Родина или Смерть

Предуведомление

Автор в очередной раз напоминает: он сочинитель. Фантаст. Данное произведение тоже выдумка, как выдумка сама альтернативная история. И потому известные лица, которые встретятся читателю, не имеют ничего общего с реально существовавшими и существующими персонами, несмотря на совпадающие фамилии, имена и отчества.

Неправда это всё, в общем.

Глава 1

30 августа 1980 года, суббота

Вот и лето прошло

Женщина выбежала на дорогу и остановилась, широко раскинув руки, лицом ко мне.

Я затормозил, не резко, чтобы не занесло на мокром асфальте, а плавно, как отрабатывал на курсах вождения совсем недавно, и недели не прошло.

«Матушка» остановилась в полуметре от женщины. Хорошо, что я осторожный ездок. «Матушка», то есть «Волга» спецсерии, с американским мотором, может бегать очень и очень резво, но это не для меня. По городу держу скорость потока, а где потока нет — то и вовсе неспешно. И потому ни разу не столкнулся, не зацепил, не врезался. У «Матушки» за всё время всего и ущерба что две пулевые пробоины, но заделаны аккуратненько, не знаешь — не разглядишь.

Милиционер уже торопился к нам.

Дело было у въезда на территорию нашего дома. С недавних пор во двор запросто не попадёшь: шлагбаум, круглосуточный милицейский пост, пропускная система. Объяснили, что это по случаю Олимпиады, но вот Олимпиада закончилась, а милиция осталась. Меня беречь. Нас всех беречь.

— Чижик! Чижик! — крикнула женщина. Ба, да это Галина! Не Брежнева, нет, другая Галина, баронесса Шифферс. Баронесса шутейная, жена Яши Шифферса, который из прихоти называл себя бароном. Яша поступил в мединститут после армии, но, оглядевшись, ушёл на производство, автомехаником, и преуспел настолько, что сейчас руководил молодогвардейским гаражом, то есть гаражом издательства «Молодая Гвардия». Настоящие молодогвардейцы о таком гараже вряд ли мечтали. Они о другом мечтали, да.

Я выбрался наружу:

— Что с тобой, Галина?

Она стояла под редким дождем, в польском плаще, по лицу ее катились не то дождинки, не то слёзы.

Действительно, что? Почему бросается под колёса?

— Яша… — она заплакала. Натурально, это не дождь.

— Что с ним?

— Он… — замялась Галина, поглядывая в сторону приближающегося милиционера.

— Погоди, поговорим с глазу на глаз, — сказал я.

Милиционер, видя, что я разговариваю спокойно, перешел на шаг, но сколько тут идти, десять секунд.

— В чем дело, гражданка? — спросил он.

— Это моя знакомая, — ответил я.

Милиция меня знает. Меня многие знают, особенно после Олимпиады: на всю страну показали, как я поднимался к чаше Олимпийского огня с факелом. Крупным планом — чтобы отвлечь от суеты вокруг потерявшего сознание Крушаунскаса, баскетболиста, который и должен был зажечь огонь Олимпиады, но не смог. По независящим от него причинам.

Но милиция знает меня не только как факелоносца и не только как шахматного чемпиона, милиция меня знает как отца внучки — или внучек? — главы государства, товарища Стельбова Андрея Николаевича. И ещё как капитана госбезопасности, человека вооруженного и очень опасного: слухи о количестве подстреленных мною злодеев разнились, но многих, многих он (то есть я) — того-с. И поэтому все милиционеры, задействованные в охране объекта, Дома На Набережной, имеют приказ оказывать мне всяческое содействие. И сержант — а погоны говорили, что это сержант — был готов это содействие немедленно оказать.

— Знакомая?

— Добрая знакомая. У нас всё в порядке, — успокоил я сержанта. — Поднимайте шлагбаум.

Сержант козырнул и побежал выполнять.

Конечно, я, хоть и капитан, этому сержанту ни разу не начальник. Но умный сержант ли, капитан или даже генерал — все они знают: лучше перекланяться, чем недокланяться. А вдруг меня тестюшка спросит, как служит сержант Ляпкин-Тяпкин? А я скажу, что хорошо служит сержант Ляпкин-Тяпкин. И станет Ляпкин-Тяпкин старшим сержантом!

Я усадил Галину в авто, сам вернулся на водительское место и мы проехали под открывшемся шлагбаумом во двор, проехали по двору, и остановились у двенадцатого подъезда. Галина никогда у нас не была, не доводилось как-то, и смотрела на сам дом и на дежурного в подъезде с опаской.

Лифт поднял на восьмой этаж. Хороший новый лифт, заменили совсем недавно. Зеркала, чистота, тишина.

На площадке — две двери. Прочные, дубовые. У каждой двери два замка. Как в школьной задачке. Один замок чехословацкий, другой — швейцарский. Это на нашей двери. На второй двери — не присматривался, производителей не знаю. Я же не домушник. Композитор я. И шахматист.

— Проходи, — я распахнул дверь.

Она вошла, опять же опасливо.

Квартира у нас большая. Пять комнат, в сумме двести квадратов. Плюс коридор, а по сути, холл, а еще кухня, ванная, ватерклозет, кладовки — еще сто квадратов, или около того. Простор. В квартире этой жил сначала нарком, потом маршал, генералы армии, а теперь вот — мы. Я, Лиса Надежда, Пантера Ольга, и мелкие — Ми и Фа.

А барон Яша и баронесса Галина живут пока в комнатке в общежитии. Контраст? Контраст. Правда, терпеть им недолго — весною следующего года получат квартиру в Олимпийской деревне. Может, и раньше — как приведут в порядок помещения, в которых жили спортсмены всех стран. Подождать до весны — не срок. Особенно для провинциалов, ждущих жилья порой полжизни.

Я принял у Галины плащ, а затем провёл гостью на кухню. Ну, а куда еще? Гостиная у нас — за шестьдесят квадратов, потеряется. Гостиная для больших приемов, которых у нас почти и не бывает. Даже не почти, а совсем пока не бывает. Может, позже. А кухня — для советского человека место родное, привычное. И холодильник под рукой, и плита, и, по новой моде, даже маленький телевизор, чтобы всегда быть в курсе событий в стране и за рубежом. Мы ж не какие-нибудь обыватели, которых ничего, кроме собственного благополучия, не интересует, мы — люди советские. Живем интересами и страны, и мира.

Я усадил Галину на венский стул, достал из холодильника бутылку «боржома», откупорил и разлил по стаканам, ей и себе.

Она отпила глоток, отпила другой, пытаясь успокоиться.

— Надежда и Ольга сейчас в командировке. Стройотряды, и всё такое. Мелкие с бабушками на даче, — обрисовал обстановку я. — Теперь рассказывай, что случилось с Яшей.

— Он… Он арестован, — сказала Галина как-то обречённо.

Я вздохнул с облегчением. Живой, это главное. А то воображение перебирало варианты — попал в аварию, погиб, или жестоко покалечен, или заболел тяжело и неизлечимо.

— Где арестован? — спросил я спокойно. Увидит, что я спокоен — и сама успокоится. Пусть немножечко, для начала.

— В Чернозёмске! — выкрикнула Галина. Не успокоилась. Ничего, продолжим. Как нас учили на пропедевтике: если больному после разговора с врачом не стало легче — это не врач. Если стало — это не больной.

— Причина? Повод?

— ОБХСС! — каждую букву аббревиатуры она произнесла ясно, отчётливо. Видно, не первый раз произносит.

— То есть вменяют экономическое дело? — я нарочно сказал «дело» вместо «преступление».

— Ну да. Вменяют. Обвиняют!

— А как он оказался в Чернозёмске?

— У нас же там квартира. Чтобы получить квартиру в Москве, нужно выписаться из квартиры там. Он хотел прописать в неё племянника, чтобы не пропала совсем. Потому и поехал, уладить дело. И машину в Москву перегнать.

— Машину?

— «ЗИМ». Тот самый, ваш.

— Мы ж давно на «ты». С первого дня, — мы познакомились на свадьбе Галины и Яши, но, похоже, Галина забыла. Или заробела. Толстый и тонкий, тысяча девятьсот восьмидесятый год.

— Твой, — через силу сказала она.

— Бывший мой. Я его продал Яше честь по чести, всё оформлено.

— Ну, да.

— Значит, «ЗИМ» на ходу?

— Конечно. Это ж Яша работал, — она улыбнулась, но только на секунду.

— Когда и как это случилось?

— В понедельник Яша взял неделю от отпуска, и отправился в Чернозёмск. Рассчитывал управиться в три дня, но запас плеча не тянет, так он сказал. Дела почти уладил, и в среду вечером на «ЗИМе» отправился назад, в Москву. На выезде его остановили, сказали, что он в розыске, и арестовали. А я узнала только вчера, вечером. Позвонил знакомый, в общежитие, — и опять слезы. — Сказал, что арестован, что в квартире провели обыск, а машину тоже как бы арестовали.

— Кто этот знакомый?

— Сосед наш. Там, в Чернозёмске, Яша ему как-то с «Запорожцем» помог, пустяковый ремонт. Сосед был понятым при обыске.

— И что нашли в квартире?

— Ничего. Мы ж в ней не живём. Ну, то есть мебель обыкновенная, посуда, одежда кое-какая, это им было не интересно.

— А чем интересовались?

— Сосед не знает.

— Золото, бриллианты?

— Какие бриллианты, Чижик? У нас всего золота — обручальные кольца, — но сказала она это как-то неуверенно.

— Валюта?

— Никакой валюты, откуда и зачем валюта в Чернозёмске? — а вот это уже искренне.

— Самиздат? Солженицын и компания?

— Это нам неинтересно, — и здесь искренне.

— Наркотики?

— Нет, никогда.

— То есть ничего предосудительного, незаконного и запрещенного в квартире не было?

— Не было и нет.

Даже не знаю, что еще спросить. Я шахматист, я музыкант, я врач. А здесь нужен хорошо подкованный юрист.

Если нужен — значит, нужен. Неужели я — да не найду подкованного юриста? Да хоть взвод юристов!

— Значит, так, Галина. Яшу мы выручим. Не сомневайся, — главное успокоить, и внушить не надежду, а уверенность. — В Чернозёмске пока не показывайся, а то и тебя арестуют, чтобы на барона давить. Поживешь пока в «Москве», там тебя искать никто не будет.

— В каком смысле в Москве?

— В гостинице. Это рядышком. Номер с телефоном, нечего из проходной звонить, люди любопытны и неделикатны.

— Но… Гостиница…

— Сейчас решим, — я позвонил с кухонного телефона. С «Москвой» у нас отношения хорошие, особенно после восстановления гостиницы.

— Ну, вот, всё в порядке. — сказал я через пять минут. — Бери отпуск, хоть за свой счёт, перебирайся в «Москву», и будь на связи. Всегда у телефона в восемь утра, в полдень и после восьми вечера. Остальное время используй, как хочешь.

— Я пока не работаю. Не устроилась ещё.

— Тем проще.

— Но…

Я выдвинул ящичек кухонного гарнитура, достал пачечку денег:

— На первое время должно хватить. А там и Яша вернётся.

— Я не могу брать ваши… твои деньги.

— Почему же? Это материальная помощь нашему сотруднику, обычное дело. Яша ведь наш сотрудник, молодогвардеец.

Сколь ни шаткой была аргументация, но Галину убедила, и деньги она взяла.

— А что вы будете делать? — спросила она.

— Как что, разбираться будем. Прямо сейчас и начнём — ответил я.

И, как только дверь за Галиной закрылась, я начал. Сначала думать.

Прежде чем делать тот или иной ход в партии, следует изучить позицию. Рассмотреть, проникнуться, оценить, наметить план хотя бы на несколько ходов вперед. Неверное решение может привести к поражению. Прежде, чем назначить больному лечение, следует собрать анамнез, провести необходимое обследование, подумать, потом еще раз подумать, поставить диагноз, и только затем выбрать наиболее эффективную тактику. Неверное решение может привести к смерти.

А сейчас?

Что я знаю о данном случае?

Очень мало я знаю о данном случае.

Проворовался Яша? Нарушил закон?

И это может быть. Но так ли это? И насколько велики его грехи — если таковые имеются?

Задержали на выезде из города. Слишком уж драматично, Чернозёмск — не Чикаго. Погони и перестрелки пока лишь в кино. Ладно, погонь, и уж тем более, перестрелок, не было. Во всяком случае, Галина об этом ничего не сказала.

И как она выбежала на дорогу… Чересчур драматично. Положим, милиция к дому её бы не пропустила, но она могла бы позвонить. Или прямо от милицейского поста связаться, если вдруг забыла номер телефона.

Что-то здесь на тоненького. Ненатурально что-то.

Да, Галина… По одёжке встречают, а одета Галина была на твёрдую четвёрку. Плащ, кофта, юбка, обувь — Польша, Чехословакия, Югославия. И дело не в одних деньгах, а в том, что запросто это в магазинах купить сложно. Запросто же в магазинах Москвы можно одеться на троечку, на троечку с плюсом, изделиями московского же производства, были бы деньги. В магазинах провинции — на троечку с минусом. На отлично же одеваются те, у кого доступ к товарам капиталистических стран. Италия, Франция, Британия. Такая шкала на сегодня у активной части населения. Старшее поколение ворчит, мол, штаны есть, ботинки есть, чего ж вам еще нужно, с жиру беситесь.

Не с жиру. Одежда должна быть прекрасной, так завещал великий Чехов. Одежда сегодня — это показатель успешности. Как чины и ордена в царское время. Царское время отступило, но успешность важна при любом строе. Чинами нынче не козыряют, ордена за труд получают преимущественно перед пенсией и далеко не все, а войны, хвала Советской власти, нет. Остаётся что? Остается одежда, обувь, галантерея, парфюмерия, радиотехника и прочие пустяки, вроде пепси-колы, сигарет «Мальборо» и шотландского виски. И если виски люди пьют не постоянно, и в приватной обстановке, то одежда видна всем. И, в глазах окружающих, ценность хорошо одетого человека выше ценности одетого плохо. Одет в импорт — значит, имеет и деньги, и доступ к благам, следовательно, с ним стоит дружить, за него выходить замуж и строить образцовую советскую семью.

Неработающая Галина одета вполне на уровне. Даже по московской шкале. Что не может не вызывать подозрения у бдительных граждан и у бдительных органов. Простенько, но чистенько — вот идеал советского человека.

