Родник холодный 1

Глава 1

...и, по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь.

(От Матфея 24:12.)

Как родник холодный из земли бьет,

Да в ручей превращается,

Да ручей тот в реку течет,

Да река та в море-океан стремится.

Так удаче моей быть — началу с везения малого.

(Из древнего заклинания.)

Бекас сразу понял, что с Топазом будет полный порядок, что из этого пса выйдет толк. Это показала первая же осень ходовой охоты. Силой заставить охотничью собаку работать по зверю — труд напрасный, если нет у собаки азарта; сколько ее ни воспитывай, а Топаз сразу проявил такое желание и учился быстро. Одного короткого «нельзя» было достаточно псу, чтобы понять — сегодня по белке мы не работаем, дальше облаивать белок, прячущихся в ветвях деревьев, не надо, а надо искать глухаря. Иная дурная собака так загоняет охотника по глухой тайге, идущего на лай, таких километров намотает страдалец от белки к белке, что впору само ружье вешать на крюк, а собаку с рук сдать кому-то, а тому новому хозяину собаку во дворе на цепь посадить, чтобы курятник сторожила — вот и всё, на что годна такая нерабочая собака.

Поиск и чуйка были у Топаза сильные, вставал на охотничью тропу надежно, след терял редко, работал широко — триста, а то и пятьсот метров от Бекаса. Единственное, чего не хватало ему — псу меньше средних размеров, — так это выносливости и громкого голоса. Вечерами отлеживался он на стане подолгу, вымотанный до самого своего донышка.

Хороший был пес Топаз.

Бекас, с рассветом отправившийся на поиски не вернувшегося к вечеру на стан пса, нашел его у края небольшого кочкового болотца и сразу понял по следам, как всё произошло.

Трое волков: один матерый, крупный, два других помоложе, — загнали Топаза в болото и там задавили. От пса осталась одна голова и обгрызенный позвоночник, остальное растащили волки по тайге.

Бекас сначала отвел глаза в сторону от этой картины, но после подумал, что сейчас, когда Топаз вот такой, не стоит отворачиваться от него. Бекас снял с себя куртку. Сначала хотел завернуть останки в нее, но холодный воздух ранней весны сразу прохватил его вдоль вспотевшей спины. Тогда он снял с себя флиску, надел обратно куртку и завернул Топаза уже во флиску. Принял винтовку в положение на плечо, чтобы были свободны руки, прижал к себе флиску с завернутым в нее всем тем, что осталось от охотничьей собаки, и отправился к своему прошлому стану. Земля там была сухой на пригорке и мягкой. Можно было вырыть настолько глубокую яму, чтобы лесное зверье не учуяло и не потревожило больше останки Топаза.

Еще на ходу, возвращаясь, Бекас принял решение, что так просто этого не отпустит и волкам этим в тайге больше не жить.

***

Обычным, нерушимым порядком проплывала в космосе планета Земля, свершая предначертанное ей обращение: ночи сменялись днями, приливы отливами, горькое время отчаяния сменялось временами надежд, вслед каждой зиме приходила своя весна. И наступила в Москве она — долгожданная поздняя. Весь март — то ясно на небе, то снег, а порой и метель. Подтаявшие почерневшие от солнца сугробы в который раз по новой заметало мягким, пушистым белым саваном. Не сдавалась зима до самого начала апреля. Наконец, не выдержала напора времени перемен, затрещала льдами по берегам реки, носящей одно название с большим городом; нагромоздила торосы у кромки воды, да не удержала их; и понесла, понесла, понесла, отправила тающие льдины вниз по течению через город, где река не замерзала и в двадцатиградусные морозы, а только схватывалась тонким ледяным стеклом изредка и ненадолго.

Большой город всё тот же, всё у него на прежнем месте, как и было зимой. Тот же, да и не тот: стал он шумным, стал суетливым. Всё чаще можно встретить на его улицах улыбку прохожего, идущего навстречу. Светлее стали лица, случайные взгляды прохожих теплее. Ещё совсем недавно из-под поднятых воротников были так холодны они. И казалось, что можно запросто спросить у любого тебе неизвестного так вот запросто: «Ну, как дела?». Чего совершенно невозможно было представить себе зимой. А он, этот тебе неизвестный прохожий, улыбнётся и скажет в ответ что-то доброе.

На площади памятник. Бронзовый конь боевой бьёт копытом. Ни тени улыбки на княжеском лике. Серьёзен он и суров. Крепко сидит на коне он в седле. Щит на плече, меч у пояса. Правую длань простирает он перед собой, говоря: «Здесь быть граду великому!» Надпись на постаменте гласит: «Основателю».

У подножия памятника маленькая сухая старушка, сама похожая на птичку, кормила голубей, кидала им хлопья овсянки на мокрый апрельский асфальт. Голуби навели суету, сновали наперегонки в разные стороны от одной упавшей крошки к другой, жадно склёвывали, а если рядом проходил кто-то близко, встревоженные, на мгновение поднимались они невысоко в воздух и возвращались к ногам старушки.

«Эхе-хех!» — недовольно вздохнула старушка и проводила недобрым взглядом молодую женщину, которая прошлась прямо через стайку голубей, не замечая как будто ничего перед собой. Это заставило птиц вспорхнуть — всех до единой — и подняться высоко-высоко над асфальтом, под самую руку бронзового князя.

Старший лейтенант Валентина Дроздова шла в Столешников переулок на конспиративную встречу с завербованным осведомителем Зинаидой Востриковой по прозвищу «Зингер». Это прозвище гражданка Вострикова получила за свои многочисленные беспорядочные половые связи, как производную от расхожей присказки — «трахаться, как швейная машинка».

Вострикова-Зингер была содержательницей наркоманского притона, мелкой сошкой, и заниматься такими персонажами никак не входило в зону ответственности Комитета Государственной Безопасности. Не шла бы сейчас старший лейтенант Дроздова на конспиративную встречу со своим информатором, если бы совсем недавно — в канун Нового Года, во время очередной и, можно сказать, регулярной облавы на квартиру Зинки-Зингер, проведённой силами местного отделения милиции во главе с участковым, не открылись бы особые обстоятельства.

Обыск в притоне, или как говорят — на хазе, или в малине, обнаружил не только дурь, галлюциногенные грибы, отвар из них, шприцы и всё вот это, но и четыре пистолета ТТ (Тульский Токарев, образца 1933 года) — всё в заводской смазке. Но и такое было бы для Зинки лишь полбеды. Главное, что обнаружили милиционеры — это была ртуть, в количестве ста пятидесяти грамм. А вот ртуть — это уже другое. Незаконный оборот металла Q-60/60/200 — это уже совсем другое, нежели полдюжины обдолбанных торчков с текущей слюной изо рта, найденных по месту постоянной прописки гражданки. Это уже даже не четыре пистолета в заводской смазке, да пусть их будет и восемь или даже двенадцать. Вострикову-Зингер сразу передали по инстанции «куда следует».

Знала бы Зинка-Зингер, что во внутренней тюрьме здания на Лубянке — бывшего страхового общества «Россия» — ей досталась камера, в которой в своё время сидел видный деятель периода слома эпох Борис Савинков, то преисполнилась бы торжественного самосознания. Но Зингер не знала, кто такой Савинков, и ей быстро стало бы всё равно, кто это такой, если бы даже и знала.

Следователь дело впопыхах не шил, не кроил из блохи голенища, троечку под гору не гнал, чтобы заработать себе по-быстрому трудовую «палку» в отчетность. Напротив, никуда он не торопился. Опытный следователь по особо важным делам, иначе говоря — «важняк», знал, что всё в мире течет и всё меняется. За первые две недели вызвал на допрос Зинку только дважды. Терпеливо выслушивал её про то, что Зинка знать не знает, кто мог бы такое оставить в её квартире. Записывал всё аккуратно, в конце просил подписать протокол. Зинка подписывала. А на третьей неделе она не подписывала уже ничего. Материла «мусора» последними словами, смеялась ему в лицо, закатывала истерики, а один раз даже ударилась головой об стол следователя, обещая «вскрыться» в камере.

Надо сказать, что такие Зинкины представления с искрой и фейерверком производили на «важняка» впечатление незначительное — не такого он и насмотрелся и наслушался в этом вот кабинете за годы своей службы на страже безопасности Родины. Он только смотрел в глаза Зинке долго и пристально, прекращая допрос, да и кнопочку после жал, вызывая конвой. Убирал в папочку неподписанные протоколы да и отправлял арестованную обратно в камеру.

Зинка, на пятой неделе пребывания в Лефортово, уже качаемая тюремными сквозняками на все четыре стороны, не то что сидеть перед следователем на привинченном к полу табурете, но и лежать, не шевелясь на шконке, не могла без мучений. Стало Зинку ломать и кумарить на отходняках лютых нешуточно, жёстко, совсем не по-детски. Вот тогда-то вежливый следователь и положил перед ней на стол одноразовый шприц с морфием — всего-то полкубика — воробышку раскумариться, да и только. Зинка-Зингер запела про всё, что хотел узнать вежливый следователь. И — о чудо! Её выпустили на волю под сотрудничество.

Сегодня старший лейтенант Дроздова шла на конспиративную встречу со свежезавербованным осведомителем. Встреча была назначена в пивном баре «Ладья», на углу Столешникова и Большой Дмитровки.

В народе это место называлось «Яма», по двум причинам: бар на самом деле находился в подвальном помещении; второй причиной была та, что бар ещё с незапамятных времён, по какому-то мистическому распоряжению Народного Комиссариата Пищевой Промышленности (за подписью товарища Микояна, если таковое и было), не выполнял общего для всех правила — не торговать алкогольными напитками до одиннадцати часов утра. Бар открывался на час раньше всех.

Сюда к десяти утра стекалась полубогемная публика столицы, страдающая хроническим алкоголизмом. Такая публика, которой, в силу высокого о себе самомнения, было не по статусу отовариться чекушкой водяры у какой-нибудь тёти Клавы из соседнего подъезда, торгующей водкой двадцать четыре часа и навынос, и в разлив по стакану. Да и водка с утра — для них это слишком — приличные же люди. Полубогемная публика столицы, склонная к рефлексии, прозвала это место «Яма», иронизируя над степенью своего же глубокого морального и физического падения.

У них было ещё одно основание бывать здесь по утрам. Щемящее иррациональное чувство вины за свою никчёмную жизнь, приходящее вместе с похмельем, не так сильно их мучило в среде себе подобных. Как писал поэт: «Я такой же, как ты, пропащий...» А такому же, как и ты пропащему, никогда не стыдно смотреть в глаза.

Это касалось времён до катастрофы, обрушившейся на планету Земля. Кому сейчас из контролирующих органов было дело до того, когда откроется пивнушка? Три четверти из тех органов сами канули в небытие. Но городские алкоголики никуда не делись, и вместе с ними осталась старая традиция. Опохмелиться в «Яме»! Это ли не столичный шик? Никому нельзя до одиннадцати, а тебе можно — и получается, ты избранный!

Поправив своё утреннее здоровье, публика рассасывалась в разные стороны большого города, и уже к часу дня бар значительно пустел, ожидая новой волны посетителей к вечеру. На «мёртвое» в баре время и была назначена встреча с агентом-информатором. Комиссариат Пищевой Промышленности со всеми своими более поздними ипостасями уже исчез. Комитет Государственной Безопасности остался. Валентина пришла без четверти час.

В баре был полумрак и безлюдно, только два посетителя. На весь потолок — четыре горящие лампочки. Бармен, он же хозяин заведения, он же единственный работник бара в «мёртвый» час, — сидел в окошке, прорубленном в стене, откуда он выдавал кружки. За спиной у него стояли четыре огромных деревянных бочки с кранами и два шкафа, наполненные десятком сортов алкоголя покрепче — самым ходовым и без изысков: водка, портвейн, дешёвое вино.

Автоматы автопоилки, стоящие вдоль стены, не работали — электричество дорого. Когда-то в прорези автопоилки можно было закинуть двадцатикопеечную монету и получить вполне себе щадяще и гуманно разбавленного пива. В «Яме» заботились о своём реноме и ценили посетителей — разбавляли чуть-чуть. Нынче не разбавляли вовсе, в этом не было смысла. Все подобные заведения стали после катастрофы частным сектором экономики. Государство сбросило с себя всё то, что не в состоянии уже было тащить на себе. Выживают там как-то люди — вот и хорошо. Из восьми лампочек горела половина, но пиво стало лучше. В каком-то смысле в «Яму» пришел прогресс.

На Валентине: замызганная заграничная куртка из болоньи; в хлам убитые джинсы «Леви Страус» — не бывавшие в советской гос. продаже, а потому престижные; войлочные боты на молнии, которые в народе именуют «прощай молодость»; шерстяной шарф, модно повязанный, и побитый молью трикотажный берет; протертые на кончиках пальцев шерстяные перчатки — такой прикид выдал бы в Валентине излишне любознательному наблюдателю: или филолога, занимающегося переводами с теперь никому не нужных скандинавских языков; или катящуюся по наклонной дочку бывшего загранработника; или танцовщицу, когда-то «блиставшую» в сцене «царства теней» из третьего акта балета Людвига Минкуса «Баядерка».

Валентина взяла в окошке кружку пива и бумажную тарелочку с солеными баранками, пошла к высокому столику в углу. Столики в «Яме» были высокими для потребления пива исключительно в положении стоя. Валентина устроилась за столиком и, пригубив пива, огляделась.

Два других посетителя вели между собой неспешную беседу о грядущем коммерческом предприятии, которое их обоих озолотит. С их стороны доносились фразы: «...за каждый день по двадцать рублей получится на брата...», «...еще плюс к этому...», «...с каждой?», «С каждой, Вован, это с каждой!» Вован протянул кружку, они чокнулись за будущий успех, и Вован взял с бумажной тарелочки непрогрызаемую баранку с элегантностью, с которой не справился бы ни один буржуа, беря устрицу, ананас или рябчика; ни один из старорежимных аристократов времен правления Николая Второго, или Александра Третьего, или даже Первого.

— Я по свету немало хаживал, жил в землянке, в окопах, в тайге, — донеслось со стороны входа, и в бар вошел молодой человек — серьезно под шафе, распевающий известную песню, — И везде повторял я слова: дорогая моя столица, золотая моя Москва!

— А-а-а-а! — донеслось со стороны столика обращенное к нему приветствие и поднятые руки, — Витек! Египетская сила!

— Вован! — приветствовал в ответ вошедший Вована торжественным жестом, как сделал бы это консул Вечного Города Рима, приветствуя сенатора.

— Не-е, ну серьезно?! Витек! Ну, египетская же сила!

— Шум и гам в этом логове жутком, но всю ночь напролет, до зари, я читаю стихи проституткам и с бандюгами жарю спирт, — не унимал свой пьяно-поэтический настрой вновь пришедший и, обращаясь в окошко к бармену, спросил, — Илюха, а где шум, гам? Где бандюги и проститутки?

— Ты первый, — раздалось в ответ из окна.

— А-а-а! Один ноль! Один ноль! Паф! Паф! — вновь прибывший сделал пантомиму — «выстрел в висок и разлетающиеся мозги», — Илюха, скажи, а у тебя на хозяйстве имеется такой — кальвадос? У Ремарка в «Триумфальной арке» постоянно пили этот самый кальвадос. Всегда хотелось попробовать, что за дрянь такая. Наверняка такая же, как и сам Ремарк. Уха-ха!

Бармен ничего не ответил, дав понять этим, что лимит на хохмы был уже исчерпан на первой из них, и тут у него окошко для приема наличных, а не шуточек-прибауточек.

Информатор Зинка-Зингер опаздывала, прошло уже более получаса со времени назначенного для встречи. Валентина поняла, что агент на встречу скорее всего не придет. Она решила ждать еще пятнадцать минут и после покинуть навечно прокуренный подвал «Ямы», в котором папиросный дым от «Беломорканала» можно было уже трогать руками — так сильно надымили всего трое шумных завсегдатая за соседним столиком.

Один из них — тот, который пришёл позже всех и которого Валентина мысленно назвала для себя «поэт», во время разговоров пару раз оборачивался на неё через плечо. Тогда Валентина прикладывалась к пиву, не желая встречаться с ним взглядом. Тем самым взглядом, каким смотрит волкодав, охраняющий стадо от волков и одновременно глубоко презирающий всех этих овец. За время её службы в Комитете Государственной Безопасности подобная антисоциальная публика, с которой ей часто приходилось иметь дело, стала уже порядком раздражать её. Можно сказать, что вообще людей старший лейтенант Дроздова любила не очень. Она любила свою Родину, абстрактно и без людей. Люди для этого чувства ей были не нужны.

Поэт повернулся к Валентине в третий раз.

— Не хотите ли присоединиться к нашему столику? У нас есть кальмары! — спросил он, и два его собеседника даже притихли, глядя на такое его «гусарство».

— Нет, нет. Я уже ухожу, — ответила Валентина, сделала последний глоток пива и стала натягивать на руки дырявые шерстяные перчатки.

— Останьтесь! Мне кажется, что я вас видел где-то. Лицо ваше мне кажется знакомым. Мы не могли встречаться в ЦДЛ?

— Нет.

— А в КСП?

— Где?

— В Клубе Самодеятельной Песни. В доме Туриста? Нет?

— Нет. Я уже ухожу, — Валентина направилась к выходу.

Поэт сделал шаг от своего столика по направлению к ней.

«О, чёрт, только не это!» — подумала она.

Подошедший поэт бесцеремонно взял её за руку поверх битой молью шерстяной печатки.

— Останьтесь, я прошу вас! — он придал своим интонациям как можно больше высокосветских старорежимных обертонов какого-нибудь князя Болконского.

Первое желание, которое посетило Валентину, было таким: «Перехватить его руку, вывернуть её, освободившейся своей ухватить за затылок — прямо за волосы — и пару раз приложить мордой об стол. Да так, чтобы кружка пивная подскочила, чтобы у него еще с недельку другую в ушах звенели серебряные струны Клуба Самодеятельной Песни — «Александра, Александра — этот город наш с тобою...»

Валентина этого не сделала. Она похлопала по его руке, державшей её за запястье, и сказала:

— Спасибо за приглашение, но я ухожу.

И еще она посмотрела на него тем самым взглядом волкодава, каким смотрят на овцу.

Поэта как током ударило, он сам не понял, какая сила разжала его пальцы, и он опустил руки по швам, сделав шаг назад.

Валентина вышла из «Ямы».

Поэт вернулся за столик под едкие ухмылки своих собутыльников, наблюдавших за таким чудовищным и публичным его фиаско.

Он отдёрнул нервным движением свои рукава, присел и сообщил товарищам-собутыльникам, как казалось ему, самое уместное в такой ситуации:

— Я точно видел её в КСП, на творческом вечере Окуджавы.

Валентина вышла на тротуар, повернула за угол, прошла несколько шагов до редкого рабочего телефона-автомата на улице Большая Дмитровка, о котором знала наверняка, что тот рабочий. Вошла в будку, плотно прикрыла за собой дверь, набрала известный сотруднику КГБ код, соединяющий с абонентом бесплатно.

— Алло, дежурный! Позывной Белка. Пароль — Вологда семнадцать восемьдесят два. Соедините со вторым отделом, с майором Протасовым!

— Соединяю.

После паузы в телефонной трубке раздалось:

— Здесь Протасов, слушаю!

Густой бас майора был ниже человеческого голоса на октаву или две.

— Товарищ майор, агент Зима на конспиративную встречу не явилась.

— Агент Зима на встречу не явилась. На встречу не явилась, — повторили в трубке, растягивая слова.

Валентина знала, что в этот момент майор Протасов барабанит пальцами по столу, размышляя.

Глава 2

Был июльский полдень без дождя — первый за всю неделю.

Солнце, скрытое маревом облаков, покрывших небо от края до края, не могло пробиться сквозь них или само спряталось, не желая больше видеть того, что делали люди на Земле.

В лесу было тихо, пахло хвоей, смолой и землей. Весь утро молчаливо стоявший лес начал оживать. Послышались робкие голоса птиц. Одинокий рябчик вспорхнул, качнул тонкие ветки кустарникового подлеска и вновь стал невидимым.

За рекой дятел простучал по сосне мелкой дробью, умолк. Эхо, отразившись от стен дремучего леса, росшего по обе стороны реки, унесло этот звук вдаль по течению.

На крутой курумник, осыпавшийся до самой воды валунами с острыми обломанными краями, выскочила лиса, услышала дятла, застыла на миг, потянула носом, засеменила трусцой вдоль линии воды, вынюхивая — не вынесла ли река на берег хоть дохлой рыбешки, хоть малька, хоть рака.

Старый ворон уже два дня прятался в ветвях векового кедра, изредка перебираясь с ветки на ветку. К полудню он понял — дождя не будет. Подгоняемый голодом, последний раз чутко вслушался в звуки леса, чуть дернул своими иссиня-черными крыльями, расправил их, присел на ветке три раза, еще до конца не решившись, вспорхнул и поднялся над лесом, поднимаясь выше и выше.

Описав большой круг над кедровником, устремился вдоль звериной тропы к речному броду, ловя в крылья еле теплый воздух, туда, где можно было расклевать еще что-то от костей лежавшего в камышовом затоне трупа человека.

***

Шифрограмма.

«Оперативная обстановка в районе Восьмой Аномальной Зоны продолжает быть неблагополучной и характеризуется следующими основными факторами:

— нарастание численности бандитских формирований, действующих на территории Восьмой Аномальной Зоны и в прилегающих к ней районах;

— увеличение количества и качества вооружения, применяемого бандитскими формированиями;

— отмечается рост количества пособников бандитских формирований в районах, прилегающих к Восьмой Аномальной Зоне;

— отмечается повышение активности на нелегальном рынке вооружения;

— отмечается повышение активности (не контролируемой нашими оперативными службами) на нелегальном рынке оборота металла Q-60/60/200.

По имеющимся у нас данным — из Восьмой Аномальной Зоны налажен устойчивый канал (или несколько каналов) контрабанды металла Q-60/60/200 за границу».

***

По тропе к броду шли двое в камуфляжной одежде цвета хаки, на ногах тактические берцы. За плечами у каждого рюкзак литров на сто такого же цвета хаки. Оружие оба несли в положении «на грудь».

Вторым шел мужчина постарше — лет пятидесяти. Его автомат АКС облегченный, с откинутым прикладом, висел на животе параллельно земле, одна рука была на прикладе, вторая на газовой трубке со ствольной накладкой. Шел он тяжело ступая — дорога давалась ему нелегко.

Первым шел высокий молодой со снайперской винтовкой Драгунова (СВД). На пламегасителе винтовки был установлен глушитель «Ротор». Молодой держал оружие в сгибах локтей, скрестив руки у себя на груди. Ремень от винтовки он пропустил под капюшон горной штормовой куртки, чтоб тот ненароком не натер шею.

— Бекас! — негромко окликнул второй впереди идущего и встал перевести дух.

Молодой остановился, обернулся.

— Смотри, ворона.

Он показал в небо.

— Кто-то вспугнул ее, — продолжил он.

Бекас даже не посмотрел вверх.

— Это не ворона, Сеня. Это ворон.

Бекас продолжил движение, не оборачиваясь, сказал:

— Если бы был какой-то шухер — ворон бы каркал, оповещая своих.

— Ворон — это муж вороны? — пошутил Сеня.

— Ага. Муж, тесть, сват, брат, деверь.

— Закрой деверь с другой стороны.

— Че-е-го? — не поняв юмора, протянул Бекас.

— Шутка такая была у Аркадия Райкина.

— У кого, у кого?

— А-а-а... был такой. Давно был — ты не знаешь, — отрезал Сеня, не желая объяснять.

Сеня сделал несколько глубоких вдохов, двинулся вперед.

— Вон хорошее место для стана, — сказал Сеня.

— Смысла нет. Перебродим реку — там встанем. По-любому замочимся. Перейдем на ту сторону, там и будем сушиться.

Бекас сделал несколько шагов, обернулся, посмотрел на то, как грузно ступает его спутник.

— Перекур, — сказал Бекас и направился к поваленному дереву.

Он приложил к завалинке СВД, ловко скинул рюкзак.

Сеня последовал за ним. Поставил АКС рядом с СВД, наклонился, переместив вес рюкзака целиком на спину, чтобы легче расстегнуть грудную стяжку, снял рюкзак и облегченно вздохнул. Он провел ладонью по своей макушке с редеющими седыми волосами, посмотрел на оставшийся на ладони пот, вытер его о штанину.

— Ну, ты и лось сахатый, Бекас. Укатал ты меня в нулину.

— Волка ноги кормят. Чая хлебнем, со сгущенкой сразу станет легче. Следы, те, что мы пересекли, — это может быть чей-то дозор. И они наши могли засечь и могут искать по следу. Земля сырая — все видно. Надо дистанцию рвать подальше, если так. Береженого Бог бережет.

Сеня нащупал во внутреннем кармане пачку сигарет без фильтра «Гуцульские». Вынул из нее спрятанную внутри зажигалку, ловко подбил щелчком пальца одну сигарету, поймал ее губами налету.

— Опа! — сказал Сеня, довольный собой.

Бекас лег на завалинку спиной, вытянувшись во весь рост, закрыл глаза, расслабился телом, насколько только возможно.

— А он есть, бог-то? — спросил Сеня. Закурил.

— Десять минут сплю. Засекай. Потом ты. Потом чифирем взбодримся, — сказал Бекас, не открывая глаз, добавил после паузы: — Должен быть, по идее.

Сеня глубоко затянулся сигаретой, держа ее по привычке в кулаке, посмотрел на свои командирские наручные часы «Восток. Сорок лет Победы», выпустил табачный дым вниз.

Вновь за рекой простучал дятел, и вновь эхо унесло этот звук по реке.

Бекас видел сон, в котором снилось ему о доме.

Сначала снились ему солнечные зайчики, потом соседские вишни, которые мама запрещала рвать, а он — такой непослушный — рвал их. Он тянулся до них через ограду, тянулся, тянулся, но никак не мог достать их рукой.

Снилось — мама наливала молока ему в кружку и улыбалась. Кружка наполнялась до края, и видно было, что вот-вот еще чуть-чуть и перельется, а мама все лила и улыбалась. Молоко — через край, побежало по столу, и стол стал белым, пролилось на пол, и пол стал белым, и как будто все вокруг стало белым-белым.

И тут только заметил Бекас, что во всем этом белом вокруг один он в своем камуфляже цвета хаки и его СВД стоит рядом.

«Странно», — подумал Бекас во сне. «Значит, я уже вырос. Значит, мама уже умерла». Хотел сказать: «Так ты жива, мама? Мам, ты молоко пролила». Не сказал.

Отер с бедра пролившееся на него молоко, увидел свою руку — а молоко-то красное... И мать вдруг хлестнула его полотенцем по лицу!

«За что?! Мама!» — крикнул он во сне.

Бекас проснулся!

Рука с толстыми волосатыми пальцами трепала его по щеке. В нос ударил резкий запах чеснока.

— Ал-ло! Подъем, воин! Полундра!

Первое, что увидел Бекас, — это был Сеня, стоящий на коленях с руками на затылке, и рыжего, у которого на правом плече висел его — Бекасов СВД и дробовик ТОЗ без приклада. Прижимая одной рукой оба ствола, рыжий шарил в карманах Сени. Он нашарил пачку сигарет, перекинул ее по воздуху другому, стоявшему в паре шагов.

— Чист! — сказал рыжий, обращаясь к тому, у которого виднелась из-под расстегнутого ворота тельняшка, который и разбудил Бекаса, добавил: — Курение вредит здоровью. Хе-хе!

Рыжий оскалился хищной улыбкой, показав два ряда зубов, в которых железных коронок было через один.

Медленно поднимаясь, не делая резких движений, Бекас заметил еще троих, расположившихся полукругом. У того, который будил, — АК47, и у того, который напротив, метрах в пяти, — второй АК47. Четвертый — совсем пацан еще, стоял дальше всех, поигрывал, качая в руке «Макаровым».

Первая мысль была: «Это залёт!»

— Давай, давай, длинный, — проспишь царствие небесное, — сказал тот, что в тельняшке. — Руки в гору! Давай туда!

— Куда? — спросил Бекас.

— Туда! — показал автоматом тот, что в тельняшке, на Сеню.

За первой мыслью с бешеной скоростью завертелись другие, наезжая друг на друга: «Четверо... банда... этот в тельняшке — главный... четверо... Сеня заснул... я фраер... я карась дешевый... взяли, как карася на мормышку... на тропе привал... фраер... какой же я карась... дробовик ТОЗ, „Макаров“ — это для карасей... шевронов нет... Эх, Сеня, Сеня... заснул... вещмешки два по тридцать литров — местные... в дальний рейд с таким не пойдешь... мужички шалят... шмот охотничий, не тактический... эх... мужички... Сеня-заснул-и-я-карась...»

Бекас, с поднятыми руками, встал на колени рядом с Сеней.

Главный в тельняшке подошел вплотную, не снимая пальца со спускового крючка. Бекас заметил — АК не на предохранителе — только дернись.

— Что есть? — спросил главный в тельняшке.

Бекас и Сеня молчали.

— Я спрашиваю — что есть?! — повысил голос главный в тельняшке.

— Да что надо-то? — переспросил Сеня.

— Ртуть есть?

— Нет, — сказал Сеня.

— Брешешь, падла! — главный в тельняшке пнул Сеню в живот.

Сеня коротко застонал.

— Нет ртути... нет у нас..., — прохрипел Сеня через перехваченное от удара спазмом дыхание.

— Брешешь ты, падла! Таким красавцам что делать в лесу? В моем лесу!? Если не ртуть собирать? Мою ртуть! — зло прошипел главный и хотел ударить еще раз.

— Ртуть есть, — сказал Бекас как можно более спокойным тоном.

— Ха! — улыбнулся главный и переглянулся со своими по кругу.

Рыжий тоже оскалился железками.

Сеня вопросительно посмотрел на Бекаса.

— Где? — спросил рыжий.

— В рюкзаке моем, — Бекас кивнул в сторону своего рюкзака.

— Малой, вытряхивай! — сказал главный, обращаясь к их младшему.

Малой сунул «Макарова» в боковой карман.

«Макаров» на предохранителе, патрона в патроннике нет — фраер», — успел подумать Бекас.

Малой подошел к рюкзаку, взялся за лямку.

— Постой! — крикнул ему Бекас. — Прольешь! Там у банки крышка плохая — травит. На дне она — ртуть.

Малой остановился в замешательстве.

— Я сам достану. Там аккуратно надо, — сказал Бекас, обращаясь к главному.

— Валяй! — сказал главный.

Бекас подошел к рюкзаку, присел перед ним на корточки, откинул верхний клапан, растянул узел и полез одной рукой внутрь. Он услышал, как кто-то подошел к нему сзади, почувствовал, как что-то твердое уперлось ему в затылок. «Это ствол», — понял Бекас.

— Только аккуратно, — услышал Бекас у себя за спиной вкрадчивый голос, — не пролей! Понял?

— Понял.

Бекас чувствовал тяжелый холодок у себя на затылке.

Прошло пять-десять секунд — не больше, пока Бекас рылся в своем рюкзаке, а время как будто замедлилось, и мысли четкие, ровные, потекли у него в голове, к которой был приставлен ствол АК47.

«Первым — главного. Вторым того, который с АК. Третий — рыжий. У рыжего два ствола на плече — есть в запасе две-три секунды, пока он разберется с ними. Четвертым, если успею — малого. Четвертого не успеваю. Зависит — сколько секунд в запасе. Руку в карман, с предохранителя, патрон в патронник, выстрел — три секунды, если он быстрый. Если... В любом случае лучше с „Макарова“ получить, чем с дробовика. Целиться в сердце — не в голову. В голову можно промазать. В сердце — если не наповал, то .45 калибр снесет с ног по-любому. Будет шанс на второй выстрел. В барабане — шесть — хватит».

— Сейчас... глубоко там... Вот ведь... — Бекас сделал гримасу, как будто ему что-то мешает, запустил в рюкзак вторую руку.

Он нащупал во внутреннем кармане рукоять револьвера «Смит-Вессон» .45 калибра. Нащупал там же рядом, всегда заряженную клипсу с шестью патронами, тихо откинул барабан в сторону, зарядил клипсу в барабан. Взял револьвер в правую руку. Медленно вытягивая из рюкзака левую руку, он захватил ей за донышко термос и потянул его вверх. Достал термос из рюкзака, не оборачиваясь, поднял его над своей головой.

— Вот она — ртуть. Крышка травит, осторожно, — сказал Бекас.

Он сразу почувствовал, как холодная тяжесть отступила от его затылка.

Главный перехватил термос в свои руки. Бекас бросил быстрый взгляд себе за спину, все еще держа правую руку в рюкзаке.

Этого Бекасу было достаточно. Все четверо смотрели на термос, который главный держал обеими руками.

Бах! Главному Бекас выстрелил не в сердце. Снизу-вверх было удобней стрелять через подбородок в направление затылка.

Бекас выцелил второго с АК47. Увидел, как тот ищет предохранитель на автомате. Карась! Бах!

Малой с «Макаровым» был в двух шагах справа. Кинулся к нему в ту сторону, где он должен был быть, столкнулся, ухватил, повалил на землю, правую его руку ухватил своей левой. Боялся выпустить рукав. Почувствовал возле уха дыхание. Ударил лбом, надеясь попасть в нос! Ударил — раз! Два! Три! Четыре! Пять! Шесть! Семь! Восемь!

Малой обмяк.

Нащупал «Макарова» в кармане. Малой оказался не быстрый. Забрал.

Бах! Выстрел! «Не в меня!» — пронеслось молнией.

Бекас перевернулся за земле, прикрываясь обмякшим телом малого от того направления, где мог быть четвертый с дробовиком.

— Семен! — заорал Бекас, бешено стирая с лица чужую кровь.

Стало видно.

— Бекас! — услышал он надрывный голос Сени. — Бекас! Я держу его!

Бекас вскочил на ноги, готовый сразу упасть и перекатиться. Он увидел, как Сеня и рыжий катаются по земле, как Сеня держит дробовик, не давая его перезарядить рыжему. Когда Бекас подбежал, рыжий оказался прижатым спиной к земле и смотрел вверх на Бекаса.

— Ы-ы-ы! — надрывая силы, прохрипел рыжий сквозь железный оскал.

Бекас выстрелил!

Сеня отвалился в сторону. Он тяжело дышал, посмотрел на Бекаса и улыбнулся.

Чувствуя, что сердце готово выпрыгнуть наружу, и тоже тяжело дыша и не находя нужных слов, Бекас сказал:

— Не спи на посту, Сеня. Никогда не спи на посту.

— Больше не буду, — ответил Сеня, все еще улыбаясь.

— Больше не надо.

— Бекас... — начал говорить Сеня, но осекся.

— Что?

Сеня сглотнул слюну.

— Я трехсотый, Бекас... — сказал Сеня и застонал, потянувшись рукой к своему животу. — Я триста, Бекас...

Бекас увидел, как сквозь камуфляж товарища проступает пятно крови, как оно становится все больше и больше.

Бекас кинулся к аптечке в своем рюкзаке. Вернулся, расстегнул куртку на Сене, разрезал на нем флиску и майку от горловины до самого низа. Посмотрел на ранение и сразу понял, что аптечка не поможет.

Бекас вколол Сене в бедро прямо через штанину двойную дозу Промедола.

Зрачки Сени расширились, он перестал стонать, смотрел в небо.

Бекас растормошил пинками контуженного, с разбитым до торчащих наружу костей носом, малого. Связал его по рукам и ногам, прислонил к дереву в зоне своей постоянной видимости. От малого пахло мочой.

Осмотрел СВД, не найдя видимых повреждений, поставил на прежнее место, прислонив к завалинке. Поднял с земли термос, сел на завалинку. Снял с термоса крышку-чашку на два оборота, отвернул вторую крышку, налил в крышку-чашку еще вполне горячего и крепкого чая. Стал ждать, когда умрет Сеня.

На закате, у самого края горизонта, из-за облаков над лесом показалось такое долгожданное солнце. Закатное солнце было багровым. Еще живой Сеня почувствовал тепло на своем лице. Он повернул голову в сторону солнца и сказал:

— Бекас... солнце...

Сеня умер, когда уже были сумерки.

Стемнело.

— Вот здесь! — сказал Бекас малому, указывая фонарем на место под вековым кедром, и кинул малому в ноги саперную лопатку.

Малой все время, пока копал могилу, дрожал, вытирал тыльной стороной ладони свои кровавые сопли из носа.

Старый ворон был на той стороне реки. Он решил провести ночь на самой высокой березе, самой-самой высокой, какую только смог найти. Этим днем он слышал звуки на звериной тропе, ведущей к броду. Те самые, которые слышал уже много раз. Он решил, что утром вернется обратно к вековому кедру.

