Робокол

Робокол. Содержание

Роман

«Робокол»

С. Супремов

Содержание

Небесный бриз

Кто вы такие?

Разрешение яда

Первая странность

Волки

Театр абсурда

Они

Казус

Внизу

Поделился

Имото

Страна восхода

Карты с деньгами

Цена

Рауль

Мечта девушки

Неправильные пираты

Покусанный

Опять имя Дитер

Метавестика

Токийская кошка

Дети спасут мир

Курящий остров

Отраженная

Две по сто

Незаконный

Бездельник

Спецзадание птиц

Ответный визит

Ножом

Раны нет

Старый друг

Таран

Где встречают судьбу

Игрок

Харуку

Не голландцы

Форсаж

Остров человека

В стенаниях

Неземное

Отключение

Новый дом

Попытка согреться

Как много лет назад

Третий день

Сначала было слово

Воззвание верующего

О том месте

Фильм о трех днях

Прощай, Исхацу

Практическое Дао

Ты сам такой

Странности

Допрос вопросом

Британец

Первый звонок

Англичанин и немец

В одиночку

Подкуп

Бескорыстно

На британце

Бесценная нить

Опасения первого

Камень со дна

Визит альянса

Амазонка Жанет

Судьба «Дракона»

Засада

Из укрытия — на военный катер

Новая тюрьма

Опасный человек

Что знает лейтенант

Проникла

После волны

Лисьи повадки

Морской бой

Подлунный разговор

Транзит

Взрыв

Обрыв

Правда

Проник

Внезапный антидот

Опасный бизнес

Фатальная задержка

Разведка

Не все сделано

Любимчик

Гений

Проклятие Стунта

Откровение верующего

В легких, в крови

Неистовство

Жена капитана

Излом

Диалог

Долгожданный отдых странницы

Новый капитан

Терра Аустралиа

Старое имя

Нагнать и уничтожить

Главы 1-23

Небесный бриз

Ветер раскачивал чертову люльку, так что достойно рисовать было невозможно. Дозорный то и дело выкрикивал послания на своем кривом английском. Но и без его подгоняющих реплик было ясно: времени в обрез, минута-две — и на горизонте покажется неприятель.

Новое название — «Скайбриз». Такой неуклюжей посудине больше бы подошло смешное, каламбурное имя, но капитан — поэт. Новый порыв ветра швырнул подвесное креслице к борту, и Дитер больно стукнулся бедром.

— Тяни давай! — выкрикнул художник, и его люлька очутилась наверху всего за минуту до появления мачт на горизонте.

— Живо за бумагами…

Капитан волновался не из-за враждебных мачт, но больше, чтобы Дитер поспел к сроку и нигде не оплошал.

«Чего он, на самом деле, так дергается? С мусором нервничал, и зачем только, паршивые бутылки и пакеты — да пусть бы все опять в океан смыло!»

Неделю назад Дитеру не только присвоили сокращенное имя — Дима, но и поставили на участок сортировки. Собранный в океане пластик перерабатывался на корабле, там же гранулировался и отправлялся в трюм, ждать своей отгрузки в Японию. Уму непостижимо, сколько дряни плавает в водах Индийского океана. Мичман по два раза в день приносил сводки о новых скоплениях грязи, и корабль брал курс на «мусорные пятна».

Через пять дней после отъезда из Германии Дитер узнал о мировом мусоре все: и что океанские круизные лайнеры — это мировые лидеры в прямых поставках пластикового хлама в безбрежные воды морей и океанов, и что подводные течения собирают мусор в кучи и несут по своим каналам, пока не происходит встреча с неглубокими рифами или сезонными водоворотами. В сезон при стабильных течениях на коралловых отмелях образуются целые острова-надстройки из прозрачного полипропилена. Корабли удирают от таких мусорных островов, принимая их за тающий айсберг Антарктических морей. Полугодовой морской пластик может встроиться в пищевую цепочку морских обитателей…

Да, но то была первая работа, а со вчерашнего дня над пластиком взяли верх бумаги. Пришлось прибегнуть к избитым хитростям: подделке документов, липовой приписке судна и, как следствие, исправлению названия на борту и появлению либерийского флага на мачте. «Робокол» канул в воду, и ее место занял «Скайбриз».

— Капитан говорит первым, ты стоишь за его спиной с писульками и по приказу суешь им бумаженции. Все там в норме?

Мичман смотрел с недоверием, выуживал признание. Или это такая привычка оттопыривать нижнюю губу и дышать через рот часто и нервно?

Дима уcпокоил его, как мог, изобразив интонацию профессионала, не раз имевшего дело с морским надзором ООН. Дела же обстояли так, что парень не представлял, как все будет проходить, и боялся куда больше мичмана, капитана и всей остальной команды.

— Во мне холодная северная кровь, — произнес он и перевел взгляд на приближающийся торпедный катер.

Кто вы такие?

Капитан начал общение странно: он выждал, пока военные надзиратели произнесли скупые приветствия, доложили о целях своего рейда и потребовали документы на судно и маршрут. Повисла пауза, не понравившаяся бригадиру катера, и, как только тот оглянулся на помощника, капитан «Робокола» вступил в разговор. Все, что он произнес, было непонятно, много слов, но ничего по существу. Диме показалось, что капитан не помнит нового, только что выведенного на борту названия. Молодой моряк уже было открыл рот, чтобы помочь, но вовремя словил тяжелый взгляд мичмана.

— Вот наши бумаги, господа, — наконец опомнился капитан и повернулся к Диме. Военные с нетерпением зашелестели страницами и навигационными картами. Но Дима не мог видеть, что они делают, поскольку капитан с момента передачи бумаг непрерывно смотрел на него и явно ждал дополнительных действий.