Об этом я думал поверхностно, а глубже шла неявная работа, связка сознания и подсознания. Были бы Ольга и Надежда, они бы решили проблему, но девочки сейчас далеко. В Крыму, где сельхозотряды поразила эпидемия странной болезни, восемь студентов уже скончались. Об этом в газетах не пишут, по радио не говорят, но дело серьезное, на контроле ЦК и самого Андрея Николаевича Стельбова. Подозревают диверсию, враги хотят помешать нашей Олимпиаде.

Что я могу сделать прямо сейчас?

Возможно, Галина считает, что я просто позвоню Председателю Верховного Совета, тот распорядится, и Яшу моментально отпустят?

Но нет. Так дела не делаются. Я не могу манипулировать Стельбовым. Совершенно не могу. Не думаю, что и Ольга может. То есть то, что касается её — тут да, тут Андрей Николаевич горы свернёт. Но её друзья и её знакомые — совсем другое дело. Ради них Андрей Николаевич палец о палец не ударит. Хотя… Отдать распоряжение «сделать всё по закону» — он отдаст. Но нужно ли это Яше?

Могу обратиться к генералу Тритьякову. Тот, пожалуй, мне поможет. Да и без «пожалуй» поможет. У Тритьякова есть рычаги воздействия. Но тогда я буду должен генералу. Чего мне очень и очень не хочется — одалживаться у чёрта легко, расплачиваться трудно. Как крайний случай — да, но крайний ли это случай?

И потому я набрал номер тётушки Марии. Пригласил в ресторан, поговорить по-родственному. Кровного родства между нами нет, она — сестра Анны, второй жены любезного папеньки. Мария сейчас возглавляет «Поиск», журнал, на который подписаться так же престижно, как носить джинсы «Wrangler». Ну, почти. И дело у неё идёт, мы уже и не приглядываем. Так, иногда разве. Но тут речь не о публикации. Мария замужем за Виталием Самойловым, для своих — Сусликом, нашим добрым другом, с которым мы учились в одной группе. И Яшу он, конечно, знает. Суслик сейчас грызет гранит аспирантуры в Сеченовке, и, одновременно, работает на «Скорой помощи», мужчина должен зарабатывать! А мама Суслика, свекровь Марии, Евгения Павловна — прокурор Центрального района города Чернозёмск, и наверняка в курсе, что стряслось с бароном. Захочет ли рассказать мне? Может, и нет. А Виталию расскажет. По-семейному.

Но на той стороне телефона трубку брать не спешили. Сегодня суббота, люди ходят в театры, на выставке, или мотаются по городу, оказывая скорую медицинскую помощь нуждающимся.

Ничего, позвоню позже. А пока… Пока займусь подготовкой к матчу. Встреча с Фишером запланирована на декабрь. Летом — Олимпиада, внимание мира приковано к ней. Осенью — выборы президента, внимание Америки приковано к ним.

В декабре политические страсти поулягутся, тут-то и начнется Великий Матч — так окрестили нашу встречу организаторы. Шоу-бизнес, он такой… Призовой фонд — десять миллионов, семь победителю, три проигравшему. Место встречи — Лас-Вегас, он же и обеспечивает финансовую и прочие стороны. По высшему Лас-Вегасскому разряду.

И нужно соответствовать.

Я готовился не просто к борьбе, я хотел показать игру эффектную, с жертвами и комбинациями, чтобы у зрителей захватывало дух, чтобы партии вошли в учебники шахматной игры. Легко комбинировать против перворазрядника, труднее — против мастера, а уж против Фишера почти невозможно. Но только почти. Ему тоже хочется веселья за доской, иначе зачем и играть?

Я искал в привычных дебютах ходы, превращающие тыкву в карету. И потихоньку — находил.

Вот и сейчас я записал — не для памяти, а для истории — неожиданную идею за черных в сицилианской защите.

Только отложил ручку, как зазвонил телефон.

Кто звонит?

Кто?

Глава 2

30 августа 1980 года, суббота, ранний вечер

Не плюй в колодец

Дождь припустил сильнее, но дворники справлялись, разгоняли воду с лобового стекла «Матушки», которая наполовину ехала, а наполовину плыла по проспекту. Похоже, природа старалась отмыть Москву от Олимпиады, и делала это с русским размахом, не жалея сил, не заботясь о последствиях.

Столица потихоньку приходила в себя, как приходит в себя хлебосольная хозяйка, проводив последнего гостя. Горы немытой посуды, недоеденных пирогов, салатов и котлет, бутылки с недопитою водкой… нет, водку допили всю, что правда, то правда. Однако бутылки нужно вымыть и сдать. Пировали — веселились, подсчитали, а денег-то нетути…

Я включил радио, близилось время всесоюзных новостей. Но пока говорили о погоде: старожилы эфира «Маяка» не могли припомнить такого дождливого августа. Это отличительная особенность старожилов: если не можешь припомнить — значит, старожил. Я же москвич ненастоящий, скорее, и не москвич даже, а оккупант, как считают москвичи коренные, прожившие здесь уже лет десять, а то и двадцать пять.

Да я и не претендую. Какой из меня москвич?

Наконец, прозвучали сигналы точного времени.

Новости я слушал внимательно. Не ход уборочной страды занимал меня, и не осеннее наступление японских трудящихся. Нет, я слушал иное: не объявят ли о почине знатной свинарки Нащёкиной, взявшей обязательство добиться рекордных привесов поголовья без увеличения расходов кормов? Не то, чтобы я уж очень интересовался свиноводством, подобная новость означала бы другое: всем резервистам госбезопасности срочно явиться туда, куда надо. Я не резервист, я, в спортивных терминах, блуждающий хавбек, но тоже обязан в случае тревоги предпринять определенные действия.

Но сегодня, как и в предыдущие дни, тревоги не было.

На тротуарах пешеходы походили на призраков — смутные силуэты, бесшумно перемещающиеся в пространстве. Всё заглушал дождь.

Я чувствовал себя героем чёрно-белого кино сороковых годов, слышал музыку, сопровождающую фильм, завораживающую и тревожную, и думал о вернувшемся с войны фронтовом разведчике, который разыскивает пропавшую невесту в тёмном огромном городе.

Время от времени пешеходы махали руками, пытались привлечь внимание водителей, но такси куда-то пропали, а частники помнили инструкции, данные на время Олимпиады — никогда не подвозить незнакомцев. Возможны провокации! Ты его подвезёшь, а он даст тебе отравленную жвачку, или, того хуже, доллар. Незаконная валютная операция.

Я ехал привычным маршрутом. В Спорткомитет. Позвонили, и попросили прибыть. Ну, если я ничем более срочным не занят. Товарищ Павлов приглашает.

Товарищ Павлов не самая великая фигура в Москве, но всё же значительная. Если зовёт, то стоит прийти.

Вот я и отправился на зов. Недалеко ведь.

Выйдя из автомобиля, я сразу раскрыл зонтик. Он у меня большой, чёрный, самораскрывающийся, Западная Германия. Получилось опять как в старом чёрно-белом фильме, ну, а как иначе, костюм дождь не любит. Быстренько дошел до входа, почти и не промок.

По случаю Олимпиады всё в Спорткомитете сияло и блестело: весной был ремонт, и ремонт с размахом. Чтобы перед державами не было зазорно.

Сергей Павлович ждать не заставил, принял сразу. Внимательно посмотрел на меня — как, впечатлился?

Скорее да, чем нет. И паркет новый, и ковры на паркете, и мебель югославская, и радиола «Симфония» в одном углу, а телевизор с большим экраном в другом. И ещё — японский кондиционер воздуха, включенный, несмотря на прохладную погоду. Сразу видно, что страна на спорте не экономит, средств не жалеет.

Поговорили о том, о сём, осторожно обходя углы. Павлов спросил о самочувствии. Прекрасное самочувствие, просто прекрасное. Не меня же отравили в день открытия Олимпиады. Хотели, может, и меня, но выбыл из строя Крушаунскас. Нет, ничего страшного, он давно восстановился, но в историю вошёл я, а не он. Это я поднялся к чаше Олимпийского огня с факелом, а должен был — он. Кому, стало быть, выгодно случившееся? Получается, мне. Нет, лично меня не подозревают, я не мог это сделать физически, но вдруг кто-то сделал это в моих интересах? Таинственный друг?

Я-то знал, что нет, что лишь по случайности напиток с клофелином достался баскетболисту, а не шахматисту, а то бы это я упал на беговой дорожке, но — никогда не оправдывайся, учил дедушка, и я не оправдывался. А раз я не оправдывался, никто не смел и обвинять. Однако осадок остался. Поглядывают на меня уважительно: этот на всё способен, возможности его воистину безграничны! Я и сам по утрам смотрю в зеркало с опаской.

— Знаю, что время ваше дорого, — сказал Павлов — потому перехожу к главному.

Я скромно кивнул, мол, переходите, не возражаю.

— Как вам, конечно, известно, на Кубе в сентябре пройдёт крупный международный шахматный турнир, посвященный победе кубинской революции.

— Слышал, — сказал я без воодушевления. — От нашей страны едут Смыслов и Полугаевский.

— Да, так планировалось… Но… По состоянию здоровья оба они не смогут принять участие. Куба, тропики, жара.

— Что ж, тропики — это не всякому подходит. Чигорину тоже в Гаване игралось неважно.

— Чигорину? Ах, да, Чигорину… Но встал вопрос: кого послать вместо них?

— Уверен, что в нашей стране много молодых талантливых шахматистов, которые с радостью отправятся в Гавану, — опять же равнодушно сказал я. Затея Павлова проста и бесхитростна, не буду облегчать ему жизнь.

— Есть и молодые, и талантливые, это верно. Но турнир в Гаване особенный, и потому для поездки требуются не просто молодые и талантливые, требуются шахматисты известные, и не просто известные, а знаменитые. Чемпионы требуются.

— Осталось уговорить Ротшильда, — пробормотал я.

— Простите, не понял… Какого Ротшильда? У нас есть такой гроссмейстер?

— Из анекдота Ротшильда, Сергей Павлович. Не обращайте внимание, это я реплику в сторону бросил. Над оперой работаю.

— Ну да, над оперой, — Павлов, несомненно, знал, что я композитор. Как не знать, если «Малая Земля» по-прежнему в репертуаре «Большого», пусть и спустилась с первых мест на последние. А «Пустыня» до сих звучит на короткой волне. Не вся целиком, но и этого довольно. И «2026» звучит, хотя пессимизм — не самый ходкий товар.

— Именно над оперой, — твёрдо сказал я. — Международный проект.

Против международного проекта Павлов возражать не мог. Хотел, я по глазам видел, но не мог.

— Знаете, Михаил Владленович, я слышал от разных людей, вполне творческих, что порой смена обстановки придает их работе особый толчок, поднимает на новую высоту, превращая талантливое произведение в гениальное. Пушкин ездил в Арзрум, Гоголь в Рим, Тургенев в Париж. «Пиковую даму» Чайковский сочинял во Флоренции…

А он подготовился, Павлов. Аргументирует.

— Всё верно, Сергей Павлович, всё верно. Новое место, новые знакомства, новый опыт позволяют по-новому взглянуть на казалось бы обыденные вещи.

— Именно! Вот и Куба, строящая социализм под боком насквозь капиталистической Америки, способна дать многое, — развивал комбинацию Павлов.

— Возможно, — мой ответ был вял и уныл.

— Почему бы вам не побывать в этой удивительной стране?

— Почему бы… — эхом отозвался я.

— Багровая заря, пальмы. А какие там девушки, — закатил глаза Павлов.

— Девушки? — я слегка прищурил левый глаз, как это делают в кино снайперы, выцеливая вражеских президентов.

Павлову вдруг стало неуютно, и он пошел на попятную:

— Я исключительно в плане искусства…

О Сергее Павловиче ходили слухи, что он в бытность комсомольским вожаком всея страны якобы предавался нехорошим излишествам, и ладно бы предавался, но ведь потратил на это очень много комсомольских денег — на мероприятия с избранными комсомольскими активистками. Собственно, именно поэтому его — опять же якобы — перебросили на спорт.

Но во всем мире, не только у нас, обо всяком, кто хотя бы на вершок выделяется из толпы, ходят всяческие враки и небылицы. Или былицы.

— А что… — я оглянулся, словно кого-то ища, — а что с товарищем Миколчуком?

Павлов руководит советским спортом в целом, а Миколчук — конкретно шахматами, и международные турниры — его компетенция. Неужели спровадили на пенсию Адольфа Андреевича?

— С товарищем Миколчуком всё в порядке, — успокоил меня Павлов. — У товарища Миколчука инфаркт миокарда, но он уже поправляется, и, надеюсь, скоро вернётся к работе.

— Это радует, — сказал я.

Мышление чиновника, оно особое. Для чиновника беда — понижение или отставка, а инфаркт, что инфаркт, инфарктов бояться — в начальство не идти. И то, что ответственные чиновники горят на работе, не щадя здоровья, зачастую самая что ни на есть правда.

— Куба си, янки но, — продолжил я. — Мне в ноябре ехать в Америку. На матч, — сказал я, всем видом показывая, что хочу, чтобы меня уговаривали.

— Вот сыграете в турнире, это будет вашей подготовкой к матчу. И поживете в западном полушарии, акклиматизируетесь.

— Все бы хорошо, одно нехорошо. У меня есть дела здесь, в Союзе. Дела, которые я не могу оставить незавершенными.

— Так завершите! Если что, вам помогут. И кто поможет!

— Вы?

— Я — это само собой, — ответил Павлов. — Но в вашем участии заинтересованы многие. Комсомол, и не один комсомол. Кстати, — словно внезапно что-то вспомнив, он, — Евгений Михайлович не связывался с вами?

— Вы имеете в виду генерала Тритьякова? Нет, не связывался, — развивать тему я не стал. Тритьяков сейчас — исполняющий обязанности Председателя Комитета Государственной Безопасности, а кто я? Капитанишка. Между нами дистанция огромного размера. Но вслух не сказал. Понятно и без слов.

— Ну да, ну да. Мы с ним тут говорили недавно, и он проявлял большую заинтересованность…

Во время Олимпиады Павлов и Тритьяков координировали службы, должны были встречаться.

— Возможно, — начал поддаваться я. — Возможно…

И в самом деле, вдруг да и удастся совершить обмен, Барона Шифферса на Кубу? Вот до чего я дошел — не хочу лететь на Кубу, не хочу играть в международном турнире. Торгуюсь.

