в «красном углу» лежал хлеб на тарелке, укрытый полотенцем. Печной угол, или «женский кут», отделён занавеской от общего пространства комнаты. Заходить на это женское пространство дома мужчинам было нельзя. Для самого хозяина такой запрет и не был строжайшим, но если гость мужчина по незнанию или иной причине переступал границу, это расценивалось бы как оскорбление. Занавески на окнах, на стенах расшитые белые полотенца, под ними скамьи. Некрашеные берёзовые скамьи выскоблены добела.

— Пойдем, пойдем, я комнату твою покажу — большая, светлая, — сказала Акимиха и поманила за собой рукой, заметив, что жиличка ищет место, куда поставить свой баул, — Ты пока располагайся, а я сейчас нам с тобой чайку заварю.

Комната оказалась и большой, и светлой.

Чай был готов. Сели пить. К чаю Валентина высыпала на стол шоколадных конфет «Мишка на севере», «Конёк-горбунок» и карамельки «Вечерняя Москва» в синей бумажной обёртке. Бабушка Акимиха всплеснула руками, юркнула за занавеску в печной угол, вернулась уже с конфетницей и переложила в неё конфеты.

— Ты гляди, красота какая! — сказала она, разворачивая обёртку.

После второй чашки чая Акимиха делилась с Валентиной, какое в Берёзове нынче житьё-бытьё.

— А чего тута? Тута ничего. В Берёзове ещё ничего, а в округе всё зарастает лесом да травой. Одни ужи да змеи ползают. Молодежь… Какие-то они все холостые, не женатые. Не знают, куда себя деть. Старики свой век доживают. Нам уже ничего не сделать. Мы сегодня живы, а завтра сковырнулися. Затихает земля. Чего будет? Не знаем. Сбились люди с пути, как слепые котята, не видят, не разумеют, что хорошо, а что зло. Буза большая идёт по земле. Душегубят друг дружку почём зря. Ох… чего будет? Милицию-то? А как же! Всю как есть пожгли в прошлом годе. Уж и полстены кирпича растащили после. Отстроили новую. Отстроить-то можно. Отстроить — дело не хитрое. А знаешь, как говорят — вот стоит церковь, а благодати в ней нет. Духа, стало быть, святого.

— Это как понимать — нет благодати?

— А так и понимай, милая. Стоят стены, да крыша, а власть-то в них не вселилась.

— Не понимаю.

— Вот раньше была власть. Ей пистолетов не надо было, всех этих. Участковый старшина был в большом уважении у нас. Я и раза не вспомню, чтоб с пистолетом он был. Кто взаправду силён, тот драчлив не бывает. Только что скажет, только зыркнет строго, бровью только поведёт — все по струнке, не забалуешь. Или раньше ещё бывало — придет посыльный с правления, скажет: «на собрание». Не захочешь, а побежишь. Как не побежать-то. А эта… сама всего боится. У них там этот… как его бишь… пулемёт в окошке при входе. О! — бабушка Акимиха изобразила пулемет двумя пальцами, — Так и смотрит в окошко на тебя. О! Ты идёшь, а он на тебя в окошко глядит. О!

Она засмеялась, прикрывая рот краем платка.

— И это власть-то? Тю-ю-ю… Флаг один повесили красный — всё что есть у них от советской власти. А выходит, что сверху мило, а внутри гнило, — она махнула пренебрежительно рукой, — Сама при царе не жила. Я зря говорить не буду, что и как там было, а иной раз так, грешным делом, подумаешь, что уж пусть хоть и при царе, да всё хоть какая власть была. Не то, что ныне. Одна буза и есть, а никакой правды. Кто кого согнет, тот того и бьет.

— Что же, совсем просвета не видите, бабушка? Считаете, что будет только хуже?

— Как знать, как знать. Может, вернётся на землю сила та, что с правдой вместе по ней ходит. Как говорят-то — силён тот, кто валит, да сильнее тот, кто сам поднимается, да других поднимает.

— Найдётся такая сила, бабушка. Вы не сомневайтесь. Обязательно найдётся, — сказала Валентина, сама не сомневаясь в сказанном.

— Твои бы слова да богу в уши. Отдохнула бы ты с дороги чуток, а?

— Пожалуй, — согласилась Валентина.

Она прошла в отведённую ей для постоя комнату.

Валентина лежала на кровати, заложив руки за голову, и рассматривала потолок. Легенда, под которой она собиралась вступить в контакт с местным отделением милиции, была придумана ей уже заранее. Она казалась вполне рабочей и надежной. Глаза её стали от усталости смыкаться. Когда она уже почти полностью погрузилась в сон, с улицы раздался сигнал проезжавшего мимо автомобиля УАЗ-469. Сигнал этот был по-провинциальному модным и звучал как несколько начальных нот из песни «Кукарача».

УАЗ-469 вынужден был остановиться прямо напротив дома бабушки Акимихи и сигналом прогнать с дороги козу, преграждавшую движение. Коза отреагировала не сразу, и водителю уазика пришлось ещё пару раз нажать на «Кукарачу». Та сдалась и отошла в сторону. Уазик тронулся. За рулём был Бекас.

Бекас ехал к своему знакомцу-приятелю на пожарную станцию, где собирался поменять масло в двигателе и провести регламентный осмотр ходовой части, а если понадобится, то и провести соответствующие работы.

Глава 5

Валентина проснулась от мягкого, но настойчивого стука в дверь, услышав его сквозь чуткий, поверхностный сон оперативного работника. Сон как рукой сняло — тело мгновенно напряглось, мускулы подтянулись, слух обострился до предела, улавливая малейшие звуки в тишине деревенского дома.

Голос за дверью — мужской, хрипловатый от многолетнего курения, но нарочито вежливый, почти слащавый — произнёс с паузами, будто читал по бумажке:

— Бабушка Акимиха, дома ли вы? Открывайте, не бойтесь, я с добром…

— А кто там? — отозвалась старуха, и Валентина по шуршанию её поношенного сарафана представила, как та неспешно, сгорбившись, подошла к порогу, поправляя на ходу выцветший платок.

— Я от Виктора, двоюродного вашего племянника. Он гостинцы вам просил передать, сердечный поклон шлёт. Я тут в Березово с оказией, из Москвы, по делам проездом мимо — вот он и упросил, нельзя, мол, старуху обидеть, забыть.

— От Витьки? — в голосе Акимихи смешались искреннее удивление и глубокая настороженность. Она даже кашлянула нервно, прежде чем продолжить. — Давненько не подавал о себе весточки… Года три, небось. А то и все пять…

— Для вас и для Лиды Дмитриевны посылочку привёз. Строго наказал — в руки вручить, лично. Большой, говорит, передайте поклон тётке, пусть, мол, не поминает лихом. Очень он вас уважает, вспоминает часто.

— Посылку…? — И снова в её голосе, ставшем вдруг резче, послышалось явное недоверие.

Валентина мысленно отметила эту перемену — старуха что-то знала или догадывалась.

Раздался лязг тяжёлого засова, входная дубовая дверь скрипнула, пропуская гостя.

Валентина, не шелохнув пружинами кровати, плавным отработанным движением извлекла из-под изголовья «Браунинг» сорок пятого калибра. Холодная сталь идеально легла в её ладонь.

«Если оперативник не умеет безопасно обращаться с оружием, в котором первый патрон уже в стволе — такому не стоит выдавать оружие вовсе», — всплыли в памяти слова инструктора, произнесённые с той особой ясностью, какая бывает только на курсах «Выстрел». Эти слова звучали в её голове так отчётливо, будто майор стоял сейчас за спиной.

Первый патрон у Валентины всегда был в стволе — это было её железным правилом. Холодный металл оружия в её ладони странным образом успокаивал, напоминая о том, что в этом непредсказуемом мире есть хоть какая-то определённость. Она спрятала «Браунинг» под просторную рубашку, заткнув за пояс сзади, так что очертания совершенно не выделялись под тканью.

— Ну, заходи, коли так… — нехотя разрешила Акимиха, и Валентина услышала, как старуха отступила вглубь сеней, пропуская незваного гостя.

Тяжёлые шаги в сенях — мужчина явно был крупного телосложения.

— Вот, — раздался его голос, — Виктор передал посылку. На, бабушка, принимай.

Мягкий шорох чего-то, положенного на кухонный стол — вероятно, свёрток или коробка.

— Это что ж там? — поинтересовалась Акимиха, и Валентина представила, как старуха осторожно трогает подарок, не решаясь разворачивать.

— Бог весть, бабушка. Гостинцы, знать. Чай, сахар, может, ещё чего. Он сам собирал, упаковывал. Сам, говорит, выбирал, что получше, для самой родной своей тётки.

— Витька как там? Жив-здоров? — спросила Акимиха, и в её голосе прозвучала неподдельная тревога.

— Ничего, живёт. В Москве обустроился. Про Лиду спрашивал… Говорит, давно от неё вестей нет. Где она ныне-то? У вас?

Вопрос прозвучал слишком уж настойчиво для простого посыльного, и Валентина сразу это отметила — в голосе мужчины слышалась заинтересованность.

Тишина. Валентина представила, как сжимаются в комок жилистые пальцы старухи, вцепившиеся в края платка.

— Куда там! Да где ж ей быть-то? Гуляет, знать, по своим делам… — ответила наконец Акимиха, и её голос дрогнул.

— А давно её не было? — не отступал незнакомец.

— Да… Третий месяц. А ты чё спросил-то? Тебе Лидка для чего?

— Да я так… Виктор беспокоился. Тут люди говорили, будто в райцентре её видели. С каким-то, вроде, военным. Не слышали ничего про такое, бабушка?

— По нашим временам у нас тута каждый второй, почитай, военный. Нет, не слышала про райцентр ничего. Может, передать ей чо, коль увижу? Так ты говори.

— А скажите, что Виктор велел кланяться.

Ещё несколько секунд неловкого молчания.

— Так значит, бабушка, ничего про дочь уже три месяца?

— Как в воду канула, родимый. Как в воду…

Дверь закрылась с глухим стуком.

Валентина прислушалась: Акимиха не двигалась. Потом раздался тихий вздох, шорох бумаги — старуха развязывала посылку.

Через минуту в комнату Валентины постучали. Стук был лёгким, несмелым, старуха боялась напрасно потревожить.

— Дочка, ты не спишь? — Голос Акимхи звучал странно, будто она пыталась скрыть волнение, но это плохо удавалось.

— Нет, бабушка, уже проснулась, — ответила Валентина, быстро оценивая ситуацию.

Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо старухи.

— Гостинцы нам привезли. От родни. Чай хороший «со слоником», сгущёнка, колбаса копчёная — век не видывала. Угощайся, доченька.

Валентина поняла по её голосу — что-то не так. В интонациях старухи слышалась тревога.

— Да вы, вроде, как и не рады гостинцам, бабушка. Что-то не так?

Акимиха ничего не ответила, только уже за столом, тяжело опустившись на лавку, выдохнула она, качая головой:

— Какой там Витька… Последний раз писал — когда ещё Олимпиада в Москве была. С тюрьмы, поди, выпустили — вот и обрадовался. Открытку прислал с олимпийскими кольцами — помню. «С чистой совестью, — пишет, — на свободу вышел». Чистая совесть! — она горько усмехнулась. — Сестра моя, мать-то его, сколько слёз по нему пролила — одному Господу ведомо. Так с надорванным сердцем и слегла в могилу. Ровно в тот же год, как мой…

Она кивнула на портрет в чёрной рамке, висевший в красном углу: пиджак, белая рубаха, орден «Трудового Красного Знамени» на груди. Глаза человека на фотографии смотрели строго, будто осуждая всё происходящее там, где его уже нет.

Акимиха резко поднялась, зашаркала к печке, поправила заслонку.

— Нет — это гость не от Витьки. Это дружки её ищут — Лидку, ищут. Натворила, знать, чего. Ох, спаси и сохрани… А может, и не дружки вовсе — говор-то у того не здешний — деланный под наш. Может и правда с Москвы. Да, ну… Какое там, с Москвы… А что в райцентре видели её — правда. Да только не военные то, а самые что ни на есть лиходеи. Ну, давай ужинать. Картошки подогрею.

Она говорила всё это, глядя в огонь в печи, обращаясь не столько к Валентине, сколько к самой себе, пытаясь разобраться в клубке возникших догадок.

В голове Валентины промелькнула мысль — шальная, невероятная, которую она отогнала, как назойливую муху — этого не может быть.

Она это сделала зря. Иногда самые невероятные догадки оказываются правдой — именно поэтому они и кажутся сначала невероятными. Непутевый двоюродный племянник бабушки Акимихи Виктор, якобы передавший весточку родне — был тот самый Витька Гвоздь, которого она взяла на гравийной насыпи на перегоне подмосковных электричек, в районе Долгопрудного.

Был…

Захоронение тела Витьки Гвоздя, расстрелянного неустановленными лицами в парке Измайлово, провели, не мудрствуя, в соответствии с процедурой захоронения казнённых.

Бюрократия смерти работала чётко, как трофейные часы с маятником в кабинете генерала Сабурова, не оставляя ни следов, ни лишних вопросов. Шестерёнки механизма провернулись, бумаги были подписаны.

Тело уложили в простой деревянный ящик без опознавательных знаков и отправили на кладбище, в безымянную могилу. Хоронили ночью, без свидетелей. Земля приняла его так же равнодушно, как принимала тысячи других «джентльменов удачи», решивших, что они не такие как все и они право имеют. Приняла равнодушно, без слёз. Никто не прочёл над ним молитвы, никто не поставил креста, только холодный осенний ветер свистел над свежей насыпью, да далёкий лай собак доносился с окраины ближайшей деревни.

Родственникам сообщать о месте захоронения никто не собирался, а в документах указали ложную причину смерти — «в результате несчастного случая».

Эта ложная причина, на самом деле была верной и точной формулировкой. «Несчастным случаем» оказалась вся жизнь Витьки Гвоздя. Вся его жизнь, от первой кражи яблок из соседского сада до последней пули в Измайловском парке, была одной сплошной цепью несчастных случаев

Последнее что он видел — лицо своего следователя по особо важным.

Последние слова: «Это ты, барбос… фраернул я, барбос… развели меня… как лоха…»

Личные вещи его уничтожили. Ничего не осталось от Витьки Гвоздя чего-то такого ценного, что заслужило бы поступить в спецфонд, учрежденный по таким случаям.

***

Сумерки опускались на посёлок городского типа Берёзово тяжело и неспешно, последние лучи солнца тонули в мареве линии облаков над лесом восьмой аномальной зоны.

Казалось, что как когда-то, до катастрофы, фонари, редкие и тусклые, скоро отбросят жёлтые круги света, в них закружится вечерняя мошкара. Но нет — уличные фонари в Берёзово не зажгутся. Электричество дорого.

Зажгутся только, где-то в глубине восьмой аномальной зоны, в самой её чаще, куда еле проникает косой свет заката, на пожухлой траве и потрескавшихся листьях странные капли — тяжёлые, переливающиеся всеми оттенками потустороннего сияния. Они сверкнут холодным, нездешним блеском, слезы далёких звёзд — того самого металла внеземного происхождения, что в оперативных отчётах Комитета Государственной Безопасности сухо значился как Q-60/60/200.

Когда ветер пошевелит листву и траву, капли перекатятся с листа на лист, с травинки на травинку, оставят за собой тонкие, едва заметные следы — словно начертят на них тайные знаки, которым не суждено быть разгаданными людьми.

***

В избе пахло дымком — Акимиха топила печь.

— Бабушка, я в милицию. Как думаете, не поздно для этого? — спросила Валентина, поправляя ремень с кобурой под пиджаком.

— Да у них там, поди, одни дежурные сидят. Пошто на ночь глядя? Тебе зачем?

— Мне нужен проводник в тайгу. Хочу узнать в милиции, есть ли кто из таких надёжных.

— В тайгу?! Так ты туда со своей наукой собралась? — Акимиха пристально посмотрела на Валентину, и в её глазах мелькнуло беспокойство. — Нынче там… нечисто.

— Мне надо взять пробы воды, земли, воздуха, — ответила Валентина, избегая прямого взгляда.

Акимиха, поставила кочергу у печи, медленно вытерла руки о фартук.

— Так не поздно сейчас пойти, как вы считаете?

— Ступай, коль доброе дело велит, — ответила старуха.

Валентина замешкалась на пороге, окинув взглядом уютную избу. Треск дров в печи, тёплый свет керосиновой лампы, отражающийся в медных крынках на полке — здесь, среди этих простых, вечных вещей, вдруг так остро ощущалось спокойствие. Даже воздух здесь был особенный — пахло сушёной мятой, топлёным маслом и парным молоком.

Рука Валентины невольно потянулась к тёплому боку печи, в которой томился глиняный горшок с картошкой. Ей не хотелось оставлять избу, оставлять саму Акимиху — эту сгорбленную старушку в выцветшем сарафане, которая сейчас стояла у стола, поправляя складки на ситцевой занавеске. В её морщинистом лице было что-то такое… родное. То, что заставляло вспомнить детство и ощущение абсолютной защищённости.

— Ну что стоишь, касатка? — вдруг обернулась Акимиха, — Иди уж, коли доброе дело велит. А я тебе углей в печи придержу, чтоб к возвращению не остыло.

Валентина кивнула.

Дверь скрипнула за ней, но не закрылась до конца — будто сама изба не хотела отпускать. Тусклый свет керосинки из щели ещё секунду лился ей вслед, как бы говоря: «Возвращайся…».

Валентина решительно толкнула калитку, проверила незаметным жестом за поясом «Браунинг» и пошла в сторону отделения милиции, где, по мнению, сложившемуся в центральном аппарате, предательство свило гнездо.

***

Ремонтная зона в пожарной части, где командовал мастер Сашка, походила на поле Куликовской битвы: запчасти, инструменты, канистры валялись повсюду, над ними висела в воздухе густая смесь запахов бензина, машинного масла и металлической стружки.

Сам Сашка, с перепачканными в солидоле руками, кивнул в сторону УАЗа, стоявшего на яме:

— Просьбы, жалобы, пожелания?

— Да он вечный, — усмехнулся Бекас, пнув колесо сапогом. — Просто глянь, что там и как. Вчера на кочках заскрежетал чем-то снизу.

— Опять поддоном цеплял что ль? Когда ты, Бекас, поймёшь, что это не танк?

— Танк не танк, а везде пройдет, где надо. Ну что, смотреть будешь?

Сашка хмыкнул в ответ, открыл капот.

Капот со скрипом поддался, обнажив нутро УАЗа — лабиринт из патрубков, проводов и деталей, покрытых слоем дорожной пыли и старой смазки. Сашка склонился над мотором, будто врач над пациентом, и ткнул отверткой в подозрительный узел.

— Красота… — свистнул Сашка. — Прямо как в учебнике «Как не надо эксплуатировать автомобиль».

— Да ладно! Не так всё плохо. Не мороси! — возразил Бекас, чуя, что Сашка нагнетает, чтобы взять за ремонт лишнего.

— Масло не жрёт?

— Да, вроде, нет.

— Вроде… Ну-ка, заведи на холостых.

Бекас завел мотор, вышел из авто и прислонившись к крылу, наблюдал, как пальцы Сашки ловко обшаривают узлы, будто пальцы знахаря, ищут больное место у человека.

— Ну что, смертельное что видишь? — поинтересовался Бекас.

— До смертельного — ещё лет пять надо по таким дорогам гонять, — отозвался мастер, вытирая лоб тыльной стороной ладони и оставляя на лбу тёмную полосу. — Но если хочешь, чтобы он не орал, как раненый лось на каждой кочке — сальники поменять надо.

— Делай, — кивнул Бекас.

— За всё про всё — тридцатка.

— Тридцатка? — Бекас закатил глаза.

— Овёс нынче дорог, — невозмутимо ответил Сашка.

— Ладно, делай. Я в магазин. Сколько по времени уйдёт на это?

— По времени не обещаю. Может, ещё чего найду, когда разберу. Тогда по отдельному прейскуранту.

— И всё же?

— Человек предполагает, Господь располагает.

— Ой, ладно, — оставил Бекас бессмысленный разговор, — Я в магазин, короче. Вернусь. Ты, кстати, слышал, вчера на трассе опять «ночные охотники» отметились? Фуру с запчастями под Тихоновкой хлопнули подчистую. Люди говорят — Потаповские. Водила в шоке — гоп-стоп, было ваше стало наше.

— Потаповские? — Сашка приподнял бровь, вытирая руки о промасленную ветошь. — Их старший вроде у ментов в СИЗО сидит.

— Не-е, — Бекас презрительно щёлкнул языком. — Это пурга.

— Я слышал, что в СИЗО, — упёрся Сашка.

— Брехня, — Бекас развёл руками. — Им что, Потаповку приступом брать? Слабо. Это Тихий — бригадир из Потаповских в СИЗО. Он, прикинь, с аппендицитом заехал в больничку в райцентр. Отошёл от наркоза — на руках браслеты. Прикинь! Классика!

Сашка фыркнул:

— Ну да, ну да. А стрельба у нас тут была, пока ты на охоте пропадал. Слышал?

— Не-е. И что там?

— Э, да это бытовуха, — Сашка махнул рукой. — Значит, свои своих. По-пьяни. За бабу, как обычно. Все живы. Там один из придурков — шурин участковому. Всё спустят на тормозах. Социалистическая, бляха-муха, законность.

— Твои то огнеборцы где все?

— На тушении, как и положено. На выезде. Торф горит в тайге.

— Я из зоны только. Ничего такого не видел.

— Значит не там, где ты был. Где-то тут близко. Вот и выехали.

— Ну, лады. Я в магазин.

Бекас направился к выходу, оставляя за спиной звук работающего мотора и довольное насвистывание мастера, уже погрузившегося в любимое дело.

***

Дверь магазина «У Светланы» скрипнула, когда на пороге показался Бекас. Продавщица сперва узнала его по долговязой фигуре, по камуфляжной куртке «Профстандарт», пропитанной гарью и порохом. Такие куртки завозили ещё до катастрофы — добротные, на совесть сшитые, нынче таких не сыщешь. Потом узнала и лицо — слегка обветренное, жёсткое, с холодным прищуром. Серьёзный покупатель — будет серьёзный разговор.

— Патроны есть? — глухо спросил Бекас, положив ладони на прилавок, будто хозяин за стол сел. — «Тульские», двенадцатый калибр.

— Есть.

— Сколько?

— А тебе сколько?

— Десять пачек. Они по двадцать?

— По двадцать, по двадцать. Столько не наберётся.

— Давай все, что есть.

Помолчал, потом добавил:

— Соль крупная — два кило. Спички охотничьи, в зелёной коробке. Другие не надо.

Продавщица полезла под прилавок, доставала упаковки. Бекас взял пару пачек, покрутил в руках, покачал, будто мог на вес определить обман.

— Консервы?

— Говяжья тушёнка, — ответила продавщица, — только жирная.

— Нынче все такие, — отрезал Бекас. — Давай десяток.

Прошёлся вдоль прилавка, цепким взглядом отмечая нужное: иголки, суровые нитки, брезент, вощёные шнуры — для ловушек, чтоб в воде не гнили. Мыло хозяйственное, серое — три куска.

Деньги отсчитывал медленно, кладя на прилавок одну бумажку за другой, словно карты в неторопливой игре:

— Раз… два… три…

Укладывал покупки в рюкзак — тяжёлое вниз, хрупкое к стенкам. Делал это обстоятельно, без суеты, как человек, привыкший к дальним дорогам с рюкзаком за спиной и неспешной, верной работе рук.

Глава 6

Вечер в поселковом отделении милиции выдался тягучим, как все предыдущие. За окном уже сгущались сумерки, а тусклая лампочка, под потолком дежурки, работавшая от дизель-генератора, мерцала, будто вот-вот погаснет, но держалась из последних сил — точь-в-точь как дежурный старший сержант Кротов, клевавший носом над журналом регистрации происшествий.

Жужжание мухи, бьющейся о мутное оконное стекло, сливалось с тиканьем старых настенных часов, висевших криво на гвозде, вбитом еще при Лаврентии Павловиче Берия. Где-то за стеной, похоже, у магазина, с третьей попытки завелась «полуторка» — двигатель кашлянул и наконец затарахтел. Звук мотора, неровный и хриплый, напоминал астматика, пытающегося отдышаться после долгого подъема по лестнице в хрущевке без лифта. Чей-то приглушенный смех — то ли пьяный, то ли просто беспечный.

«Четвертое дежурство за неделю. Седов опять „заболел“. Хорошо болеть, когда у тебя теща — главврач поликлиники в райцентре. А мне хоть с температурой сорок — всё равно приползешь, потому что замены нет. Потому что кто-то должен сидеть в этой конуре. Пятница, вечер — в посёлке бухают. Часа через два начнется. Скоро появятся первые „трудящиеся“ — с разбитыми носами и скандалами из-за водки и баб. Встать что ли, да прибить эту муху?»

Дверь в дежурную часть чуть приоткрылась, в помещение заглянул караульный милиционер в бронежилете — на размер меньше положенного; АК-47 с потертым прикладом на плече.

— Товарищ старший сержант, тут…

Старший сержант Кротов медленно поднял глаза от журнала, где строчки уже расплывались перед глазами и устало провёл ладонью по лицу, выдававшему хроническую усталость — «началось».

Караульный не успел договорить, как дверь распахнулась с грохотом, от которого задребезжали стекла в шкафу с архивными делами так, что Кротов вздрогнул и чуть не свалился со стула.

Из-за спины караульного в дежурку ворвался мужик в рваной телогрейке на голое тело, когда-то изначально радикального чёрного цвета, теперь же белёсо-серого — цвета пепла, прожжённой до тла жизни.

— Товарищ начальник! — рявкнул он, шатаясь. Запах перегара окутал помещение невидимым туманом портвейна «Агдам».

Дежурный совладал с равновесием на табурете, поймал фуражку, для начала разговора рявкнул, для острастки и укорота:

— Семён, ёкарный ты бабай! Входить надо, когда вызовут или хотя бы стучаться надо! Что ещё случилось? О-о-о… Да, братец… ты же, братец, опять в говно.