— Что я могу для вас сделать? — промямлил растерянный Дима. Все трое военных подняли на него глаза в удивлении, но их главный, белокурый британец, выставил три пальца вверх, и они снова сгрудились вокруг документов.

— Кто вы такие? — спросил наконец белокурый, обращаясь к капитану, но тот перевел взгляд на Диму, и бедняге пришлось отвечать:

— Судно «Скайбриз», санитарно-гигиеническая обработка морских широт…

Все трое гостей опять подняли глаза на Диму, а потом переглянулись. На этом месте капитан уже не мог не вмешаться.

— Собираем и перерабатываем морской мусор, пластиковую тару, жестянки, сети.

— Вам, должно быть, известно, господа предприниматели, что под подобной вывеской частенько работают пираты и контрабандисты. Нам необходимо досмотреть ваше судно.

Не дожидаясь ответа, британец кивнул своим помощникам, и тот, что повыше, по рации позвал подмогу с катера.

— Позвольте, на каких основаниях, где ваш ордер? Мы в нейтральных водах, — преградил им путь Дима.

— Кто вы такой?

— Мы не везем ничего запрещенного, а моя фамилия в списке команды. Я — юрист…

— Вы немец? — перебил белокурый.

Диму возмутило поведение чужака. Хотя тот и не был грубым, но вел себя чересчур заносчиво, с какими-то имперскими амбициями.

Вмешался капитан:

— Непременно мы покажем вам судно, господа. Мой коллега прав в одном: неплохо бы увидеть ваш ордер…

— Вы в Малаккском проливе, нам не нужен ордер на инспекцию в таком опасном районе.

— Все-таки неплохо бы какой документ. Сейчас, говорят, пираты раздобыли такую форму, ну, как у вас, и под прикрытием инспекции захватывают суда. Это наше основное опасение, поэтому отмените приказ о подмоге. Прямо сейчас, господа…

Военные почувствовали сопротивление. Это им было знакомо, к подобным разборкам они привыкли, равно как и к тому, что даже самые захолустные суда обзаводятся сейчас адвокатами, которые затрудняют беспрепятственный доступ в трюмы, на нижние палубы и в машинные отсеки. Из-за этого взамен короткого интересного экскурса в брюхо посудины приходится заниматься нудным изучением документов, описывающих это брюхо. Вдобавок инспектора заметили камеру слежения, которая могла быть в режиме записи или даже спутниковой трансляции, поскольку на верхней палубе виделась спутниковая антенна.

— Зачем мусоросборщикам такая навигация? — кивнул головой в сторону антенны белокурый.

— Техническое обоснование после двадцатой страницы, — вставил свои пять центов Дима.

— Да, я все еще хочу увидеть ваш паспорт, господин… — Белокурый хотел узнать имя, но услышал, как в этот момент с их катера на воду спустилась шлюпка, и быстро покосился на длинного. Тот посетовал, что никто не отменил приказа, поэтому выдвинулась подмога.

— Отменяй, отменяй, пока они не нужны, — но, помедлив, британец добавил, — пусть на воде побудут, свистнем, если что.

Дима протянул британцу свое удостоверение.

— Значит, немец. Я так и понял. Что вы везете?

Капитан сделал шаг вперед.

— В трюмах мусор, могу показать. Вид ваших гвардейцев убедил меня, что вы не пираты. Добро пожаловать на борт.

Капитан дал распоряжение провести троих в грузовые отсеки и показать завод. Заводом назывался самый большой после машинного отсек корабля на нижней палубе. Там перерабатывался мусор, превращаясь в гранулы. Однако там же порой хранились ядовитые отходы, которые «Робокол» забирала у крупных клиентов — стран, где следили за окружающей средой или где работали международные инспекторы. Такой груз был запрещен в любых водах.

Разрешение яда

Перевозить шлак химического производства могли суда, имеющие контракт на их доставку к переработчику, но лишь единицы знали, что утилизация отходов разрешена только пяти заводам по всему миру. Крупнейший был на Аляске и принадлежал оборонному комплексу США. Возить туда означало раскрывать секрет своего производства. По составу отходов американцы распознавали всю технологическую цепочку, выясняли происхождение исходных компонентов и составляли картину, где шли закупки реагентов, кто продавец и кто покупатель. На Аляску никто возить не хотел.

Другой завод был в России, но в какой части, никто не знал. В судоходный сезон с июня по сентябрь заказы свозили к Кольскому полуострову, и оттуда дрянь на поезде уезжала в неизвестном направлении. Сведений о том, изучают ее русские или просто выливают в сибирские реки, не было. Туда тоже возили без особой охоты, только по острой нужде — далеко, долго и непонятно.

Еще был завод в Китае, и он долгое время считался надежным. Удобно расположен, на острове, недалеко от континентального Китая, также близко к Тайваню. Проблема заключалась в том, что Тайваню как раз не нравилось такое соседство. Вдобавок там курсировали американские крейсеры, и каждый из них считал своим долгом проверить поганое химическое судно и как следует потрепать нервы владельцам.

О двух других заводах было мало сведений — они были плавучими и имели много трений с Гринписом и Международной Ассоциацией Экологов. «Робокол» же делала работу по-своему, независимо от суверенных держав. По этой причине над заводом располагалась небольшая лаборатория, где работал всего один человек — Генрих, врач по совместительству. Он как раз показывал британцу и его компаньонам завод. Про лабораторию ему было велено молчать, а если спросят, включить дурака и наплести, что там испытываются реагенты для разложения полиэтилена. Генрих должен был также провентилировать инспекторам мозги насчет сотрудничества «Робокола» с Гринписом в вопросе очистки океанов. Пару раз и вправду экологическая организация оплачивала счета на горючее для дальних рейдов к Антарктиде. Но бесплатного ничего не бывает.