Да, не хочу. Вернее, не очень хочу. Не хочет же Смыслов, не хочет Полугаевский. Секрет простой: после принятия «Положения о максимальном доходе», люди стали считать — не получится ли, что играть они будут безвозмездно? А с Кубой и вовсе особый случай: ради престижа Куба объявила, что призовые будут большие. Очень большие. Но это на бумаге. На деле же призовых, можно сказать, не будет вовсе. И все участники из социалистических стран будут играть за кров и еду. Ну, какую-то мелочишку выделят, на сувениры, но сотни тысяч кубинских песо останутся мечтой. А то можно было бы эх! Хорошо отовариться в «Березке»! А раз нет, то Василий Васильевич и Лев Абрамович решили, что обойдутся без Кубы. Они воробьи стреляные, их на мякине не проведешь. Пусть молодёжь дерзает! Молодежи сам полёт на Кубу — огромная награда. Океан, самба-мамба-румба, та самая багровая заря…

Но Фиделю зелёная молодежь ни к чему. У Фиделя своей молодежи хватает. Фиделю подавай участников именитых, участников титулованных. В порядке помощи от социалистического содружества борцам с американским империализмом. Вот Павлов и решил, что Чижик — то, что доктор прописал. Чижик молод, и, следовательно, глуп. Деньги ему не нужны, он и без того живет в коммунизме: чеки Внешторгбанка, на которые можно было отовариваться в «Березке», поездки в капиталистические страны, автомобиль, квартира с видом на Кремль, и многое другое, что ему дала Родина. Так пусть отработает хотя бы малость, если полёт на Кубу поиграть в шахматы вообще можно считать работой.

— Как новая «Волга»? — вдруг спросил Павлов. То есть не вдруг, а напомнил, что благодаря «СпортКомитету» я получил «Волгу» — за победу на мемориале Чигорина.

— «Волга»? — проговорил я рассеянно. — Бегает «Волга». Я её издательству отдал.

— Издательству? Отдали?

— «Молодой Гвардии». Я же советский человек, Сергей Павлович, что бы там не думали. Мне лишнего не нужно. А издательству автомобиль пригодится.

Павлов посмотрел на меня с жалостью. Не факт, что он пожалел меня, скорее — себя. Хороший автомобиль, в экспортном исполнении, мог достаться нужному человеку, а пропал совершенно зазря.

На самом деле мы обсудили и решили — так будет лучше. Во-первых, скромность украшает. Во-вторых, всё равно на нём будут ездить девочки, закрепленный служебный транспорт им положен по должности. И, в-третьих, свой, личный автомобиль самому и обихаживать — бензин, техобслуживание и всё прочее. И хлопотно, да и накладно. Автомобиль же служебный — за счет издательства.

Видно, Сергей Павлович тоже оценил выгоды решения, потому что во второй раз посмотрел на меня с уважением.

И даже с опаской.

— Значит, вы согласны играть в Гаване?

— Не могу ответить наверное. У меня, как я уже сказал, важное дело, которое нельзя вот так отложить, — и я посмотрел на портреты, что висели на стене. Стельбова и Суслова.

Павлов тоже посмотрел на портреты и едва заметно вздохнул:

— Буду надеяться, что вы всё же сможете… Мы включим вас в предварительный состав, вы не возражаете?

— Не возражаю, — ответил я.

Видно, кто-то очень давит на Павлова, кому-то очень нужно видеть меня на Кубе. Кому? Да хотя бы самому Фиделю Кастро.

Почему бы и нет? Примет в ряды почетных барбудос, подарит пистолет, . С пистолетами — как с иностранными языками: первый трудно, второй легче, третий еще легче…

Я встал со стула — хорошего стула, нужно отдать должное.

— Вы уже уходите? — сказал Павлов тоном, которым провожают засидевшегося гостя.

— Дело само себя не сделает, — ответил я с сожалением, мол, я бы еще и посидел, да заботы не дают.

И тут в дверь проскользнула секретарша:

— Сергей Павлович, к вам…

— Зови, — не дал ей договорить Павлов, и обратился ко мне:

— Задержитесь, пожалуйста, буквально на пару минут, Михаил Владленович.

Я покорился. Что такое пара минут, я и на пять минут задержаться могу.

В комнату вошли двое. Бакинский волшебник, Эльдар, и его мама, Леокадия Петровна.

— Вы, я знаю, знакомы, — сказал Павлов. Видно было, что он робеет Леокадии Петровны. Не сильно, можно сказать, самую малость, но робеет.

— Как же, как же, — сказал я. — Даже очень знакомы.

Эльдар протянул руку. Нормальное пожатие. Не слишком сильное, не слишком слабое. Леокадия Петровна кивнула почти царственно.

— Эльдар… Эльдар Асланович тоже летит в Гавану, — обрадовал меня Павлов.

— Чудесно, — пробормотал я. — Не буду вам мешать, — и я опять двинулся к выходу.

— Подождите меня в вестибюле, — почти приказала Леокадия Петровна. — У меня к вам дело.

Я не ответил, просто продолжил движение по курсу.

Мир тесен, шахматный мир особенно тесен, и добрые люди меня просветили: бакинский волшебник сам по себе паренёк неплохой, даже хороший паренёк, но мама у него — как противотанковая самоходка, сметает все препятствия на пути сыночка. Не то, чтобы Эльдару это было нужно, он и без того подаёт огромные надежды, но мама убирает соперников очень и очень агрессивно. Так, в Сочи должен был играть совсем другой молодой мастер, но сыграл Эльдар. Впрочем, превосходно сыграл, второе место — большой успех, так что возразить вроде бы и нечего, а всё ж нехорошо. А еще Эльдару покровительствует сам Гейдар Алиев, на политической доске страны если не король и не ферзь, то ладья наверное. Тяжелая фигура.

После сочинского Мемориала я смотрел партии турнира со всем прилежанием. Эльдар играл интересно, но до волшебника пока не дотягивал. Успех его заслуженный (почти, я помнил о бутылке коньяка, и, подозреваю, это была не первая бутылка, привезённая Леокадией Петровной в Сочи), но ничего сверхъестественного. Пока ничего сверхъестественного.

В вестибюле на стенах были установлены телефон-автоматы, на одной — городские, на другой — междугородние. Все свободны, Олимпиада-то завершилась.

Я подошел к городскому, нашарил в кармане двушечку. Нужно позвонить Марии, вдруг да вернулась?

И — угадал, вернулась.

Я спросил, может ли она сегодня поужинать со мной, в «Москве».

Может.

А Виталий сможет, или он на «скорой» дежурит?

Дежурит, но дежурство кончается в восемь вечера.

Тогда в половине девятого в верхнем зале «Москвы»?

Лучше без четверти девять, дежурства на «скорой» порой непредсказуемы.

Хорошо, без четверти девять, а и задержится — буду ждать. «Скорая» — это «скорая».

И только я собрался выйти под дождь, как меня настигла Леокадия Петровна.

— Я же просила вас подождать, — с упреком сказала она.

Я оправдываться не стал. С чего бы вдруг? Посмотрел на нее молча.

Она не смутилась, но тон сбавила.

— Вы должны написать предисловие к книге Эльдара, — сказала она.

— Это любопытно. Фантастика? Детектив?

— Что вы! Эльдар пустяками не занимается. Это шахматная монография, «Дебют Бенони».

— Любопытно, — снова сказал я, но уже без подъёма.

— Это серьезное исследование, лучшее, что написано по этой теме. Так считает Петросян, — добавила она.

— Тигран Вартанович эксперт, — согласился я. — Ему и фишки в руки.

— Но нам нужно, чтобы написали вы, — сказала Леокадия Петровна. — И издали книгу.

— Дебютные монографии — это «Физкультура и спорт», серия «Теория дебютов». Отличная серия, — добавил я.

— Мы знаем, — отмахнулась Леокадия Петровна, — знаем. Но там нужно ждать год, а то и два. И бумага у них газетная, и обложка мягкая. А вы можете опубликовать быстро, на отличной бумаге, в приличном переплёте. В Финляндии, у вас ведь есть типография в Финляндии.

— У «Молодой гвардии» есть договор с финской стороной, — поправил я.

— Какая разница, главное — книга выйдет достойная.

— Об этом пока рано толковать, — ответил я даже не спокойно, а сонно. — Издание книги — производственный процесс. Сначала нужно ознакомиться с книгой, решить, достойно ли наше издательство выпустить её, провести экспертизу проекта, экономическое обоснование, включить в план, и так далее. Не будучи знакомым с трудом Эльдара Аслановича, я не могу принимать решения.

— Ну, так ознакомьтесь! Сразу и предисловие напишите.

— Я не пишу предисловий, — ответил я. — И в ближайшее время у меня не будет времени для детального изучения книги Эльдара Аслановича. Давайте так: вы сказали, что Тигран Вартанович высоко оценил этот труд. Пусть он напишет своё экспертное заключение, это будет серьезным аргументом в пользу издания. Но учтите, быстро не получится, план на будущий год уже составлен. Впрочем, если книга хороша, возможно, мы сумеем что-нибудь придумать.

— Мы подумаем, — ответила Леокадия Петровна кисло, развернулась, и ушла назад, верно, к Павлову.

Она мне не нравится.

Но это не повод отказываться от хорошей книги. А мнение Петросяна дорогого стоит.

Только сначала нужно это мнение узнать непосредственно от Тиграна Вартановича.

Глава 3

30 августа 1980 года, суббота, поздний вечер и ночь

Звуки тишины

Пианино и саксофон ненавязчиво приобщали публику к джазу.

Публика, москвичи и гости столицы, терпеливо приобщались.

Мы сидели в бежевой, некурящей части «Олимпа», небольшого ресторана на пятнадцатом этаже новой «Москвы». Она, новая «Москва», не была точной копией старой, скорее — «по мотивам», вот и вместо кафе «Огни Москвы» теперь ресторан «Олимп». Название с двойным, или даже с тройным смыслом: и связь с Олимпиадой, и отсылка к высокой горе (все же пятнадцатый этаж!), и намёк на то, что здесь публика не простая, здесь собираются боги и герои.

Оформлен ресторан в греческом стиле — как его представляют в Москве. Греческий орнамент, греческие мозаики, изображающие греческих же богов, лики которых напоминали классиков русской и советской литературы: в Зевсе угадывались черты Льва Толстого, в Посейдоне — Горького, в Аполлоне — Пушкина, а в Гермесе — Есенина. Впрочем, наверное утверждать было нельзя, всякий дорисовывал портреты сам, сообразно складу характера. Что-то наподобие теста Роршаха, да. В Гере одни видят Беллу Ахмадулину, а другие — Агнию Барто, хотя они ну ничуть не похожи.

Но боги — отдельный разговор. Посетители — те, конечно, герои. Или равные им поэты, жрецы, пророки и ясновидцы.

Обыкновенному, дюжинному человеку с улицы сюда дороги нет. Во всяком случае, пока на «Олимпе» в ходу либо валюта, либо чеки Внешторгбанка. Гостиница «Москва» на время Олимпиады принимала иностранцев, которых приехало великое множество. Откуда у простого американца, британца или француза рубли? Вот и решили — пусть платят тем, чем могут, бедолаги. Долларами, фунтами, франками и марками.

Олимпиада завершилась, но «Олимп» по-прежнему рубли не берет. Другие заведения берут, а «Олимп» нет. На то он и «Олимп».

Курят здесь «Мальборо», «Кент», но особым шиком считаются гаванские сигары. Курящая сторона — бирюзовая, под цвет табачного дымка. В ней вентиляция вытяжная, чтобы делиться дивными ароматами со всею Москвой. А в нашей, бежевой части вентиляция приточная, для ценителей московского воздуха.

«Олимп» считается местом повышенной престижности. Советскому человеку тратить заработанные потом и кровью чеки на рестораны представляется неоправданным гусарством, сродни купанию мышей в шампанском, но как же приятно порой бросить небрежно, мол, вчера посидели в «Олимпе» до полуночи, и на вопрос «А что пили-ели», бросить еще небрежнее, что не ради еды там были, а послушать приличный джаз, а не тили-тили-трали-вали.

Джаз здесь и в самом деле приличный. Михаил Андреевич и Андрей Семенович выступают по субботам. В воскресенье — вечер Павла Соболева, аккордеон. В среду — цыганские гитары, Мишка и Гришка. А в остальные дни музыки нет. Слушаем звуки тишины.

Почему сюда хожу я? Да не так часто и хожу, обыкновенно мы с девочками столуемся в гранд-зале внизу. Там привычно, там все добрые знакомые, и метрдотель, и официанты, и повара, чего же лучше? Дайте нам щей с говядиной, творогу со сливками, девочкам душистого кофию с корицей, а мне — краснодарского чаю, более нечего и желать. Встречи деловые, тем более протокольные, когда принимаем канадского писателя, ленинградского критика или монгольского поэта, проводим в «Узбекистане» или в «Арагви». А с друзьями — сюда, на «Олимп».

Однако последнее время появилось маленькое «но».

Я стал слишком узнаваемым. То подойдут за автографом, то спросят о планах на будущее, то хорошие люди, особенно с Кавказа, пришлют на стол бутылку шампанского, коньяка, или всё вместе… От чистого сердца, разумеется.

Популярность шахмат — это замечательно. Но следует же и меру знать. Отвлекает от процесса приёма пищи, и вообще…

На «Олимпе» в отличие от гранд-зала, публика сдержаннее. С объятиями и поцелуями не лезет, по плечу не хлопает, набить морду Фишеру от всего от нашего Кузбасса не просит.

Опять же музыка негромкая, ненавязчивая, никаких тебе «для нашего гостя из солнечного Еревана прозвучит…» нет, здесь играют не на заказ, а по вдохновению музыкантов .

И вид… Вид роскошный. Не такой космический, как на «Седьмом небе», но захватывающий. Пятьдесят метров до земли, обычно на такой высоте летают во сне. Недавно о полетах во сне прочитал исследования американских психологов, узнал много интересного. И теперь делился обретенным знанием с остальными.

За столом нас четверо. Я. Суслик, Мария, и баронесса Галина. Она успешно поселилась в номере, обжила его, и любезно приняла приглашение разделить с нами вечер. Я предупредил Галину, что дело деликатное, и ей о случившемся с Яшей пока следует молчать. Я всё скажу сам — в нужный момент.

Несмотря на ситуацию, Галина была одета достойно, вполне вписываясь в атмосферу ресторана. Мария, разумеется, тоже. Суслик же являл собой образец типичного советского врача-разночинца, но ничуть того не стеснялся, а это на Олимпе главное.

Мы проводили время в атмосфере дружбы и взаимопонимания. Светский разговор о том, о сём, и ни о чём. Из людей знаменитых, узнаваемых, в зале был Пьер Ришар, с Эльдаром Рязановым и переводчиком. Я помахал Пьеру, он помахал мне, вот и всё общение.