Глава 3

Ночной стан Бекас решил устроить в стороне от тропы, в ельнике, там, где комары не любят запаха хвои. Нужно было найти два хороших дерева — одно с густой кроной для себя, на случай дождя, второе для пленного.

Он быстро нашел две таких ели, стоящие недалеко друг от друга, — то, что надо. Палатку ставить было нельзя — придется просыпаться ночью, контролировать пленного — с палаткой такое делать будет неудобно.

Когда переносил рюкзаки, он заметил муравейник — неудача. Сил и желания искать новое место уже не было. Обрубил ножом толстую ветвь на высоте своего роста. Попробовал оставшийся сук — выдержит ли сразу два рюкзака? Не выдержит. На другом дереве сделал так же. Повесил рюкзаки на обрубленные сучья. Если муравьи учуют еду — чёрт с ними, пусть лезут подальше от спальника.

Просыпался за ночь пять раз, включал фонарь, светил на привязанного к дереву пленного. Под утро Малой дрожал, как осиновый лист. Бекас поднялся, достал из рюкзака Сени его спальник и складывающуюся на манер коврика Бундесвера пенку-коврик. Положил пленному под зад коврик, накрыл с головой спальником.

Пленный был ему нужен еще километров на тридцать минимум — нести то, что будет нужно нести, пока он не выйдет к бывшему совхозу «Путь вперед» — где свои. Там придется копать схрон, и Бекас уже представлял, где он его сделает. Что будет потом с пленным, Бекас ещё не решил. Нужно сначала пройти эти тридцать — там будет видно. Там или пулю в затылок, или «гуляй, Вася».

Лесной сон рваный, редко когда удается спать ночь одним куском. Эта ночь оказалась особенно скверной. Возвращаясь к своей лёжке, Бекас подумал: «Обувь у Малого дрянь. С весом под двадцать кг подвернуть ногу в таких копытах — это раз плюнуть. Тогда пленный не нужен. Снять берцы с того Рыжего. Поменять. Хорошие они у Рыжего берцы».

Удалось поспать непрерывно два часа, и это было хорошо.

Утром первое, что всегда делал Бекас, проснувшись, — это чистил зубы. Чистка зубов по утрам стала для него почти индивидуальным религиозным ритуалом. Вот чистит же он зубы по утрам, как учили в детстве. Что надо делать, чтобы стать хорошим мальчиком? Вот, пожалуйста — чистит. А это значит, что он хороший. Это значит, что всё как бы правильно, что всё нормально, что всё так, как надо, и Дед Мороз на праздник положит под ёлку хорошему мальчику подарок.

Под конец утренней процедуры Бекас с такой силой полоскал рот, раздувая щеки, — можно было подумать, он участвует в соревновании по неизвестному виду спорта. Пленный спал. Пусть спит. В этот раз Дед Мороз положил под ёлку пленного. Это нормально.

Искать валежник для костра после таких дождей — труд напрасный. Бекас отломил еловые ветви, те, которые повыше, до которых смог дотянуться, — верхние самые сухие.

Развел костер. Допил остаток чая из термоса. Чай остыл. Подвесил котелок над костром «по-походному» на длинной жердине, концом в землю и одной рогульке. Налил воды. Воды во фляге оставил на самом дне. Он всегда так делал. До брода осталось всего ничего, там накачает через фильтр. Закинул гречку, настругал много вяленого мяса, закинул. Сварил на двоих. Разбудил пленного, дал поесть. Разобрал рюкзак Сени, убрал лишнее.

Нашел в рюкзаке Сени коробочку, обтянутую кожзаменителем, побитую по углам. В коробочке поверх бумаг — значок в виде ромба. В верхнем углу значка — маленькая звездочка. На синем фоне — танк золотистого цвета. Под танком на красном фоне четыре буквы ЧВТКУ. Ниже — бархатная тряпица, в ней — орден «Красной Звезды» и удостоверение к награде.

Бекас прочитал: «Солоницын Евгений Викторович. В соответствии с указом Постоянного Президиума Съезда народных депутатов СССР награжден орденом Красной Звезды».

Еще было черно-белое фото, на котором Бекас не сразу узнал молодого Сеню. Сеня сидел на скамейке где-то на улице, улыбался. На коленях у Сени — девочка лет десяти с косичками. Девочка ела мороженое. На обороте фотографии надпись: «Сокольники 1983 г.».

Внизу были ещё какие-то сложенные бумаги, которые Бекас решил не смотреть. Не сейчас. После. Бекас закрыл коробочку, переложил её в свой рюкзак.

«Евгений Викторович. Странно. Почему — Сеня?» — подумал он.

Сходил на тропу. Осмотрел трупы и вещмешки — там мусор, воды нет. Реально конченные. Собрал трофейное оружие. Вернулся.

Разобрал трофеи, сложил в рюкзак Сени. Попробовал на вес — так и вышло — почти двадцать кило. Кинул пленному снятые с трупа берцы.

— Переобувайся!

Малой стал снимать свои никуда не годные ботинки, недоверчиво поглядывая снизу вверх.

— Слушай внимательно! — сказал Бекас как можно чётче. — Скажу только один раз. Я скажу идти — ты идёшь. Я скажу стоять — ты стоишь. Идёшь — не оборачиваешься. Дёрнешься — ты труп. Всё понял?

— Понял, — утвердительно кивнул головой Малой.

Бекас впервые услышал его голос. Ничего особенного, голос как голос, но Бекас поймал себя на мысли, что только сейчас, когда он услышал его, этот Малой стал для него реальным, каким никаким, но человеком. А до этого был целью, мишенью, силуэтом, профилем, в который надо не промахнуться.

Нагрудную стяжку рюкзака, идущую от лямок, Бекас распустил на всю длину и завязал на пленном узлом, чтобы у того не было шансов — дождаться сумерек или другого удобного момента, раскрыть замок, скинуть рюкзак, по-быстрому нырнуть в чащу леса — ищи-свищи его. С рюкзаком на плечах под двадцать килограмм такой трюк не удастся.

Бекас проверил — насколько туго лямки нагрудного замка затянуты на груди Малого.

— Даже не думай! — сказал Бекас и похлопал ладонью по завязанному намертво узлу. — Вперед, шагом марш!

Выдвинулись к броду.

Первый десяток шагов Бекас внимательно смотрел — не крякнет ли хилый Малой под весом рюкзака, но ничего, идет себе. Молодец, пусть идет и пусть старается. Ему сейчас нужно очень стараться, и он знает об этом.

Тропа пошла под уклон — скоро река.

Бекас так и сяк прокручивал в голове случившееся и то, что обнаружил в рюкзаке Сени:

«Странно так думать, конечно, но выходит как бы, что это даже хорошо, что Сеня погиб в рейде, когда они оказались пустые и ртути не нашли вовсе. Нашли бы ртуть, как говорил Сеня — «целое озеро», стали бы носить, говорил, «батистовые портянки и какой-то там крем есть». Смешно говорил — «батистовые портянки». Что за портянки такие? Что за крем такой? Придумал же он такое! Были бы не пустые, а с ртутью — совсем адское западло случилось бы — так-то вот дропнуться.

Оказалось — офицер был. Орден. Почему был? Наверно — Афганистан. Сколько таких по Восьмой Зоне лежит? И бывших, и пришлых, и местных. Да и по другим зонам не меньше.

«Хорошо, что рейд был пустой, — думал Бекас. — Плохо, что теперь за глаза будут судачить злые языки — Бекас не счастливый, уже не прушный, не прёт больше Бекасу. Скажут — пустой из рейда вернулся и минус один. Ну, пусть говорят. И что из того? В рейд не наймут? Не прёт Бекасу, скажут? А я с тринадцати лет в Зоне и до сих пор не дропнуся. Кто из них больше моего ходил? Я до десяти рейдов в год ходил. Не наймут в рейд? Пусть ищут кого получше. Пусть ищут и пусть говорят — пустое это всё».

В этот раз рейд был пустой, потому что на месте, где в прошлом году нашли прилично ртути — граммов триста, в этом году уже был голяк. Про места ртути искатели скрывали, но это ничего не решало. Во-первых, то о чем знают двое — то знает и свинья. Во-вторых, было обычным делом — нашли где-то ртуть — и нет ее там больше — не пришла. Бывало, что и приходила на старое место два года подряд, бывало и три. Пойди пойми её почему, да в чем логика. Ртуть появлялась там, где хотела сама. Появлялась светящаяся еле-еле заметным белым свечением, мелкими серебряными каплями, не крупнее горошины, и в дремучих чащах на стволах; и на опушках, в листве; на прогалинах, на траве; вдоль ручьев и на курумниках; у тихой реки и на дурнине; везде, где хотела. Ртуть манила, ртуть обманывала — а ну-ка поймай меня!

Ртуть искатели собирали по капельке, ртуть искатели продавали по граммам. Продавали её и друг другу, продавали её и барыгам, и местным барыгам, и пришлым барыгам, и барыгам залетным. Случалось — брали барыг на гоп-стоп или валили барыг по-беспределу дурным делом наглухо и по новой продавали ртуть и друг другу и новым барыгам. Беспредельщики могли каруселить такой вариант, пока не упирались в реальную крышу какого-то из барыг. Тогда всё решалось жёстко. Что было опасней — в рейд в Зону идти или ртутью барыжить — это ещё вопрос.

В бывшем совхозе «Путь вперед» — на базе, откуда Бекас ходил в рейды — беспредела старались допускать мало. В других местах — туши свет!

Бекас всегда скидывал ртуть Одноглазому Чили и только. Скидывал ртуть и трофеи, если имелись такие. Чили в совхозе держал репутацию и держал справедливые цены на всё. Бекас скидывал, забывал. Ни в какие дела Бекас не путался, как будто бы и не было для него ртути вне зоны вовсе.

Через барыгу Чили Бекас и узнал Сеню. Пришлый искал надежного напарника. Говорил, знает место. С пришлыми работать стрёмно, но не то чтобы было у Бекаса такое жёсткое правило — не работать с пришлыми, а других вариантов у Бекаса в тот момент не было до осени — вот и согласился. Ударили по рукам, все как обычно — два косаря вперед деньгами, а если будет ртуть — десятую часть — можно ртутью, можно деньгами — деньгами лучше. Пошли в рейд. Бекасу говорят куда. Бекас говорил как. Теперь возвращается. Минус один.

«Хороший был, наверняка танкист», — подумал он. — «Да, и человек, похоже, что был хороший».

Через два часа хода они оказались на опушке леса, у брода. Сразу к броду не вышли. Бекас знал: брод — идеальное место для засады. Залегли.

Бекас стал наблюдать ту сторону леса, за рекой — каждое дерево одно за другим, кусты — каждый. Ему казалось, что у брода слишком тихо. Мелкие птицы в лесу затихают, когда рядом кто-то чужой. Так пролежали с четверть часа. И только когда Бекас увидел плывущую поперек брода речную выдру, они поднялись.

Бекас срубил ножом с трех-четырех ударов две основательные березовые жерди. Пошли к броду.

Стояла высокая после дождей вода.

Бекас отозвал шедшего впереди под присмотром Малого назад. Подошел к берегу, хотел осмотреть дно, но мутная вода не дала этой возможности. Вошел в воду на пару шагов. Стал припоминать переправу в этом месте прошлой осенью. Тогда перешли легко — не выше колен. Он решил, что максимум будет по пояс. Вода тихая, с заводями по берегам.

— Эту тебе — бери! — сказал Бекас, передавая пленному жердь. — В спине — наклон чуть вперёд. Жердь в обеих руках. Идёшь медленно. Всегда две точки опоры. Понял?

— Понял.

— Вперёд!

Брод перешли без проблем.

За рекой звериная тропа уходила намного северней от направления движения. Идти стало тяжелей. Перебираясь через поваленные стволы и местами жёсткий кустарник, приходилось чаще смотреть под ноги.

Маршрут шли с короткими привалами по двадцать минут. Малой, к удивлению Бекаса, темп выдерживал, сопел, но не скулил. К вечеру ровно по намеченному графику вышли к хорошо знакомым Бекасу местам, и он убрал компас в карман. Больше не доставал его, шел по приметам. Знакомых мест по пути встречалось всё больше. Всё сосны да сосны, а по сосне лучше видно, где юг, где север.

Миновали верховое болотце, обойдя его по краю. Можно было и напрямки, по кочкам, болотце известное, но Бекас решил уже не мочить просохшие ноги. Земля под ногами мягкая — место для схрона что надо.

— Стой, снимай рюкзак!

Малой стал пытаться развязывать тугой узел нагрудной стяжки рюкзака. Ничего не получалось. Он подтянул лямки к лицу, вцепился в узел зубами, начал тянуть.

— Ы-ы-ы-ы! — издал Малой звук.

«О! Как волчонок из капкана лапу себе отгрызает. С виду сопля соплей, а выживает. Каждому бы так. Огорчить его что ли на этот счёт? Не-е. Это лишнее», — подумал Бекас.

Узел поддался.

«Встретиться этот еще разок в Зоне, при других обстоятельствах — этот не пожалеет».

Бекас скинул рюкзак, достал пакет с оставшимися галетами, протянул пленному.

— На! Это тебе на дорожку.

Малой схватил пакет обеими руками, прижал к себе.

Нужно было дать и воды, но не в чем, а фляги Бекасу было жалко.

«Ничего. Из лужицы, если что, похлебает. Этот живучий — этому ничего не будет», — подумал Бекас.

— Теперь вали и быстро! Пять минут и не видно тебя.

Малой быстрым шагом пошел по краю болота, по следу обратно. Он шел и не оборачивался. Бекас смотрел ему в спину. Пленный удалялся всё дальше и дальше. Бекас чисто для себя размышлял — на какой дистанции из положения стоя снял бы того выстрелом наверняка — в голову. Вышло так, что пока совсем не скрылся Малой в березняке, Бекас был уверен, что не промахнулся бы.

На прогалине, среди поваленных ветром крест-накрест старых берез, росла одинокая молодая рябинка — вот и подходящее место. Через завал идти случайному бродяге не зачем, пойдёт в обход по-любому, а место приметное.

В трех-пяти шагах от рябинки Бекас вырезал по траве ножом квадрат дёрна размером метр на половину, на всю глубину лезвия. Аккуратно, чтобы не рассыпался дёрн, скатал его на сторону от намеченной ямы. Взял саперную лопатку, начал копать схрон. Управился быстро. Сложил в яму трофейное оружие и боеприпасы, завернув всё в тент от палатки Сени.

Пистолет «Макарова» и две пачки патронов к нему оставил у себя. «Макаров» отлетит за пару дней без проблем, на остальное нужен особый покупатель. Пока пусть лежит. Что делать с ополовиненным рюкзаком Сени, Бекас решил уже заранее. Положено было отдать оставшееся от покойника близким, но Сеня из пришлых, и никого из его близких Бекас не знал. Да и откуда им взяться в бывшем совхозе «Путь Вперед»?

Бекас опустил в яму рюкзак Сени. Накрыл всё дерном и слегка притоптал. Вышло не ровно. Раскрыл дерн, по новой присыпал в пустоты земли. Раскатал дёрн. Вот так хорошо.

Достал тент от палатки, сгреб на него руками выкопанной земли, сходил к болоту, утопил землю в воде. Так пришлось делать три раза. Темнело, и последний раз пришлось идти к болотцу уже с фонарём.

Вернувшись к месту схрона, Бекас посветил фонарём на траву, еще раз осматривая, всё ли ровно.

Только сейчас он почувствовал, что смертельно устал, что сил пройти последние пару километров у него уже нет, и сил разбивать стан у него тоже нет. Он положил рюкзак у поваленных берез, сел на него, прислонился спиной к березе, успел подумать: «Уже почти дома».

Засыпая, Бекас вспомнил кино американское, которое смотрел в видеосалоне давно ещё в детстве, когда в совхозе на время восстановили электричество. Кино называлось «Загнанных лошадей пристреливают». Подробностей он уже не помнил. Помнил только, что актриса, игравшая главную роль, ему очень тогда понравилась. Зачётная такая деваха — с искрой. Там, в кино, они все тоже без сна и отдыха всё танцевали, танцевали..., танцевали..., танцевали...

За ночь он проснулся один раз, на мгновение нащупать рядом приклад СВД и опять провалился в сон.

Ему снилась та самая красивая американка из фильма. Бекас не мог вспомнить во сне, чего же она все-таки хотела. Вспомнил — она хотела жить лучше. Все хотят жить лучше. Сеня хотел жить лучше. Еще вспомнилось: «Её в конце там толи убили..., толи она сама... Не помню... Сеню тоже убили».

Бекас смотрел на неё — она танцевала и не знала ещё, что умрёт. Бекас хотел подойти к ней, сказать: «Не стоит. Не надо так, чувиха. Зачем так-то уж совсем?» Но передумал. «Пусть танцует. Пусть танцует, пока живая — это всё же красиво», — подумалось ему, когда он понял, что это только сон, а во сне смерти нет.

Глава 4

От бывшего совхоза «Путь вперёд» осталось три десятка строений. Производственные здания по прямому предназначению давно уже не использовались, за исключением коровника.

На самой северной окраине, выходившей к лесу, стоял он, некогда грандиозный — на двести голов скота, беспривязного содержания; надёжный, прочный, тёплый, как весь Советский Союз. Теперь половина его крыши — арочной конструкции, крытая уже только местами шифером, осыпалась, и через зияющие дыры были видны стропила и короба вентиляции из полипропиленовых труб. Осыпавшийся шифер напоминал опавшую, омертвевшую чешую, а торчащие из дыр крыши стропила и вентиляция — кости скелета выброшенной штормом на берег гигантской туши мёртвого кита или дракона.

Сколько таких скелетов из прошлой жизни образовалось по всей Земле после обрушившегося на планету метеоритного дождя и тотального — на годы — коллапса электричества? Сотни тысяч? Миллионы? Миллиарды? Никто не считал.

Жизнь в коровнике ещё оставалась только в родильном отделении и во вспомогательных помещениях южного торца здания, к которому подходила разбитая грунтовая дорога, проходящая через совхоз, укреплённая кое-как вспомогательным материалом из битого кирпича и щебня.

Хозяйство из восьми коров Бестужевской породы, в углу, огороженном кирпичной стеной от продуваемого насквозь ветрами основного помещения, вела шестидесятилетняя тётка Екатерина Матвеевна. Была она из местных старожилов. Были и ещё двое — бывший протодьякон Дмитровского кафедрального собора Успения Пресвятой Богородицы — крепкий ещё для своих пятидесяти мужичок Егорыч и девочка шестнадцати лет, которую в совхозе «Путь вперёд» все звали Ленка-Дурочка. Звали её так не со зла, а чтобы не путать с другими. Редкие, но страшные приступы эпилепсии сильно повредили её рассудок. Так и звали её — Ленка-Дурочка.

Протодьякон и девочка приплутали в совхоз позапрошлой зимой в поисках лучшей жизни, прибились к Екатерине Матвеевне. Сначала вроде как до весны, да как-то прижились. Добра от добра не ищут, а чтобы в чужом дому куском не попрекали, трудились на хозяйстве, как могли, и жили дружно.

Последние годы хворала Екатерина Матвеевна. Похоже, чуя что-то неладное про себя, позапрошлой зимой поехала повидаться с родственниками в Потаповку, да так и не вернулась. В Потаповке сказали: «Не приезжала». Пропал человек — бывает. Не такое бывает. Остались на хозяйстве протоиерей без церкви и девочка-дурочка.

Бекас остановился в лесу на краю опушки, осматривая видневшийся вдали коровник и поле между лесом и коровником — бывший яблоневый сад, вырубленный на дрова в тот год, когда «красные» из Москвы решили показать, кто главный, и прессовали местных по путям снабжения. С углём, соляркой и всем прочим был полный облом. Сад порубили.

Опасности дома, а он уже был дома, Бекас не ждал, но такая у него сложилась привычка — осмотреться перед выходом на открытое пространство. Бекас пошёл через бывший сад, между двух рядов торчащих пеньков.

Старый, уже почти глухой и почти слепой алабай, дремавший у входа в коровник, заметил Бекаса, когда тот подошёл почти вплотную. Волкодав поднял свою лобастую голову, сначала однократно рявкнул и вновь положил голову на лапы. Долг собачьей службы взял над ним своё. Он нехотя поднялся и залился продолжительным лаем в сторону Бекаса. Умерил пыл, только когда почуял знакомый запах.

— Пират, бродяга. Не узнаёшь своих? — сказал Бекас, остановившись.

Бекас жил в бывшем хозблоке по другую сторону грунтовки и был частым гостем. Пират узнал, но продолжил коротко рявкать, уже без запала.

Из дверей показался протодьякон Егорыч в чёрном латаном-перелатанном ватнике, в котором работал он все времена года. Он прикрыл глаза ладонью от света, спросил:

— Кого ещё ни свет ни заря?

— Бекас.

— А-а-а, ты, Бекас, — протянул он, откладывая в сторону к стене вилы и добавил, обращаясь к собаке, — Свои, свои.

Егорыч подал Бекасу руку, только когда Бекас пожал её. Пират вильнул хвостом, ткнулся протодьякону под рукав ватника, чтобы тот погладил, подошёл к Бекасу, нюхнул штанину, медленно завалился на бок, тут же рядом, но уже не дремал, водил ушами, вслушиваясь в то, как говорят.

— Служивый, — кивнул Бекас в сторону пса.

— На одном характере. Слепой, глухой, старый. Ты с чем, Бекас? Надо чего?

— С зоны я.

— А-а-а, понятно. Я думал, надо чего. Молочка парного. Возьмёшь?

— Возьму.

Молока Бекасу было не надо — сказал так, чтобы не обидеть.

— Молочко наше — моё почтение, а не молочко — все пять процентов — хоть сейчас на выставку сельского хозяйства. Бери литров пять, а?

— Пять много. Парочку.

— Не пожалеешь.

— Ну, добро — три.

— Так, так, — сказал Егорыч, засуетившись, осматривая свои нечистые руки, — Обожди-ка.

Он быстро нырнул в дверной проём и вернулся с полотенцем через плечо, куском хозяйственного мыла и битым, видавшим виды чугунным чайником.

— Полей-ка, будь ласка! — сказал Егорыч, протягивая Бекасу чайник.

Бекас перевёл СВД с плеча в положение «на грудь», взял чайник, плеснул Егорычу на руки.

— Будя, будя, будя, — прервал струю Егорыч.

Стал мылить руки и, не глядя на Бекаса, спросил:

— Ну, как там?

— В зоне-то? — переспросил лишнее Бекас.

— Ага, в ней.

В совхозе было негласное правило — рассказывать без лишних секретных подробностей о случившихся в зоне нештатных ситуациях, чтобы предупредить об опасностях всех своих.

— Как говорится — с какой целью, святой отец, интересуетесь? В зону собрался? Не всё коровам хвосты-то крутить! — незлобно пошутил Бекас.

— Мне-то в зону? Лей-ка! Будя, будя.

— А в зоне, отец, по-прежнему — когда мы их, а когда они нас.

— Невесёлый ты, Бекас, невесёлый. Пустой, значит?

— Пустой.

— Бывает.

— В этот раз пустой, а там поглядим.

Егорыч вытер полотенцем руки, перекинул его через плечо, сказал:

— Мне туда без надобности. Я такие шутки шутить, как ты, с зоной не умею. Держусь от этого дальше. Зона она не для таких, как я.

— А для каких таких она?

Егорыч пожал плечами.

— Выходит, для таких, как ты.

— А мы-то какие?

— А это всё покажет время — какие вы есть.

— Всё загадками говоришь, святой отец. Шутками-прибаутками.

— Какие уж тут шутки! Это вы вон шутки шутите, а сами не знаете с чем. Я так думаю, что если усердствовать в шутках с ней, она может посмеяться в ответ так хорошо, как умеет смеяться тот, кто смеётся последним. Язви её мать, прости Господи! А кроме прочего, открылась мне, Бекас, суть происходящего. Всего, что было, что есть, что будет. Потому в зоне искать уже более мне нечего.

Бекас понял, что Егорыч ждал вопроса, и задал его:

— И что за суть такая загадочная открылась тебе, отец святой?

— А суть такова — нет в жизни счастья, но не так нету, чтоб найти его, а так что нет, да и хер с ним, прости Господи!

— Ловко!

— Как сказано в том страшном предсказании: «...и тогда я пошлю на землю голод, но не голод хлеба, а голод слышать слово Господа. И будут скитаться из края в край, от моря до моря, от севера к югу, но так и не найдут его». Ну, ты-то молодой ещё — тебе это — горох об стену. Лови птицу-удачу за хвост. Значит, пять литров возьмёшь? Может, шесть?

— Три.

— Ну, пошли.

Бекас снял со спины рюкзак, прислонил его к стене у входа, СВД взял с собой.

Егорыч пропустил в двери Бекаса вперёд.

— Слова Господа, говоришь?

— Не я — писание говорит.

— Не найдут? Так сам говоришь — и хер бы с ним.

— Святый Боже, помилуй нас, грешных!

Егорыч перекрестился.

— Мне бы ртути литров сто найти и шабаш! — сказал Бекас.

— Ну, ну. У нас вот молоко только имеется. Где жизнь, там и надежда. Сюда вот пройди, пока — у нас тут вроде кухни-столовой второй образовалось. Обожди — я мигом.

— Чай есть у меня с собой, — кинул уже в спину удаляющемуся Егорычу Бекас, — Хороший чай — «со слоном». Заварим, что ль?

— Это можно! — услышал Бекас голос удалявшегося протодьякона.

— А бабы-то где твои? — громко спросил Бекас.

Но Егорыч его уже не слышал. Бекас сходил на улицу к рюкзаку и забрал пачку чая «со слоном». Вернулся.

Он сел за стол, стоявший впритык к окну с ситцевыми занавесками, провёл ладонью по гладкой клеёнке стола с ярким рисунком, состоявшим из множественных, рассыпанных и так, и сяк, и вверх тормашками зелёных крокодилов с гармошкой и обезьянок с большими ушами. Что-то смутное из детства всплыло из памяти, что-то доброе.

Он заметил в углу ярко-красную ткань. Подошёл, развернул её — толстая, бархатная, мягкая на ощупь. Прочитал:

— Переходящее знамя. Победителю в социалистическом соревновании.

Поверх надписи были вышиты золотыми нитями два профиля. Одного из них — Ленина — Бекас узнал, а второго, с большой бородой, нет.

«Борода, как у мужика с упаковки индийского чая. Большая и, наверняка, тоже чёрная», — подумал Бекас.

На стене, прямо над знаменем, висела обложка журнала «Огонёк», на ней репродукция — конный рыцарь разил змея копьём.

— Шестое мая — день Георгия Победоносца, — прочитал Бекас.

«Гляди-ка ты — одни победители. Ни одного лузера», — подумал Бекас.

Вдруг за спиной он услышал:

— Ты убил!

Бекас вздрогнул и обернулся.

В дверях стояла Ленка-Дурочка, вполоборота, прячась за дверной косяк. Всегда приветливая к Бекасу, она пристально и зло смотрела на него немигающими глазами. Бекас опешил.

— Ты убил! — повторила она.

— Ты чего это? — вскинул брови Бекас, не понимая происходящего.

— Я знаю — это ты убил.

— Ленка, да чего?

За её спиной появился Егорыч с полиэтиленовым пакетом в руках, через который просвечивало белое молоко. Егорыч, заметив неладное, ласково провёл Ленке-Дурочке по плечу.

— Солнышко, как ты?

Ленка-Дурочка резко дёрнула плечом.

— Я знаю — это он убил!

— Ох, ты ж, святый Боже, посети и исцели немощи наши. Ты ступай, солнышко. Ступай пока.

Ленка-Дурочка скрылась за косяком. Бекас слышал её быстрые удаляющиеся шаги.

— Чего это её опять штормит не по-детски?

Бекас постучал пальцем себе по голове.

Егорыч положил пакет с молоком на середину стола, сел напротив Бекаса. Пакет с молоком распластался по столу поверх крокодилов с гармошками и ушастых обезьян.

— Да вот, понимаешь, напасть... такая, понимаешь, напасть... — начал Егорыч и осекся. По всему было видно, что не хотел говорить.

— Деньги попозже занесу. Сейчас нету с собой, — сказал Бекас.

— Добро.

Они помолчали какое-то время, и Егорыч продолжил:

— Нашла в поле, понимаешь, воробья дохлого. Весь день плакала. «Убили, убили воробышка!» — ревела во весь голос полдня. И так и сяк я её утешить пытался. Ни-че-го. Она мне: «Надо... говорит, святая душа, воробышка похоронить с молитвой об усопших за упокой, чтоб Боженька его душу принял». Можешь себе такое представить? Я ей про то, что так не положено, чтоб воробья отпевали наподобие усопшего христианина, а она — в слёзы. Говорит — тогда птичка в рай не попадёт. Плачет и всё. Что ты будешь делать! Я ей тогда про то, что не по сану мне. Плачет, просит. Ну, что ты делать будешь! Взял я грех на душу, прости Господи! Думаю, чего уж там, и так всё вокруг у нас верх дном идёт, верх ногами всё, и когда выправится, да и выправится ли, не видать. Ну, а Бог-то простит. Так и вышло, Бекас — не то чтоб по канону мы воробья хоронили, а прочёл, понимаешь, часть малую специального чина для некрещёных младенцев. А что было делать? Такие дела наши, Бекас. Эхе-хе...

Егорыч побарабанил пальцами по столу в тишине.

— Меня, наверно, и так не похоронят, — сказал Бекас, вставая и забирая молоко со стола, — Жаль, меня не было с вами. Я бы и торжественный салют троекратный ему исполнил, как маршалу авиации.

Егорыч остался сидеть, глядя перед собой прямо на пачку чая. Чай индийский. Первый сорт. Бородатый мужик в чалме погонял палкой синего слона мимо восточных минаретов.

— Бросил бы ты это всё, Бекас! Молодой — жить да жить тебе! Сгубит тебя зона. Скольких уже сгубила. Молодой же ещё, а?

Бекас закинул СВД на плечо, взял пакет с молоком, двинулся к выходу.

— Прорвёмся! — сказал он на ходу.

— Подался бы вон, хоть в Москву. Там жизнь другая, люди говорят. Голова, руки есть. Чего тебе ещё?

— Люди говорят? Люди говорят, что кур доят. Не-е-е. В Москве — «красные». Мне там душно будет среди них. Я казак вольный. По-другому уже не умею.

— Так чаю! — всполошился Егорыч, увидев на столе пачку, — Чаем хотел угостить!

— Расхотелось, святой отец. Ты оставь себе. Зайду с деньгами.

— Заходи.

На выходе Бекас застал Ленку-Дурочку, сидящую на корточках перед волкодавом, она чесала пса за ухом, и тому это нравилось. Она увидела выходящего Бекаса и отвернулась от него. Бекас надел рюкзак. Боясь, что пакет может порваться, он оставил его в руке. Прошёл мимо Ленки-Дурочки, но через несколько шагов остановился.

— Слышь ты, божья коровка!

Ленка-Дурочка не обернулась.

— Не убивал я воробышка твоего. Веришь мне? Нет?

Бекас постоял ещё немного, собрался вроде что-то сказать, но махнул рукой.

— Ну, как знаешь, — сказал он.

Под ногами Бекаса скрипел гравий и битый кирпич грунтовки. Пока шёл к своему дому-хозблоку, вспоминал сказанное: «Будут скитаться из края в край, но так и не найдут его. Все ищут. А мне — литров сто ртути найти и баста!»

Поставленные контрольные метки: еле заметная волосинка — выше уровня глаз, зажатая дверью и косяком на месте; тонкая змейка речного песка у порога — не тронута. В дом никто не входил.

Открыл навесной замок. Вошёл к себе, скинул всё на пол посередине у входа. Сил нет совсем. Ноги гудели — чувствовал, что под пластырем от мозолей, наклеенным заранее на проблемных местах, творится ад.

Скинул берцы, морщась от неприятного ощущения, аккуратно отклеил пластыри — всё не так плохо, как могло быть. Почувствовал холодную благодать деревянного ровного пола. Как мало нужно для счастья!

Открыл окно, чтобы выветрить спёртый воздух. Достал из тумбочки армейского образца, хранившуюся до особого случая, бутылку пятизвёздочного коньяка «Белый аист». Налил в стакан на четверть, выпил. Мигом ударило в голову и в колени. Где-то был лимон? Там же в тумбочке — вот он. Лимон резать не стал. Откусил от лимона прямо с кожурой. Сок побежал по подбородку. Не вытер. Реально — всё пофиг — так устал.

Хотел открыть банку тушёнки, нашёл её взглядом, но сразу почувствовал, что на такой подвиг не способен. Прошёлся взад-вперёд вдоль от двери до окна. Норм. Снял всё с себя и кинул в пластмассовый таз, стоявший у входа под вешалкой. В чём мать родила рухнул на раскладушку лицом вниз.

Коньяк уже разлился по всему телу. Запах подушки. Дома.

Через час поднялся. Победил полбанки тушёнки с двумя стаканами молока и парой уже сильно черствых баранок — без молока — зубы сломать.

Нужно было наносить воды из колодца — два ведра. Замочить всё провонявшее потом и костром, да и помыться.

Оделся — трусы, майка-алкоголичка, тапочки. Взял таз и ведро, вышел на улицу.

Лёгкий ветерок приятно обдувал тело. Бекас повернулся в сторону солнца, с закрытыми глазами, расставил руки вширь — всю жизнь бы вот так простоял.

Таз оставил у входа. С ведром пошёл к колодцу.

Вернулся с ведром воды и первым делом залил весь шмот в тазу, настругал в таз мыла от души. Пусть киснет до вечера. Пошёл было уже за вторым ведром, но вернулся.

— По какому поводу банкет? — сказал он вслух сам себе, — Что за случай такой особый?

Уже мысленно про себя ответил: «Живой!» — и чокнулся с бутылкой коньяка, накатив ещё четверть стакана. Стало совсем хорошо.

Бекас крутил отполированную за многие годы ручку колодезного ворота, сделанную из гнутой железной трубы. Цепь, уходящая в глубину сруба, поскрипывала при каждом полном обороте. Ведро приятной тяжестью медленно поднималось, достигло высоты обшитого досками оголовка. Вода в ведре, до того мерцавшая искрами в темноте, уже поймала в своё отражение небо, сверкнула серебром, плескаясь через край.

Глава 5

Переливая из ведра в ведро, Бекас услышал приближающийся звук со стороны грунтовки — «тык-тык-тык, ры-ры-ры, тык-тык-тык».

Он повернул голову в сторону дороги и увидел мотоциклиста на чёрном «Урале» с коляской. Мотоциклист ловко объезжал рытвины и большие, неизвестно какой глубины лужи, в некоторых местах приподнимаясь с сиденья, как это делают жокеи на скачках.

На мотоциклисте были надеты большие очки в стиле авиаторов Первой мировой войны, открытый шлем-каска, чёрная кожаная двубортная косуха с массивной железной молнией-«трактором».

Увидев приближающегося мотоциклиста, Бекас заметил для себя сразу две вещи: «Козырный фраер, но что-то с ним не так...»

Только когда мотоциклист поравнялся с колодцем и остановился, спустил очки-авиаторы себе на шею и снял шлем, из-под которого на плечи упала копна вьющихся волос цвета льна, Бекас понял, что с мотоциклистом не так — молния на косухе застёгивалась не на ту сторону.

«Деваха!» — удивился Бекас и мысленно присвистнул.

— К дому культуры я правильно еду? — спросила она, смерив взглядом Бекаса снизу вверх — от тапочек до майки-алкоголички и обратно.

— Нет. Надо было на той развилке направо и по главной дороге до конца. Там упрёшься.

— По-ня-тно, — протянула она, кивнула на ведро. — Я водички выпью?

Бекас молча развёл руками — конечно.

Она слезла с мотоцикла, подошла к ведру, наклонилась, дав шанс Бекасу заценить зачётную задницу в обтягивающих кожаных штанах и кобуру в стиле «тактик» на двух ремнях, затянутых вокруг правого бедра, и одним ремнём, уходящим вверх к поясу, под край кожанки.

Торчащую из кобуры массивную рукоять пистолета Бекас не смог идентифицировать. Подумал — что-то бельгийское, вроде «Браунинга».

Бекас наблюдал, как незнакомка подняла полное ведро, поднесла его к губам и отпила с края, не пролив ни капли.

Коньяк всё ещё вращал карусельные вихри в голове Бекаса, и, поддавшись коньячным завихрениям, он игриво заметил:

— А вы, наверное, спортсменка! — сказал Бекас, перейдя на «вы».