— Да вот, начальник, гады… — Мужик ткнул грязным пальцем куда-то за спину. — Меня в карты обыграли! На троих! Чисто развели!

Кротов зевнул, широко раскрыв рот и потянулся за остывшим чаем.

— Ну и? — спросил он, смазывая слова вялой интонацией. — Это не повод милицию тревожить. Играл — значит, рисковал.

— Да они шулера! — Мужик ударил кулаком по стойке, отчего звякнула пепельница. — Я ползарплаты проиграл! Жена убьёт!

— Но, но, но! — Старший сержант поправил пепельницу, гранёный стакан с ручками и карандашами разных цветов, заточенных до остроты иголок, выровнял журнал параллельно сторонам стола. — Ты тут не очень-то руками, а то сам знаешь — охолонёшь у меня в обезьяннике до утра. А когда жена, как ты говоришь, тебя убьёт, вот жену тогда и посадим. Давай — иди на воздух. Всё — приём окончен!

Мужик нахмурился, но не уходил. Вместо этого он упёр руки в боки и наклонился к Кротову близко. Дыхание, густое и тяжёлое, ударило в лицо дежурному, как выхлоп тарахтевшей у магазина полуторки, в которую вместо бензина залили «Агдам». Кротов отпрянул от волны перегара.

— Да ты чё, начальник?! — заорал он хрипло и громко. — Я ж тебе говорю — меня нае… обманули не по-честному! Они там карты метали, как цыгане на вокзале! Я ж не дурак, я видел!

— Семён, — сказал он уже без прежней строгости, — ну сколько можно? В прошлый раз ты приходил, потому что у тебя куры сбежали. Потом — что сосед тебе на огород насрал. А теперь вот карты. И всегда не трезвый. Ты как старый патефон — одну и ту же пластинку крутишь всякий раз. Может, хватит? Семён, тебе поговорить не с кем, да? Ты как нажрешься, тебе поговорить, значит, не с кем. Так получается?

— Но… — мужик замялся, но тут же снова вспыхнул. — А деньги?!

— Какие деньги? — Кротов приподнял бровь. — Ты сам их поставил?

— Сам.

— Добровольно?

— Добровольно.

— Ну, всё.

— Что всё?

— Иди на воздух. Приём окончен.

— Да они ж… — Семён задохнулся от ярости и вдруг резко опустился на стойку дежурной части — почти лег, будто из него выпустили воздух, — Ладно… — прошептал он. — Ладно, Кротов… Ты мне не помог. Запомним… Кротов.

— Давай, давай, давай.

— А я вам всем покажу! Я вам всем докажу… — совершенно срубившийся Семён, заскочивший на свою волну, тряс указующим перстом в сторону бесконечности. — А я вам всем…

Кротов почесал затылок, взглянул на часы, отхлебнул чая.

— Давай, давай, давай, Семён. Освобождай служебное помещение. Давай, давай, давай, — старший сержант повысил голос. — Семён, ёкарный бабай! Я что говорю тебе?! Сейчас закрою тебя на пятнадцать суток!

— Э-э-э… не-е-е-е-т… сержант… э-э-э… не-е-е-е-т… административный арест… административный… арест… Это начальник милиции или заместитель, — губы Семёна окончательно распластались по стойке дежурной части, но обличительный указательный палец над головой Семёна погрозил старшему сержанту. — А в 1977 году это право осталось только у народного судьи.

— Не-е, ну ты посмотри, какой законник!

— Год одна тысяча девятьсот семьдесят седьмой, — Семён не унимался и отчеканил сложные цифры, как диктор программы «Время», — год принятия нашей новой советской конституции. Нашей! Советской!

Семён дважды ударил себя кулаком в грудь, отчего с его телогрейки посыпались крошки засохшего хлеба.

— …сасибо…

— Что, что? Что ты там мямлишь?

— Спасибо!

— Спасибо?

— Спасибо, дорогому Леониду Ильичу… — и вдруг Семён заорал нараспев с выражением: — Малая земля!!! Священная земля!!! Ты — моя вторая ма-а-а-ать!!!

В этот самый момент в помещение дежурной части отделения милиции посёлка Берёзово вошла старший лейтенант Комитета Государственной Безопасности Валентина Дроздова.

«Да тут какой-то патриотический экстаз в клубе самодеятельной песни — не меньше», — успела подумать Валентина, но вслух начала говорить согласно своей легенде прикрытия.

— Здравствуйте! Я к вам в Берёзово в командировку от Научно-исследовательского института радиологии и агроэкологии. Вот моё командировочное и документы. А вы дежурный?

— Здравствуйте, гражданка. Всё! Караульный, давай этот баритон на выход. Выводи его!

Караульный положил руку на плечо Семёна.

Семён, вдруг осознал, что апелляция к конституции 1977 г. вышла ему боком. А это значило только одно — вокруг враги. Он медленно сполз со стойки, осел прямо под ней, и пол встретил его, как старого знакомого. Палец, ещё минуту назад грозивший небесам, теперь бессильно поскрёб линолеум.

— Гражданка учёная, — обречённо промычал он, уже будучи не в силах бороться с обстоятельствами непреодолимой силы, говоря знакомым ему юридическим языком. — Свидетельствую. Вот этот… препятствует… препятствует социалистической законности. И этот… Этот тоже препятствует. Эк!

Семён икнул.

— Давай, выводи его! Сейчас заблюёт тут всё.

— Э-э-э! Поднимайся, слышь, ты! — караульный ухватился крепче за ворот ватника.

— Вы, гражданка, по какому вопросу?

— Вот моё командировочное, паспорт, удостоверение старшего научного… — Валентина подала документы поверх головы Семёна.

— Это я понял, в командировку, — сказал старший сержант, перехватывая документы, но не сводя глаз с Семёна. — Вы по какому вопросу?

— Цель научного исследования — пробы грунта, воды в водоёмах, радиационный фон…

— Она учёная! Пусть скажет — можно ли по конституции…

— Заткни фонтан! Гражданка, вы уж извините… Тут, как видите, у нас экстренное конституционное совещание. Я не пойму только — вы что тут, в дежурной части, пробы ваши хотите брать?

В последней фразе старшего сержанта не было и следа иронии — он действительно не понимал, что от него хотят. Он протянул документы обратно Валентине.

— Пробы — в районе восьмой аномальной зоны. А пока — формальности. Меня инструктировали, что необходимо зарегистрироваться по прибытии.

Сержант Кротов поднял на неё глаза, в которых читалось недоумение.

— В зоне? Серьёзно?

— В этом вся суть эксперимента. Поэтому мне ещё нужен сопровождающий на выделенную штатную единицу лаборанта-пробоотборщика. По форме № 8, оплата сдельно, деньги выделены.

— О! — оживился внезапно флегматичный караульный. — У отца моего деверь с геологами на северах в такое ходил — длинные рубли зашибал.

— Да, погоди ты! — прервал его Кротов. — Так от милиции-то вам что надо?

— В зависимости от региона и сложности работ есть надбавки. Северные — до 100% к окладу, плюс полевое довольствие, доплата за экспедиционные условия ещё — 30% от оклада.

— Фигасе! Нормально… — протянул караульный и присвистнул.

— Да погоди ты. Так от милиции-то что надо, гражданка? Ну что ты стоишь? Выгружай его на улицу.

Караульный хотел, конечно, дослушать интересное о том, что и как там с полевым довольствием, но служба есть служба. Он покрепче ухватил ворот ватника и потащил Семёна по полу на выход.

Семён запел, размахивая руками:

— А я по свету немало хаживал, спал в землянках, в окопах, в тайге… Дорогая моя столица, золотая моя Москва-а-а-а!!!

Голос его, хриплый и надтреснутый, разнёсся по коридору, будто последний прощальный гудок уходящего на дно «Титаника». Внутри Семёна, в самой душе его, играл торжественный оркестр, а снаружи, для внешнего наблюдателя, он в точности походил на мешок с картошкой.

— Так что вы сказали, гражданка? Сопровождающий в зону вам нужен, так?

— Да, знающий хорошо местность, надёжный, непьющий. С опытом работы в полевых условиях. Человек должен разбираться в топографии.

— Знающий местность… — пробормотал дежурный, перебирая в уме возможных кандидатов. — Ну-у… У нас тут, товарищ старший научный сотрудник, знающих-то полно. Даже слишком. Каждый второй мужик в поселке там бывал — кто за грибами, кто за металлоломом.

— Металлоломом, вы сказали?

— Да, не-е. Это я так. Местная шуточка. Знающих много, а вот с надёжными… С надёжными — это сложнее. Вон тот же Семён — местность знает, как свои пять пальцев, да только толку от него…

— Очень желательно, чтоб не пьющий.

Валентина развела руками, как бы показывая недавнюю сцену.

— Это да… Это я понимаю. Наука — дело серьёзное. Наука — дело важное. Государственное, а? Да — государственное. Непьющий и надёжный, значит. Хм…

В дежурке повисла пауза, нарушаемая только тиканьем часов и жужжанием мухи.

Внезапно лицо дежурного осветилось, как будто в голове его щелкнул выключатель.

— Так точно! Есть у нас один человек — подойдёт для такого. В зоне как у себя дома. И главное — не пьёт. Ну, не то что бы вовсе идейный трезвенник, а не замечен, в осложнениях с алкоголем. Вам же не то, чтобы вовсе трезвенник-язвенник, верно я понимаю? Так?

— Так, так. Прекрасно!

— Ну, по деньгам — это вы с ним там уж сами.

— Конечно, конечно.

— Вы вот что — вы тут посидите пока на лавочке в коридоре. Да, вот прямо тут. А я за ним посыльного отправлю. Ну, а дальше вы там сами.

— Конечно, конечно. Не поздно сейчас?

Кротов ещё раз глянул на древние настенные часы «Лаврентия Павловича Берия».

— Нормально.

И дежурный старший сержант пошёл на улицу догонять караульного.

Валентина устроилась на деревянной скамейке, напомнившей ей старые школьные парты — те самые, деревянные, массивные, с откидными столешницами и скамейками. На внутренней стороне таких парт поколения учеников выводили перочинными ножиками имена, даты и не всегда приличные слова.

Она машинально провела ладонью по краю скамьи — и вот он, будто знакомый с детства, выщербленный скол отколовшейся старой краски. Такие парты она застала ещё в начальных классах.

Перед глазами поплыли образы: длинный класс её школы рядом с Колхозной площадью — бывшей Сухаревской, залитый косыми лучами сентябрьского солнца начала учебного года; скрип грифелей по бумаге; шелест перелистываемых страниц; тонкий запах мела; гулкое эхо шагов по коридору — кто-то опаздывал на урок и бежал, громко топая ботинками; сдержанный смешок, когда Петька с задней парты изображал директора.

Валентина вздохнула и провела рукой по дереву ещё раз. Скамейка снова стала просто скамейкой.

Проводник в зону на самом деле не нужен был Валентине. Это была лишь часть её легенды — прикрытие для вербовки информатора из местных, которого она планировала аккуратно разговорить на интересующие её темы: кто ходит в зону, как часто, с кем, кто «работает по ртути» и на кого, как местная милиция реагирует на такие случаи — если вообще реагирует.

Для начала необходимо было хотя бы пунктирно очертить общую картину — понять, кто дергает за ниточки в этом забытом богом уголке.

Валентина понимала, что играть в эту опасную игру нужно крайне осторожно. Один неверный шаг, лишний вопрос не тому человеку — и весь план мог рухнуть, а вместе с ним и её прикрытие. В населённых пунктах вроде Берёзово местные никогда не доверяют чужакам, особенно тем, кто задаёт слишком много вопросов. Здесь каждый новый человек автоматически попадает под подозрение.

Как водится в таких местах, всё видимое — лишь верхушка айсберга. Под ней скрывается иное: ходы, каналы, связи, явочные квартиры или «хазы», и самое опасное — люди, предпочитающие оставаться в тени.

Те, кто ходит в зону, кто знает её хорошо, — именно они осведомлены лучше других обо всём, что происходит и за её пределами.

Такой информатор и был нужен Валентине. А уж «северные надбавки» для него за качественную информацию могли стать весомым аргументом.

Главное — не спешить. В таких делах спешка опасна.

***

В коридоре пахло сыростью, старыми газетами и чем-то металлическим. Свет лампочки под потолком дрожал, отбрасывая неровные тени на стены, испещренные царапинами.

Через полчаса дверь распахнулась, заскрипев на несмазанных петлях, будто возмущаясь вторжением, и в коридоре дежурной части раздались шаги и раздражённый голос:

— Ничего не понял, я начальник! Ау-у! Что за халтура такая для меня тут имеется? Объясни толком, Кротов!

Валентина подняла голову — перед ней стоял Бекас.

— Здравствуйте, товарищ! — сказала она.

— Здравствуйте, товарищ! — глаза Бекаса расширились до размера противотуманных фар его УАЗ-469.

— Я старший научный сотрудник Научно-исследовательского института радиологии и агроэкологии, — ровным голосом учительницы начальных классов из школы у бывшей Сухаревской произнесла Валентина,специально растягивая слова, будто объясняя материал отстающему ученику.

— Здравствуйте, товарищ! — повторил Бекас.

— Вот, Бекас, гражданка прибыла к нам по научной командировке. Нужно помочь, — начал разъяснять старший сержант.

— Здравствуй, Кротов! — Бекас не отводил взгляда от Валентины.

— Вы послушайте товарища сержанта — он всё объяснит, — сказала Валентина, глядя прямо на Бекаса.

— Ага… — медленно кивнул Бекас, всё так же не сводя с неё глаз. — Он всё объяснит. Я слушаю, товарищ сержант.

— Ну, так вот, — Кротов кашлянул, поправляя ремень, — гражданке учёной нужен проводник в восьмую аномальную зону. Ты там как свои пять пальцев всё знаешь. Вот, это, товарищ старший научный сотрудник — Бекас. Характер выдержанный, нордический. Лучшего проводника вам не найти.

Бекас медленно повернул голову к сержанту, наконец оторвав взгляд от Валентины:

— В зону?

— В зону, Бекас, в зону. По деньгам вы там сами — что и как. Работа, Бекас, ответственная, научная, можно сказать, государственной важности. Так что имей в виду.

— Да, товарищ сержант прав — государственной важности, — подтвердила Валентина

— Ах, научной и государственной! — Бекас перевел взгляд обратно на Валентину. — Государственной, значит, товарищ старший… мм… старший научный сотрудник? Так я вот прямо сразу так и подумал, как вас увидел!

— Хе-хе. Юморист! — Сержант деланно хихикнул и, показывая на двери обеими руками, как бы приглашая всех на выход, добавил: — Вы, товарищи, там уж сами.

Дежурный сделал ударение на слове «там», что означало: «не здесь». Он хотел поскорее закончить со всем этим.

Уже в дверях на выходе дежурный старший сержант, пропуская вперед гражданку-учёную, дёрнул Бекаса за рукав, придержал его и хитро подмигнул.

— Чего ещё, Кротов?

Кротов понизил голос, похлопал Бекаса по спине:

— Да ладно тебе — «чего ещё»! Я ж засек, как ты на неё смотришь. Давай, давай, ты не тушуйся, морячок! Полный вперед! Всё как в песенке — только смелым покоряются моря.

И Кротов ещё раз заговорщицки подмигнул Бекасу.

Глава 7

Дверь отделения милиции захлопнулась с глухим стуком, отсекая душный мир дежурки с его перегаром, криками Семена и назойливым тиканьем часов имени товарища Берия.

Бекас задержался в дежурке. Валентина остановилась, чтобы дождаться его. Она сделала глубокий вдох, закрыв глаза на мгновение. Когда открыла — Бекас стоял перед ней, все так же чуть насмешливый.

— Ну что, Валентина, — его голос был тихим, низким, знакомым, тем самым. — «Товарищ старший научный сотрудник»? Серьезно? Агроэкология? — Он едва заметно покачал головой, и в его глазах вспыхнул знакомый ей огонек иронии, смешанной с недоверием.

Она мгновение помолчала, перебирая варианты, хотела подобрать первые, самые правильные слова. Ими оказались такие:

— Здравствуй, Бекас! Давно не виделись.

— Да? А мне казалось, что пролетело как один миг. Так что, товарищ старший лейтенант, как оно между нами теперь?

— Между нами теперь как? Не знаю, Бекас, как выразиться поажурней и чтоб цензурно. Тут, понимаешь, одним словом не обойдёшься, а длинными речами мы с тобой никогда не грешили. Всегда считала, что прямота была моей сильной стороной, а дипломатия — слабой. Не поможешь мне сам со словами?

— Есть такая присказка: кто старое помянет — тому глаз вон.Ее еще мой дед так говаривал, когда бабка начинала копаться в прошлых обидах, вытаскивая на свет божий старые кости.

— Ага. Она с продолжением: а кто забудет — тому оба.

Валентина протянула Бекасу руку, крепко, по-деловому.

— Теперь к делу, — сказала она, ее тон сменился на сугубо служебный, голос стал четче, как перед оперативным совещанием, — есть подозрения о несанкционированном вывозе ртути из Берёзово. Ты здесь давно? Знаешь, кто что ищет и кому продает? Мне нужны глаза и уши здесь. И ноги, если надо будет снова в ту самую восьмую зону идти.

— Я в завязке. Полной и бесповоротной. Как говорится, завязал намертво. После… того дела, — он не стал уточнять какого, но она поняла — после какого дела, — завязал со всем, что пахнет риском. Сторонюсь этого. Хватит с меня адреналина на три жизни. Вот и засел тут. В этой тихой заводи. Тишь да гладь, да божья благодать, если не считать местного пьянства и вечной скуки. Что почём тут по кривым делам — я не в курсе. Выпал из обоймы. Сижу на берегу, смотрю на воду и стараюсь не видеть, что в ней творится. Но зона — магнит для всякого люда, сама понимаешь. Туда и сейчас тянет всех, кому нечего терять или кто слишком много хочет найти. Пошли. Стоять тут — себя светить. Ты где остановилась? У кого-то из местных на квартире?

— На параллельной улице от этой, пятый дом от перекрёстка, с двумя яблонями у калитки.

— А! Знаю — две яблони. Старенький дом. Там поговорим подробнее. Я на колесах — подброшу. Авто в пожарной части. Тут рядом.Буквально за углом. Пошли.

— Пошли, — она кивнула, чувствуя, как камень неопределенности между ними окончательно сдвинулся с места, освобождая дорогу делу.

Они сделали несколько шагов, миновав угрюмое здание отделения милиции, и тротуар стал чуть шире, заросший по краям выгоревшей травой, и Валентина прервала молчание, сказав то, что вертелось на языке с самой той секунды, как она его увидела:

— Вот что, Бекас, это мне надо тебе сказать, но без лишней лирики. Я думала про тебя там. Не часто, но думала.

— В Москве?

— Да, в Москве. Думала, как ты тут вообще. Выжил ли. И я рада, что ты тут не дропнулся в зоне и с тобой всё в порядке, что стоишь передо мной, целый, что живой ты, коротко говоря. Это главное. Я этому рада.Искренне говорю.

— А я думал тоже…периодически.

— Что думал?

— Что ты уже товарищ капитан. Как минимум.

— Ха!

И Бекас, не попадая в ноты, напел старую добрую песенку, которую ему только что напомнил дежурный Кротов:

— Капитан, капитан, улыбнитесь. Ведь улыбка — это флаг корабля… Капитан, капитан, подтянитесь…

Бекас был явно не в ладах с мелодией, но упорствовал.

— Слушай, Бекас. Вот ещё что! Это крайне важно. Крайне! — Валентина остановилась так резко, что Бекас чуть не налетел на нее, и сделала самое серьёзное, какое только могла, лицо, глядя на него.

— Что?

— Не пой больше, Бекас. Никогда. Не надо.

— Ха-ха! — Его смех прокатился гулким эхом по пустынной улице.

Дорога под ногами сменилась с асфальта на утоптанную грунтовку, пролегавшую между покосившимися заборами и огородами.

Пожарная часть предстала перед ними через сотню метров — неказистое, длинное здание из силикатного кирпича, когда-то выкрашенное в поблекший красный, с широкими воротами, настежь распахнутыми в летний зной.

Рядом, на утрамбованной земляной площадке, стояла пожарная машина — старый, не на ходу, видавший виды «ЗиЛ» с бочкой, его красный цвет выцвел до розовато-ржавого оттенка, а кое-где оставшийся ещё хром, битый трещинами, тускло отсвечивал под слоем пыли.

Бекас кивнул в сторону здания.

— Прибыли. Эй, Сашка! — крикнул он в распахнутые ворота гаража, где царила гулкая тишина, — Ключи от коня! Быстро! Дело горит! Сашка, ау-у! Ты где там? Отзовись!

Бекас уверенно шагнул в прохладный полумрак гаража, где пахло сыростью, машинным маслом и пылью, осевшей на старые баллоны и запчасти, лежащие в беспорядке.Глаза, привыкшие к темноте, за секунду выхватили лишь масляное пятно на бетонном полу, четкое, черное, в том месте, где должен быть его УАЗ.

Бекас замер на мгновение, как статуя.

— Где? — сипло прорычал он себе под нос.

Он резко обернулся, взгляд метнулся по углам гаража, выискивая знакомые очертания, будто машина могла спрятаться за стопкой покрышек.

— Ага… — произнес он громко, с тяжелой, ядовитой иронией, обращаясь скорее к пустоте, чем к Валентине, стоявшей в проеме ворот. — Значит, так. Друг-товарищ без спросу взял коня на прогулку. Отлично. Просто замечательно. Ну, Сашка, ну погоди. Я тебе устрою Хиросиму с Нагасаки.В одном флаконе.

— М-м-м-м, — раздалось из дальнего тёмного угла и ещё какие-то странные, неопределённые звуки.

«Щёлк!» — сухо раздалось у Бекаса за спиной.

Это в руке Валентины тут же появился «Браунинг», с одним патроном в стволе и снятым мгновенно предохранителем, готовый к бою.

В углу, заваленном пустыми канистрами и кусками брезента, пахнущего горелой резиной, на бетонном полу лежал мастер Сашка.

Его руки были грубо стянуты за спиной толстым, грязным шпагатом, врезавшимся в запястья. Рот затыкал пыльный, маслянистый кляп из обрывков спецовки, лицо было бледным, как мел, под левым глазом наливался сине-багровый фонарь, а из рассеченной брови сочилась тонкая струйка крови, застывшая темной корочкой на виске.

Он судорожно дернулся и издал приглушенный, полный ужаса и боли стон, его глаза, широко раскрытые, метнулись к Бекасу, умоляя о помощи.

— М-м-м-м.

— Едрёна твоя матрёна! Это же не просто отлично, это даже ещё лучше, — сказал Бекас, наклонившись над Сашкой, доставая свой швейцарский нож.

Швейцарский ножик уже резал узлы на шпагате.

— Сашка! Кто?! Где машина?! — Бекас освободил Сашку от кляпа.

Сашка судорожно ухватился дрожащей рукой за рукав Бекаса. Дыхание свистело в груди. Его голос был прерывист, слова путались от боли и шока который он испытал:

— Трое или четверо… Ворвались, когда я свечи менял… Они… — Сашка коснулся распухшей брови, ощущая под пальцами пульсирующую боль, — Мне по башке… Тьма накрыла сразу. Очнулся связанный, машины нет… УАЗ твой… Угнали…

Бекас помог Сашке подняться, крепко взяв под локоть, чувствуя дрожь в его теле.

— Кто? Местные? — спросил Бекас, его глаза, еще минуту назад полные иронии, стали узкими, жесткими щелями, как прорезь на прицельной планке АК-47.

— Не-е… Не наши. Да я толком ничего не разглядел. Только силуэты. Всё так быстро…

Бекас бросил взгляд на «Браунинг» в руке Валентины, потом на разбитое лицо Сашки. Мышцы на скулах напряглись.

— Где аптечка у тебя? Сейчас подлечим, а потом — ты мне всё, всё вспомнишь про этих крыс. Всё что разглядел. Каждую мелочь. Я их найду.

Сашка пошёл в соседнее помещение за аптечкой, слегка покачивающейся походкой.

— Не то, чтоб очень уж тут у вас — тишь да гладь, да божья благодать, — вспомнила Валентина слова Бекаса о Берёзово, ставя «Браунинг» на предохранитель, убирая его обратно за пояс.

— Не очень, — коротко, без эмоций согласился Бекас, глядя в ту сторону, куда ушел Сашка. — Но это они зря.Совершили большую ошибку.

Сашка вернулся с зеленой жестяной аптечкой, уронив ее на верстак с грохотом. Пальцы дрожали, срывались с защелки, когда он пытался открыть крышку. Валентина молча отстранила его, открыла коробку

— Жжет! — сквозь стиснутые зубы, зашипел Сашка, когда йод коснулся рассеченной брови.

— Терпи, казак! — строго сказала Валентина, работала быстро, без лишней нежности, уверенно.

— Трое или четверо, говоришь? — не отрывая изучающего взгляда от Сашкиного лица, переспросил Бекас, пока Валентина туго заматывала бинт вокруг головы Сашки. — Хотя бы рост, телосложение? Кто бил? Кто машину заводил? О чём говорили?

— Может трое, а может четверо, Да, может и пятеро. Не знаю я… Полная тишина. Ничего они не говорили. Ударили кастетом что ль… Всё молча как, черти какие-то.

— Ну, что-то ты должен был заметить особое? Ну, хоть что-то? — настойчиво, почти требовательно повторил Бекас.

— Не-е… Реально черти какие-то конченные. Вот сейчас пошёл за аптечкой, а там…

— Что?

— Противогазы унесли ещё. На кой-хрен им противогазы, Бекас? Пожары тушить? Химическую атаку ждут? Говно из нужника лопатой черпать? В «Фантомаса» играть? Кому нахрен тут у нас нужны противогазы, Бекас? Реальные черти. Машина — я понимаю. Реально черти какие-то. Ох, жжет, зараза!

