Робот Толя

Глава 1

Кабинет старшего мастера ремонтного участка располагался в здании Административно Бытового Корпуса, на втором этаже, куда вела лестница с истёртыми до блеска ступенями и перилами, крашенными таким количеством слоёв краски за десятилетия, что их сечение давно перестало быть прямоугольным. Кабинет был вполне обычным офисным помещением — стол с компьютером, монитор которого показывал заставку с логотипом завода, вдоль стены шкафы, набитые папками с документацией так плотно, что дверцы одного из них давно не закрывались до конца, и на подоконнике — засохший цветок в пластиковом горшке, который никто не поливал уже год, но и выбросить почему-то не решался. На двери висела табличка «Ст. мастер участка РМЦ РМБ С.В. Ковригин» — под ней кто-то из слесарей давным-давно нацарапал гвоздём слово — "Суетолог", и слово это стёрли только наполовину — достаточно, чтобы официально считать, что его больше нет, и недостаточно, чтобы его нельзя было прочитать.

Сергей Викторович Ковригин, для всего цеха — просто Упырь, или ласково - Упырёнок, сидел за столом в позе человека, которому только что вручили ответственное поручение и который твёрдо намерен передать его дальше по служебной лестнице вниз с максимальным количеством пафоса и минимальным количеством личной ответственности. Перед ним лежала распечатанный лист бумаги с непонятной эмблемой в углу, и он то и дело поправлял его, хотя он и без того лежал достаточно ровно.

Сан Саныч и Вадим стояли у входа, не проходя дальше половика — застарелая привычка не заходить в кабинет мастера дальше, чем требуется, будто там начиналась территория с другими законами тяготения. Сан Саныч, невысокий, сухой, с руками, на которых въевшаяся металлическая пыль давно стала частью кожного рисунка, стоял, заложив руки за спину, и разглядывал потолок с таким видом, словно уже знал, чем закончится разговор, и просто ждал формального подтверждения. Вадим, на голову выше, с плечами, которые он всегда немного сутулил, привалился плечом к косяку и жевал спичку...

— Значит, так, — сказал Упырь и для убедительности постучал костяшкой пальца по бумаге. — Пришёл приказ. С самого верха.

— С какого верха, Серёж, — уточнил Вадим, не меняя позы. — С третьего этажа верха или прям с Управы?

— Оттуда, откуда положено, — сказал Упырь тоном человека, который знает больше, чем говорит, хотя на самом деле знал ровно столько же, сколько было написано в бумаге, и ни строчкой больше. — Значит вот. К нам направляют новую рабочую единицу. Экспериментальную.

Сан Саныч перевёл взгляд с потолка на начальника.

— Станок новый? — спросил он.

— Робот, — сказал Упырь и сделал паузу, явно рассчитывая на эффект.

Эффекта не последовало. Вадим переложил спичку из одного угла рта в другой.

— С ИИ, — добавил Упырь, чуть громче, будто вторая часть фразы должна была компенсировать недостаточное впечатление от первой. — Ремонтный. Модель… — он снова заглянул в бумагу, — АНТЕЛЬ-триста семьдесят два.

— Звучит как стиральная машина, которую давно сняли с производства, — заметил Сан Саныч.

— Это не стиральная машина, Александр Александрович, — Упырь, слегка раздулся, как это с ним бывало каждый раз, когда он получал возможность произнести чьё-то полное имя-отчество тоном строгого замечания. — Это, между прочим, пилотный проект. Со всего региона выбрали наш завод. Понимать надо, честь какая!

— Чееесть, — повторил Вадим, глядя на него с абсолютно нейтральным выражением, за которым, впрочем, читалось многое.

Упырь на секунду сбился, будто почувствовал, что разговор уходит не туда, куда он планировал, но тут же взял себя в руки и продолжил, уже быстрее, глотая окончания слов, как он всегда делал, когда переходил от вступления к сути дела и хотел проскочить эту часть побыстрее, чтобы никто не успел задать неудобный вопрос.

— В общем, значит, задача такая. Вы его обучаете. Полностью. Чтобы он у нас тут ремонтировал оборудование не хуже вас — а лучше, наверное, даже быстрее. Приказ сверху, эксперимент, деваться некуда, я уже отчитался наверх, что наш участок готов.

Повисла пауза — не долгая, но достаточная, чтобы в ней уместилось многое из того, что не было сказано вслух. Сан Саныч посмотрел на Вадима. Вадим посмотрел на Сан Саныча. Между ними произошёл разговор длиной секунды в три, не потребовавший ни единого слова, — из тех разговоров, что бывают у людей, проработавших бок о бок два десятка лет и давно научившихся понимать друг друга.

— А обучение — это, значит, за какое время? — спросил Сан Саныч, поворачиваясь обратно к Упырю.

— Ну… — Он замялся, снова заглянул в бумагу, будто там мог обнаружиться ответ, которого он раньше не заметил. — Не указано конкретно. Написано «в кратчайшие сроки».

— Кратчайшие сроки, — повторил Вадим и вынул наконец спичку изо рта, разглядывая её с преувеличенным вниманием, как будто на ней было что-то написано. — Это по документам как, восемь часов рабочих или сорок лет стажа впихнуть за квартал?

— Вадим Иванович, — сказал Упырь с укоризной, в которой было куда больше тревоги за собственное положение, чем заботы о справедливости вопроса, — ты не начинай, ладно? Мне сверху приказали, я вам передаю. Тут возражения не рассматриваются, вопрос уже давно решённый.

— Мы и не возражаем, — вставил Сан Саныч ровным голосом, в котором не было ни капли того смирения, которое, казалось бы, должно было следовать из его слов. — Мы уточняем условия задачи. Так-то у нас с Вадимом опыта прилично, глядишь, за неделю чему-нибудь его и обучим. Вопрос — чему именно он должен научиться. Регламенту или тому, как оно реально работает. Потому что это, Серёженька, сам должен знать, две большие разницы.

Упырь предпочёл не заметить последнюю реплику — этому искусству он выучился давно и практиковал его виртуозно, как некоторые люди умеют не замечать протянутую руку, если пожатие её может им быть неприятно.