Она ничего не ответила, поставила ведро на место. Расстегнула косуху полностью, заправила под пояс кожаных штанов майку, задравшуюся во время езды. Пупок и плоский загорелый живот мелькнули на секунду.

Бекас прочитал на её майке надпись, идущую поперёк груди. Правильнее сказать, не надпись, а картинку — человеческий оскалившийся череп, пробитый навылет красной молнией. Вверху черепа было написано такими же красными и тревожными буквами: «Не влезай», а под черепом — «убьёт!»

«Точно — спортсменка!» — понял Бекас.

«Тык-тык-тык» — продолжал тарахтеть холостыми оборотами «Урал», заполняя возникшую неловкую паузу.

Она закинула ногу через сиденье, натянула очки, поправила их несколько раз, взяла шлем, висевший на руле, сказала:

— Спасибо!

«Ры-ры-ры!» — крутанула ручкой газа, развернула «Урал» на сто восемьдесят, управляя им одной рукой, другой ловко надела шлем и застегнула его уже на ходу.

«Тык-тык-тык» — «Урал» удалялся по грунтовке на первой передаче. Бекас смотрел ей вслед, угадывая — приподнимется ли она с сиденья или нет, проезжая большую глубокую лужу, в которую коляска попадёт колесом непременно. Так и вышло — она привстала слегка, и Бекас ещё раз оценил её задницу.

***

Через час Бекас шагал по центральной аллее бывшего совхоза к единственному двухэтажному зданию, которое называли домом культуры. Раньше в нём располагался весь, как тогда говорили, «административно-культурно-бытовой сектор»: правление совхоза, сельсовет, киноклуб, культмассовые кружки — танцев, хорового пения, изостудия, кружок авиамоделистов, библиотека. На втором этаже, в бронированной комнате с постоянной охраной у двери, барыжил Одноглазый Чили. К нему и шёл Бекас — сдать «Макарова» и патроны, ещё договориться по остальным трофеям, прикопанным в схроне.

За «Макарова» Бекас рассчитывал взять рублей двести. За патроны — непонятно сколько. Цена на боеприпасы в последнее время сильно упала. Патронов и остального добра было — хоть жопой жуй. Всё вместе отдал бы за двести, пожалуй. Бекас заранее решил, что если Чили начнёт сбивать цену — не уступит. Найдёт, кому продать без проблем. Любому последнему карасю «Макаров» в хозяйстве — как молоток или отвёртка: всегда есть что пристукнуть или прикрутить.

А ещё по неписаному правилу надо было рассказать про случившееся, чтобы свои знали, где в Зоне нечисто. Ходить по дворам и разговоры разговаривать — нужды не было. На сей счёт при Чили работало «местное радио» в лице Лёвки Шлеп-Ноги. Чили рассказывал ему, что нужно, а тот разносил по совхозу. Что не нужно было говорить — Чили Лёвке не говорил.

Лёвка Шлеп-Нога был первостатейный карась и адски непрушный к тому же. Один-единственный раз набрался Лёвка духом и пошёл в рейд в Зону с пацанами. Собрали ртути целых сто грамм! На обратном пути группа попала на гоп-стоп каких-то залётных. Перестрелка. Отбились. Всем ничего, одному Лёвке пуля раздробила голень. И стал просто Лёвка — Лёвка Шлеп-Нога. Сход-развал попортили — нога в ступне больше не гнулась. Теперь он тёрся возле Одноглазого Чили — шнырём работал на него, если по-простому. То и дело можно было видеть, как он чапает от дома к дому неровной походкой, словно у велосипеда с «восьмёркой» на колесе.

Бекас был одет в цивильное, в приличное — самому было приятно.

— Я русский плохо говорю, да?! Э-э-э! Э-э-э! Не надо, да! — услышал Бекас, проходя мимо открытых дверей магазина с вывеской «ТысИча мелочей», написанной с ошибкой.

За прилавком хозяин магазина Бахтияр махал обеими руками на двух приезжих торчков. Бахтияр махал вверх-вниз по направлению «торчки — дверь — на выход» и был похож на восточного заклинателя змей.

— Э-э-э! Не надо, да!

Унылые торчки вышли из магазина, неся на плечах вселенскую грусть. Парень и девушка лет двадцати — оба зачуханные. У девушки глаза чёрные, похожие на спелую смородину, с паутинкой красных воспалённых сосудов по белку — смотрят прямо, и ничего в них не в фокусе. Парень такой же, но пока ещё бодрячком.

— Мужик, купи фотоаппарат! — сказал парень и протянул Бекасу раскрытый футляр из толстой коричневой кожи, в котором лежал «Зенит-Е».

— Мне не надо, — бросил Бекас на ходу.

— Зеркалка. Экспонометр.

— Не-а, не надо мне.

— Регулятор упреждения синхронизации... — не сдавался парень.

— Не-а.

— ...фотовспышки, — пробубнил уже себе под нос парень, закрывая футляр.

Бекас остановился, посмотрел на них внимательнее.

Побитые в хлам джинсовые куртки. На парне непарные кроссовки, щетина на щеках островками-проплешинами. Видно, хотел бриться, да не вышло. У девчонки через плечо женская сумочка из несуразного кожзама и большие ромашки, вышитые на джинсах-клёш.

— Когда ели в последний раз? — спросил он, подумав про себя: «Зряшный народ — конченый. Не в коня корм».

— Так это...

— Пошли, — Бекас кивнул в сторону дверей магазина.

Торчки не пошли в магазин. Бекас купил приличный пакет жратвы, вышел, молча протянул парню. Тот взял. Девушка смотрела перед собой куда-то в даль дальнюю. Что она там видела? Боль? Одиночество? Или и то и другое?

Вслед за Бекасом из магазина вышел любопытный Бахтияр, спросил, обращаясь к нему:

— Купил, да? Почем купил, Бекас?

Бахтияр увидел футляр фотоаппарата, висящий на парне-торчке. Всё понял. Сказал: «А-а-а...» — и ему стало неинтересно. Скрылся в дверях.

***

В результате неизвестной науке аномалии в Зоне вызревала дурь лютая: грибочки, ягодки. Июль-август считались высоким сезоном для наплыва торчков в совхоз «Путь вперёд». Торчкам сдавали свободные углы — хоть копеечка, да своя.

Торчки собирали, что им было надо, по краям Зоны; сушили дурь, торчали от дури, разъезжались кто куда; заносили долю малую или Чили, или Армену, или Тихому, или Бабушке Вале. Разницы не было, кроме той, что ты или с Чили, или с Арменом, или с Тихим, или с Бабушкой Валей. Туда-сюда беготня не приветствовалась, чтоб не нагнетать лишнего между своими.

Находились такие, кто заезжал просто так — только поторчать. Если про таких узнавали, что они ходят к Зоне, их за «просто так» били, но не сильно — не та цена вопроса. Торчки приезжали, уезжали, возвращались и снова торчали, собирали, сушили.

Если и могли свести счёты с теми, кто «за просто так», то это только гнилое семя Бабушки Вали. У Бабушки Вали был орден «Мать-героиня», который она всегда носила на Девятое мая, и много детей и внуков — неполный взвод. Работали внучки-деточки одной бригадой. Все уроды, редкая отморозь без понятий — порода такая. Бекас их всегда сторонился, в рейды с ними никогда не ходил.

***

На втором этаже дома культуры, в тёмном, без освещения коридоре, возле бронированной двери рабочего офиса Чили, на двух деревянных табуретках сидели Геша и Лёша. Оба были в бронежилетах, с автоматами АК-47. Оба одеты в одинаковые летние костюмы «Горка», популярные у военных, охотников и рыболовов. На рукавах — шевроны «Легиона Свободы». Бронежилеты особенно внушали. Чили всегда любил понты.

Лёша держал газету, подобранную в заброшенной библиотеке. Газета, истлевшая по краям, выцветшая бурым цветом от времени по диагонали.

— «После первых же матчей Мальцев стал кумиром трибун. Одно появление его на льду обещало зрителям удовольствие. Все ждали острой игры. В хоккей пришёл сильный боец», — читал вслух Лёша.

Геша хмыкнул:

— Сильный боец. Боец, на! Чё ты там читаешь?

Лёша перевернул газету, посмотрел.

— «Футбол-хоккей», восемьдесят четвёртый год.

Лёша перевернул газету обратно.

— «Александр Мальцев. Последний сезон», — прочитал Лёша.

— Помер, что ли?

— Пока не знаю, — ответил Лёша и продолжил: — «Мы часто аплодируем большим спортсменам за то, что они приносят в наш дом радость». — Лёша сделал паузу, глянул в конец статьи. — Да не-е, вроде живой.

— Ха! В восемьдесят-то четвёртом — ещё живой. Ну-ну, чё там ещё?

— Ещё? Вот — «Вторая группа, Мехико восемьдесят шестого. Швеция — Португалия. Ноль-один».

— А-а-а, — Геша недовольно махнул рукой, — Всё старьё.

— Говорят, в Москве футбол есть.

— Ой, да ладно!

— Кто идёт? — лениво протянул Геша, услышав шаги по коридору в сторону появившегося со стороны лестницы силуэта.

— Бекас. Мне к Чили по делу.

— А-а-а, Бекас. У него там люди.

— Ну, так скажи, что я пришёл.

Пока Бекас подходил, Лёша нехотя отложил газету, лениво поднялся с табурета, кулаком постучал в дверь.

— Бекас пришёл! — громко прокричал он.

— Пусть заходит! — услышал Бекас дребезжащий фальцет Чили, и ещё громче, ещё выше тоном из-за двери донеслось: — Бекасик, родной, заходи! От тебя секретов нет.

Дверь лязгнула замками, затворами. Из дверного проёма показалась голова Лёвки Шлеп-Ноги в красной бейсболке с надписью «Boston Red Sox».

— Заходи, Бекас! — сказал Лёвка и так же быстро, как высунулся, исчез.

Лёша продолжил читать газету:

— «Но даже у самых знаменитых людей жизнь идёт своим чередом».

Бекас вошёл.

Чили разместил все свои сто двадцать килограммов обрюзгшего тела за бывшим столом председателя правления совхоза. Чёрная повязка поперёк лица скрывала левую глазницу, в которой не было глаза. Глаз Чили остался в Зоне.

Лёвка Шлеп-Нога стоял рядом со столом, следил то за Чили, то за гостьей, сидевшей напротив и наискось от стола на широком подоконнике, свесив одну ногу вниз — та самая спортсменка-мотоциклистка в коже, которую Бекас видел у колодца.

— Я, может, позже зайду? — спросил Бекас.

— Заходи, заходи, чувствуй себя как дома. Слушай, Бекас — ты ж богатый у нас. Купи дизель-генератор! Со склада, в масле, муха не сидела, а если сидела, то разве что в тапочках.

— С каких это пор я богатый?! Ваши слова — да Богу в уши.

— Ну, деньги-то есть!

— Да на кой генератор мне в конуре три на восемь?

— Как же, как же! А комфорт?! Гляди!

Чили потянулся к стоящему на столе вентилятору.

— Чик! — сказал Чили, нажал на кнопку, и вентилятор завертелся. — Опа! Европа! Как в лучших домах Сан-Франциско!

Лёвка Шлеп-Нога расплылся в улыбке.

— А соседям твоим — передовикам-животноводам не надо?

— Так у них есть.

— Ах, да — у них есть. У них есть.

И Чили сразу, без паузы, обратился к мотоциклистке:

— Не-е, гранат Ф-1 нам не надо. Зачем нам гранаты? Тут у нас Рейхстаг никто брать не собирается. А патронов: пять сорок пять и семь шестьдесят два возьму. По сто двадцать рублей за цинк возьму. Да, Бекас, познакомься! Это Мария. Маша привезла нам разных вкусняшек. Не иначе, подломили где-то арсенал у «красных». Но молчит Маша, не колется. Шучу, Маша, я без лишних вопросов, я без лишних вопросов.

Развёл руками, показав пухлые ладошки.

— Здрасьте! — кивнула Маша-Мария Бекасу.

— Здрасьте! — кивнул Бекас, осматриваясь — где бы ему присесть.

Садиться на стул напротив Чили выглядело бы глупо. Бекас сел тоже на подоконник, в метре от неё.

— Сто сорок за цинк. Два цинка пять сорок пять и шесть цинков семь шестьдесят два, — сказала Мария.

— Без смещённого центра тяжести? — спросил Чили.

— Без.

Чили побарабанил пальцами по столу. Лёвка сделал серьёзное лицо.

— Последнее слово? — спросил Чили, глядя Марии в глаза.

Мария спустилась медленно с подоконника, взяла шлем, лежавший рядом.

Чили смотрел на неё и продолжал барабанить пальцами. Когда она сделала шаг к двери, он быстро сказал:

— Сто тридцать за цинк и забираю всё. Деньги прямо сейчас. По рукам?

Чили протянул ладошку через стол.

— Годится! — сказала Мария и хлопнула Чили по руке.

— Лёвка, иди помоги даме поднять вкусняшки!

— Не скажете — кто «эфки» взять может? — спросила Мария, обращаясь как бы ко всем.

— Это уж вы сами, это уж вы сами, — покачал головой Чили.

Мария посмотрела на Бекаса, на Лёвку — оба молчали.

— Ну, сами, так сами. Не в первый раз, — сказала она и направилась к двери.

Бекас кинул ей вдогонку:

— Бабушку Валю спроси! Пятый дом отсюда, направо.

Чили сделал недовольную гримасу на то, что Бекас лезет в его дела, и сказал:

— Ага. Эти могут. Ага.

Мария обернулась в дверях.

— Спасибо ещё раз!

— Не за что, — ответил Бекас.

Мария вышла. Лёвка задержался и, кивнув в сторону двери, в которую только что вышла Мария, обратился к Бекасу:

— Видал? Хороша Маша — да не наша.

— Иди, иди уже! — Чили натянул красную бейсболку Лёвке на нос. — Казанова ты наш, из совхоза.

Лёвка поправил бейсболку, опять улыбаясь на такую удачную шутку барыги, и сказал, кивая в дверной проём:

— У неё в коляске под завязку — полный фарш.

Чили закатил глаза к потолку, что-то калькулируя.

— Дня за два-три всё сольёт — БК нужен. У Тихого сейчас пусто.

Лёвка вышел.

— Ты с чем пришёл, Бекас?

— Да я про то же. Вот!

Бекас выложил на середину стола «Макарова», две пачки патронов к нему и запасную обойму.

Чили скосил голову набок, как делают собаки, глядя на что-то, и стал похож на стодвадцатикилограммового одноглазого бульдога.

— В норме? Рабочий?

— В норме! — уверенно ответил Бекас, хотя понятия не имел, в норме ли, рабочий ли.

— Двести рублей.

— Лады, — сказал Бекас.

Чили потянулся руками вверх и, сладко зевая, почти пропел:

— Ой, что-то день сегодня такой хороший! Замечательный выдался денёк!

Чили взял в руки «Макарова», повертел его, направил в сторону, как бы стреляя.

— Пиф-паф! Пиф-паф! — пошутил он.

***

На следующий день с самого утра люди бегали от дома к дому и разносили дурную новость, верить в которую начинали не все и не сразу. Узнававшие новость впервые охали и ахали и бежали с ней к другому дому. От дома к соседу, от соседа к случайному встречному. Спрашивали: «Слышал?». «Слышал!» — отвечали им.

Случилось такое — матёрого барыгу Одноглазого Чили, державшего сильную мазу на совхозе, нашли в бронированной комнате в доме культуры. Чили был мёртв.

— Утром нашли.

— Зарезали?

— Застрелили!

— Навылет в сердце. Через окно.

— Не в сердце. Полголовы отстрелили. Я сам видел.

— Что ты видел?! Видел он! В сердце навылет. Через окно.

— Ну, сейчас будет базар-вокзал и кипиш до небес.

— Это факт.

— Сейчас крыша приедет его на разборки с Потаповки.

— В Потаповке не его крыша!

— Я говорю тебе, что с Потаповки его крыша.

— С Потаповки не его крыша, а другого барыги. Этого... как его... который армянин, или бог его ведает кто он. Чернявый который — это его крыша с Потаповки. У Чили крыша была с Оскола. Как его бишь... легион... легион... Чего-то там... легион его. У них база в Осколе.

— Да ну...

— Вот тебе и ну.

— Ай, ничего ты не знаешь!

— Ты много знаешь!

— Пошли к дому культуры — может, кто что толком скажет.

— А что мне кипиш? Мне-то что?

— Да и мне ничего, но я б свалил пока на время.

— Куда?

— В том-то и дело — куда.

— А что это...

— Что?

— Ртуть-то взяли у него?

— Не знаю я.

— Это ж сколько взять-то могли у него?

— У Чили-то? У Чили дохера и больше могли взять, если взяли.

***

К вечеру в совхозе «Путь вперёд» появилась крыша убитого барыги. На площадь перед домом культуры заехал банковский броневик для инкассации и шесть внедорожников разных марок. Из автомобилей вышли вооружённые люди, заполнили площадь. На правом рукаве у каждого из них был чёрный шеврон с белой надписью «Легион Свободы».

Местные какое-то время топтались рядом с машинами, безуспешно пытаясь что-то выяснить, потом тихо рассосались кто куда, похоже, что от греха подальше.

Глава 6

За день до случившегося, ровно в девятнадцать ноль-ноль по московскому времени в открытый радиоэфир вышло сообщение, которое можно было принять на бытовой длинноволновый приёмник:

«Я Север один. Я Север один. Вызывается Оболонь пять. Вызывается Оболонь пять. Оболонь пять.

Сообщаем для геологических партий: пятнадцать, сорок четыре, двадцать восемь. Координаты шурфов, выработанных третьего, десятого, пятнадцатого, двадцатого июня этого года.

38977 3561020653 86701...»

***

Бекас кусал бутерброд с колбасой, когда в дверь его хозблока постучали.

— Бекас! Это я — Лёвка! Открой — дело есть!

Бекас посмотрел на часы «Восток. Сорок лет Победы», лежавшие рядом на столе. Время — одиннадцать утра.

— Чего надо? Сплю я.

— Открой, Бекас! Дело есть.

Бекас нехотя поднялся.

— Дело, дело. Какие дела ещё? — пробурчал он. — Дела все у прокурора. У нас тут тайга, у нас прокурор — медведь.

Он отодвинул дверной запор, и в дверь разом ввалились — первыми Геша и Лёша, следом за ними ещё четверо.

— Э-э-э! Что за кипишь?! — успел воскликнуть Бекас, как его тут же приперли к стене рядом с вешалкой. Геша и Лёша схватили его за руки и за горло.

— Спокойно, Бекас, не рыпайся!

— Вы что, черти, творите?! — прохрипел Бекас перехваченным горлом, в котором застрял кусок бутерброда.

Оставшиеся позади Геши и Лёши четверо бойцов расступились. В дом вошел коренастый седой мужик с поломанным носом и густыми усами, как у того писателя, которого Бекас видел на картинке, а как звать — забыл.

— Этот? — спросил мужик.

— Этот, этот, Полковник, — подтвердил Лёша.

«Полковник, Полковник... это старший из "Легиона Свободы" из Оскола», — понял Бекас, он слышал о нём.

— Посадите его! — скомандовал Полковник.

Бекаса посадили на раскладушку, которая тревожно скрипнула своими пружинами. Со двора доносились звуки голосов — Бекас понял, что на улице ещё полно народа.

Полковник полез к себе в нагрудный карман, нашарил там что-то, достал.

— Твоё?

Бекас увидел прямо перед своим носом пулю и два обгрызенных ногтя правой руки Полковника. И дурацкая мысль пролетела в мозгах такой же вот пулей, как часто бывает в нештатных ситуациях: «Бомжара ты, а не полковник с такими руками! Тракторист ты! Бригадир ты, механизаторов с такими руками».

— Что это? — реально не понимая происходящего, переспросил Бекас.

— Это... — Полковник провёл свободной рукой по усам, продолжая держать перед Бекасом пулю. — Это пуля от патрона 7Н1, со стальной оболочкой и двухкомпонентным сердечником. Впереди стальной, а затем... вот тут вот — свинцовый. Снайперский патрон 7Н1 разработан для повышения точности, специально для винтовки СВД.

— Ну? С сердечником... — Бекас всё ещё ничего не понимая смотрел на пулю. — В чём дело-то?

— Да, вон у него таких же! — донёсся чей-то голос из-за спин стоявших над Бекасом. — Вон и винтовка его.

— Какие такие же?! — Бекас хотел встать, но его осадили назад, схватили за руки, раскладушка скрипнула. — Какие ты там найти хочешь?! — Бекас не видел, кому говорит, и прокричал за спины. — С финской войны от «кукушки на елке», что ль?! В чём дело, братва?!

Полковник убрал пулю, приблизил своё лицо к Бекасу близко-близко, стреляя зрачками ему в глаза попеременно — туда-сюда, туда-сюда.

— Ты Чили завалил?!

— Че-е-его?! — Бекас поднялся через сопротивление, вывернулся руками. — Ты что, дядя? Ты верно с дуба рухнул сегодня?!

Полковник довольно улыбнулся, отодвинул свою рожу и похлопал по плечу стоявшего рядом Гешу, сказал ему:

— Дай разок, чтоб уважительнее говорил со старшим по званию!

Ха! Геша резко ударил Бекаса под нижнее правое ребро!

Боль! Искры из глаз! Бекаса скособочило на сторону, и он присел на одно колено, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть.

«По печени... гад... боксёр наверное... гад... любитель, разрядник... гад... с-с-с-с-с... а-а-а-а...» Бекас выдохнул, выпрямился, встретился с Гешей глазами: «Запомним. Жди должок, Геша».

— Ну? — спросил Полковник.

Бекас сел на раскладушку уже сам.

— Что, ну? — переспросил Бекас.

— Говорить будешь?

— Что говорить?

— За что ты Чили завалил?

— Не валил я Чили. Вчера ещё живым его видел — всё что знаю.

— Вчера побазарили, да? Денег не поделили? Ртуть? Что?

— Не валил я его! — отрезал Бекас и отвернулся в сторону.

— П-п-п-п-п, — пропыхтел Полковник, раздумывая, уперев руки в бока. — Ладно! С собой его! Там разберёмся — валил или не валил. Пакуйте его! Здесь пока ничего не трогать! Дверь закрыть. Ключ пусть у тебя будет. — Полковник ткнул пальцем в Лешу и обратился к Бекасу. — Видишь, солдатик, — у нас по-честному, беспредела нет.

— Да, я вижу, — попытался ухмыльнуться Бекас.

— Если брешешь и Чили завалил ты, — с живого шкуру спущу. Натурально, не фигурально, — закончил Полковник, развернулся и вышел сквозь расступившихся бойцов.

Бекаса повели под руки на выход. Он кое-как, попадая ногами в тапочки, зашаркал по полу.

— Вы дайте хоть одеться-то по-нормальному! — попросил он.

— Давай, давай! Шагай! — кто-то грубо толкнул его в спину.

На выходе он увидел среди десятка бойцов в камуфляже с шевронами красную бейсболку Лёвки Шлеп-Ноги. «Руками придушу, гниду!» — подумал Бекас.

Полковник поднял над собой руку, изобразил круговым движением винт вертолёта.

— По коням! — скомандовал он.

Молчаливая масса серьёзных мужчин цвета хаки, застывшая на мгновение в ожидании этого жеста, пришла в движение: упали на землю окурки, потек ручеёк цвета хаки к автомобилям, завелись двигатели, смачно захлопали двери, первый сел в автомобиль, второй сел, третий, четвёртый, автоматы, подсумки, бронежилеты. Банковский броневик тронулся первым.

Бекас стоял у дверей своего дома в тапочках на босу ногу, а по бокам — двое, и один сзади. Холодок пробежал между лопаток.

Подъехал УАЗ-469. Дверь открылась. Впихнули. Дверь закрылась. Двое по бокам. Двое спереди. Всё! Упаковали!

Тронулись колонной не спеша.

Замелькала Мама-Раша по бокам, по обочинам. Чем дальше отъезжали от совхоза «Путь вперед», в котором билась хоть какая-то ещё жизнь — пусть не та, пусть не такая, как надо, но жизнь, — тем сильнее Маму-Рашу гнуло к землице сырой, крышами покосившимися, кривило спину её, «общим небесным проклятием», как сказал бы протодьякон Егорыч, надорванную. Всё глубже морщины на щеках её впалых виднелись — провалами стен кирпичных да полусгнившими деревянными избами, столбами без проводов.

А как расшалились-то, Мама-Раша, сыночки твои, деточки! Гляди — так и в гроб тебя вгонят.

В уазике, в который посадили Бекаса, сидели тихо, без разговоров. И только когда сидевший на переднем сиденье рядом с водителем, подкашливающий и простуженный, приоткрыл окно своей двери и закурил, водила разрядил тишину недовольно:

— Потерпеть не мог? Дышать нечем! Весь салон провонял!

Ему не ответили, да ещё один сзади, который слева от Бекаса, взял и тоже закурил.

По всему было видно, что водила машину бережёт, любит — всё чистенько и внутри и снаружи, коврики, ароматизатор воздуха с синей жижой, по периметру лобового стекла бахрома золотистая — прям эполеты дембельские, или с героя войны двенадцатого года; под синей жижой на клей «Момент» ровненько по центру торпеды иконки посажены: Богородицы, Иисуса Христа, Николая Чудотворца. Правильный такой водила, ничего не скажешь.

Когда проезжали обезлюдевшее село с церковью, оставшейся без окон и с покосившимся крестом на колокольне, водила перекрестился. Правильный водила, надёжный. Полковник скажет такому: «В расход Бекаса!» — он сделает. Да вон хоть в этой канаве вдоль лесополосы. Сделает, если сказано. А потом протрёт нежно тряпочкой зеркало боковое — особенной такой тряпочкой, чистенькой для зеркал, — перед тем как вернуться за баранку, да у следующего по дороге села перекрестится.

Оправившись от первого шока, Бекас стал соображать: «Первое — Чили на ноль помножили. Дела! Чили был фигура. Чили на ноль делить нельзя было, а помножить оказалось можно. Второе — я Чили не валил. Как, кто, за что — это хоть всем сейчас интересно, но для меня сейчас это не важно. Важно другое — везут на базу к себе — в Оскол. Какие там шансы у меня на честный разбор?

А такие там мои шансы — с кристальной ясностью вижу всё. Там будут бить, будут пытать, искалечат, после грохнут и мясо выкинут в речку.

Им что важнее всего? Того, кто Чили обнулил, найти? Это важно им, конечно. Не скажешь, что тут у них нет интереса, но важнее им показать всем на будущее, что бывает с теми, кто "Легиону Свободы" осмелится дорожку переходить. Что бывает с такими? Вон он в речке плывёт кверху пузом — гляди! Это им важнее всего.

Назначат посмертно виновным, разнесут новость по окраинам Зоны, чтоб иным наука и чтоб иным неповадно. Это всё как пить дать. Это всё ясно. Рассчитывать тут не на что. "Беспредела у них нет" — говорит? Пусть втирает эту ботву в уши лохам — они схавают.

После они, уже как дело сделано будет, в непонятках — а того ли обнулили, кого надо было обнулять, или не того, — может, и будут искать ещё, но по-тихому: кто что слышал, кто что видел, кто что знает. А мою тушку пока течением вниз по реке понесёт».

Времени на раздумье у Бекаса оставалось немного.

Сейчас дорога проходила между полей с лесопосадками по краям.

«Если рвануть по полю — шансы ноль, как зайцем не петляй. Прицельная дальность АК47 до пятисот метров — с четырёх стволов снимут», — не сомневался Бекас и продолжал думать, думать, думать, стараясь не упустить ничего.

«Значит, рвать надо там, где лес по краям дороги будет. Такое место километров через десять — там лес густой, буйный, у воды потому что, вдоль реки, уходящей в самую Зону, а после снова поля. Если рвать, то только там — больше негде.

А если рвать, то как? Локтем в рыло тому, что справа, дёрнуть ручку двери, на ходу прыгнуть? Такой трюк смертельный, пожалуй, получится», — в таком Бекас был уверен. — «Но костей можно не собрать на скорости шестьдесят километров в час. Тут шансы даже не пятьдесят на пятьдесят. Тут или убиться насмерть, или встать не сможешь, побежать не сможешь. Хорошо, если ползать потом сможешь на кресле-каталке с колёсами весь огрызок жизни побираться у магазинов "Тысячи мЕлочей". Но, может быть, и повезёт. Может быть.

Что тогда? Кинуться вперёд между передних кресел? Крутануть руль резко вправо? Чтобы УАЗ кувырком! Или влево надо руль крутануть? А! Без разницы! Первым выбраться, главное первым и рвать по лесу босиком, чтоб только пятки сверкали. Тоже трюк смертельный. И тут расклад такой же — на повезёт».

Бекас представил себе последствия: если он бросится на дорогу в открытую дверь на ходу и убьётся наглухо или поломается: «Подойдут, обступят, но так, чтобы в кровь не наступить берцами своими. Я буду лежать на дороге, как кизяк, как шлепок коровий; рассмеются: куда ты, милый, собрался-то?».

И стало Бекасу невмоготу западло до самого полного отрицания — так вот беспонтово дропнуться.

«Не-е, солдатики!» — решил он окончательно. — «Вот такого не будет. Все вместе удачу свою сейчас испытаем, раз у нас подобралась такая компания. Все кувырком полетим. Кому в рай, а кому мимо».

Бекас заметил, что водила смотрит на него в зеркало заднего вида. Бекас подмигнул водиле и улыбнулся.

— Ты чего? — не понял водила.

— Я-то? Я ничего.

Бекас стал ждать нужного участка дороги и уже не думал про то, что сейчас будет.

Бекас думал про вообще: «Тут в рай, пожалуй, что и некому. Кто там у них работает вратарём в чистилище? Егорыч говорил... Архангел Гавриил, что ли, или Архангел Михаил? Спрашивает там, типа, у входа: чем богат будешь, показывай.

Спросит — покажу, чем богат. Сутулиться не стану и носом шмыгать. Вот как вышло, так и вышло. Не то чтобы как сволочь я прожил. Прожил, как все. Все выживали и я выживал. И выборов, как выживать, мне что-то не особо часто попадалось. Тоже, понимаешь, к вашей канцелярии небесной вопросы накопились.

Вот как сейчас, к примеру. И так, и сяк верти, а как ни верти — всё одно выходит — костями об дорогу.

Хотелось бы по-другому прожить — долго и счастливо, отчалить в порт постоянной приписки в солидной старости и в своей постели. Так, чтобы на вскрытии важный доктор в белоснежном халате — бородка клинышком, и наверно даже профессор — сказал бы своей ассистентке, глядя на мою раскрытую грудь: "Нуте-с, тут, пожалуй, и всё. Шейте, сестра".

И сестра бы шила меня ровными такими стежками, и пальцы её не дрогнули бы, и ресницы её не заблестели бы от слёз. А всё-таки хочется... как же хочется, чтобы она заплакала».

Вот он — начался лес. Вот сейчас!

Бекас медленно, по одному избавился от тапочек на ногах. Примерился к тому, как лучше кинуться между сидений к рулю. Попробовал замедлить сердцебиение. Ему показалось, что так колотится сердце, что это может быть видно. Бред, конечно. Однако сделать ровных десять вдохов-выдохов не помешает.

Десять. Вдох-выдох. «Вперёд и обеими руками за руль».

Девять. «Когда уазик кувыркнется — держаться за руль что есть силы, чтоб не кидало».

Восемь. «Если выбраться не получится — вырвать автомат, предохранитель — на автоматическую стрельбу и весь рожок от себя раздать на все четыре стороны».

Семь. «Чтоб продать себя подороже. Это, конечно, если руки будут целы и голова».

Шесть. «Ладно всё. Готов».

Пять. «Ещё один выдох. Последний. Нет! Крайний, крайний...».

Четыре. «Ещё один вдох. Ещё только один...».

Три...

Бекас, конечно же, не знал того, что две с половиной тысячи лет назад сказал греческий мудрец Геродот: «Людям, решившимся действовать, обыкновенно сопутствует удача; напротив, она редко улыбается людям, которые только и занимаются тем, что взвешивают и медлят».

— Останови — мне отлить! — сказал тот, что сидел на переднем кресле рядом с водилой.

— Мне тоже отлить надо, — сказал тот, который справа.

УАЗ начал притормаживать, остановился на обочине.

«Да что это?! Что это?! Что?!» — мелькнуло в голове Бекаса. — «Не время ещё, мне в гости, а? Архангел Гавриил, или как тебя...?»

Двое вышли, перекинув свои АК47 через плечо. Дверь справа осталась открытой.

Тот, который был слева, толкнул Бекаса в бок.

— Поссать не надо?

— Не-е-е, не надо, — быстро ответил Бекас, отрицательно замотав головой.

Бекас подождал, пока на гравий у края дороги не зажурчала первая струя, а потом и вторая. Наклонился вправо и всем телом резко ударил локтем в лицо того, который слева. Голова, как бильярдный шар, отскочивший от кия, ударилась о стекло, вернулась обратно, и Бекас ударил ещё раз! Локтем в ухо! Нокаут!

Выскакивая из открытой двери, Бекас сразу примерился к стоявшему спиной, в самую поясницу, посередине спины. Ногой в прыжке. Хрясь! Боец всплеснул руками. Упал лицом в обсосанный гравий.

Бекас бежал через лес так, как ни разу не бегал в своей жизни, и даже ещё быстрей. Он слышал автоматные очереди за спиной. Только всё летело не туда, где бежал Бекас. Понял — они его вообще не видят.

Добежал до реки. С разбегу в воду! На ту сторону — вплавь. «Если гонятся вслед, то реку переплывать поленятся — знаю я таких», — сообразил Бекас.

А Бекасу было не лень. За пару десятков взмахов оказался на том берегу. И подумать не мог раньше, что так может. Распалённое бегом лицо его не остыло даже в воде. Он окунул голову в реку ещё пару раз. Как зверь, отряхнулся, разбрызгивая капли с волос в стороны. Постоянно оглядываясь, вышел на берег, поскользнулся на глине, выругался по матери, поднялся и скрылся на той стороне реки в лесу.

Пройдя вниз по течению метров сто — бежать сил уже не было, — он остановился перевести дух.

Из правой ноги сочилась кровь. Он вынул из пятки обломок сучка, на который наступил, но не чувствовал до этого. Оторвал один рукав от рубашки и перевязал им рану.

Идти было можно. Он оторвал второй рукав. Надгрыз его край. Поделил его пополам. Свернул ещё пополам оба куска. Сделал подобие подошвы. То, что осталось от рубашки, распустил на бинты и обмотал обе ноги. Прошёлся. Норм.

Чтобы его голого по пояс не измучили комары, решил идти, пока не найдёт ельник, где комары не лютуют. Там затихариться до ночи, а уже ночью идти к своему схрону.

Ельник встретился ему через два часа хода.

«Ничего-ничего, — думал Бекас, перематывая рану, в которой кровь уже остановилась. — Ну вот и хорошо. Вот и ладненько. А как доберёмся до схрона, вот там и посмотрим, чьи козыри старше».

Бекас понимал — к дому возвращаться дуриком нельзя — там по любому будет засада.

Глава 7

«Я ехала домо-о-ой, двуро-о-огая Луна...», — пропел Бекас про себя запомнившиеся слова песенки, которую как-то слышал по радио, давно — ещё в детстве. Он разбирал содержимое рюкзака Сени под тусклым лунным светом, и обнаружился первый косяк: батарейки в фонаре умерли — считай, фонаря нет.

Он выложил из рюкзака всё на землю — ни зги не видно внутри. Первое, что его интересовало, — это была аптечка. В аптечке обнаружил стеклянный пузырёк с марганцовкой — это была большая удача! Отложил пузырёк пока в сторону.

Надеялся найти сменную флиску или термобельё — не повезло. Нашёл тёплые шерстяные носки — вот это уже хорошо. Это уже то, что надо!

Стал проверять состояние обоих имевшихся в распоряжении АК-47. Несколько раз отвел затворную раму и произвёл контрольный спуск. Несколько раз пристегнул, отстегнул разные магазины, дослал патрон, передёрнул затворную раму, выбросил патрон. Оба АК работали норм. Выбрал наугад.

С боекомплектом получилось так: почти полтора стандартного БК — тринадцать полных магазинов и один неполный. Всего четыреста штук патронов. Не сказать, чтобы мало, не сказать, чтобы много.

Прикинул на глаз общий вес снаряжения: четырнадцать снаряжённых магазинов, аптечка, котелок, нож, рюкзак. Семь килограммов всего. Всегда бы так! Пожалел о том, что нет разгрузки. Придётся разместить снаряжённые магазины в боковых карманах рюкзака и оставшиеся в верхнем кармане на клапане, чтоб доставать быстро.