— Противогазы? — Бекас и Валентина переспросили оба одновременно. Взгляды их встретились.

— Да, конченные какие черти. Там у нас хранятся противогазы раздельно, в ячейках на стеллажах. Семь пустые. Словно испарились. В ментуру надо сообщить.

— Не надо! — как ножом отрезал Бекас, резко.

— Не будешь заявлять? Совсем? — Сашка моргнул, не понимая.

— Не-е не надо, — Бекас отрицательно покачал головой, — И ты про это молчи. Ни звука. Лады? Четко?

— Как скажешь. Ты это… Бекас…

— Что ещё?

— Я там поменял всё в машине, как договорились.

— Ха! Ну, ты артист! — Бекас ушам своим не поверил, широко усмехнувшись.

— Ну, как договорились — всё сделал.От и до.

— Не-е… ну ты реально артист, можно сказать виртуоз своего дела, — все еще качая головой от изумления, Бекас полез в карман за обещанной Сашке тридцаткой за работу, отдал деньги Сашке в ладонь, после обратился к Валентине, — Придется нам прогуляться до твоих яблонек пешочком, в ночной тишине, и мне есть, что сказать тебе по дороге. Важное.

Валентина кивнула головой на выход, вышла первой.

— Семь противогазов, значит, унесли? — с ледяной сосредоточенностью спросил Бекас уже в дверях, на последок.

— Да, унесли. Вон, сам пойди и посмотри. Были, и нету их.

***

Тусклый, мерцающий свет из окон дежурки выхватывал из сгущавшихся сумерек грязный асфальт перед крыльцом отделения милиции.

Прямо на краю этого освещенного пятачка лежал Семён, свернувшись калачиком на боку, поджав колени, лицом к зданию милиции.

Ватник цвета пепла съехал на сторону, открыв грязную от подорожной пыли спину и локоть. Дыхание вырывалось хриплым, прерывистым храпом, иногда срываясь на бессмысленное бормотание. Одна рука беспомощно лежала на холодном асфальте.

На грубо сколоченном деревянном крыльце, чуть в стороне от двери, стоял караульный — тот самый, что выволок Семёна из дежурки.Автомат АК-47 висел на плече, дулом вниз. Караульный перекатывал «Беломор» в зубах из стороны в сторону.

В раскрытом окне, на подоконнике стоял ручной пулемет Дегтярева (РПД). За пулемётом второй караульный. Он сидел на табурете, слегка развалившись. Лицо было серым от усталости, взгляд равнодушным, как и у первого караульного, с оттенком привычной скуки.

Он только чаще товарища оглядывался по сторонам, чутко прислушивался к натужному лаю собак, вечерней симфонии Берёзова.

— А чего его не в обезьянник? Чего на улице? — спросил пулемётчик.

— Кротов сказал — пусть проветривается. Завтра утром сам уползет, как таракан по плинтусу. Маршрут известный: отделение — ларек — дом. И так изо дня в день. Только с утра завтра всё в обратном порядке.

Пулемётчик напрягся, всматриваясь в темноту, откуда доносился звук мотоцикла.

— Урки блатные с райцентра на своих «Явах» что-то к нам зачастили по выходным. Искать приключений на жопу. — В его голосе прозвучало откровенное раздражение, смешанное с презрением.

Звук мотоциклов, то затихая, то снова нарастая, как назойливое жужжание, петлял где-то в темных переулках поселка, будто дразня пулемётчика.Звук то приближался, пугающе громыхая где-то за ближайшим поворотом у полуразрушенной котельной, то удалялся в сторону заросшего бурьяном пустыря, где валялись остовы машин.

— Ну да, «шефскую помощь» оказывают. В прошлую субботу у ларька дебош устроили. Бутылками в витрину кидались, чуть продавщицу не зацепили. Девчонка потом тряслась весь день. Барыга жаловаться побоялся — знает, что крыша у них там, в райцентре, повыше нашей каланчи будет. Наш патруль им только погрозил пальцем — типа, «не шумите, граждане хорошие».И разошлись как в море корабли.

— А надо было очередь дать вот из «Дегтярёва», — угрюмо процедил пулемётчик, похлопал ладонью по ствольной коробке.

— Э-э-э, брат, куда хватил… С таким подходцем, в Берёзово и половины трудящихся не останется, — и первый караульный пнул носком сапога крошащийся бетон крыльца.

— Хоть бы над головами, чтобы шкуру проняло. Каждый раз одно и то же. Ждем, когда грянет. В этой проклятой зоне — тишина, тишина, а потом бац. И разгребай последствия. Раньше-то… — продолжал пулемётчик, указав на Семёна, сделал паузу, и в голосе его появилась нота горькой ностальгии, — …раньше таких не на улице проветривали. Раньше был порядок. Жесткий, но порядок.

— Порядок? Какой порядок?

— А ЛТП-то? Лечебно-трудовые профилактории? Вот таких туда. Без лишних разговоров. Вкалывать на благо общества. И лечат, и дисциплинируют. Порядок был. Знал такой Сенька — нагуляется, и его на принудиловку. Месяца на три. А может и на год. Возвращался — человек. Вроде как. Ну, почти. Тише воды, ниже травы. Раньше боялись — придут, заберут. А сейчас? Сейчас знают — максимум, в обезьянник. Переночует и дальше пошел. Утром — свободен. Как ни в чем не бывало. Как скот на выпасе. Без пастуха. Зря отменили. Большая ошибка вышла.

Пулемётчик тяжело вздохнул, поправил врезавшийся в шею ворот бронежилета.

— Зачем отменили ЛТП? Говорят, права человека. Какие права у такого? — Голос пулемётчика зазвенел от злости, он ещё раз ткнул пальцем в сторону кучи в телогрейке. — Растворились твои права человека в водяре.

Семён, будто услышав, что говорят про него, крякнул, шумно всхрапнул и смолк. Вроде как возразил.

Автоматчик перекатил беломорину на другой уголок рта, смачно сплюнул, на истоптанные доски крыльца, сказал сквозь зубы, прищурившись от дымка папиросы.

— Конституция семьдесят семь!

Уже не было слышно мотоциклов.

Тишина снова сгустилась над поселком, прерываемая лишь собачьим лаем, да храпом спящего Семена.

Лампочка, под потолком дежурки, над головой старшего сержанта Кротова, всё мерцала и мерцала, держалась из последних сил.

Дымок папиросы караульного поплыл в воздухе, над ржавой колючей проволокой ограждения райотдела, провисшей под тяжестью нелегкой милицейской службы, поднялся над крышами домов и бараков, над всей этой унылой, затерянной в лесу точкой на карте, растворился на фоне медленно всплывающей кривой, бледной луны, не обещающей ничего хорошего.

Караульный бросил окурок в темноту. Тот, описав крошечную огненную дугу, погас с шипением в луже.

Глава 8

Валентина шла чуть впереди по утоптанной тропинке, освещенной скупым лунным светом, пробивавшимся сквозь редкие облака. Воздух был влажным и прохладным, пахнущим прелой листвой.

— Итак, противогазы, — начала она, не оборачиваясь, голос звучал ровно, но в нем чувствовалось внутреннее напряжение. — Шесть штук. И твой УАЗ.

— Это в зону — рейд. Целенаправленный. Я точно знаю куда. Туда, куда ходить без очень веской причины — чистое самоубийство.

— Зачем им там ГП-5? — спросила Валентина, обернувшись, ее взгляд в полумраке искал его глаза.

— Место гиблое и злое. Место проклятое. Там земля под ногами — обман. Воздух — яд. Бывалые говорили, там и голоса слышны и другая чертовщина мозги плющит так, что хрен разберешь где глюки, а где правда. Болотные газы. На днях встретился мне в зоне один наш с тобой старый знакомый, — проговорил Бекас, и в его тоне прозвучала нехарактерная тяжесть. — Полковник, командир «Легиона Свободы». Встретился… если можно так сказать. Нежданно-негаданно.

И Бекас рассказал о случившемся с ним у Ведьмина болота, когда он охотился там на глухарей, о промокшей схеме-карте, нарисованной от руки, и противогазе, ставшем Полковнику посмертной маской. Он закончил рассказ словами:

— А буквы «Рт» на той схеме — это значит — ртуть и больше ничего. Остальной ребус разгадывается так: противогазы им нужны для рейда в зону, на болото, а мой УАЗ — чтоб проехаться до болот с ветерком, в ту самую сторону, на болота. Ставка в игре та же, только игроки другие.

Валентина резко развернулась. Лунный свет скользнул по ее профилю. В ее глазах горел тот самый огонёк оперативника, когда косвенные улики встают на свои места и начинает проявляться сквозь туман неизвестности целая картина произошедшего.

— «Рт» — ртуть… — выдохнула она.

— Вот так вот, — подвел уже окончательную черту под сказанным Бекас, скрестив руки на груди, — что скажешь, товарищ старший научный сотрудник?

— Скажу, что нам, Бекас, снова в одну сторону, — ответила она без колебаний, глядя ему прямо в глаза. Ещё скажу, что нужны ещё два ГП-5. Для меня и для тебя.

Бекас сделал несколько шагов молча.

— Какой размер ноги у тебя? — спросил он вдруг, деловито окидывая ее фигуру оценивающим взглядом с ног до головы, взгляд скользнул по ее городским ботинкам, явно не предназначенным для таежных болот. — Завтра с утра куплю тебе берцы нормальные, ходовые. Ну, и всё остальное. «Браунинг» — это всё что у тебя?

— Всё. И БК не для рейда в зону — на четыре обоймы.

— Ну, БК — это вообще не проблема. И остальное не проблема, — отмахнулся Бекас, — У меня схрон в тайге.

— Ну, конечно. Конечно же у тебя схрон, Бекас. Как же иначе в твоей «тихой» жизни отставника? — Никак, никак без него. Всё по-старому. Да и ты сама, опять в нашем скромном заповеднике. Мало, что меняется в нашей жизни. Ну а как там в столицах? Люди ещё по асфальту ходят? Машины ездят?

— Медленно, но всё к лучшему меняется. В «Парке Горького» аттракцион заработал — колесо обозрения. Дети счастливы. Скоро откроют цирк на Цветном бульваре. Налаживается потихоньку.

— Цирк! Ого! Хоть у нас тут своего хватает цирка, но я б на слонов посмотрел, конечно.

Они вышли на параллельную улицу. Тишину нарушал только далекий, нервный лай собак и их собственные шаги.

— Ну, вот они, твои яблони. Цветут и плодоносят, как ни в чем не бывало. Как будто и нет вокруг этого… этого всего, — сказал Бекас.

— До завтра. Во сколько ты будешь? — Валентина остановилась у калитки.

— Девять тридцать. По московскому времени.

***

Вековые сосны сомкнулись над ржавой лентой узкоколейки, проложенной через лес торфоразработчиками еще во времена царя-гороха, создавая мрачный туннель. Солнце сюда почти не заглядывало.

Тишина. Лишь ветер, пробираясь сквозь хвою, шелестел иван-чаем да папоротником с крапивой в человеческий рост, растущими на склонах насыпи.

Рельсы, когда-то звонко певшие под колесами вагонеток, теперь глухо проросли в землю, покоренные временем и тайгой. Только земляника алеет вдоль рыжего заржавленного металла. Только мох зеленеет на истлевших, провалившихся шпалах. Да грибы-поганки белеют на фоне рыжей ржавчины.

А местами рельсы и не видно почти под буйством трав и кустарников, пробившихся сквозь щебень и песок насыпи.

Воздух, пропитанный запахом гниющей древесины, ржавеющего металла и чего-то кислого — то ли старой краски с облупившихся стен бревенчатой остановки-вокзальчика, то ли разлагающейся где-то в кустах туши, — стоял неподвижно.

Даже комары, обычно немилосердные в этих местах, висели в воздухе ленивыми точками, словно обессиленные самим этим местом.

Обычно осторожные рядом с людскими постройками, лесные птицы это заброшенное и покосившееся здание вокзальчика никак не воспринимали как людское жилье. Одна из таких — хохлатая синица-гренадерка — села на обломанный конек крыши и принялась чистить перья, равнодушная к людям, которые жили здесь.

Да, здесь жили люди. Пытались жить.

На облупившейся скамье у покосившихся стен сидел братец Артём. Ему было двадцать. Худощавое лицо с острыми скулами и неподвижными, почти не мигающими глазами выдавало живущую в нём меланхолию, не по годам, и глубокую усталость. Взгляд его был устремлен куда-то внутрь себя. Светлые, выгоревшие на солнце волосы торчали беспорядочно, словно он только что проснулся.

Он нервно втянул носом воздух.

— Чем-то воняет, — пробормотал он, всматриваясь в зеленую мглу леса. — Сильнее обычного. Ты не чувствуешь?

У дрезины с мускульным приводом, стоящей на рельсах, прозванной братьями «Стрекозой» за ее длинные, тонкие рукоятки, напоминавшие хрупкие крылья, копошился Тимофей. Он был младше брата на пять лет.

Сейчас он был погружен в осмотр колесной пары, стуча ключом по ободу, проверяя люфт подшипников.

— Ветер с болот. Пора бы привыкнуть, — резковато бросил он, постукивая гаечным ключом по колесу, ворча себе под нос. — И наша доля тут — не нюхать, а возить. Третий день говорю — сходил бы лучше в Берёзов. «Стрекоза» скрипит. Давно маслом в ней не пахло. Подшипники посохли совсем. Как возить-то будем, металлистов, коли встанет на путях? — буркнул Тимофей, вытирая пот со лба тыльной стороной грязной руки.

— Не встанет, — равнодушно сказал Артём. — Металлургов-сталеваров.

— А если встанет? Говорю тебе в Берёзов надо, — Тимофей качнул «крылья Стрекозы», раздался пронзительный, режущий слух скрип. — Каких таких еще сталеваров? Это что-то новенькое.

Младший брат был внешне полной противоположностью Артёму. Плотный, коренастый, он двигался не быстро, с чуть тяжеловатой уверенностью делового мужичка. Произошедшая на планете Земля катастрофа совершенно лишила его детства постоянной необходимостью выживать, и потому, несмотря на возраст, в суждениях он казался старше своего брата.

— «Сталевары» — такой радиоспектакль я слушал когда-то. По «Маяку», вечером. Я же про радио тебе рассказывал, помнишь?

— Рассказывал, рассказывал, — ответил Тимофей, не отрываясь от «Стрекозы», — про что история? Короче.

— Да… — Артём махнул рукой, не желая объяснять того, что было слишком сложно и бессмысленно, — на производственную тему. Про людей, которые сталь варили.

— Да, про что? Толком скажи.

— Про что? Про то, что где-то есть честные и порядочные люди. Что можно жить по совести и не бояться.

— Это, положим, точно брехня, для дурачков. Такие живут, положим, только в твоем этом радио, — он фыркнул, снова принявшись за подшипник.

— Радио не моё. Радио было общее.

Младший оторвался от дрезины, выпрямился, потирая поясницу.

— Общее, ага. Общие, положим, только комары в тайге. Слушай, — неожиданно попросил он, — расскажи дальше, что там было — про тридцать седьмую параллель. Ну, там где они отца искали.

— А-а-а… Эта — «Дети капитана Гранта»? — Уточнил Артём, оживляясь.

— Ага, эта, — кивнул Тимофей.

— А на чём я остановился? — переспросил Артём, пытаясь вспомнить.

— Как они добрались до Патагонии. Там у индейца еще была замечательная лошадь, очень умная.

— Ага. Так вот… — и Артём стал рассказывать.

Тимофей оставил свое занятие, примостился на дрезине как можно удобнее, прислонившись спиной к холодному металлу, уставился на заросли крапивы и папоротника, и в его воображении возникла Южная Америка, её бескрайние пампасы.

Его лицо, обычно озабоченное и хмурое, смягчилось, уносясь вслед за повествованием в мир приключений и надежд, где отважные и смелые люди не знают преград на пути к своей цели.

***

Синица-гренадерка, встрепенувшись, сорвалась.

Рёв мотора, чуждый и злобный, взрезался в таёжную тишь и мечты о далёкой Патагонии. Из кедровника, сминая иван-чай, раскачиваясь на ямах и ухабах, вывалился УАЗ-469. Тормознул перед покосившимся вокзальчиком, взметнув столб серой пыли.

За баранкой — мужик, лицо растянулось в улыбке до ушей, глаза бегают, всё измеряют, всё высчитывают.

— Эй, славяне! — гаркнул он, высовываясь из дверного окна, голос громкий, бодрый, — Не подскажите ли, на Берёзов мне — это в какую сторону? Ого, знатный агрегат! — Сунул руку в нагрудный карман, достал пачку «Космоса» с золотистой полосой. — Угощайся, братва!

Братья переглянулись.

Они узнали машину охотника Бекаса, который, частенько проезжая мимо на охоту, забрасывал братьям всякое, что никогда не бывает лишним: спички, сигареты, соль, сахар, чай. А вот тревожные, холодные, стальные глаза незнакомца братьям совсем не понравились.

Тимофей ответил первым:

— Берёзов? Это ты, дядя, промахнулся. Это тебе назад, — Тимофей показал рукой в какую сторону, — двенадцать километров шпарь вдоль железки. Проехать можно, если не боишься мостовки чуть поскрести.

Артём молча подошел к открытому окну, взял сигарету из протянутой пачки. Кинул как бы невзначай взгляд по салону. А там всё чисто. Выходило так, что налегке, без ничего, по тайге, как в булочную на такси за хлебушком. Странный пассажир, не типичный…

— Бери парочку, — сказал добрый дядька, его улыбка стала еще шире.

И Артём взял парочку. Сигаретки дорогие, городские. Редкость здесь.

— Не курящий, — отверг угощение Тимофей.

Добрый дядька убрал пачку.

— Двенадцать километров! Вот это я дал маху! — Он театрально хлопнул себя по лбу, — Кореша я, братва, ищу закадычного. Вместе у хозяина срок топтали. Последнее что знал про него — в «Легионе» он был. Метнулся я было в Оскол, а там голяк вообще. Ни слуху, ни духу.

Братья ещё раз украдкой переглянулись. Блатных в «Легионе» не жаловали. В «Легион Свободы» бывших уголовников не брали вовсе, и они это знали прекрасно, в отличие от незнакомого доброго дядьки. Пургой заметает дядька.

Артём не моргнув глазом переспросил, сохраняя невозмутимость:

— «Легион»? Слыхали. Крутые ребята. Небось там строго с отбором-то?

Незнакомец оживился:

— Попал в точку, браток! Мой кореш, Сашка «Клык»… Так чирикнул мне в маляве. Он сам ростом ого-го, центнер мяса, вот так шрам у него. — Он провел пальцем по своей щеке от уха почти до подбородка.

Артём улыбнулся и подмигнул глазом так, чтобы брат это заметил. И брат это заметил и еще то, что про блатного кореша никто из деловых не скажет, что тот «чирикнул» или «прокукарекал». Так говорят только фраера, кто совсем тюрьмы не нюхал. Дядька этот фраер — сто пудов, и фуфло толкает, метёт, короче, позёмкой-пургой, как из пулемёта.

— Не встречался, такой, чтоб со шрамом и центнер, а? — Артём выдохнул дым дорогой городской сигареты, пуская колечко, обернулся к брату.

Тимофей сделал вид, что задумался, перебирая в памяти знакомые лица, подтвердил:

— Не-а, не встречался такой.

— Вот же незадача-то… Как же мне кореша-то тут у вас разыскать? — «Добрый дядька» почесал затылок, изображая растерянность. — А я так надеялся… В Осколе сказали, что, может, Лида знает про него. Вы как думаете, Лида может знать про него?

— Это какая такая Лида? — быстро переспросил Тимофей, чтоб старший ненароком не купился на уловку, и мол, не знают они никакой Лиды.

На самом-то деле и Лиду, и многих из бывшего «Легиона Свободы» братья знали отлично, потому что работали с ними и не раз.

Последующую недолгую беседу с незнакомцем братья постарались свернуть побыстрее, парой сухих кратких фраз, как лишний и беспонтовый базар, в котором залётный спалился перед ними конкретно.

Незнакомец бросил напоследок в открытое окно УАЗа сердечное пожелание «фарта и масти», и развернул автомобиль, потащился по ухабам вдоль железки в сторону Берёзово.

Артём загасил ногой окурок «Космоса».

— Ну и клоун. Вот это реально гнильцой сейчас завоняло, — сказал он, следя глазами за исчезающим УАЗом. — Тимоха, чуешь? Запах… сильнее пошел.

— Ага. Псиной легавой за версту.

— Думаешь, мусор?

— На лбу написано.

— Может, и «красный», а может, и Потаповский — по старым замесам с «Легионом». Лиду вынюхивает.

— Предупредить? Или помалкивать? Наше дело малое — «металлургов» возить, а не в чужие расклады подписываться.

— Надо предупредить. На чём остановился я?

— Паганель в Патагонии и тот индеец-проводник…

— Ага. Индеец Талькав и лошадь его — Таука.

Артём бросил взгляд на мрачный туннель леса, куда укатил УАЗ, потом на ржавые рельсы, ведущие к Берёзову.

— Не к добру… — тихо сказал он, и после уже громче: — Так вот — Паганель, этот рассеянный ученый — руками махал, махал, очки потерял, кричал, кричал…

***

Высоко в раскидистой кроне вековой сосны, у самого ствола, где сучья, покрытые трещинами времени, были толще человеческой руки, замер ворон. Неподвижный, весь словно из черного бархата.

Смоляные глаза его видели всё: ржавую ленту узкоколейки, утопавшую в буйстве папоротника; каждую былинку иван-чая у насыпи; каплю золотистой смолы, выступившую на коре вековой сосны; железный, неуклюжий на ухабах УАЗ, фыркающий сизым дымом.

Машина качнулась и замерла у самой насыпи.

Тишина, только что нарушенная, вновь опустилась на узкоколейку, тяжелая и зыбкая, как болотный туман, поглотившая даже шепот ветра в вершинах кедров.

Из самой гущи кедрача, что стеной стоял на другой стороне железной дороги, из сырого, вечно сумеречного мрака, где солнце не бывало вовсе, а воздух пах вечной сыростью и тлением, выплыли они.

Не разом, а как бы просачиваясь меж стволов, сливаясь с тенями, по одному. Пятеро.

Их руки в перчатках камуфляжного цвета хаки крепко сжимали оружие — не просто несли его, а будто срослись со стальными стволами, направленными в землю перед собой, готовыми в мгновение подняться и заговорить.

Ни слова, ни звука. Только приглушенный скрип ремней рюкзаков да шорох грубой ткани о сухие ветви подлеска.

Один из них, чуть выделявшийся ростом, едва заметным движением головы, едва уловимым кивком, дал знак остальным.

Как шестеренки, сцепленные невидимой осью, они пришли в движение одновременно. Не разговаривая, не переглядываясь.

Их фигуры в камуфляже цвета сырой земли и гнилой хвои сгрудились в единое, угловатое пятно на фоне грязного металла машины, потом влились в УАЗ словно ртуть в сосуд — не хлопнув ни одной дверью, ни хрустнув ни одной сухой веткой валежника под ногой.

Сели. На заднем сидении тесно. Оружие вертикально между колен.

УАЗ тронулся с места резко, с глухим рычанием мотора. Сизый дым вновь хлынул из его выхлопной трубы.

Чёрный ворон слегка взъерошил смоляные перья. Его острый глаз проследил за тем, как машина с тенями камуфляжного цвета хаки внутри набрала ход и продолжила движение вглубь зеленого мрака, вдоль ржавой ленты.

Ворон крикнул один раз — коротко, резко, предостерегая всех, кто мог его слышать — в лесу опасность.

Глава 9

Солнце клонилось к закату, пробиваясь сквозь кроны редкими косыми лучами, окрашивая все вокруг в теплые, угасающие тона, освещая золотом паутину на кустах багульника, выхватывая ржавые бока рельс.

Воздух, напоенный запахом хвои и влажной земли, становился все прохладнее. Тени сгущались, медленно наползая, поглощая последние островки света. Лужица мутной воды, скопившаяся в выщербленном углублении прогнившей шпалы, как кривое зеркало, отражала узкую полоску неба. Ещё немного — и зажгутся первые бледные звезды.

Бекас и Валентина вышли к узкоколейке и сразу обнаружили следы автомобиля УАЗ, глубоко врезанные в грунт у насыпи.

Бекас присел над следом, чтобы разглядеть оставленную колею лучше — рисунок протектора, глубину, осыпавшиеся края.

— Вчерашний. Шины «Арктика» — мои, — сказал он, и в его голосе прозвучала не только констатация факта, но и легкое разочарование. — Как мы и предполагали — маршрут их на болота.

— Ты уверен, что не сегодня?

— Вчерашний. Более того — след утренний. Видишь, как высушило след, как края потрескались? Это в полдень. Тут солнца совсем мало. Они тут были вчера и были утром, — Бекас поднялся, показал рукой на кедровник, — Там мошкары меньше. Привал. Не для сна. Пятнадцать минут. Сектора: ты — туда, я — туда.

— Чай достать? В термосе ещё горячий, должен согреть, — добавила она, уже снимая рюкзак.

Бекас молча кивнул, разогнув затекшую спину, разминая онемевшие под лямками рюкзака плечи, ощущая хорошо знакомое жжение в мышцах, достал из поясного кармашка на молнии четыре конфеты «Мишка на севере», две протянул Валентине.

— Чай и сахар, нам сейчас самое топливо. Ты как? — его взгляд скользнул по её лицу, ища признаки усталости.

— В норме.

Они двинулись к кедровнику и расположились там на короткий привал, прислонившись к толстому, замшелому стволу, спина к спине, ведя наблюдение по секторам, внимательно вслушиваясь в наступающую лесную тишину.

***

Оружие: два автомата АК-74М с ПБС (прибор бесшумной стрельбы); пистолет «Смит-Вессон» револьверного типа 45-го калибра; пистолет «Браунинг» 45-го калибра; гранаты РГД-5 и Ф-1; холодное оружие — нож «Катран», нож разведчика образца 1940 года.