— Ты знаком с Пьером Ришаром? — удивился Суслик.

— Шапочно. Встречались в Париже, — скромно ответил я. Чистую правду ответил. Встреча была в российском посольстве, а Ришара зазывали в совместную картину. Я же по-французски разговариваю. И по-английски, и по-немецки, и по-арабски, и по-испански немножко, и по-польски, и по-чешски, и по-шведски. Вот и приглашают на всякие фуршеты, пусть видят, какая в Советском Союзе всесторонне развитая молодёжь. Я же еще молодёжь? Конечно.

На столе, то вместе, то поврозь, а то попеременно, побывали ботвинья, отварной судак, раковые шейки, котлетки «мининские» (рубленное яйцо, говяжий язык, шампиньоны, гречка, зелень). Всё легкоусвояемое, можно и на ночь. А когда ж еще и есть врачу «скорой помощи», как не на ночь? И Суслик отдавал столу должное.

Дамы же клевали сдержанно, памятуя о стройности и грации. Что носят во Франции? Смотря кто. Стараются хорошую фигуру, но не у всех получается. У нас непременно получится! Разумеется. Возьмите ещё кусочек, доктор разрешайт вам немножечко кушать! В рыбе есть много пользы, мало калорий! Кстати, сцену в «Цирке» снимали как раз здесь!

Я, конечно, был неточен: ту сцену снимали в прежней «Москве».

Мария явилась в блеске молодости и уверенности, которую дает успешная карьера. Куда уж успешнее, «Поиск» — корабль не из маленьких. Среди журналов он не линкор, не крейсер, но чайный клипер, «Фермопилы», грациозный, быстроходный, воздушный.

Суслик же выглядел утомленным. Не удивительно, двенадцать часов на «Скорой» кого хочешь утомят. Но держался он бодро, ботвинью лаптем не хлебал, джаз принимал благосклонно, и даже высказал предположение, что у людей после «Олимпа» на джаз выработается условный рефлекс, связывающий именно такую музыку с привольной жизнью.

— И очень может быть, — согласился я. — Враг хитёр и коварен.

Горький-Посейдон нахмурил брови, раздумывая — не поразить ли музыкантов трезубцем. Не любил Горький джаз, называл «музыкой толстых». А в русской и советской литературе толстых недолюбливали. Это у англичан Пиквики в чести, а наш герой — тощий, угрюмый резонёр, а если он ещё и нищ, и неизлечимо болен, так и вовсе замечательно. Особенности национального характера.

— Но теперь-то джаз разрешен, — благодушно сказал Суслик.

— Теперь-то да. Но в Большой Советской Энциклопедии, прежней, синей, о джазе написано, что он порождение деградирующей буржуазной культуры США.

-А в красной?

— В красной это род профессионального музыкального искусства. Одно другого, кстати, не исключает.

— А ты… ты джаз сочиняешь?

— Пишу. Чуть-чуть, — признался я. — В интересах дела. Он звучит на американской антарктической станции.

-А когда вернутся Ольга и Надежда? — спросила Мария, словно девочки были как раз на американской антарктической станции.

— Через неделю, вероятно.

— Как там, в Крыму?

— Не очень там в Крыму.

— У нас смутно говорят, точнее, ничего не говорят прямо, а всё обиняками, — это Суслик.

— Советских людей расстраивать не стоит, от расстройства падает производительность труда, привесы и надои, — ответил я. — На побережье всё, в общем-то, спокойно, Ялта, Феодосия и прочие курортные места эпидемия не затронула, её очаги в сельскохозяйственных районах. Вот студенты и болеют.

— Прививок разве не делают перед поездкой? — это подала голос Галина, до того сидевшая мышкой под веником.

— От крымской лихорадки? Есть вакцина Чумакова — теоретически, но производят ее мелкими партиями, на сельхозотрядовцев не хватает, да и нет таких рекомендации — вакцинировать.

— А как же Ольга и Надежда? Не заразятся?

— Не должны, — сказал я с уверенностью, которой у меня не было. — Вирус передается через укусы клещей, а девочки по полям и болотам не шастают, и по лесам тоже. К тому же у них специальные репелленты есть, французские. Не должны.

— Чем же сейчас лечат крымскую лихорадку? — спросил Суслик.

— Покой, диета, преднизолон. Всё, как учили, ничего нового.

Я не стал говорить, что с покоем, диетой и преднизолоном в Крыму обстояло плохо. Инфекционные отделения сельских районных больничек не рассчитаны на массовый наплыв больных, там даже канализации нет. С питанием — диетическим питанием — тоже не вытанцовывается. И весь запас преднизолона кончился в три дня. Вот девочки и полетели в Крым, как представители ЦК комсомола. Но все понимали, что там, где комсомол, там и партия. Засуетились. Военные развернули полевой госпиталь. А преднизолон и капельницы срочно доставили из самой из Москвы, благо Олимпиада завершилась, и спецрезервы можно пустить в ход.

Чтобы не углубляться в отдельные недостатки отдельных регионов, я спросил Суслика, как обстоит дело на «Скорой».

— Чем лучше, тем хуже, — ответил Суслик парадоксом.

— Это как? — вновь подала голос Галина. «Скорая» — это тема, в которой разбираются все. Чем дальше от медицины, тем суровее приговоры.

— Возможности здравоохранения, в том числе и «Скорой» растут в арифметической прогрессии, а запросы и требования населения — в геометрической. Поэтому претензий к работе медиков год от года будут только множиться.

— И какой же выход? — произнёс реплику я.

— Никакого. В существующих обстоятельствах задача «всё более полного удовлетворения потребностей советского народа» решения не имеет.

— А в каких имеет?

— Наука — вот спасение. Наша советская наука! Представьте себе: наступает коммунизм, каждая советская семья получает от государства отдельную благоустроенную квартиру, а в квартире — встроенный шкаф здоровья. Раз в неделю забираешься в этот шкаф, и он тебя целиком обследует — выслушивает, выстукивает, рентген делает, анализы всякие. И передает все данные Куда Надо — по радио. Или по проводам, неважно. Там большая электронно-вычислительная машина производит необходимые вычисления, и тут же, прямо в шкафу, автоматический шприц делает необходимый укол. Для профилактики. И всё! Иди, работай, строй космические корабли, превращай пустыни в цветущие сады, или шей настоящие джинсы из настоящего денима! — развернул панораму благоденствия Суслик.

Это он откликнулся на дискуссию в «Комсомолке»: почему уже третий «луноход» колесит по поверхности Луны, а советские джинсы никак не выйдут на заявленную орбиту? Что тому причиной?

Эта дискуссия возникает каждые три-четыре года, я еще в школе помню, как та же «Комсомолка» вопрошала — когда же придёт настоящий день?

Дамы оживились. Джинсы, не джинсы, а куда веселее обсуждать рюшечки и фестончики, нежели эпидемию. Особенно в ресторане, вкушая десерт. Десертом был торт «Кутузов» и фисташковое мороженное, и то, и другое очень вкусное. Ирландский сливочный ликёр тоже настраивал на позитив.

Перед кофе, который завершал ужин, Галина и Мария отправились в дамскую комнату, и я решил, что лучшего времени найти будет трудно.

— У Яши проблемы, — начал я.

— У барона?

— У барона, — и я коротенько доложил обстановку. Коротенько — потому что сам ничего не знал, кроме факта задержания.

— Прямо на трассе остановили и задержали?

— Со слов Галины — да.

— ОБХСС?

— Опять же со слов Галины.

— Странно это. Хозяйственники ни разу не ковбои. Задержания на трассе — не их стиль.

— Вот и я думаю — странно. Неужели барон — особо опасный преступник?

— Три четверти дел, возбуждаемых ОБХСС касаются ущерба до пятидесяти рублей, — спокойно ответил Суслик. — Наиболее криминогенными считаются пункты по приёму посуды, столовые и пивные: недовложение продуктов, разбавление пива. Но барон работает здесь, в Москве, а задержали его в Черноземске. Всплыло что-то из прежнего?

Я не знал.

— Скажу так: гадать бессмысленно и бесполезно, я позвоню матери, она должна быть в курсе. А не в курсе, так узнает, ей просто, — Суслик пришел к решению самостоятельно, без моей просьбы. И это хорошо. Барон такой же его товарищ, как и мой. Ну, почти такой же. А матушка Суслика — прокурор Центрального района Чернозёмска, ей и стетоскоп в руки.

Тут вернулись дамы, и мы перешли к заключительной части: кофе по-гречески. Кофе на ночь — не лучшая идея, но, во-первых, завтра воскресенье, а, во-вторых, кофе подают здесь особый. Вкус сохранён, аромат сохранен, а кофеина — чуть.

Минута расплаты всегда вызывает неловкость. Вот на Кавказе неловкости, если один платит за всех, нет. Особенно если он пригласил. Кавказское гостеприимство известно. Традиция. Данность. А у нас пока некоторые смущаются. Особенно провинциалы. Мы же провинциалы, хоть и живем в столице. Коренные москвичи, те, кто прожил здесь лет десять или больше — те попривычнее, а нам, приехавшим недавно, неловко. Но в данном случае я предупредил заранее, что угощаю, это первое, чеки есть только у меня, это второе, Суслик и Мария мне некоторым образом родственники, это третье, и, наконец, всем известно, что Чижик миллионер — это четвёртое.

Потому отнеслись с пониманием, да.

Первой проводили Галину. Она пошла в свой номер, на шестом этаже, но в другом крыле. Здесь с непривычки немудрено и заблудиться.

Потом спустились вниз, и я предложил довести Суслика и Марию домой, мол, не зря же я весь вечер не пил спиртного. Такси не проблема, такси у «Москвы» всегда стоят, но мне хотелось развеяться.

И я развеялся. Сначала довез гостей, а потом просто ездил по городу. Под дождём.

Никак не привыкну к Москве. Даже когда еду привычным маршрутом, постоянно кажется, будто я в городе впервые. Особенно ночью. Москва не Париж и не Нью-Йорк, в Москве улицы ночью почти пусты. Редкие троллейбусы, редкие автобусы, редкие таксомоторы только подчеркивают безлюдье.

Если днём волей-неволей подчиняешься общему потоку, то сейчас можно ездить вольно. Не быстро, нет. Я люблю медленную езду, тридцать, тридцать пять километров в час. Мотор еле урчит, едешь, и представляешь, будто летишь. Во сне я с такой скоростью и лечу. Летаю. Левитирую.

Давешняя история проступает яснее. Герой — офицер, лет двадцати пяти, старший лейтенант или капитан. Война закончилась, но ему пришлось послужить в оккупационных войсках. Чехословакия, Австрия, Германия. А в Городе его ждала девушка. Они переписывались, но вдруг письма перестали приходить. А тут и демобилизация. Он возвращается в Город, но девушка исчезла. В квартире, коммунальной, — в её комнате живут другие люди, только въехали, по ордеру, ничего сказать не могут. И все соседи тоже новые. Он спрашивает по месту ее работы, но ему говорят сухо — уволена. И ничего более. Общих знакомых в Москве нет: кто-то еще в эвакуации, кто-то служит, а кто-то исчез.

Музыка города, тревожная, темная, звучала вокруг.

Так я и въехал в тридцать первое августа.

Глава 4

31 августа 1980, воскресенье

Блажен, кто смолоду был молод

— Вы, Михаил, при оружии? — ласково спросил генерал Тритьяков. Так спросил, для разговора.

— Нет, Евгений Михайлович. Меня бережёт моя милиция, — ответил я, слегка покривив душой. Причина была в ином: кобура с пистолетом и новый костюм сочетались неважно. Выпирала кобура. Ну, ещё и потому, что предупредили — оружия не брать. Не положено. И об этом генерал Тритьяков, исполняющий обязанности председателя Комитета Государственной Безопасности, знал наверное.

— Милиция… — неопределенно протянул Тритьяков, и бросил гриб в ведро. Плюх.

Мы сидели на террасе, возились с грибами, что собирали утром в рощице. Готовили к засолке: очищали от листьев, от земли, выбраковывали некондицию. Грибов было много, всё более грузди, крепкие, хрустящие. Август дождливый, места заповедные, конкурентов, считай, никаких, как не быть грибам.

Малые Дачи — так называлось это место, неозначенное на картах. Не Кемп-Дэвид ни разу. Несколько деревянных домиков, крытых соломой, почерневшей от дождей, конюшня, баньки, колодцы, сарайчики, курятники, бродящие по дворам куры, козы на привязи, стригущие траву — обыкновенная деревенька из самых маленьких, душ на пятнадцать, такая была у родителей тургеневского Базарова. И барский дом оттуда же, из «Отцов и детей» — тот же одноэтажный дом, только побольше, комодом, да солома на крыше посвежее. Смотри хоть со спутника, хоть откуда — никогда не угадаешь, что это место отдыха руководителя великой державы, Союза Советских Социалистических республик. Дорога сюда ведет грунтовая, а насчёт линий электропередач, водопровода и канализации — опять отсылаю к Тургеневу.

— Анискин, — подтвердил я.

— Только Анискина нам и не хватает, — сказал генерал. И нахмурился.

Отношение чекистов и милиции особенные, вынужденный нейтралитет. Кружат, выжидая удобного момента, когда можно будет показать, кто же более матери-истории ценен.

«Матушку» я оставил на кордоне, в десяти километрах отсюда, а до места меня довез «козлик», бо дорога неподходящая для «Волги», как объяснил водитель, старшина лет сорока. Может, и так, а, может, это правила безопасности требуют. Вдруг у меня в машине что-то нехорошее? Нет, кто я такой, известно, иначе остановили бы на самом первом шлагбауме, но ведь я и сам могу не знать, что везу с собою. С виду запаска, а внутри — адская машинка. Или радиомаяк, просыпающийся на одну миллисекунду раз в три часа.

Для связи в сараюшке стоит полуторка, на полуторке — будка, а в будке радиостанция, так что связь с Большой Землей есть. И где-то под землей тянется кабель, обеспечивающий связь проводную. Проложен тот кабель еще при Никите Сергеевиче, но до сих пор работает исправно. Хочется так думать. Ни у меня, ни у бабушек Ни и Ка доступа к проводной связи нет. Только через дежурного, а уж как дежурный связывается, по телефону, с нарочным, по радио, или иным способом, им неведомо. И связь только по важным поводам. И только по двум номерам — нашей московской квартиры и лично Андрея Николаевича. Ноль один, ноль два и ноль три дежурный наберет и сам, если нужно. Хотя в одной избушке живет семейная пара врачей, а остальные обитатели Малых Дач вполне компетентны, чтобы обойтись без ноль один и ноль два, а решить любую проблему своими силами.