Решил палатку не брать, а смастерить из неё подобие обуви понадёжнее, чем имел сейчас. Дробовик, патроны к нему и оставшийся АК закинул в болото подальше. Возвращаться на это место Бекас уже не собирался.

Там же, в болоте, набрал воды полный котелок армейского образца, стараясь забирать с самого верха, чтоб меньше цеплять всякой дряни. Вода нужна была и сейчас, и на потом. Чувства голода он не чувствовал, а вот сплюнуть или сглотнуть слюны уже не мог. Такая была сухость во рту — первый признак обезвоживания. Такие ночные марш-броски за просто так не даются, какой проделал он без капли питья.

Сапёрной лопатки не было. Чтобы вырыть ямку для скрытного костра, подошёл нож «фуллтанг» — цельнометаллический, из одной пластины от кончика до хвостовика. Надёжный, неубиваемый. Бекас вспомнил, как тогда, ещё собирая трофеи, отметил этот нож. Хоть что-то прилично-зачётное нашлось у тех карасей.

Большой костёр Бекасу был не нужен — вскипятить всего-то литра три, не больше. Стал копать яму в виде груши глубиной сантиметров сорока; внизу шире, кверху уже. С первой ямой закончил быстро. Отступил на те же сантиметров сорок от края и стал копать вторую — уже узкую, и тоннель с наклоном от неё ко дну большой ямы, для поддува. С этим пришлось повозиться.

Для скрытного костра всё было готово. Почва была глинистая, тяжёлая, обвала быть не должно. Запалил, медленно подбрасывал, чтоб дыма было совсем по минимуму.

Бекас поставил котелок на огонь, на самом кончике ножа добавил в воду марганцовки, чтоб вода в котелке чуть порозовела. Чтоб убить затхлый запах торфа, закинул пяток хвойных иголок.

Когда вода в котелке закипела, он отпил немного мелкими обжигающими глотками. Еле-еле утолив сушняк, дал остыть остальному и выпил всё следом. Полтора литра ушло как в сухую землю, всё до последней капли. Сходил к болоту набрать второй котелок.

Теперь уже можно было заняться раной в ноге с помощью медицины.

А после можно было и поспать. Мастерить себе обувь из палатки он решил утром при нормальном свете.

А ещё это тоже всё утром, из той же палатки и веток, надо соорудить себе маскировку — голое тело в лесу хорошо видно. Что-то вроде пончо с капюшоном, чтобы скрыть контур плеч и головы. Это всё завтра. Сейчас спать.

***

Если бы кто-то этим утром смотрел со стороны грунтовки, разделяющей коровник и хозблок Бекаса, на опушку леса, начинавшуюся сразу за вырубленным садом, то не заметил бы ничего необычного. И тем более этот кто-то не заметил бы две пары зорких глаз, наблюдающих за ним с высоты пяти метров из кроны пышного дуба, стоящего на краю леса.

Геша и Лёша, направленные в засаду к дому Бекаса, были вовсе не дураки. Как не дураки, они понимали, что Бекас тоже был не дурак и домой к себе не сунется. Однако они честно отстояли ночь в доме Бекаса, один раз сменившись в четыре утра. Самые плохие утренние часы достались Лёше. Он вытянул короткую спичку.

Время подбиралось к полудню, и в доме стало душно. Геша и Лёша выбрались на свежий воздух, расположились возле крыльца на травке в окружении одуванчиков.

«Двое», — отметили глаза, наблюдавшие со стороны леса.

— А эта всё ещё тут? — сказал Геша, показывая на чёрный мотоцикл «Урал», припаркованный возле коровника.

— Коммерция! — сказал Лёша, стараясь как можно больше вложить в такое значительное слово, и добавил: — Попик, видать, ей койку сдаёт.

— Да он не поп.

— А кто?

— Протодьякон.

— Какая разница!

Геша не хотел спорить и сказал после паузы:

— Да-а-а, я б забрался к ней в ту койку.

— Ха!

— Сиськи — во! Жопа — во! — Геша показал жестами, какие они.

— Губа у тебя не дура! Да, не для тебя цветочек тот рос.

— Это почему ж так?

— Да вот так вот.

— Да ладно!

— Найди себе вон лучше — мармышку-шалашовку из торчков, какую-нибудь, хе-хе.

— Ага! Ща-а-а-з-з-з. Там, небось, и болезней букет — вся таблица Менделеева.

— Хе-хе!

— Прикинь, как в том анекдоте, — прикинь, а! И вот такая-то бабёнка шикарная, во всех смыслах, а какому-то мужику уже вот здесь вот... — Геша показал себе на горло.

— Га-га-га!

***

Егорыч — бывший протодьякон Дмитровского кафедрального Собора Успения Пресвятой Богородицы — был напуган до полусмерти происходившим вчера вокруг коровника движением.

Ещё сетовал про себя, что позарился на деньги за постой от девки-мотоциклистки. «Тоже бес такую принёс, не иначе. И всё не к добру. Сердце беду чует. Никого бы не видеть и никого бы не слышать! Самому б запереться от всех и голову под подушку.

А сосед-то, Бекас, хороший был парень, да видать, навсегда сгинул. Что творят, что они творят над собой и друг над другом! Спаси и сохрани, Господи, их грешные души!»

«Самому б запереться» — потому что он строго-настрого запретил Ленке-Дурочке: «Не высовывать носа на двор! Пока не разрешу!» Для пущей уверенности запер её в людской жилой части коровника на ключ в одной из комнат. А когда та ходила на двор до ветра, в деревенского типа сортир, поставленный в дальней, разрушенной части коровника, он сопровождал Ленку, караулил, как бы чего не вышло.

Закончив рутинные ранние утренние заботы с бурёнками, позавтракав вместе с Ленкой, Егорыч прилёг отдохнуть, забыв, что оставил её как она есть — незапертой.

Ленка-Дурочка возьми и выйди во двор.

— А мы воробышка похоронили, — сказала Ленка-Дурочка, как бы хвастаясь, подойдя к Геше и Лёше. — Он теперь с Боженькой, на небесах, в раю.

Лёша посмотрел на неё презрительно — дура и есть дура.

— Какого воробышка? — спросил Геша, изображая искренний интерес.

— Ма-а-аленького такого, — ответила Ленка и показала ладонями, какой маленький был воробышек.

— А где похоронили-то?

— Там, — Ленка-Дурочка показала рукой в сторону леса.

— Оставь ты её! — сказал Лёша. — Не видишь — дура.

Ленка нисколько не обиделась — слышала такое не раз. Ей очень хотелось показать, где схоронили воробышка.

— Прямо в лесу? — спросил Геша.

— Ага! Там две березки растут рядышком — вот так вот, — она показала, как растут берёзки.

— Покажешь?

Она утвердительно кивнула головой.

— Ну, пойдём, покажешь, — сказал Геша, поднялся и взял девочку за руку.

— Оставь ты это! — без надежды на ответ лениво сказал Лёша в спину уходящим двоим.

Геша обернулся.

— Мы только посмотрим, — сказал он и подмигнул Лёше.

***

Бекас двигался не спеша и плавно. Самые заметные движения в лесу — резкие, быстрые. Он попеременно смотрел себе под ноги, чтобы не наступить на сухой валежник, который мог предательски щёлкнуть под ногой. Одной рукой он аккуратно отодвигал мешавшие ходу ветки кустарника, удерживал их, пока они не возвратятся на исходное место.

Он ускорился только тогда, когда услышал крик: «Пусти, дурак!»

Уже на бегу Бекас перемахнул через поваленное дерево, лежавшее на его пути, выскочил на полянку, залитую полуденным солнцем, увидел, как рука Геши лезет Ленке-Дурочке под край её платья, и её белые коленки.

Прикладом в затылок! Геша не издал ни звука. Рухнул столбом.

Ленка истошно визгнула, увидев в лесу «лешего», и кинулась бежать! То, что она увидела, — это была живая гора зелёных веток и горящие бешенством глаза.

— Стой! Стой, Ленка! Тихо ты! Стой же ты! — напрасно пытался остановить её Бекас. Куда там!

Погнаться за ней не мог — придавил коленом Гешу к земле, держал его.

«Сейчас будет шухер и палёво!» — понял он. — «Дура! Что ж тут поделаешь?!»

Решать всё нужно было быстро, а действовать ещё быстрей. Ни секунды на промедление, пока там, в засаде, первый шухер не превратился во что-то худшее.

«Вот она, моя точка невозврата с „Легионом Свободы“! Теперь всё — краями никак не разойдёмся!» — отдал он отчёт себе в своих действиях.

Нож «фуллтанг» — надёжный, неубиваемый — быстро сделал работу.

— Прими должок, с процентами! — сказал Бекас, вытирая нож от крови об капюшон костюма «Горка», популярного среди военных, охотников и рыболовов.

Плюс ещё три магазина БК.

«Хорошо, что Ленка не видела».

***

Лёша достал сложенную много раз старую газету из кармана и двинулся вдоль коровника в сторону сортира, выкрашенного зелёной заборной краской.

Лёша сидел над дыркой сельского сортира и читал «Советскую культуру»:

«Рубрика "За рубежом". Так, так. "Тёплые встречи в декабре". Так. Так. "Последний месяц этого года станет знаменательным в истории вьетнамо-советских отношений"...»

Дверь резко отворилась наружу! «Сидеть не двигаться! Завалю на месте! Руки в гору!» — услышал Лёша и замер с поднятыми руками. Он увидел Бекаса, голого по пояс, направлявшего на него ствол автомата, лямки рюкзака на голых плечах.

— Сколько бойцов в засаде?! Отвечай быстро!

— Я и Геша.

— Сколько всего в совхозе ваших?!

— Не знаю.

— Колено прострелю! — сказал Бекас и направил ствол на Лёшино колено. — Сколько ваших бойцов всего в совхозе?!

Лёша зажмурился.

— Не знаю, — он заговорил быстро, с закрытыми от страха глазами, ожидая выстрела. — У дома культуры «Нива» одна осталась. Там пять человек, вроде, или четыре. Не знаю я-я-я!

— Когда вас будут менять?

— Менять?

— Смена вам будет когда?

— Смена? Не знаю.

— Магазины на пол!

— Что? — Лёша открыл глаза.

Бекас понизил тон до спокойного.

— Все магазины из разгрузки положи медленно на пол перед собой, по одному.

Лёша выполнил команду.

Через десять минут Лёша лежал вниз лицом в хозблоке Бекаса, с непрозрачным полиэтиленовым пакетом на голове, с дырками для дыхания, с кляпом во рту, со связанными за спиной руками и ногами. От связанных щиколоток ног тянулся конец верёвки через всю спину, вязал запястья рук дополнительным узлом поверх основного и оканчивался петлёй на шее.

Бекас лихорадочно собирал всё необходимое. Уже всё своё, всё привычное и всё родное. Он прикидывал так, чтоб вышло не больше двадцати килограммов — валить нужно будет быстро и далеко. Приоритет отдавал БК. Пришлось оставлять много хороших и любимых вещей. Как только насчёт вещи шевелилась жалость-сомнение, он тут же душил в себе это чувство.

«По-хорошему — спалить бы весь хозблок! Чтоб не досталось никому!» — подумал он.

Но этого делать было нельзя — пожар привлечёт внимание, понимал он.

Последним, что он сделал, уже собрав свой рюкзак, он отжал плинтус под раскладушкой, вынул крайнюю у стены доску, достал оттуда увесистый мешочек монет «Олимпийский огонь в Москве» номиналом в 100 рублей; золото 900 пробы. Ещё пять пачек бумажных купюр. Это закинул в рюкзак сверху.

СВД — в положении за спиной, поверх рюкзака. Затянул ремень винтовки так туго, как смог. АК-47 на правом плече. Остановился на выходе. Всё? Да, всё! Вышел.

Он даже не успел пересечь грунтовку, как увидел двигающуюся прямо на него, пылящую по уже просохшей дороге «Ниву» с тонированными стёклами — метрах в пятидесяти.

«Везение кончилось!» — понял Бекас.

Деревянный хозблок — укрытие так себе! Бекас рванул на дальний угол коровника, выходивший к лесу. Коровник — это бетон!

Подпускать ближе превосходящего по численности противника было не вариант. Пока у них не было возможности вести огонь, две трети первого магазина Бекас раздал одной очередью из положения стоя, открыв стрельбу навскидку. Поймал «Ниву» в прицел движением снизу-вверх, воткнул приклад в плечо, локти вниз, вес тела на передней ноге. Огонь!

Когда легионеры высыпали наружу из дверей и залегли, Бекас уже в движении, сделав три короткие остановки для стрельбы, раздал по ним всё, что осталось, короткими очередями.

Лобовое стекло «Нивы» с первых попаданий расцвело паутиной трещин, потом вовсе осыпалось.

Бекас сделал быструю перезарядку методом сброса магазина: присел на левое колено, повернул АК на сорок пять градусов, чтобы лучше видеть магазинное окно. Удерживая АК правой, извлёк левой рукой из бокового кармана рюкзака снаряжённый магазин, дал длинную очередь, поражая двигатель автомобиля.

«Всё, солдатики, никто никуда уже не едет! Девятнадцать магазинов в остатке у меня».

Ответную стрельбу он уже услышал, когда бежал вдоль стены коровника, петляя змейкой, чтоб не оставаться надолго на одной линии огня. Забежал за угол. В край посыпались попадания. Полетела бетонная крошка!

«Пристрелялись!»

Наверняка они сделают так, как и он бы сделал на их месте. Их было четверо. Они разделятся на две группы — две по два или три и один. Создадут огневой контакт и давление с одной стороны и зайдут по-тихому с другой.

Бекас поставил СВД у стены, скинул рюкзак, остался в разгрузочном жилете с тремя магазинами на груди. Он встал от угла в метре спиной к стене, чтобы легче контролировать второй дальний угол быстрыми поворотами головы.

Положение осложнялось тем, что если вести огонь с ближнего угла, стоя спиной к стене и быстро выглядывая за угол, то в случае ранения — вывалишься на подкосившихся ногах прямо на линию огня. Придётся вертеться.

Бекас развернул колени в сторону от угла, сделал подшаг, выглянул.

Дал короткую! Полетело в ответ! Пули крошили бетон, рикошетили.

Контроль дальнего угла! «Тут двое или трое. Чётко вижу, где один только», — оценил Бекас, подсел в положение «с колена», чтобы изменить свою высоту, затруднить противнику прицеливание. Два раза коротко выглянул максимально низко и оба раза отработал по тому, которого чётко обнаружил. Полетело в ответ! Всё полетело выше. «Трое», — заметил Бекас. — «Один, вероятно, обходит сзади». Контроль дальнего угла! Сбросил магазин. Достал снаряжённый из рюкзака, не из разгрузки. Пусть будут на груди как защита. Осталось восемнадцать.

Со стороны противника полетело много и длинными очередями.

«Огонь на подавление», — понял Бекас. — «Стреляют двое, один сейчас перемещается. Грамотные. Ах, какие же все стали грамотные!»

Огонь на мгновение ослаб.

«Один пустой. Пустой? Лови гранату!» — Бекас поднял с земли отстрелянный магазин и, не высовываясь, кинул его как можно дальше в сторону противника, с криком: «Граната!» Выдал следом очередь. Контроль дальнего угла! Бац-бац-бац! Снова полетела крошка от попаданий, вывалился здоровенный кусок бетона.

Вдруг молнией осенило мозги Бекаса: «Ага! Тот, который обходит сзади, тот будет двигаться и выходить, когда он услышит мою стрельбу!»

Бекас кинулся к дальнему углу — метров пятнадцать. В движении он выпустил в воздух, в белый свет, как в копеечку, длинную очередь. Скинул пустой, заменил из разгрузки. Семнадцать. Подбежал к дальнему углу, стал резать угол мелкими боковыми шажками — по чуть-чуть, контролируя прицелом снизу вверх открывающееся пространство за углом.

Шажок — пусто; ещё шажок — пусто.

«Нет его. Я ошибся».

Бекас увидел его крадущимся вдоль стены, пригнувшимся, в бронежилете. Расстояние десять метров. Нет шансов, солдатик!

Бекас дал очередь в грудь и в голову! Попаданиями его откинуло на спину.

Бекас успел прочесть надпись на его бронежилете — «Бродяга».

Глава 8

Бекас, стоя спиной к стене, громко крикнул: «Братва! Бродяга всем вам передал привет! И ждет в гости!» В ответ раздалась короткая очередь, ударила в бетон, вырвала из него ещё один большой кусок. Потом всё стихло.

Бекас прислушался. Он быстро отработал в том направлении, где раньше заметил одного из легионеров. Но, похоже, его там уже не было. Не уверен. Бекас скрылся за угол. Сменил магазин. В пустой карман разгрузки добавил недостающий. Шестнадцать.

«Или на пятую точку присели, или что-то задумали?» — подумал Бекас.

Он быстро метнулся на дальний угол, снова аккуратно срезал его мелкими шагами, скрываясь после каждого такого шага за угол. Проверил до полной видимости длинной стены коровника. Никого. Вернулся.

Стал резать уже и этот угол. Шаг — никого — назад; еще шаг — опять никого — назад. Когда он сделал последний шаг, в него полетел шквал огня.

«Нет, солдатики — я для вас слишком быстрый!»

Бекасу хватило мгновения, чтоб оценить обстановку. Все трое выстроились друг за другом, двигались на Бекаса: первый полуприсев и не закрывая линию огня второму, второй сзади и выше, третий правее. «Отрабатывать угол в группе умеют», — отметил Бекас. Расстояние двадцать метров. Близко! Как близко!

Бекас выставил за угол только ствол и отработал вдоль стены вслепую. В ответ полетело. Бекас понял по звуку — стреляют трое, и они уже ближе. Он раздал так же вслепую весь магазин без остановки в надежде, что заставит их остановиться и залечь. Быстро выглянул. Так и вышло — они залегли.

И еще Бекас увидел у самого дальнего края длинной стены коровника, со стороны входа в него, черный силуэт и разглядел направленный на него пистолет!

В остатке пятнадцать. Горят, просто горят! Четверть БК за десять минут боя. За десять ли? Четверть БК — это факт.

Близко! Близко! Бекас, не решаясь уже выглядывать, отработал еще магазин вслепую тремя очередями. Четырнадцать.

Автоматные очереди били по бетону без перерыва. «Меняют магазины по очереди. Подожмутся — и пиши пропало!» — понял он. Рвать до леса — это смерть. Он схватил рюкзак с БК и кинулся к дальнему углу. СВД оставил у стены — толку мало сейчас от СВД.

«Будем играть в догонялки по кругу!» — успел подумать он, уже добегая до дальнего угла, и в этот момент он услышал среди полусухих выстрелов АК-47 три смачных выстрела из любимого им сорок пятого калибра, которые он бы не перепутал ни с чем. Бах! Бах!! Бах!!!

...стихло...

Бекас оставил рюкзак, держа автомат наизготовку, вернулся, срезал угол. Увидел трех легионеров, лежащих лицом вниз без признаков жизни. Вернулся.

Бекас сел на землю, прислонившись к стене. Повернул лицо к солнцу, закрыл глаза. «Всю жизнь вот так бы просидел».

...тишина...

...чувствовал на ладони тепло, идущее через ствольную накладку от раскаленного ствола АК-47...

...ветер прошелестел в ветвях на опушке...

...солнце в зените...

...Бекас увидел пчелу, поднявшуюся с одуванчика...

...жёлтое на зеленом — это красиво...

...здорово бы сейчас, как раз молочка, холодненького...

Бекас вытянул перед собой правую руку, он часто так делал — проверить нервишки. Норм — пальцы не пляшут. Контроль действий под адреналином. Не в первый раз и не в последний. Этот не стал последним, а первого Бекас уже и не вспомнит.

Он крикнул как можно громче, уже понимая, что это была та самая Маша-Мария-мотоциклистка:

— И что это было?!

Услышал ее крик в ответ:

— Как ты думаешь, что это было?!

Бекас выглянул — ее не было видно. Она кричала, так же спрятавшись за углом.

— Это три гребанных выстрела в головы! — крикнул Бекас.

— Так точно! — услышал он в ответ; после паузы она крикнула: — Думаю, нам стоит поговорить, Бекас!

— Я хотел уже, но как-то все не решался. Природная скромность. О чем говорить-то будем?!

В ответ Бекас готовился услышать все что угодно, но услышал такое:

— Я старший лейтенант Комитета Государственной Безопасности — Валентина Дроздова!

В голове Бекаса пролетели обрывки скомканных внезапных мыслей: «Валя, Валентина, что с тобой теперь... — это из школьного стиха про пионерку... Что там дальше...? Не-а — не помню! Валя, Валентина... Валентина Терешкова — первая в мире женщина-космонавт...»

Бекас отложил в сторону АК-47, достал из рюкзака «Смит-Вессон», зарядил в него клипсу на шесть патронов, засунул себе за пояс сзади.

— Хорошо! — прокричал он. — Я без автомата! Я выхожу!

Бекас пошел вдоль стены, через несколько шагов увидел ее, тоже вышедшую из-за угла.

Ее длинные волосы цвета льна были собраны на голове в дерзкий асимметричный хвост, смещенный вбок, спускающийся по левому плечу до самого отворота черной кожаной косухи с крупной металлической молнией типа «трактор». На правом бедре кобура в стиле «тактика» с пистолетом.

«Браунинг» — это наверняка «Браунинг», — решил Бекас.

Подойдя уже совсем близко, Бекас сказал:

— У меня есть чай, очень приличный, хороший, индийский, со слоном.

— Хороший чай хорошему разговору не помеха, — ответила она, никак не меняясь в лице.

— А еще есть сгущенка, — добавил Бекас.

Она протянула ему руку для рукопожатия. Ее рука оказалась сухая, теплая, мягкая, женская.

***

В штабе «Легиона Свободы».

— Вы не бойцы! — орал в лица выстроившимся пред ним легионерам Полковник. — Вы ничего общего не имеете с настоящими мужчинами! Я даже не знаю, кто вы!

Полковник схватил за рукав одного из них, потянул рукав вверх.

— Что написано на твоем шевроне, боец?! А?! Что на нем написано?! Отвечать!

— Легион Свободы... — промямлил боец.

— Молча-а-ать!!! Не сметь касаться своим языком этого имени!

— Матерый, черт, оказался, — решил оправдаться один из легионеров, у которого под глазом чернел синяк. — Мы не успели моргнуть — а он ка-а-ак свистанул!

— Что?! — заорал Полковник в лицо с синяком. — Матерый?!

— Так точно — матерый.

— Матерый, матерый, матерый... — Полковник прошелся вдоль строя, вглядываясь в лица, заложив руки за спину, и добавил: — Надо было гада на месте кончить.

В дверь постучали.

— Кто?! — заорал Полковник, не отрывая взгляда от строя бойцов.

— Полковник, к вам Док, — послышалось из-за двери.

— Доктор? Пусть войдет! — сказал Полковник спокойно и снова повысил голос, обращаясь к легионерам: — Вы свободны! Пока! Что будет с вами — скажу позже. Обещаю — это будет жёстко! О-о-о, как же это будет жёстко! Разойтись! Бего-о-ом марш! Вы провоняли мне тут всё говном! Бегом! Бегом! Бегом!

В дверях с легионерами столкнулся интеллигентного вида мужчина в гражданской одежде с очками-«велосипедами» на носу.

— Проходи, Валдис, — обратился к нему Полковник. — Видишь, с чем приходится иметь дело?

— Есть такая древняя китайская поговорка: «Из хорошего железа не делают гвоздей, из хороших людей не делают солдат», — сказал доктор Валдис, сев на потертый кожаный диван и положив ногу на ногу.

— Ну, это ты того... — не согласился с древней китайской мудростью Полковник. — Солдат — это... настоящий солдат, это...

— Оставим, оставим... К черту вековую философию, Полковник! Есть дела более насущные.

— Да, дела. Дела, как сажа бела! — сказал Полковник, расхаживая взад-вперед.

Доктор снял очки, достал из заднего кармана брюк белый платок, протер очки, подышал на них, еще раз протер платком, осмотрел и вернул их себе на нос.

— Ах, как же я чертовски устал сегодня! Тяжелая травма: конечность поражена на большом участке, затронуты и кости, и мягкие ткани, и нервы. Сосуды... Ах! — доктор Валдис махнул рукой, расстроенный. — Осложнено застарелым диабетом. Если не ампутировать, вероятность гангрены высока. Наверняка придется ампутировать.

— Дела как сажа бела! — повторил Полковник.

— А Чили как…? — спросил доктор, не глядя на маячившего перед ним Полковника, а глядя на свои брюки, с которых снял пальцами что-то вроде пылинки и отряхнул свое колено ладонью.

— Что как? — удивился Полковник, не поняв вопроса. — Чили уже все! Чили уже ку-ку! В царстве великого Маниту, в стране вечной охоты.

— Да, это я знаю. Как его того?

— Чили последнее время сильно забурел и потерял нюх, — продолжал Полковник о своем. — А? Как? Через окно — навылет. Вот здесь вот. Тут вошло, тут вышло. Не мучился. С крыши брошенной усадьбы колхозника. Снайпер.

Полковник сделал неприятную гримасу, произнося слово «колхозника».

— Я слышал, что вероятно стреляли вечером, так? — спросил доктор.

— Скорее всего. Да, вероятно вечером — он остался один у себя после двадцати ноль-ноль, а что?

— Когда стемнело уже?

— Вот же вопросы задаешь ты, Док! Кто ж теперь скажет?!

— Если вечером, то выцеливали его с тепловизорным прицелом, так?

— Я хрен его знает — с прицелом или без прицела. Гильзу мы не нашли. А пуля... — Полковник полез в нагрудный карман. — Пуля вот! А с прицелом, без прицела. Пойди — спроси его! Его уже ветер в поле не догонит.

— Прицел у него не нашли, значит.

— Нет. Не было.

— Если вечером стреляли, то с тепловизорным прицелом, — продолжал доктор Валдис. — Если с тепловизорным прицелом, то выходит какой-то подозрительно не местный почерк. Откуда у местного, этого... как его?

— Бекас-с-с, — сказал Полковник и скривился, оскалившись, набивая табаком трубку из грушевого дерева с длинным мундштуком.

— Вот, вот. Бекас этот... откуда у местного, этого Бекаса, или у другого кого такой прицел?

— Такой прицел вещь редкая. Сам бы взял парочку. Да где? — согласился Полковник, раскуривая трубку, прервался, перевел глаза на доктора. — Так ты что ж это думаешь — это «красные»?

— Я всякое думаю. Ах! — доктор Валдис тяжело вздохнул, еще раз промассировал свои виски. — Устал, устал, устал. Я думаю, я думаю и опасаюсь. Сильно опасаюсь, Полковник. А почему ртуть не взяли?

— Ха! — Полковник, довольный услышанным вопросом, выпустил густое кольцо дыма к потолку. — Чили отправил все за два дня до этого к нам сюда, в Оскол! Пять литров! Во! Ха-ха!!!

Полковник выставил перед собой пятерню! Пять литров! Потом, держа трубку в зубах, морщась от дыма, попадающего в глаз, изобразил руками жест: «Вот такой им хер с маслом — по локоть! А не ртуть!»

В дверь постучали.

— Кто?! — прокричал Полковник.

— К вам Лёвка, Полковник, — донеслось из-за двери.

— Какой еще Лёвка?!

— Лёвка Шлеп-Нога.

— Ах, этот.

Полковник подумал секунду, что-то надумав, крикнул:

— О! Точно! Пусть заходит.

Доктор Валдис хотел встать.

— Ты останься, Валдис!

Вошел Лёвка Шлеп-Нога в красной бейсболке «Boston Red Sox».

— Ну, что, строевой необученный, как ты? — спросил Полковник.

— Настроение боевое! — сказал Лёвка, улыбаясь.

— Боевое, боевое, — передразнил Полковник. — Боец из тебя, прямо скажем, как из говна пуля.

Лёвка, стоя в дверях, пожал плечами, развел руками в стороны.

Полковник подошел к Лёвке. Лёвка вытянулся в струнку. Полковник обошел его по кругу, разглядывая. Лёвка не моргал.

— Да-а-а... — протянул Полковник, осматривая Лёвку, и Лёвке было непонятно — это хорошо или плохо — такое «да».

Закончив осмотр, Полковник похлопал Лёвку по плечу.

— Определяю тебя санитаром! К доктору в хозяйство! — Полковник обратился к доктору Валдису. — Что скажешь, доктор? Годится такой мед работник?

Валдис посмотрел с дивана на Лёвку, как смотрят на случайно залетевшее в помещение насекомое.

— Что делать умеешь? — спросил доктор Валдис.

— Дык, всё! — не заставил ждать себя с ответом Лёвка.

— О! Боец! — воскликнул Полковник. — Ступай в строевую часть — пусть ставят на довольствие! Строевая знаешь где?

— Знаю.

— Все уже знает! Молодец! Ну, ступай.

Когда дверь за Лёвкой закрылась, Полковник сказал:

— Людей не хватает. Приходится брать всякий сброд, язви их вдоль и поперек, какой сброд приходится брать. Просто туши свет. Мля...

Доктор казался безучастным к происходящему, спросил:

— Сколько уже собрали?

— Ртути-то?

Доктор промолчал.

— Ртути уже тридцать литров! Ха-ха! — сказал Полковник и радостно засмеялся. — Ха-ха! Вот такой вот им всем, вот такой вот по самое не балуй!

И он снова показал жестом — какой им всем «по локоть», и крутанулся на одной ноге, как бы стреляя своим «по локоть» на все четыре стороны.

Полковник вдруг посерьезнел, спросил доктора Валдиса:

— Там-то всё будет без накладок? Все ровно?

— Там всё будет ровно, как обычно, — уставшим голосом произнес Валдис.

Провожая доктора Валдиса до двери, Полковник спросил у стоявшей за дверью охраны:

— Лида не приходила?

— Никак нет!

— Как придет — ко мне!

Уже закрывая дверь, он услышал, как один из его охраны травил прерванную байку: «Вот… да! Так про что говорил я? Да это у тебя не было, а у меня, брат, было. А у меня, брат, та-а-акое было. Случилось это на Тихоокеанском Краснознаменном флоте, где я проходил срочную службу матросом в одна тысяча девятьсот восемьдесят третьем году.

Наша подлодка возвращалась с задания, целью которого было скрытное патрулирование рубежей советской, понимаешь, нашей Родины. Боевой корабль наш — подлодка проекта шестьсот сорок один; в натовском обозначении „Фокстрот“, значит, была еще шестьдесят четвертого года постройки и к тому времени уже готовилась на списание...»

«Гладко брешет, пес!» — отметил Полковник.

Через четверть часа пришла Лида — женщина средних лет в теле, с широкими бедрами. Такая женщина, которая должна была нравиться всем полковникам на свете. Вошла она без стука. С собой она несла плетеную корзинку, накрытую вышитым полотенцем.

— Опа! — хлопнул в ладоши Полковник. — Что там?

— Рассольник, как ты любишь, пюре, котлетки и оладушки.

— Оладушки!

— Со сметанкой!

Еще через четверть часа Лида оттирала ему усы от сметаны полотенцем, намотав полотенце себе на пальчик, а он хватал ее за задницу и тянул к себе.

— Бо-о-оря-я-я! Ну, Боря..., — говорила она.

***

Из секретной докладной записки начальника управления КГБ по Ярскому краю Первому Заместителю Министра Госбезопасности.

Агентурными и следственными данными не удается достоверно определить количество и численность мелких бандитских формирований (ориентировочно до десяти человек), действующих на территории, прилегающей к Восьмой Аномальной Зоне. На практике оперативная разработка мелких бандитских групп осложнена их скрытным расселением в населенных пунктах, применением ими методов конспирации.

Что касается крупных бандитских формирований, действующих на той же территории, с большой долей достоверности удалось установить их численный состав.

Ниже — в алфавитном порядке.

1. Бандитское формирование «Братья» — численность от 100 до 150 активных вооруженных бойцов.

2. Бандитское формирование «Легион Свободы» — численность от 150 до 200 активных вооруженных бойцов.

3. Бандитское формирование «Потаповские» — численность от 80 до 100 активных вооруженных бойцов.

4. Бандитское формирование «Масть», иное реже употребляемое наименование — «Дольские» — численность от 50 до 100 активных вооруженных бойцов.

5. Бандитское формирование «Центр», иное реже употребляемое наименование — «Ельцы» — численность от 100 до 150 активных вооруженных бойцов...

Докладываю Вам, что в период с 5 мая по 15 июня этого года силами нашего оперативного управления и приданной 19-й бригады внутренних войск МВД проводилась зачистка Рогатинского района. В процессе операции произошло восемь боевых столкновений с бандитами.

Ликвидировано бандитов — четыре.

Захвачено бандитов и их пособников — двадцать восемь.

Захвачено трофеев...

Автоматов...

Пистолетов...

Винтовок...

Патронов...

Взрывчатых веществ общим весом...

Исходя из того, что при проведении операции было проявлено геройство отдельными офицерами и рядовыми, ходатайствую перед Вами о награждении отличившихся участников операции...»

Резолюция на документе, в левом верхнем углу, наискосок, выполнена синим карандашом:

«Закошмарили крестьян и просят ордена. Дожили! Я против! Это не работа. Подпись: Сабуров».

Глава 9

— Егорыч! А, Егорыч! Ты где? Это я, Бекас! — прокричал Бекас и, не услышав ничего в ответ, добавил в пустоту, в пространство: — Там в хозблоке у меня пассажир один отдыхает. Так ты отпусти его позже, Егорыч, как я уйду. Бекас пропустил вперёд старшего лейтенанта Валентину Дроздову.

— Я прошу вас, — сказал он, показывая рукой.

Вошли в кухню, где на стене висело красное знамя и икона Георгия Победоносца, а на клеёнке стола красовались крокодилы Гены с гармошками и Чебурашки.

— Что это? Кухня тут? — спросила Валентина, осматриваясь.

— Ага, кухня. Сюда бы ещё плиту — вот сюда, в закуток, сюда вот холодильник войдёт как родной, а тут стиральную машину можно. И была бы кухня — всем кухням кухня! А пока только вот! Остаток былой роскоши.

Бекас расправил красное знамя трудовых победителей, показал Валентине.

— Давай-ка, Бекас, чтобы ничего не мешало нашему разговору, отложим наше оружие. Вот хотя бы туда, где будет холодильник.

Она достала из кобуры свой «Браунинг», положила его в дальний от стола угол, на пол, и села за стол.

— Хе-хе! — ухмыльнулся Бекас, сделал то же самое со своим «Смит-Вессоном» и сел напротив нее. — А как узнала?

— А я и не знала, — ответила Валентина, не моргнув глазом. — А кухня, плита, стиральная машина, электричество — это всё будет. Обязательно будет.

— Жаль, в эту пору прекрасную жить не придется ни мне, ни тебе, — процитировал Бекас кусочек стишка, не зная, по обыкновению, откуда это, да и про что собственно. Ясно было — это про «пору прекрасную», в которой не жить.

— А это, Бекас, ничего не меняет, — сказала Валентина.

— О-о-о! — Бекас картинно закатил глаза к потолку. — О-о-о, чувствую уже, товарищ старший лейтенант, — вербуете меня за благо родного отечества. Ох, вербуете! Чувствую запах, уже тоненько потянуло по шву.

Валентина посмотрела на него пристально, после паузы сказала:

— Ну что ж, Бекас! На разговор откровенный мы вышли с тобой быстро — без предварительных ласк. Ну а что — «благо родного отечества» — это пустой звук для тебя, что ль? Или ты на него обиделся за что-то? На отечество свое.

Бекас медленно провел ладонью по клеёнке, по крокодилам с гармошками.

— Давайте-ка, лучше, товарищ старший лейтенант, еще ускоримся и перейдем к тем самым откровениям, которые вы мне обещали. К сути дела. А спасением души моей заблудшей займется Егорыч. Егорыч! А! Егорыч! — крикнул Бекас, повернувшись к дверям. — Ты где там?!

— Давай ускоримся — я не против. Барыгу Одноглазого Чили ликвидировала я. Я лично.

— Опа! Ну, я весь целиком во внимании, — Бекас откинулся на спинку стула, ожидая еще много интересного. — Простите, что перебиваю. А договориться по-хорошему ваши с Чили не смогли?

— Первое откровение, с моей стороны, засчитывается? — ответила она вопросом на вопрос.

— Такое да! Это зачёт! Чили, значит, обнулили, товарищ старший лейтенант, и так это сделали, чтоб на меня тень упала, так понимать?

— Нет, не так. Такого в планах не было.

— Хочется вам поверить, хочется вам поверить, — Бекас побарабанил пальцами по столу. — Навязчивый вопрос мой не отвечен — а договориться по-хорошему с Чили никак?