Бронежилеты: два со стальными бронепластинами четвертого класса по ГОСТ, с интегрированными подсумками для магазинов.

Рюкзаки: два, объем 100+ литров, «Беркут», «Дублон». Внутри рюкзаков: НАЗ (Носимый Аварийный Запас — спички/зажигалка, рыболовные снасти, проволока, сигнальные средства, высококалорийный паек, котелок, фильтр для воды «Родник», дождевик/тент, сменное белье, антимоскитная сетка, ремонтный набор, саперная лопатка, мультитул, ножовка, тактический фонарь, карта, компас, противогазы ГП-5.

Медицина: индивидуальные аптечки с турникетом, гемостатиками, обезболивающим, антибиотиками, перевязкой.

***

— Передохнем. Ещё час хода. Ещё светло будет, — Бекас прищурился, оценивая закатный багрянец над кедрачом, темнеющий на глазах. — А там уже по железке, с ветерком, до провалившегося моста, шесть километров на дрезине братьев-акробатов, про которых я говорил тебе.

Валентина отёрла набившуюся на подошвы липкую грязь. Налила из термоса чай в крышку-кружку, протянула Бекасу. Парок от кружки приятно щекотал ноздри.

Где-то вдалеке прокричала сойка.

— Им доверять можно? — спросила она, зная заранее ответ Бекаса.

— Тут никому доверять нельзя. Совсем кривых дел за ними я не слышал. Вертятся, на железке, как могут. Кого куда подвезти, кого где встретить у железки, у кого что принять, кому что передать. Вертятся, короче, сами по себе.

— С ртутью работают наверняка, — её пальцы бессознательно постукивали по цевью АК-74М.

— Да уж, не без этого, наверняка. Но чтоб ртутью барыжили — такого я не слышал за ними. Что б барыжить — это только под крышей и долю засылать по любому. А они, вроде, как сами по себе. Туда-сюда, тому-этому. Для всех полезны. Как шарнирная смазка на дрезине.

— Ценные информаторы для местной милиции были бы, — Валентина протерла ладонью по шее под воротником.

— Это я не знаю. Чего не знаю — не скажу. За ментов местных вообще ничего кривого не слышал. Вроде честные.

— Бывает и такое, — в её голосе слышались и усталость, и ирония, приправленная долей скепсиса.

— Бывает, — согласился Бекас, — В мире чего только не бывает. Или сильно на шифре сидят менты местные. Ничего, короче, за ними не слышно такого…

После привала двинулись дальше. Плечи вновь привычно приняли вес груза.

Через час пути, когда среди листвы уже показалась привокзальная площадка узкоколейки, вернее, то, что от нее осталось — заросший бурьяном пятачок перед покосившимся срубом, Бекас вдруг остановился, замер на полшага, показал шедшей позади Валентине поднятый сжатый кулак — сигнал «стоп».

Его спина застыла в напряженной неподвижности, а взгляд, сузившись, впился в здание вокзала, выискивая малейшее движение в тенях под его карнизом.

Бекас не шевелился, весь превратившись в зрение и слух. Присел на одно колено в положение для стрельбы, повернулся к Валентине лицом и приложил палец к губам — «тихо». Он стал медленно отступать назад в её сторону. Поравнявшись, прошептал ей на ухо, и его дыхание колыхнуло прядь её волос:

— Тишина… Слишком тихо. Братьев не слышно. Дрезина на месте. Окно разбито. Странно. Наблюдаем внимательно ещё десять минут.

Валентина, шагнувшая чуть в сторону, тоже присела на колено, её взгляд скользнул по разбитому оконному стеклу, дверному проему, зиявшему чернотой.

Так прошло десять минут.

Ни единого звука, ни шелеста, ни голоса.

Только собственное сердцебиение.

Валентина встретилась взглядом с Бекасом, он молча отрицательно покачал головой, жестом показал продолжить движение в обход, описывая в воздухе широкую дугу.

Они стали медленно обходить потенциальную ловушку, так чтобы не шелохнуть ни единой веткой, след в след.

Через четверть часа осматривали здание станции узкоколейки с другой стороны.

— Бекас, — тихо позвала Валентина, указывая на землю перед собой.

Он подошел, и сам все увидел.

Серый грунт был усеян блестящими латунными цилиндрами. Десятки гильз.

У корней молоденькой, совсем не новогодней ёлки, они поблескивали россыпью, некоторые втоптанные в землю, как зловещие конфетти, разбросанные после смертельной вечеринки — свидетельство скоротечной перестрелки.

Бекас присел, подобрал одну. Гильза была холодной, пахла гарью и порохом. Этот едкий, знакомый запах…

Он перевернул её в пальцах, изучил донышко.

— Не наши, — отрывисто бросил он, протягивая гильзу Валентине. — Смотри. Клеймо.

Валентина приняла гильзу. Латунь отливала золотом в косых лучах заката.

— Пять пятьдесят шесть, — сказала Валентина, — стандарт НАТО. Чужой калибр для этих мест.

— Так точно, товарищ старший научный сотрудник — здесь такой фасон не носят.

С другой стороны вокзала наблюдали ещё десять минут, затаив дыхание. Не обнаружив признаков засады, стали выходить.

Первым пошёл Бекас.

— Здесь ещё другой калибр, — сказал он, останавливаясь у разбитого окна.

На серых, облупленных бревнах зияли свежие, светлые засечки от попаданий, они резко контрастировали со старой, потрескавшейся древесиной. Он провел пальцем по шершавой древесине, ощущая острые края.

Потом его взгляд упал на землю. Среди щепок и пыли темнело несколько пятен — густых, почти черных, впитавшихся в грунт.

— Кровь, — без эмоций сказала Валентина, увидев их одновременно с ним, её голос прозвучал сухо.

— Да, — кивнул Бекас, обошел пятно, стараясь не наступать на него, и нашел еще одно, меньше размером, уже в траве, от которого тянулся короткий, прерывистый след к насыпи. — Раненого тащили в здание вокзала или он сам пополз.

Они замолчали, пытаясь мысленно восстановить картину боя. Тишина давила, нарушаемая лишь настойчивым жужжанием мошки, слетевшейся на запах крови.

Где-то высоко в небе с криком пронеслась сойка.

Бекас ещё раз осмотрел входное отверстие у разбитого окна. Потом посмотрел в сторону леса, за узкоколейкой, решительно отправился в ту сторону, откуда предположительно мог быть сделан выстрел.

Его фигура, одетая в камуфляж, мгновенно растворилась в зарослях, став частью леса.

Вернулся он, держа в руках ещё одну стреляную гильзу. Эта была иной — более длинная, с выраженной конусностью. Патрон крупнее, мощнее.

— Снайперская, — Бекас ловко перекатил гильзу между пальцами, подкинул её на ладони, протянул Валентине. — Что скажешь?

Она посмотрела на заросли на противоположной стороне путей, откуда открывался идеальный вид на всю площадку.

— Оттуда работали. Прикрытие, — сказала она.

— Штурмовали не с ходу — там следы долгой лёжки.

Бекас вернулся к зданию вокзала, к черному провалу двери. На пороге замер, всматриваясь в густую, непроглядную тьму внутри. Воздух изнутри тянул затхлостью, пылью.

— Валентина, — позвал он. — Фонарь.

Она достала тактический фонарь, щелкнула. Яркий луч врезался в темноту, выхватывая из мрака разруху: обвалившиеся половицы, груды хлама. Луч скользнул по стенам, и на них задергались тени в причудливом танце, отбрасываемые хламом, создавая иллюзию движения.

На внутренних стенах — следы от попадания пуль, влетевших в окна.

На полу — следы крови и гильзы пять сорок пять — россыпью.

— Ого, — мрачно констатировал Бекас, окидывая взглядом стены. — Стреляли из леса по окнам, много и с разных позиций. Видишь? Жестко работают, ребята. С противоположных сторон. Такое опасно — быть на линии дружественного огня. Сильно в себе уверены.

Вышли из здания обратно к насыпи.

— Обожди-ка тут немного, — бросил Бекас и сделал несколько шагов вдоль насыпи, внимательно рассматривая землю под ногами.

Валентина перевела АК-74М в положение на грудь, оперлась на него обеими руками, смотрела на движение Бекаса.

Его фигура с чуть согнутой спиной, наклон головы, медленное, выверенное скольжение взгляда по земле — всё выдавало в нем охотника или даже напоминало хищного зверя, когда тот вынюхивает след своей будущей добычи.

Бекас вернулся, пошёл вдоль насыпи в другую сторону, не отрывая взгляда от земли.

Взгляд его, скользивший по влажному бархату мха, внезапно замер, наткнувшись на чёткий, почти графичный отпечаток. Он присел, и пальцы его, не касаясь земли, повторили в воздухе изгиб подошвы, врезавшейся в упругую зелень вперемешку с мокрой жижей.

Он подал знак Валентине.

— След, — сказал он шёпотом, показывая, — размер мелкий, обувь — кеды или кроссовки. Видишь?

— Не вижу, — призналась она, всматриваясь.

— Ну, я вижу. Это один из братьев-акробатов. А вон там ещё след такой же. Туда ведет.

Они разделились по разные стороны насыпи и двинулись по следу — Бекас впереди.

Примерно через сто шагов след привёл их к бетонной трубе ливнёвки, врытой в основание насыпи.

Бекас остановился и молча указал рукой. Чёткие отпечатки, которые они преследовали, вели прямо в воду и обрывались у самого входа в ливнёвку, где начиналась чёрная, непроглядная темнота, заросшая папоротником.

Из её тёмного круглого отверстия, диаметром метра полтора, сочился ручей, образуя у выхода небольшое болотце. У края его стоял большой жестяной таз. В тазу — кусок только что распечатанного хозяйственного мыла с ровными углами, лежащий поверх мокрой одежды.

Бекас склонился над верхним краем бетонной глотки. Стенки её были облеплены гниющими листьями и тиной. Внутри было слышно негромкое эхо капающей воды.

Кап… кап… кап…

— Артём, Тимоха — это я, Бекас, — его голос, усиленный эхом, прозвучал неестественно громко, разорвав давящую тишину.

Оба — Бекас и Валентина — затаились в ожидании ответа.

Из чёрного зева ливнёвки донесся сдавленный, приглушённый шёпот:

— Ты, Бекас? Это правда ты?

Бекас обернулся, кивнул Валентине — живы. Затем снова склонился к отверстию.

— Я это, я. Выходите.

Сначала послышался осторожный плеск воды, потом в темноте что-то зашевелилось. Из тени, отбрасываемой бетонным кольцом, показалось бледное, испуганное лицо Артёма. Его глаза, привыкшие к темноте, щурились от скудного вечернего света. За ним, отталкиваясь от скользких стен, выбрался Тимофей.

Одежда на них была мокрой и грязной, волосы слиплись.

— Целые? — спросил Бекас, окидывая их быстрым, оценивающим взглядом.

— Пока что, — хрипло ответил Тимофей.

— Что здесь случилось? — спросила Валентина, делая шаг вперёд.

Только сейчас, услышав её голос, братья сообразили — вот те на — то ж баба! Переглянулись друг с другом с недоверием, посмотрели на Бекаса — что это, мол, ещё за такие новости?

— Это свои, — сказал Бекас, кивнув в сторону Валентины. — Давайте, выкладывайте, что тут у вас за кипишь?

Старший Артём вытер грязные руки о брюки.

— Стирку затеяли… Вещи. Тут у ручья, — начал он.

— Да ты что, прикалываешься надо мной, земляк?! — резко прервал его Бекас. — Я не про стирку. Хорош ботву мне втирать! Говори толком! Говори толком: кто стрелял, куда стрелял, зачем?

— Да я и говорю. Ну, ждали трёх пассажиров на «Стрекозу». Им туда, на болота. Мы — возим. Всё как обычно. Ну, время есть, решили постираться тут вот, у воды.

— Кого?

— Что «кого»?

— Кого на болота? Конкретно.

— Да, там… чувиху одну из местных, короче, и с ней ещё двое должны были быть. Тех двоих мы не знаем.

— Что за чувиха?

— Да, ты вряд ли её знаешь, Бекас, — замялся Артём.

— Земеля-я-я, не крути… — строго протянул Бекас, погрозил Артёму пальцем и повторил вопрос. — Что за чувиха? Кто такая? Имя, кликуха, откуда?

— А может, и знаешь, — младший Тимофей толкнул локтём брата в бок. — Может, и знает он её. Есть такая Лида, вроде с Берёзова она.

— Лида? — переспросила Валентина. — Ты сказал Лида?

— Ну да… Лида. С Берёзова. Раньше с «Легионом» была, а теперь сама по себе.

— Ждали её здесь? И ещё двое? — уточнила Валентина. — Дальше что было?

— Не здесь. Ждали там. Ну, пока пошли постираться сюда вот. Мы у ручья, вещи полощем. Вдруг — стрельба. С той стороны, со станции — стрельба. Автоматы, на полную катушку.

— И? — подстегнула Валентина.

— Да что «и»? Стрельба, крики… Мы — в трубу. Вот решили ховаться до темноты.

— Всё?

— Всё… — начал Артём, но Тимофей снова толкнул его в бок.

— Нет, не всё…

— Что не всё?

— Вчера был тут хрен один залётный. По базару — чистый мусарской, пахнет от него за версту. Про неё вынюхивал, про Лиду значит, вынюхивал. Он это… Бекас, на твоём УАЗике был. Мы машину твою узнали сразу.

Теперь уже Бекас и Валентина переглянулись, услышав такое.

— На моём УАЗике? Так-так… так-так… Объявляется музыкальная пауза! Собирайте свои манатки! Теперь пошли отсюда, теперь всё расскажите подробно и всё в деталях, с самого начала. Кто, что, когда, — скомандовал Бекас.

Братья молча кивнули, Тимофей подобрал таз с вещами и мылом, все тронулись в сторону станции узкоколейки.

***

После того как подробный рассказ братьев про «кто, что, когда» закончился, младший Тимофей сказал, что ему нужно «до ветра» и двинулся вглубь леса.

Он шёл, почти не шумя подошвами по влажному ковру из хвои и прошлогодней листвы. Его взгляд, привыкший выхватывать малейшую неестественность в узоре тайги, скользил по стволам, бурелому, заросшим папоротником низинам.

Сначала он заметил почти чёрное пятно на замшелом валуне. Затем в корнях вывороченной ураганом старой сосны увидел двоих.

Они лежали лицами вниз, в неестественных, скомканных позах.

Камуфляж, даже в полумраке узнаваемый как форма «Легиона», был пропитан уже запекшейся чёрной кровью. Один всё ещё сжимал в окоченевшей руке приклад автомата, словно пытаясь поднять его в последнем движении.

Тимофей, не шевелясь, несколько секунд вглядывался в эту картину, слушая лишь стук собственного сердца, а затем так же бесшумно отступил назад.

Вернувшись на станцию, он сообщил о своей находке.

— Пошли, покажешь, — сказал Бекас и добавил, — Вот что, братья-акробаты, вашу «Стрекозу» мы реквизируем на время, с возвратом. А вам советую пока свалить отсюда подальше.

Глава 10

Кедрач смыкался зеленым куполом над семёркой идущей через тайгу Восьмой аномальной зоны. Пятеро одеты в камуфляж «флекотрон», двое в гражданском, одна из них женщина.

Одетые во «флекотрон», двигались «клином», соблюдая бесшумность: движения их были медленными и плавными. Они ставили ногу с носка на пятку, чтобы не хрустеть ветками. Связь — только знаками рук. Тип построения «клин» давал им возможность, при внезапном контакте с противником быстро развернуться в линию и открыть огонь, не мешая друг другу.

Впереди шёл, дозорный. Он плавно обходил буреломы, прокладывал направление движения, преимущественно в теневых участках, избегая открытых полян.

За ним, чуть по флангам, ещё двое.

Стволы их штурмовых винтовок M16 калибра 5,56 мм, версии XM16E1, —скользили по секторам, сканируя вероятные угрозы. На штурмовых винтовках специальные глушители «Вортекс», разработанные на стрельбу обычными патронами М193, а не патронами с дозвуковой скоростью пуль.

Замыкающий, шел попеременно, то лицом вперед, то спиной — контроль тылового сектора, что бы не допустить скрытного преследования группы противником. Его приклад всегда был у плеча.

В группе держали дистанцию такой, чтобы не терять визуальный контакт друг с другом, одновременно достаточно широко, не допуская поражения всех одной очередью или гранатой.

Они останавливались каждые тридцать минут движения на две-три минуты, замирали на месте, слушали и наблюдали. Это давало возможность обнаружить преследование и краткий отдых.

В центре группы шла женщина, контролируемая командиром. Время от времени он брал её за рукав, толкая или останавливая, руководил движением пленной.

Балаклава, натянутая до самой шеи скрывала женщине лицо, лишала видимости. Руки её были связаны за спиной не тугим узлом, что бы не нарушить кровообращение кистей рук.

Фон Граббе шел предпоследним, перед замыкающим. Каждый шаг давался фон Граббе с усилием. Тяжелый рюкзак с дополнительным боекомплектом немилосердно впивался лямками в плечи, а ноги, не привыкшие к такой длительной нагрузке по пересеченной тайге, горели огнем.

Последние два часа движения он думал то о том, когда же Сержант даст команду на настоящий и длительный привал, то вдруг мысли его путались, уносились в прошлое, сливаясь с тяжелым, свистящим дыханием.

«Черт возьми… они сделаны из железа и обтянуты кожей… Неужели они не чувствуют усталости?»

Фон Граббе, стиснув зубы, наблюдал за спиной Сержанта. Его методы… грубы. Как кувалда. Но здесь, в этой глуши, возможно, только кувалда и имеет значение.

Фон Граббе чувствовал себя не в своей тарелке — аналитик, мыслитель, вынужденный тащиться в хвосте у простого солдафона, чьи аргументы сводились к силе и скорости. Это было унизительно.

Калейдоскопом мелькнули обрывки воспоминаний об учёбе в разведшколе, в захолустном Лексингтоне, где не было даже кинотеатра.

Вспомнил, как его вызвали в кабинет с видом на спортплощадку. Человек в штатском, с лицом бухгалтера и глазами снайпера, предложил сесть.

— Андреас, ваша курсовая с анализом личных связей в политбюро… бесподобна. Вы мыслите как шахматист. Видите связи, которые другие упускают.

Опять вернулась мысль о привале, как назойливая муха всё вертелась и вертелась…

Он вдруг вспомнил 1973 год. Дед, седой, как лунь, с орлиным профилем и руками, трясущимися от болезни, неподвижно сидящий перед телевизором.

«Супер-серия. СССР-Канада».

Первая встреча советских «любителей» с канадскими профессионалами.

Советские… «Красная машина»… канадцы… лёд… ворота… шайба… Харламов разрезает оборону канадцев и выводит «Красную машину» в матче вперед… итоговый счёт первой игры 7:3 в пользу СССР…. мир в шоке… Канада в трауре…

Дед, седой, как лунь, граф Фон Граббе, из остзейских немцев, у телевизора.

В глазах у него слёзы.

Он сказал тогда: «Мы проиграли будущее. Они сильнее духом. У них есть то, что мы растеряли…»

Фон Граббе отогнал воспоминание и оно растворилось, отступило, сменившись наваждением.

Он как будто вновь услышал тот звук — звеняще серебристый и бархатный одновременно, рождаемый казалось самим воздухом, возносящимся куда-то за пределы всего.

Певчие церковного хора на клиросе. «Богородице дево, радуйся». Рахманинов.

Замоскворечье. Первая командировка в СССР.

В воображении снова возник дед. Он выводит дрожащей рукой на карте: «Вот тут, Андреас, наша фамильная городская усадьба. А тут — церковь. По воскресеньям певчие…»

Фон Граббе вспомнился посетивший его тогда в Замоскворечье оглушающий ужас, от того, что вопреки своим ожиданиям: он слушал певчих, в той самой церкви и не чувствовал ровно ничего. Ни трепета, ни благоговейного восторга, ни умиления. Ничего. Лишь пустоту.

«Господь с тобою…», — пели певчие.

Слова молитвы возносились под купол, где Христос Вседержитель, одетый в синий хитон и красный плащ, благословлял своей правою рукою, держа в левой раскрытое Евангелие со совами: «Я есмь свет миру».

Фон Граббе не почувствовал ничего.

В нагрудном кармане у него тогда были добротно сделанные фальшивые документы, на имя гражданина Обухова; прописка: город Электросталь; улица Чапаева; дом 8; квартира 12.

Сумерки в тайге наступали стремительно, превращая день в сырую, пронизанную холодом ночь. Группа остановилась беззвучно, по едва заметному жесту Сержанта. Никаких лишних слов, никаких вопросов.

Сержант усадил пленную возле дерева, дождался, когда Андрей фон Граббе поравняется с ними обоими, сдернул с ее головы балаклаву.

Она зажмурилась от внезапного света, потом медленно открыла глаза. Лицо ее было бледным, испуганным. Пленная дышала часто и прерывисто.

— You wanted to talk to that bitch. Now you have time for that. (Ты хотел говорить с этой сукой. Теперь у тебя есть время для этого), — сказал Сержант, обратившись к фон Граббе и отправился, ступая с носка на пятку, в строну замыкающего группы.

Фон Граббе посмотрел на пленную, которая, съежившись, сидела на корточках перед ним. Он сбросил с плеч свой рюкзак рядом с ней.

— Воды? — спросил он.

Она молча кивнула головой.

— Меня зовут Андрей, — тихо сказал он, доставая флягу из бокового кармана рюкзака.— Ты знаешь, зачем мы здесь. И я знаю, что ты знаешь, где дорога через болото.

Он говорил по-русски чисто и совершенно без акцента, интонации его голоса выдавали в нем человека, проведшего много времени не в казармах, а в аудиториях.

— Я покажу, — выдохнула Лида, оторвавшись от фляги после нескольких жадных глотков. — Через топи, там одна тропа на остров… Но вы… вы все равно меня убьете.

Она вздрогнула и обернулась.

Резкий, приглушенный щелчок затвора заставил её это сделать. Боец на правом фланге проверил оружие. Звук был сухим, одиноким, страшным.

— Нет, мы не убьем тебя, — произнес фон Граббе, и слова прозвучали тихо, почти задумчиво, без эмоций. Он поднял на нее глаза. Взгляд его был усталым, но собранным. — Просто не дай мне причины для этого. Не ври, и мы тебя отпустим.

Он сделал паузу, давая ей прочувствовать каждое слово.

— Ты была на острове?

— Нет, никогда. Я всегда встречала его у тропы.

— Его? — мягко уточнил фон Граббе, хотя прекрасно знал ответ.

— Бориса.

— Полковника?

— Да.

— Значит — сама никогда не была там?

— Нет.

Фон Граббе убрал флягу в рюкзак. Пристально посмотрел ей в глаза, держа долгую паузу.

— Лида, — он произнес ее имя впервые — Я тебе верю.

— Я говорю правду.

— Я верю, я верю тебе, Лида. Сейчас отдыхай. Сейчас нам надо отдохнуть. Как ты вообще? Трудно идти, да?

Она молча кивнула.

— Я скажу Сержанту, что бы он больше не закрывал тебе глаза — будет легче идти. Говоря это, фон Граббе подумал, что это уже не важно, что она сможет запомнить их лица и количество в группе. Это уже не важно…

***

Секретно

В единственном экземпляре.

генерал-лейтенанту

тов. САБУРОВУ Е.Ф.

ДОНЕСЕНИЕ

о результатах наружного наблюдения за объектом «ОПЕКУН»

за период с 15 по 17 июня 19** года.

15 ноября 19** года.

В 07:45 объект «Опекун» вышел из подъезда жилого дома по адресу: ул. Строителей, д. 25, к. 2. Проследовал пешком до станции метро «Университет». В 08:20 вошел в вагон поезда. На станции «Библиотека им. Ленина» осуществлена пересадка на Сокольническую линию. В 08:55 объект вышел на поверхность через вестибюль станции метро «Охотный ряд».

В 09:05 объект прибыл в здание Центрального Универсального Магазина (ул. Петровка, д. 2). Покинул здание в 11:30.

В 11:45 объект пешим порядком проследовал по ул. Кузнецкий Мост до д. 9, где расположена Московская городская коллегия адвокатов. Поднялся на 3-й этаж. Находился в здании до 12:10. При выходе видимых признаков нервозности или озабоченности не проявлял, контактов на выходе не имел.

В 12:20 объект спустился на станцию метро «Кузнецкий Мост», проследовал до станции «Библиотека им. Ленина», где осуществил пересадку.

Обратный маршрут проделан в аналогичном порядке. В 13:15 объект вернулся по месту жительства. Свет в окнах погас в 23:10.

В течение дня контактов, представляющих оперативный интерес, не замечено. Поведение объекта оценивается как спокойное, целенаправленное.

16 ноября 19** года.

В 12:15 объект, следуя стандартному маршруту, свернул в Новопушкинский сквер. В 12:25 на одной из аллей осуществил кратковременный (не более 2 минут) визуальный контакт с неизвестным мужчиной (прилагается фотофиксация № 1-86). Неизвестный скрылся в направлении ул. Горького.

В 14:50 объект сошел с поезда на станции «Ленинские горы». Проследовал пешком до Главного здания МГУ. Поднялся на 9-й этаж сектора «Б». В аудитории 9-12 прослушал открытую лекцию доцента Межова на тему «Политэкономия современного капитализма». По окончании лекции (16:00) вступил в непродолжительную дискуссию с лектором. Беседа носила публичный, общий характер. В 16:50 объект покинул здание МГУ, проследовал к метро и вернулся домой.

17 ноября 19** года.

Маршрут и график движения объекта на работу и с работы стандартен. Контактов нет.

В 20:00 объект принял дома одного посетителя, зафиксированного ранее как сослуживец (Павлов Игорь Викторович, проживает: ул. Вавилова, д. 44, к. 3). Павлов покинул квартиру объекта в 22:30. При выходе находился в состоянии легкого алкогольного опьянения. Наружного наблюдения за Павловым И.В. не велось.