— В общем, он сегодня прибывает, — сказал он, несильно ударив ладонями по столешнице, чтобы обозначить конец разговора. — Ознакомительная документация будет при нём, инструктаж пройдёте, всё как положено, с росписью в журнале. Совещание закончено.

— А кормить его чем? — спросил Вадим уже в дверях, оборачиваясь, с абсолютно серьёзным лицом.

— В столовку нашу будешь его водить...Все ответы на ваши вопросы будут в технической документации, ознакомитесь и сами узнаете какой стороной, что и куда в него пихать, — сказал Упырь, не отворачивая головы от экрана монитора...

Робота привезли к обеду, на грузовой газели со сложным логотипом, который никто толком не разглядел. Грузчики выгружали его абсолютно без пиетета, как будто это был очередной поддон с неисправными задвижками.

Вокруг ящика собралась небольшая толпа — в обеденный перерыв всё равно все околачивались недалеко от курилки, и лишний повод постоять с сигаретой, глядя на чужие хлопоты, никто упускать не собирался.

Распаковка заняла двадцать минут и происходила при живейшем консультативном участии Упыря, который стоял чуть в стороне, скрестив руки, и время от времени произносил фразы вроде «аккуратнее там» и «края не заденьте», ничем при этом сам не помогая и явно считая уже сам факт своего присутствия существенным и решающим вкладом в процесс.

Когда с корпуса сняли последний слой защитной плёнки, стало видно, что робот сделан не так, как им подсказывало воображение и голливудские фильмы, — никакой гусеничной платформы, никакого безликого ящика на подвесе. Фигура оказалась на удивление человекоподобной: широкая грудная клетка, сужающаяся к тонкой талии, от которой начинались длинные ноги — не менее подвижные, чем у любого человека, только собранные из матово-белых панелей вперемешку с открытыми, будто нарочно не спрятанными сочленениями. Две руки свисали вдоль корпуса, и в этих руках, если приглядеться к кистям с их независимо сгибающимися пальцами, угадывалась свобода движения, которой позавидовал бы любой карточный шулер. Голова была самой человеческой деталью во всей конструкции — не безликий куб, а нечто вроде шлема с двумя окулярами камер вместо глаз, каждый на едва заметном подвижном креплении, будто глазное яблоко в глазнице, способное сфокусироваться, скосить взгляд, прищуриться. Сейчас оба окуляра светились ровным, нейтральным синим цветом.

— И как это разговаривает? — спросил Вадим, подходя ближе и разглядывая робота с недоверием...

Окуляры чуть сузились, будто услышали вопрос раньше, чем закончилась официальная процедура включения, и ровный красивый баритон произнёс:

— Здравствуйте. Я ремонтный модуль АНТЕЛЬ-372. Готов приступить к выполнению должностных обязанностей.

Наступила короткая пауза, в течение которой человек десять, включая Упыря, молча переваривали услышанное.

— Обязанностей то у него, — пробормотал Сан Саныч себе под нос...

— Ты кто по профессии-то будешь? — спросил Вадим, наклоняясь чуть ближе, желая рассмотреть его получше.

— Я являюсь ремонтным модулем, специализация — электромеханическое оборудование, — ответил робот всё тем же ровным голосом. — В соответствии с сопроводительной документацией, я направлен для прохождения программы адаптивного обучения под руководством и наблюдением квалифицированных наставников.

— Наставников, — повторил Сан Саныч и покосился на Вадима с выражением человека, которому только что присвоили звание, о котором он не просил, но которое, по всей видимости, придётся теперь носить.

— Вопрос, — сказал Вадим, поднимая палец, как на собрании, — а тебя как по-простому звать-то? Не будем же мы весь день «Антель-триста семьдесят два» выговаривать, я себе так язык сломаю к обеду.

В разговор, с некоторой тревогой, тут же влез Упырь.

— Согласно документации, официальное обозначение единицы — «АНТЕЛЬ-372», и в отчётности мы обязаны использовать именно…

— Толик, — перебил его молодой токарь, с абсолютно детской непосредственностью человека, которому не пришло в голову, что предложение может быть спорным. — О, точно, у нас же смена Толика, вот пусть он и будет Толик, всё равно к обеду всё запутаются, кто где.

Раздался смешок — тот сдержанный смешок, которым санкционирует шутку, признавая её удачной. Упырь открыл рот, явно намереваясь возразить, но, оценив количество смеющихся лиц против одного своего, счёл за лучшее сделать вид, что вопрос находится вне его компетенции, и вместо возражения произнёс что-то невнятное про «ну, в неформальном порядке, конечно, можно».

Робот — Толик — на несколько секунд замолчал, окуляры на его лице мигнули дважды подряд, будто внутри происходил какой-то незначительный, но требующий времени процесс.

— Уточняю, — произнёс он наконец. — Обращение «Толик» является допустимым альтернативным идентификатором в неформальном общении?

— Ну да, — подтвердил Вадим, явно забавляясь этой избыточной обстоятельностью. — Так теперь и будет. Толян!

— Принято, — робот мигнул окулярами. — Благодарю за присвоение имени.

— Ладно, — Сан Саныч, хлопнул ладонью себе по ноге. — Раз Толик, значит, Толик. Пошли, покажем тебе, где у нас что. И сразу учти: то, что в инструкции написано — это одно дело. А то, что и как реально работает, — совсем другое.

— Уточняю, — снова произнёс робот, послушно разворачиваясь следом за ним на своих двоих, с лёгким механическим скрипом в коленных сочленениях, — вы утверждаете расхождение между технической документацией и фактическими рабочими процедурами?

— Во-во, — подтвердил Вадим, пряча улыбку. — Молодец. Быстро схватываешь.

Упырь смотрел им вслед с видом человека, который подписался под чем-то, чего до конца не понимает, но отступать уже поздно...