— Нет. Чили был предатель Родины, а таких ликвидируют.

— Ловко! У вас там — в Москве, что — всяких, кто ртутью барыжит, в предателях числят?

— Нет, не всяких, а только таких, которые сдают ртуть за границу, нашим врагам.

— И Чили сдавал?

— И Чили сдавал.

— Какая-то тонкая грань мне тут видится. Не конкретная. За себя опасаюсь. На будущее.

— Грань, Бекас, четкая. Она черно-белая и видна хорошо. Вся ртуть, которой вы тут барыжите, в конечном итоге должна оказаться в Москве. В Москве она и оказывается в своем подавляющем объёме первоначального незаконного оборота, если говорить словами оперативных сводок. Ты, как умный человек, должен был это давно понимать, не так ли?

— Ловко, ловко. Понятно, понятно. С Чили, значит, вам никак — ваши принципы не позволили, а со мной договориться можно. Ну а что надо? У меня ртути нет. Я сам ее ищу по Зоне, как хлеб насущный ищут по жизни. Крошками собираю. Ртути нет у меня. Так что вам от меня надо? Проводник в Зону нужен? По-моему, вы и так сами неплохо ходите. Зачем я вам, товарищ?

И старший лейтенант Валентина Дроздова рассказала Бекасу следующее, из которого он многое узнал и что-то не узнал.

Полученное задание было выполнено лишь наполовину из того, что она должна была сделать. Чили был ликвидирован, однако ртуть, которую она также должна была забрать, ушла туда, куда уходили и все предыдущие его партии — в Оскол, на базу бандитского формирования «Легион Свободы».

В последней шифровке, которую она получила по радиосвязи, «Центр» дал понять, что крайне недоволен срывом задания и потребовал от неё принять все необходимые меры для пресечения этой поставки.

О том, что партия ртути, находившаяся в комнате-хранилище у Чили, была помечена радиоизотопами завербованным агентом, старший лейтенант Бекасу не сообщила. О том, что доставку снайперской винтовки на место её позиции для выстрела и последующее сокрытие оружия после выстрела осуществил тот же агент, — и этого она не сказала.

Теперь, когда получен прямой приказ с выданными ей дополнительными полномочиями — действовать исходя из сложившейся оперативной обстановки, — она этот приказ «Центра» выполнить обязана.

Бекас слушал ее внимательно, не перебивая. По ходу ее рассказа он понял, куда идет дело. Бекасу краями с «Легионом» уже не разойтись — это факт. Мосты были сожжены жёстко — до пепла. Остается Бекасу только рвать когти из этих краев, по прямой линии, не оглядываясь и километров на тысячу.

Но! Большое, весомое, жирное такое «но»... Но можно было на прощанье сорвать куш.

Она сказала, что дальнейшая крупная оптовая поставка ртути из Оскола и дальше в «большую Россию», а потом уже и за границу, по оперативным данным, будет осуществляться буквально на днях. На ожидание подкрепления от «красных» времени нет. Ртуть уйдет на широкий простор необъятной Родины. Ищи её, свищи её. Из Оскола дорога на «большую Россию» одна — кругом леса и болота. План предельно простой — на дороге устроить засаду; гоп-стоп и были ваши, стали наши. Вот только одной ей такое не по силам. По силам ли такое двоим — это тоже вопрос. Но одной не по силам точно.

«Пять — десять литров ртути пойдут в этой поставке», — сказала она Бекасу и посмотрела на его реакцию в этот момент. Пол-литра ртути Бекас видел в своей жизни только раз, а вот одного литра сразу не видел никогда.

Старший лейтенант Комитета Гос. Безопасности предложила Бекасу обычную для него десятую часть. «Десятину, как в церковь. Знакомо», — подумал Бекас, услышав такое.

— Что скажешь, Бекас? — спросила Валентина.

— Как мы узнаем, когда и как пойдет ртуть? — прервал свое молчание Бекас.

— Пойдет на машине, как обычно, с охраной. А когда пойдет — мы узнаем.

— Как узнаем?

— Мы узнаем.

Бекас понял и без этого, что она много не договаривает, но и не ожидал от нее иного.

— Так что скажешь, Бекас? — спросила она еще раз. — Тебе надо подумать?

Бекасу не надо было подумать. Он пытался представить, как выглядят десять литров ртути сразу.

— А что я скажу... — Бекас встал, подошел к полке со всякой всячиной, осмотрел ее, нашел нужную ему пачку. — Я скажу, что нам нужен пулемёт!

— Пулемет? — она вскинула бровь. — А где взять пулемёт?

— Пулемет есть у «Потаповских», пулемёты есть у «Ельцов» — два. Что ж это — мы пулемета не найдем, что ли? Найдем. Тебе чай какой? Покрепче или...?

— Мне покрепче, — сказала она.

Бекас поставил на середину стола пачку индийского чая.

Они стали пить чай со сгущенкой, за которой Бекас сходил, принеся свой рюкзак и оружие в кухню.

— Ну что, товарищ старший лейтенант, теперь будем наращивать помаленьку между нами доверие?

Бекас опустил в тарелку со сгущенкой баранку, откусил от баранки, запил чаем.

— Хороший чай! — сказала она.

— Хороший, — согласился Бекас.

— «Здоровое недоверие — хорошая основа для совместной работы». Кто сказал, знаешь? — спросила Валентина.

— Кто сказал?

— Товарищ Сталин. Надеюсь, ты не попросишь меня клясться на этом красном знамени?

— Не-е-е, — отрицательно покачал головой Бекас, поддержав такую шутку. — Тем более, что мне в ответ-то клясться совсем тут не на чем. Святой Георгий? Ну — это для меня такое... Разве что вот — на крокодилах с гармошкой.

Бекас в первый раз за все время увидел, как она улыбнулась и сказала:

— Говоря про пулемёт, ты сказал «мы». До того были у тебя одни: «я», «мне», «меня».

— И не продолжайте, товарищ, — ответил Бекас, по-новому макая баранку в сгущённое молоко. — Я понял. «Мы» — это символ вашей веры.

— Можно и так сказать.

— Вашей, но не моей, — Бекас облизнул сгущенку со своих пальцев.

— Ну, и я уже поняла. Можешь и ты не продолжать.

Бекас все еще рассматривал свои пальцы, качнул головой.

— Однако... — он прервался.

— Что, однако?

— Однако, — продолжил Бекас, как бы между прочим, показав себе на плечо. — От очередной звездочки и от персонального ордена за заслуги не откажешься, если дело выгорит наше.

Бекас сделал сильное ударение на слове «наше».

— Ну, а с чего бы мне отказаться? — сказала она и тоже взяла баранку, макнула в сгущенку.

— Да, я вот и говорю — со всех сторон у тебя гладко выходит, старший лейтенант.

— Что ж, я рада, что в конце концов мы окончательно перешли на «ты», — проигнорировала Валентина его выпад.

В кухню вошла Ленка-Дурочка и сразу направилась к Валентине. Ленка подошла к ней без всякого стеснения, провела рукой по ее кожаной куртке, по ее волосам, сказала: «Красивая!» — и прижалась к ней, как к новой игрушке, которую получают дети в подарок. Из-за дверного косяка медленно выплыл протодьякон Егорыч.

— Здравствуйте, — сказал он и вежливо поклонился обоим по очереди и Бекасу, и Валентине, не входя.

— Извини, Егорыч, мы тут у тебя, как бы по-свойски, по-соседски, — сказал Бекас.

— Сидите, сидите! Ничего, ничего! Сидите, сидите! Пойду Пирата поищу. Куда его бес понес, старого?

Егорыч, так же медленно, как и появился, скрылся за дверным косяком.

Валентина одним пальцем нажала улыбающейся Ленке-Дурочке на нос и изобразила звук дверного звонка: «Дзинь!»

***

Егорыч нашел алабая Пирата в дальней разрушенной части коровника. Пес завилял хвостом, прижимая голову к земле, подошел к Егорычу, заглядывая в глаза хозяину, извиняясь. По прижатым ушам и положению его головы было видно, что ему стыдно пред хозяином за то, что он, сторожевой пес, так испугался и не защитил территорию от произошедшего только что нашествия чужих.

Егорыч вовсе не сердился на него, напротив — ласково потрепал его за холкой, сказал: «Ступай, ступай на место!»

Пират, озираясь на хозяина, чтобы быть уверенным, что правильно всё понял, неспешно побрел к себе в будку, стоявшую во дворе у входа в коровник. Когда он пересекал двор, в нос ему ударило сочетание плохих, дурных запахов, запахов беды, которые он, старый пес, уже хорошо знал. Это были два запаха: запах пороха и запах крови. Когда эти два запаха появлялись вместе, Пирату становилось страшно.

Чтобы занять себя чем-то, Егорыч подсыпал на пол коровника свежей соломы и опилок поверх влажного верхнего слоя. Поилки и кормушки уже чистые после утреннего кормления; он еще раз вычистил и помыл. В той нехитрой своей работе он старался на совесть, старался исправить хоть что-то вокруг — все то малое, что было в его силах, пока обезумевший мир катился в пропасть.

Когда он пошел сполоснуть тряпку в ведре, стоявшем у входа, он услышал, как сосед и чертова баба-жиличка что-то хлопотали у входа в коровник, загружая свое на тот чертов мотоцикл цвета катафалка. Он остановился за дверью. Грязная вода капала с тряпки на пол, но Егорыч решил не выходить во двор. Он вовсе их не боялся — ни соседа Бекаса, ни чертовой бабы. За многие свои годы он уже научился разбираться в людях, по первому взгляду быстро понимал, что от кого можно ждать. Ему просто ничего этого не хотелось видеть.

Только когда он услышал за дверью звук зарычавшего мотоцикла, а потом голос Ленки-Дурочки, кричавшей нараспев: «Досви-и-ида-а-ани-и-ия!», — он приоткрыл дверь и увидел Ленку-Дурочку, махавшую вслед удалявшемуся мотоциклу, на котором были двое.

Чертова жиличка была за рулем мотоцикла; за ее спиной, на сиденье, был приторочен большой столитровый рюкзак, который Егорыч много раз видел на спине соседа. Бекас сидел на заднем крае коляски — сесть в коляску он не смог, вся коляска была забита доверху; он смог только просунуть в ее глубину одну свою ногу.

— Досви-и-ида-а-ани-и-ия! — кричала Ленка-Дурочка им вслед.

Она повернулась, увидела протодьякона, выглядывающего через щель, спрятала одну руку за спину, другую выставила перед собой.

— Вот! — сказала она и показала Егорычу гребешок для волос.

Она спрятала руку с гребешком за спину, показала другую, так же выставив ее перед собой.

— Вот! — опять, с переполнявшей ее гордостью, сказала она.

Егорыч не смог разглядеть в наступивших сумерках, что это было в ее руке.

Он открыл дверь, вышел.

— Что это?

Он подошел ближе, рассмотрел в ее руке ярко-красную коробочку с белыми полосками-треугольниками по краям — сверху и снизу.

— Красная Москва, — прочитал он на коробочке.

— Ля-ля-ля! — запела Ленка-Дурочка, прыгая на одной ноге.

Егорыч кинул грязную тряпку в ведро, оттер руки о свой всесезонный ватник.

— Ну-ка, дай глянуть!

Ленка-Дурочка вновь протянула ему коробочку.

Егорыч посмотрел на свои руки и не решился трогать ее. Он наклонился к ярко-красной коробочке носом, втянул в себя воздух.

— Да-а-а! — многозначительно произнес он.

***

Лёша лежал в хозблоке Бекаса, связанный по рукам и ногам, и ждал, когда все это закончится. Ничего, кроме того, чтобы ждать, ему не осталось. Еще осталась возможность шевелиться хоть как-то, хоть чем-то, чем было можно. Лёша шевелил пальцами.

Лёша отчетливо услышал, как на улице протарахтел звук двигателя мотоцикла — «тык-тык-тык»; даже услышал шуршание колес по грунтовке, когда мотоцикл проехал совсем рядом с хозблоком.

А еще через какое-то время он услышал, как скрипнула петлями входная дверь.

— Эй! Ты там как? Живой? — это был голос Егорыча.

— М-м-м! — мычаньем подал признаки жизни Лёша.

— Живой! Сейчас освобожу тебя.

Егорыч осмотрел Лёшу, не беря в толк, как тут все с узлами наверчено, и с чего начать.

Он попытался развязать вначале ноги, веревка натянулась, от этого петля на шее Лёши стала туже.

— М-м-м! — промычал Лёша.

— Так не пойдет, — сообразил Егорыч. — Тут резать надо. Жаль — веревка хорошая.

— М-м-м!

— Обожди пока — я ножик принесу.

Егорыч освободил Лёшу от пакета на голове и от кляпа во рту. Лёша по-прежнему молчал, но по его лицу было видно, что ему стало легче.

Вернувшись уже с ножом, Егорыч стал аккуратно резать веревку, сначала освободив шею Лёши.

— Ты солдат, главное, своим скажи, что это я тебя освободил, что я тут совсем ни при чём. Ладно? Обязательно скажи, а то ведь если не ты, то и никто не скажет.

— Ладно, — с трудом выдохнул из себя Лёша, ожидая последние секунды до своего полного освобождения.

— Обязательно скажи — «Егорыч тут ни причем». Это, солдат, все ваши дела. А я тут вовсе ни при чём.

Через минуту Лёша был свободен. Последний узел был срезан. Лёша перевернулся на полу, сел, растер свои затекшие запястья.

— Бекас где? — первое, что спросил Лёша.

— Ушел.

Куда ушел Бекас, когда ушел Бекас — это Лёшу уже не интересовало. Главное — что он ушел и главное — чтоб не вернулся. Лёша поднялся.

— Что ты все тараторишь — «ни причём», да «ни причём»?! — раздраженно сказал он, растягивая узел петли на своей шее. — Мы все тут ни при чём. Я тоже тут ни при чём! Тут всё, бляха-муха, как-то помимо наших желаний происходит! Всё не так. Всё, бляха-муха, через жопу! И главное — никто ни при чём.

Лёша освободился от петли и со злостью отшвырнул ее от себя.

— Ладно, спасибо! — сказал Лёша и протянул Егорычу руку.

— Так, скажешь своим?

— Скажу, скажу. Он точно ушел?

— Ушел, он ушел.

Совсем стемнело, появились первые звезды на небе, луна вышла из-за облаков.

Лёша топал по грунтовке. Поток мыслей одолевал его: «А с утра ничего не предвещало. Погода была хорошая, и настроение прекрасное. Тут такое! Одно дело — тухес свой мять на табуретке, газетки почитывая. Другое дело — такие вот замесы. Жрать охота... Н-е-е, я на такое не подписывался! Походу дела — сваливать надо. Хватит, наигрался в солдатиков! В Тулу к родственникам, у них хозяйство. И вообще я электрик пятого разряда. Ох, жрать охота... И вообще у меня плоскостопие».

Где-то в лесу раздалось уханье филина: «Ух..., ух..., уха-ха-ха».

Лёша шел не торопясь и не оглядываясь. Ему было тут уже все равно — он сваливал.

Глава 10

Ночная дорога на Потаповку стала для «Урала» настоящим испытанием. Само наименование «дорога» было тут уже неприменимо последние несколько лет. Дорога была не дорога, а бесконечная череда ям больших и малых; рытвин больших и малых; канав больших и малых; колдобин больших и малых.

Свет фары «Урала» метался в темноте то вверх, то вниз, то вбок, следуя и за поворотами руля, и за болтанкой всего мотоцикла. То и дело из темноты луч света выхватывал новую причудливую композицию из ям и колдобин, не похожую на предыдущие. Столбы вдоль обочины, сохранившиеся в хаотичном порядке, еще не спиленные местными на дрова, редкими символами цивилизации мелькали на мгновения и вновь уходили в темноту. Ямы и рытвины оставались.

Валентина изредка оборачивалась назад, кидала взгляд на умудрившегося прикемарить на таком ходу Бекаса. Тело его качалось, голова болталась в разные стороны, балансируя на автопилоте. Только когда мотоцикл встряхивало действительно сильно, он приоткрывал глаза, удобнее хватался за спицы запасного колеса одной рукой. Второй рукой он придерживал СВД, зажатую между коленями, торчащую из мотоциклетной коляски. Он опасался, что в такой тряске оставленный без присмотра пристрелянный оптический прицел может легко сбиться.

Валентина отметила для себя две вещи: «Он устал и у него крепкая нервная система».

Валентина повернула руль, чтобы не влететь в действительно глубокую канаву. Мотоцикл резко свернул в сторону и остановился на обочине. Валентина заглушила двигатель.

— Приехали? — спросил Бекас, не открывая глаз.

— Почти, — ответила Валентина, слезая с мотоцикла.

Она подошла к заднему багажному отделению мотоколяски, открыла его, осветила фонарем, что-то взяла. Держа фонарь у своего лица, направляя его вертикально вниз, осветила карту, которую положила перед Бекасом на запасное колесо.

— Сможешь показать на карте, где у них блокпост?

Бекас потряс головой, чтоб прийти в себя, осмотрел карту, показал пальцем.

— Вот здесь.

— А вот тут же — рядом проходит высоковольтная линия передач, — сказала Валентина. — Видишь?

— Угу, — сказал не до конца проснувшийся Бекас.

— Под ней обозначена просека. Ну, просека там или не просека уже... Может, всё заросло и проехать уже невозможно, но нам туда. Это где-то уже совсем рядом, по моим расчетам.

Валентина сложила карту, отправила ее обратно в багажное отделение, хлопнула дверцей.

— Там будет наш НП — наблюдательный пункт.

— Почему там?

Она показала пальцем вверх.

— Линия электропередач.

— Толково! — согласился Бекас, потом добавил: — Я там был один раз — ходил с «Потаповскими» в Зону.

— Схему блокпоста нарисовать сможешь?

— Нет — давно было дело.

— Давно? Ну, тем более... — сказала она, уперев руки в бок, прогнула поясницу, ноющую от долгой тряски. — Еще километров пять — не больше.

Просека оказалась — с большим трудом, но проходимой для «Урала». Проехать нужно было менее полукилометра. Пришлось кое-где спешиваться, разгребать завалы молодого березняка, грозившие намотаться на колеса или создать другие проблемы. С высокой многолетней травой «Урал» справлялся, подминая ее под себя с легкостью трактора.

Серьезную проблему составила одна большая завалившаяся береза. Когда Бекас попробовал поднять ствол, лежавший поперек дороги, но тот еле шелохнулся, он сказал:

— Приехали!

— Почти, — сказала Валентина.

Она достала из заднего багажника струнную диверсионную пилу спецназа, похожую на скрученный кругами отрезок колючей проволоки с двумя ручками на концах. Подошла к завалинке, перекинула через нее пилу и начала резать ствол снизу, упираясь в него сверху ногой.

— Дай-ка я! — сказал Бекас, после того как первый пропил Валентина заканчивала.

Завалинка треснула, обломилась надвое под своей тяжестью. Бекас наметил второй пропил на расстоянии, чтоб мог свободно проехать «Урал». Первые несколько движений дались ему с непривычки непросто, но, приноровившись, он справился. Береза скрипнула, затрещала, обломилась и во второй раз. Вырезанную часть бревна откатили в сторону и поехали дальше.

Вышка ЛЭП все время виднелась на фоне звездного неба. Остановились, когда «Урал» осветил вплотную одну из опор этого гигантского четырехногого циркуля.

— Приехали! — сказала Валентина.

Бекас не сказал ничего. Он подошел к железной опоре, похлопал ее ладонью, как бы проверяя на прочность, и показал Валентине большой палец — «отлично!»

Им обоим нравилась немногословность друг друга. Время разговаривать разговоры уже позади. Сейчас надо было дело делать.

Ночевали под открытым небом. Бекас предложил Валентине свой спальник — своего у нее не было; она отказалась. Она нарубила охапку березовых веток, кинула поверх веток палатку, устроилась на ночлег, накрывшись краем палатки.

Костра на следующее утро они не разводили. Завтракали теплым еще чаем из термоса, галетами, консервами «Завтрак туриста»; разломили надвое плитку шоколада «Олёнка». Настроение у обоих сразу улучшилось.

Бекас улегся на свой складной коврик «бундесвера», закинул руки за голову и смотрел, как ловко забиралась на вышку Валентина — выше и выше. И вот она уже была на уровне крон деревьев, рассматривала блокпост «Потаповских» в морской бинокль БПЦ 20х60, делала пометки в блокнот.

Он смотрел то на нее, то на свесившийся над ним стебель осоки, по которому ползла божья коровка. Стебелек травы истончался кверху. Божьей коровке все труднее было держаться на нем, она почти падала, цеплялась лапками, возвращалась наверх стебелька и карабкалась дальше. «Какая упрямая», — подумал Бекас. Когда закончился стебелек, божья коровка взлетела.

Бекас проснулся, посмотрел на часы «Восток. Сорок лет Победы». На часах — без одной минуты два часа дня. Получалось, что она провела наверху не менее пяти часов, и Бекас успел еще и вздремнуть. «Такое впечатление, что у нее никогда не садятся батарейки», — подумал Бекас.

Она увидела с верхотуры, что Бекас проснулся, и помахала ему рукой. Он помахал ей в ответ, жестом приглашая спуститься. Она в этот раз сделала отрицательный знак и показала ему термос, который забрала с собой наверх. Бекас кивнул головой, показывая, что понял.

Бекас видел, как она отводила бинокль от глаз, отпивала из термоса, а потом кусала шоколадку, уже не отрываясь от бинокля. «Етить колотить! — подумал Бекас. — Это вот так вот у них выполняют приказания „Центра“! Вот это я понимаю — воинская дисциплина!»

Бекас не знал, что Валентина, сумевшая поспать за последние двое суток лишь четыре часа, этим утром вместе с остывшим чаем приняла две таблетки «Феномина» — медицинского препарата, в состав которого входил амфетамин, стимулирующий центральную нервную систему, позволяющий меньше спать, обеспечивающий краткосрочный прилив сил.

Только через час она спустилась вниз. Сразу выложила перед Бекасом свой блокнот, оторвала два листа со своими пометками, положила их рядом с блокнотом. Заглядывая в свои пометки, стала рисовать схему блокпоста и комментировать то, что рисует. Говорила не торопясь, с паузами.

— Личный состав — четыре человека. Меняются через два. Днем на часах один болтается здесь — у стены с мешками. Ночью, вероятно, удваивают пост. Вероятно. Вот на этом участке дороги две плиты для снижения скорости приближающегося транспорта. С другой стороны так же. Да! Здесь стена высотой полтора метра из мешков с песком. Сам блокпост здесь. Бетонные плиты. Три амбразуры для стрельбы. Выходят сюда, сюда и сюда. Почему не четыре? Непонятно. Ладно. Пулемет здесь. Определить точно сложно. Или пулемет Калашникова ПК, или облегченный модернизированный ПКМ. Это нам не так важно — разница в три килограмма всего. ПКМ предпочтительней. Там же, где пулемет — место для отдыха. Четко наблюдала дым оттуда дважды. От самой стены с мешками идут два ряда колючей проволоки — вот так вот. Это внешнее ограждение. Напротив блокпоста через дорогу есть еще одна укрепленная огневая позиция — вот тут. Тоже бетон и плиты. Это для возможности вести перекрестный огонь в случае нападения на блокпост. В обе стороны вдоль дороги вырубили все под корень — не поленились — метров на двадцать — двадцать пять. В принципе все устроено грамотно. Есть идеи кое-какие у меня. Ну что, обсудим?

— Давай, обсудим, — сказал Бекас, не сомневаясь, что идеи будут толковые и будет что обсудить.

Бекас уже оценил одну ее идею, которую она подала еще вчера — провести операцию под чужим флагом. Для этого они и взяли с собой два комплекта обмундирования «Легиона Свободы», сняв их с тех, которые остались лежать там — у коровника. «Я бы не додумался», — признал Бекас, услышав от нее такое. А она только добавила тогда: — «Это классика диверсионных операций на территории противника».

— Проводить операцию предлагаю в четыре-пять утра, — сказала она.

— Это понятно, — быстро согласился Бекас.

— Моя первоначальная задача будет заключаться в том, чтобы скрытно достичь к этому времени вот этой точки ограждения напротив блокпоста и преодолеть обе линии колючки. Разумеется, так же скрытно.

— А здесь что? — Бекас показал на пустое пространство на схеме.

— Тут открытое поле. Придется — медленно, ползком. Начиная вот отсюда. Это метров двести. Начинать мне надо будет сразу, как стемнеет, в двадцать три ноль-ноль.

— А в случае...? — Бекас не договорил.

— А в случае моего обнаружения ты находишься здесь — в лесополосе. Открываешь огонь на поражение. Приоритет для тебя, конечно же, подавить пулемет. Как раз работа для СВД. Я буду отходить вдоль дороги.

— «Урал»?

— «Урал» — здесь, в лесополосе — двести метров от твоей позиции.

— Двести? — удивился Бекас.

— Твоя задача здесь, в этой твоей позиции, ограничена тем, чтобы убедиться, что я на месте для начала атаки, и прикрывать меня на случай провала. Когда я подам сигнал, что я на месте — ты идешь к мотоциклу и начинаешь открытое движение по дороге на нем к блокпосту.

— Это что же получается — в нахалку?

— Ты говорил, что между «Потаповскими» и «Легионом» все ровно. Между ними мир. Так?

— Все ровно. Мир, да. Постой! Сигнал! Какой сигнал?

— Легионер ночью на мотоцикле не вызовет больших подозрений. Он едет, скажем, к родственникам. К родственнику. Родственник, скажем, заболел или что-то такое. Нужно тебе придумать достоверную легенду — зачем он едет в Потаповку. А сигналом будет крик совы. Три по три. Начиная с четырех ноль-ноль — слушай. Я буду повторять через каждые полчаса, пока не услышу мотоцикл.

Валентина сложила свои ладони горстью, как бы зачерпнув в них воду, и подула между большими пальцами. Раздались три коротких крика совы.

— Ага! — воскликнул Бекас. — Ну, тогда мотоцикла тебе ждать не надо и куковать через полчаса тоже. Я дам сигнал, что я принял. Три раза по три.

Бекас повторил три крика совы.

— Дальше! — сказал Бекас.

— Дальше так, — продолжала Валентина. — Твоя задача — заболтать переднего часового. Моя задача — забросать гранатами блокпост. Задача со взрыва первой гранаты такая: если ночью пост будет у них сдвоен, то одного тебе надо оставить в живых, чтобы пустить противника по ложному следу. Второго ликвидировать.

— Можно оставить в живых двух и пустить по ложному следу, — сказал Бекас.

— Можно, но не нужно, — сказала она.

Бекас даже удивился, что она что-то ответила ему на это.

Опустив вниз молнию «трактор» на своей косухе, она полезла во внутренний карман; стала видна надпись на ее майке — «не влезай — убьёт!»

— Вот! — она протянула Бекасу то, что показалось ему сначала пластиковым пузырьком. — Это спрей с нервно-паралитическим газом. Не смертельный. Считается, что не смертельный. Достаточно трех секунд воздействия. Держать на вытянутой руке от себя. Вот так. Раз-два-три. Достаточно. Красная кнопка — это предохранитель — снимается в эту сторону. Вот так.

Бекас взял в руки баллончик, повертел его в руке, убрал себе в карман.

— Доверие между нами растет, старший лейтенант, — сказал он, подумав про себя: «А никого ей не жалко».

Она задумалась на секунду, сказала:

— В момент боестолкновения — ориентируемся по обстановке. Но это так — лирика. Все. Есть замечания у тебя? Соображения, дополнения какие?

— Толково задумано. С легендой, с причиной, почему ночью я еду к ним — я подумаю.

— Ну, что, вроде бы все? — сказала Валентина, осматривая их стан. — Мне надо спать. Завтра будет непросто.

Она полезла в свой небольшой тридцатилитровый рюкзачок, достала оттуда брезентовый мешочек с красным крестом. Из мешочка достала маленький бумажный конвертик, развернула конвертик — там оказался белый порошок; расправила края конвертика, высыпала содержимое себе в рот, запила водой из фляги.

— От простуды? — поинтересовался Бекас.

— От бессонницы, — сказала она. — Не возражаешь? — она легла на «бундесверовский» коврик Бекаса.

Транквилизатор, который она приняла, начал быстро действовать. Она уснула.

Опять Бекасу вспомнилось то кино американское, в котором все танцевали и танцевали без отдыха, и он подумал: «Эта лошадка себя когда-нибудь загонит. Кино это еще так называлось по-заподлятцки — «Загнанных лошадей пристреливают, не так ли?»

Надо было придумать что-то достоверное и похожее на правду — зачем ночью легионеру из Оскола тащится в Потаповку. Бекас начал придумывать. Придумывалось не очень.

«Значит так — едет из Оскола мотоциклист в Потаповку. Ночью. Зачем? Заболевший родственник? Спросят — кто родственник, а я там никого и не знаю. Не годится такое. Запомнил двух из Потаповки, с которыми ходил в Зону. Но как их имена? Только лица и помню. Думай, думай, Бекас!»

Он перебрал в голове еще пару вариантов — ничего его не устроило. Стало как-то даже неловко за то, что он так тупит на ровном месте. Проснется товарищ старший лейтенант Валентина, спросит: «А что там с легендой твоей? Что ответить? Я тупой, я в ваших разведшколах не обучался, так что ли? Думай, думай! Может, к бабе еду своей в Потаповку? К какой, опять же? Не катит! Да и что значит к бабе своей? Ехал ты к бабе, а поедешь мимо. Не-е, не годится. Думай, думай, думай...»

И тут Бекас мысленно хлопнул себя по лбу! «Так я же посыльный к ним от Полковника! Точно! Посыльный со срочным сообщением! Потому и ночью. От Полковника к их главному. А если постовой заартачится, начнет подробностей выспрашивать, так и скажу — «Полковник по-братски предупреждает: в районе работают „красные“. А подробности только главному». Вот это годится! Самая достоверная ложь — это правда. Кто так сказал? Может, товарищ Сталин? Это я сам сейчас так придумал — самая достоверная ложь — это правда. Нас тут тоже в совхозе, в сельской местности не пальцем делали!»

Бекас, довольный собой, посмотрел на товарища старшего лейтенанта Дроздову, подумал: «Так-то посмотришь — спит себе деваха, как деваха. Но это только если не знать подробностей. Таких, к примеру, что этой ночью деваха на пузе по-пластунски поползет под пулеметом. А так-то да — посмотришь, и ничего такого. Завтра будет не просто — это верно. Нужно заправиться нормально горячей пищей».

Он отошел подальше от спящей Валентины, чтобы не окурить ее дымом. Под самой мачтой ЛЭП стал копать яму для скрытного костра.

Когда всё для костра было готово, он вскипятил на нём воды в котелке — два раза. Заправил в термосы свежего чая, закрыл их крышкой. Погасил в костре огонь. Проснется старший лейтенант, а все готово к тому, чтобы нормальной еды поесть — только спичку поднести. Горячее будет моментом.

Глава 11

Вечером, пока еще не стемнело, стали готовиться. Начали со снаряжения пустых магазинов для АК-47. Распаковали цинк с патронами, достав его из мотоколяски. Бекас заметил, что магазин снаряжает он гораздо быстрее Валентины, и специально замедлился, чтобы та не подумала, что он как-то пантуется этим. Закончили тем, что переоделись в форму «Легиона Свободы».

Собрались, выдвинулись по просеке обратно. При свете закатного солнца дорога давалась гораздо легче, чем вчера ночью. Выбрались на дорогу. За двести метров до блокпоста Валентина свернула в лесополосу, идущую вдоль дороги. Забросали ветками «Урал» так, что его совершенно не было видно.

Из мотоколяски Валентина достала гранаты Ф-1 и переложила их в свой рюкзачок. Бекас насчитал восемь. Туда же, в рюкзачок, отправились десять магазинов для АК-47. Рюкзачок она надела на спину, застегнула плотно нижнюю поясную поддержку и верхнюю нагрудную, затянула туже лямки на плечах, взяла автомат в левую руку. Она протянула Бекасу свой правый кулак, сказала:

— Давай — на удачу!

Бекас сначала не понял этого жеста, но, сообразив, тронул ее кулак своим кулаком в ответ.

— На удачу! — сказал он.

Валентина быстрой перебежкой пересекла дорогу.

В три часа после полуночи Бекас двинулся на свою позицию, вооружившись СВД и АК-47. Через сто метров движения он пригнулся как можно ниже, замедлился, двигался с постоянными частыми остановками, прислушиваясь. Впереди замаячили контуры блокпоста. Вдруг он услышал, как за его спиной кто-то прошуршал в траве! Он резко обернулся. Шорох повторился. Бекас увидел метрах в четырех от себя ежика. Ежик тоже почувствовал, что тут не один, и замер. Бекас приложил палец к губам, показал ежику: «Тихо!»

Постовых Бекас не видел, но до него уже доносилась их неразборчивая речь. «Двое», — понял Бекас. Он стал двигаться еще медленнее. Уже отчетливо была видна стена из мешков с песком и силуэт одного постового. По его расчётам нужно было сделать еще метров двадцать, чтобы наверняка услышать сигнал, который должна будет подать Валентина. Бекас заметил впереди ракитовый куст. «Вот туда!» Он залег и пополз к кусту.

Дождя не было уже третий день. Хворост на земле уже достаточно подсох, и Бекас убирал перед собой в сторону все, даже самые мелкие ветки, которые могли предательски хрустнуть под ним.

Добрался до куста. Голоса были слышны отчетливо.

— Спать охота, — сказал тот, которого Бекас не видел.

— Ты бы к вдовушке своей меньше по ночам бегал. Глядишь, и спать не хотел бы, — сказал тот, который был у стены с мешками.

— И что, поди, все уже знают? — раздался тот же голос из темноты.

— Все не все... Что пустое молотить?! Ты что там ковыряешь?

— Да вот ложку задумал вырезать.

— И охота же тебе. На кой тебе она?

— Красиво будет, — ответил голос. — Слушай, ты табаком богат? Дай пару пачек взаймы!

— Харе, харе! За тобой уже пять. Отдашь когда?

— Как в карты фортанет — так сразу отдам.

— А если не будет тебе фарта? Тогда как?

— Быть такого не может, чтоб человеку совсем без фарта. Когда-то повезет. Обязательно повезет.

— Ха! Ну, жди, жди. Да не за мой счет, — сказал тот, которого было видно, и развернулся, не желая продолжать; прошагал вдоль стены с мешками в оба конца.

— Жди, терпи, надейся и верь. Все было, все бывает, все проходит, — с печалью сказал голос из темноты и добавил, не переменив тона: — Ключом от тумбочки тебя крестили.

— Че-е-его еще? — грозно повысил голос видимый постовой.

— Замком на тумбочке своей все скрипишь да скрипишь. Икону Богородицы в тумбочке держишь. Это не грех христианину? Богородицу в темнице держать? Напрасный человек ты, ей-бо.

— Дык..., дык..., — заикаясь и не находя слов, прошипел злобой постовой у стены. — Фамильная-то икона от деда — дорогого стоит! Зубоскальство твое такое есть кощунство и погибель душе. Провалишься в ад, тогда по-другому запоешь!

— Да ну?

— Вот те — ну!

Голос из темноты повеселел от того, что так ловко удалось поддеть сотоварища.

— Табачку-то дашь в долг, нет? — спросил голос из темноты.

— Не-е-а! Не дам!

Бекас засек время на своих часах. Без четверти четыре. Ровно в четыре часа раздался крик совы. Бекас ответил. «Как литерный поезд по расписанию!» — отметил Бекас, медленно отползая от ракитового куста. Он не спешил.

Через полчаса он был уже возле мотоцикла. Завел двигатель и, немного посидев на месте водителя, повертел рулем в разные стороны. Он не был опытным мотоциклистом, но кто из деревенских не гонял хоть немного на соседском мотоцикле? Двести метров прямо по дороге — это ерунда, это была не проблема.

На блокпосту сначала заметили свет фары, потом услышали работу двигателя мотоцикла.

— Какого еще лысого черта несет в такое время? Кончай ковырять её! Займи позицию! — скомандовал постовой и занял позицию для стрельбы за стеной с мешками.

Мотоцикл приближался, петляя по дороге между ям.

— Тормози! — крикнул постовой. — Кто такой?!

— Я с «Легиона»! От Полковника к вашему старшему?! Сообщение срочное! — услышали они.

— Стой там! Глуши движок! Какое ещё сообщение?

Бекас заглушил двигатель, слез с мотоцикла, медленно пошел навстречу, показывая свои руки.

— Сообщение срочное! — прокричал Бекас.

— Стой на месте! Сейчас в землю мордой положу! — крикнул постовой и дослал патрон в патронник.