Сейчас Дима издали слушал, как Генрих рассказывает эту историю белокурому. Гринпис дал своего человека в экспедицию к Антарктиде, а тот вместо того, чтобы снимать ледяные пейзажи, стал придираться к техническому оснащению судна. Не нравились пассажиру ржавые балки, покоробленная корма, ободранная мачта, ему мерещилось, что вся ржавчина стекает в океан и из-за этого тоннами мрут бедные рыбы.

Стали подозревать, что он шлет всю эту пургу к себе в центр. Из объяснений Генри получалось, что от «зеленого» инспектора вреда вышло больше, чем пользы, и отныне на судне недолюбливают подобную профессию. Дима подумал, что британцу с его гордыней было приятно это узнать. Но Генри не парился.

Троица стала интересоваться машинным отделением, а туда не пускали никого, включая членов команды. Помогло провидение: солдаты с катера устали ждать и запросились или на либерийское судно, или обратно на свой катер. Визит скомкался, и, чтобы как-то выделиться, белокурый напоследок напустил подозрений. Он заглянул в лицо Димы и упомянул, что показывать надо паспорт, а также специальную лицензию, подтверждающую право работать в море.

Да отними ты у меня это право себе на здоровье, нашел чем пугать, белобрысый!

Дима выругался про себя, но внешне смолчал. Капитан тоже не сорил словами, а поскольку молчать можно по-разному, то он это делал с видом мелкого рыбака, которого застукали за незаконной ловлей, но взять с него, кроме двух рыбешек, решительно нечего.

Британец перед спуском в свою шлюпку чуть не обтерся о свежевыведенное название — «Скайбриз», что повергло Диму в панику, и он тихо ойкнул.

— Еще встретимся, господа мусорщики. Чтобы сократить время… чтобы сократить мое время, вы, — он указал на Диму, — готовьте паспорт, а потом пройдемся в машинный отсек, что-то там неладно…

Британец начал спускаться.

— Лейтенант Смит, был рад познакомиться, — безрадостно, но очень напыщенно сказала белая голова, перед тем как исчезнуть за кормой.

— Сынок, ты в штаны не наделал? — заулыбался в усы капитан, глядя на невезучего художника, но быстро оправился и скомандовал: — Марш записывать инцидент со своими комментариями. Дима, то, что ты делаешь, — жалкие отписки, нужно полноценное изложение.

Юрист открыл рот для возражений, но капитан отвернулся и зашагал прочь.

Первая странность

Вместо того, чтобы заняться дневником, Дима поплелся к Генри. Надо было, наконец, обсудить, что значит вся эта затея с записями. Чуть не с первого дня пребывания на «Робоколе» руководством было озвучено странное пожелание. Дескать, все члены команды должны делать записи на манер бортового журнала. На кой? Дима боялся, что по написанному капитан следит за настроением, а его настроение было побыстрее свалить с этой посудины. Куда скрыться и когда, он не знал, неделю они плавают в открытом море, только сегодня встретился корабль, да и тот военный.

Когда из Сингапура он попал на судно, казалось, это дня на два-три. Разобраться с бумагами, исправить документы, проверить лицензии и назад. В первый же день пришло сообщение от барона, что назад ему нельзя. В другом сообщении старик одной строчкой написал: «Придумай, как ты умер…» Не умел барон писать сообщения в телефоне, настрочила тетя Хельга, выходит, и она многое узнала. Дело дрянь!

Капитан что-то знал; по меньшей мере, знал, что надо выдумать, как Дитер умер. Из-за этого усатый стал Дитера называть Димой:

— Твоего Дитера уже схоронили, а Дима народился. Все по правилам нашего корабля!

Юрист добрался до каюты Генри, тот как раз смотрел видео. Без вступлений, но все еще с дрожью в голосе Дима начал:

— Капитан не раз говорил про «правила судна», но никто мне не рассказал, что за дурацкие правила. Писульки делать в дневнике?

— Не в дневнике, мэн, а в личном бортовом журнале, — Генри ни на секунду не отрывался от своего фильма.

Он был неплохой малый, с точки зрения Димы. Единственный, кто искал, как и он, источники выпивки. Попав на корабль, Дитер-Дима понял, что у него все-таки развилась зависимость, а на «Робоколе» с алкоголем было строго, правильнее сказать, вообще никак. Не разрешалось и возбранялось. Наказание в виде мытья палубы вообще было самым невинным, но были и другие кары.

— Хочется выпить, вот сейчас очень нужно, брат…

Дима перенял это побратимство из старых фильмов про путешествия, где члены команды сближались и через время становились чуть не родными. Сам юрист близости не чувствовал, но копировать нравилось. Он продолжил:

— Я сдрейфил из-за этих военных, до сих пор поджилки трясутся, их главный чуть в мою мазню не вляпался, краска не высохла. Может, он заметил что?

— Не бери в голову, капитан пусть думает, у него башка большая…

Дитер повторил про выпивку, но Генрих молча помотал головой. Отрицательно помотал. Его волновало, что там на экране, а Дима думал, как этот доктор-лаборант может пялиться в экран, когда такое клокотание в нервах, что от дрожи в коленях сотрясается палуба.

Наконец гость удостоился взгляда доктора.

— Лечиться надо, дорогой. Так тебе дорога в крематорий. Тебе, наверное, и тридцати нет, правильно? Пустяк случился, и не с тобой, понимаешь? С посудиной! Так ты в бутылку, а когда шторм будет, в тебя что, литрами заливать придется?!

— Хватит жить учить, дай выпить, спирт-то точно есть в аптечке.

Произнеся “spirit”, Дима поставил не там ударение, и вместо алкогольного понятия прозвучало «спирит», или дух. Английский все еще медленно высвобождался из памяти, а на «Робоколе» рабочим был инглиш. Но эта ошибка произвела свое действие.