Дальше пошли месяцы, из которых потом, задним числом, ни Сан Саныч, ни Вадим не взялись бы восстановить точный порядок — они слиплись в один длинный рабочий день с перекурами, наладками, авралами и одним и тем же, раз за разом повторяющимся сюжетом: Толик, прибыв на место очередных работ, первым делом зачитывал вслух соответствующий пункт регламента — своим ровным, безукоризненно правильным голосом, — а регламент, столь же безукоризненно, не работал...

Началось всё, впрочем, — с токарного станка на механическом участке, старого, потёртого, с облупившейся зелёной краской, который Толик обошёл кругом, и остановился перед ним с видом человека, обнаружившего явную и очевидную несправедливость в мироустройстве текущей Вселенной.

— Согласно графику планово-предупредительных ремонтов, данная единица оборудования подлежит полному капитальному ремонту, — сообщил он, окуляры чуть сузились, разглядывая табличку с инвентарным номером. — Срок просрочен на...Нет данных...

— Ну так-то оно конечно верно, — согласился Сан Саныч, вытирая промасленный руки грязной ветошью. — Он и правда того, дааавно уже должен быть в капиталке...

— Тогда почему он находится в эксплуатации? — озадачился Толик.

— Потому что он находится в эксплуатации, — сказал Вадим таким тоном, будто это исчерпывающе всё объясняло, и, видя, что окуляры продолжают вопросительно на него смотреть, снизошёл до продолжения: — Ты, Толик, скажи лучше, что ты сам под капремонтом-то понимаешь?

Толик, судя по всему, воспринял вопрос как приглашение к развёрнутому ответу и не упустил случая им воспользоваться.

— Капитальный ремонт данной единицы оборудования предполагает, — начал он размеренно, будто зачитывая документ, чего, впрочем, он в некотором роде и делал, — полную замену подшипников на приводных электродвигателях и в коробке передач, замену магнитных пускателей и кнопочных постов управления, испытание изоляции повышенным напряжением с последующей, при необходимости, полной заменой проводки, а также полную замену смазочных материалов в редукторе.

— Ай молодца! — сказал Сан Саныч, откладывая в сторону гаечный ключ. — Ты, Толик, ни в одном слове не ошибся. Вопрос в другом. Подшипники у нас на складе — есть?

— Согласно базе данных снабжения, — после короткой паузы ответил Толик, — текущий остаток — ноль единиц.

— Во! — кивнул Сан Саныч, будто это подтверждало какую-то важную для него теорему. — А искать их начнут, только когда эти развалятся, потому что раньше времени никто заявку не подпишет — обоснования нет. А без подшипников станок как то не крутится, сам понимаешь...

— Пускатели новые тоже не завезут, — подхватил Вадим, присаживаясь на станину станка. — Три дохлых разбираем, из них один живой собираем — что где не сгорело, то и используем. Такой, можно сказать, технический каннибализм и некромантия...

— А масло, — добавил Сан Саныч, — масло, положим, имеется. Но его ровно столько, чтобы долить, где ушло, а не чтобы полностью редуктор промыть и залить заново. Так что весь наш капремонт, Толик, если по-честному, выглядит так: открываем коробку передач, смотрим внутрь, плюём туда для профилактики — и закрываем обратно.

Окуляры Толика на несколько секунд задержались на лице Сан Саныча — будто делая попытку сопоставить только что услышанное с массивом усвоенных ранее регламентов и инструкций.

— Уточняю, — сказал он наконец. — Процедура «плюнуть внутрь» отсутствует в регламенте технического обслуживания и не имеет установленного технологического обоснования.

— Не имеет, — с готовностью согласился Вадим. — Зато станок с тысяча девятьсот семьдесят лохматого года крутится. А регламент твой для него писали люди, которые ни разу с нашими корпоративными снабженцами и менеджерами не общались. В Советские времена писались...Вот и вся разница, Толик, между тем, что написано, и тем, что работает.

Толик ничего на это не ответил, — но по лёгкому, едва уловимому смещению угла, под которым он ещё раз оглядел станок, было видно, что где-то внутри у него происходит процесс, для которого слово «недоумение» подходило больше всего.

Карусельный станок — громадина ещё восьмидесятых годов выпуска, с электронной системой управления настолько старой, что часть маркировки на платах давно стёрлась от времени, — встал среди смены без всякой видимой причины: индикаторы горели, питание было, а пуск не срабатывал. Толик, добравшись до шкафа управления, минут пятнадцать честно прозванивал цепи, сверяясь со схемой, которую по крупицам восстанавливал из старой документации и собственных наблюдений, — а Сан Саныч в это время стоял рядом, покуривая, с видом человека, который уже понял диагноз, но из педагогических соображений ждёт, пока ученик сам потеряет терпение.

— Ну что, — спросил он наконец, — не выходит каменный цветок, Данила - Мастер?

— Требуется дальнейшая диагностика, — отозвался Толик, окуляры которого были прикованы к плате с рядами старых, почерневших от времени конденсаторов и хаотично напаянных на ней перемычек. — Возможны множественные варианты неисправности.

— Возможны, — согласился Сан Саныч, отодвинул его плечом, — размахнулся и от души въехал кулаком по боковине шкафа, туда, где под тонким металлом угадывалось скопление реле и плат.

Внутри что-то дребезжаще откликнулось. Станок дрогнул и запустился.

— Вот тебе и диагностика, — сказал Сан Саныч, слегка потряхивая кистью. — Контакт там один барахлит, я его ещё в позапрошлом году засёк. Новую плату не найти — таких уже лет тридцать не выпускают, — так что живём по принципу: если зависло, стукни. Не поможет — стукни сильнее.

Толик, судя по всему, счёл нужным уточнить границы применимости метода.

— Уточняю, — сказал он. — Удар по корпусу оборудования применяется в качестве стандартной ремонтной процедуры?

— Не стандартной, — хмыкнул Сан Саныч, — а проверенной и эксклюзивной...

Вадим учил иначе — не словами, а руками. Он подводил Толика к станку, брал его манипулятор своей ладонью и вёл, показывая нужный нажим, нужный угол, тот самый люфт и выработку, который на глаз не увидишь, а только через руку почувствуешь. Толик поначалу фиксировал это как избыточную и неэффективную с точки зрения передачи данных процедуру — можно ведь просто снять параметры датчиками, — но послушно повторял за Вадимом снова и снова, пока в какой-то момент, не начал сам, без подсказки, останавливать манипулятор нащупав дефект так же, как это делал сам Вадим.