— Что вы решили насчет Кубы? Мне Павлов сказал, что мешают какие-то проблемы, — очередной груздь сделал плюх в ведро чистых грибов.

— Какие у меня могут быть проблемы с Кубой, Евгений Михайлович? Нет у меня никаких проблем с Кубой. С октябрят мечтаю побывать на Острове Свободы, да всё как-то не складывалось, — свой груздь я не бросил, а положил аккуратненько. Тихий час в доме. Ми и Фа спят, убаюканные чистым лесным воздухом, спит и Андрей Николаевич. Или дремлет слегка в своём покое. Стельбов увлекся учением фельдшера Корнеева — ближе к природе, подальше от цивилизации. Совсем без цивилизации, понятно, главе государства нельзя, но время от времени очень даже нужно пожить в простоте. Походить босиком по траве, подышать полной грудью, попить козьего молока, поесть настоящего, из печи, хлеба, и всё такое. Странно, что правители во все века надеются на мудрость людей простых — то на Ваньку Корейшу, то на Гришку Распутина, а вот теперь на фельдшера Корнеева, который, кстати, никаким фельдшером не был, а еще в первую мировую войну окончил месячные санитарные курсы, но тут война и кончилась Брестским миром, что Корнеев посчитал своей заслугой. Это мне рассказал Тритьяков, который поручил своему комитету просветить жизнь Учителя альфа-, бета- и гамма-лучами. Консультировался с академиками. И меня попросил посмотреть, каково оно — жить на природе. Еще во время Олимпиады.

Я посмотрел. Меня интересовал не Стельбов, о нём есть кому позаботиться, меня интересовали условия жизни для мелких, Ми и Фа.

Решил — можно и пожить в простоте. Под присмотром бабушек. К тому же у четы врачей, у повара и у скотницы были детишки схожих лет, значит, скучать мелкие не будут. А птички, белочки, зайчики и косули — пусть будет о чем вспоминать потом, в школе и далее. Волков же и медведей в окрестных лесах нет, против бешенства раскладывают приманки с вакциной, в общем — жить можно. Не опаснее, чем в городе.

А соснуть днем часок никому не вредно. Если на пустой желудок, трезвым, в прохладной тишине.

Прохлада есть — август выдался нежарким. А тишину обеспечивает плакат, выполненный мной. Ватман, тушь, фломастеры. Бельчонок в гамаке и надпись: «Тихо, Белоносый спит!»

Андрей Николаевич только хмыкнул. Спал он не в гамаке, а на диване, большом, коричневом, кожаном, и потому на свой счёт не принял. Да и Белоносый более похож на мелких, Ми и Фа. На обеих одновременно — они похожи, как близняшки. Но Стельбов ищет в них свои, стельбовские черты. И находит, он из тех, кто всегда находит. Упорный и настойчивый.

— А теперь сложилось, и как удачно сложилось, — не отставал генерал. — Увидите легендарную страну, легендарных людей!

— Да… — без энтузиазма ответил я.

— Вы, Михаил будете личным гостем самого товарища Кастро! — выложил козырь Тритьяков.

— Я от него приглашения не получал.

— Политика, Михаил, политика. Фидель не должен выказывать вам очевидного предпочтения, это же соревнования. Все в равных условиях. Но, не скрою, он очень хочет видеть вас в Гаване. Он поклонник вашей музыки, Михаил.

Мы, люди искусства, падки на лесть, нас похвали — и бери голыми руками. Бери, и сажай в клетку с позолоченными прутьями. Скоро нас повыловят, всех до одного.

Но я сопротивлялся:

— Лошадь везут на пир не пиво пить, а воду возить. Этот турнир не входит в мои планы.

— Очень жаль. А мы думали, что вы захотите вместе с Ольгой Николаевной и Надеждой Алексеевной вместе побывать в Гаване, — и, помолчав секунд десять, он продолжил: — они летят туда по линии комсомола.

Для меня это было сюрпризом. Возможно, для Ольги и Надежды тоже.

— Что за линия? — спросил я с деланым безразличием.

— Укрепление связей молодежи Советского Союза и Кубы, разумеется.

Это да. Это может сработать. Девочкам нужно расти, девочки стремятся выше, выше и выше. Восходящий поток не вечен.

— Мне по службе приходится общаться с большими учеными. Скажу больше — великими учеными.

— Как же, — согласился я. — Ядерные проекты, космос, и всё такое.

— Именно, всё такое. И, как вы, Михаил, понимаете, государство делает всё возможное, чтобы учёные работали с максимальной отдачей. Эффективное мышление — так вы это называете.

— Называю, да.

— Целые коллективы разрабатывали условия, при которых умственные способности проявляются наиболее полно. И вот к какому заключению пришли: отдыхать, конечно, нужно, и отдыхать полноценно. Но полноценно — не означает обязательно долго. Даже наоборот. Во время работы над проектом — любым проектом, хоть атомным, хоть космическим, хоть лесотехническим — перерывы сверх четырех недель отрицательно сказываются на умственных способностях работника. На эффективности мышления по вашей терминологии.

— Вполне вероятно. — не стал спорить я.

— Последний свой турнир вы отыграли в июне, верно? В Сочи?

— Совершенно верно. И в июне, и в Сочи.

— Следовательно, ваш перерыв в игре — два месяца. А в Гаване начнется через две недели.

— И в этом вы правы, Евгений Михайлович.

— Не кажется ли вам, Михаил, что пауза подзатянулась? Не пора ли дать вашим способностям — великолепным способностям, никаких сомнений, — поработать над очередной задачей? Чтобы сохранить эффективность мышления? — генерал говорить говорил, а грибы продолжал чистить, значит что? Значит, использует домашнюю заготовку. Аргументы обдуманы заранее. Самим генералом, или кем-то другим, не столь уж важно.

Важно другое — зачем я ему — или им — нужен в Гаване?

Приглядывать за девочками? И это может быть.

— В ваших умопостроениях, товарищ генерал, есть минимум два слабых звена, — я взял очередной груздь, снял с него налипший лист, и начал очищать ножку — безжалостно, в пределах здоровых, то есть свободных от контакта с землей, тканях. Грибов мы набрали во множестве, можно не скопидомничать.

— Какие же это звенья?

— Во-первых, любой шахматист от мастера и выше скажет вам, что над шахматами он работает постоянно, гуляет ли по лесу, чистит ли грузди, или ужинает в ресторане с друзьями и подругами. С виду — ужинает, а параллельно ищет новые пути в варианте дракона. А участие в соревнованиях — это итог долгой и кропотливой работы. Последняя глава детективного романа, где частный сыщик объясняет собравшимся в библиотеке, как и почему они дошли до жизни такой. Но прежде чем дойти до последней главы, нужно написать две дюжины других, перед ней.

— Хорошо, предположим. А что во-вторых?

— Во-вторых, Евгений Михайлович, шахматы вовсе не являются смыслом моего существования. И никогда не являлись.

— В самом деле?

— В самом деле. Шахматы — что? Шахматы — игра. То бишь приятное времяпрепровождение. К тому же, прилично играя, можно прилично жить. Призовые, стипендии… Но для меня шахматы — лишь способ, помогающий достичь цели. Как ледоруб у альпиниста. Альпинисту ледоруб нужен для того, чтобы подняться в гору. Если человек имеет ледоруб, два, четыре, восемь, а в горы не ходит — то это уже коллекционер, а не альпинист.

— А вы, стало быть, альпинист?

— В определенном смысле.

— И где же ваши горы? Где тот Эверест, который вы хотите покорить?

— Медицина, разумеется.

— Хорошо, — генерал поместил очередной груздь в ведро, но за следующим не потянулся. Перерыв сделал. Начал размышлять, не отвлекаясь на второстепенное.

— Медицина — это серьезно, — наконец, сказал он.

— Именно.

— «Космос», стало быть?

— В смысле — тот, что в Ливии? Да, это ступенька. Базовый лагерь — в альпинистском смысле.

— А вершина?

— Один очень умный человек однажды заметил, что не разъяснив вопрос общий, мы обречены бесконечно решать вопросы частные, снова и снова, снова и снова.

— То есть?

— Современная медицина как наука, решает частные вопросы, которые множатся до бесконечности. Прежде был просто врач, потом появилось деление на терапевтов, хирургов и акушеров, потом терапевты разделились на кардиологов, гастроэнтерологов, пульмонологов, невропатологов — и так далее, и так далее. Я еще упрощаю, вообще-то врачебных специальностей более сотни, и деление продолжается. Гидра. Однако…

— Однако что? — генерал даже ножик положил на стол, нож, которым чистил грибы.

— Однако в Ветхом завете сказано: «дней лет наших — семьдесят лет, а при большей крепости — восемьдесят лет». Прошли эпохи, защищены тысячи диссертаций, а продолжительность жизни, по данным статистики, для мужчин шестьдесят один год. Для женщин — семьдесят два. Как-то не видно результата многовековых усилий науки.

— Но… А как же открытия? Микробы, антибиотики, рентген?

— Открытия великие, кто ж спорит. Но никто не может ответить, почему в семье Чехова Антон Павлович болел туберкулезом, а его родители, сестра и младшие братья — не болели, хотя долгое время жили они вместе, под одной крышей, в одном доме? Антон Павлович кашлял, рассеивая бациллы окрест и Мелихова, и ялтинского дома, его легкие были изъедены туберкулезом, как старый мех молью, умер в возрасте сорока четырех лет, а сестра прожила девяносто три года. Как это вышло? Молчит наука.

— Вас интересует туберкулёз?

— Меня интересует жизнь. Я имею основания думать, что человек живет меньше заложенного природой. Много меньше. Лет до ста расти нам без старости — это программа-минимум. Человек может и должен жить сто двадцать, возможно, даже сто пятьдесят лет, ну, а сто — он может жить прямо сейчас, сегодня, нужно лишь понять, что ему мешает, и убрать помеху с дороги жизни. Главную помеху, а не десятки тысяч помех частных, мимо которых человек пройдет не заметив — как прошла мимо туберкулеза Мария Павловна Чехова.

— Над этим многие работают, — глубокомысленно заметил генерал.

— С самых давних времён, — подтвердил я.

— А вы, значит, возьмёте, и откроете вечную жизнь?

— Не попробую — не узнаю. И, потом, не вечную. Просто долгую. Если одни люди живут по сто двадцать лет — а такие есть, — нет ничего невероятного в том, чтобы и другие люди тоже жили по сто двадцать лет. Это не противоречит законам диалектического материализма.

— Не противоречит, значит… — и он взял следующий лист. — А шахматы, значит, побоку?

— Как приятное времяпрепровождение — да. Детская пора кончилась, пора игр и забав. Блажен, кто смолоду был молод, блажен, кто вовремя созрел…

— Приятно слышать. А как же матч с Фишером, и вообще?

— Это уже не игра. Это необходимость.

— В чем же необходимость?

— Как в чём? Оборудование, материалы, все стоит денег, и больших денег. Наша академическая наука — сужу по Черноземскому мединституту — это самолет, которому горючего выделяют чайными ложками. Далеко не улетишь. Где взять денег? Знаете, наш великий поэт Некрасов для издания журналов в карты играл, и весьма успешно играл. А в журналах печатал Белинского, Добролюбова, Чернышевского и прочих свободолюбивых демократов.

— А вы, стало быть, шахматами средства добываете…

— Не только шахматами, но да, добываю, — и с усердием принялся за очередной гриб.

— Но когда медицинский институт попросил у вас денег на оборудование, вы ведь не дали, — спустя минуту сказал Тритьяков, обнаружив глубокое знание предмета.

— Конечно, не дал. А то ведь накупят старья по конской цене, и будут профессорские сынки кропать очередные диссертации типа «влияние мочи на космические лучи» за мой счёт. Нет уж, коли нужны деньги — так пусть заработают.

— Как же им заработать?

— В чёрную работу пусть идут. Землю копать. Сколько накопают, столько и получат, — процитировал я Островского.

Минут пять мы прилежно чистили грибы.

— И как далеко вы, Михаил, продвинулись к вершине Эвереста? — прервал молчание Евгений Михайлович.

— Только-только намечаю маршрут. Собираю команду. Провожу тренировочные сборы. А, главное, изучаю опыт предшественников.

— И каков он, этот опыт?

— Сложно сказать. Хайам близко подошел к вершине, но сознательно не провел последний штурм, отказавшись от жизни в возрасте восьмидесяти четырех лет. В старинных арабских трудах есть многое, что и не снилось нашим мудрецам.

— Разве Хайам был арабом?

— Нет, но арабский язык в то время был языком науки — как сто лет назад немецкий, а сегодня английский. Недавно я получил доступ к одной рукописи…

Но тут на террасу выскочили Ми и Фа, и глубокомысленный разговор был отложен. До лучших времён, да.

Однако я успел заметить улыбку Тритьякова. Так улыбается гроссмейстер, когда противник попался на заготовку. Клюнуло!

Я, правда, тоже гроссмейстер.

Глава 5

1 сентября 1980 года, понедельник

Весь мир — турнир

Суслик ушёл, у него дежурство на «скорой». Спасает человечество, пока не всё разом, а в пределах радиуса подстанции. Дело важное, дело нужное.

Он ушёл, а я остался.

Раскрыл блокнот, взял ручку, и начал записывать то, что рассказал Суслик. Своими словами. Для верности.

Итак, что сообщила Евгения Павловна Самойлова, прокурор Центрального района города Чернозёмск, своему сыну, Виталию Николаевичу Самойлову, в студенчестве — Суслику.

Первое. Якова Шифферса задержали в связи с возбужденным в отношении его делом.

Второе. Якова Шифферса обвиняют в том, что, будучи начальником автобазы номерного завода, в просторечии «Станок», он, используя служебное положение, занимался ремонтом автомобилей частных лиц, задействуя при этом заводское оборудование и заводские материалы. В частности, он отремонтировал собственные «ГАЗ — 21», а затем и «ГАЗ — 12».

О неблагополучии на автобазе поступил сигнал от исполняющего обязанности начальника автобазы товарища Крылькова Митрофана Сергеевича.

Третье. Прокуратура СССР, выполняя решения пленума Верховного Совета СССР, продолжила непримиримую борьбу с расхитителями социалистической собственности, в связи с чем подобные дела попадают под особый контроль.