— Знаешь, что у корабля свой особенный дух? Что он просит записывать свои дела в дневник, так вот, это все связано с духом… — загадочно произнес Генри и снова вперился в экран.

Волки

Что поделаешь, если капитан так все видел. За обычными человеческими лицами он усматривал животных. Ему казалось, что когда-то давно люди ходили в облике этих животных. Несмотря на то, что звери переродились в людей, все так же в их телах обитала жадность, жестокость, страсть к грубым удовольствиям.

— Дима, — начал он без вступления, — ты ослаб. Морская болезнь?

Не дождавшись ответа, продолжил:

— Да, покачивает, идет шторм, на этой широте всегда так, скоро Японские острова. Слышал про эти места? Про акул…

Дима отрицательно помотал головой. Главный человек на корабле стал расхаживать по командной рубке, заложив руки за спину.

— Через день мы будем в их «доме». Если погода не помешает, у тебя появится шанс познакомиться с меньшими братьями…

Капитан продолжил, что для работы нужны акулы. Морские хищники описывают одинаковые концентрические окружности вокруг своих «домов», и на проложенных их предками маршрутах было съедено немало пиратов, конкистадоров и прочих бесшабашных смельчаков. Так происходило оттого, что линии одних жадюг совпадали с линиями других. Акула, натасканная на человеческое мясо, поедала за жизнь двух-трех двуногих особей.

Пару столетий назад алчные мореплаватели наряжались куда лучше, носили перстни, украшали себя золотыми цепями и никогда не расставались с мешочком монет, даже когда спали или спускались на шлюпку порыбачить…

— Капитан, — прервал собеседник, — вы хотите дать мне урок истории, я что-то не понял?

Парню было плохо. Качка усилилась, и в животе что-то постоянно переворачивалось, крутилось и рвалось наружу. Была опасность испачкать ковер капитана из-за внезапного бунта желудка.

— Туземцы прозвали меня «Сострадательное Око», так что волей-неволей придется это стерпеть, — капитан признался, что с годами стало легче.

«Как много он о себе возомнил… Фон Либен и не догадывается. Напомнить не помешает, кто есть кто. Только случай, надо случай… Ох, как тошнит!» — мучительно думал Дима, ковыляя к клинкетной двери капитанской рубки. Впервые он обратил внимание на изображение, прикрепленное к этой скользящей двери.

На ламинированном листе чуть больше писчего формата был изображен то ли человек, то ли слон. Но если слон, то в штанах и с человеческими ногами. На голове этого чуда возвышалась затейливая шапка, а рук было несколько — точно больше, чем у человека. Рассмотреть лучше не удалось, юриста окликнул капитан:

— Дима, такой вопрос: ты веришь в Небеса?

Молодой человек в недоумении посмотрел на спросившего; казалось, он не расслышал. Око понял, что моряк в замешательстве.

— Там, наверху, как тебе кажется, есть там кто-нибудь? — не отступал капитан.

— Конечно, сэр. Там летчики, потом, космонавты — всем хорошо известно. Так что я верю, там кто-то живет, ну, или работает, а что?

— Ну, это мелко! Даже космонавты, не говоря уж о летчиках, — все это подчиненные и в небе блуждают по долгу службы, — плавно выговаривал начальник судна, продолжая начатую тему. — Ты полагаешь, вот эта стихия, она так просто на нас свалилась? Когда ты рисовал новое название, помнишь, была хорошая, нет — прекрасная погода. Прошло три-четыре часа, мы поплавали взад-вперед, проверяли, не села ли нам на хвост эта инспекция, и на тебе — ураган.

— Неужели ураган?

— Как пойдет… Может быть, и ураган. Так вот, вопрос: кто сей ураган, так сказать, вызвал?

— Природа, атмосфера, не знаю я, не помню, как это бывает, — Дима был настолько удивлен, что не замечал, как сглатывает тошноту.

— Атмосфера? Я скажу по-другому: безразличные Небеса. Только что-то сегодня они позабыли свое равнодушие. Посмотрим… Ступай на палубу, у нас через четверть часа построение.

Театр абсурда

Дима слышал, но сам не сталкивался и после этого случая принял решение валить с корабля при первой возможности. Под косыми линиями дождя, в бушлатах с капюшонами к центральной палубе стекались моряки. Молча выстраивались в шеренгу и ждали. На небе темнело, хотя времени было не больше семи вечера. Стальные волны за бортом дерзко поднимали бока и швыряли на палубу струи пены. До полноценного шторма оставалось недолго.

Но моряки не бегали по палубам, не вращали рули и не притрагивались к канатам — все ждали капитана. Тот явился, как и обещал, подошел к своему старшему помощнику уточнить, в какой стороне сейчас солнце.

— На восемь градусов! — громко выкрикнул Хэндборо, — через минуту, на восемь пятнадцать…

Капитан, продолжая стоять на высоте своей рубки, сделал шаг к штативу с прожектором. То, что потом увидел Дима, надолго впечаталось в память.

Сгущающуюся сырую тьму вспорол яркий луч. Прожектор буквально резал небо световым копьем. Дима сперва ослеп, но, приноровившись, увидел и другое явление. Луч действительно рисовал овал солнца на тучах.

Сколько же надо энергии, чтобы вызвать такую мощь?..

Но на этом представление не заканчивалось. По всей видимости, капитан попал довольно точно, и этот неправдоподобно яркий луч стал сверлить толщу грозовых облаков, пока не встретился с… настоящим солнцем.