Выводы и предложения:

1. Поведение объекта в основном соответствует установленному распорядку.

2. Кратковременный контакт в Новопушкинском сквере оценивается как подозрительный и потенциально значимый. Неизвестное лицо не опознано.

3. Посещение МГУ может использоваться для установления контактов под прикрытием общественной деятельности.

4. Связи объекта (Павлов И.В.) требуют дополнительной проверки и возможной разработки.

Предлагаю:

1. Увеличить плотность наружного наблюдения за объектом «Опекун» с акцентом на нерабочее время.

2. Инициировать проведение оперативно-технических мероприятий по месту жительства объекта.

Начальник 2-го отдела Службы наружного наблюдения

7-го Управления КГБ СССР

Подполковник

(подпись) /А.Р. Капанадзе/

***

Ночь на станции узкоколейки была неестественно тихой. Воздух, холодный и влажный, пропитан запахом далекой гнилой топи. Луна, пробиваясь сквозь рваные облака, своим холодным светом, превращала знакомое место в декорацию из тревожного сна, который сейчас наверняка видели братья Артём и Тимофей.Свет от керосиновой лампы, выставленной на подоконнике, прыгал по их лицам.

— Легион Свободы, его остатки, после разгрома, вероятно ушел в подполье, — тихо, почти про себя, произнесла Валентина, — Легион не исчез. Он ушел в тень, стал тише.

Бекас хмыкнул, прикручивая слишком яркое горение керосинки, отчего свет стал вовсе призрачным и зыбким.

— И теперь играют в партизан, — бросил он через плечо и мрачно добавил, — А ребята, которые залётные издалёка Лиду искали. Допустим её то они тут и взяли.

— Это значит, Полковник хранил секрет места при себе. А она была его связной. Прошлый канал заграницу был прерван. Значит искал новый канал и пока копил ртуть. — И за это время они могли собрать изрядное количество Q-60, — заключила Дроздова, поворачиваясь к нему, ее взгляд стал острым — таким когда она смотрела через прицел в цель, — Как ты думаешь, Бекас, сколько?

Бекас задумался.

— Двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят… десятки литров.

— Пятьдесят… — Валентина медленно, с нажимом выдохнула это слово и покачала головой, — Этого хватило бы, чтоб обеспечить энергией небольшой город на годы.

— Посёлок городского типа Берёзов на пути к коммунизму, — пошутил Бекас.

— Или заправить реакторы подлодки, которая будет годами нести дежурство у чужих берегов, не заходя в порт, — без тени улыбки, абсолютно серьезно сказала Дроздова, — Идут целенаправленно. Туда где ты встретил Полковника.

Бекас сделал паузу, прислушиваясь к ночи. Где-то далеко, в чаще, кричал филин. Зловещий, одинокий звук.

— Полковник был старой лисой. Он не стал бы таскать ртуть туда-сюда. Он бы нашел точку. Укромное, гиблое место, куда никто не сунется. Там база. Там склад. И Лида… она не просто связная теперь. Для залётных туристов она теперь живой компас.

— Сможем догнать?

— Точку входа я знаю. Узкоколейка и дрезина — наши козыри, — Бекас кивнул в сторону спящих братьев. — Залётные туристы идут пешком. Железка ведёт аккурат в сторону Ведьминых топей, а они не воспользовались — не знали. Это значит, что места для них тут чужие и незнакомые. Это тоже нам в плюс. Мы можем выиграть время. Ночью полотна не видать. Железка не так что бы очень — местами разбита. Можно и слететь под фанфары. Тронемся на рассвете.

— Догоним?

— Догоним, — его ответ прозвучал коротко и без тени сомнения, - Всё — я спать. Разбуди через четыре часа — отстою утреннюю смену.

— Хороший ты парень, Бекас, — сказал Валентина и заняла место у разбитого окна, окончательно погасив керосинку на подоконнике.

Сон накрыл младшего Тимофея сразу, как волна, смывая ужас прошедшего дня. Вместо скрипа половиц под ногами Бекаса он слышал мерный, убаюкивающий шорох волн океана. Вместо запаха керосина и страха — соленый, свежий ветер, бьющий в лицо.

Он стоял на палубе «Дункана», и перед ним расстилалась не тайга Восьмой аномальной зоны, а бескрайние, изумрудные воды. Гигантские, покрытые льдом скалы вздымались из бирюзовой воды, их вершины терялись в свинцовых облаках. Это была Патагония — суровая, величественная. Воздух звенел от криков бесчисленных птиц, круживших над водой.

Он видел водопады, низвергающиеся с ледяных обрывов прямо в океан. Слышал крики бесчисленных птиц, круживших над водой.

Но вдруг крики птиц сменились на знакомый, ненавистный треск — сухой, отрывистый, как ломающиеся палки. Это были не птицы, а автоматные очереди.

Ледяные белые скалы Патагонии закапали кровью, а из-за гигантского ледника, с которого брал начало водопад, лязгая гусеницами, выполз УАЗик охотника Бекаса, из всех окон которого торчали стволы.

Величественные пейзажи смялись, поплыли, как краска на мокрой бумаге.

Он проснулся на мгновение от собственного стона.

Рядом посапывал Артём. За стеной по-прежнему стояла звенящая тишина. Тимофей закрыл глаза, сжался в комок, пытаясь ухватиться за ускользающие образы ледяных скал и бескрайнего океана. Первым в сон вернулся запах — не пота, и не гари от стрелянных гильз, раскиданных по полу, а свежести океанских брызг и просмолённого каната.

Патагония возвращалась. Ветер выл в её ущельях древней, эпической песней. Это был мир, полный силы и гармонии. Мир, где храбрость вознаграждалась, а дружба и верность побеждали любые бури.

Тимофей видел сон, в котором он был отважным, готовым на всё, чтобы найти отца.

Глава 11

Ржавые рельсы уходили в сырой утренний туман восьмой аномальной зоны, теряясь в молочно-белой пелене, которая поглощала свет и звук, создавая ощущение полной изоляции от остального мира.

Чтобы тронуться с места и разогнаться, Бекас и Валентина частыми, энергичными, синхронными качаниями рычага-«коромысла» двинули дрезину. Мускулы на их руках напряглись от непривычной нагрузки, а дыхание сразу участилось, вырываясь в холодный воздух короткими парными струйками.

Сперва со скрежетом и пронзительным визгом несмазанных шестерён колеса дрогнули, лениво провернулись, будто нехотя подчиняясь усилиям людей. Через систему шестерён и кривошипов усилие передалось во вращательное движение, и «Стрекоза» начала набирать ход, её колёса с грохотом забили по стыкам старых рельсов.

Бекас и Валентина перешли на более размеренный ритм, найдя оптимальную частоту. Инерция помогала им на спусках, но на подъёмах приходилось прилагать дополнительные усилия, вкладывая в каждый толчок вес всего тела.

Бекас стоял лицом по направлению движения. Когда нужно было вложиться сильнее, взять небольшой подъём, он начинал счёт, и его голос, низкий и хриплый, задавал чёткий ритм: «Раз-два… раз-два…».

Тайга восьмой аномальной зоны проплывала мимо них по обе стороны от дороги, молчаливая и равнодушная. В просветах между стволами стелился туман.

Влажный холодный воздух раннего утра был густ, тяжёл, с металлическим привкусом на языке, словно кто-то рассыпал на языке мелкие железные опилки.

Потом к нему добавился и другой, куда более неприятный. Сперва едва уловимый, с каждым пройденным километром вглубь зоны он набирал силу, становясь почти осязаемым.

Горький, землистый дух разложившейся хвои с едкой, обжигающей ноздри нотой сероводорода. Он лип к одежде, пропитывал волосы, навязчиво лез в ноздри, напоминая, что эта земля не просто мокрая — она мёртвая, и они сейчас дышат самой её тленной сутью, её последним гнилостным вздохом.

Внезапно Бекас замедлил ритм, его плечи перестали раскачиваться в привычном темпе, а взгляд его заострился, зацепившись за что-то впереди, за тёмное пятно в белёсой пелене.

Сквозь туман проступали смутные, размытые очертания чего-то большого и неподвижного.

— Стоп, машина! Спешиваемся! — его голос прозвучал резко, нарушая гнетущую тишину.

Он бросил «коромысло» и изо всех сил стал давить на рычаг тормоза, всем телом налегая на него. Система тросов натянулась и прижала колодки к колёсам. Раздался скрежет, на рельсы посыпались искры.

«Стрекоза» ещё не до конца остановилась, когда они спрыгнули на ходу, их берцы тяжело шлёпнули по влажной земле, и они заняли положение для стрельбы лёжа.

Дрезина по инерции проехала ещё с десяток метров, вызывающе громко скрипя и покачиваясь. В последний раз жалобно скрипнула «коромыслом» и остановилась, на рельсах.

В нескольких метрах от разъеденного ржавчиной полотна, накренившись на бок, стоял УАЗ-469.

Это была машина Бекаса.

***

— Ага. Ключи унесли, — Бекас постучал костяшками пальцев по крыше УАЗа, окидывая его привычным, хозяйским взглядом, оценивая каждую знакомую ему вмятину и царапину. — Машину оставили и пошли. Вернутся, — уверенно хмыкнул он, поворачиваясь к Валентине. — Встали на кратчайшем расстоянии от железки до Ведьминого болота. Прямой путь. Думали — умные, а ошибочка вышла у них. Совсем не знают местности.

В его глазах мелькнула улыбка с хитринкой. Он подмигнул Валентине, пытаясь снять напряжение.

— Там, товарищ старший лейтенант, они хлебнут горя от души — поплутают на все деньги. Отсюда по прямой не пройти. Тропы не знают они, а болота наши чужих не любят. Чужие они здесь, чужие. Это наш козырь

— И ещё есть козырь — мы знаем их точку планируемого выхода, — согласилась Валентина, её голос был спокоен и деловит.

— Сто процентов — сюда, к машине. Больше некуда. Мы и другую точку их знаем — тропу на болоте. Им деваться некуда.

— Земля сырая, — Валентина показала рукой на чёткие, не успевшие размыться отпечатки на мокрой, податливой земле.

— Не-е, — протянул Бекас, качнув головой, его взгляд скользнул вдоль полотна. — Нам опять по железке, чуть дальше. Там есть тропа хорошая. Почти хорошая. Проверенная.

— Почти? — переспросила Валентина, сузив глаза. Она знала, что Бекас просто так слов на ветер не бросает.

— Через топь есть участок один, — он помолчал, выбирая слова, глядя куда-то в сторону болота, скрытого деревьями. — Оно, конечно, верное правило, что лучше потратить несколько часов на обход… Но там обойти нельзя. Придётся идти напрямик. Пойду первым, ты за мной. Дистанция — 2-3 метра. Ни больше, ни меньше.

Он направился к дрезине, чтобы забрать снаряжение, но обернулся, чтобы поймать её взгляд, и его тон стал жёстким, инструктивным, каким бывает только у людей, привыкших отвечать за других.

— Шест будет твоими глазами. Будешь им прощупывать каждый шаг впереди себя. Если шест войдет в трясину, как в масло, без сопротивления — туда не ступай, даже если я прошёл. Видишь ровное, красивое место, поросшее ярким мхом — это ловушка, обман. Обходи. Ступай только по кочкам, по корням, по тому, что выглядит некрасиво и надёжно. Наступай на середину кочки, не на край. Смотри, где я пройду, и повторяй точно.

Он замолчал, давая ей усвоить информацию, а затем добавил, уже почти без интонации, но очень чётко, отчеканивая каждое слово:

— И ещё — если почувствуешь, что уходит нога, что земля под ногой поплыла, не дёргайся, не делай резких движений! Крикнешь «Тону!» и сразу ложись грудью на шест, распределяя вес. Я кину верёвку и вытяну. Всё поняла?

— Так точно. Принято, — кивнула Валентина, её лицо было серьёзным и сосредоточенным, она мысленно повторяла все указания.

— Ну, или ты вытянешь меня. И такое тоже возможно, кстати, — его голос вновь приобрёл оттенок привычной иронии. — Ладно, погнали, что ли… Нам ещё два км на этом чуде техники, а потом пешком по болоту, красота. Что б я так жил…

***

Пять фигур в камуфляже «флекотрон» и двое в гражданском двигались бесшумным, отлаженным клином, отработанным до автоматизма. Их движения были точными и экономными.

Утренний туман в самой чаще тайги был ещё гуще, чем над узкоколейкой, он висел неподвижной плотной завесой. Белёсой ватой он набился между стволов до самых верхних крон деревьев, скрывая всё дальше нескольких метров.

Сержант поднял сжатый кулак, дёрнул пленную за рукав вниз, грубо заставив присесть. Группа замерла в каменной неподвижности, вжимаясь в землю и стволы деревьев. Сержант указал двумя пальцами на свои глаза, затем вперёд, в непроницаемую стену тумана. Все взгляды устремились в указанном направлении, пытаясь вычленить хоть какие-то силуэты из мрака.

Стволы штурмовых винтовок калибра 5.56 мм плавно и бесшумно развернулись в сторону потенциальной угрозы.

Было тихо. Слишком тихо, не слышно было даже птиц, будто всё живое попряталось или вымерло.

Тишину, густую и давящую, разорвал резкий, тревожный звук. Не громкий, но оттого ещё более противоестественный — сухой, громкий хруст ломаемой ветки где-то в белесой пелене справа от направления их движения.

Ещё один шорох, уже ближе, торопливый. Глухой, влажный удар по мокрой земле. Что-то большое, очень большое, двигалось впереди, не скрываясь, с какой-то пугающей уверенностью.

Андрей фон Граббе почувствовал, как по его спине и по виску скатывается холодная, липкая капля пота.

Туман колыхнулся. Из его пелены, медленно и величаво, словно призрачный корабль, показался лось.

Он был неестественно огромен, его шерсть была мокрой от влаги и слипшейся, а могучие, широкие рога были похожи на омертвевшие, причудливо переплетённые корни древних деревьев.

Он сделал ещё один шаг вперёд, и его большое копыто с громким, отвратительным чавканьем ушло в чёрную жижу. Глаза, мутные и словно слепые, смотревшие будто бы сквозь людей, наконец заметили их. Лось застыл неподвижно.

Он постоял с минуту, глядя на чужаков пустым взглядом, потом медленно, очень медленно повёл головой, словно прислушиваясь к чему-то далёкому, тайному, что было слышно только ему одному. Так же медленно и величаво, как и появился, развернулся и скрылся в тумане. Лишь тихое, одинокое хлюпанье уходящей вглубь топи ещё несколько секунд отмечало его путь.

Сержант медленно опустил ствол и подал условный знак — «all clear» (всё чисто).

Группа продолжила движение, стала ещё осторожнее и тише.

К вечеру, изможденные многочасовым переходом по зыбкой, ненадёжной почве, они вышли на край Ведьминого болота.

Воздух здесь был совершенно неподвижным. Сама природа затаилась в тревожном ожидании чего-то неотвратимого.

Последний свет угасающего дня окрашивал болото в свинцово-серые, умирающие тона.

Длинные, искажённые тени от редких, покорёженных деревьев ложились на топь, создавая причудливые, пугающие очертания.

Вода между кочек казалась совершенно чёрной и бездонной, а кое-где на её поверхности лениво, с тихим бульканьем лопались пузыри болотного газа, выпуская наружу свой ядовитый дух.

Сержант, с лицом мокрым от пота и липкой влаги, висевшей в воздухе, подозвал фон Граббе и показал на пленную выразительным жестом, дал понять, что нужен перевод немедленно.

— Lead the way (Показывай дорогу) — голос Сержанта был хриплым и не обещал ничего хорошего. — And no tricks (И никаких фокусов) — добавил он, впиваясь в пленную взглядом.

Фон Граббе перевёл сказанное, его голос прозвучал неестественно громко в давящей тишине.

— Это туда, — Лида показала рукой вглубь болота, где туман был особенно густ.

Её пальцы слегка дрожали, выдавая внутренний, животный страх перед тем, что ждало её впереди.

Сержант, фон Граббе и пленная выдвинулись в голову группы. Лида повела к тому месту, где, как она помнила, начиналась та самая гиблая тропа через Ведьмино болото на остров.

***

Секретно

В единственном экземпляре.

Генерал-лейтенанту

тов. САБУРОВУ Е.Ф.

ДОНЕСЕНИЕ

о результатах оперативно-розыскных мероприятий по установлению личности неизвестного, контактировавшего с объектом «ОПЕКУН»

19 ноября 19** года.

На основании донесения от 15 ноября с. г. и фотофиксации № 1-86 службой наружного наблюдения 7-го Управления совместно с 2-м Главным управлением КГБ СССР проведены оперативно-розыскные мероприятия по установлению личности неизвестного мужчины, контактировавшего с объектом «Опекун» 16 ноября с. г. в Новопушкинском сквере.

В результате проведенной работы установлено, что неизвестный является ЭРИКОМ ШМИДТОМ, официально аккредитованным в СССР в качестве помощника военного атташе при посольстве.

Шмидт Э. (дата рождения 12.08.1948 г., прибыл в СССР 15.05.19** г.) проживает в доме № 14/16 по ул. Чаплыгина (спецдом для сотрудников иностранных представительств).

Факт установления контакта между объектом «Опекун» и сотрудником разведки вероятного противника под прикрытием дипломатического статуса оценивается как чрезвычайная ситуация, указывающая на возможную вербовку объекта или подготовку к ней.

Предлагаю:

1. Немедленно перевести объект «Опекун» в категорию первостепенной важности и взять на плотное комплексное наблюдение (наружное и техническое).

2. Инициировать через 2-е Главное управление разработку Шмидта Э. по линии контрразведки.

3. Рассмотреть вопрос о проведении оперативного эксперимента для вскрытия истинного характера связи между «Опекуном» и Шмидтом.

Начальник 2-го отдела Службы наружного наблюдения

7-го Управления КГБ СССР

Подполковник

(подпись) /А.Р. Капанадзе/

***

Всё оказалось так, как сказал Бекас. Тропа была «почти» хорошая. Она начиналась вполне себе добротной — узкая, даже утоптанная, петлявшая между чахлыми, покорёженными деревцами, что цеплялись за жизнь на твёрдой почве.

Однако вскоре деревья стали редеть, уступая место жёлто-бурой, бескрайней равнине, поросшей осокой и чавкающей под ногами водой, которая засасывала берцы с противным звуком.

Воздух стал ещё гуще, а тот самый горько-землистый дух с примесью сероводорода начал меняться.

К нему добавилась сладковатая, приторная нота разложения, от которой слегка кружилась голова и щекотало в носу, вызывая лёгкую тошноту.

— Вот и оно, — без эмоций, констатирующим тоном бросил Бекас, орудуя шестом, который с каждым взмахом погружался во что-то вязкое. — Идёшь чётко по моим следам. Если начнёт колбасить — тогда противогазы. Пока возьмем темп быстрее. Там видно будет. Но терпеть до последнего нельзя, голова треснет.

Валентина кивнула, сжимая в руках свой шест, чувствуя, как наливаются свинцом её предплечья. Она старалась дышать часто и не глубоко, как её учили, но странная, обволакивающая сладость въедалась в сознание, туманя разум.

Краем глаза она заметила, как из чёрной, маслянистой воды между кочек на мгновение всплыл и лопнул пузырь, но не обычный, болотный, а будто радужный, переливавшийся всеми цветами бензиновой плёнки, неестественно яркий.

Двигались в хорошем темпе, метр за метром.

Бекас был сосредоточен, каждое его движение было выверено. Валентина старалась повторять его движения.

Он вдруг резко дёрнул головой, будто отмахиваясь от назойливой, невидимой мухи.

— Ты чего? — спросила Валентина, мгновенно насторожившись, её пальцы крепче сжали шест.

— Ничего. Показалось, — буркнул он, но в его голосе была неуверенность, несвойственная ему.

А Валентине стало «казаться» почти сразу. Сперва это были просто звуки. Где-то в белесом, колышущемся мареве, метрах в двадцати справа, ей послышался сдержанный, но совершенно отчётливый, детский смех.

Потом иллюзии множились, наступали волнами. Валентине почудилось, что вода вокруг закипела чёрными пузырями, а сзади, совсем близко, кто-то хрипло дышал ей прямо в затылок, хотя она прекрасно знала, что сзади никого нет и быть не может.

«Это мне кажется. Это болотный газ, галлюциногены» — сообразила она, заставляя себя думать логически, цепляясь за реальность.

— Раз… два… — с усилием, почти шёпотом сосчитала она свои шаги.

— Да, пошёл ты! — вдруг выругался Бекас, обращаясь в пустоту, и его рука непроизвольно сняла с предохранителя автомат.

— Бекас? — донёсся до него сзади, обеспокоенный, отрезвляющий голос Валентины, вернувший его к действительности.

Своё «кино» началось у Бекаса. Впереди, на зыбкой, но поросшей крепким, зелёным мхом кочке, он увидел Полковника. Тот сидел, прислонившись к сгнившему бревну, и курил, спокойно улыбаясь. Он помахал Бекасу рукой, мол, иди сюда «солдат», присядь, закурим, поговорим. А из-под его сапога сочилась не вода, а тёмная, густая, почти чёрная кровь, медленно растекаясь по яркому мху.

— Стоп машина! Тормозим! — выдохнул Бекас, с силой втыкая шест перед собой, — Глюки ловлю. Противогазы. Хватит уже этой дряни с меня.

Перед тем, как они оба быстро, почти автоматически надели противогазы, Бекас показал шестом на плохое место на их пути.

— Трясина там, — коротко и сдавленно прокомментировал он, голосом приглушённым противогазом. — Будь осторожней. Фу! Аж глаза слипаются от этой вони. Зона, язви её душу. Ты в порядке?

— Всё нормально… — хотела как можно бодрее ответить Валентина, но её голос сдавленно прозвучал в маску, и она закашлялась, пытаясь продышаться.

— Почти вышли. Ещё чуть-чуть.

— Почти? — переспросила она, вспомнив про его «почти» хорошую тропу.

— Почти, — упрямо повторил он, поправляя ремень автомата на плече.

Дышать в противогазах стало тяжелее, физически тяжелее, а с грузом под двадцать килограмм за плечами — это было делать вдвойне тяжелей. Сердце колотилось, стуча в висках. Движение их сильно замедлилось, каждый шаг давался с огромным трудом, но зато навязчивые, пугающие галлюцинации отступили, уступив место реальности, которая была не намного лучше.

Глава 12

— Вот это то самое место, где я всегда встречала Бориса, — сказала Лида, обратившись к фон Граббе. — Отсюда начинается тропа, вот от этих берёз.

— I don’t see a f*** thing here (Я ни х*** тут не вижу) — Сержант без перевода понял её.

Он жестом остановил группу, резким движением руки показал сигнал «на привал», стал всматриваться в темнеющую пустошь болота, которая казалась абсолютно непроходимой.

Сумерки сгущались с пугающей скоростью, поглощая последние отблески дня, превращая Ведьмино болото в хаотичное нагромождение чёрных теней и обманчивых бликов. Идти дальше по зыбкой, невидимой тропе в таких условиях было равносильно самоубийству — один неверный шаг, и чёрная, маслянистая жижа поглотит навсегда.

Вдали послышалось тревожное уханье филина.

Бойцы, измождённые многочасовым переходом по предательской почве, молча, с облегчением, сбрасывали рюкзаки, потирали онемевшие плечи.

Фон Граббе, чувствуя, как дрожат от усталости ноги, последовал их примеру, опустился на землю, прислонился к стволу покорёженной сосны. Почувствовал натруженной спиной — кора была шершавой и влажной. Ему показалось, что дерево вбирает в себя его усталость.

— Борис говорил, что там дальше он ставил вешки, по которым можно идти, — сказала Лида, стараясь говорить увереннее. — Это дальше, так чтобы отсюда их не было видно.

— She said that the Colonel (Она сказала, что Полковник)… — Фон Граббе перевёл сказанное, его голос был монотонным, и он смотрел прямо перед собой.

— Colonel my ass (Полковник мою жопу)… — Сержант сплюнул, с неприязнью глядя в сторону болота, отправился к бойцам раздать указания о порядке ночного дежурства.

— Вы помогали ему, рискуя всем. Во имя чего? — голос фон Граббе прозвучал устало, без насмешки. — Деньги? Идея? Или просто боялись ослушаться? Или всё вместе?

— Вы бы не поняли, — Лида отвела взгляд.

— Попробуйте объяснить.

— Мы оба с ним верили, — выдавила она, глядя в сторону.

— Вот как?! Во что же? — в его голосе проскользнуло искреннее любопытство. Он начал расшнуровывать свои берцы — ногам требовался отдых.

— Что можно жить по-другому. Что можно вырваться и жить лучше. Без того, что было.

— А-а-а, — фон Граббе понимающе кивнул головой, устало провёл рукой по лицу. — Вырваться на свободу от чего-то. Даже день, прожитый по своим правилам, стоит всей жизни в самой удобной тюрьме обязательств и вся вот эта философия. Знакомо, знакомо… Это известная философия заблуждений. В итоге обычно выходит обратное. Меняется один надзиратель на другого, во имя иллюзии выбора. Всё возвращается на круги своя. Всё.

— Вы говорите сложно. Я вас плохо понимаю. Но вы говорите, как будто пробовали. Значит, вы тоже когда-то хотели вырваться? От своего… надзирателя?

— Непонимание — это самый распространённый способ коммуникации между людьми, — он усмехнулся сухо и стянул по очереди с ног промокшие насквозь носки. — А хотеть и сделать — разные вещи. Одни существуют в клетках из страха, другие — в клетках из долга. Вторые, поверьте, гораздо прочнее. Впрочем — это всё одно и то же, но вторые гораздо прочнее и страшнее для тех, кто внутри. Я это знаю и сижу в такой клетке. Вы что же, ещё надеетесь, что он жив, ваш Борис? — спросил он, меняя тему.

Фон Граббе прихлопнул комара у себя на щеке, оставив маленькое кровавое пятно.

Лида не ответила. Только губы её дрогнули.