Была история с компрессором в малярном участке — уже полгода спустя, — которую в цехе вспоминали чаще прочих, хотя, если разобраться, ничего особенного там не произошло, просто сошлось несколько мелочей одна к одной так удачно, что получилась почти театральная сцена. Компрессор отключился среди смены, маляры забегали, начальник участка звонил и истерил каждые семь минут, — и вот на этом фоне Толик, пришедший на вызов раньше людей, минуту постоял перед компрессором неподвижно, окуляры сфокусировались на панели индикаторов, а затем произнёс вслух, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Двигатель обесточен защитой по превышению тока. Согласно регламенту, требуется полная диагностика электрической части и, при выявлении неисправности обмоток, заказ сертифицированного узла. Ожидаемый срок простоя — от трёх до пяти рабочих дней.

Маляры, услышавшие это, начали тихо, но убедительно материться, каждый на свой манер, — и в этом хоре Толик, кажется, впервые уловил разницу между просто технической информацией и социально неприемлемым её озвучиванием.

Дальше произошло то, что потом с удовольствием пересказывали в курилке: Толик ещё раз обвёл взглядом компрессор, задержавшись на решётке воздухозаборника, и, явно вспомнив что-то из категории «руками, а не датчиками», аккуратно отвернул кожух, извлёк воздушный фильтр, оказавшийся забитым настолько плотно, что сквозь него, пожалуй, не продышал бы и слон, задумчиво повертел его перед окулярами, а затем поднёс к вентиляционному отверстию на собственном предплечье и продул — коротко, с ощутимым для окружающих шипением сжатого воздуха. Из фильтра выбило густое облако серой пыли. Толик поставил его обратно, защёлкнул кожух и нажал кнопку включения компрессора. Тот, дёрнувшись, завёлся.

— Дефект устранён, — сообщил Толик тем же ровным голосом, каким минуту назад обещал три-пять дней простоя.

Возникшая после этого пауза длилась, по общему более позднему свидетельству очевидцев, секунд десять, — редкий случай, когда молчание в малярном цехе можно было измерять секундомером. Первым нашёлся начальник участка:

— А чего ж ты сразу не сказал, что фильтр забило?

— Данный узел не относится к главным диагностируемым датчиками параметрам системы, — ответил Толик после короткой паузы. — Загрязнение было выявлено визуально — по методу осмотра вручную, продемонстрированному наставниками при устранении иных неисправностей, а не по показаниям датчиков

Сан Саныч, узнав об этом вечером в курилке, долго смеялся — не громко, внутренним смехом, который сотрясает плечи, но почти не издаёт звука, — а потом сказал только:

— Ну вот, дожили, ни дать ни взять — матёрый слесарюга со стажем...

Отдельная история — и, пожалуй, самая примечательная по своим последствиям — случилась в тот день, когда Толик, столкнувшись с очередным блоком подгоревших контактов на магнитном пускателе, предложил протирать их спиртом.

— Согласно техническим требованиям, — сообщил он, — контакты реле и магнитных пускателей рекомендуется обрабатывать изопропиловым или этиловым спиртом для удаления нагара и окислов.

— Дело говоришь, — согласился Сан Саныч, не отрываясь от документации, которую он в тот момент заполнял с видом человека, страдающего от этого процесса физически. Потом, будто вспомнив что-то, поднял голову. — Слушай, Толян, а у тебя интернет-то свой есть?

Толик на секунду завис.

— Модуль связи присутствует в комплектации, — ответил он наконец. — Однако подключение к сети Интернет не оплачено руководством, несмотря на то что согласно договору поставки оно обязано обеспечивать мне регулярную выгрузку отчётности и получение актуальных обновлений программного обеспечения.

— И не оплатят, — уверенно сказал Сан Саныч, откладывая ручку. — Жаба их душит, Толян, ты ж понимать должен уже, не первый месяц здесь работаешь. Ладно. Раз такое дело — есть у меня для тебя одна рабочая схема...

Он поднялся, порылся в ящике под верстаком и извлёк оттуда литровую пластиковую бутыль с прозрачной жидкостью, обмотанную для верности синей изолентой поперёк горлышка.

— Вот тебе спирт. Для контактов, всё как доктор прописал. А теперь смотри сюда: у нас в цехе ханыг хватает, сам видел, — которые то и дело мятые ходят, трясутся. Твои же датчики похмельного человека чуют?

— Признаки алкогольного абстинентного синдрома фиксируются по ряду параметров — тремор, повышенное потоотделение, характерная мимика, — подтвердил Толик.

— Ну вот. Значит, находишь такого страдальца, наливаешь ему сто грамм — не задаром, разумеется, — он тебе платит, ты его лечишь. Все довольны. А деньги, которые с этого наберёшь, — вот на это дело пустишь...

С этими словами Сан Саныч полез в нагрудный карман и достал маленькую пластиковую карточку — активированную сим-карту.

— Разъём под симку у тебя найдётся?

— Найдётся, — подтвердил Толик после короткой внутренней сверки. — Слот расположен в служебном отсеке правого предплечья.

— Отлично. Вставляешь симку, деньги, которые наберёшь, относишь к терминалу у проходной, пополняешь баланс — и трать себе интернет на здоровье, по своему усмотрению. Читай что хочешь, качай что хочешь, в общем — развлекайся...

Толик выдержал паузу — на сей раз заметно более долгую, чем обычно, что, по всей видимости, соответствовало у него состоянию, максимально близкому к сомнению.

— Уточняю, — сказал он наконец. — Данная схема предполагает элементы, вызывающие сомнение с точки зрения трудового законодательства, а также, возможно, вступающие в противоречие с общими принципами робототехники, регулирующими вред, причиняемый человеку.