Затем на пару секунд на всех свалилась непонятно откуда возникшая тишина, словно вместо ветра и брызг на них посыпались хлопья ватного, неземного покоя, показывая, что на этом аккорде победа принадлежит «Робоколе». Но уже следом, когда на небе стала прорисовываться корона солнечных лучей, выходящих, как казалось, из расплавленного месива поверженных облаков, зашумело, нестерпимо завыло все вокруг.

— Защита, — прокричал капитан, — надеть защиту!

Все, кроме Димы, вытащили очки с темными линзами, а бедняга стоял лицом вверх настолько пораженный, что не заметил, как кто-то напялил ему на глаза черные линзы. Темное стекло мало что изменило: великолепная, извивающаяся корона солнечного сияния была без преувеличения живая. Ни разу до этого Дима не уделял солнцу внимания, но теперь…

Последовавшее за этим событие переступило представления молодого человека о возможном и позднее было причислено им к другому чуду: необъяснимому исчезновению кирхи в дни их безумных приключений с Анн в Германии.

Луч проделал отверстие, и в него на землю стало проникать что-то сюрреалистическое — поистине неземной свет. Он струился и растекался по низу тяжелых громовых облаков. Дима вспомнил выражение «манна небесная», ничего другого на ум не шло. Становилось понятно, что главное действие разворачивается не на корабле, а как раз там… в Небесах. Им, людям, несказанно подфартило быть свидетелями сражения тьмы и света в самом прямом смысле слова. Над головами моряков вновь раздался зычный голос первого помощника Хэндборо:

«Созерцаем, все созерцаем. Минута пошла!..»

Моряки стихли и замерли на своих местах. Дима бывал на проводах и встречах солнца в другие дни, но тогда все выглядело глупым ритуалом. Сейчас так не казалось. Неопытный моряк приметил, что волны по сторонам стали куда больше, но судно находится во власти неведомой силы и скачет по волнам куда меньше, чем полагается в таких случаях. Как если бы сверху и снизу корабль держали невидимые руки и не позволяли волнам раздавить это сокровище.

Минута прошла для всех по-разному. Один только Дима не следовал команде созерцать, а глазел по сторонам.

— Кончаем, все, все! По своим местам, — более спокойным, размякшим голосом произнес Хэндборо, — по местам, живо!

Не прошло минуты, как корабль, неизвестно почему и как, отпустило, и он, как бешеный, запрыгал по волнам. Диму вывернуло, потом еще раз, он с трудом добрался до своей каюты и заперся в гальюне, вцепившись в унитаз, насколько было сил. Ему казалось, это последний день жизни.

Они

На следующий день погода хворала, болел и юрист. Он бубнил себе под нос, ему снились чумовые сны, ангелы и черти по очереди овладевали его разумом. Генрих чувствовал свою вину и все время возвращался в каюту бедняги, слушал его причитания и начал о чем-то догадываться.

— Говори что-нибудь другое, — вещал, глядя сверху вниз, Генри, — вспомни, что в последний раз смотрел по телеку…

Дима наговаривал что-то по-немецки, отвечал, когда у него что-то спрашивали, и понял, что, как школьник, должен рассказывать подробно. Он держал Генри за руку и цедил сквозь зубы признание:

— Что я ей сделал? Я помог, слышишь, помог… А они стоят там, вдоль улицы, все с чашами золотыми, все в своих одеждах ярких, а люди несут еду, кладут в чаши. Это в Азии где-то, не знаю… Правильно, что кладут. Те берут и кланяются, кланяются и молятся вслух. По ЦДФ показывали…

Пусть на немецком, но Генри понимал, только не признавался Диме ни до, ни после, что знает его язык. Доктор с сожалением представлял, что скоро этому матросику придется обнимать акул. Жалко беднягу, чересчур чувствительный. Но судьбу не выбирают, а над Димой еще властвовала справедливость-судьба.

««Робокол» решила взяться за парня — не буду влезать в дела космоса», — рассуждал Генри.

Эта же мысль вернулась к нему днем позже, когда Диму «наряжали» в акваланг. Накануне, в тот ненастный день, когда аквалангист еще болел и бредил, кок стал бросать за борт подпорченную говядину, предварительно привязав к ломтям по паре пустых пластиковых бутылок с запаянным верхом. На следующее утро судно вернулось к «прикормленному» месту и снова угостило морских хищниц. Матросы насчитали пять смертоносных плавников.

— Они? — спросил капитан у Сэмуила, кивая в сторону плавников. Тот утвердительно кивнул головой. Ученый снова был в белом, чем не мог не наводить благоговейного страха на вечно чумазых моряков. Для верности белый джентльмен достал из футляра свой прибор и к всеобщему замешательству стал махать им, как священник в храме.

— Да, те самые, которых я позавчера вычислил. У вас ныряльщик готов? — спросил Сэмуил, словно не замечая несчастного парня.

— Даже вот и не знаю, — капитан глубоко вздохнул. — Этот лис может и выкрутиться. Его собратья — изворотливые типы…

— Вы со своей антидарвиновской теорией? Любопытно, кем я, в таком случае, был, мне вы не говорили…

Капитану было не занимать смекалки. Он прислонился к ограждению и устремил взгляд к горизонту.

— У вас, сэр, есть антенна, что вам мои незрелые антидарвиновские умозаключения. Если уж акул можно настолько точно просчитать за полтора суток и до полградуса, неужто такую мелочь не узнать, тем более про самого себя. Уж будьте любезны, если наладите контакт с этим, — капитан почтительно указал на антенну Сэмуила, — дознавателем, спросите и про меня. Насчет себя всегда не уверен: то ли китом я был, то ли муравьем.

— Китом?! — фальшиво засмеялся ученый. — Уж пожалуй. Только кит не боится акул. Признайтесь, кэп, вы ведь тоже так… как этот немец, в воду к ним ныряли.