Четвертое. «Дело Шифферса» на контроле у прокурора города, товарища Богатченко. Товарищ Богатченко ожидает перевод на должность прокурора Ленинграда, что расценивается как значительное повышение, и потому будет стараться добиться максимального результата, то есть обвинительного приговора по всей строгости.

Пятое. Яков Шифферс утверждает, что использовал оборудования с разрешения руководства, и во всех случаях вносил соответствующую оплату. На момент увольнения и передачи дел к нему претензий не было.

Шестое. Лучшее, что можно сейчас сделать — найти хорошего, очень хорошего адвоката, обязательно московского. Тогда есть шанс обойтись минимальным сроком. Условным? Вряд ли, товарищ Богатченко настроен решительно.

Вот такая у нас позиция.

Посмотрим на доску.

Белый король это барон. Положим, не такой уж Яша белый. Не герой романа о пламенных производственниках, презирающих земные блага, отказывающихся от премий и горящих на работе. Земные блага ему нужны — у него жена, у него старушка-мать, сёстры, есть о ком позаботиться. Да и начальству пламенные производственники не нужны. У пана директора свой личный автомобиль, у главного инженера свой личный автомобиль, у главного бухгалтера свой личный автомобиль, а ещё есть нужные люди в самом городе… В общем, живи сам и давай жить другим — тогда жизнь налаживается. Но истинный патриот товарищ Крыльков просигнализировал, и советская юстиция начала своё неумолимое движение.

Вопрос: с чего это Митрофан Сергеевич Крыльков сообщил Куда Надо? Подсидеть и занять место барона? Так Яша уже не работает начальником автобазы. Или дело в квартире? Возможно, Митрофан нацелился именно на неё? В любом случае, он — пешка.

И вот чёрный ферзь, городской прокурор Богатченко грозит матом белому королю. У ферзя есть и вспомогательные фигуры, которые пока в тени. А что есть у Яши? Надежда на наш советский суд, самый гуманный суд в мире?

«Вызволить друга, вызволить друга, из кабалы, из тюрьмы, шпагой клянемся, шпагой клянемся, шпагой клянемся мы», — замурлыкал я, шагая по комнате. Чай, не камера Шпалерной тюрьмы, в которой отбывал срок вождь мирового пролетариата. Есть где пройтись. Я иногда сочиняю шахматные этюды — для шахматистов массовых разрядов, школы «Ч» и просто любителей. Простенькие, но не без пользы. И сочиняю их как раз разгуливая по гостиной — как Ленин по своей камере. У меня, конечно, и простора больше, и атмосфера лучше, и вид из окна роскошный, но голова не ленинская, какое. И потому мыслю не столь масштабно. Шахматный этюд, музыка… Никаких мировых потрясений, никакой смерти царям. Но погуляю по комнате часок — и триста килокалорий долой. Избыточный вес — беда шахматистов, и всякая возможность движения — во благо. Научно доказанный факт. Именно неспешная ходьба не отвлекает кровь от мозга, но в то же время ускоряет метаболические процессы, что благотворно влияет на ментальные процессы. Это ещё древнегреческие философы знали, перипатетики.

Я ходил и размышлял.

Подкинуть на помощь белому королю фигуру-другую? Адвоката, как советует Евгения Павловна? Она профессионал высокого класса, ей виднее. Адвоката я найду. Да вот хоть с Виктором Луи посоветуюсь, он в этих делах дока, укажет на лучшего из лучших. Но адвокат — это в лучшем случае пат. Условный срок, и то не факт.

Вариант — пойти за помощью к генералу Тритьякову. Генерал не адвокат, генерал сила атакующая. Ударная. Сметёт и городского прокурора. Если захочет. И в прошлый наш разговор он чуть ли не открытым текстом предлагал — обращайся, Миша, поможем. Вот с чего он это сказал? Нет, я не думаю, что вся эта история с сигналом Митрофана и активностью прокурора Богатченко для того и затеяна, чтобы я обратился к Тритьякову. Хотя и полностью не исключаю.

Ласкер учил: When you see a good move, look for a better one. Видишь хороший ход — ищи ход лучше. Если, конечно, есть время подумать.

Вся жизнь есть нескончаемый шахматный турнир, всю жизнь приходится думать - если не хочешь быстро и бесславно проиграть.

Есть ли в этой позиции лучший ход?

Должен быть. Только я его пока не вижу.

Как советует Павлов, слетать на Кубу, развеяться, обрести новый взгляд? Но у Яши нет времени ждать.

Поэтому не полечу, а поеду, и не на Кубу. На Кубе сейчас сезон дождей и ураганов, я утром поймал Гавану на коротких волнах, послушал.Действительно, только в шахматы и играть в такую погоду.

Вызвал такси — по особому номеру.

Дождь и у нас шёл, и дождь обильный. Но урагана нет, в столицы ураганы редкость. Москвичи возвращаются с работы, москвичей видно по содержимому авосек — кефир, картошка, огурцы. У гостей столицы в почете вареная колбаса, картошку и кефир они не повезут, картошка и кефир у них и дома есть — во Владимире, Рязани и Туле. Но сегодня таких я не вижу. Сегодня понедельник, и гости остались дома, их дни суббота и воскресенье. И дети в школу пошли, у кого-то даже в первый класс, как оставить? Кстати, детей на улицах тоже немало. Гуляют после школы, что им дождик проливной.

А он проливной, никаких сомнений.

Я выбрал такси. Мало ли как оно обернётся.

У Дома Кино машин немного. Да, понедельник. И время раннее. Завсегдатаи приходят попозже, а незавсегдатаям сюда не попасть. Если «Олимп» — храм Гермеса, пропуском служат чеки Внешторга или подлинная валюта, то Дом Кино — храм Аполлона, здесь одних денег мало, даже иностранных. Дом Кино — что крепость псов-рыцарей, чужого не пустят, стучись, не стучись — одно. Лишь посвященный может сюда войти. По билету Союза Кинематографистов. Или по особому приглашению Великого Магистра, кусочку картона синего цвета с золотистой полоской, где указано число календаря и число персон, допущенных в Храм.

Меня швейцар, Павел Петрович, встретил ласково. Раскрыл дверь, придержал, пока я складывал зонтик, пожелал приятного вечера. Я к кинематографу имею отношение незначительное. Снялся в маленькой роли прусского аристократа, да написал музыку к фильму. «Легенда о Лунном Звере» бодрым шагом идет по стране и, похоже, не просто идёт, а идёт на рекорд посещаемости. Мало у нас фильмов, чтобы мурашки по спине, не приветствуется у нас эти буржуазные штучки-дрючки. Но «поскольку фильм имеет явный антирелигиозный посыл, разоблачает мракобесие и сектантство, и подчеркивает роль трудящихся в борьбе с тёмным царством царизма, его можно смело рекомендовать к просмотру всеми слоями населения». Это из рецензии, опубликованной в «Труде». Другие газеты также отзываются о фильме благосклонно. Но, конечно, главное, что привлекает зрителей — это Владимир Высоцкий в главной роли. Некоторые, слышал, смотрели фильм и по пять, и по десять раз. Владимир Семенович ещё и режиссер фильма, но на это массовый зритель внимания обращает мало, что ему режиссеры, продюсеры, авторы сценария и композиторы, массовому зрителю давай актеров, и чтобы на экране поменьше рассуждали, а побольше действовали. Не за рассуждениями в кино идут, порассуждать и на кухне можно, забесплатно.

Тем не менее, я не в Союзе Кинематографистов, у меня картонка гостя. Но с открытой датой, вечная.

Зал ресторана наполовину пуст. Через час, через полтора он заполнится до отказа, но пока здесь всё чинно и благородно.

Никита, сидевший за столиком в правом углу, привстал и помахал рукой — мол, вот он где я, давай сюда.

Давай, так давай.

Никита был не один.

— Саша, — представил он спутника. — Прошу любить и жаловать. А тебя представлять не нужно, тебя знает вся страна, да что страна — весь мир! — видно было, что рюмку-другую он принял. Что такое рюмка-другая, только-только чтобы состав тронулся.

Саша был старше меня лет на десять, или около того. Как и Никита. Человек солидный, взрослый, авторитетный. Но такие уж они, киношники. В своем мире со всеми на «ты» и по имени. Продление молодости путем взаимной простоты.

Судя по состоянию стола, сидели они с полчаса, успели и приступить, и отведать. Графин водки почти опустел, но графин был маленький, граммов на двести.

Я сделал заказ, простенький — палтус по-мурмански, североморский салат (морская капуста, гребешок, кальмар, репчатый лук, паприка и оливковое масло), на десерт — мороженое «Заполярье».

— Что будете пить? — спросил официант.

— Боржом, вестимо, — но, уловив печаль в глазах Саши, добавил: — И водочки в пропорцию.

— «Московской», «Столичной», или, быть может, «Посольской»? — и, чуть помедлив, добавил заговорщицки:

— Есть шведский «Абсолют».

— Пусть будет «Абсолют», — благосклонно ответил я.

— И чтобы обязательно в запечатанной бутылке, а то знаю я вас, шельмецов, — добавил Никита, но получилось у него не обидно, а добродушно, даже поощрительно.

— Непременно-с в запечатанной, как можно-с иначе — подыграл официант.

Зашел разговор о делах киношных. Никита и Саша снимаются в фильме «Собака Баскервилей». Вернее, уже снялись, но, похоже, потребуются кое-какие эпизоды переснять. Пленка подвела. Или глаз. Сначала казалось — то, а сейчас посмотрели заново — не то. Приходится работать. А были совсем другие планы.

— А вы, Миша, на какую пленку снимали? — «вы» — это не я лично, я — «ты», это вся команда.

— Не знаю точно. «Кодак», кажется.

— И какие планы на будущее?

— У меня — матч с Фишером, другим планам места нет. Вот отыграю, ужо тогда…

— Нет, в кино какие планы?

— Сначала Прага, а далее — по результату.

В Праге в конце декабря будет международный фестиваль фантастического и мистического фильма, «Дом Фауста», и Советский Союз будет представлять «Легенда о Лунном Звере». Будет приз — будет выход на зарубежного зрителя. Тогда и о новых фильмах можно будет подумать.

— Опять фантастику думаете ставить?

— Посмотрим, — ответил я. Кино — не главная тема ни для девочек, ни для меня. Ну, музыка, это я умею. Могу. А уже роль — тяжело. Какой из меня актер? Да никакой из меня актер. Любитель. Сельская самодеятельность. Нет, и маменька, и папенька — артисты, что-то и мне перепало в генах, но кино — особая статья.

Тут принесли заказ.

Официант продемонстрировал бутылку с голубой надписью. Никита придирчиво осмотрел укупорку, потом милостиво кивнул

— Годится.

И официант разлил по рюмкам, большим, железнодорожным. Во время короткой остановки пассажиру некогда баловаться рюмками маленькими, поезд ждать не будет, а так хлопнул семьдесят пять граммов — и хорошо!

— За фантастическое кино, — сказал тост Никита, и все выпили. Я тоже. До матча времени предостаточно, успею протрезветь.

И сразу стало свободнее, непринужденнее, границы раздвинулись, наступило нестеснение чувств. Мы говорили о том и о сём, говорили восторженно, предвкушая великие победы и одержания.

— Я бы хотел, — подвел Никита разговор к нужной ему теме, — чтобы ты, Миша, написал музыку к моему фильму.

— Какому фильму?

— Фантастическому. Саша вот сценарий пишет. Расскажи, Саша.

— А дело будет так, — начал Саша. — Вы…

— Ты, — поправил Никита.

— Ну да, ты… На брудершафт!

Выпили и на брудершафт.

— Ты читал «Трудно быть богом», Стругацких?

— Читал.

— А здесь будет всё иначе. Не передовой землянин на отсталой планете, а передовой инопланетянин на нашей. Живет прямо среди людей. То есть среди нас. Как обыкновенный человек, никто и не догадывается. Только талантливый слишком. В шахматы играет — так чемпион, — тут Саша усмехнулся, — музыку сочиняет — опять на мировом уровне, ну, и вообще — новый человек, пионер — всем ребятам пример, — он замолчал, и стал вилкой гонять одинокий грибочек по тарелке, а грибочек попался шустрый, всё не сдавался, уворачивался.

— А в чем смысл? — спросил я. — Что он тут у нас делает? Дело пытает, аль от дела лытает?

— Он спасает человечество. По его инопланетному расчету, если всё оставить как есть, неизбежна ядерная война. Не прямо вот сейчас, но скоро. Лет через сорок, пятьдесят. К тому времени придумают бомбы ещё сильнее, от которых не спрятаться, не скрыться.

— И как же он спасает?

— Этого зритель не знает. То есть что спасает — знает, а как именно — нет.

— Это плохо. Зритель почувствует себя обманутым.

— Намеки будут. Пришелец проводит политику партии. Нашей партии, — опять усмехнулся Саша. — Мир, дружба, братство. Социализм и коммунизм во всём мире. Но не прямо в лоб, а намёком.

— И где же этот пришелец будет жить?

— Здесь. В Москве. В Ленинграде. Да хоть в Чернозёмске. Или в Ялте, там солнца много, а будет у нас «Кодак» или «Свема» — то пока неясно. «Свема» солнце любит.

— Интересно, — вежливо согласился я, доедая палтуса. — Но есть нестыковки.

— Какие же?

— У него, пришельца, должна быть биография. Место работы. Трудовой стаж. Жилье — не живет же он в рабочем общежитии. А если человек ходит на работу с восьми утра до пяти вечера — тут не до спасения человечества. Но не это главное. По логике, бороться с войной нужно в стране, откуда война грозит. А не в нашем миролюбивом Союзе. Значит, пришельца — в Америку! Там ему всяко будет легче: нет статьи за тунеядство, никто не спросит, на что он живет, разъезжает по миру, и квартиру не нужно ждать десять лет. А ещё можно показать всякое интересное — мир гангстеров, продажных полицейских, злобную военщину, перестрелки, мордобои, бокс против джиу-джитцу, шпионки с крепким телом, всё то, чего у нас нет и быть не может.

— В Америку…- протянул Саша.

— Ладно, не в Америку. В некую условную страну, а снимать можно в Эстонии, или Латвии.

— Вот и «Собаку Баскервилей» снимали в Эстонии, — вздохнул Никита. — А все-таки интересно, есть ли среди нас пришельцы?