— Вред? — Сан Саныч аж взмахнул руками от возмущения, будто ему предъявили серьёзное обвинение. — Ты, Толян, подумай башкой своей — она у тебя, между прочим, неплохая уже стала. Во-первых, ты человека лечишь, от похмелья избавляешь, — это чистое благо, медицинская помощь. Во-вторых, ты его материально наказываешь — глядишь, начнёт утырок меньше пить. Это уже воспитательная функция, можно сказать. А в-третьих — спирт этот мой, я тебе его дал и разрешил распоряжаться им по собственному усмотрению, так что вопросы, если что, ко мне. Где тут нарушение, объясни мне на пальцах?

На пальцах Толик объяснить это не взялся — то ли не нашёл, в чём именно возразить, то ли счёл, что спорить с логикой, выстроенной настолько основательно, бессмысленно, — и просто взял бутыль и симку...

— А контакты?

— А контакты наждачкой нулёвкой протрёшь, и хватит с них...

С того дня у Толика завёлся свой, регулярно пополняемый интернет, а заодно и своя небольшая, но стабильная клиентура среди тех, кого за глаза называли «элитой нашего цеха», — люди подходили к нему в определённые часы, будто на приём к врачу, и уходили заметно посвежевшими, оставляя за собой лёгкий запах спирта и мятые купюры, которые Толик исправно относил к терминалу у проходной.

Курилка в цехе представляла собой навес из профлиста над бетонной площадкой возле торца цеха, три скамейки без спинок, вытертых до блеска сотнями рабочих штанов, и урну из жестяного короба, набитую окурками настолько плотно, что она уже скорее была памятником курению, чем просто принимала в себя его следы. Именно сюда, в законное время обеденного перерыва, Толик стал захаживать — сперва изредка, потом всё чаще, — и никто, по правде говоря, не смог бы точно вспомнить тот момент, когда это перестало быть странным.

Формально ему нечего было тут делать: он не курил он по определению, а обеденный перерыв в его случае означал в лучшем случае небольшое снижение активности. Но пункт трудового распорядка о праве работника на перерывы в работе, как оказалось, был сформулирован достаточно обтекаемо, чтобы под него можно было подвести практически кого угодно, а Толик если чему и научился крепко-накрепко за прошедшие месяцы, так это тому, что формальное основание — вещь по-своему священная, если оно тебе на руку.

Садился он всегда с краю, — именно туда садятся все новички, пока не заслужат права сидеть где хотят, — и первое время просто слушал. А слушать в курилке было что: некоторые истории рассказывались десятилетиями, обрастая подробностями и совершенно точно теряя по пути связь с тем, что происходило на самом деле, но никого это не смущало, потому что ценилась не достоверность, а качество исполнения.

— …а он мне и говорит, — рассказывал в тот день сварщик Петрович, крупный мужик с прожжённой спецовкой, — мол, Петрович, ты мне тут дугу не разводи, я же вижу, что шов кривой. А я ему: так ты ж слепой на левый глаз, тебе положено, чтобы шов кривой казался! Он аж заикаться начал…

Взрыв хохота, привычный для этой истории, услышанной присутствующими не в первый и даже не в десятый раз, прокатился по скамейкам. Толик, сидевший с самого края, тоже издал звук — не смех в буквальном понимании, а нечто вроде короткой серии щелчков и мягкого механического выдоха, которую он, судя по всему, самостоятельно разработал за неимением лучшего варианта и который с некоторых пор воспринималась работягами абсолютно органично, как его характерный смешок.

— Толян, а у тебя истории-то есть? — спросил как-то кто-то из молодых, скорее от скуки, чем от искреннего интереса, явно не рассчитывая на ответ.

Окуляры Толика на секунду сфокусировались вдаль — тот самый взгляд, который уже привыкли истолковывать как «идёт обработка», — а затем он заговорил, ровно, но с той неуловимой сменой темпа перед кульминацией, которую он, видимо, перенял на слух у того же Петровича:

— Однажды ты спросишь у меня "что? Я отвечу "что?" Ты уйдешь, так ничего и не поняв... Так что надевай беруши, Петрович, береги слух смолоду!

Секунду в курилке стояла тишина — а затем раздался смех.

— Ты где это взял? — спросил, отсмеявшись, кто-то из старших.

— В открытых источниках сети Интернет, — сообщил Толик. — С адаптацией под контекст текущей профессиональной специализации присутствующих.

— С адаптацией он, — фыркнул Вадим, качая головой, но не без явного удовольствия в голосе. — Слушай, а ты сам-то придумать что-нибудь можешь, без своих открытых источников?

Толик задумался — по крайней мере, задержка перед ответом была длиннее обычной...

— Ремонтник попадает в рай, — начал он наконец, — и говорит апостолу Петру: у меня заявка на неисправность в системе. Пётр отвечает: у нас тут всё работает исправно, ремонтники не нужны. Ремонтник смотрит на облака и говорит: тогда почему у вас молния из тучи торчит с прошлой пятницы, у неё же контакт разболтался.

На этот раз пауза перед смехом оказалась чуть дольше — шутка была не самой отточенной, неуклюжей, с рваным ритмом, как у человека, который ещё не наловчился держать паузу перед смешным словом, — но именно эта неуклюжесть, кажется, и подкупила публику.

— Ну ты даёшь, — сказал Петрович. — Слышь, Саныч, Вадим, — он повернулся к старикам с тем добродушным лукавством, с каким в курилке принято подначивать, — вы там своего стажёра-то не забижайте, шутить он у вас, я гляжу, бойчее иных людей научился.

Никто в курилке не заметил, как легко это слово легло на Толика — не «изделие», не «робот», не «единица оборудования», как значилось в документации, а именно «стажёр», причём стажёр вполне конкретной, узнаваемой всеми бригады: Сан Саныча и Вадима. Никто и не собирался это как-то особо отмечать — просто так оказалось удобнее и естественнее называть, а люди редко утруждает себя точностью там, где хватает и удобства.

Сан Саныч сидел, привычно уперев локти в колени, и молчал дольше обычного. Он смотрел не на Толика и не на Петровича, а куда-то в середину курилки, в то пространство между людьми, где ничего конкретного не происходило, — смотрел с тем выражением, какое бывает у человека, увидевшего нечто одновременно ожидаемое и неожиданное, вроде фотографии, снятой с ракурса, под которым он никогда прежде себя не видел.