Вместо ответа Сострадательное Око развернулся всем корпусом к белому джентльмену и развел руки в стороны, показывая, — дескать, проверяй, вся информация в твоих руках. Сэмуил только усмехнулся и мотнул головой вбок.

— Минута до погружения! — раздался голос первого помощника.

На корме уже соорудили клетку, куда должен был залезть обреченный ныряльщик. Бедняга щупал прутья, и они казались ему жидкими, пружинящими и ничтожными в сравнении с зубами хищников. На обтянутого черной резиной немца нельзя было смотреть без жалости: он и вблизи, и с расстояния выглядел покойником.

— Сейчас-сейчас, ну, что же ты, — недоумевал капитан, — ага, вот, пошло…

Дима наконец остервенел и решил бросить последнюю карту. Что было сил он заорал:

— Тут все свидетели! Вы думаете, они встанут за вас, заявят, будто я утонул, сам полез в пасть монстров? Шиш вам!

Дима стал Дитером и перешел на немецкий. Многие матросы стали украдкой посмеиваться.

— У кого-нибудь выпалит совесть, и они расскажут про этот садизм! Что ты о себе возомнил? Высший класс, а я — пушечное мясо, да? Или тут все безгрешны — никогда не крали, никого не трогали? Скажите еще, не прелюбодействовали? Агнцы вы, тры-ты-ты… — далее шла нецензурная брань, сопровождавшаяся попытками высвободиться из резиновых пут и канатов.

Вниз поступил приказ от капитана пока не подходить к растревоженному, но когда буйство пройдет, то проинструктировать, как надевать радиопояс. Сострадательное Око поежился, хорошо представляя себя в шкуре Димы, хорошо настолько, что вспотели натруженные капитанские ладони, а дыхание участилось. На мгновение Око почувствовал себя загнанным зверем, из последних сил рвущимся из неволи. Вот надежда угасает, близится гибель, и у бренного существа больше нет ничего настоящего, к чему можно на этом свете прильнуть. Капитан вздрогнул и невольно вымолвил:

— Мои годы стали спешить, торопиться к назначенному концу…

— Вы что-то сказали? — переспросил хорошо все слышавший Сэмуил.

Око махнул рукой, и лишь затем отступили прихлынувшие было жалость и отождествление с пареньком. С годами он стал глубже чувствовать людей, словно проникал под кожу, через плоть в самую что ни на есть душу. Неизъяснимое материнское присутствие, равномерно растворенное в земном космосе, или струи с Небес, стремящиеся переиначить, перекроить его морскую природу, сделать из человека смертного модель невиданную, неземную. Так ли это? Он не знал.

Капитан смотрел на Хэндборо, а тот не спускал глаз с капитана. Наконец кэп махнул головой, и первый помощник подбежал к растрепанному немцу. С капитанского мостика казалось, что первый помощник, коренастый, невысокий мужчина, пытается дать взятку еще молодому, но бесстыдно голому юнцу и речь идет о покупке жизни последнего. Резиновый неумеха, как мог, брыкался, но первый помощник был явно сильнее — запихивал что-то в руку неумехи-водолаза, поучал.

— Дима, — выкрикнул капитан, и все обернулись на его голос, — у тебя дети есть?

Молодой человек перестал драться, вопрос застал его врасплох.

— Что, будешь выплачивать компенсацию?! Денег не хватит! — прокричал тот в ответ и отвернулся к морю, потом резко подался корпусом назад от борта и выкрикнул:

— Гюнтер тебя казнит, понял! Я ему отправил письмо, ха…

Последние слова долетели до всех, поскольку ветер дул от кормы. Тогда капитан подозвал Генри и велел ему пойти к укротителю акул, поскольку тот, дескать, хочет ему сообщить нечто важное.

— Что он мне такое может сказать? — заегозил доктор. — Зачем к нему идти, он, что, звал меня? Я не слышал…

Капитан так грозно взглянул на Генри, что желание пререкаться отпало. Через минуту доктор осторожно подошел к Диме со спины. Облаченный в водолазный костюм человек больше не хотел никого видеть и в отчаянии смотрел на выныривающие плавники акул.

— Эта… ты чего звал? — когда Генри произнес это, Хэндборо стал удаляться.

Дима не ответил. Его вдруг поглотило совершенно не подходящее к моменту воспоминание. Когда они повздорили с Анн, он возвращался ночью на своей машине. Ссора произошла по телефону, а ему предстояло ехать еще часа два, клокоча и проклиная подругу. Бензин кончался, и он остановился залить топлива, но на нервах перепутал «пистолеты» заправки и вместо бензина запузырил себе полный бак дизеля. Заметил оплошность он случайно, когда проследил взглядом, к какой этикетке ведет злополучная трубка. Обыкновенно на заправочной станции есть ассистент, который все делает без хозяина машины, но из-за растрепанных нервов Дитер не стал его дожидаться. И влетел!

Молодого человека охватила досада. Были сразу обнаружены виновные: нерасторопный ассистент и девушка-кассир, которая не хотела вникать в ситуацию и требовала оплаты полного бака бесполезного для машины дизеля. О, как он тогда вышел из себя! Чем дальше, тем больше его терзало отчаяние — из-за того, что Анн узнает и обязательно поднимет на смех, как делала всегда. Добивал тот факт, что Дитер уже никуда не едет, а дожидается машины-эвакуатора, затем предстоит починка, а это время, опоздания, нервы.