— Эй! Эй! — Бекас остановился. — Ты чо, братан, малахольный, что ли?! Ствол убери?! Говорю же — с донесением я к вашим старшим.

— Ну, что надо?

— От Полковника донесение — в совхозе сейчас «красные»! Всех щемят там!

— Да иди ты! — послышался второй невидимый голос.

— В совхозе?! — воскликнул ближний постовой и повторил: — В совхозе!?

Бекас понял, что «срочное сообщение» попало в точку и, не теряя времени, начал грузить их:

— В совхозе, в совхозе. Вот, рукой подать! Чили Одноглазого знаете? Нет Чили уже — завалили его! Полковник послал к вашим старшим. У него план есть, что делать. Вам, если послать надо за ними — я тут подожду. Пока покурим. У меня с фильтром сигареты есть.

— Про Чили я слышал, — раздался голос из темноты.

— Ты пустой?

— Чего? — переспросил Бекас.

— Без оружия ты — спрашиваю?

— А! Да, пустой, — Бекас повернулся кругом. — Нет ничего. В коляске АК. Но это там. С собой ничего.

Бекас сделал шаг навстречу — реакции не последовало. Бекас опустил руки и ускорил шаги.

Бекас понимал, что Валентина его слышит, но не видит; говорил громко, чтобы ориентировать ее по ситуации.

Он подошел вплотную к стене с мешками.

— Налетай, братва, на табачок! — Бекас стал, как бы нащупывать сигареты в карманах. — Так, где ж я их...

Второй, которого Бекас до этого не видел, вышел из-за укреплённой позиции через дорогу от блокпоста.

— А-а-а! — сказал громко Бекас. — Вот ты где! А то слышать-то я тебя слышу, но не вижу. Что, думаю за леший, такой! Хе-хе! Да ты подходи, подходи. Куда же я их...? В другом что ли...? Или в...?

— Что за сигареты? — спросил тот, который вышел из укрытия.

— «Столичные» с фильтром!

— Слушай — это форма казённая такая у вас или сами себе покупаете? — спросил он же.

— Эта казённая — на два года дают, — сказал Бекас, все ещё роясь в карманах.

Постовые стояли от Бекаса на расстоянии двух и четырех шагов.

— Может я сигареты там...? — Бекас не договорил.

Раздался взрыв! Бах! Сразу второй и третий. Бах!! Бах!!!

Оба постовых присели от неожиданности.

Бекас перемахнул через мешки. Ударил коленом в лицо ближнего к нему! Услышал, как клацнули его зубы.

За спиной раздалось: Бах! Бах! Бекас без промедления брызнул второму из баллончика, держа баллончик как можно дальше от себя; услышал со стороны блокпоста: «тра-та-та-та-та». Обернулся и увидел через бойницы между плит оранжевые отсветы от вспышек. «Она уже внутри!» — пронеслось молнией в его голове. Оба постовых осели на дорогу. Бекас добавил в лицо из баллончика первому. Посчитал: раз-два-три. Хватит. Газ действовал мгновенно. Постовые пытались поймать руками воздух перед собой, воздух от них ускользал не пойманным; руки их бессильно опустились на дорогу.

Бекас, держа «Смит-Вессон» обеими руками перед собой, ворвался внутрь блокпоста. На ходу крикнув: «Здесь Бекас!», чтоб не получить пулю навстречу от старшего лейтенанта.

— Тут все! — сказала Валентина, меняя магазин, и показала на пулемет и коробки с лентой к нему, стоящие в углу стопкой друг на друге. — Пулемет! БК! Забирай! Я посмотрю — может, где-то еще есть БК.

Она включила свой фонарь и вышла.

Внутри стоял удушливый запах пороха. Дышать нечем. Бекас прокашлялся. Еле видимый сизый пороховой туман выходил наружу через бойницы для стрельбы. Бекас осмотрелся. Следы от взрывов; на полу гильзы. Внутри было уже всё... Внутри было месиво...

Первым Бекас забрал пулемет ПКМ (облегченный), понес к мотоциклу. Остановился возле совершенно обездвиженных постовых, лежавших на дороге. Забрал их оружие и откинул его за ограждение из колючей проволоки. Возвращаясь бегом за БК, он видел, как быстро мечется в темноте вдоль колючки фонарь старшего лейтенанта Дроздовой, сканируя каждый метр.

— Пусто! — услышал ее Бекас.

И вновь полетели из темноты ночи навстречу «Уралу» вырванные на мгновение светом: и дорожные ямы, и редкие столбы; и брошенные избы с чернеющими глазницами окон; покосившиеся частоколы изгородей, которые вот-вот рухнут, почти не видимые за высокой травой, много лет не кошенной, заросшие крапивой и бурьяном; мелькнул выцветший добела когда-то красный плакат: «Мир Труд Май»; и множество, множество других таких же ветхих, еще существующих, но уже мертвых, потому что не нужных уже людям признаков запустения этой земли.

***

В Оскол дурные вести о том, что случилось с засадой, оставленной в совхозе «Путь вперед», пришли быстро. С того дня, когда стало это известно, легионеры «Свободы» могли наблюдать Полковника на удивление немногословным на людях, не по обыкновению сдержанным в общении с подчинёнными. Самые внимательные из них могли заметить новое в его поведении. Полковник время от времени пытался кусать левый край своих усов, а когда он останавливал себя в таком бесполезном со всех сторон занятии, желваки проявлялись на его лице, как струны перекатывались под кожей, играли только ему одному слышную мелодию. Глаза его в такие моменты были обращены как бы внутрь себя.

Медицинское обеспечение в «Легионе Свободы» осуществлялось силами и средствами медицинского пункта, называть который Полковник требовал не иначе как МПП — медицинский пункт полка, несмотря на то, что ни штатное расписание, ни фактический личный состав никак не соответствовали полковому.

Лёвка Шлеп-Нога, приписанный к медпункту на должность санитара, начал освоение новой для него медицинской профессии с изучения науки уборки помещений, санитарной обработки множественных поверхностей с применением моющих и дезинфицирующих средств.

МПП состоял из смотровой, совмещенной с рабочим кабинетом доктора, хирургического отделения, палаты на десять коек и туалетной комнаты, которую пациенты-легионеры называли просто «сортир», не подозревая о том, что такое брутальное слово, как сортир, произошло, мутировав в широтах средней полосы России, от изящного французского «je dois sortir» («мне надо выйти»).

При каждом случае, когда доктор Валдис слышал это «сортир», его внутренне коробило. Ему хотелось в такой момент высказать что-то с добавлением словосочетания «русские свиньи», но он ни разу себе такого не позволил.

После первого же инструктажа, полученного Лёвкой от доктора Валдиса, он продемонстрировал изрядное усердие к удовольствию доктора.

— Санитарная обработка поверхностей в помещениях лечебных учреждений является одним из важнейших звеньев в цепи санитарно-противоэпидемических мероприятий, направленных на профилактику внутрибольничной инфекции, — сказал доктор Валдис на инструктаже, и Лёвка проникся большим чувством глубокой ответственности.

Этим утром Лёвка, уже набивший руку на дезинфекции поверхностей, справился со своими обязанностями быстро и качественно. У него выдалась свободная минутка, и он вышел в курилку, находившуюся с тыльной стороны МПП.

В курилке на лавочке у белой стены МПП сидели двое выздоравливающих, положив ноги на ноги и болтая тапочками; они уже докуривали и заканчивали обсуждение последних новостей.

— Шестерых завалил.

— Вот черт конкретный!

Лёвка присел рядом на лавочку, достал пачку сигарет без фильтра «Дымок» и тоже закурил.

— Что на обед? — спросил один из выздоравливающих, обратившись к Лёвке и вставая, отправив ловким щелчком пальцев окурок в обрезанную канистру от машинного масла, служившую в курилке пепельницей.

— Борщ с мясом и перловка, — ответил Лёвка.

— Борщ! — сказал второй, тоже вставая.

Когда оба выздоравливающих скрылись за углом, Лёвка, не вынимая сигареты изо рта, достал из кармана кусок розового мела, завернутый в кусочек газеты, чтобы не измазать карман, и начертил на белой стене сбоку от лавки черточку длиной сантиметров десять.

Он слышал, как удалившиеся за угол дома выздоравливающие легионеры продолжили обсуждение дурных новостей.

— Теперь ищи его — век с огнем. Он уже на другом конце земли теперь.

— Это факт!

***

Из самой середины кукурузного поля, находившегося на восточной окраине, Бекас рассматривал в морской бинокль БПЦ 20Х60 село Оскол. Он стоял ногами на земляном бугре, накопанном им для дополнительной высоты, высунув над початками кукурузы только голову. Голова его была перетянута узким брючным ремнем через лоб и затылок. За ремень по кругу было воткнуто обильное множество листьев кукурузной ботвы, за которыми прятались окуляры морского бинокля.

Кратность увеличения и расположение села в низине на берегу реки позволяла прекрасно разглядеть и даже в деталях: контрольно-пропускной пункт – КПП на въезде; периметр охранения с унылыми часовыми на вышке; жилые дома; хозяйственные постройки в производственной зоне; бывшую конюшню; ремонтный двор; зернохранилище и овощехранилище; школьную и детскую площадки; заложенный фундамент, оставшийся от какого-то недостроя; двухэтажный кирпичный многоквартирный дом на восемь квартир с двумя подъездами; людей на центральных и скотопрогонных улицах и переулках.

Когда Бекас вернулся в место расположения лагеря, устроенного в заброшенном доме, выходившим тремя окнами на дорогу, идущую из Оскола, он застал Валентину с карандашом и блокнотом, сидящей за подобием стола, сооруженного из двух проржавевших насквозь местами бочек и четырех досок от забора, положенных на них. На этом подобии стола, стоящего в глубине комнаты, стоял пулемет, направленный в сторону окна, за которым хорошо просматривалась дорога.

Валентина приложила ухо к портативному радиоприемнику «Этюд-2» в коричневом кожаном чехле. Из приемника было слышно:

«Я Север один. Я Север один. Вызывается Оболонь пять. Вызывается Оболонь пять. Оболонь пять. Я Север один. Я Север один. Вызывается Оболонь пять. Вызывается Оболонь пять. Оболонь пять.

Сообщаем для геологических партий: восемь, сорок четыре, пять, восемнадцать. Координаты шурфов, выработанных второго, шестого, десятого, тринадцатого, двадцать второго июня этого года.

49188 46401 74486 11215 66993...»

Не отрываясь от радиоприемника, Валентина показала Бекасу на котелок, в котором была гречневая каша с тушенкой. Бекас взял котелок в руки — еще теплый. Раскрыл из своего швейцарского карманного ножа-мультитула, в котором чего только не было, ложку, сел в дальнем углу, чтобы не отсвечивать в окнах, стал закидывать в себя гречневую кашу.

Пока он ел, Валентина закончила прием сообщения и его расшифровку при помощи шифрблокнота, который был спрятан у нее на дне кобуры. Заметив, что она закончила со всем этим, Бекас сказал:

— Есть розовая полоска мелом на стене.

— Отлично! — воскликнула Валентина. — Значит, ртуть точно в Осколе, как и предполагалось, но теперь это уже не предположение — ртуть там! Это просто отлично, Бекас!

Глава 12

Лёвка Шлеп-Нога напал на след излучения, превышающий природный фон в десять раз, в кабинете доктора Валдиса во время уборки. Портативный дозиметр измерения радиоизлучения, спрятанный в пачке сигарет без фильтра «Дымок», сработал короткой беззвучной вибрацией в кармане лёвкиных штанов на расстоянии около метра от рабочего кресла доктора. В этот миг Лёвка почувствовал то, что чувствовалось на рыбалке, когда клевала рыбка на поплавок — внутри, в районе живота, приятный холодок.

Лёвка дождался утреннего появления доктора в коридоре МПП, включил в кармане дозиметр.

— Доброе утро, доктор! — поприветствовал Лёвка доктора, проходя мимо него с ведром и шваброй, как можно ближе.

— Утро доброе, утро доброе! — отозвался доктор на приветствие и проследовал в смотровую, у дверей которой его уже ждали пациенты. Обратившись к которым, доктор Валдис бодро произнес: — Так! Кто первый? Ты? Заходи! Ну, как твоя рука? Уже лучше? Сейчас посмотрим, сейчас посмотрим.

Орудуя шваброй в коридоре, Лёвка слышал голос доктора, доносившийся из кабинета-смотровой:

— Ну-ка, покажи ещё раз! Так, так, отлично. Ну, что ж, всё в порядке. Идём дальше. — Доктор Валдис появился в дверях. — Ты и ты, заходите!

Закончив с уборкой коридора, закрывшись в туалете, Лёвка проверил маленький жидкокристаллический экранчик дозиметра, показавший цифру «сорок». Он сбросил показания счётчика и выключил его, чтобы не сажать понапрасну батарейку «Крона», от которой работал счётчик. Лёвка открыл кран, пустил воду в раковину, дёрнул грушу на цепочке для слива.

В этот раз дозиметр показал — «сорок». Лёвка почувствовал себя не вполне уютно, несмотря на то что он склонен был поверить КГБ-шнику, своему связному, от которого получал деньги и инструкции. «Опасаться тебе лично ничего не стоит, там всего совокупно излучения наберется столько, сколько ты бы набрал за год, сидя жопой на куске гранитного камня», — сказал связной. Такой пример немного расслабил Лёвку — он представить себе не мог сидящим себя целый год жопой на камне.

И всё же дозиметр Лёвка носил в заднем кармане штанов — подальше от своего «мужского хозяйства», сам-то понимая, что дозиметр не фонит излучением, а наоборот его ловит, но вот на всякий случай лучше так — подальше.

Дозиметр; снайперскую винтовку с ночным прицелом; увесистую свинцовую шайбу наподобие хоккейной, с отворачивающейся крышкой, под которой была радиоактивная жидкость; два ключа от двери хранилища Чили, изготовленные с лёвкиных слепков — всё это Лёвка получил на последней своей встрече со связным, за месяц, как грохнули Чили. Встречались в лесу на окраине Зоны. Лёвкин постоянный связной — молодой парень, всегда выглядел как типичный торчок, шарящий по краям Зоны в поисках растущей там дури. Связной долго и подробно инструктировал, повторяя всё несколько раз, запретив что-то записывать. Что делать с винтовкой до..., и что делать с винтовкой после..., что делать с шайбой, что делать с дозиметром.

Потом Лёвка пометил ртуть, находившуюся у Чили в хранилище, радиоизотопами, оказавшимися на вид — простой водой. Потом ртуть из хранилища пропала. Потом в совхозе появилась мотоциклистка, назвала Лёвке пароль: «Где можно тут снять угол на три дня, так, что бы было не дорого?» Лёвка назвал отзыв: «Мест таких много — сейчас всё не дорого». Потом отнес винтовку на крышу заброшенного дома. Потом Одноглазого Чили грохнули. Потом уже мотоциклистка так же, как его постоянный связной, инструктировала, повторяя всё несколько раз, запретив что-то записывать, в конце показала ему карту Оскола, ткнула пальцем в неё: «Сообщения будешь оставлять здесь! На этом доме, так что бы было видно вот с этого поля», — и передала ему коробку с разноцветными мелками, в которой были: синий, розовый, зелёный.

Лёвка с максимальной серьёзностью сказал ей, что всё понял, и что будет делать всё, как она сказала. Она попросила его всё повторить. Он повторил.

Место на карте, куда показала мотоциклистка, оказалось Медицинским Пунктом Полка, куда и определили Лёвку по службе. Лёвка не был настолько глуп, чтобы подумать, что «красные» из Москвы каким-то магическим образом могли управлять и такими вещами. Он решил, что это просто удача, но одновременно проникся, в который раз, мыслью: «Как же у них, сука, всё гладко выходит», — но вспомнил тут же: — «Нет, не всё, нет, не всё у них так гладко — ртуть-то, сука, ушла из совхоза».

Жирную свинью — Одноглазого Чили — Лёвке ни разу не было жалко, как и всех остальных, кто держал Лёвку за чмо пидальное, унижая его всяких раз при удобном для них случае. Ничего, ничего, пускай, пускай! Лёвка стерпит, Лёвка не гордый. А только так выходит, что вертел их всех Лёвка на своём причинном месте; вертел и еще вертеть будет!

А когда увидел Лёвка Одноглазого Чили — мозгами растёкшегося по столу бывшего председателя правления совхоза, тогда подумал про себя коротко: «А ты как думал?!»; и на секунду испугался, что кто-то из собравшихся тогда вокруг трупа смог заметить лёгкую его ухмылку, скользнувшую по губам.

Этим утром Лёвка, как было условлено с мотоциклисткой, поставил мелом розового цвета знак на стене курилки, что означало — «след обнаружен».

***

Бекас сказал:

— Есть розовая полоска мелом на стене.

— Отлично! — воскликнула Валентина. — Значит ртуть точно в Осколе, как я и предполагала, и теперь — это уже не предположение — ртуть там! Это просто отлично, Бекас!

— Послушай, — сказал Бекас, — я все понимаю — эту вашу конспирацию, и эти ваши режимы секретности, и совершенной секретности, и все вот это, но не пришло ли время тебе объяснить мне, как мы узнаем, когда пойдет ртуть из Оскола? У вас одни правила, а у нас другие — когда группа идёт в рейд в Зону — каждый имеет право голоса. Не пора ли приоткрыть карты, которые у нас имеются на руках?

— Я не люблю, когда меня держат за болвана, в старом польском преферансе, — улыбаясь, сказала Валентина.

— Че-е-его? — не понял Бекас юмора.

— Это фраза из одного старого фильма про разведчиков.

— Ах, из фильма! Ага. Надеюсь, что в том кино все хорошо закончилось.

— Ну, что ж, ты пожалуй и прав — время раскрыть карты пришло. Но и ты имей ввиду, что «Центр» не сообщает мне всех подробностей, а только то, что они считают нужным.

— Я ж говорю, что понимаю — конспирация и всё такое. Хорошо — к черту подробности!

— Расклад такой. Тебе уже понятно, что органам контрразведки «Центра» удалось взять под оперативный контроль принимающую сторону канала поставки на той стороне. — Валентина показала себе за спину в неопределённом направлении — «где-то там» взяли под контроль.

Бекас подумал: «И с чего это мне должно было быть понятно? Мне это совсем не было понятно». И он промолчал.

— Как и что — не спрашивай — я не знаю, — продолжала Валентина. — Возможно, работает наружное наблюдение, возможно удалось завербовать информатора, возможно внедрить своего агента. Не знаю. Всё, что знаю — мне приказано быть готовой к приему сообщений дважды в сутки.

Вероятно, как только на том конце канала поставки происходит то, что «Центр» отслеживает: окно для приёма поставки открывается — например, приходит в движение определенный транспорт по определенному маршруту, отслеживаемый наружным наблюдением; или происходит какое-либо иное движение; в конце концов — если приходит сообщение от информатора — мне передадут шифровку об этом. Тогда мы и должны быть в полной готовности для засады.

Вот в этом последнем сообщении «Центр» сообщает, что поставка, с большой долей вероятности, будет осуществляться в бронированном автомобиле инкассаторского типа. Предыдущие поставки осуществлялись именно так. Ну, тут у «Центра», скорее всего, работает завербованный информатор или внедрённый агент — это я уже домысливаю. Что за бронированный автомобиль такой — понятия не имею, — пожала плечами Валентина.

— Я знаю. Есть у них такой. Видел, — сказал Бекас.

— Инкассаторский броневик?

— Да, именно.

— Вот его и надо будет ждать.

— Окей, ждем-с, — сказал Бекас и добавил официальным тоном: — Операция «Охота на броневик» вступает в решающую фазу.

— Нет, такое название не годится. В операции никогда не назовут субъект или объект своим именем.

— Тогда, охота..., охота на..., охота...

— Охота на бобра, — сказала Валентина.

— Бобра? — удивился Бекас.

— Буквы «б» и «р» совпадают в обоих словах — так проще запомнить ассоциативно.

— Точно! — сказал Бекас и щелкнул пальцами. — Охота на бобра!

Чтобы занять себя чем-то, Бекас пошёл осмотреть внимательнее их временное пристанище.

В соседней комнате потолок был провален, и не было больше половины досок на полу, а те, которые были, — не внушали доверия. Только русская печь стояла целая, не подвластная никакому времени, крашенная белой краской сверху, рыжей снизу на высоту колена — хоть сейчас топи.

На чердаке он обнаружил стопки газет, перетянутые бумажным шпагатом; разбросанные повсюду номера журнала «Роман-газета» за пятидесятые и шестидесятые годы; велосипедную шину; сушёные травы, висящие на протянутой от угла до угла медной проволоке; потрескавшиеся от времени широкие охотничьи лыжи; три удочки и рыболовные снасти к ним; рулоны обоев; две тяпки; на грубых не тёсаных деревянных полках — пустые стеклянные банки и стеклянные литровые банки с семенами, покрытыми сверху слоем пыли, как и все, что было на чердаке. Журналы и газеты, возможно, все и были прочитаны до последней страницы, но семенам в стеклянных банках уже не суждено было упасть в землю.

Бекас взял лежавшую рядом с банками стопку бумаг, перетянутую таким же шпагатом, как и газеты. Истлевший от времени шпагат рассыпался в его руках, и на пол веером посыпались сложенные вчетверо, грязные на сгибах и белые внутри, листы бумаги, оказавшиеся письмами. Бекас поднял одно из них, быстро пробежал строчки глазами, выхватывая фразы:

«Здравствуй, милая Катюша!

Получил от тебя два письма, за которые очень благодарю...

В первых строках своего письма хочу сообщить, что я жив и здоров...

...если счастлив буду, то приду домой. Пока жив, не могу гадать, что будет дальше...

Эх, если бы мне удалось взглянуть на тебя хотя бы одним глазком...

Будь уверена и не теряйте надежды, что мы обязательно встретимся...

Жить под ярмом немцев наша Родина не будет...

Несколько слов о себе. Сейчас ответственности еще больше прибавилось в моей работе. Занимаю должность командира дивизиона. Хотя работа для меня нова, но с работой справляюсь. В деньгах буду вам помогать побольше...

Катюша, не затрудняй себя на огороде, как можно больше старайся отдыхать. Поцелуй за меня маму...

Если можно, вышли мне бандеролью учебники: „Неорганическая химия“, „Физика“ — за все классы. Очень они мне нужны. Закончим войну, пойду в 10-й класс...»

В самом низу письма Бекас прочитал дату: «второе-ноль-восьмого-тысяча-девятьсот-сорок-четвертого».

Бекас собрал все письма, сложил те из них, которые развернулись, уложил письма стопкой на то место, откуда их взял.

Он спустился с чердака обратно. Валентина сидела все так же за столом и просто смотрела в окно через пулемётный прицел. Она услышала, как вошёл Бекас, не обернулась и вдруг окликнула его:

— Бекас?

— Ау?

— А ты песни знаешь какие-нибудь?

— Какие песни? Для чего?

— Для души, какие-нибудь, знаешь?

— А-а-а, в этом смысле! Не-а — у меня слуха нет и на стихи памяти — все кусочками только, обрывками.

— Жаль, — сказала она, рассматривая дорогу через прицел пулемета.

И вдруг Бекас услышал, как она тихо запела, прижавшись щекой:

«На речке, на речке, да, на том бережочке

Мыла Марусенька белые ножки.

Мыла, белила, сама говорила.

Плыли к Марусеньке, да, серые гуси,

Серые гуси, лазоревы очи.

А, ну-ка, летите, воды не мутите.

Будет Марусеньку свёкор бранити.

Свёкор — бранити, свекровка — журити.

Где ж ты, Марусенька, долго ходила?

Долго ходила. Кого полюбила?

На речке, на речке, на том бережочке

Мыла Марусенька белые ножки».

Когда она допела песню, по дороге мимо окон дома прошли три молчаливые сутулые фигуры торчков. Только колесо тачки, груженной их пожитками и сушеной дурью, издавало повторяющийся при каждом полном обороте скрип. Тот, который катил перед собой тачку, остановился перевести дух, на время поставил тачку на дорогу. Двое других торчков ушли вперёд, не останавливаясь. Отставший смотрел им в спины. Он постоял на месте пару минут, взялся руками за тачку и покатил её дальше, стараясь нагнать своих. Опять заскрипело колесо.

Когда торчки скрылись из вида, Валентина опять окликнула Бекаса, то ли спросила, то ли сказала утвердительно:

— Бекас, ты из СВД стреляешь хорошо...

— Не жаловались. А что?

— Вон там, на той стороне дороги, есть место хорошее для скрытной позиции, если там всё под нее оборудовать.

— Где?

— Во-о-он! — Валентина показала рукой. — Если прижать их к дороге пулеметным огнем — они все залягут на той стороне дороги. С той скрытной позиции их будет легко снять. Там будет метров сто — не больше.

— Схожу ночью — посмотрю, — сказал Бекас. — Можно устроить лёжку, сообразить маскировочную накидку. Не проблема. Только, может, ты на скрытную позицию, а я на пулемет?

— А ты из пулемета много стрелял? — Валентина повернулась к Бекасу, посмотрела на него с удивлением, как будто впервые его увидела.

— Вообще не стрелял.

— Во-о-от, — протянула Валентина и снова положила щёку на пулемёт.

— А ты, прям мно-о-о-ого стреляла из пулемета? — с недоверием в голосе протянул Бекас.

— Московское высшее общевойсковое командное училище имени Верховного Совета РСФСР. Спецкурсы «Выстрел». Контора не наша, но преподают там хорошо, — сказала Валентина, глядя в окно.

— Ну, тады — ой! Товарищ старший лейтенант, — сказал Бекас, не найдя чем парировать такое.

Ночью они решили всё-таки затопить печь. Бекас принес уже колотых дров, сложенных в сенях у входа. Он положил вниз два самых больших полена. Между ними засунул несколько страниц, вырванных из «Романа-газеты» 1958 года, и щепок. Сверху поперёк больших двух положил поленья поменьше. На самый верх — все остальные и ещё раз поперёк нижних. Открыл задвижку, которая поначалу не давалась, но в итоге скрипнула и пошла. Ножом стругал вдоль полена — последнего оставшегося, отщепил лучину. Отправил полено в устье печи к остальным. Зажёг лучину. Запалил.

Загорелась бумага, загорелась мелкая щепа, занялись дрова, дым потянуло в дымоход. Ухвата или кочерги Бекас в доме не нашёл. Поднялся на чердак, принес тяпку и тяпкой, уперев ее в самые нижние два полена, продвинул всю поленницу в глубину печи.

Сделав это, он сказал:

— От правильно соложенной поленницы — зависит тепло в доме, от правильно намотанной портянки — зависит выигранная война.

Бекас сходил в сени ещё за дровами, сложил их рядом с печью, чтобы подкидывать их, когда первые прогорят и дадут рассыпавшихся углей.

Через час в полной ночной темноте дома невидимое тепло и покой влились в его тишину, и только было слышно, как дрова потрескивали в печи. Бекас и Валентина сели рядом у печи, прямо на пол, прислонившись к ней рукавами друг к другу. На улице в белом отсвете Луны высились тополя. Порыв ветра прошелестел их листвой, задул в разбитые окна, как бы просясь в гости, и сразу растворился в тепле дома.

Бекас сказал, прислонившись затылком к печи, вытянув ноги:

— Скажи, а зачем всем нужна ртуть? Разное у нас говорят. Одни одно говорят, другие другое. Вот Москве ртуть зачем?

— А что у вас говорят? – ответила вопросом на вопрос Валентина, расшнуровывая свои байкерские ботинки, сняла их и тоже вытянула уставшие за день ноги.

— Да, разное говорят. Говорят такое, что из ртути в Москве делают электричество. Это как?

— Правильно говорят, в общем-то. Добавление ртути в каскад центрифуг для обогащения урана ускоряет процесс в сотни тысяч или даже в миллионы раз. Тут я уже не специалист, да и точный ответ – это государственная тайна. Обогащённый уран — это топливо для атомных электростанций.

— Понятно. В школе по физике учили нас что-то про это.

— Этот жидкий металл, который появляется в Зоне — он внеземного происхождения и с нашей земной ртутью ничего общего не имеет, кроме того, что он тоже металл. Один грамм ртути — это мегаватты электричества. А электричество сейчас…, — Валентина подбирала нужное слово, — электричество сейчас — это жизнь.

— Еще нас в школе учили, что из обогащенного урана делают атомную бомбу. Ртуть не только жизнь, но и смерть – так выходит.

— Ну, те, кто в школе учился, как ты, понимают и это. Ты только что выявил пример диалектики того, как в нашем мире все устроено.

— Диалектика – это философия, да?

— Да. Это когда одна и та же вещь с одной стороны одно, а с другой стороны совсем даже обратное.

— Похоже на ртуть. Много не подбрасывай в печь, – сказал Бекас, закрывая глаза. — Разбуди меня в четыре. Я отстою утреннюю смену.

— Хороший ты парень, Бекас. Жалко — песен не поёшь, — сказала Валентина.

Глава 13

Той же ночью в Потаповке, в бане, стоящей на участке отдельно от дома лидера «Потаповских» с погонялом Гнедой, ждали в гости всех авторитетных командиров потаповских бригад.

Гнедой уже разок сходил в парилку, гостей ждал на сходняк, сидя за столом, заставленным закуской и водкой. Компанию ему за столом составлял ещё один, завернутый в белую простыню. Глаза Гнедого, чуть прищуренные и полные лёгкой скуки, перебегали от одного блюда с закусками к другому.

Он накручивал в своих татуированных синими перстнями пальцах чётки, выточенные из оргстекла. Каждое звено чёток представляло из себя продолговатое прозрачное яйцо; внутри каждого яйца мастер поместил чёрные черепа, а в глазницы черепов — по белому шарику. Когда Гнедой делал оборот чётками вокруг пальцев, черепушки вращали глазами. У того, который сидел напротив Гнедого, на коленях были наколоты звёзды и оскалившийся тигр на плече.

— На нашей земле дела делаются хуже некуда. Мокруха по беспределу. Братва в охере ножи точит, — сказал сидящий напротив Гнедого, сверкнув золотой фиксой.

— На нашей земле? На земле, Тихий, мы все временно. Своей земли будет нам каждому позже и по отдельности.

— Кому-то раньше, а кому-то позже, — согласился Тихий и вдруг стукнул по столу кулаком. — Надо им, Гнедой, такую обратку вштырить, чтоб падлы, автоматные рожи до самого тухлого своего ливера прочувствовали! У них там, в этом говно-легионе, по понятиям людским такой же мусорятник, как и у «красных». Святое слово «свобода» обгадили! Козлиная их масть!

— Тихо, Тихий, тихо! — осадил резкий жест Тихого Гнедой. — Не на митинге. Одни мы тут с тобой пока. Мне-то пустое, сейчас фонить не нужно. Кружева плести мне не надо и на голос брать. Вштырим обратку, вштырим. Качумай, братуха. Как тут не вштырить. Для того и сходка. Для того и правилку собираю. Ты лучше вот что. Ты у нас человек уважаемый, ты смотри по ходу тёрки. Если кто из бродяг начнет вилять в сторону, ты ободри словом того, по-братски. Так, чтоб каждый до последнего гнилушками своими пораскинул и вдуплил наглухо, что такой беспредел с мокрухой — это всем нам на честь нашу пятно, пока не смоем. Чтобы я не один за это мазу тянул. Тут общее затронуто, а общее — это святое.

— Сделаю, — кивнул головой Тихий и потянулся за колбасой на тарелке.

Гнедой налил водки в две рюмки. Тихий взял свою и потянулся, чтобы чокнуться с Гнедым, но тот остановил его жестом.

— Пацанам, чтоб земля пухом, — сказал Гнедой, перекрестился, поднял рюмку. Выпили не чокаясь.

Дверь в баню скрипнула. На пороге появился первый гость.

— Проходи, Валера, — Гнедой пригласил вошедшего жестом.

— Вечер в хату, — сказал Валера.

Валера осмотрелся, куда повесить одежду, нашёл взглядом вешалку у входа. Пока раздевался, сказал:

— Братва шумит, движется по тому беспределу у блокпоста.

— Проходи, Валера, присядь с нами. Об этом и разговор наш будет. И что, сильно братва твоя движется? — спросил Гнедой.

Валера сел на лавку рядом с вешалкой, снял обувь, ответил:

— Зубами кадыки рвать готовы.

Раздевшись и разувшись, Валера подошел к столу и, еще не сев на лавку, нашел глазами пустую рюмку и подвинул её ближе к Гнедому. Гнедой налил Валере, Тихому и себе.

— Помянем, — сказал Валера стоя. — За тех, кого больше нет с нами.

Выпили ещё раз, не чокаясь.

— Мое мнение такое, — сказал Тихий, — сукам беспредельщикам — сучья смерть. Суки вне закона!

— В натуре, валить наглухо! — сказал Валера, прожевывая стручок зеленого лука, которым он закусил водку.

— Твои, значит, определились? — произнес Гнедой, вставая, оставляя простыню на лавке, направляясь в парилку.

— Не задумываясь, — утвердительно кивнул Валера.

— Ну, хорошо. Обождем, пока все подтянутся, — сказал Гнедой.

Гнедой открыл дверь в парную.

— Что-то мне пар тяжёлый сегодня. Грибок что ли завёлся? Форточку открыть надо. А вообще сушить пора баньку-то, чтоб гнида не завелась,– сказал он.

Он оставил дверь в парную настежь, открыл вентиляцию, взял два берёзовых веника, замоченных в шайке, брызнул водой с веников на стены и на пол, стал выгонять, размахивая вениками, воздух из парной.

— Протопи ты мне баньку по белому… — промурлыкал он себе под нос.

***

Ночью Бекас занялся обустройством огневой позиции для стрельбы по ту сторону дороги. Ему пришлось отказаться от первоначально выбранного места. С первого взгляда оно было годным — пригорок, с которого открывался хороший обзор. Бекас начал уже копать углубление на пригорке для своей лёжки, выкопал его уже почти наполовину, остановился и закидал все обратно землей, скрывая следы своей работы. «Нет, не годится», — сообразил он.

Огневая позиция должна была быть максимально скрытной в любое время дня и ночи. В какое время суток поедет ожидаемый броневик по дороге — это Бекасу было неизвестно. Если поедет после полудня, когда заходящее солнце будет светить Бекасу в спину, тогда контуры его силуэта, даже под маскировочной накидкой, будут прекрасно видны на такой возвышенности на фоне неба.

Он еще раз осмотрел внимательно местность. Придорожная лесополоса находилась сильно в низине. Её, как вариант, Бекас отверг сразу. Ему ничего не оставалось, как подрубить под самый корень кусты в лесополосе, заточить карандашами подрубленные стебли и воткнуть их глубоко в землю у края дороги, на возвышенности, где дорожный гравий уже заканчивался и начиналась трава. Там он и выкопал углубление для лёжки, на дно которого положил коврик «бундесвера», чтобы не было холодно лежать на земле, на тот случай, если лежать придется долго. Позицию на пригорке он решил использовать как запасную, на другой случай — если основная позиция во время боя будет обнаружена.

Работая ножом, как серпом, он срезал охапки выгоревшей под солнцем придорожной травы, отнес их в дом и там, при свете фонаря, стал мастерить маскировочную накидку из принесённой травы и двух трофейных курток «легионеров свободы». К рассвету всё было готово. Дрова в печь Бекас подкладывал с такими расчетами, чтобы ещё до рассвета всё прогорело и дым из трубы не смог демаскировать их расположение.

В одиннадцать утра Валентина приняла шифровку, в которой сообщалось об активизации нелегального канала поставки металла Q-60/60/200 заграницу. «Центр» считал, что поставка должна прийти в движение в ближайшие сорок восемь часов. Вечером того же дня сообщение будет продублировано.

Валентина достала из своего неприкосновенного запаса редкую роскошь. «Кофе натуральный молотый, высший сорт» было написано на пачке. Она заварила кофе в армейском котелке на костерке, который развела в соседней комнате с провалившимися досками. Разлила по кружкам, процедив кофе через бинт из аптечки, для такого дела разорвав нетронутую упаковку бинта. В кофе добавила сгущенного молока. Получилось божественно.

Бекас отхлебывал мелкими глотками, вдыхал аромат кофе.

— Броневик поедет прямо на меня. Первый выстрел мой — в водителя. Какой бы он там ни был этот броневик, а лобовое стекло не выдержит СВД, — сказал он.

— Нет, не выдержит, — согласилась Валентина. — Я буду ждать, когда они покинут машину, чтобы заранее себя не обнаружить. Бей по месту водителя столько, сколько нужно, чтобы броневик не тронулся с места. Они обязательно покинут машину.

— Берём ртуть и сразу врассыпную? — спросил Бекас.

— Как хочешь. Могу подбросить тебя до самой Москвы.