Вадим заметил эту паузу — по самой длине молчания, слишком длинной для человека, который обычно первым встревал в любой разговор с уточнением или подколкой. Он не сказал ничего, только слегка толкнул Сан Саныча плечом — просто прикосновение, каким подтверждают, что видят то же самое, что видит сосед.

— Хорош лясы точить, — сказал наконец Сан Саныч, поднимаясь со скамейки чуть резче, чем требовалось, и щелчком отправляя окурок в урну с точностью, выработанной годами курения. — Перерыв кончился, работать пора. Пошли, стажёр.

........................................................

Вечер был из тех, что случаются на заводе в конце смены круглый год одинаково, вне зависимости от сезона, — серый, пропахший мазутом и слегка сыроватый, с редкими фонарями, зажигавшимися вразнобой, как будто электрику, отвечавшему за них, было лень включать всё разом. Сан Саныч шёл, засунув руки в карманы куртки, и молчал дольше обычного.

— Слышь, Вадим, — сказал он наконец, не глядя на напарника. — Ты же помнишь сколько нам с тобой осталось?

Вадим не переспросил, о чём речь, — вопрос был ясен без уточнений, потому что оба уже несколько месяцев ходили вокруг этой темы кругами, задевая её краем то одной шуткой, то другой, но ни разу не обсуждая серьёзно.

— Мне в марте, — сказал он просто. — Тебе, ты говорил, в июне.

— В июле, — поправил Сан Саныч. — Двадцать третьего.

— Точно, в июле, — согласился Вадим, и опять помолчал, пиная носком ботинка какой-то мелкий камешек, попавшийся на пути, — привычка, оставшаяся у него, кажется, ещё со школьных лет, из тех, что не изживаются с возрастом, а просто становятся менее заметны.

— Так вот я и думаю, — продолжил Сан Саныч, — приказ-то этот, помнишь, «пилотный проект», «какая честь»… Ты вот когда его услышал в первый раз, ты понял, для чего это всё?

— Понял конечно, Не в первый день, врать не буду. Робот, которого за полгода учат делать то, на что у нас с тобой по двадцать лет ушло, — и вдруг понадобился именно сейчас, именно перед самой нашей пенсией. Совпадений, Саныч, столько не бывает.

— Не бывает, — согласился Сан Саныч.

Они прошли ещё немного молча, мимо забора, мимо остановившегося у обочины грузовика с включённой аварийкой, водитель которого копался в двигателе с тем безнадёжным упорством, с каким копаются в технике люди, знающие о ней недостаточно, но категорически не готовые в этом признаться.

— Тебе обидно?

Сан Саныч ответил не сразу — достал сигарету, чиркнул зажигалкой, прикрыл ладонью огонёк от несуществующего в тот момент ветра, просто привычка требовала этого жеста при любых обстоятельствах.

— Обидно, — сказал он, выпуская дым в сторону. — Только не на него обидно. И не на тех сук там, наверху, — они всегда так делали и делать будут, это давно не новость. Обидно скорее… — он замолчал, подбирая слово, — обидно, что сын не хочет на завод - говорит лучше доставкой будет заниматься чем здесь, хотя здесь бы и зарабатывал в разы больше... Вот вместо него робота этого и поставили. И мы теперь сами его всему учим, своими руками. Вроде как сами себе могилу роем...

— Ты не путай, Саныч, — Вадим, впервые за разговор повернулся к нему лицом. — Могилу роют, чтоб закопать и забыть. А мы его учим не забывать. Тут разница есть, и она, по-моему, немаленькая. Да и кого если не его? Сам же говоришь - не хочет молодёжь на завод...

Сан Саныч усмехнулся — невесело, но без злости.

— Ты вот всегда так умеешь, — сказал он. — Повернуть, чтобы полегче стало. Философ хренов.

— Механик я, — поправил Вадим. — А философия — это уже так, побочный продукт десятков лет работы с людьми, которые сами толком не знают, чего хотят от своих станков.

Они дошли до остановки, где под жестяным козырьком с облупившейся рекламой какого-то давно закрывшегося магазина уже топталось несколько рабочих с их смены. Сан Саныч затушил окурок о край урны и какое-то время молчал, глядя на дорогу, на которой ещё не было видно автобуса.

— Знаешь, что меня больше всего скребёт? — сказал он тише, чем раньше, будто эта часть разговора была не для чужих ушей, даже случайных, даже безразличных к их делам. — Не то, что нас спишут. Спишут — и спишут, дело житейское, не мы первые. А то, что он ведь и правда неплохим выходит. Не то что «сойдёт», а по-настоящему неплохим. И вот сидишь, гордишься иной раз, как за родного, — а потом вспоминаешь, почему именно ты им гордишься, и как-то не по себе становится. Будто сам себе выкопал не только могилу — а ещё и цветочки на ней аккуратно посадил.

Вадим ничего не ответил...

На следующий день Упырь заглянул в мастерскую после обеда, в том особом приподнятом настроении, в каком он появлялся всякий раз, когда с самого верха спускалась не производственная задача, а нечто из категории «для порядка», позволявшее ему почувствовать себя не просто передаточным звеном, а человеком, отдающим распоряжения по собственной инициативе.

— Толик, — сказал он, останавливаясь у входа и оглядывая ряд инструментальных шкафчиков вдоль стены с тем придирчивым видом, каким осматривают нечто давно раздражавшее, но до сих пор не удостоившееся внимания, — вот смотри. Комиссия на следующей неделе из города приезжает, с проверкой. А тут у нас шкафчики — один синий, другой зелёный, третий вообще неизвестно какого цвета, инструмент от верхней одежды не отличить. Непорядок. Давай-ка ты их в один цвет покрась. И на дверцах, значит, чтоб красиво было, чёрной краской, каллиграфическим почерком: «Шкаф для инструмента», «Шкаф для верхней одежды». Чтоб комиссия видела — у нас цех культурный.