— Вы сказали, что пошла уже третья неделя, как он пропал?

— Да, пошла третья неделя, — тихо подтвердила она.

— Скорее всего, он мёртв, — констатировал фон Граббе без эмоций.

Лида снова промолчала. Она смотрела в сторону, и фон Граббе не мог видеть того, что её глаза высказали всё за неё — и надежду, и ужас, и отказ верить.

Фон Граббе поднялся и босиком отправился в сторону Сержанта, выяснить его планы. Земля приятно холодила натруженные ступни.

Выяснилось — выдвигаться группа станет на рассвете, а сейчас предстоит долгий отдых перед сложным маршрутом.

В конце Сержант спросил:

— When are you going to finish with the bitch? (Когда ты собираешься закончить с этой сукой)

— On the island (На острове), — ответил фон Граббе.

С сукой можно было кончать уже и сейчас, но после их короткого разговора у сосны фон Граббе решил подарить ей ещё один день жизни. Нет, не день… Полдня… Эту ночь и всего лишь полдня завтра…

***

Сержант перед тем, как отправиться отдыхать, проверил опытным взглядом — всё ли соответствует правилам организации лагеря группы спецназа в ночное время.

Первое и главное — ночной лагерь спецназа — это не место для комфортного отдыха, а тщательно замаскированная и подготовленная оборонительная позиция, где каждый член группы знает свою роль на случай тревоги.

Далее он стал мысленно загибать пальцы:

— Место выбирается скрытно, с использованием естественных укрытий: овраги, густой подлесок, складки местности — есть.

— Естественная защита от огня противника, возможность окопаться — есть.

— Сектора обзора: хороший обзор предполагаемых направлений угрозы — есть.

— Пути отхода: наличие как минимум двух скрытных маршрутов для экстренного отхода. Один есть.

— Основная позиция: в центре основная группа для отдыха — есть.

— Посты наблюдения или секреты, в небольшом окопе или за естественным укрытием — один есть.

— Светомаскировка: полное отсутствие открытого огня — есть.

— Снаряжение разложено в быстрой доступности для немедленного вступления в бой — есть.

— Пленная: связана, обездвижена, лишена видимости — есть.

«Теперь можно спать», — подумал Сержант, устроившись на коврике из полиуретана.

Он мгновенно провалился в сон, как только закрыл глаза. Тишину нарушали лишь редкие звуки ночного болота — кваканье лягушек, шелест осоки.

Ночь над Ведьминым болотом лежала тяжким, могильным покровом.

Лунный свет, пробивавшийся сквозь рваные тучи, серебрил приклад штурмовой винтовки бодрствующего наблюдателя.

Избавиться от балаклавы на своём лице Лиде удалось неожиданно легко.

Теперь она неотрывно следила за фигурой бодрствующего бойца, темневшей на краю гати.

Его неподвижность была обманчива — она уже уловила ритм его движений: каждые пятнадцать минут он чуть смещался, меняя угол обзора, и в эти секунды его внимание ненадолго отрывалось от того места, где она находилась.

Именно в этот момент ей и надо было освободить от верёвки свои руки.

***

В Берёзове, под крышей дома с двумя яблонями у калитки, бабка Акимиха внезапно пробудилась от давящей и уже знакомой ей боли в груди. Это чувство горче полыни, сдавливающее сердце старухи, заставило её, кряхтя, подняться с постели и поплестись мелкими шажками по скрипящим половицам в сени.

Каждый шаг ей давался с усилием, будто ноги были свинцом налиты. Дрожащими пальцами отыскала она в темноте на краю ушата тяжёлый деревянный ковш, зачерпнула студёной воды, с жадностью приникла к нему пересохшими губами.

Вернулась в дом.

Взглядом встретилась с портретом — тем, что в красном углу в чёрной рамке: пиджак, белая рубаха, орден «Трудового Красного Знамени» на груди.

Она стояла, смотрела на него, вживую чувствуя на себе этот всепонимающий взгляд, и ей казалось, будто он сейчас вздохнёт и скажет ей, как обычно это бывало: «Перетерпим, Матрёна, перетерпим…»

На глаза навернулись слёзы, она смахнула их тыльной стороной ладони.

Старушка вернулась в свою ещё тёплую постель. Укрылась с головой. «Перетерпим, Аким», — сказала она.

В своё время она была первой комсомолки на селе и за свою долгую жизнь крайне редко обращалась к Богу. На этот раз, то ли ноющее сердце ей подсказало, то ли горькая тоска по утраченной простоте и ясности жизни, в которой Бог есть, заставила её добавить слова: «Спаси и сохрани».

Перекрестилась.

***

Лида почувствовала, как узел на её запястьях стал ослабевать.

***

Рассвет над Ведьминым болотом был не ярким восходом, а медленным, тоскливым просачиванием серого света сквозь пелену тумана, поднимавшегося от чёрной воды. Именно в этот час смены бодрствующего наблюдателя и было обнаружено бегство пленной.

Сержант проснулся от толчка в бок. Мгновенно пришёл в себя и первым делом бросил взгляд на то место, куда указывал ему боец. Туда, где ещё недавно сидела их пленница. Увидел лишь болтающиеся на корне сосны распущенные верёвки. Балаклава валялась в стороне, в грязи.

Проклятье, сорвавшееся с его губ, прозвучало сдавленным шёпотом: «Fuck!»

Фон Граббе вскочил на ноги, спросонья ещё не разобравшись в произошедшем, но инстинктивно понявший, что что-то не так. Он машинально, почти не глядя, схватился за кобуру с пистолетом «Глок» на поясе. Его взгляд скользнул по пустому месту, по верёвкам, по лицу сержанта, искажённому немой яростью. И он всё осознал.

Сержант уже взял себя в руки. Он отдал распоряжение бойцам оставить всё лишнее и снять бронежилеты. Взять с собой лишь один боекомплект, двигаться налегке. Определил по секторам пять направлений для погони. При обнаружении — ликвидировать на месте. Назначил время сбора в лагере к полудню.

Группа пришла в движение, веером рассыпавшись по тайге Восьмой аномальной зоны.

Фон Граббе остался в лагере.

«Она не могла уйти далеко», — сказал он про себя, абсолютно не сомневаясь в исходе этой внезапной и досадной задержки.

***

Лида, проваливаясь по колено в маслянистую жижу, с трудом вытащила ногу, цепляясь руками за скользкие коряги. Холодная вода мгновенно пропитала одежду, заставила её содрогаться. Сердце колотилось где-то в горле, каждый шорох казался криком преследователей, и каждый из них заставлял её замирать в ужасе.

Она обернулась. Серая пелена утреннего тумана была пустой. Но она знала — там смерть. Они уже идут. И они быстрее. Сильнее. Вооружены.

Мысль о том, что в любой момент из тумана могут возникнуть их тени, лишь усиливало чувство паники, охватившее её.

Внезапно впереди мелькнули силуэты деревьев — возможно, признак более твёрдой почвы. Эта крошечная надежда дала ей новые силы, заставив забыть о ноющей боли в мышцах и онемевших от холода ногах и пальцах.

С каждым шагом вперёд болото менялось, под ногами вместо вязкой топи начала проступать более твёрдая, кочковатая почва. Деревья стали появляться чаще, их корни создавали естественные мостки через топкие места. Шла, почти не чувствуя ног, лишь инстинктивно выбирая чуть более твёрдые участки среди топкой хляби.

Почва под ногами стала чуть тверже, и она ускорила шаг, надеясь, что это начало спасительной тропы. Она уже почти смогла бежать теперь, спотыкаясь время от времени на скрытых под мхом кочках.

Она пыталась дышать глубже, но тяжёлый, насыщенный запахом гниения воздух болота не приносил облегчения. Она закашлялась.

Из высокой болотной осоки тревожно вспорхнули две птицы — варакушки с ярко-голубыми зобами. Они круто взмыли вверх, испуганные её движением, и скрылись в пелене тумана.

Треща над молодым березняком, пролетела сорока.

***

«There you are!» (Вот ты где!) — пронеслось в голове одного из преследователей в камуфляже «флекотрон».

Это был тот из пятёрки бойцов, который всегда шёл первым, на острие построения «клином». Он был вооружён снайперской винтовкой револьверного типа KAC Revolver Rifle под патрон .44 Magnum.

Он замер, прислушался, чтобы точнее определить направление, откуда донёсся звук. Затаил дыхание, и снова услышал шорох — на этот раз явственнее. Слева от себя он отчётливо услышал шаги, ступающие по вязкой жиже. Он присел на колено, изготовился для стрельбы. Цель должна была показаться из березняка. Тридцать метров. Промаха не будет.

Его движения были отработаны до автоматизма. Первым делом он плотно вжал приклад в плечо, гася возможную отдачу мощного патрона. Локоть ведущей руки нашёл твёрдую опору на колене, создав устойчивую треугольную конструкцию. Пальцы привычно легли на цевьё и пистолетную рукоять, указательный палец плавно обхватил спуск.

Он на мгновение закрыл глаза, сделав глубокий вдох и наполовину выдох, замедляя сердцебиение. Открыв их, он прильнул к прицелу, его правый глаз чётко поймал перекрестие.

Мир сузился до круга оптики, дыхание почти остановилось. Мышцы были расслаблены, в напряжении оставался лишь палец на спуске, готовый к плавному нажатию.

Шаги приближались.

Первая очередь, выпущенная справа, ударила его по центру: четыре пули калибра 5,45 пробили его сердце и лёгкие, сбив с ног и лишив воздуха. Вторая очередь, синхронно, пришла слева — два точных попадания в голову.

Приборы Бесшумной Стрельбы — ПБС-ы, преобразовали звуки выстрелов в тихие хлопки.Он не услышал ни щелчка затворов, ни выстрелов — только внезапный удар и мгновенное погружение во тьму. Его тело, ещё секунду назад бывшее идеальной боевой машиной, безвольно рухнуло в грязь, и из пробитой головы медленно поползла струйка крови, смешиваясь с болотной водой.

Бекас и Валентина открыли огонь одновременно.

***

Из письма рядового первого класса Хигса от 5 ноября 1983 года:

«Дорогие мама и папа,

Пишу с острова, где всё пахнет морем, этими проклятыми тропиками и порохом…

… скучаю по полям Оклахомы…

… если смотрели новости по телеку…

… проблемы были даже не с местными, которые в большинстве к нам дружелюбны, а с теми самыми «строителями» с Кубы, которых тут полным-полно. Вы понимаете, что я имею ввиду…

… их зовем не иначе как «Кастрос бастардос». Настоящие фанатики, готовые умирать за своего проклятого Фиделя…

… добьем и начнём грузиться на корабли…

… когда всё это закончится, мне обещали отпуск…

… мечтаю о холодном пиве и поскорее увидеть…

Обнимаю крепко,

Ваш Джимми».

***

Бекас поднял винтовку KAC Revolver Rifle. Он с недоумением повертел в руках револьверное оружие. Такую диковинную систему он видел впервые. Странный гибрид длинного ствола и револьверного барабана вызвал у него лёгкое недоумение. «Ого! Какое чудо-юдо!» — мелькнула у него мысль, и он стал ощупывать труп в поисках боекомплекта к этому «чудо-юдо».

***

Лида в который раз уже споткнулась, рухнула в сырой мох у молодой берёзы. Сердце бешено колотилось, в висках стучало, а в ушах стоял оглушительный звон. Сквозь пелену поглощающей все чувства паники и учащённое дыхание она услышала негромкий, но чёткий женский голос, прозвучавший прямо над ней.

— Тихо! Не двигайся!

Лида вздрогнула и попыталась отползти, но сильная рука уверенно, но без грубости прижала её плечо к земле. Лида подняла глаза и увидела склонившееся над ней женское лицо, испачканное краской камуфляжа. В глазах незнакомки не было ни угрозы, ни злобы — лишь холодная концентрация и лёгкое раздражение.

— Кто вы?

— Свои. Дыши глубже. Рот закрой. Дыши носом глубоко и плавно, — голос Валентины был тихим, но абсолютно властным, не терпящим возражений.

Лида стала дышать носом, не отрывая взгляда от лица Валентины.

— Вот так. Всё правильно. Вдох, выдох, — сказала Валентина, осмотрела Лиду, проверяя, нет ли на одежде следов крови или очевидных повреждений. — Ранения есть?

— Нет.

— Идти можешь?

— Да… — Лида сглотнула ком в горле.

— Тогда слушай. Сейчас мы уходим. Быстро и тихо.

Лида лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Валентина коротко кивнула в ту сторону березняка, где уже мелькнула бесшумная тень Бекаса.

***

Люди в камуфляже «флекотрон» вернулись к болоту к полудню. Как и приказано. Одного не хватало. Стали ждать. Молча, не глядя друг на друга, каждый погруженный в свои мысли. Болото молчало вместе с ними.

Один из бойцов, вглядываясь в неподвижную стену леса, пальцами нервно барабанили по накладке своей штурмовой винтовки.

— Cut it off! (Заканчивай с этим!) — хрипло бросил Сержант.

Боец перестал стучать пальцами.

Прошло ещё около часа и охватившее всех чувство пустоты в их строю стало нарастать, как пустота от недостающего зуба во рту.

Глава 13

Бекас двигался легко и бесшумно, часто останавливаясь и оглядываясь, чтобы женщины не отстали. Он прислушивался к каждому шороху леса, его глаза постоянно сканировали малейшее движение впереди и по сторонам, улавливая каждую тень, каждую игру света в ветвях. Валентина шла, поддерживая под руку совершенно обессилевшую Лиду, всё ещё бледную, дрожащую, спотыкающуюся на каждой кочке. Её дыхание было частым и прерывистым.

«Всё — батарейки у неё сели. Нужен долгий и хороший привал».

К такому месту он всех и вёл.

— Вот она, — тихо сказал он, дождавшись, когда Валентина и Лида поравнялись с ним, и указал на заметную только ему тропинку, ведущую к небольшому бревенчатому срубу, полностью скрытому под сенью вековых кедров.

Избушка стояла чуть на пригорке. Единственное окно было заколочено досками. Дверь поддалась после несильного удара плечом. Внутри пахло пылью, хвоей и старой печкой.

— Здесь можно передохнуть, — Бекас снял с плеч рюкзак, прислонил его к стене, стащил с себя бронежилет. — Не роскошно, но крыша есть.

Лида, переступив порог, тут же присела на грубую лавку напротив стола и закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали.

Стены избы из грубо срубленных бревен, когда-то золотистые от смолы, теперь потемнели и стали землисто-серыми, почти черными в углах и у печи. Паутина, густая и плотная, как вуаль, клубилась в потолочных углах.

Посреди избы, у окна, стоял грубый, видавший виды стол из неструганных досок. Массивная столешница была исцарапана, покрыта множеством тёмных кругов от кружек и пригоревших пятен. Его толстые, неуклюжие ножки прочно упирались в половицы, словно вросли в них.

Пыль лежала на столе толстым слоем, никаких следов недавнего присутствия людей видно не было — убежище было давно заброшенным.

Печь в углу избы была грубой, но надёжной работой неизвестного мастера, избегавшего излишеств. Её слепили из листового железа и обрезков толстостенной трубы. Грубые сварные швы опоясывали её бочкообразное туловище.

Вместо дверцы была прилажена откидная пластина от какого-то станка, с ржавой петлёй и самодельной задвижкой из гнутого прута. Поддувало было прорублено просто болгаркой и прикрыто перфорированным листом.

От печи тянулась в дыру под потолком коленчатая труба, собранная на хомутах из проволоки и местами подпертая камнями, чтобы не рухнула. Возле топки лежали чугунные щипцы, согнутые из арматуры.

Бекас поднял их, ощутив в руках приятную, уверенную тяжесть, осмотрел печь, похлопал по стальному крупу и сказал удовлетворённо:

— Такая не подведет.

— Надо обсудить, что делать дальше, — сказала Валентина, ставя свой рюкзак рядом.

— Дальше? А что дальше? Дальше надо затопить печь, а военный совет в Филях давай пока отложим. Сейчас нам нужен хороший отдых, горячая еда и сон, а там и голова заработает как надо.

— Но дым из трубы… — высказала Валентина своё сомнение.

— Он не столбом пойдёт — есть ветерок. Дым будет стелиться по кронам. Кедрач густой, и высокий. А без печки нам тут не отдых. Стремновато, конечно, но ничего — можно. Я сяду в дозор снаружи. Глушитель сниму. Услышишь выстрелы — действуй по обстановке.

На полу, в углу, лежали лишь несколько сухих, смолистых щепок.

— Так, так, — продолжил он. — А вот дровишек что-то и нету. Не порядок. Ну, располагайтесь удобнее. Я быстро.

Бекас, уже стоя в дверном проёме, на секунду задержался, окидывая взглядом хмурое пространство избы и двух женщин — одну собранную и жёсткую, другую — сломленную и потерянную.

Бекас закинул «Калашникова» в положение «за спину».

— Я быстро, — повторил он и вышел, плотно притворив за собой скрипучую дверь.

Валентина, оставшись наедине с дрожащей от холода Лидой, первым делом с трудом расстегнула промокшие липучки и освободилась от своего отяжелевшего от воды бронежилета.

— Сними мокрое, — резко, но без злобы, бросила она Лиде, уже роясь в своём рюкзаке.

Выбросила на пыльный стол комплект сменного термобелья.

Лида молча принялась стягивать с себя промокшую насквозь одежду. Руки её дрожали так, что пальцы плохо слушались, едва справлялись с пуговицами.

Валентина между тем быстро обследовала избу. Заброшенная, но не пустая.

В углу нашлась жестяная банка с потёршейся надписью «Томатная паста. Булгарпродэкспорт — София. Вес нетто: 510 г», несколько лучин, аккуратно связанных бечёвкой, огарок свечи.

Она достала зажигалку, чиркнула колесиком, зажгла свечу, накапала воск на дно банки, воткнула её в центр — скупой, дрожащий свет озарил мрачное пространство, отбрасывая на стены причудливые, пляшущие тени.

— Ты была связной у Полковника? — вдруг спросила Валентина, не глядя на Лиду, продолжая осмотр. Её голос в замкнутом пространстве избы прозвучал громко и чётко.

Лида вздрогнула, натягивая на себя сухое, пахнущее чужим термобельё.

— У Бориса? — её голос прозвучал хриплым шёпотом. — Да… Мы… мы были вместе.

— В одном деле? Или как мужчина и женщина?

— И так, и так, — призналась Лида, прижавшись спиной к холодной стене, подобрала на лавке под себя босые ноги, уткнувшись лицом в колени. Её плечи снова затряслись.

Валентина безмолвно наблюдала за ней несколько секунд.

В холодном, аналитическом мышлении оперативника, старшего лейтенанта КГБ, чётко выстраивалась цепочка: сообщница, активная участница бандформирования, связанная с погибшим главарём «Легиона». По любому уставу и по всем правилам — враг.

Валентина видела, как дрожат её тонкие пальцы, как беспомощно она съёжилась на грубой лавке, пытаясь согреться в чужом белье.

Ей вспомнились слова, сказанные ей когда-то давно, на кухне полуразрушенного коровника, бывшего совхоза «Путь вперед», стариком протодьяконом: «жёсткое сердце у тебя… словно каменное… нехорошо так…»

Слова вспомнились, но враг остался для Валентины по-прежнему врагом, а ещё здесь, в этой холодной избе, он был просто несчастным человеком.

Валентина молча подошла к заколоченному окну. Между краями досок, в щель шириной с палец, струился серый свет. Она посмотрела в глухую, непроглядную лесную чащу, где скрылся Бекас.

— Он мёртв, твой Борис.

Ответа от Лиды не последовало. Он и не требовался.

***

Бекас напрасно опасался погони или засады. Прошло уже более трёх часов с момента назначенного срока возвращения, а рядового первого класса Хигса так и не было. Томительное ожидание сменилось тревожным предчувствием, и каждый лишний час отчётливо давал понять — случилось непоправимое. Главной задачей группы стало сначала найти своего пропавшего, а уже потом действовать по обстановке. Все четверо спецназовцев отправились в направлении сектора, откуда должен был вернуться рядовой Джимми Хигс.

Фон Граббе во второй раз остался в лагере один и ощутил, как тишина стала давить на него физически. Он вслушивался в каждый шорох, в каждый щелчок ветки, но различал лишь навязчивый звон в собственных ушах и учащённый стук сердца.

Он постоянно проверял затвор своего «Глока» и ловил себя на абсурдной, иррациональной мысли о том, что все ушедшие могли просто исчезнуть в этой безмолвной, враждебной пустоте. Эта мысль заставляла его сжимать рукоятку пистолета до побеления костяшек, словно ядовитый корень, пускала всё более глубокие отростки, парализуя волю и заставляя вглядываться в каждый клочок тумана с животным страхом. Она разъедала изнутри, заставляя сомневаться во всём и ждать только одного — когда из тумана появятся знакомые силуэты, и это положит конец его мучительному ожиданию.

Одиночество в самом сердце аномальной зоны оказалось куда страшнее любого открытого боя.

***

Сержант резко поднял сжатый кулак, и группа замерла в каменной неподвижности. В напряжённой тишине всё стихло — и частое дыхание, и хлюпающие звуки под ногами. Из серой пелены тумана, раздвигая поросль осоки, к ним пробирался один из бойцов, высланный ранее в дозор. Его лицо под капюшоном «флекотрона» было бледным, а движения — неестественно резкими.

— Сержант… — его голос сорвался на хриплый шёпот, когда он приблизился, и в этом шёпоте слышалась отчаянная попытка сохранить самообладание. — Там… Хигс.

— Что? Где? — голос сержанта прозвучал тихо, но жёстко.

Вернувшийся дозорный сделал паузу, пытаясь сглотнуть ком в горле, и безнадёжным жестом махнул рукой в сторону глухой чащи.

— Он там… Пули в груди и… в голове.

Воздух повис тяжёлым свинцом. Никто не двинулся с места, лишь стволы автоматов незаметно сместились, сканируя неподвижную стену леса. Сержант молча кивнул, его лицо не дрогнуло, лишь глаза сузились, превратившись в две узкие щёлочки. Он больше не вёл охоту. Охота велась на них.

Группа сдвинулась с места не сразу, дождавшись жеста сержанта — два коротких взмаха открытой ладонью в направлении движения.

По очереди стали сходиться к тому месту, где лежал Джимми. Первым подошёл сержант, опустившись на одно колено над телом.

Карманы вывернуты. Оружия нет.

Сержант попытался прикрыть ему глаза, но веки уже застыли.

Подошли остальные. Образовали над телом полукольцо. Смотрели на неестественную бледность кожи Джимми, его пустой, уставившийся в пустоту чужого неба взгляд.

Сержант поднял голову, обводя взглядом своих людей.

— Всё. Отходим, — его голос прозвучал хрипло, но чётко. — Он остаётся здесь.

Никто не двинулся.

— Он остаётся здесь, — повторил Сержант.

Никто не возразил. Они просто задержались ненадолго. Каждый понимал: не было времени на ритуалы, на прощания, и Джимми просто «останется здесь».

Они отступили так же бесшумно, как и пришли.

***

В Москве, в кабинете генерал-лейтенанта Сабурова на Лубянке, тикали трофейные напольные часы. Воздух был пропитан запахом старого дерева и стойким ароматом чая. На столе поблёскивал массивный мельхиоровый подстаканник с советской символикой, а в нём — гранёный стакан. Напиток цвета янтаря был ещё горяч, от него поднимался лёгкий пар. Рядом лежала ложка и кусковой сахар в блюдце, ещё не тронутый.

Подстаканник украшала классическая советская геральдика: рельефные серп и молот в обрамлении дубовых листьев — символ государственной мощи. Ниже красовалась пятиконечная звезда, а по ободу шёл геометрический орнамент и надпись «СССР».

В большом городе и в других уголках необъятной страны среди людей, знакомых с напитками, ходили легенды об особых генеральских коньяках невероятного элитного разлива. Генерал-лейтенант Сабуров не употреблял алкоголя вовсе. Но его чай выглядел, без сомнения, по-генеральски основательно.

Сабуров, откинувшись в кресле, смотрел на потолок, заложив руки за голову. Перед ним на столе, помимо чая, лежала тонкая папка с грифом «ОВ» — «Особой Важности». В ней было всё, что удалось собрать по объекту «Опекун».

В дверь постучали. Троекратно, чётко, как и полагалось.

— Войдите, — голос Сабурова прозвучал глуховато от усталости.

На этой неделе он спал не более пяти часов в сутки. С возрастом это давалось ему всё труднее.

В кабинет вошли подполковник Капанадзе, начальник четвёртого отдела, отвечавшего за наружное наблюдение, и майор Протасов.

— Присаживайтесь, товарищи, — Сабуров показал на правую сторону своего стола.

Подполковник Капанадзе молча положил на край стола ещё одно досье, чуть тоньше первого.

— Ну? — Сабуров не менял позы, его взгляд переместился с потолка на новую папку.

— Подтверждается, товарищ генерал, — голос подполковника звучал апатично, как у человека, сообщающего о давно ожидаемом. — Установить удалось, — Капанадзе сделал паузу, подбирая слова. — Есть уже не косвенные, а прямые факты.

— Продолжайте.

— После того как мы потеряли его вчера, он появился в «Праге» на Арбате. Сидел за столиком один, пил кофе. Через двадцать минут к нему подсел помощник военного атташе Эрик Шмидт. Раньше не замечен в подобных контактах. Разговор длился десять минут. Обменялись парой фраз, документами. Объект «Опекун» передал папку, Шмидт — конверт. Зафиксировано.

Сабуров выслушал доклад подполковника, потянулся к блюдечку с сахаром, положил один кубик в свой генеральский чай, размешал сахар ложечкой, отпил.

— Ну, что же, тут всё, как мы и предполагали, — сказал он. — Адвокату с такой практикой, как наш «Опекун», незачем мараться делишками вора-неудачника. К чему ему такое? У Гвоздя ни денег, ни связей, чтобы нанять такого матёрого адвоката для своего дела. Значит, у «Опекуна» другой заказчик, другой истинный клиент. Кто платит? Кто его настоящий клиент? Шмидт?