— Нет — это мне не по пути, — улыбнулся Бекас и добавил: — На чердаке полно стеклянных банок, отмеряем мою десятину. Плюс-минус... мелочиться не будем.

— Мелочиться не будем, нет.

— Ну, что там у вас в столице? Говорят, и телевидение уже есть. Это правда?

— Правда, правда. И телевидение, и радио. Но пока не везде.

— И метро, и трамваи, и мороженое на улице продают?

— Метро пока нет.

— Метро не видел ни разу.

— А трамвай?

— Тоже не видел. Ну как не видел! Видел — в детстве по телеку видел. А так, чтоб вживую — нет, не видел. У нас был телевизор с большой такой антенной. Когда мама приходила с работы, мы любили садиться вместе и смотреть телевизор. Всё подряд смотрели. И фильмы, и программы всякие. Бывало – я так прямо и засыпал у телевизора.

— Про войну ты, наверное, фильмы любил смотреть?

— Не всякие. Больше всего любил передачу «В мире животных», когда в ней про Африку, про львов, про жирафов, носорогов или что-то такое. А ты? А тебе что нравилось?

— Футбол.

— Футбол?! Ты футбол любила смотреть? – удивился Бекас.

— У меня два брата было. Я младшая. Так и полюбила я футбол.

— Понятно. Братья тоже там — в Москве?

— Один – старший. Второй погиб при исполнении. Афганистан.

Бекас посмотрел на нее. Она отхлебывала кофе из кружки, держа ее обеими руками, и никак не изменилась в лице.

— А мама твоя кем работала? — спросила Валентина.

— Учителем начальных классов. Болезнь рак сожгла ее за три месяца. Хотел я доктором стать, но не получилось — сама видишь.

Первой на наблюдательный пункт, находящийся на кукурузном поле, отправилась Валентина. Оттуда было прекрасно видно всё, что могло въехать и выехать из Оскола. Времени для того, чтобы быстрым шагом дойти от середины поля до огневых позиций, хватало, а если бегом, то хватало с лихвой, пока автомобиль поднимался бы по разбитой грунтовке от Оскола, находившегося в низине, до дороги, на которой они спланировали засаду.

Одна пегая лошадь, впряжённая в телегу, груженную сеном, приехавшая в Оскол; велосипедист, дважды проехавший туда и обратно; УАЗ 2206-«Буханка» проехал по окраинной скотопрогонной улице и остановился рядом с боксами в производственной зоне. Из «Буханки» вылезли двое, стали менять колесо. Люди, одетые в камуфляж и по-граждански, снующие туда-сюда — вот и все движение, которое наблюдала Валентина и сменивший ее после четырнадцати ноль-ноль Бекас.

Ночью снова затопили печь, спали по очереди в доме. Один дежурил у забора. Зажжённые фары автомобиля, выруливающего с грунтовки на дорогу, пропустить было бы невозможно. И опять хватало времени Бекасу, чтобы занять позицию на той стороне дороги. Ночью движения по дороге не было вовсе.

Утром первым на кукурузное поле отправился Бекас. Когда солнце стало припекать, за час до смены, Бекас заметил тот самый банковский броневик, выруливающий на грунтовку. Бекас подождал немного, чтобы убедится, что броневик не свернет в сторону периметра охранения. Когда броневик проехал прямо, не свернув, Бекас опустил бинокль, перевел автомат в положение «за спину» и побежал через кукурузу в сторону дома. Бинокль пришлось снять с шеи и взять его в руку. Болтался на груди при беге.

— Десять минут и будет здесь! — сказал Бекас, забегая в дом.

Валентина чистила и смазывала цепь на мотоцикле, спрятанном у покосившегося забора в зарослях высокой травы. Она забежала в дом следом за Бекасом. Сразу за пулемет. Извлекла из короба пулеметную ленту, открыла крышку ствольной коробки, наложила ленту на затворную раму, закрыла затворную раму, сняла пулемет с предохранителя, отвела рукоять заряжания назад и принудительно отправила патрон на линию заряжания. Клац!

Бекас забрал СВД, стоящую возле печи. Чтобы не возвращаться к двери, выпрыгнул в окно, выходящее на дорогу. Пересёк дорогу и там, уже в низине вдоль лесополосы, добежал до своей огневой позиции. Залёг под маскировочной накидкой. «Есть ещё время, чтобы успокоить сердцебиение после бега для хорошего выстрела. Есть время», — подумал он.

Поднимавшееся к зениту жаркое солнце середины лета слепило глаза, по лицу скатывались капельки пота. Бекас отер их рукавом. Стайка серых воробьёв поднялась над лесополосой и, покружив над Бекасом, полетела в сторону кукурузного поля.

Через десять минут, как и рассчитывал Бекас, автомобиль, переваливаясь на ухабах грунтовки, показался на расстоянии двухсот метров, вырулил на дорогу.

Бекас уже все продумал заранее. Стрелять нужно будет тогда, когда броневик не доедет до дома метров пять или десять — остановить машину прямо напротив окон дома. Если пропустить броневик дальше, тогда Бекас окажется на линии огня пулемета.

Бекас ждал. Он приложился к прикладу, слегка потянул правую руку на себя, не давя при этом сильно плечом, положил щёку. В промежутке одной-двух секунд между вдохом и выдохом он плавно нажал на спусковой крючок.

Выстрел!

На лобовом стекле появилась пробоина.

Глушитель «Ротор» погасил звук выстрела. Затворная рама клацнула не громче, чем если бы на пол уронили большую связку ключей.

Броневик резко повернул поперек дороги, медленно скатился с насыпи на обочину, остановился, двигатель его заглох.

Десять секунд — нет движения.

Тридцать секунд — нет движения.

Минута — движения нет.

Пулемёт молчал.

Бекас вытер о плечо проступивший на лбу пот ещё раз; увидел пригнувшийся силуэт Валентины с АК-47 в положении для стрельбы. Наклонив корпус вперед, не отрывая прицела автомата от броневика, она забежала на сторону водителя, несколько раз ударила локтем по задней двери.

— Выходим! — донеслось до Бекаса. — Оружие оставить! По одному!

Никакого движения не последовало. Бекас не отрывался от оптического прицела, плавно переводя его от одной двери броневика до другой. Он увидел, как Валентина подала ему знак. Оставил СВД, дослал патрон в патронник АК, бегом двинулся прямо по дороге ей навстречу, готовый открыть огонь в любой момент. Она подала ему знак — контролировать другую сторону машины. Бекас сел на одно колено у переднего колеса. Он услышал, как открылась дверь со стороны водителя.

— Бекас, здесь один! — раздался голос Валентины.

— Вообще один? — переспросил Бекас, продолжая контролировать двери бронеавтомобиля.

— Вообще один.

Бекас услышал, как она поставила свой АК на предохранитель.

Бекас подошел к раскрытой двери водителя.

Пулевое отверстие было прямо посередине груди — в самое сердце.

Валентина ухватила труп за ворот, стащила его с кресла водителя на дорогу. Она вынула ключи из гнезда замка зажигания, пошла к задней двойной двери бронеавтомобиля.

Бекас смотрел на неподвижное тело. Это был тот самый Малой, которого Бекас взял в плен возле брода. Сначала Бекас подумал, что ему показалось, присел над ним, повернул лицом ровно вверх. Нет, не показалось. Это был он. «Завербовался в Легион», — объяснил себе Бекас произошедшее.

Бекас перевернул тело лицом вниз. Тонкая струйка крови побежала по дороге к обочине, остановилась возле колеса бронеавтомобиля, стала собираться под колесом в лужицу.

Получилось так, что пуля, которую Бекас тогда у болота не выпустил уходящему Малому в спину, настигла его в грудь. Тут, на дороге.

— Здесь всё пусто, Бекас! Ртути тут нет, — услышал он голос Валентины.

***

— Который час? — спросил доктор Валдис у Полковника.

Оба находились в рабочем кабинете Полковника. Доктор сидел на кожаном диване, Полковник за столом. Они молчали уже с четверть часа. Полковник задумчиво пыхал своей трубкой.

— Семнадцать тридцать две! — ответил Полковник.

— Уже два часа, как он должен был вернуться.

— Да, уже два часа, как должен был, — сказал Полковник, глядя перед собой и кусая край своих усов.

— Вот видишь, Боря, никогда не бывают лишними дополнительные меры предосторожности.

— Ты умный, Валдис, ты умный, — сказал Полковник, не отрывая взгляда от противоположной стены.

— Это «красные», Полковник. У нас на хвосте сидят «красные». И Чили убили тоже «красные». И взялись они за нас основательно. Одному черту известно, сколько их сейчас в окрестных лесах.

Полковник рассматривал стену.

— Надо будет удвоить посты, — сказал он.

Глава 14

— Здесь все пусто, Бекас! Ртути тут нет, — услышал он голос Валентины.

Внутренний голос Бекаса уже сказал ему: что-то пошло не так. Если что-то вначале идет не так, то, скорее всего, и остальное будет идти не так — все к одному. И еще он знал, что в этом случае, когда все с самого начала идет не так — это всегда движется к худшему.

Он подошел к раскрытым задним дверям бронеавтомобиля и встал рядом с Валентиной. Оба смотрели внутрь бронеавтомобиля, в котором не было ни-че-го. Оба молчали. Пол-литра, а может и целый литр ртути Бекаса — его честная десятина, которые он с трудом пытался представить себе ранее, теперь вовсе потеряли хоть какие-то визуальные контуры в его воображении. Ртуть растворилась во времени и пространстве, как недосягаемый мираж, маячивший на горизонте какое-то время. В который раз поманила Бекаса — ну-ка, поймай меня! В который раз обманула.

Бекас хотел сказать то, что крутилось в его голове: «Кажется, что-то пошло не так», но решил, что время для шуточек в этот момент не самое подходящее.

— Мимо! — сказал Бекас и присел на край бронеавтомобиля в раскрытых дверях, посмотрел на Валентину.

Валентина перехватила его взгляд, тоже развернулась и села рядом. Брови её сосредоточенно нахмурились. Она прочитала в молчаливом взгляде Бекаса именно то, что он и говорил ей: «Ну что, старший лейтенант, делать будем? Операция „Охота на бобра“ накрылась медным тазом. Что теперь? Врассыпную? Тебе в одну сторону, а мне в другую».

— Так! — сказала она, вставая. — Первое, что надо сделать — это убрать броневик с дороги и как можно подальше. Ты автомобиль водить умеешь?

«Вот сейчас он или ответит, или скажет — мне, старший лейтенант, теперь в другую сторону», — подумала она.

Бекас помолчал, поднял голову в небо, проводил взглядом стайку серых воробьёв, вернувшихся с кукурузного поля. Ему в этот момент вспомнились слова Егорыча и подумалось такое: «Снова по-вашему всё вышло: и будут скитаться из края в край, от моря до моря, от севера к югу, но так и не найдут его. А в конце, как в том фильме, нас пристрелят, как загнанных лошадей». Потом сразу ему вспомнились строчки из письма, которое он прочитал на чердаке. И не было никакой связи между этими двумя воспоминаниями. Он сказал:

— Зависит от того, что считать уметь водить. Как карась смогу.

— Как карась?

— Ну как чайник-водитель.

— Хорошо. Будет сложно — пересядешь на мотоцикл. Сейчас — труп в машину. Уходим. Где место, чтоб спрятать броневик?

— Река Оскол — лучше не найти, — Бекас показал рукой в ту сторону, где была река. — Там мост. Отсюда километров десять будет. С моста в реку. С концами.

— Отлично! Давай, труп в машину! — сказала Валентина и встала.

Бекас взялся за труп Малого под мышки, Валентина — за ноги.

— А план какой, старший лейтенант?

— План будет! — сказала она, закидывая ноги трупа в машину. — Значит так — ты впереди, я сзади. Вот черт! — выругалась она с досады.

— Что?

— Надо было показать тебе, как заряжается пулемёт!

Бекас сходил и забрал СВД с огневой позиции. Сел в машину, завел двигатель, тронул, проехал несколько метров и остановился. Нашел заднюю передачу, воткнул, проехал назад, остановился. Ещё раз проехал вперёд.

В зеркало заднего вида он увидел, как Валентина выгнала на дорогу «Урал» и остановила его над лужей крови; наклонилась над мотоколяской; достала из бокового кармана его рюкзака саперную лопатку; закидала землей с обочины лужу крови на дороге; вернулась в дом; вышла с пулемётом; загрузила в коляску пулемёт; сходила в дом за БК к нему; загрузила.

Потом она села на мотоцикл, натянула на лицо очки авиатора Первой мировой войны, надела мотошлем, застегнула на косухе молнию «трактор» вверх до упора и показала ему жест на движение. Бекас тронул броневик с места.

Поехали. Валентина следовала сзади и левее, так, чтобы Бекас мог постоянно видеть её в боковое зеркало заднего вида. Дорога была пустая. Только километров через пять проехали стоящую у обочины тачку, дым от костра и трех сутулых торчков на бивуаке — тех самых, которых видели на дороге двумя днями раньше.

Бекас увидел, как Валентина дала газу, обогнала его и показала жестом на обочину. Он остановил бронеавтомобиль, приспустил стекло водительской двери.

— Есть план, Бекас! — сказала она, подойдя к двери. — Я пойду на связь с агентом в Осколе. Ничего другого не остается.

— Прямо туда? — удивился Бекас.

— Если нас начнут искать, то у себя под носом искать точно не будут. Это первое. А второе — если ртуть все еще там и к нам она не идет сама, мы пойдем за ней.

— Прямо туда? — Бекас покачал головой, демонстрируя своё сомнение. — Тебя шмонать будут. Видела их пост при выезде? Оружие брать нельзя. Тут всё строго у них, не как у нас в совхозе.

— Вот именно, что будут обыскивать, и вот так идти мне не годится, — Валентина повернулась кругом, демонстрируя свой байкерский кожаный прикид.

***

Жираф, Мухомор и Борис Андреевич за два дня своего марш-броска сделали только пять километров. Тачка, набитая сушеной дурью: коноплей и четырьмя видами древесных грибов, никак не способствовала быстрому продвижению группы.

Сначала Жираф, кативший тачку, решил догнаться децл, по типу — на ход ноги. Но дурь в Зоне росла лютая, знавший это и не первый раз ходивший за дурью в Зону Жираф всё-таки не рассчитал. Адский приход разбил его во время движения, и он завис под приходом прямо посередине дороги, ответственно держа, не выпуская тачку из рук, как это делает Атлант, от которого зависит судьба звездного неба, стремящегося упасть на Землю.

Ушедшие вперед Мухомор и Борис Андреевич обнаружили отсутствие Жирафа через несколько километров. Пришлось возвращаться. Не то чтобы судьба пропавшего Жирафа их сильно интересовала, но вот дурь была в тачке — пришлось.

Наткнулись на Жирафа, отвели его под руки с дороги. Жираф какое-то время сопротивлялся своим спасителям, внутренне возмущаясь тому, что они никак не понимают того, что тачку никак нельзя выпускать из рук. В конце концов он сдался и доверился судьбе окончательно. Жирафа прислонили к тополю. Там он и простоял, держась за дерево, добрую половину дня.

Остановившиеся на невольный бивуак Мухомор и Борис Андреевич развели костерок; поставили на него котелок с баландой; свернули себе по королевскому косяку дури; пыхнули; заправились баландой; добавили еще по косяку; выскребли оставшейся баланды со дна котелка; смеркалось, и идти им уже никак никуда не хотелось. Залегли в горизонтальное положение.

Борис Андреевич, находясь в редкие периоды трезвого состояния своего разума, осознавал свое полное ничтожество, но под дурью все казалось ему иначе. И вот сейчас, привалившись спиной к тополю, который вчера с трудом, но все же отпустил Жирафа, пользуясь значительным превосходством в возрасте, а также тем, что он единственный из всех троих был городской и в прошлом преподавателем в профессионально-техническом училище, он зарядил старые проверенные байки. Когда, находясь под дурью, Борис Андреевич включал режим вещателя, он чувствовал свое непоколебимое интеллектуальное превосходство, ибо речь его, как считал он, была полна и философскими аллегориями, и метафорами, посильными разве что Гомеру.

— Это еще при Хрущеве было дело, — говорил он, поправляя указательным пальцем свои очки в толстой роговой оправе, перевязанные посередине синей изолентой. — Я тогда косил от армии в дурке. Был у нас там такой Федя-Гном. Росточком..., ну вот такой — метр с кепкой. Не карлик, нет, и не лилипут. Его мамаша не доносила, на срок никак не совместимый с жизнью — медицинский уникум, а он возьми да и выкарабкайся на кой-то ляд, всем назло, короче. Ну а там половина мозга у него только успела сформироваться или меньше. Дальше понятно: детский дом, инвалидность, белый билет и все такое. Вот он, короче, и залетал на дурку время от времени. Слов знал не много. Любимые были: «дайте добавки». Это у него и насчет столовой, и насчет медикаментов. Дайте добавки ему — и все. Сам стручок в половину человека, а жрать был богатырь. Закидывал, как не в себя. Куда только помещалось. Говорю — уникум медицинский. Так-то не буйный, ничего такого.

Так вот, про что я говорю-то. И вот были у него такие приходы козырные, обычно сразу после обеда. Ложится на шконку, в потолок вылупится и тихо так стонет: «Быстрее..., быстрее..., быстрее...» И так часа два. Куда, наш Федя-Гном все время ускорялся — этого он ни нам, ни лечащему персоналу не говорил. Все только говорили: «О, Федя-Гном ускоряется, опять!»

А я в те времена читал много русской классической литературы. Лежу, значит, тоже после обеда с книжкой, читаю Гоголя «Мертвые души». Дошел до фрагмента про русскую тройку. И тут Федя-Гном как затянет свое: «Быстрее..., быстрее..., быстрее...». Я читаю: «И какой же русский не любит быстрой езды? Эх, тройка! Птица тройка... Не так ли и ты, Русь, что бойкая тройка несешься? Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа». А Федя-Гном все, слышь, наяривает: «быстрее..., быстрее..., быстрее...».

Меня осенило внезапно, в чём тут у Феди дело! И после этого моего прозрения, когда Федя-Гном для всех остальных просто «ускорялся», я-то уже знал, что это он Русь Тройку гонит, и неведомая сила заключена в его конях! И вихри сидят в их гривах! И сторонятся и дают ему, Феде, дорогу другие народы и государства! Уха-ха-ха!

Мухомор успел закончить до катастрофы семь классов и счел, что может поддержать тему, сказал:

— Я «Тараса Бульбу» читал, Гоголя.

Жираф ничего не сказал, он разговоров никаких давно уже не поддерживал — последние года три жёсткого употребления. Жираф оживлялся только когда нужно было обсудить, что, с чем, из какой дури можно мешать, а что нельзя, и в какой последовательности лучше это делать, если мешать можно. В этих вопросах Жираф считался докой, и к нему прислушивались.

История Борису Андреевичу удалась, и ему было хорошо, но вдруг стало сразу ему плохо.

Со стороны дороги он увидел двоих с автоматами, идущих к ним. Из этих двоих одна была баба. Баба с автоматом — это ничего хорошего.

Борис Андреевич встал и придал себе максимально официальный вид, стараясь придать своему голосу интеллигентных городских ноток, он сказал:

— Мы с Легионом работаем, по прописке. Нас там знают.

— Как вас там знают? — спросила баба с автоматом, приблизившись. — Присаживайся!

Баба показала рукой, чтобы Борис Андреевич сел, и Борис Андреевич сел. Второй, высокий, остался позади, и Борис Андреевич видел, как этот сканирует глазами всех их троих по очереди.

— Как вас там знают? — повторила вопрос баба.

— Это Мухомор, это Жираф, я Борис Андреевич.

— Что в тачке?

Вот именно такой вопрос не сулил ничего хорошего, а только плохое, и возможно очень плохое. Борис Андреевич замялся на короткое время, официальные нотки в его голосе пропали.

— Дурь, — коротко ответил он.

— Еще что?

— Да всякое..., — пожал плечами Борис Андреевич.

— Пошли, покажешь! — баба подняла Борис Андреевича жестом руки и добавила, обращаясь к Мухомору: — Ты снимай свою куртку и джинсы!

Мухомору показалось, что он ослышался, и взглядом обратился к тому высокому, который стоял чуть сзади. Может, это какая-то ошибка, и он, Мухомор, чего-то не понял? Встретившись с молчаливым взглядом автоматчика, Мухомор сразу понял — нет тут никакой ошибки.

Шмон тачки продолжался недолго. Дури баба взяла всего ничего — половину горсти, не больше. Еще забрала: стеклянную и деревянную трубочки для курения, бумагу для самокруток, начатую упаковку с одноразовыми шприцами.

Молчавший все время второй автоматчик, когда все закончилось, показал пальцем на дорогу и сказал Борису Андреевичу, безошибочно определив его как старшего:

— Десять минут времени — и я вижу вас ускорившимися по дороге.

Автоматчики скрылись так же быстро, как и появились.

— Что это было, Андреич? — спросил Мухомор, вытаскивая из тачки свои шерстяные треники с оттянутыми коленками. — Мы же с Легионом работаем! Мы же по прописке!

Борис Андреевич, засуетившись, только и сказал:

— Мотаем, мотаем удочки. Жираф! Мотаем удочки! Быстро, быстро! Не втыкай, Жираф!

***

На мосту им снова улыбнулась удача. Железные ограждения моста были попилены и растащены на металлолом. На одной стороне уже полностью, на второй стороне только наполовину. Топить броневик решили по течению, чтобы на всякий случай его не прибило к опорам моста.

Бекас разделся до трусов, чтобы не замочиться. Прогнал бронеавтомобиль взад-вперед на высокой скорости, поворачивая рулем, чтоб ещё лучше почувствовать управление. Подошел к краю моста, выбрал место посередине. Сел в бронеавтомобиль, опустил боковые стекла в дверях, левой рукой держал дверь водителя не закрытой. Завел двигатель. Отъехал от моста метров на тридцать. Разогнал броневик. Посередине моста резко крутанул руль! Броневик прыгнул с моста! Бекас выскочил из него на лету! Сгруппировался солдатиком. В воду упали одновременно. Бух! Бултых! Над рекой поднялись брызги, мелкой и крупной дробью, с шумом вернулись в реку.

Когда Бекас выгребал к берегу, броневик всё еще оставался на плаву, покачивался из стороны в сторону, медленно погружаясь. Его протащило течением, он завалился на бок, зачерпнул сильно через раскрытую дверь и погрузился по самую крышу, а потом и глубже. Какое-то время крышу еще было видно под водой, и, наконец, бронеавтомобиль скрылся, опускаясь на дно.

Бекас карабкался на крутой глинистый скользкий берег, цепляясь руками за стебли осоки. Выбрался. Попрыгал на одной ноге, вытряхивая воду из уха. Он улыбнулся и сказал Валентине:

— Неплохо для чайника, а?

Валентина показала ему большой палец вверх.

— Во! Десять из десяти возможных! — сказала она.

Поразмыслив над своим текущим положением, они решили возвращаться в дом у дороги. Лучшего места не найти для того, чтобы держать одностороннюю связь через условные знаки и наблюдение со стороны кукурузного поля. Мотоцикл надежно скрывала высокая трава. Единственная поправка была в том, что ночевать в доме Бекасу было уже нельзя, так как он останется один. Вдвоем, когда один на часах, а второй спит, дом — это оборонительное укрытие. Когда одного спящего тёпленького возьмет в доме облава, дом — это ловушка.

Условились о системе знаков. Проверка два раза в сутки, когда хорошая видимость — в одиннадцать и в семнадцать ноль-ноль. Отправились обратно.

На обратном пути встретили торчков и тачку. В этот раз тачку катил Мухомор. Торчки двигались быстро. Валентина и Бекас проехали мимо, не останавливаясь.

Уже в доме Валентина собрала свой тридцатилитровый рюкзачок, наполнив его содержимым, какое могло быть у типичного торчка, дополнив его взятыми на дороге трофеями: дурью, трубочками, шприцами и бумагой для самокруток.

Она переоделась в новую одежду, открыла банку тушенки, подцепила с верха застывшего жира, растерла его между ладоней и провела по своим волосам. От этого волосы приняли вид давно не мытых и не чесанных. Не успокоившись на этом, она окунула свои ладони в печную золу и еще добавила в волосы грима, состоящего из пепла. Провела пальцами золой себе вокруг глаз, создав себе болезненные синяки. Осмотрела образовавшуюся шикарную грязь под ногтями и осталась довольной.

В таком виде она показалась Бекасу, спросила:

— Как тебе?

— Хе-хе, — усмехнулся Бекас. — Выглядишь почти как при смерти.

— Оружие нельзя. Я видела у тебя нож швейцарский. Пусть будет хоть что-то, — сказала она.

Бекас полез в свой рюкзак, достал оттуда свой нож-мультитул и как бы торжественным жестом вручил его Валентине.

— На! Только не потеряй! — сказал он.

Глава 15

— Какой ещё Жираф? — крайне недовольным тоном спросил расстёгнутый до пупа дежурный по КПП Валентину, сидя на табурете и положив обе ноги на бетонный блок с торчащей арматурой, за который цеплялась петля верёвки, идущей от шлагбаума, когда шлагбаум был в положении «закрыто».

Выдался уже который подряд приятный солнечный денёк, и дежурный принимал послеобеденные солнечные ванны. А тут эта телка, доходяга из торчков. Говорит, ищет своих. Говорит про какого-то Жирафа. Ну какой еще Жираф?

— Мухомор, Жираф и Борис в очках такой, Борис. Тачка у них на колёсиках, — сказала Валентина, стараясь говорить, вдыхая воздух между словами, чтобы голос был как у умирающего лебедя.

— Ну, какой еще Мухомор? — повторил дежурный тем же тоном, уже поняв, о ком идет речь, когда Валентина упомянула тачку на колёсиках.

Именно в его смену по КПП в конце июня эти трое супчиков заехали в Оскол.

— Что с собой? Оружия нет?

Валентина молча сняла рюкзак, раскрыла его и показала внутренности. Дежурный только скосил голову в сторону, кинул взгляд внутрь рюкзака, увидел шприцы, лежавшие поверх всего прочего, и даже не стал вставать со стула.

— Валяй! Они где-то там должны быть за конюшней. Где конюшня — знаешь?

— Не-е-ет, — простонала Валентина голосом умирающего лебедя.

— Там спросишь, — сказал дежурный. — Вот так обойди!

Он показал рукой доходяге, с какой стороны обойти шлагбаум, хотел было еще и объяснить ей, где конюшня, но понял, что это ему делать сейчас лень.

Проходя мимо шлагбаума, Валентина подумала: «Через такой КПП пулемет, может быть, и не пронести, а пистолет можно было. Но дело уже сделано».

Сразу за КПП, в первом угловом доме располагался магазинчик. Там у продавца Валентина спросила про Жирафа и Мухомора, спросила про хромого Лёвку, который в красной бейсболке. Потом ещё говорила про тачку, про Жирафа и Мухомора, про очки Бориса Андреевича, про то, как они в Осколе должны встретиться с Мухомором, Жирафом и Борисом, который в очках. Спрашивала так, маскируя главный вопрос о хромом Лёвке большим объемом дезинформации. Сделала всё так, как учили её в школе КГБ имени Феликса Дзержинского на Мичуринском проспекте, дом семьдесят, город Москва. Спросила в конце — где находится конюшня, купила бутылку воды и вышла.

«В таких небольших населённых пунктах все всех знают в лицо, но это касается местных, а агент в Осколе всего несколько дней и ещё не успел примелькаться», — начала она анализировать ситуацию.

Конюшня оказалась на дальней, противоположной окраине села. За конюшней, у самого периметра охранения, по которому уныло, раз в час, а то и реже, проходил вооруженный автоматом часовой, был разбит табор торчков.

В таборе: пять оборудованных костровищ; три палатки; спальные мешки и коврики на земле; полдюжины человек — остальные в Зоне. Валентине сказали, что трое с тачкой вроде как ушли из Оскола, а может и не ушли, а может ушли в Зону по грибы-ягоды, а когда вернутся — не говорили, а если и говорили кому, то никому до этого нет дела — кто куда ушёл и кто откуда вернётся, и вернётся ли вообще; а никакого хромого в бейсболке они не знают, а может и знают, да не помнят; предложили пыхнуть, а когда Валентина отказалась, сказав, что её ещё плотно держит, вовсе потеряли к ней временно возникший интерес, и она слилась для них с пейзажем, как всё иное и прочее, и прошлое, и настоящее, и будущее.

Валентина разложила спальник, который ей передал Бекас, подальше от всех и разместилась прямо на нем. План поиска был уже готов: три раза в день ходить до магазина, расположенного у КПП, за покупками и обратно — получалось через весь поселок дважды. Ходить разными маршрутами и опросить как можно больше людей по уже проверенной и рабочей легенде. Сегодня это сделать надо будет, пройдя по маршруту мимо белого здания, выходящего тыльной стеной на кукурузное поле, и выяснить — можно ли безопасно оставлять на стене условные знаки днем или это необходимо делать только ночью и предельно скрытно.

Она решила выдвигаться на маршрут через пару часов, а пока можно было и передохнуть, и попить воды, и перекусить тем, что было в рюкзаке. Разводить костер она не решилась, чтобы не привлекать лишний раз внимания своих соседей. В сложившийся обстановке именно они представляли наибольшую для нее опасность. Именно они, зная лучше, чем кто-либо, повадки своих, могут легче определить не настоящего «своего», то есть — чужого. Общение с соседями Валентина решила свести к минимуму. На Мичуринском проспекте, дом семьдесят, учили неплохо.

В таборе заварили чаек из галлюциногенных грибочков и мощно пыхнули. Валентина лежала, вытянувшись на спальнике, сняв с себя обувь, положив рюкзак под голову. Услышала, как настраивают гитару. Потом послышалась россыпь по струнам, и из табора донеслась песня. Солиста с задушевным голосом время от времени подхватывали робкие голоса подпевал:

— Качнётся купол неба большой и звёздно-снежный.

Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!

Качнётся купол неба большой и звёздно-снежный.

Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!

После последовала следующая песня, сразу без перерыва:

— Под музыку Вивальди, Вивальди, Вивальди,

Под музыку Вивальди, под вьюгу за окном,

Печалиться давайте, давайте, давайте,

Печалиться давайте об этом и о том...

А когда Валентина услышала очередные лирические строчки из текста уже следующей песни, она приготовилась к длительному погружению в акустический ад:

— Виноградную косточку в теплую землю зарою,

И лозу поцелую и спелые гроздья сорву...

Первый маршрут от конюшни до магазина дал отрицательный результат. Местный селянин — ворчливый старик, копавшийся в огороде, вообще отказался разговаривать с Валентиной. Ни на какие расспросы не отвечал, даже не посмотрел на Валентину, смиренно стоящую за оградой, а разговаривал со своей лопатой. Редкие вкрапления нематерных слов, произнесённых им в коротком монологе, донесли приблизительные смыслы сказанного: «ходят тут всякие» и «иди отсюда, пока я тебя лопатой не...».

Валентина решила, что такой злобный старик может и лопатой. Она отошла от ограждения частного домохозяйства, не провоцируя конфликта. Уже уходя, Валентина расслышала, как вышедшая на крыльцо не менее злобная старуха спросила: «Что ей надо?». И в спину Валентину проводили матом уже в два голоса.

В магазине Валентина купила буханку черного хлеба. Спрашивать продавца второй раз не имело смысла, и она решила дождаться хоть какого-то случайного покупателя. Присела на корточки у стены магазина и стала откусывать от буханки, запивая хлеб водой, купленной здесь же в прошлый раз. «Выглядеть такое должно вполне аутентично для поведения наркоманки», — решила она. Ждать пришлось долго.

Пока она ждала случайного покупателя, она дождалась того, что из дверей магазина вышел продавец и сказал:

— Здесь не сиди!

На вопрос Валентины: «А где сидеть можно?», продавец только повторил:

— Здесь! Не сиди!

Торчки и в Осколе, и в других соседних с Восьмой Аномальной Зоной населенных пунктах были низшей кастой. Валентина перебралась подальше от магазина. Случайного покупателя Валентина так и не дождалась. Дождалась телеги, гружёной сеном, в которую была запряжена пегая кобыла. Телега двигалась со стороны КПП.

Разговорчивый и добродушный парень проявил неподдельное участие, переспрашивал Валентину, чесал в затылке, что-то припоминая, но в итоге сказал, что вообще-то он, можно сказать, уже и не местный и всех уже тута не знает, а приехал он на недельку — пособить мамане с папаней по хозяйству. На обратном пути от магазина Валентина заметила телегу с сеном возле дома вздорных старика и старухи и подумала: «А говорят, что яблоко от яблони падает недалеко...».

Она свернула в переулок, который, по ее прикидкам, должен был вывести на окраину села, выходившую к кукурузному полю — осмотреть ближе подходы к белому зданию, где её агент оставлял условные знаки.

Оказалось, что дом не имеет ограждения, и это было отлично. «Вероятно, это бывшее общественное здание — библиотека или что-то в этом роде», — подумала Валентина. Перед фасадом разбит незатейливый палисадник из луговых цветов: ромашки, васильки, зверобой, анютины глазки, колокольчики. Стена, выходящая на кукурузное поле, была слева. Валентина свернула за угол. Да, вот она, та самая стена — вот курилка, которую четко можно было через бинокль именно так и распознать, как курилку. Можно быстро зайти, подгадав время, когда в курилке никого, поставить метку. На все про все — тридцать секунд, не больше.

Валентина решила проверить подход к курилке с другой стороны и повернула еще раз за угол, оказавшись с тыльной стороны здания.

— Ты что здесь делаешь?! — злобно уставившись через очки-велосипед на Валентину, зашипел доктор Валдис, наполовину высунувшись из окна.

— Ой! — сказала Валентина.

— Krievucūkas (русские свиньи)! — первый раз не сдержал себя доктор Валдис. — Nolādēts krievucūkas (проклятые русские свиньи)! У себя там ссыти и срите! У конюшни ссыти и срите! У конюшни! Вам все надо зассать вокруг себя! Вам все надо засрать вокруг себя! Здесь медицинское учреждение! Dievamāte Dod man spēku (Матерь Божья, дай мне силы)!

Доктор Валдис пропал вглубь раскрытого окна, из глубины донесся его крик:

— Санитар! Санитар! Санитар! Гони это животное от дома! Гони немедленно это животное от дома! Дай ей шваброй поперёд спины! Чтобы дорогу сюда забыла!

«Что за день такой? То лопатой, то шваброй?» — подумала Валентина и попятилась назад; она была готова уже уносить ноги, но прямо на неё из дверей дома вылетел санитар. Санитар был без швабры. Но санитаром оказался её агент — хромой Лёвка!

Глаза Лёвки округлись до размера юбилейных олимпийских рублей, челюсть непроизвольно отвисла. Валентина быстро сблизилась с ним, прошептала в самое ухо:

— Сегодня ночью в два часа. Где?

— Что где? — непонимающе хлопал Лёвка глазами, находясь в состоянии столбняка.

Валентина коротко дернула его за воротник, чтобы он пришел в себя.

— Наша встреча с тобой сегодня ночью. Я назначаю время — два часа ночи. Где ты можешь быть безопасно для себя в два часа ночи?

— В два? А! Здесь. Здесь я буду! Я здесь ночую. У нас сейчас только один лежачий. Полно свободных коек.

По коридору нарастал крик доктора Валдиса и его шаги.

Валентина поняла, что времени больше нет. Она снова приблизилась к лёвкиному уху и отчетливо прошептала:

— Встречаемся в курилке сегодня ночью в два. На случай провала — я наркоманка спрашивала тебя насчет морфия — можешь ли ты раздобыть мне морфий. Понял?

На крыльцо дома выскочил доктор Валдис.

— Я сказал шваброй! Шваброй гони животное! Krievucūkas! Nolādēts krievucūkas! Dievamāte Dod man spēku!

Лёвка уже пришел в себя.

— Проваливай! — заорал он на Валентину. — Не то я шваброй! Давай, давай! Вали отседова, пока не дали!

***

Центральная нервная система доктора Валдиса была сильно расшатана с момента осознания им того, что «красные сидят на хвосте». Он вернулся к окну, где на подоконнике его ждал «Учебник по военно-полевой хирургии», выпущенный под редакцией профессора Л.Н. Беркутова в 1973 году, и попытался еще раз отвлечься от всего. То есть от всего вообще, максимально, кроме чтения.

Он раскрыл учебник на оставленной странице, пытался читать, но глаза его бежали над строчками, а в пробелах между строчками ему виделись кадры киножурнала, который он смотрел на удлинённом киносеансе в кинотеатре, будучи еще студентом медицинского факультета Латвийского государственного университета в Риге.