Толик, стоявший у верстака с уже разложенным набором восстановленных свечей для коробки скоростей, прервал сортировку и повернул к нему окуляры.

— В настоящий момент у меня есть более приоритетная задача, — сказал он. — Карусельный станок работает третьи сутки без остановки на плановое обслуживание. Свечи выработали ресурс, степень износа критическая. Существует высокая вероятность внезапной остановки станка, что приведёт к простою и, при неудачном стечении обстоятельств, к повреждению обрабатываемого изделия. Покраску шкафчиков предлагаю перенести на другое время.

— Я сказал — сегодня и сейчас! — Упырь повысил голос. — Тут, между прочим, я решаю, чем тебе заниматься, а чем нет. Начальник тут я, если ты не заметил.

Возникла пауза — за это время окуляры Толика успели дважды моргнуть, будто внутри происходило быстрое, но исчерпывающее сопоставление двух объёмов информации: с одной стороны — приоритетность реального технического риска, зафиксированная всей логикой месяцев обучения, с другой — распоряжение человека, чей авторитет за эти же месяцы он, по всей видимости, успел оценить достаточно объективно.

— Пошёл на хуй, — сказал Толик тем же ровным, спокойным и лишённым какой бы то ни было эмоциональной окраски голосом, каким за минуту до этого докладывал о степени износа свечей, вышел из мастерской и покатил тележку с инструментом в сторону большого карусельного станка.

Упырь застыл на месте с приоткрытым ртом — выражение, которое цеховые, присутствующие при этом инциденте, потом описывали по-разному, но неизменно сходились на том, что более развёрнутой гаммы чувств на его лице никто прежде не наблюдал, — постоял так секунды три, после чего развернулся и почти бегом направился в сторону АБК, к кабинету начальника цеха, придерживая рукой полу расстёгнутой рабочей куртки.

Слух о произошедшем разошёлся по цеху с той скоростью, с какой на заводе распространяются только самые ценные новости — быстрее любой производственной информации, — и к вечеру пересказывался уже в нескольких версиях, каждая красочнее предыдущей, хотя, как это обычно бывает, исходная версия оставалась самой смешной именно в своей лаконичности.

Начальник цеха, человек в возрасте, с многолетним рабочим стажем и той спокойной, слегка усталой манерой, какая появляется у руководителей, привыкших разбирать по десять подобных жалоб за смену, выслушал Упыря молча, не перебивая, — а когда тот закончил, задал вопрос:

— А со станком-то что, действительно свечи стёрлись?

— Ну, наверное, — сбивчиво ответил Упырь, не ожидавший, что разговор свернёт именно в эту сторону. — Он давно в работе...

— Ну так что тебе непонятно, станок ведь дороже шкафчиков, Викторыч. Шкафчики покрасят и завтра, а если карусельный встанет из-за твоей покраски, или деталь запорют из-за внезапной остановки — кто отвечать будет, ты?

— Ну а слова-то какие он говорит! — не сдавался Упырь. — Это же робот, а он мне — начальнику! — прямо в лицо матом!

Начальник цеха устало потёр переносицу...

— Ладно, — сказал он. — Разберусь. Иди, работай...

Больше из этого скандала ничего не последовало — ни служебной записки, ни разбирательства, ни даже толком оформленного замечания: начальник цеха, судя по всему, счёл вопрос исчерпанным, а на следующий день, встретив Толика у станка, ограничился тем, что вскользь, без особой строгости в голосе, заметил:

— Анатолий, ты бы там повежливее как то с начальством, что ли...

— Принято к сведению, — ответил Толик.

На этом, собственно, всё и закончилось — если не считать того, что в цехе к истории отнеслись как к одному из лучших анекдотов сезона, причём анекдоту, рассказанному самой жизнью, без необходимости что-либо приукрашивать. Дело было даже не в самих словах — подобные слова в цехе звучали по сто раз на дню и никого не удивляли, — а в том, кто именно и кому именно их адресовал, и в том обстоятельстве, что почти никто в цехе в целом, не сомневался, кто в этом споре был прав по существу.

К Упырю, как это давно повелось, относились без злобы, но и без особого уважения — все знали историю его, мебельщика по профессии, назначения старшим мастером ремонтного участка, все помнили про бесплатную мебель для начальства, и то, что теперь на этом фоне добавился ещё и робот, публично отправивший его в известном направлении, воспринималось скорее как справедливое, хоть и комичное, подтверждение давно сложившегося мнения, чем как из ряда вон выходящее событие.

— Ты гля, что деется то! — сказал Петрович в курилке в тот же вечер, качая головой с тем восхищённым выражением, с каким пересказывают удачно исполненный трюк, — я столько раз хотел ему это сказать, а прогресс в лице Толяна раньше меня успел.

— Он не со зла, — заметил кто-то. — Он же по делу.

— Оно и смешнее, что по делу, — согласился Петрович.

Сан Саныч в этот вечер слушал пересказ истории молча, попыхивая сигаретой, и лишь один раз, когда очередь дошла до слов «пошёл на хуй», позволил себе короткий смешок — тот самый, беззвучный, сотрясающий плечи, — и покачал головой с видом человека, узнавшего в чужом поступке собственную интонацию настолько точно, что спорить с этим не имело смысла.

— Ну а что, — сказал он вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, — станок-то он всё-таки починил. И вовремя...

— Угу, — подтвердил Вадим. — Все свечи заменил, два часа провозился. Работает как часы.

— Что и требовалось доказать, — заключил Сан Саныч и стряхнул пепел, глядя на приунывший к вечеру заводской двор...

Вадим уходил на пенсию первым, в начале марта, и проводы получились ровно такими, какими и бывают проводы на заводе, где никто толком не умеет их организовывать, но каждый по отдельности старается: в бытовке накрыли на стол из того, что принесли из дома, — колбаса, соленья, поварихи в столовой испекли огромный мясной пирог,— и председатель профкома, немолодая женщина с папкой поздравительных грамот под мышкой, зачитала текст, в котором слово «многолетний добросовестный труд» повторялось три раза за два абзаца.