— Конечно, есть, — успокоил его я. — Только живут они тише воды, ниже травы. Незаметно. Дюжинные люди. Вы видите, к примеру, пенсионера, старенького, лет семидесяти, а это пришелец и есть. А что? На работу пенсионеру ходить не нужно, времени полно. Смотри, познавай особенности жизни. Настоящий пенсионер, одинокий и заброшенный, скончался в своей квартире, пришелец его переправил на Марс, там оживил или нет, неважно, а сам занял освободившееся место.

Мы поговорили, попили, поели. Рестораны у нас — вроде клубов, где и поговорить о деле, как не за накрытым столом.

Заглянул к нам и стололаз Вовик, актер некогда известный, символ мужества и отваги, но ныне подзабытый, если и снимается, то в эпизодах, которые вырезают. Ему, как водится, налили, сегодня он, а завтра, быть может, я, но стололазу вдруг стало обидно, что я с ним выпить отказался.

— Да кто ты есть? Чего зазнаешся? Вот я — в погранвойсках отслужил, старший сержант. Сашка — тот просто сержант, что тоже хорошо, Никитка — ракетчик. А ты, ты служил? Потому что мужик, если не служил, то он и не мужик! — и он орлом, как в фильмах двадцать лет назад, глянул на меня.

— А и не мужик, — ответил я неторопливо (всё водка, пить — вредно, не зря предупреждает Пророк). — Какой я мужик? Я, если брать по прежним меркам, разночинец.

— А в армии служил, разночинец?

— В армии — нет. У нас военная кафедра, и я вышел из института лейтенантом медицинской службы.

— Лейтенантом? Прошу покорнейше простить, ваше благородие! — и Вовик пошел к другому столику.

— Печально, — сказал Никита.

— Печально?

— Не то, что Вовик пьет, печально, а что путает. Не служил я в ракетных войсках.

Настроение мне Вовик не испортил, напротив. Идея! Пришла! И я начал прощаться.

— Мы платим, — сказал Никита. — При деньгах мы. Нежданные деньги — за пересъемку, их необходимо прогулять.

Но я положил-таки сиреневую бумажку — в общий счет. Разночинцы от расплаты не бегают.

Такси доставило меня домой без четверти девять.

И, пока не выветрился кураж, я решил действовать как киногерой. Румата Эсторский. Быстро, решительно, находчиво. В такси, по дороге домой, я прикинул варианты. Плюсы и минусы. Чего боится городской прокурор? Точно не знаю. И пугать его не буду. Кто я такой, чтобы меня пугаться? Конечно, он знает, кто такой Чижик. Но вот мои возможности он может как недооценивать, так и переоценивать. Меряя по себе.

Нет, пусть он сам себя пугает. Оно вернее.

Я включил магнитофон, маленький, японский. Послушал вчерашнюю запись — как мы сидели у костра. Ми, Фа, бабушки, Андрей Николаевич, генерал. И я. Говорил в основном Стельбов, рассказывал мелким, как в детстве пас гусей в колхозе. Они слушали, и все слушали. А я записал на магнитофон. Стельбов это видел, и одобрительно кивнул, давай, мол, для памяти.

Перемотал кассету на нужное место. Остановил. Включил телевизор. С минуты на минуту начнется программа «Время» — программа, которую смотрит вся страна. Отрегулировал громкость, чтобы было едва слышно, но — слышно. Привязка к действительности.

И пододвинул к себе телефон. Не обычный, городской, а правительственный, АТС — 2, «секонд». Для лиц высокого полёта. Но не самого-самого высокого. На пять тысяч абонентов. Или уже на шесть? Для огромной страны немного. Почему есть у нас? А потому.

И когда Кириллов начал обзор новостей, я включил магнитофон на воспроизведение и набрал номер из особого справочника. Номер городского прокурора Черноземска. Он должен непременно смотреть «Время». Держать руку на пульсе, а нос по ветру.

— Богатченко? Это Чижик говорит. Мне как к вам обращаться — товарищ Богатченко, или гражданин Богатченко? Шучу, — говорил я слегка развязным, нагловатым тоном, как и должен, по мнению чиновника, говорить пусть не зять Стельбова, но отец его внучек. Я с Богатченко незнаком, но он, несомненно, знает, кто я и что я. Известная личность. Я, а не Богатченко.

Магнитофон создавал иллюзию, что Андрей Николаевич рядом, с внучками, и слышит, как я разговариваю по телефону. Не узнать голос Стельбова невозможно, тем более прокурору города Чернозёмска.

Богатченко что-то забубнил в ответ, но я перебил:

— Я тут слышал, вас в Ленинград собираются перевести. Или в Анадырь? Нет, кажется, в Ленинград. Рад за вас. Город замечательный. История, культура, интересная работа…

Богатченко продолжал бубнить. Но я опять перебил.

— Дошло до нас, что вы Яшу Шифферса в чём-то нехорошем подозреваете. Да, да, бывшего начальника автобазы «Станка». Что-то нескладное у вас. Не может быть Шифферс вором и проходимцем. Он у нас на отличном счету, его проверяли (здесь в записи прозвучал голос председателя Комитета Госбезопасности). Шифферс же теперь в «Молодой Гвардии» гаражом заведует, Ольгу Андреевну возит, таких людей до донышка просвечивают, вы ж понимаете. До седьмого колена, как говорится. Тут либо ошибка, либо злонамеренная клевета.

Богатченко уже не бубнил, а блеял.

— Ну да, ошибиться всякий может. Главное — вовремя ошибку исправить. Надеюсь, завтра Шифферс выйдет на работу. Что? К обеду? Ну, хорошо, к обеду. (в сторону: Да, да, Андрей Николаевич, заканчиваю). Ленинград, значит. Не Анадырь, если я не ошибся. Спокойной ночи, крепких снов, товарищ прокурор — и я опустил трубку. Затем выключил и телевизор, и магнитофон.

Думаю, городскому прокурору будет не до сна.

Основных вариантов два. Первый — он немедленно прекращает дело Шифферса, это в его компетенции, устраивает Яшу в первый же самолет на Москву, и к полудню барон будет здесь. Второй вариант — если прокурор выполняет приказ некоего черного короля. Фигуры, играющей против Андрея Николаевича. В таком случае я с чистой совестью докладываю и Тритьякову, и Стельбову о возможном заговоре. Ещё одном. Не против меня, я — пылинка. Против законной власти. И тогда Богатченко в самом деле поедет в Анадырь. Только не прокурором.

Глава 6

12 сентября 1980 года, пятница

Шахтёры на борту есть?

— Возьмите, — Леокадия Петровна протянула нам сумки. Три штуки, пластиковые пакеты с ликом Аллы Борисовны каждому. Внутри что-то звякало.

— Что это? — осторожно осведомилась Надежда.

— Водка. Таможня только две бутылки разрешает. А нам нужно больше. Берите, а на таможне скажете, что это ваше, — досадуя на нашу непонятливость, сказала Леокадия Петровна.

Стоявшие за ней Эльдар и его тренер, Алексей Кольцов, смотрели на нас разно: Эльдар равнодушно, Алексей — сочувственно.

— Нет, — сказала Надежда.

— Не поняла. Что означает нет?

— Нет — означает нет, — терпеливо повторила Надежда. — Отрицательный ответ.

— Почему — отрицательный?

Надежда объяснять не стала. И Ольга не стала. И я. Незачем.

Таможенный досмотр оказался формальностью. Иного я и не ожидал — кого нужно, поставили в известность, что Чижик — птица нежная, требует обращения деликатного. И спутницы его — тоже. Так что я, конечно, мог бы взять не только две бутылки, а целую дюжину — но зачем? Лететь в Гавану со своим спиртным смысла нет. А девочки вовсе не собирались исполнять роль услужливых лошадок и проносить чужую контрабанду через таможню. Нам своей контрабанды хватает.

И вот мы на борту нашего советского лайнера, который стремительно бежит по взлетной полосе, ускорение прижимает к спинкам кресел, секунда, еще секунда — и мы летим!

Уф…

Не то, чтобы я боюсь летать, нет, полеты — дело привычное. Просто настроение нерадостное. Нет приподнятости, нет куража. Зачем мне на Кубу, что надеюсь найти я на Кубе? Не знаю.

Турнир? Я не Портос с его простодушным «я дерусь, потому что дерусь», и участие в турнире меня нисколько не воодушевляет. Если выступлю очень успешно, то мой рейтинг немножко увеличится, а если займу второе место и ниже — то понизится. В первом классе учительница ставила на парту отличившемуся ученику красный флажок, моральное поощрение. И вот я лечу на Кубу за красным флажком.

У Лисы и Пантеры есть дело. Контакты с университетами. Есть идея: по завершению обучения посылать советских студентов на год-два-три на Кубу, а кубинских — к нам. Ординатура, постдипломное образование. Но сначала посмотреть, как там, на Кубе. Есть ли чему поучиться? Нынешняя поездка — предварительная, если первое впечатление — то, что обыкновенно бывает самым верным — будет положительное, то следом отправится комиссия, которая будет изучать в подробностях, уточнять и согласовывать, изводя пуды бумаги и вёдра чернил. А если впечатление будет отрицательным, то и комиссии не будет никакой. Во всяком случае, в ближайшие год-два. Дело? Дело. Это не в шахматы играть, это реальная работа. Мне и самому любопытно, как у кубинцев устроены и обучение, и работа. Сведения о кубинской медицине противоречивы: кубинские источники утверждают, что всё прекрасно, американские же сомневаются.

Набрали высоту, легли на курс. Уши немного заложило, и мы, не дожидаясь леденцов и лимонада, решили тихонечко спеть. Тоже помогает.

И спели. «Легко на сердце от песни весёлой». Есть возражения? Нет возражений!

Летим мы бизнес-классом. Туристским лететь не решились, упираются коленки, слишком уж тесно стоят кресла. А полёт долгий. В первом классе кресла попарно, а нас трое. Тоже не комильфо. Потому выбрали среднее. Вместе с нами бизнес-классом летят трое кубинцев, по виду — чиновники, коллежские советники, или даже статские.

Еще двое кубинцев летят в первом классе, эти уже действительные статские советники, или даже советники тайные. Уровень заместителя министра, или что-то вроде. Из обрывочных реплик понял, что все они по линии сельского хозяйства. Совещались с нашими чиновниками насчет поставок всякого-разного. Более никого в первом классе нет, свободных мест предостаточно. Дорого потому что. Сильно дороже класса туристского. Оно и в туристическом классе недёшево, потому за свой счет редко кто из Советского Союза летит на Кубу, всё больше за казённый. Да и не сезон, потому самолет наполовину пустой. Или наполовину полный. Один рейс в неделю, и то не набирается народ. Хотя через месяц, а лучше через два подтянутся люди.

Юный волшебник и его команда, мама и тренер, летят как раз туристским классом. Не положен бизнес-класс юному волшебнику, да он еще и не гроссмейстер, звание официально утвердят в декабре.

Кубинцы из бизнес-класса выглядят напряженными и взволнованными. Возможно, боятся полетов. Каждый четвертый пассажир американских авиалиний переживает стресс — в «Ланцете» недавно читал. Впрочем, советскому человеку боятся нечего, у нас «Аэрофлот», самый надёжный в мире, а не какой-нибудь «Pan Am»!

А следует ли бояться кубинцу — не знаю.

Но песня всех успокоила. Нам даже поаплодировали. Аплодировали, аплодировали, кончили аплодировать. А там и стали разносить «Советское Шампанское», или минеральную воду. На выбор. Кубинцы выбрали шампанское, а мы — «Ессентуки». Увы, «Боржом» на борту отсутствовал.

Попили водички, в душе воцарило спокойствие, слух полностью вернулся, слышно, как потрескивают иллюминаторы. Обыкновенное дело, перепад давления. Девочки достали заготовленные книги, Ольга — сборник стихов Синтио Витьера, «Testimonios», а Надежда — прозу, «Tres tristes tigres» Гильермо Кабрера Инфанте. Языковая разминка перед погружением в кубинский испанский.

У меня тоже есть книга, но читать не хотелось. Хотелось подремать.

Я откинул спинку кресла, устроился поудобнее, применяя приемы расслабления мышц, что усвоил на Филиппинах. Дорожить каждой минутой отдыха!

Дни выдались сумбурными, то одно, то другое, то третье. С Тритьяковым была долгая, продолжительная беседа на щекотливую тему: как себя вести, когда задевают честь дома. Именно так, честь дома. Сам Шифферс — дело обыкновенное, и я, Чижик — дело, в общем-то, тоже обыкновенное, но есть одно «но», разъяснил мне председатель Комитета. Миша Чижик не сам по себе, Миша Чижик связан со Стельбовым, так уж получилось, ага. И если задевают Мишу Чижика — значит, задевают и Стельбова. Тут задели не Чижика, а Шифферса, однако прокурор не мог не знать, что Шифферса и Чижика связывают приятельские отношения, и что Шифферс оказывал Чижику определенную помощь по линии авторемонта. Разумеется, это не означает индульгенции ни для Шифферса, ни для Чижика. Это означает особый порядок ведения дел. Прокурор был обязан — да, да, обязан! — поставить в известность Кого Надо. Посоветоваться, скажем так. И лишь получив «добро», возбуждать дело. Или не возбуждать. А прокурор этого не сделал. Прокурор этим пренебрег. В силу своей должности на незнание процедуры он сослаться не может. Значит, что? Значит, будем разбираться. Досконально. В Черноземске уже работает специальная комиссия. Вся деятельность прокурора будет рассмотрена самым тщательным образом. Разобрана по атому. И по результатам проверки будет вынесено решение.

То, что я проявил смекалку и вытащил Шифферса из непростой ситуации — это типичный пример избыточного рвения. Всего-то и нужно было обратиться к Тритьякову. Сразу. И в тот же час заработала бы машина контроля. Ибо социализм — это учет и контроль, об этом неустанно напоминал основатель советского государства товарищ Ленин. А если кто-то считает себя выше контроля — он ошибается. И это относится не только к прокурору города Чернозёмска.

Результатом беседы и явилось то, что я лечу на Кубу. Малая епитимья. Пушкина в Кишинев сослали, а меня — на Кубу. Я и близко не Пушкин, потому срок ссылки коротенький. Разве это ссылка? Побывать в новом месте, повстречаться с новыми людьми, поиграть в шахматы — такую ссылку многие посчитали бы наградой. Пушкин, впрочем, тоже в Кишиневе не надрывался. Пил вино, играл в карты, ухлестывал за смуглянками-молдованками, стрелялся с мужьями молдованок, в общем — жил полнокровно.