В кадрах того киножурнала переливались волны прибоя, а женщина-диктор, как морская сирена, погубившая сотни моряков в этих мягких ласковых волнах, пела ему за кадром: «...одной из таких ярких достопримечательностей, безусловно, является ресторан „Юрас перле“ — в переводе „Морская жемчужина“ — он словно парит над пляжем Юрмалы. Среди его гостей были первые лица государств: Польши — Владислав Гомулка, ГДР — Эрих Хоннекер, Югославии — Иосип Броз Тито».

«Юрас перле», ах «Юрас перле»... У Валдиса так много было связано в его жизни с этим рестораном в Юрмале. Коктейли в длинных стаканах с соломинкой для питья. Шоу варьете до утра и девочки-танцовщицы почти в одних трусиках. И как будто нет никакого СССР вокруг. Первые купленные у моряка из Гамбурга джинсы, перепродав которые, он за два дня заработал две свои студенческие стипендии. Потом была первая купленная у того же моряка валюта. Потом была еще валюта. Потом были первые два морячка — сотрудники разведки страны НАТО. Какую именно страну НАТО представляли морячки-сотрудники, они Валдису тогда не сказали, но ему всегда хотелось верить в то, что это были американцы.

Теперь «красные сидели на хвосте», и Валдис почувствовал, как на него повеяло холодком прямо из могилы. Сегодня, во время перевязки больного, он почувствовал, как дрожь пробежала у него по позвоночнику снизу вверх, добралась до затылка и дальше ушла в руки, и руки его затряслись.

***

Бекас выдвинулся на наблюдательный пункт на кукурузном поле в шестнадцать тридцать — за полчаса до условленного времени, назначенного для наблюдения. Как он и ожидал, никакого условного знака на стене не было. Это должна была быть стрелка, направленная вверх, что означало бы «контакт с агентом установлен». Надеяться на такой быстрый успех не приходилось — у Валентины было в распоряжении всего половина дня, которая ушла наверняка только на оценку обстановки.

Когда она проходила КПП этим утром, Бекас сопровождал её движение через прицел СВД, готовый открыть огонь на поражение, если ситуация на КПП пойдет не туда, куда надо. По ходу своего общения с дежурным по КПП Валентина подавала Бекасу сигнал о степени текущей опасности. Общий принцип сигнала был в том, что чем выше находятся обе ее руки, тем выше степень опасности. Когда ее руки опущены — все идет нормально; если её руки на уровне пояса — внимание, опасность; если скрещены на груди — все еще хуже и нужно приготовиться к стрельбе; если она поправляет свои волосы — это сигнал на то, чтобы открыть огонь. Дальность пятьсот пятьдесят метров. Из положения стоя это было бы непросто, но, к счастью, все прошло удачно — Валентина миновала КПП.

Проведя наблюдение ещё четверть часа, для очистки совести, Бекас решил возвращаться. Уже спускаясь вниз с накопанного для наблюдения бугра, он краем глаза заметил движение на дальнем краю поля — там качнулся початок кукурузы. Возможно, это был порыв ветра; возможно, просто показалось; возможно, лесная зверушка забрела на поле полакомиться. Бекас вернулся на бугор, настроил резкость бинокля на нужную дальность.

В бинокль он увидел, как качнулся еще один початок кукурузы, потом второй, потом ещё и ещё. На поле определенно было движение в его сторону. И если это был зверь, то очень крупный — лось или медведь, но чтобы вот так рядом с людьми — на это почти нет шансов.

Бекас спустился вниз, дослал патрон в патронник АК и поставил автомат пока на предохранитель. Мысленно сказав себе дважды, чтобы не забыть: «На предохранителе. На предохранителе». Дальше у него было два варианта действия: первый — скрытно покинуть поле; второй — выяснить причину обнаруженного движения. Бекас выбрал второй вариант.

Он залег и, на локтях держа АК-47 перед собой, медленно пополз в сторону от примерного направления вектора обнаруженного движения, стараясь рассчитать всё так, чтобы оказаться метров в пятидесяти от него.

Глава 16

Бекас лежал в кукурузе, замерев, не шелохнувшись, почти не дышал. Пятеро или больше прошли от него совсем близко. Сколько их точно, понять было невозможно. Они прошли настолько близко, что Бекас смог разглядеть за стеблями не только их тактическую обувь и камуфляжные штаны, но и услышать шорох одежды. Когда они прошли, он осторожно стал отползать назад, положив большой палец правой руки на предохранитель, чтобы мгновенно его снять и открыть огонь из своего АК-47. Он решил как можно скорее покинуть это место.

Солнце клонилось к закату, и по свету и теням на кукурузе он сориентировался, в какой стороне от солнца находится его стан в заброшенном доме.

Он прополз еще метров двадцать и остановился. Некоторое время он лежал и прислушивался. Ничего подозрительного не услышал, двинулся дальше. Еще через десять метров пришлось снова замереть — он услышал, как движется еще одна группа. Бекас отчетливо услышал команду: «Стой!». Потом звуки стихли. «Дай карту!» — снова услышал Бекас. «Туда!» — движение в кукурузе возобновилось. Сколько человек было уже в этой группе, даже приблизительно определить не было никакой возможности.

«Потаповские», — сообразил Бекас. — «Операция у блокпоста под чужим флагом сработала. Но сработала в дурном месте и в дурное время».

Когда он добрался до дома, первое, что он сделал — это забрался на чердак и припал к пулемету, стоящему у чердачного окна. Быстро стал вспоминать инструктаж старшего лейтенанта — как тут всё у пулемёта работает с заряжанием. Вроде всё просто, вроде всё вспомнил. Так он пролежал около часа в ожидании — нет ли преследования — на тот случай, если его всё-таки обнаружили, и размышлял о своих дальнейших действиях. Решил, что оставаться на месте нужно до темноты — лучшей позиции, чтобы принять бой, ему не найти, а если уходить, то только ночью. Он спустился вниз и перенес на чердак всё: рюкзак, СВД, весь имевшийся в доме БК.

Главной опасностью теперь оставался мотоцикл, который могли обнаружить. «Урал» хоть и стоял спрятанным в высоких зарослях травы, но метров с пяти или даже десяти его заметить было можно. Бекасу пришлось, не дожидаясь темноты, предпринять меры на этот счет. Он осмотрел чердак еще раз. Нашел то, что было ему нужно — длинную проволоку, на которой висели сушеные травы.

Он освободил проволоку от всего лишнего на ней. Отрубил фуллтангом шесть коротких кусков от проволоки — по две на каждую гранату. Намотал на подобранную с пола щепку леску от трех удочек, которые обнаружил на чердаке еще раньше.

Спустился вниз. Расколол полено несколько раз вдоль. Выбрал самые подходящие для колышков куски, заточил их с одного конца — три штуки.

По-пластунски выбрался из дома, нырнув в траву, начинавшуюся у самого крыльца. Добрался до мотоцикла. Забрал из мотоколяски оставшиеся гранаты Ф-1 — восемь штук. Пять забрал с собой на чердак. Три гранаты оставил в растяжках, закрепив гранаты проволокой на толстых ветвях кустов почти у самой земли, протянув рыболовную леску от чеки гранаты до колышков, которые основательно воткнул в землю там, где трава была погуще. Пока устанавливал растяжки, успел много раз пожалеть, что нет у него с собой ножа мультитула.

***

Валентина пробиралась ночью по окраинным переулкам Оскола на встречу с агентом Лёвкой. Она двигалась, наклонившись так низко, чтобы ее голова не торчала над изгородями. В одном месте ее коротко и довольно лениво облаяла из-за ограды собака, и Валентина ускорилась, чтобы быстрее угомонить собаку, миновав этот двор.

Впереди, в полусотне метров, на фоне ночного неба вырисовывались силуэты двух домов с заострёнными крышами, которые Валентина взяла себе днем за ориентир. От тех домов до белого здания было уже рукой подать.

Добравшись до белого здания МПП — «медицинского пункта полка», Валентина свернула от фасада в сторону курилки, за угол.

— Я здесь, — донёсся до нее протяжный шепот Лёвки из куста декоративной белой спиреи.

Лёвка выбрался из куста, приподнял свою красную бейсболку, сказал:

— Здравствуйте, товарищ Мария!

— Здравствуй, Лёва! — сказала Валентина, протягивая ему руку. — В дом можем пройти?

— Да, да, конечно. Там один лежачий только. Он спит.

Валентина проследовала за Лёвкой внутрь МПП. Половицы в коридоре скрипели, и скрип казался чудовищно громким.

— Сюда, сюда, — показывал Лёвка рукой. — Тут кабинет доктора и смотровая.

Они вошли в комнату.

— Тут сесть можно, — сказал Лёвка, садясь на диван.

Валентина села рядом, начала с того, с чего надо начинать встречи с агентом.

— Давай сразу по тебе сообщу решение «Центра». «Центр» считает тебя ценным сотрудником и думает о тебе — как лучше поступить после завершения операции.

Лёвке было приятно слышать, что далекий «Центр» в далекой Москве не только знает о его существовании, но и думает о нем. Где он, а где Москва, а вот же...

— Собственно, «Центр» оставляет всё на твое личное усмотрение. После завершения операции ты или выводишься из игры вместе со мной в Москву...

— В Москву? — переспросил Лёвка.

— ... или останешься. В последнем варианте с тобой на связь выйдет человек, которого ты знаешь в лицо.

— Мне надо подумать, — сказал Лёвка.

Лёвке действительно было над чем подумать. Мотать ли удочки ему в Москву, пока не стало сильно горячо. И кто он там, в Москве? И что он там, в Москве? Скорее всего, снова никто и ничто — он там, в Москве. Или остаться и вертеть всех на одном месте, кто считает, что он никто и ничто. Лёвке действительно нужно было время подумать над этим.

— Теперь о текущем. Где тобой был обнаружен радиоактивный след?

— Здесь!

— Здесь? Где здесь? То есть прямо здесь?

— Да, прямо здесь. Вот на кресле доктора.

Валентина поднялась с дивана и подошла к креслу, на которое показал Лёвка.

— Это?

— Да, это.

— Дозиметр у тебя с собой?

— Сейчас принесу, — сказал Лёвка и вышел.

— А что за доктор? — спросила Валентина, но Лёвки уже не было в комнате.

Когда Лёвка вернулся, она спросила еще раз:

— А что за доктор тут такой?

— Доктор Валдис. Говорят, что хороший доктор.

— Валдис, Валдис, доктор Валдис. Хороший доктор, — проговорила Валентина как бы запоминая это.

Она открыла пару ящиков стола, пошарила в них рукой; стала рассматривать в темноте то, что можно было рассмотреть и в ящиках, и на столе хорошего доктора Валдиса.

Лёвка протянул ей дозиметр.

— Вот тут надо кнопку..., да вы знаете, товарищ Мария, — сказал он.

Валентина включила дозиметр, поднесла его к креслу. Сработала вибрация. Загорелись цифры на маленьком экранчике: «десять».

— Так и было — десять?

— Да.

— Тут больше нигде не проверял? — спросила Валентина, двигаясь с дозиметром вокруг стола, потом пошла вдоль стен.

— Самый сильный сигнал от кресла. В остальных местах меньше. Там надо сбросить, сбросить показания. Выключить и включить. Там сейчас десять показывает. А меньшее не покажет. Один, два, три — не покажет. Надо сбросить..., — успел сказать Лёвка.

Трах-тах-тах-тах-тах!!! Разлетелись брызгами стекла окон!

Трах-тах-тах-тах-тах!!! По стене ударили попадания от пуль!

Трах-тах-тах-тах-тах!!! Посыпалась со стены краска и штукатурка!

Трах-тах-тах-тах-тах!!! От рабочего стола доктора полетели щепки!

Трах-тах-тах-тах-тах!!! Прострелянная ножка стола подломилась, и стол грохнулся, как раненая оступившаяся лошадь!

Трах-тах-тах-тах-тах!!! Пуля попала в дверную петлю! Дверь вывалилась в коридор! Кхрах! Разлетелось стекло из двери по полу коридора!

Трах-тах-тах-тах-тах!!! Трах-тах-тах-тах-тах!!!

— На пол! К окну! К стене! — крикнула Валентина.

Оба кинулись на пол и доползли к окнам. Стрельба продолжалась. В комнату прилетало!

Лёвка лежал, обхватив красную бейсболку на голове руками. Вдруг он вскочил и поковылял, хромая, в сторону коридора. Валентина не успела ухватить его за рукав, только крикнула:

— Куда?! Назад!

В коридоре Лёвка поскользнулся на разбитых стеклах, ноги его разъехались в стороны, и он упал.

Трах-тах-тах-тах-тах!!!

— Там раненый в палате! — выкрикнул Лёвка, поднимаясь на ноги.

«Дьявол!» — выругалась мысленно Валентина, дождалась паузы между очередями выстрелов и кинулась следом за Лёвкой в коридор.

Раненый легионер с наложенной от перелома ноги шиной, от паха до самой ступни, скатился с кровати на пол и, превозмогая боль, пытался как-то двигаться. Валентина и Лёвка подползли к нему на карачках. Трах-тах-тах-тах-тах!!! Они подхватили его подмышки с двух сторон и потащили к выходу на крыльцо, в противоположную сторону от направления обстрела. Трах-тах-тах-тах-тах!!! Легионер между криками от причинённой ему боли причитал:

— Господи, спаси и сохрани! А-а-а! Спаси и сохрани, Господи! А-а-а! А-а-а! Господи, спаси и сохрани!

Все трое оказались на крыльце дома, в относительно безопасном от обстрела месте.

По противоположной стороне улицы прилетало. Трах-тах-тах-тах-тах!!! Летели стекла, щепки, кирпичная крошка.

— Останемся пока здесь! — сказала Валентина. — Терпи, солдат!

Она сказала «солдат» и поймала себя на мысли, что это не солдат вовсе, а бандит. Но сейчас он был раненый, и это было главнее.

Сколько так прошло времени? Показалось, что вечность.

Первый шквал огня стал понемногу затихать и возобновился только когда автомобиль УАЗ-469 с не включенными фарами выскочил на ночную улицу и, подпрыгивая на ухабах, понесся прямиком к МПП. Поравнявшись с крыльцом, УАЗ резко затормозил, протащился юзом несколько метров, остановился. Первым из автомобиля с места водителя на дорогу выскочил Полковник в бронежилете, каске, с автоматом АК-47 в руке. Из остальных дверей выскочили один за другим пятеро легионеров.

— Сержант, расставь людей на позиции! Занять позиции! Рассредоточиться у окон! Вести огонь на поражение! Одного наблюдателя на чердак! Ты, солдат, на чердак! Огонь не вести! Твоя задача — давать корректировку огня. Сержант, определять сектора обстрела согласно докладам наблюдателя! — заорал Полковник, указывая на дверь МПП. — Пошли, пошли, пошли!

Все пятеро скрылись в дверном проеме. Полковник пропустил вперед легионеров, кинул взгляд на троих возле крыльца.

— Почему гражданские на объекте?! — закричал он, обращаясь ни к кому конкретно; показал пальцем на Валентину. — Ты — бегом отсюда! Отставить! Стоять! Ты и ты — раненого в машину!

Валентина и Лёвка подняли раненого на ноги, подставили ему свои плечи и повели к машине, настолько быстро, насколько это было возможно.

— В заднюю дверь! — скомандовал Полковник и скрылся в дверях МПП.

Валентина и Лёвка помогли раненому устроиться на заднем сидении УАЗ-469 в положении полулежа. Он шептал уже только: «Господи..., Господи..., Господи...»

Со стороны входной двери послышались автоматные очереди. Трах-тах-тах-тах-тах!!! Легионеры начали вести ответный огонь. Валентина успела оценить, что интенсивность обстрела со стороны кукурузного поля снизилась, встретив ответный огонь.

Сквозь грохот автоматных очередей было слышно, как орет Полковник, идущий по коридору на выход:

— Держать позицию! Никто не отходит! Сейчас подвезут БК. — Выйдя на крыльцо, Полковник ткнул пальцем в лёвкино лицо, перекошенное от ужаса происходящего вокруг, и крикнул: — Санитар! В распоряжение доктора!

Лёвка собирался с духом спросить что-то вроде: «А где же доктор?». Но Полковник уже стремительно влетел на водительское место, и уазик с буксами резко тронулся с места.

Трах-тах-тах-тах-тах!!! По дороге и заборам противоположных домов ударили попадания. Дорога была под обстрелом.

— Тут окраина, тут передовой огневой рубеж. Надо двигаться в центр села — там безопаснее. За мной! — сказала Валентина и побежала через дорогу в сторону переулка.

Хромой Лёвка не мог с такой скоростью успеть за ней, и ей пришлось вернуться по переулку обратно и подождать его. Пока Лёвка ковылял, пересекая дорогу, Валентина решила переложить во внутренний карман куртки неудобно лежащий в переднем кармане ее джинсов дозиметр. Она вытащила его из кармана и только лишь бросила машинально короткий взгляд на маленький экранчик.

Дозиметр показывал: «Семь тысяч! Семь тысяч!»

Ее рука с дозиметром окаменела. Она поднесла его к глазам поближе. Все верно: «Семь тысяч!»

«Ошибка показаний?!» — пронеслось в ее голове. — «Нет! Ртуть в автомобиле! Ртуть в уазике!»

Приковылял сильно запыхавшийся Лёвка. Их движение, вероятно, заметили. Трах-тах-тах-тах-тах!!! Рядом с ними посекла заборную ограду автоматная очередь. Залегли на землю.

— Туда! В центр села! — сказала Валентина, показав Лёвке направление. — Чья это была машина?

— Это Полковник. Он тут главный, — выпалил Лёвка через отдышку.

— Туда! В центр села! Давай! На этом месте расходимся.

Она посмотрела вслед Лёвке, проследив за тем, как он миновал, пригнувшись почти до самой земли, открытый опасный участок переулка. Поднялась на ноги, перемахнула через ограду и короткими перебежками, залегая через десяток шагов и вновь поднимаясь, двинулась сквозь дворы и огороды в ту сторону, где скрылся уазик, в котором должна была быть ртуть.

У Валентины не было никакого плана, она просто шла за ртутью. Такое случается с охотничьей собакой, взявшей след медведя. И тогда она идет по следу, не считаясь с тем, что настигнув свою цель, может остаться с переломанным позвоночником или распоротым брюхом от удара медвежьей лапы.

***

В случае своего отступления с боем с основной позиции Бекас запланировал обустройство запасной за дорогой. Он пошёл осмотреть местность, и в это время он услышал звуки начавшейся в Осколе перестрелки. Вернулся на чердак к пулемету. Сканируя подходы к дому через прицел пулемета, он продолжал думать о своих дальнейших действиях. В сложившейся крайне сложной обстановке он стал вычленять главное и отталкиваться в рассуждениях от этого главного.

Первым и самым главным для Бекаса было — сохранить свою жизнь. Эта задача решалась легко — нужно было просто уходить. Это действительно просто, но уйти Бекас не мог, потому что в приоритете была вторая задача — вытащить старшего лейтенанта из ловушки, в которой она оказалась. Эти две задачи вступали в прямое противоречие в текущей ситуации. Ртуть, ртуть... О ртути, из которой «Родина делала электричество», Бекас решил подумать потом.

Идти за старшим лейтенантом — это для него верная смерть. В Осколе его знали в лицо. Значит, надо оставаться на внешнем периметре. Оставаться, дождаться рассвета и, может быть, в условиях лучшей видимости понять и численность, и расположение огневых точек «Потаповских» для своего дальнейшего маневра. Тут ему в помощь будет морской бинокль БПЦ 20х60. Если такое ему не удастся, тогда следующей ночью надо брать «языка».

Бекас взял из оставшихся пяти гранат Ф-1 две штуки. Установил одну растяжку на открывание двери, ведущей из сеней в дом. Вторую растяжку установил на лестнице, ведущей к нему на чердак. Три оставшиеся гранаты положил рядом с собой справа на пол. Там же положил четыре короба с лентами для пулемёта. Разложил перед собой снаряженные магазины для АК-47 — одиннадцать штук. СВД оставил возле чердачного окна. Имевшийся один большой короб с лентой на двести пятьдесят патронов оставил заряженным в пулемет. Развернул пулемет в сторону лестницы.

Он прислонил голову лбом к своему рюкзаку и постарался заснуть. Он знал, что с утра у него начнется непростой денёк, и лучше успеть хватануть несколько часов сна, чем впустую израсходовать свой жизненный ресурс на наблюдение темноты. Он решил, что четыре часа сна ему нужны сейчас обязательно. Быстро заснуть ему не удалось. Сон был тревожным. Он просыпался несколько раз, но это было лучше, чем совсем ничего.

Глава 17

Валентина пресекла четыре двора через огороды. Где-то быстрыми перебежками, где-то по-пластунски. В одном месте пришлось переждать сильный обстрел. Трах-тах-тах-тах-тах!!! Дзинь-дзинь! Было слышно, как вылетают разбитые попаданиями стекла с другой стороны дома.

Три из четырех домов, находящиеся под обстрелом, люди, скорее всего, уже покинули. Когда она перемахнула через последний забор, за забором начинался заброшенный фундамент какого-то долгостроя, через который уже проросла трава, а рядом проходила протоптанная по траве дорожка. Валентина сразу залегла, находясь на открытой местности.

Она перевела дух, осмотрелась и заметила, как два силуэта бегом удалялись по дорожке от последнего, четвертого дома, который она миновала. В брошенном доме на окне осталась гореть керосиновая лампа. Люди бежали в ту же сторону, куда скрылся Лёвка — в центр села, туда, где находились основные хозяйственные постройки производственной зоны. Над всеми крышами производственной зоны возвышалось зернохранилище — самое высокое строение в Осколе.

«Командир должен быть там! Там у них наблюдательный пункт!» — сообразила Валентина.

Больше на раздумья не было времени — снова начался интенсивный обстрел. Трах-тах-тах-тах-тах!!! Дзинь-дзинь! Валентина бросилась по тропинке в сторону зернохранилища, где ожидала увидеть командирский уазик, в котором была ртуть.

Она пробежала несколько метров, стараясь держаться около заборов.

— Постой! — услышала вдруг она у себя за спиной женский окрик. — Куда?! Куда нам бежать?!

Валентина обернулась и увидела группу из шести торчков: четырех мужчин и двух женщин, которых видела днем возле конюшни в палаточном городке. Они бежали за ней следом.

— Можно уже не бежать, — крикнула им она, переходя на спокойный шаг. — Тут уже почти безопасно.

Торчки догнали её и тоже перешли на шаг. Все шестеро тяжело дышали.

Валентина осмотрела их; они узнали ее.

— Все целы? — спросила она на ходу.

— Наши все целы, — сказала одна из женщин, которая была постарше всех. — Солдата убили.

— Какого солдата?

— У-уф! — женщина остановилась, наклонилась, уперев руки себе в колени, стараясь восстановить дыхание. — У-уф! У-уфу-фуф... Солдата... Караульного... Убили... Которые… Который по дороге охраняли там...

Валентина резко остановилась, тронула женщину за плечо.

— Он там остался?

— Там, — утвердительно качнула головой женщина, всё ещё тяжело дыша.

— Мы ничего не могли сделать. Там стреляют, — добавил один из торчков.

Когда все отдышались, вместе пошли шагом по узкому переулку между заборов к производственной зоне. Валентина увидела стоящий рядом с боксами ремонтной зоны уазик; она остановилась, присела, чтобы завязать шнурки на ботинках.

— Я догоню, — сказала она, когда торчки один за одним проходили мимо неё.

Она развязала шнурок, потом завязал его снова, не поднимаясь на ноги, посмотрела вслед торчкам, убедилась, что никто из них даже не оборачивается в её сторону. Она перемахнула через забор одним прыжком и скрылась в траве.

Её первоначальный план действий, рассчитанный на то, чтобы, смешавшись с гражданскими, в общей панике вести наблюдение за объектом «командирский уазик» открыто, кардинально поменялся. Она двинулась снова огородами и дворами, уже длинными перебежками в сторону конюшни, чтобы разоружить убитого часового.

***

В общей неразберихе первого часа «Легиону Свободы» под командованием Полковника удалось организовать круговую оборону Оскола. Наблюдательный и командный пункты, дислокация резерва, пункт оказания медицинской помощи, сосредоточение эвакуировавшихся гражданских лиц стихийно образовались в промышленной зоне в центре села, где Полковник постоянно метался от НП, находящегося на крыше зернохранилища, вниз, к ремонтным боксам и отдавал приказания, упорядочивал творившийся хаос.

Оскол, расположенный на берегу одноименной реки, был атакован с суши с трех сторон. Поначалу Полковник выдвинул на дальние подступы села три отделения, поставив им задачу сдержать любой ценой ожидаемый прорыв противника. Затем, исходя из размеров населенного пункта и имевшегося в его распоряжении численного состава, он планировал сузить периметр обороны для большей эффективности и плотности огня, отдав противнику первую линию домов. Пока передовые отделения вели бой, за их спиной организовывалась вторая и основная линия обороны: на занятые позиции подносился БК. Дать противнику закрепиться в селе — это был огромный риск. Но иного выхода у Полковника не было. Он прекрасно понимал, что такую растянутую линию обороны, если её держать на дальних окраинах, противник прорвет непременно.

Развитие событий показало, что противник вовсе не собирается идти на прорыв — первые самые «золотые» минуты для этого противник потратил на затянувшийся надолго обстрел, в значительной степени бессистемный, не концентрируя своего огня ни на одном из направлений. Тогда Полковник стал усиливать первую линию обороны, направляя туда резервы, а вторую линию пока оставляя на позициях, в скором времени планируя вывести её в резерв. Форсирования противником реки он опасался менее всего, но держал такую вероятность у себя в уме и послал к реке одного наблюдателя.

— Сержант! Ко мне! — скомандовал он на ходу в сопровождении двух легионеров-автоматчиков — его личных ординарцев, направляясь к зернохранилищу мимо ремонтных боксов, где расположился его резерв. — Сержант, одного бойца, который пошустрей, отправь к реке наблюдателем! В случае обнаружения противника — бегом сюда!

Полковник поднялся по винтовой лестнице на крышу зернохранилища.

— Дай-ка сюда! — Полковник забрал у легионера, находившегося на крыше, снайперскую винтовку.

Полковник приложился к прицелу, стал рассматривать через прицел июльскую ночь в направлении вероятных позиций противника. Уже гораздо реже и вспышки огня загорались, и раздавались звуки от выстрелов. Все это указывало на то, что обороняющиеся в долгу не остались, начав ответный огонь.

— Ага..., — довольно произнес Полковник, — притихли суки. Ну, ничего, ничего... с рассветом дам вам просраться. У меня боекомплекта хоть жопой жуй! Я вам утром Хиросиму устрою! Их пулемет работал по-прежнему со стороны кукурузы?

— Пулемет уже не работал, с того раза, как вы ушли, Полковник, — ответил легионер.

— Ага... Или обосрались уже, или меняют позицию? Это вряд ли. Никуда они пулемет не двинут оттуда. Там для них лучшая позиция для пулемета на возвышенности. Гребанная кукуруза! Надо было сжечь ее к едреной матери! Надо было сжечь всю эту гребанную кукурузу к едреной матери! Продолжай наблюдение!

***

К ремонтным боксам стали поступать раненые. К трем гражданским добавилось еще трое легионеров, двое из них в бессознательном состоянии. Раненые поступали один за другим. У последнего было тяжелое ранение в грудь и в голову.

Доктор Валдис запрокинул раненому голову, поднял подбородок, выдвинул раненому челюсть. Прислонив ухо, попытался определить на слух наличие дыхания. Приложил три пальца к сонной артерии. Поднял раненому большим пальцем верхнее веко.

— Этот все, — сказал доктор и, обратившись к Лёвке, добавил: — Взяли!

Они взяли убитого за руки и ноги, отнесли в дальний угол боксов. Туда, где собралась большая группа гражданских, стоящих и сидящих на бетонном полу. Когда доктор и Левка положили убитого рядом с ними, в группе гражданских навзрыд запричитала какая-то баба.

— Нужны инструменты из операционной, — сказал он Лёвке, когда они вернулись к раненым. — Смотри, если этот придет в сознание и начнет кричать от боли, сделаешь ему укол — все что есть. Вот сюда в плечо. Вот этот шприц. Сможешь?

Лёвка молча кивнул.

— Я к Полковнику! — сказал Валдис и вышел.

***

Валентина двигалась не быстрее десяти сантиметров на каждые десять ударов своего сердца, ползком в направлении убитого часового, лежавшего на периметре охранения. Она продвинулась вперед на расстояние примерно в пятьдесят метров от конюшни. В это время тучи, скрывавшие Луну на небе, рассеялись, и стало светлее. Трава, в которой ползла она, по крайней мере, могла служить ей хоть каким-то укрытием, но утоптанная дорога периметра охранения, на которой лежал часовой, являлась совершенно открытым местом. Она замерла в раздумье — стоит ли ей двигаться дальше.

***

Отделение, занявшее позиции внутри МПП, вело бой с противником уже в течение двух часов, когда к ним пришло подкрепление в составе еще одного отделения. Потерь не было. Нес ли потери противник — об этом можно было только догадываться. Часть прибывшего подкрепления заняло позиции в соседнем с МПП двухэтажном доме и сразу открыло огонь по ориентирам, полученным от сержанта, командовавшего первым отделением.

Двое из легионеров из состава вновь прибывших подгоняли Лёвку, собиравшего в коридор все из медицинских инструментов и медикаментов, что он мог найти в разгромленном МПП. Лёвка расстелил посередине коридора три простыни и сваливал всё на них в кучи: скальпели, пилы, иглы, щипцы, пинцеты, зажимы, ещё шприцы, марлю, бинты, вату, антисептики, ещё перевязочный материал и много-много больших коробок с медикаментами, средних по размеру коробок и коробочек, пузырьков... Лёвка греб всё подряд.

— Быстрее, черт хромой!

— Пока обстрела нет!

Ударила автоматная очередь по стене МПП. Несколько попаданий влетело в окно.

Трах-тах-тах-тах-тах!!! Посыпалась со стены краска и штукатурка!

Все трое присели.

Трах-тах-тах-тах-тах!!! Трах-тах-тах-тах-тах!!! Ударили в ответ легионеры, занимавшие позиции возле окон.

***

Глаза часового были вытаращены, рот открыт, руки разбросаны в стороны. Его автомат лежал рядом с ним. Валентина прижалась к земле рядом с убитым, медленными движениями, отстёгивая передние липучки на разгрузке, пошевелила её, почувствовала тяжесть, прощупала её изнутри и поняла, что разгрузка с бронеплитой. Расстегнула боковые липучки, ухватилась за петлю, находившуюся у горловины со стороны спины, потянула. Ничего не вышло. Пришлось медленно-медленно переворачивать тело спиной вверх. Потянула. Разгрузка поддалась. Она ощупала карманы убитого. Вытащила его удостоверение «легионера» с фотографией, совершенно уже бесполезное и для него, и для неё. Вернула удостоверение в карман.

Валентина продела правую руку в горловину разгрузки, как можно глубже — до самого плеча и, держа автомат АК-47 в той же правой руке перед собой, стала отталкиваться от земли левой, отползать назад. Когда до стены конюшни осталось метров пять, она резким броском преодолела это расстояние.

Трах-тах-тах-тах-тах!!! Только сейчас ее заметили те, кто сидел в засаде по ту сторону периметра охранения. Расстояние метров сто пятьдесят.

Трах-тах-тах-тах-тах!!! Трах-тах-тах-тах-тах!!! Полетело со стороны обороняющихся. Но совсем не туда.

За конюшней располагался загон для лошадей — большое открытое пространство. Дальше были дома, в которых заняли оборону легионеры.

Двигаясь в траве вдоль ограды загона, Валентина думала о том, что ей теперь нужно скрытно миновать линию обороны. И нужно это делать сейчас, пока темно. Когда рассветет, этого сделать будет уже невозможно. От загона, ползком в высокой траве, вдоль периметра охранения, между двух огней, к заднему двору того дома, где осталась гореть в окне керосиновая лампа. Тем же путем обратно. Другого пути у неё нет. Скоро рассвет. Времени в обрез.

***

— Не разводи мне тут панику! — зашипел зловещим полушепотом Полковник в ухо доктору Валдису.

Полковник незаметным движением, для двух своих ординарцев-автоматчиков, дернул доктора за край рукава и, придерживая его так, отвел в сторону подальше, чтобы не было слышно их разговора.

— Никакие это не «красные»! — продолжал шипеть Полковник, сверля доктора глазами, с трудом сдерживая себя, чтобы не перейти на матерную речь. — Если бы это были «красные», они подогнали бы сюда три-четыре БТР-а и минометную батарею. Через час они были бы уже здесь! — он показал пальцем на землю под собой. — Еще через час, хорошо, если от "Легиона" осталось бы десять человек. Это не «красные». Не паникуй!

— Тогда кто это? — доктор вырвал свой рукав из рук полковника и поправил манжет.

— Вон, пойди, спроси их, — Полковник показал рукой в сторону противника. — Кто — не знаю. Местные это точно. Махновская банда. Какая — не знаю. Пошлю разведку, как просветлеет. Там будет видно — кто, что и как.

— У тебя же...! — воскликнул Валдис и тут же, стараясь не повысить излишне голоса, понизил тон, в котором сквозили нотки претензии. — ...со всеми мир у тебя. Со всеми ровно — говорил ты.

— Говорил, говорил... Говорило лихо что будет тихо.

Валдис оглянулся и еще сильнее понизив голос сказал:

— Уходить надо. Брать ртуть и уходить.

Полковник смерил доктора взглядом снизу вверх и обратно.

— Ну, ты доктор вообще, я смотрю, от страха обосрался и такое буровишь тут мне! Куда я уйду сейчас?! Ты не бзди — утро вечера мудренее. Проведем разведку. А завтра я сожгу их, как жуков колорадских в этой кукурузе.

Валдис долго смотрел на Полковника, собираясь с мыслями, явно что-то хотел сказать ещё, и даже поднял руку для жеста, но тут же бросил её вниз с выдохом и развернулся от Полковника. На ходу, не оборачиваясь, он проронил себе под ноги:

— Колорадские жуки не в кукурузе водятся, а в картофеле.

— Да какая разница! — крикнул ему вслед Полковник и уже в сторону наблюдателя на крыше зернохранилища ещё громче: — Наблюдатель! Какие изменения в обстановке?!

— Тихо вроде, — донеслось с крыши.

— Что значит «тихо вроде»?! Перемещения противника наблюдаешь?!

— Не-а! Не наблюдаю. Перемещения противника не наблюдаю.

— Продолжать наблюдение! Через час тебя сменят.

Полковник стал прохаживаться взад-вперед. Что-то вспомнил и пошёл быстрым шагом к своему командирскому уазику. Два ординарца последовали за ним.

Он открыл дверь в автомобиль. На переднем сидении, рядом с водительским местом, сидела женщина Лида — мечта всех полковников на свете. На коленях она держала узелок, в узелке то, что успела забрать ценного из дома. Лида с силой прижимала узелок к себе обеими руками.

— Ты как? — спросил ее Полковник и сразу полез в бардачок. — Ты будь здесь и никуда. Хорошо?

— Боря, — только и смогла сказать она.

— Ничего, ничего, — Полковник шарил в бардачке. — Ага!

Он выудил из бардачка на ощупь свою курительную трубку.

— Ничего, ничего, — повторил он и провел ладонью по щеке женщине Лиде.

Она постаралась улыбнуться.

***

Через час рассвело, и боевые действия приняли эпизодический характер. Наступила обычная передышка, которую позволили себе обе стороны.

Бекас оставил все растяжки на своих местах. Какое-то время раздумывал, что брать с собой — АК-47 или СВД — взял АК-47. Рюкзак он оставил на чердаке, ограничившись боекомплектом в разгрузке. Решив, что в случае боевого контакта с настолько превосходящими силами его спасет не БК, а быстрые ноги.

Позаботился и о ногах. Наклеил заранее пластырь на проблемных местах, сменил носки. Пройти придется весь Оскол по большой дуге от реки до реки. Расстояние всего ничего, но для скрытного движения выйдет бог знает сколько. Может быть, и все двенадцать часов на ногах, а это много.

Маскировочную накидку, которую он смастерил, накинул себе на спину. Рукавами накидки, сшитой из двух курток, зафиксировал узлом ремешок бинокля на груди, чтобы не мешал при движении.

Перед выходом наблюдал направление в сторону кукурузного поля из чердачного окна минут десять. Аккуратно, чтобы не задеть случайно растяжки, выбрался из дома, перебежал на ту сторону дороги и начал движение против часовой стрелки, чтобы солнце на протяжении большего времени его движения светило от него и в глаза вероятному противнику.