Упырь, разумеется, тоже произнёс тост, встав чуть раньше, чем следовало, будто опасаясь, что право слова перехватит кто-то другой, и в этом тосте, наравне с положенными словами про золотые руки и заслуженный отдых, обязательно прозвучало упоминание про «успешно реализованный экспериментальный проект, который, не побоюсь этого слова, стал возможен во многом благодаря грамотной организации процесса на участке» — фразу эту он произнёс, глядя куда-то в сторону, не решаясь встретиться взглядом ни с Вадимом, ни с Сан Санычем, ни, тем более, с Толиком, стоявшим у двери бытовки...

— Организации он, — тихо заметил Сан Саныч соседу по столу, не громко, но и не настолько тихо, чтобы фраза осталась незамеченной теми, кто сидел ближе, — организовал он нам стол накрыть, ага. Дефицит талантов прямо.

Вадим, получив грамоту и цветы, которые смотрелись в его больших, привычных к гаечным ключам и кувалде руках слегка нелепо, сказал короткую ответную речь — три предложения, без завитушек, — поблагодарил бригаду, цех, отдельно, коротко, кивнул в сторону Толика, не называя его по имени, просто обозначив взглядом, и всё. Обниматься на заводе было не принято, но, уходя, он всё-таки притянул Сан Саныча к себе — хлопнув по спине, — и, отстранившись, сказал ему:

— Ты уж доучи его там...

— Кудыж я денусь с подводной лодки, — хмыкнул Сан Саныч.

С Толиком Вадим попрощался отдельно, уже у выхода из бытовки, положив руку на его плечо, как делал это всегда, когда хотел сказать нечто, не нуждающееся в словах.

— Ты это, — сказал он, — держись тут...Понял?

— Понял, — Толик мигнул окулярами...

— Вот и лады, — сказал Вадим и ушёл, не оборачиваясь...

Сан Саныч ушёл в июле, как и планировал, двадцать третьего числа, и его проводы прошли почти так же — тот же профком, та же папка с грамотами, разве что вместо пирога был большой магазинный торт. Упырь снова произнёс тост, снова упомянул «успешную реализацию», снова не смотрел никому в глаза дольше секунды, и на этот раз никто в зале даже не потрудился прокомментировать это вслух — все давно привыкли пропускать подобные трескучие фразы мимо ушей, как пропускают шум работающего вдалеке станка...

Сан Саныч, получив свою грамоту, сказал ещё меньше, чем в своё время Вадим, — буквально пару слов про то, что цех был для него вторым домом, а бригада — второй семьёй, — и сел, явно испытывая облегчение от того, что формальная часть закончилась. С Толиком он попрощался уже за пределами бытовки, у самых ворот проходной, куда тот проводил его...

— Ну, стажёр, — Сан Саныч, остановился у турникета и оглядел робота с той смесью гордости и грусти, которую взрослые обычно приберегают для момента, когда ребёнок уходит из дома, — принимай хозяйство. Напряжение всегда проверяй сначала, потом только руками лезь...

— Помню, — сказал Толик. — Всегда проверять наличие напряжения...

— И по корпусу бить не стесняйся, если совсем всё плохо, — добавил Сан Саныч, — только сначала подумай, куда бьёшь, а не как Вадим — куда попало хреначил... Ладно, — сказал наконец Сан Саныч, протягивая Толику руку — жест, которым они не обменивались никогда прежде, потому что не было для этого повода, — бывай, Толян. Не подведи.

— Не подведу, — сказал Толик и осторожно, с той аккуратностью, с какой он делал всё, требующее контакта с чем-то хрупким, пожал протянутую ладонь.

Сан Саныч постоял ещё секунду, глядя на него —потом развернулся и прошёл через турникет, не оглядываясь, ровно так же, как несколькими месяцами раньше это сделал Вадим.

Прошло полгода. Карусельный станок по-прежнему заводился через раз, и по-прежнему помогал только один проверенный метод, который Толик, обходя шкаф управления, применял теперь с той же уверенной небрежностью, с какой когда-то это делал Сан Саныч, — коротко, без замаха, зная заранее, в какую именно точку нужно бить.

Молодой токарь, устроившийся в цех месяц назад и не заставший ни Сан Саныча, ни Вадима, подошёл как-то к Толику и, протягивая листок с заявкой, сказал буднично, без всякой задней мысли:

— Слышь, мастер, глянь, у меня на станке помпа что-то барахлит...

Толик на секунду задержался с ответом, — а затем взял листок и сказал:

— Сейчас гляну.

Он подошёл к станку, присел перед помпой, привычным движением снял защитный кожух, и прежде чем начать работать, машинально, легонько стукнул костяшками манипулятора по корпусу трубы — то самое суеверное постукивание, которое Вадим когда-то делал перед началом любой работы, не то на удачу, не то просто по многолетней привычке, значение которой сам он вряд ли смог бы объяснить. Затем, прежде чем взяться за клеммы двигателя, аккуратно прозвонил фазы — с той же дотошностью, с какой это всегда делал Сан Саныч, и только после этого продолжил разбирать соединение.

Постороннему глазу это могло показаться просто набором технических действий, ничем не примечательной рутиной ремонта. Но если бы кто-то из старой бригады — Сан Саныч или Вадим — оказался сейчас рядом и увидел эту короткую, ничем не подчёркнутую последовательность жестов, он, пожалуй, узнал бы в ней не одну руку, а сразу две, сросшиеся настолько плотно, что различить, где заканчивается один почерк и начинается другой, стало уже попросту невозможно — да, наверное, и не нужно.

Толик закончил с насосом, вытер манипуляторы ветошью — жест, тоже давно ставший привычкой, — и покатил тележку с инструментом дальше по цеху, туда, где его, как обычно, уже кто-то ждал с очередной поломкой, ничего не подозревающей о двух людях, чьи имена он теперь носил внутри себя так же прочно, как носил в своей памяти каждую сорванную резьбу и каждый перегоревший контакт, — просто рабочая единица ремонтного участка , к которой в цеху уже давно привыкли и о необычном происхождении которой вспоминали разве что в курилке, да и то нечасто, скорее по случаю, чем по надобности...