Подробности этой давнишней сцены растерялись, но Дит сохранил в памяти беспокойство, перемешанное с досадой и тонким, тогда мало волновавшим его душу, но неприятным чувством, что он незаслуженно обидел тех двоих: паренька-студента и женщину-кассира со стоянки. В те роковые дни он слишком часто психовал. И, что удивительно…

Сейчас, стоя на пороге опасности, он тревожился куда меньше. Холодом блестели волны, беззвучно возникали черные мокрые плавники и оставляли бороздки вспененной воды. Но на акул злобы не было. Диму-Дитера стало одолевать раскаяние, которое нередко находит на преступников перед казнью. Злодеи могут ненавидеть своего палача, приближающийся рок, но им хорошо понятно, что они заслужили кару и все поделом. Даже их собственная чаша на весах правосудия, которая годами триумфально мерила правду в сторону Каина, в предсмертный час предательски тянет в противоположном направлении — виновен! Но только редкий из преступников сможет сознаться миру в своей вине. Вслух — это совсем по-другому, вслух злодеи желают до конца носить крылья ангелов.

— Знаешь, Генри, — произнес Дима, — сейчас как будто и не боюсь, а раньше, еще полгода как… Морской воздух, что ли, поправил нервы? Да я бы тут бегал и всех давил, а сейчас не так… Чего, помочь пришел? — шепотом добавил Дима, и в глазах его блеснула надежда.

Казус

— Последний раз спрашиваю, есть у тебя дети? — уже в рупор прокричал капитан.

— Оставь меня, никого у меня нет! Сейчас не время дешевого фарса… Что тебе с того, есть или нет, убийца! Спроси лучше мое последнее желание, такой порядок везде!

Тут Дима что-то вспомнил и полез под резиновые штаны, предварительно отвернувшись от ротозеев. В этот момент закричала чайка, пронзительно и с нетерпением, словно давно ждала обеда из раскусанного водолаза, который только оттягивает пир. Ее крик отвлек внимание команды, а Дитер быстренько извлек две маленькие пластиковые карточки, связанные одна с другой. Он быстро сунул их в руку ничего не соображавшему Генри.

— Отправь в Ганновер или передай, что там есть, ребеночку, его растит моя тетка. Хельгой зовут… тетку. Ребенка, э-э-э… кажется, Гюнтер.

— Твой ребенок? — заглянул в лицо Димы доктор.

Ответа он не получил, поскольку капитан опять заорал на весь эфир.

— Это не казнь! Здесь неуместны последние желания, что за странные мысли? Нам нужен доброволец для пеленгации акул. Поскольку добровольцев нет, выбран провинившийся. Надеюсь, ты знаешь за собой вину?

— Одна, одна вина, и то не моя — я разоблачил террор на этом судне! Я знаю, публичные казни на кораблях — это для усмирения команды, чтобы держать скот в страхе. Старый, подлый прием… Будьте вы прокляты!

С этими словами Дитер шагнул в клетку, у которой полностью отсутствовала одна решетка борта, делая человека открытым и уязвимым. Вверху располагался штурвальный руль, при помощи которого можно было вращать клетку под водой, чтобы укрываться от акул. Но это для тех, кто хоть раз такое делал.

Дима представить не мог, как будет увертываться и вдобавок ко всему цеплять пояс на тело хищника.

— Когда будешь под водой, — повторно инструктировал с мостика капитан, — твоя задача — прицельно накинуть пояс, а он замкнется сам. Но делать это надо за передним спинным плавником, даже если сползет, пояс стянется у заднего плавника. Все понял? Только не потопи мне маяк, а то полезешь искать на самое дно!

Клетку подняли на кране и спустили за борт. Галдеж на судне стих, и даже чайка перестала волноваться, а лишь с любопытством обозревала грешные дела людские. Под водой Дима стал бешено крутить руль над головой, его задачей было защититься от нападения. Но морские хищники еще не поняли, что черного беснующегося человека можно употреблять в пищу, хотя своим поведением Дима все больше их в этом убеждал.

У незадачливого ныряльщика был шанс выйти из этой передряги живым, если на корабле заметят, что маячок на теле акулы заработал. Тактику надо было менять, от крутящейся клетки акулы шарахались, но долго так продолжать было трудно. Дима уже чувствовал, что сил осталось немного и акул стоит подпустить ближе. Их было две — самые отважные. Сначала они подплывали и делали быстрый обратный маневр, но вот одна изогнулась, готовясь к атаке. В это время боковым зрением Дима поймал гораздо более крупную рыбину, а приближаясь, она стала казаться гигантской. Хищница двигалась только под водой, не всплывая к поверхности. Инстинктивно Дима дернул клетку в сторону от монстра, одновременно открывшись остальным членам подводной братвы. Начались атаки, и Дима принялся лупить поясом по морде каждую подплывающую нахалку.

Он проследил, какие изгибы совершают акулы, когда возвращаются несолоно хлебавши и разворачиваются для следующей атаки, оттолкнулся от дна клетки и обхватил одну хищницу пониже спинного плавника. Но повстречать такую силу он не ожидал!

В секунду Дима вылетел из клетки, заключив в объятия непокорное тело агрессора. Сразу смешались верх и низ — все закрутилось в бешеном калейдоскопе. Закладывало уши, в голове звенело, и глаза отказывались видеть. Но юрист приклеился намертво. Постепенно он перестал понимать, где клетка, где корабль и где он сам.

Внизу

Тем временем капитан настраивал себя не сильно буйствовать, если новичок провалит миссию. Он знал, что Дима не может быть съеденным в самый первый, по-настоящему серьезный выход. Небесное начало в капитане сохраняло эту уверенность, однако земное продолжало волноваться, ум бичевал и толкал на раскаянье.

«…а если покусают? Съесть не съедят, а покалечат этого лиса. Он, должно быть, крутит руками как винтом, дергается, испускает страх — сквернее не придумать. Окажись я акулой, даже глазом бы не моргнул — форсаж сбоку, за ребра зубами и на глубину, чтобы порвать давление, три минуты вверх-вниз, и завтрак готов — только хватай кусок побольше, чтобы другая акула не подоспела, а то налетят сразу, со всех сторон…»

Мысль заняла у капитана не более пяти секунд, и только она кончилась, как волна этой идеи достигла акульей стаи.