— Это наша основная версия на сегодня, товарищ генерал, — подключился к разговору майор Протасов.

— Швеция… — протянул Сабуров задумчиво, — не их стиль. Убийство в Москве? Нет, не их стиль. Но кто тогда? Немцы? Американцы, использующие нейтралов как прикрытие? Что ж, допустим. Если так — этот уголовник Гвоздь клюнул на наживку следственного эксперимента по совету своего адвоката. Там его и убрали. Протасов, присмотритесь к этому «Опекуну», к этому адвокату, повнимательнее и найдите его слабость. Азартные игры, женщины, деньги… У всех есть слабость. Найдите её. И доложите мне лично. После вместе подумаем, какую начать контригру или стоит прервать её вовсе.

Майор Протасов и подполковник Капанадзе вышли из кабинета генерала Сабурова.

Возражать генералу майор не решился. Но сейчас, пока он шёл по коридору, мысли его текли холодным, отстранённым потоком, как всегда, когда нужно было отфильтровать эмоции и оставить сухие факты.

«Не их стиль…» — фраза Сабурова отозвалась в нём со значительной долей сомнения.

«Какой ещё стиль? — думал он, сверяя шаг с мерным ритмом шагов подполковника. — Стиль — это для учебников для „служебного пользования“ по истории разведки. А в поле все давно уже играют в одну игру — на выживание. И шведы, и американцы, и наши… Все пахнут одним дымом — дымом сожжённых мостов и перевёрнутых понятий и правил. Правила пишут те, кто выиграл последний раунд. А пока идёт игра — никаких правил нет».

Лифт прибыл, с мягким стуком открылись створки. Они вошли, повернулись спиной к двери. Створки закрылись.

Оба были в своих мыслях после совещания у Сабурова. Оба уже продумывали свои комбинации на несколько ходов вперёд.

— Четвертый, — коротко бросил Капанадзе, то ли для того только, чтобы что-то сказать, то ли для того, чтобы кнопку нажал младший по званию — их рабочие кабинеты были на одном этаже.

Лифт с тихим гудением пополз вниз. Несколько секунд они ехали в полной тишине, глядя на светящиеся цифры над дверью.

«Все звонки, все встречи. Все, на что он потратил хотя бы рубль, — думал Протасов, — И найдем мы его слабость, товарищ генерал, обязательно найдем».

Лифт плавно остановился, створки снова разъехались, открывая вид на точно такой же, но находящийся несколькими этажами ниже, коридор.

Они кивнули друг другу, и каждый направился в свою сторону — подполковник к своему кабинету, майор к своему — вглубь коридора, к пожарной лестнице, рядом с его оперативным отделом. Два силуэта в одинаковых форменных кителях разошлись в разные стороны длинного коридора, затянутого сигаретным дымом и тысячами чужих секретов.

Новый раунд игры начался. Ставкой в игре была не чья-то отдельная жизнь, стоящая меньше копейки, а сама ткань реальности, ход истории, который предстояло переписать.

Новый раунд изощрённой партии, где вместо пешек, слонов и ладей — живые люди: адвокаты, дипломаты, воры, агенты влияния, информаторы, завербованные курьеры, наивные идеалисты, циничные прагматики.

Доска для игры простиралась от московских переулков до западных и восточных столиц, и обратно. Фигуры двигались не по деревянной доске, а по живым городам, посёлкам городского типа, сёлам и деревням, пограничным заставам, лесам, степям и болотам.

Глава 14

У Ведьминого болота фон Граббе встретил вернувшихся расспросами о произошедшем.

— Хигс? Где он? Что случилось? — его голос звучал надтреснуто, выдавая волнение, которое он тщетно пытался скрыть.

Сержант, снимая разгрузку, бросил через плечо, не глядя на него:

— Остался там. Пули в груди и в голове.

Ответ подействовал на фон Граббе как удар под дых. Он отшатнулся, будто от физической силы этих слов, и опёрся рукой о ствол ближайшей сосны. Весь его оперативный азарт, вся уверенность в безупречно спланированной операции разбились о лаконичную, жестокую правду сержанта.

Ещё утром для фон Граббе всё шло как по нотам: чистая заброска на местность, полный контроль за развитием ситуации, ясные контуры миссии — что впереди.

Фон Граббе ощутил во рту привкус медной монеты — такое случалось с ним в детстве — это был привкус стыда и собственной несостоятельности. Гнев на самого себя, едкий и беспощадный, сковал горло туже, чем любая петля. Ещё вчера его амбициозный план казался идеальным. Теперь — ничтожным. Он сам оказался мальчишкой, заигравшимся в солдатики, и кто-то только что смахнул с игровой доски одного из них.

Теперь, что впереди? Туман, болото и невидимый враг. Чёткий план рассыпался. Теперь уже нет места тонкой игре. Теперь миссия из спецоперации превращается в адскую гонку на выживание. Теперь фон Граббе может положиться только на звериное чутьё Сержанта.

Сержант не заставил себя ждать.

Не говоря ни слова, прошёл к своему рюкзаку, резким движением достал из него свёрнутую карту в водонепроницаемом чехле.

— Наши дальнейшие действия такие, — его голос прозвучал глухо, но в нём не осталось и намёка на панику, только холодная, отточенная службой решимость. Он ткнул пальцем в условное обозначение в центре болот. — Цель здесь. Остров. Расстояние — чуть больше трёх километров по прямой. Мы идём на остров за ртутью. Быстро делаем дело и уходим с этого проклятого места. Вопросы?

Вопросов не было. Временное замешательство, связанное с потерей бойца, сменилось яростью и желанием действовать.

— Быстро. Всё делаем быстро, — повторил он, резко повернув запястье, чтобы взглянуть на матовый циферблат своих армейских «Benrus». Стрелки с люминесцентной наводкой чётко показывали время. — Пятнадцать минут на отдых, пять минут на сборы. Всего двадцать.

Короткий привал.

— Время, парни, время!

Первым делом надевали разгрузочные жилеты. Быстрым, привычным движением руки застёгивались и стягивались регуляторы на боках, плотно прижимая разгрузку к торсу. Следом шли бронепластины — тяжёлые, холодные.

Рюкзаки не набрасывали на себя как попало. Один помогал другому: поднимал рюкзак, пока тот продевал руки в лямки и затягивал стяжки на груди и поясе, перераспределяя вес с плеч на бёдра. Затем бойцы менялись.

Только закрепив на себе основное снаряжение, они брали в руки оружие.

Три секунды на проверку: отвести затворную раму, убедиться в наличии патрона в патроннике, поставить на предохранитель. Штурмовые винтовки на стропе на специальном карабине на разгрузке, чтобы руки, когда надо, оставались свободными.

По отрывистому жесту Сержанта бойцы синхронно потянулись к противогазам. Воздух наполнился шелестом резины и резкими щелчками клапанов.

— Проверяем герметичность! — скомандовал Сержант, уже натягивая маску на лицо. Его голос, пройдя сквозь фильтр, стал низким, металлическим и безличным.

Фон Граббе повторил движения остальных. Холодная резина плотно обтянула его лицо, мир сузился до круглых стёкол, запотевающих с каждым выдохом. Дышать стало тяжело, каждый вдох сопровождался лёгким свистом и давал ощущение нехватки воздуха. Знакомый запах резины и химического поглотителя заполнил ноздри, отрезав от привычных болотных запахов — сырости, гнили и хвои.

Движение в самое сердце Ведьминого болота началось.

С высоты сухой вершины сосны старый ворон наблюдал за их фигурами, выстроенными в цепочку. Он услышал звуки: резкие шипящие выдохи сквозь фильтры.

Старому ворону, прожившему много лет в этом лесу, доводилось слышать и вой волка, и рёв медведя, и предсмертный хрип лося, и треск ломающихся деревьев в бурю. Но таких звуков никогда. Эти звуки не вплетались в знакомую ему симфонию леса. Они были чужими. Незнакомыми. И от этого — опасными.

***

Бекас, сидя за столом, с любопытством изучал трофейную винтовку. Гибрид длинного снайперского ствола и массивного револьверного барабана казался ему чудовищно неуклюжим и переусложнённым. Он мысленно сравнил его со своим привычным, отточенным до простоты «СВД» и лишь покачал головой. Тяжёлые патроны .44 калибра на его ладони вызывали к себе уважение, но сама система казалась Бекасу ненадёжной для грязной, сырой тайги, где каждый механизм должен работать безотказно. Для чистого поля или города — быть может.

Валентина, прислонившись к косяку двери, наблюдала за лесом через узкую щель.

— Борис… Полковник… — Лида продолжала свой рассказ, — он не доверял никому. После того случая. Ртуть собирали в зоне по два-три человека. Передавали мне. Я относила туда, к тропе на остров. Отдавала Борису.

— Продолжай, — тихо сказала Валентина.

— Он ушёл туда три недели назад. Сказал, проверить всё, подготовить к вывозу. Должен был вернуться через пять дней. Не вернулся. — Я ждала. Потом мы пошли искать.

— Мы? Это ты и ещё двое из «Легиона»? — переспросила Валентина.

— Да, ещё двое. Я не знаю, что с ними.

— Продолжай. Тебя взяли на узкоколейке, посадили в УАЗик. Что дальше?

— Они всё уже знали. Про Бориса, про ртуть. Требовали, чтобы я провела их к острову. Говорили, если отведу — отпустят. Я… я согласилась. А они… они с самого начала не собирались меня отпускать. Я поняла это.

— Как ты это поняла?

— Глаза, — прошептала Лида, снова глядя в угол. — У того, что главный у них… Смотрит на тебя, а в глазах — ничего. Он говорил спокойно, улыбался. Но глаза… Ни злобы, ни радости. Просто пустота. Стеклянные. Мёртвые. Рыбьи глаза. Говорил «мы тебя отпустим». И я поняла, что это ложь.

Бекас вскинул трофей к плечу — проверить эргономику диковинной винтовки и сказал, целясь в противоположную стенку:

— Обнулили бы вас, гражданочка — это как пить дать.

Сухой щелчок спускового механизма прозвучал оглушительно громко в тишине избы. Бекас опустил ствол.

— Что ты знаешь про остров? — задала вопрос Валентина.

— Ничего. Я там никогда не была. Борис говорил, что на тропе газы. Болотные газы. Очень сильно.

— Говорил, что нужен противогаз?

— Да.

— А сколько ртути удалось собрать за это время, пока «Легион» ушёл на подпольное положение?

— Куда ушёл? — не поняла вопроса Лида.

— Сколько ртути удалось собрать на острове? — задала Валентина вопрос иначе.

— Я точно не считала.

— Примерно.

— Примерно… — Лида задумалась, — примерно литров сорок, может быть пятьдесят.

Бекас присвистнул, отложил трофей в сторону. Встретился взглядом с Валентиной.

— Это ж… что б я так жил, товарищ старший научный сотрудник! Пятьдесят! В обратный путь им ещё плюс сорок — пятьдесят веса тащить. Что ж — это нам очень даже на руку. Мобильность с таким дополнительным весом на пятерых — это, скажем, никакая мобильность.

— Значит тот, который среди них единственный говорил по-русски — он у них главный?

— Мне так показалось, — неуверенно ответила Лида.

Бекас ткнул пальцем в лежавший на столе KAC Revolver Rifle.

— А что у них всё такое модное и с прибамбасами? — начал Бекас.

Лида, не сильно разбиравшаяся в оружии, как смогла, стала отвечать на его вопросы о виде и характере вооружения группы.

Винтовки? Автоматы? Что-то другое? Пулемёт? Пистолеты? Гранаты? С какими прицелами? Простые механические? Оптические? Тепловизоры? Подствольные гранатомёты? Другое навесное оборудование? Разгрузки, бронежилеты? Камуфляж, опознавательные знаки? Средства связи? Рации, наушники?

Валентина дождалась того, когда Бекас закончил расспрашивать.

— У того, который говорил по-русски — голос у него низкий и с хрипотцой? — задала она свой вопрос, имея в виду тот голос, который слышала в избе бабушки Акимихи.

— Да, такой.

***

Ртуть Полковника на острове посреди болота обнаружилась быстро.

Не холм и не кочка, поросшая мхом, а рукотворный бугор, неестественно правильный, старательно замаскированный свежим лапником и дёрном. Но время и дожди сделали своё дело — маскировка сползла, обнажив тёмную, почти чёрную щель входа.

Сержант жестом приказал двум бойцам взять фланги под наблюдение, а сам, пригнувшись, бесшумно приблизился к укрытию. Ствол автомата стал продолжением его взгляда.

Свет фонаря рассек темноту внутри.

Землянка была пуста и, судя по всему, брошена давно. Пол — утоптанная глина, усеянная пустыми консервными банками. В углу валялась груда сырого тряпья, когда-то служившая постелью.

В дальнем углу луч света выхватил их. Три канистры. Стальные, угрюмые, с облупившейся зелёной краской.

Это была ртуть.

— Что теперь? — фон Граббе поднял глаза на сержанта, сидя на корточках. Он только что закрыл крышку последней ёмкости, проверив её содержимое. Слабое белое свечение из горловины пропало.

— Спокойно, парни. Идём, как и шли, но обратно. Просто в этот раз поправим темп, — обратился командир сначала к бойцам, потом положил руку на плечо фон Граббе. — Эта канистра твоя. Ты понесешь.

Фон Граббе — наследник графской фамилии, измотанный уже окончательно, не нашёлся, как возразить Сержанту.

Группа сразу же начала движение обратно.

Сержант размышлял: как теперь, когда слежка обнаружена, совместить два условия? Сохранить инициативу — не быть пассивным объектом преследования, а действовать активно — и одновременно сохранить скрытность. Задача…

«Кто? Местные шакалы, почуявшие добычу? Бандиты? Менее опасны, но непредсказуемы. Каковы их намерения?

Регулярные войска противника? Высокая опасность.

Хигс напоролся на разведчиков случайно? Они вышли на наш след тоже случайно? Один? Нет, не может быть один. Значит, есть основная группа? Готовятся к нападению?

Соотношение сил и средств неизвестно.

Слишком много неизвестных.

Резко сменить направление — невозможно.

Обманный манёвр: разделить группу на две части. Одна продолжит движение, вторая устроит засаду на пути. Возможно».

Не придя пока ни к какому решению, сержант решил остановить группу на тропе до наступления темноты, в паре сотен метров от точки выхода. Отправить вперёд дозорного с задачей обнаружить признаки вероятной засады. Дождаться его сигнала и выходить под покровом ночи. Через три часа уже стемнеет.

***

Прошедшие часы долгого отдыха пошли обитателям избушки на пользу, как глоток живой воды измученному путнику.

И особенно это было заметно по Лиде. Она, согретая сухой одеждой, теплом печки, горячей пищей и чаем, наконец перестала биться в мелкой дрожи; её дыхание, ещё недавно частое и прерывистое, стало глубоким и ровным, а на щеках проступил слабый румянец, сменивший мертвенную бледность.

План действий созревал мгновенно, почти без слов, в обмене взглядами между Бекасом и Дроздовой.

Они оба понимали: сидеть в избе дольше — терять время, несмотря на то, что мобильность группы противника упала.

Силы слишком неравны. Нужна внезапность и холодный расчёт.

Внезапность — засада на болоте или в лесу, против отлично вооружённого противника, с таким подавляющим огневым превосходством — это самоубийство.

Для засады нужна такая выгодная позиция, которая даст им существенное тактическое преимущество. Нужна была господствующая высота, откуда будет хороший обзор и сектор обстрела. Позиция также должна иметь пути отхода, чтобы исчезнуть, не ввязываясь в ближний бой.

— Узкоколейка, — тихо сказал Бекас, выводя пальцем на пыльном столе условную карту. — Их УАЗ там… мой УАЗ там. Их точка выхода. Они пойдут к нему. Тяжёлые, уставшие, с грузом. Выйдут к насыпи — мишени. Пока будут грузить канистры в машину — идеальные мишени.

— Огонь открыть на дистанции, где сыграет этот козырь, — Валентина кивнула на трофей. — Бить по элементам управления — по командиру.

Так учили старшего лейтенанта Дроздову на курсе «Выстрел» в Московском высшем военном командном училище.

— Если вычислю его по повадкам, то да. А вообще-то, лучше всего нужно дождаться, когда все сядут в машину. И там они будут, как куры на насесте. В противном случае займут позиции врассыпную и там уже как карта ляжет. Плохие шансы. 5,45 наши маловаты будут для УАЗа. Пробить, конечно, можно, но чтобы наверняка… Твоя задача, старший лейтенант, будет — валить тех, кто попробует выскочить. Ну и по окнам — да. По окнам 5,45 — это вообще не вопрос. Эх… — Бекас вздохнул с досадой в голосе, — вот что за броня там на них? Тоже вопрос… Хоть бы куснуть на пробу разок. Хе-хе!

Бекас положил ладонь на трофейную винтовку.

— А вот эта дура… Это уже серьёзно. Это уже не горох об стену. Эта дура пробьёт и дверь, и блок цилиндров, и радиатор. Жаль мне моего стального коня, конечно, но как говорится — даст бог — не последний.

— И отход на случай чего есть, — сказала Валентина.

— И отход есть, — согласился Бекас, потом обратился к Лиде, — гражданочка, вы не варитесь в себе. Вы поговорите с нами о том, о сём. И гоните от себя печаль-кручину — она никогда ни в чём человеку не в помощь.

За окном сумерки сгущались, превращаясь медленно в бархатную ночь. Последние лучи солнца, пробиваясь сквозь щели в досках, золотили кружащие в воздухе пылинки, и на мгновение казалось, что это танцуют мельчайшие частицы самого времени, на грани дня и ночи, что они сейчас пытаются обмануть. Ночь ли? День ли? Эта хрупкая, призрачная красота резко контрастировала с тем, что им предстояло совершить всего через несколько часов.

***

В это же самое время, когда в тёплой избушке палец Бекаса водил по пыльному столу, выводя условную карту с насыпью и брошенным УАЗом у узкоколейки, Сержант остановил группу на болотной тропе и послал вперёд наблюдателя.

Глядя в спину удалявшемуся бойцу, Сержант вспоминал местность у края Ведьминого болота, где недавно был их лагерь. Он примерял на себя мысли противника — считал шаги между ориентирами, искал выгодные точки для засады.

Противники не видели друг друга, разделённые болотной мглой, затухающим днём и гектарами непролазной тайги, но мысли их сходились в одной геометрии смертельной игры, и обе стороны сделали первый ход.

Глава 15

Майор Протасов набрал короткий внутренний номер дежурного по отделу.

— Алло, дежурный!

— Слушаю, товарищ майор.

— Следующие сорок пять минут меня ни с кем не соединять. Только в случаях особой важности.

— Принял, товарищ майор.

Протасов уже был готов положить трубку.

— Алло, дежурный… — сказал майор, зная, что дежурный по отделу никогда не положит трубку первым до того, как не раздадутся в ней короткие гудки.

— Слушаю, товарищ майор.

— Точное время?

— Одиннадцать ноль две, — тут же отчеканил дежурный.

— Всё.

Протасов положил трубку, подвел свои наручные часы, потертые на ремешке армейские «Командирские» — подарок сослуживцев к юбилею службы — отставание две минуты. Снял их с руки, положил на рабочий стол прямо напротив себя. Открыл верхний ящик стола, достал папку с грифом «Сов. секретно». Положил рядом с часами. Выровнял циферблат часов относительно краев стола. Теперь все было готово.

Перед тем как начать, Протасов закрыл глаза.

В памяти всплыла статья из старого номера «Вокруг света» об индийских йогах, которые силой мысли могут замедлять пульс и входить в состояние полного покоя. Он тогда скептически хмыкнул, но метод «очищения сознания от всех посторонних мыслей» запомнил.

А хмыкнул потому, что он тогда только вернулся из командировки из Афгана и сильно засомневался насчёт расхожих легенд о великой мудрости и загадочности Востока и прочих заморских экзотических жарких стран.

В статье говорилось о том, что индийские йоги могли часами оставаться в неподвижности, полностью отрешившись от мира.

Задача майора была куда скромнее — избавиться от шлака посторонних мыслей. Пару минут на то, чтобы выбросить из головы все лишнее: клубок путанных идей, вертевшихся в голове после утреннего совещания, дурацкую пробку на Садовом кольце в результате аварии, которых Москва не знала уже давно, отчет по личному составу, который ждал его к вечеру.

Сейчас самое время. После обеда Протасову всегда думалось хуже — полный желудок затуманивал ясность, нагонял дремоту в его хронически недосыпающие мозги.

Итак — «Наука и жизнь», индийские йоги. Что там было?

Индийские йоги мысленно собирали все тревоги в шар и выбрасывали его. Закрыв глаза, майор сделал глубокий вдох, представив, как все мелочи спрессовываются в тяжелый ком. На выдохе он мысленно оттолкнул его от себя. Еще раз. И еще.

Получилось у майора в этот раз плохо.

Тогда он, с закрытыми глазами, представил свой кабинет вокруг, с его массивным, неуязвимым сейфом, который за спиной. Мысленным взором он взял клубок тревожных мыслей, поместил их в несколько папок, нанес на каждую мысленно надпись: «Не мешать. До востребования». Одну за другой он убрал их за тяжелую, прочную дверь сейфа. Щелчок замка прозвучал в его сознании тихо и окончательно.

Сознание послушалось, постепенно очищаясь, как затихающее озеро после дождя.

Протасов открыл глаза. Теперь можно было думать. Он открыл «совершенно секретную папку».

На стол легла фотография — помощник шведского военного атташе Эрика Шмидта.

Протасов положил справа от фото первый лист из папки.

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

Начальнику 3-го отдела УКГБ майору т. Протасову В.И.

от оперуполномоченного службы наружного наблюдения

ст. лейтенанта т. Иванова П.С.

По объекту наблюдения: «ГЕЙЗЕР»

(Эрик ШМИДТ, помощник военного атташе посольства Швеции)

Довожу до Вашего сведения, что в ходе проведения оперативно-розыскных мероприятий 23 июня 19** года за объектом «ГЕЙЗЕР» было установлено следующее.

В 14:25 объект покинул территорию посольства Швеции на служебном автомобиле «Сааб-900» темно-синего цвета, госномер ****. Проследовал по ул. Мосфильмовская в направлении Ленинского проспекта. В 14:40 автомобиль был оставлен в районе остановки общественного транспорта «Улица Косыгина». Далее объект пешим порядком проследовал к остановке и сел в подошедший автобус № 111.

В 15:15 объект сошел с автобуса на остановке «Смоленская площадь» и пешим порядком проследовал в сторону посольства Соединенных Штатов Америки (Новинский бульвар, д. 21). В 15:23, минуя КПП, через боковой вход в здание посольства США.

В 16:05 объект покинул здание посольства США тем же путем. Проследовал пешком до ул. Арбат, где в 16:35 зашел в кафе «Арбатский». В 17:10 вышел из кафе, сел в такси и проследовал до остановки общественного транспорта «Улица Косыгина», где сел в свой служебный автомобиль. В 17:45 объект возвратился на территорию посольства Швеции.

Учитывая характер маршрута и конспиративные действия объекта (смена транспорта, пешие переходы), визит носил неофициальный характер.

Старший лейтенант

(подпись) Иванов П.С.

Протасов положил слева от фото второй лист из папки.

Секретно

Экспедиция 245-Ш

Исх. № 0147/КФ

Вашингтон -> Москва, Центр -> 3-му отделу УКГБ

На основании данных, полученных от источника «Вербена», подтверждаем личность объекта «Гейзер». Эрик Шмидт, ныне помощник военного атташе посольства Швеции в Москве, в период с августа 197* по июль 197* года занимал должность второго секретаря (консула) посольства Швеции в Вашингтоне.

Заместитель резидента по линии «К»

(подпись) Кузнецов

Расшифровка: 25.06.19**

Первая мысль, пришедшая в очищенное от шлака сознание майора, была такая: «А у Сабурова интуиция, как нюх у старого матёрого волчары».

Следующей фотографией на рабочем столе майора Протасова оказался снимок объекта «Опекун» — столичного адвоката.

Ему тридцать восемь лет, он кандидат юридических наук. Его стихия — бракоразводные процессы мэтров социалистического реализма от литературы, гениев советского экрана и сцены, тяжбы за наследство, объектами которых становятся дачи в Переделкино и многометровые квартиры в престижных домах. Он яростно отстаивает авторские права писателей и композиторов в спорах с недобросовестными соавторами и издательствами. Он — профессиональный юридический «дворник» для столичной творческой элиты, для лауреатов Государственных и Сталинских премий, для заслуженных и народных. Он виртуозно разгребает гигантское затхлое болото её судебных тяжб, страстей и пороков, кипящее в Москве.

Объект «Опекун» — незаменимый человек в столице!

Пока энтузиасты осваивали целину и возводили гиганты индустрии, пока комсомольцы-добровольцы мёрзли в палатках на стройках БАМа, пока из глубин земной тверди поднимались рекорды шахтёрских бригад Донбасса, а инженеры зарабатывали свои честные сто двадцать рублей и такую же честную близорукость за кульманами чертежей новых космических кораблей, — московская богема в это время грызлась за квадратные метры в престижных высотках, делила барахло на десятки и даже сотни тысяч рублей.

Этого ключевого специалиста, состоявшего в прекрасных отношениях с коллегией московского суда, регулярно можно было видеть в ресторане «Прага» на Арбате, где решались судьбы авторских прав — какая из многочисленных вдов покойного больше причастна к его былой славе.

В «Арагви» на Тверской, где за копчёной осетриной и грузинскими винами делили квадратные метры сталинских высоток.

В ЦДЛ, где в дымной атмосфере зала «Под сводами» за коньяком и устрицами прощупывалась почва для будущих процессов о разводах, наследствах и авторских правах. Заслуженные и народные не переставали расходиться, жениться, вновь разводиться и в конце концов умирать.

Работы у объекта «Опекун» было много.