Вот с этим странным напутствием председателя Комитета я и лечу. Бизнес-классом. Глаза закрыты, тихий гул двигателей, могучих и надежных, вселяет уверенность. Не конкретную уверенность в чём-то, а уверенность вообще. И я строю планы. Порыбачить в море, например. Или не сезон, шторма? Тогда просто погулять по улицам Гаваны, прокатиться по окрестностям. Ольга и Надежда не будут со мной весь турнир, их миссия продлится неделю, потом перелет в Соединенные штаты, там тоже встретятся с академической медициной, а затем и Канада, после чего возвращение на Кубу, как раз к завершению турнира. Хороший план? Отличный! Девочки набирают свой, карьерный рейтинг. Как знать, может следующим вожаком советского комсомола станет девушка? Годика через три-четыре?

А я всё буду летать с Кубы на Кубу.

Женский визг прервал размышления.

Я открыл глаза.

Визжала стюардесса, и было с чего — кубинец стоял у нее за спиной, и держал у горла нож. Не слишком большой, но тут большой и не нужен.

— Это угон самолета! — объявил он. — Делайте, что вам велят, и всё закончится хорошо. Иначе… — он прижал лезвие прямо к яремной вене.

Двое других кубинцев из бизнес-класса стояли рядом с первым. И тоже с ножами.

Откуда ножи-то? Неужели пронесли? Ну, сейчас позвоню Тритьякову, пусть его ведомство разберется.

— А что делать-то? — спросил я.

— Сидеть. И молчать, — ответил кубинец. По-русски ответил.

— Понял. Сидим, молчим, — это я девочкам. Они немножко нервные. Все эти приёмы, голыми руками против ножа, в кино только проходят, да и то не всегда. Да и какие приёмы, я сижу у прохода первый, им запросто не выскочить, хоть это хорошо. Против ножа пистолет помогает, но я безоружен. На Кубе свои порядки, чужеземцам оружие не положено, даже если чужеземец из братского Советского Союза. То есть, наверное, можно было и это устроить, но подумалось — зачем? Я же в шахматы еду играть, и нам обещали особое внимание соответствующих служб.

Но до них, до соответствующих служб, еще долететь нужно. А неприятности уже здесь, в бизнес-классе.

— Давай, зови другую, — требует угонщик у стюардессы.

Та попыталась что-то сказать, но не получилось. Нож у горла мешал. И пересохло оно, горло. Получился писк, а не зов.

Угонщик отвел нож. Недалеко отвел.

— Зови!

— Наташ… Наташа, — позвала она. Громко.

Но Наташа не пришла. Видно, «Наташа» — кодовое слово, подумал я. И угонщик тоже так подумал, потому что полоснул ножом по горлу стюардессы.

Девочки меня просто вытолкнули в проход, устремились сами — не сидеть же, не ждать, пока зарежут, а на просторе есть какой-никакой, а шанс.

Самолет качнулся — то ли турбулентность, то ли маневр пилота. Падаем?

— Чижик, просыпайся, скоро Шеннон, — толкнула меня в бок Надежда. В правый бок. Потому что я сидел посредине, между Ольгой и Надеждой, а вовсе не с краю, как я во сне не сообразил-то, что это сон?

Самолет шёл на снижение, опять заложило уши, вот и приснилось, додумался я. И поглядел на кубинцев, что сидели через проход, на другой стороне салона. Чинно сидели, никаких ножей. Но напряжены, волнуются. Взлёт и посадка — самые опасные моменты полёта, и все об этом знают. Видно, из-за напряжения вспотели, запах пота я услышал, и во сне он обернулся запахом опасности. Отсюда и сюжет кошмара. Конечно, кошмара, простым сновидением это не назовешь.

Но пусть уж кошмар, лишь бы не явь.

Самолет приземлился бархатно, да иного от наших пилотов как-то странно и ждать. Наши пилоты — лучшие, а уж на международных рейсах — лучшие из лучших, об этом тоже все знают — из газет, из телепередач, из кино, наконец. Двигатели взвыли на торможение, потом затихли, засыпая. Всё, мы на чужой земле. В Ирландии. Шеннон на сорок шесть градусов западнее Москвы, разница во времени три часа. Взлетели из Москвы в четыре, сели в Шенноне в пять.

По внутренней связи попросили всех оставаться на своих местах, но пообещали в самое короткое время выпустить наружу. Стоянка полтора часа, будет время поразмяться после длительного полета перед полетом еще более длительным.

Девочки запели

«In Dublin’s fair city, where the girls are so pretty,

I first set my eyes on sweet Molly Malone»

и я им подтянул. Всё, стало быть, хорошо, никакой кровищи.

Но нет-нет, а и поглядывал на кубинцев. А они стали отглядываться. Понять их можно — с чего вдруг этот русский косится и косится на братских кубинских чиновников?

Долго ли, коротко, но нас, наконец, выпустили погулять. Ну, как погулять — мы оставались на территории аэропорта, без права ее покинуть. Можно просто размять ноги, размять руки, купить пустячки в свободной от пошлин зоне торговли. Или просто посмотреть, что и как. В основном смотрели. Небогаты наши люди валютой, и кубинские люди, похоже, тоже небогаты. А советские рубли, как и кубинские песо, в Ирландии спросом не пользуются. Им доллары подавай, британские фунты, западногерманские марки, французские франки на худой конец. Капиталисты, что поделать.

В киоске купил «El País», и дюжину пачечек лезвий для безопасных бритв. Лезвия не себе покупал, а в качестве маленьких, но очень полезных презентов. А девочки накупили меховых лепреконов, маленьких, с котёнка. Тоже презенты. Инструктор посоветовал, тот, что напутствовал нас перед поездкой. Нас напутствовали серьезно. Не как туристов, да мы давно и не туристы. Государевы люди? Кандидаты в.

Доллары у нас были. Свои, кровные. В порядке исключения разрешили малость и привезти в Союз, и вывезти из Союза. Тритьяков наложил резолюцию — «для представительских нужд». И я решил, что для представительских нужд недурно будет взять пару бутылок чего-нибудь ирландского. Redbreast, например. На Кубе, поди, ром, да ром, а хочется ведь разнообразия. Да и среди соперников-шахматистов, я знаю, мало кто откажется от глотка-другого выдержанного ирландского виски.

Девочки, глядя на меня, тоже раскошелились. Комсомол, он такой, знает, что к чему. Народная дипломатия, понимать нужно.

Остальные пассажиры нашего рейса только смотрели на нас, кто с одобрением, а кто с нескрываемой завистью — гуляют мажоры!

Да, гуляем.

Но вот объявили посадку, и мы вернулись на небесный ковчег. Почти домой. Всё вокруг наше, советское.

Сели, я развернул газету, девочки раскрыли книги. Ждем.

А наших кубинцев-то нет! Из первого класса доносятся голоса тайных советников, возбужденные, гневные, а потом растерянные.

Пять минут прошло, десять, двадцать…

— Граждане пассажиры, вылет временно откладывается, — объявили по внутренней связи.

— Невозвращенцы, — сказала Ольга. — Наши кубинцы просят политическое убежище, и отказываются возвращаться на Кубу.

— Похоже на то, — согласилась Надежда.

А я промолчал. Просто вспомнил сон. Глупый и нелогичный. Действительно, зачем угонять самолёт, если он и без того летит в капиталистическую страну?

Но пассажиры волновались. Оттуда, из туристического класса, долетали волны нетерпения и, не побоюсь этого слова, тревоги. А из первого класса — истеричные требования вернуть и представить.

— Что-то будет, — сказала Надежда.

— Ничего не будет, — ответила Ольга. — Кубинцы отдельно, Аэрофлот отдельно. О невозвращенцах пусть кубинский МИД беспокоится. Сейчас Москва даст добро, и полетим, как миленькие.

И только она это сказала, как раздалась команда пристегнуть ремни и не курить.

Разбег, полёт, но нам почему-то не пелось. Ну что нам кубинцы, случайные попутчики, а всё равно — противно. Будто рядом были прокаженные, и теперь мы боимся, как бы палочки проказы не попали на нас.

Дождались прохладительных напитков. Уж не знаю, по случаю ли задержки, или по иной причине, но нам в предложили не только минералку и шампанское — советское, разумеется, — но и водку, плюс маленькие бутербродики с чёрной икрой.

И девочки махнули водку, и закусили бутербродиками.

— А вы? — спросила стюардесса, та самая, из моего сна. — «Столичная», экспортная.

— Есть у меня предчувствие, что мне — лично мне — лучше не пить, — отказался я, и опять ограничился минералкой. А девочки повторили. Нет, так-то они не употребляют. От нервов это. Да и водки там — граммов по тридцать на сестру. Два раза — стало быть шестьдесят. Но с них этого хватило. Через полчаса уже засопели, видят сны. Надеюсь, повеселее, чем мой.

Делать нечего — спать не хочется, газету я просмотрел, ничего сенсационного, принялся за чтение. Алехо Карпентьер, «El recurso del método». Разогрев перед погружением в испаноязычное окружение. Именно книги настраивают на способ мышления, это не менее важно, нежели словарный запас, грамматика и всё прочее.

Но долго читать не пришлось. Опять заработала громкая связь:

— Уважаемые пассажиры, если среди вас есть медик — просьба обратиться к бортпроводникам.

Медиков на борту минимум трое. Но девочек я решил пока не будить. Вдруг и меня одного хватит.

Предчувствие меня не обмануло. Один из пассажиров первого класса вдруг почувствовал себя настолько плохо, что пришлось обратиться за помощью. Бортпроводница, оценив ситуацию, решила, что неплохо бы поискать на борту врача.

Врач нашелся. Вот он, врач.

Как и ожидалось, волнение не прошло для тайного советника даром. Он, руководитель делегации (это мне сказал второй пассажир первого класса) очень переживал выходку тех, кого считал товарищами. И вот что мы имеем.

А имеем мы то, что наш учитель Мясников называет гипертоническим кризом, а американские доктора критической артериальной гипертензией. Точнее, прекритической, до критической доводить не стоит.

И начался процесс лечения. Успокоить больного. Внушить ему уверенность в благополучном исходе. Начать медикаментозную терапию, да такую, чтобы человек почувствовал — да, его лечат, и крепко лечат.

Увы, борт самолета — это ни разу не больница. Даже не школьный медпункт. Не очень здесь с медикаментам, совсем не очень.

Тут подошли девочки, почувствовали мое отсутствие, проснулись, услышали активность в первом классе, и подошли. Не с пустыми руками, а с дорожным набором, маленьким чемоданчиком командировочного врача. На Кубе, как нас предупредили, бывают временные нехватки кое-каких препаратов, и вообще…

Сразу стало веселее. Пять миллилитров раствора магнезии сульфата в ягодицу — каждую, дибазол с папаверином в вену, и немножко седативного. Все по последним рекомендациям науки олимпийского года. Тут важно не переусердствовать, давление, как учил Александр Леонидович, должно снижаться, а не падать.

И оно стало снижаться, прямо как по лекциям Мясникова.

Мы делали все предельно аккуратно, вернее, делал всё я, девочки лишь подавали шприцы, ампулы, салфетки и одеколон. Они, конечно, достаточно трезвы, но тут дело международное, и нельзя было давать ни малейшего повода к претензиям, мол, пьяные русские чуть не угробили нашего дорогого Хосе…

Работаем. Вспомнился анекдот: полёт Москва — Сочи, по громкой связи спрашивают, нет ли среди пассажиров шахтёра. Ну, я шахтёр, говорит один, а в чём дело? Да нужно смену в забое отработать, вы ведь согласны?

Командир вышел справиться о состоянии больного. Я докладывать не стал, сначала отвел командира в бизнес-класс. Чтобы не слышал больной. И только в бизнес-классе сказал, что состояние больного крайне серьезное. В любую минуту — инсульт. Или отек легких. Или… В общем, командир, нужно садиться. В госпиталь больного, в стационар.

Куда садиться, ответил командир лайнера, под нами Атлантика. Неужели до Кубы не дотерпим?

Мы-то дотерпим, ответил я. А вот за больного не поручусь. Состояние тяжелое, больной рыхлый, медикаментов мало. Но будем стараться, будем стараться.

Уж постарайтесь, ответил командир и удалился.

А я, вернувшись, еще раз измерил давление, после чего отослал девочек, пусть досыпают. А сам решил остаться у ложа больного. Нет, я не ждал ухудшения состояния, представление перед командиром устроил на всякий случай, чтобы не было потом «легкомысленно недооценил состояние…» Я больше опасался второго кубинца. Еще придушит начальника, а потом свалит на пьяных русских. Нет, не всерьез опасался, понарошку, но если пришла подобная мысль — нужно отнестись серьёзно. Вон как сон-то в руку оказался…

Пассажиры спали, больной тоже уснул, стюардесса приносила чай и бутерброды, я читал кубинского автора, а за бортом царила ночь, и звезды во тьме светили, не мерцая.

Авторское отступление

В нашей истории в 1980 году бизнес-класс был у Pan Am, назывался Clipper Class. Но идея буквально витала в воздухе, и в стране, которая старалась зарабатывать валюту (а страна старалась!), могла реализоваться тоже. Почему нет?

По поводу оказания медицинской помощи (не путать с первой помощью!) в те далекие годы было проще. Можно было пронести на борт лекарства, можно было использовать свои лекарства для лечения другого человека, и никто не требовал у врача лицензии на оказание помощи на борту самолета.

Сейчас другое. Сейчас существует «Закон флага», и на борту самолета, осуществляющего международный рейс, действуют законы страны, в которой зарегистрирована авиакомпания.

Согласно действующему в РФ законодательству, медицинскую помощь оказывает не врач, а медучреждение. Помощь может быть оказана только в часы работы специалиста в больнице или поликлинике. А как только врач выходит на улицу, он перестает быть врачом и становится обычным гражданином, который имеет право оказать только первую помощь — галстук развязать, голову повернуть, чтобы рвотой не захлебнулся, и т. п. Но никаких инъекций! То есть формально оказание медпомощи на борту самолёта неправомерно по определению, и при неблагоприятном исходе Следственный Комитет может предъявить врачу обвинение.

Так, во время перелета Москва — Владивосток («Аэрофлот», 2015 год) медики хотели поставить пациенту капельницу с физраствором, но столкнулись с тем, что введение всех внутривенных препаратов на борту воздушного судна должно проходить с санкции командира. При этом разрешение на действия давал не сам пилот, а по совету с медцентром на земле, где сидел фельдшер и давал заочно оценку действий двух кардиологов, один из которых доктор медицинских наук и сотрудник Кардиоцентра. В итоге специалистам запретили вводить пациенту глюкозу, посоветовав напоить его крепким сладким чаем.

Такие нынче времена, да…