Этим вечером «Опекун» будет ужинать в «Доме актёра». Воздух будет густым от аромата дорогих сигарет, жареного мяса и парфюма. За соседним столиком расположатся три очаровательные девушки. Стройные, с причёсками от салона «Чародейка» и ослепительными улыбками. В их глазах будет читаться лёгкая усталость после выступления и любопытство ко всему блестящему.

«Из ансамбля народного танца „Берёзка“», — мелькнёт у него мысль.

Одна из них, с каштановыми волосами и дерзким взглядом, обернётся к его столику.

— У вас огонька не найдется? А то свой я забыла, — произнесёт она с лёгкой кокетливой улыбкой.

«Опекун» молча, с отработанным до автоматизма жестом, достанет из кармана пиджака плоский серебристый корпус импортной зажигалки «Данхел». Элегантным движением большого пальца чиркнет колесиком, и огонёк вспыхнет между ними.

Девушка бережно прикурит, притронувшись к его руке, затянется, одобрительно кивнет, всё ещё касаясь его руки красивыми длинными пальцами, скажет:

— Спасибо. Красивая какая… И огонь такой ровный. Спасибо за угощение.

— Английская работа, — ответит объект «Опекун». — Ну, какое тут угощение. Позвольте угостить вашу компанию шампанским?

— Это было бы очень мило с вашей стороны, — улыбнётся она в ответ, повернётся к подружкам и добавит так, чтобы он хорошо расслышал: — Девочки, а у нас оказывается за соседним столиком настоящий английский джентльмен.

Поздним вечером того же календарного дня на рабочий стол майора Протасова ляжет донесение, оформленное по всем правилам, с обязательным входящим номером. Краткое содержание донесения будет сводиться к следующему: «Контакт с объектом „Опекун“ установлен».

***

За тысячу километров от кабинета майора Протасова тайга Ярского края над узкоколейкой, теряющейся в темноте леса, пахла сыростью, хвоей и ржавым железом. Воздух звенел от напряженной тишины.

Бекас выбрал позицию в ста метрах от УАЗа по направлению ожидаемого движения — в сторону поселка городского типа Берёзово. С небольшого возвышения, поросшего молодыми елочками, ему открывался хороший обзор на путь и брошенный автомобиль, издалека напомнивший гигантского жука, застывшего на краю железного пути.

Когда Бекас выбирал место для позиции, удача, редкая гостья в этих местах, улыбнулась ему. Метрах в пяти от насыпи, почти полностью скрытые разросшимся папоротником и молодым ольшаником, он углядел несколько темных шпал, брошенных тут, должно быть, еще в старые времена каких-то ремонтных работ на узкоколейке. Время и непогода выщербили их, покрыв сетью глубоких трещин, но древесина, пропитанная когда-то креозотом, была еще крепкой и тяжелой, как камень. Раз, два, три… всего девять.

Он вцепился пальцами в шершавую, облупившуюся древесину ближе к ее концу, мощно рванул на себя, приподняв край. Мышцы спины и плеч, всего тела напряглись под неподатливой тяжестью. Шпала проползла по влажной земле не более метра, оставляя за собой борозду.

«Нет, одному никак…»

Бекас, смахнув со лба капли пота, бесшумно вернулся к укрытию в лесу, где находились Валентина и Лида. Он присел на корточки перед Валентиной, его голос прозвучал тихо и собранно.

— Одному не справиться. Там шпалы, тяжеленые. Нужна помощь, — он кивнул в сторону узкоколейки. — Идея вот в чем: мы притащим на насыпь. Поставим одну на другую — будет тебе отличная позиция, в пятидесяти метрах от УАЗа, и дистанция для автомата идеальная. Трава по пояс — видно не будет. Я буду в ста метрах — это как раз рубеж верного поражения. Можно и дальше, но если завяжется ближний бой, надо будет быстро вернуться поближе. Для этого поставим ещё две на насыпи для меня. Получится два хороших огневых рубежа. Возьмём их в клещи.

Бекас посмотрел на Валентину, оценивая её реакцию.

Дроздова, не раздумывая, кивнула. Тактический замысел был ясен и логичен. Она молча поднялась. Лида встала следом за ней.

— Я тоже помогу, — сказала Лида.

Бекас полез в свой рюкзак, нашарил в его глубине веревку, достал, потряс её в кулаке.

— Во! Две петли по краям шпалы сделаю. Впряжемся всем миром, и пойдёт она, никуда не денется. Ну, что, братья-славяне, как говорится — «эх, дубинушка, ухнем». Хе-хе…

Работали молча, скользя ногами по сырой земле. Веревка врезалась в плечи. Ноги увязали в размокшем грунте, оставляя глубокие, тут же заполняющиеся водой следы. Шпала сопротивлялась всем своим весом, цепляясь за кочки и корни, ее торец чертил по земле глубокую, неровную борозду. Наконец выволокли на участок густой травы. Шпала начала скользить по траве, стало легче, и дело пошло веселей.

Старший лейтенант Дроздова неожиданно для себя вспомнила, что подобное упражнение является ключевым элементом начальной подготовки корпуса морской пехоты США. Отделение или взвод переносят вместе тяжелое бревно.

— Знаешь, что в этом такого забавного? — не удержалась она, обращаясь к Бекасу.

— Пока не нахожу ничего, — отозвался тот, напрягаясь под тяжестью груза. — А что?

— Ты вот песню «Дубинушка» вспомнил. А в частях особого назначения и в Корпусе морской пехоты США есть широко распространённая тренировка: взвод тоже таскает вместе огромное бревно. Это классика. Основная цель — не просто сила, а командная сплочённость.

— Едрён-батон, — фыркнул Бекас, и по его лицу пробежала ухмылка. — Так надо было их обождать, этих залётных «туристов». Они б наверняка показали нам высший класс.

— Вообще, идеальная метафора, — заметила Валентина. — Боевую задачу, которую можно выполнить только сообща.

Лида вцепилась в веревку сильнее, вжав её в ладони, до красноты. Она наклонилась под острым углом, упираясь ногами в сырую землю, стиснула зубы и, не издав ни звука, сделала ещё один шаг, чтобы стать частью общего дела.

— Мы по бережку идём, солнцу песенку поём… — негромко и фальшиво завёл Бекас.

— Нет, нет, — сразу же остановила его Дроздова, содрогнувшись. — Лучше уж молчи.

— Что, настолько плохо? — притворно огорчился он.

— Нет, — съёжилась она. — Ещё хуже.

— Не дал бог слуха музыкального, — беззлобно рассмеялся Бекас, картинно поплевал на ладони, — зато силушку дал он мне богатырскую. Сейчас и проверим! Взялиии… и… раз!

И они дружно, с новым усилием, двинули неподатливую шпалу вверх по насыпи.

Меньше чем за сорок минут они управились с обеими позициями. Верхние шпалы положили на нижние, предварительно расположив на нижних, по краям, два расщепленных надвое полена. Получилось подобие бойниц, через которае можно вести и наблюдение и огонь.

Бекас последним взглядом окинул готовую позицию для Валентины и одобрительно хмыкнул.

— Годится. Теперь по местам. Тишина и терпение. Ждём.

— Вот ещё что, Бекас.

— Что?

— Знаю, что прозвучит несколько глупо, но хорошо бы того который будет в гражданском, того который говорит по-русски…

— Взять живым что ль? — перебил её Бекас, не дослушав.

— Ладно, забудь! — отрезала Валентина, увидев такую реакцию Бекаса.

— Ну, ты даешь, товарищ старший научный сотрудник. Тут не до жиру, быть бы живу, как говорится.

— Всё, ладно, забудь! Давай условимся о сигналах, — тихо, но чётко сказала Валентина. — Сигнал «внимание» — крик совы. Три раза по три.

— Как тогда на блокпосту у «потаповских»? — сразу отозвался Бекас. — Там была та же последовательность.

— Да, точно? Три по три?

— Я всё помню, — твёрдо подтвердил он.

— Тогда так и оставим. На удачу, раз уж он сработал, — Дроздова решительно протянула ему сжатый кулак.

— Давай, старлей, на удачу, — Бекас тронул её кулак.

Лиду они устроили в чаще, в небольшой яме у корней вывороченной бурей ели. Оттуда ей почти ничего не было видно, только кусок неба меж крон.

Бекас и Дроздова заняли позиции. Они переводили взгляд с брошенного УАЗа на темный туннель пути, уходящий в сторону болота.

И время вновь стало испытывать их на терпение.

Шорох падающей шишки, шелест листьев от порыва ветра, крик невидимой птицы где-то в вышине высоких крон деревьев — всё это складывалось в единую, сложную симфонию звуков, в которой им предстояло уловить одну фальшивую ноту — звук приближающегося противника.

Внезапно в двадцати метрах от позиции Валентины, прямо на насыпь, из темноты выпорхнула тень и заставила Дроздову на мгновение окаменеть.

Оказалось — это лиса. Рыжая, деловитая, с пушистым хвостом. Она пересекла рельсы, на мгновение замерла, подняла острую морду, втягивая воздух, будто пробуя тишину на запах. Зверь, не обнаружив угрозы, спокойно продолжил свой путь вдоль насыпи, затем растворился в подлеске.

И только тогда Валентина выдохнула, осознав: если одно из самых осторожных лесных созданий не учуяло их засады, значит, укрытие и огневая позиция действительно хороши. Прильнула щекой к прохладному прикладу АК-74М, стараясь дышать ровно и бесшумно.

Тишина снова сгустилась, став еще более звенящей и гнетущей, чем прежде. Ожидание возобновилось.

Глава 16

Тайга Восьмой аномальной зоны. Узкоколейка. Тишина. Восьмая аномальная зона жила своей тихой, безразличной к людям жизнью. Воздух, холодный и сырой, обволакивал узкоколейку гнетущим, почти осязаемым молчанием.

Где-то там, в непроглядной тьме леса, к ним неумолимо приближался противник.

Тишину прорезал крик совы. Сигнал.

Из мрака леса возникла тень.

Появился первый…

Выше среднего роста. Широкий в плечах. Двигался медленно, пригибаясь. На груди — автомат на стропе. Ствол смотрел в землю. В левой руке — матовая зелёная канистра.

Бекас замер. Пальцы впились в холод металла.

«Командир… сзади. Наблюдает. Жду».

«М16. С глушителем», — безошибочно определила Дроздова.

Он уверенно подошёл к УАЗу, открыл заднюю дверь. Скрип петель прозвучал в тишине омерзительно и неожиданно громко. Приподнял канистру и уложил её на порожке багажника. Затем протолкнул глубже. Звук металла, вкатывающегося по полу в темноту салона, прозвучал ещё раз неприятным скрежетом.

Замер на мгновение, застыв у машины. Голова медленно поворачивалась, сканируя пространство по периметру — от тёмного провала узкоколейки до стен хвойного леса.

Затем так же бесшумно, не оглядываясь, шагнул с насыпи и растворился в черноте леса, словно его и не было. Не оставив после себя даже хруста сухой ветки под ногой.

Прошло несколько томительных минут. И снова из лесной чащи возникла та же фигура. В руках — ещё одна матовая канистра. Бекас чуть сильнее прижался щекой к прикладу, ведя цель через оптический прицел.

Сетка прицела KAC Revolver Rifle скользнула по уже знакомому лицу — холодному, сосредоточенному, с резко очерченными скулами, волевым подбородком, глубоко посаженными глазами.

«Вторая канистра. Сколько их ещё? Остальные ждут команды старшего. Это проверка — смотрят, нет ли засады. Ждём. Должны выйти все».

Он так же беззвучно подошёл к УАЗу. Повторил всё во второй раз: канистра скользнула внутрь, глухо стукнув о предыдущую. Стоял неподвижно, слушая тишину. Казалось, его взгляд на мгновение задержался на том месте, где затаилась старший лейтенант Валентина Дроздова, и их взгляды встретились.

Холод сырой земли медленно просачивался сквозь ткань, леденил Валентине и живот и бедра. Уже который час, она чувствовала под собой каждый камушек, каждую кочку. Ноги затекли, просились сменить положение. Запах креозота от старых шпал, резкий и едкий, забирался в ноздри.

«Это тот же. Зачем тащить по одной канистре? Правая рука на оружии — понятно, почему по одной. Действует как робот — никакой суеты», — отметила для себя она.

Боец в камуфляже «флекотрон» развернулся и бесшумно ушёл обратно в тайгу, оставив за собой лишь колышущиеся листья папоротника на насыпи.

Тишину снова нарушил еле слышный шорох, и из тьмы возникла всё та же фигура. В руках — третья матовая канистра. Движения были такими же выверенными, механическими. Он молча подошёл к УАЗу, бросил последний груз в открытый багажник с глухим стуком закрыл заднюю дверь.

И вместо того чтобы снова уйти в лес, он обошёл машину, рывком открыл дверь водителя и уселся за руль.

Щелчок поворачиваемого ключа в замке зажигания прозвучал как выстрел. Заурчал, с трудом схватывая, мотор. УАЗ дёрнулся с места, заскрипел по щебню, , не набирая скорость, а медленно-медленно покатил по насыпи узкоколейки в сторону посёлка городского типа Берёзово.

«Что… Он… поехал? Один?» — мысленно прошептала Валентина, закрутилась мысль, что все их расчеты, вся эта долгая и мучительная засада были напрасны.

Бекас медленно, словно противясь своему же движению, оторвал щёку от приклада винтовки, посмотрел на происходящее не через прицел, как бы не веря глазам. УАЗ с тремя канистрами ртути и солдатом-призраком уже медленно катился по насыпи, в сторону позиции Бекаса.

Логика опытного охотника мгновенно сложила пазл происходящего в голове Бекаса. «Один. Он один. Остальные… не выйдут. Стая волков действует так же — высылает вперед одного. Основная группа движется параллельным курсом, в глубине леса»

Бекас видел за лобовым стеклом освещённое изнутри лицо водителя — то самое, холодное, с резкими скулами. Сетка его прицела KAC Revolver Rifle поймала цель. Палец лежал на спусковом крючке. Лёгкий, почти невесомый.

УАЗ катил навстречу Бекасу. Расстояние стремительно сокращалось. Семьдесят метров. Шестьдесят.

Бекас видел уже не просто лицо, а детали камуфляжа «флекотрон», напряжённую линию рта, внимательные прищуренные глаза.

Ещё немного и УАЗ поравняется, проедет мимо и цели не будет видно через лобовое стекло. Ещё немного — и угол обзора изменится. Он будет видеть не водителя, а лишь боковину, затем — багажную дверь. Цель уйдёт.

«Сейчас. Только сейчас».

Сработал инстинкт охотника, видящего ускользающую добычу. Он плавно выдохнул, задержал дыхание и на фазе полной остановки сердца… нажал на спуск.

Глухой, приглушённый щелчок выстрела, едва слышный за звуком работающего мотора, прозвучал как хлопок.

Лобовое стекло со стороны водителя превратилось в паутину из трещин, в центре которой зияла дыра. За стеклом голова водителя дёрнулась назад, а затем бессильно упала на руль.

Раздался оглушительный, пронзительный гудок. Мёртвое тело придавило клаксон. УАЗ, лишённый управления, рыскнул вправо, переднее колесо сорвалось с насыпи. Машина накренилась, замерла на мгновение в неустойчивом равновесии, а затем с тяжёлым скрежетом и хрустом ломающихся кустов скатилась в овражек у самой насыпи.

Гудок оборвался.

И тут тайга не взорвалась грохотом, она захлебнулась сухими, щёлкающими звуками. Словно кто-то свистел и плевался смертью друг в друга. «Пфт-пфт-пфт» — почти неслышно щёлкали затворы автоматов, и сразу в ответ из темноты — такое же сухое «кык-кык-кык», когда пули впивались в стволы сосен. Бой вёлся вслепую, на ощупь.

И каждый хорошо мог слышать только себя:

скрежет затвора своего автомата,

его короткую, злую отдачу в плечо,

звяканье гильзы,

падающей на другую под ноги,

шорох своей камуфляжной ткани,

собственное дыхание,

свой вдох,

свой выдох,

свистящие через стиснутые зубы

и частый стук своего сердца.

Валентина прижалась к земле, вжавшись в сырую, пахнущую креозотом и гнилью щель между шпалами. Воздух над головой гудел не от звуков выстрелов — их почти не было слышно, лишь короткие, ядовитые «кх-кх», — а от частых, методичных ударов.

Сначала они казались случайностью. Одиночная пуля, ударившая в нижнюю шпалу, вырвавшая клок древесины. Потом ещё одна, правее попала в верхнюю. И вот уже обе застонали под непрекращающимися ударами.

Острая щепа полетела в лицо, заставив её дёрнуться и зажмуриться. Где-то совсем рядом рикошет злобно и тонко пропел.

Она поняла — это не беспорядочный огонь. Это — координация. Это огонь на подавление. Её позицию заметили, вычислили и теперь методично, без суеты, прижимали к земле, лишая возможности двигаться, отвечать, делать хоть что-то. Они нашли её. Невидимые стрелки, рассредоточенные в темноте, вели огонь по единой команде. Теперь они делали всё, чтобы она больше никуда не ушла.

И сейчас, может в следующую секунду, последует манёвр на окружение или заход во фланг. Для этого им надо одним броском пересечь насыпь.

Сердце упало, превратившись в комок ледяного свинца. Попадания учащались, били точно по контуру её укрытия, не давая поднять головы.

Мысли пронеслись вихрем, пытаясь найти лазейку, слабину в этом стальном обруче, сжимавшемся вокруг. Но был только сухой, безжалостный стук пуль о дерево, от которого звенело в ушах и немело тело.

Бекас, пригнувшись, бегом продирался через подлесок на противоположной от противника стороне насыпи. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за разгрузку, но он не чувствовал ничего, кроме адреналиновой дрожи в мышцах.

Броском, через открытое пространство достиг запасной огневой позиции за шпалами. Вжал приклад в плечо и длинными, контролируемыми очередями начал поливать свинцом заросли на той стороне узкоколейки.

Он менял магазины один за другим.

Сбрасывал, перезаряжал, опять сбрасывал.

За тридцать секунд он раздал пять магазинов.

Свинцовый ливень прошёлся по кромке откоса, заставив замереть на мгновение ответный огонь.

Валентина с силой оторвала липучку разгрузки, пальцы нащупали холодные рифлёные корпуса. Три гранаты. Три шанса. Мысли вдруг стали кристально ясными, отточенными, словно кто-то протер запотевшее стекло ее сознания.

Она резко выдернула первую чеку, почувствовав слабый щелчок, и швырнула её через насыпь, в ту сторону где ей показалось, что там видела промелькнувшую тень. Вторая граната полетела туда же, описав в воздухе высокую дугу

Не дожидаясь звука взрывов, она открыла огонь через щель между шпалами. Раздала магазин, сбросила. Во время перезарядки магазинов, она достала третью гранату, положила перед собой.

Палец чувствовал холодное кольцо и скобу спускового рычага.

Если они пойдут на штурм — он не щёлкнет впустую.

На той стороне раздались два взрыва.

Бах! Бах!

Ответный огонь прекратился.

***

Свет ушёл. День прошёл в засаде. В неподвижности.

Когда стало темно, Дроздова стала менять свою раскрытую позицию. Ползком медленно. Одежда её была мокрой и тяжелой. Тело затекло и окоченело. Мокрая трава холодила ладони.

Ползла, останавливалась, слушала тайгу. Шорох ветра в кронах.

Ей показалось, что лунный свет на миг высветил блестящую полосу на стволе её автомата. Выдавая позицию. Она замерла. Прикрыла АК-74М рукой. Ждала: щелчок затвора, треск ветки. Не было ничего. Только ветер. Двинулась дальше.

Пошёл дождь. Он забарабанил по листьям сильно и ровно, тяжёлыми каплями. Он падал на её спину и на остывший металл АК-74М, на высокую траву перед глазами.

Слушать было уже нечего. Кроме дождя. Он смыл все остальные звуки над тайгой восьмой аномальной зоны. Унося в прошлое эхо недавнего боя: сухой треск затворов, звон падающих гильз, стирал память леса об этом, заливая раны деревьев холодной, чистой водой, падающей с небес.

Вся ночь прошла под звуки дождя.

Наступило утро. Серое, бесцветное, пришедшее без солнца.

***

Бекас рывком открыл заднюю дверцу багажника. Внутри, в полумраке, лежали три матовые зелёные канистры. Он схватил ближайшую, поставил её вертикально, открутил крышку горловины. — Ртуть, — сказал он коротко, глядя на появившееся свечение. Закрутил крышку, перевернул канистру, двинул в глубину к остальным.

Было слышно, как металл перелился, лениво и густо, внутри канистры, оставляя на стенках жирные серебристые светящиеся следы.

Труп в камуфляже «флекотрон» потемневшим от запёкшейся крови, лежал у переднего колеса, ничком в мокрой грязи, широко раскинув руки.

— Заводись, красавец, — пробормотал Бекас, поворачивая в замке ключ зажигания.

Двигатель натужно кашлянул, чихнул бензиновой гарью и с первой попытки заурчал ровным рабочим хрипом.

— Отступали организованно. Но не додумали в горячке. Им надо было разбить двигатель, — сказала Валентина без эмоций, будто констатируя погоду. Бекас коротко хмыкнул, осматривая салон внутри УАЗа — всё ли в нём по-прежнему, ответил:

— А всё почему? А всё потому, что они, не такие умные, как ты, товарищ старший лейтенант. С гражданочкой Лидой всё в порядке? Она там?

— Всё в порядке, — коротко ответила Дроздова, прислонилась спиной к УАЗику, провела ладонью по своему лицу сверху вниз, и лицо её на мгновение стало старше и очень уставшим. — Всё в порядке, — повторила она в этот раз уже для себя.

— Занимайте места, граждане пассажиры, — бодрым гротескным голосом сказал Бекас, выйдя из автомобиля, открывая для Валентины заднюю дверь. — Прошу. Автомобиль готов и только что после технического обслуживания. Торопитесь. Третий звонок. Экскурсия до Центральной усадьбы колхозника. Включает: обогрев и вид на руины железнодорожного вокзала эпохи исторического материализма. Прошу! Я схожу за гражданочкой.

Валентина кивнула на его шутку, через силу улыбнулась, но в уголках её глаз не дрогнуло ни одной мышцы. Лицо её оставалось каменной маской усталости.

Когда он отошёл она бросила взгляд на его спину, в котором читалась благодарность за эту попытку вернуть хоть тень нормальности во всё происходящее здесь — в тайге Восьмой аномальной зоны.

Едва он отвернулся от Валентины, как улыбка мгновенно сползла с лица, будто ее и не было. На смену напускной браваде пришла всё та же усталость и лицо его стало серьезным и замкнутым.

Бекас, как будто не заметив вовсе, перешагнул через труп в камуфляже «флекотрон» и направился в ту сторону, где у корней вывороченного бурей дерева сидела, вжавшись в саму себя, обхватив колени руками, и мелко, часто дрожала промокшая до последней нитки Лида. Мокрые волосы липли к её лицу, в котором не было ни кровинки.

Он подошёл, присел перед ней на корточки, закрыв собой ветер.

— Всё, мучениям конец, сестрёнка. Поехали греться.

***

Дежурство старшего сержанта Кротова в поселковом отделении милиции тянулось с той же унылой, знакомой до тоски монотонностью. Воздух в дежурке был спёртым и густым, пахший остывшим чаем, махоркой и пылью с архивных папок, лежащих на полках с незапамятных времён.

За окном медленно угасал ещё один берёзовский день. Тусклая лампочка под потолком, питаемая от капризничающего дизель-генератора, мерцала, отбрасывая на стены нервные, прыгающие тени.

Кротов, облокотившись на стойку, вяло водил пальцем по журналу регистрации происшествий, мысленно подсчитывая, сколько часов осталось до смены. Мысли его текли лениво и обрывочно: о том, что Седов опять «заболел», о том, что к вечеру обязательно начнётся обычная пьяная возня, и о том, что неплохо бы, наконец, прибить ту муху, что уже который час бьётся о мутное оконное стекло, издавая назойливое, монотонное жужжание.

Его размышления прервал скрип открывающейся двери. В дежурку, не стучась, ввалился знакомый силуэт в рваной, пропахшей потом и перегаром телогрейке.

«Ну вот, — безрадостно подумал Кротов, снимая фуражку и проводя рукой по лицу. — Началось».

— Товарищ начальник! — голос вошедшего был хриплым и громким, сразу заполнив собой всё небольшое пространство. — Опять эти твари… на рынке…

Кротов даже не дал ему договорить. Гневная вспышка, быстрая и яростная, исказила его обычно апатичное лицо. Он рванулся с табурета так, что тот заскрипел.

— Караульный! — рявкнул старший сержант, перекрывая хриплый голос жалобщика. — Ёлки-палки! Кто его, спрашивается, опять пустил? На посту дрыхнешь там что ли?!Чтобы духу его тут не было! И чтоб я больше не видел этого… этого борца за нашу социалистическую законность!

— Товарищ начальник, да я ж по делу!

Появившийся в коридоре караульный, решительно и намертво вцепился в воротник телогрейки и потащил мужика к выходу.

Тот упирался, шаркая сапогами по обшарпанному линолеуму, требовал правосудия:

— Да вы кто такие, а?! Нет, я спрашиваю — вы кто такие, Кротов?! Вы тут банда, Кротов! Вы тут, Кротов, махновцы! Я требую протокол составить!

Входная дверь захлопнулась.

В дежурке воцарилась тишина, снова нарушаемая лишь тиканьем часов и жужжанием мухи. Кротов, тяжело вздохнул. Очередной вечер в Берёзово начинался ровно так, как и ожидалось.

Жужжание приблизилось, пролетело прямо у старшего сержанта над ухом, нагло и вызывающе.

Терпение лопнуло.

С тихим, звериным рычанием Кротов сорвался с места, схватил обеими руками журнал регистрации происшествий и ринулся в погоню.

И — хрясь!

Мощный удар журналом по шкафу с архивными делами. Шкаф вздрогнул.

Кротов брезгливо смахнул остатки мухи на пол и победно швырнул журнал на стойку дежурного.