Поделился

Они устремились вслед за уходящей вглубь соперницей. На ее спине, вихляя из стороны в сторону, болтался несчастный двуногий. Беднягу мутило от перепадов давления, и до потери сознания оставались мгновения. Но, возможно, от того, что разрушительная мысль капитана прекратилась, акула метнулась вверх, вознамерившись скользнуть рядом с поверхностью воды и скинуть с себя свой завтрак, чтобы пасть, наконец, могла вкусить плоти.

Перед Димой в последний раз блеснул свет дня, недалеко он увидел темно-синий борт «Робокола», и в сердце загорелась радость. Но водолаз в тяжелом снаряжении стал снова уходить под воду, цвет борта поменялся на изумрудный, стал различим неподвижный винт корабля и под ним – сине-зеленая вода. Дима попытался взмахнуть руками — неудачно, погружение продолжалось. И тут, прямо под кораблем, ему померещилось гигантское тело акулы. Может, та самая, которую он увидел, когда только погрузился в воду. Но таких исполинских акул не бывает; наверное, трудно встретить даже кита подобных размеров.

Состояние несчастного было настолько скверным, что темное пятно в глазах то увеличивалось, то уменьшалось, а в ушах стали слышны шумы, похожие на голоса. Одни назойливо повторяли: «Хватай, хватай!», другие создавали какой-то противный, низкочастотный шум. Снова повторилось: «Хватай», — и он схватил.

Спасительный трос с мерцающей лампочкой на конце вытащил беднягу на поверхность, когда тот почти потерял сознание. Однако беспамятство длилось недолго; он повалялся на деревянном полу, постонал, с трудом открыл глаза и встретился с миром людей.

— Облажался, брат, — произнес какой-то добрый моряк.

Дима понимал, что, по понятиям, его должны класть на носилки, вкалывать физраствор, на худой конец, дать понюхать нашатырь. Никто и не думал. Моряки стопились вокруг и смотрели, нет ли укусов, а когда поняли, что нет, интерес к мокрой, жалкой фигуре стал угасать. Подошел Хэндборо и добил своей фразой:

— Ты куда дел пояс? Утопил?! Пеленг застыл на одном месте; метался, метался и замер. Куда дел?

К счастью или несчастью, Дима говорить не мог, и самое большее, что ему удалось, это сделать виноватые глаза. У него не осталось выбора, как отдаться силе, которая настойчиво влекла его в бессознательное. Грянул обморок, и лишь после этого знакового события ему дали полежать на носилках и что-то вкололи в вену.

Ночью он бредил, и в интересном месте бессвязного, на первый взгляд, рассказа позвали капитана, а тот слушал внимательно, будто этот бред и был целью опасного подводного погружения. Сострадательное Око просил всех выйти, включая доктора Генриха. Поэтому содержание бессвязной речи стало известно ему одному.

Белый китель с погонами висел на крючке у входа, а крепкий бородатый мужчина, еще час назад носивший звание капитана, превратился одновременно в доктора и медсестру. Он сам менял компресс, сам пополнял раствор в капельнице, смачивал Димины сухие губы и следил за кардиомонитором, регистрировавшим удары сердца неудачливого водолаза. Когда Сэмуил просунул ему в дверь записку, что пояс достали и что Хэндборо удалось закольцевать одну хищницу, Сострадательное Око пробежал глазами строчки, но никак не отреагировал, а только тихо пробормотал: «Держись, держись за жизнь зубами! Если удержишься, мы тебя дальше оторвем».

Генри был готов поклясться, что кэп даже менял утку, но этого все равно никто не видел. Лишь под утро следующего дня новоиспеченный доктор покинул палату больного. Капитан растолкал Генри, который, засыпая накануне, рассуждал: «Капитан может мою работу делать, а я его — не могу, несправедливо…» Спросонья все еще переживающий по поводу неравенства Генри не понял, что ему сказали:

— Черный ящик раскрыт, занимайся теперь сам… Сегодня вечером пусть придет ко мне в рубку. Накорми только как следует, дохлый он какой-то. Кажется, не такой поступал…

Имото

Владелец медиагруппы «Исхацу Корп.» Тасико Имото с нетерпением ждал «Робокол». Его остров находился в Тихом океане, в ста пятидесяти милях от японского острова Саппоро. Он считал его лучшим приобретением в жизни. Правительство запрещало возведение островов частными лицами, но для корпораций был зеленый свет.

— Коай, — громко говорил он в трубку, — рад слышать, жду не дождусь вашего прибытия. У меня есть для тебя хорошие новости, хорошие, капитан! У тебя, полагаю, тоже для меня известия?

Услышав ответ, Тасико изобразил на лице одобрение. Прибавка к его заказу произошла ночью, когда Коай не имел права отвлекаться на «Дар Варуны» и сражался за молодую жизнь Димы.

В нейтральных водах к «Робоколе» подошла сдвоенная баржа под флагом Новой Гвинеи, и на борт были отгружены пять полных контейнеров жестко прессованного пластика, взят на буксир прицепной шлюп со ста пятьюдесятью тоннами смеси жестянки и полиэтилена. Также к ним попросился новый матрос, бразилец по национальности.

На гвинейца передали золото и откатили бочки с химическими отходами. Племена используют яд как оружие в междоусобных войнах. Нехитрым распылением отравляются площади земледельческих угодий соперников, но преподносится это как проклятие духов. Химикаты применяются и в других целях в немалой степени и из-за доброкачественных, полностью герметичных бочек — непревзойденный материал для строительства военных речных плотов.

Стрела попадает в бочку, когда плот движется по территориальным водам неприятеля, и заражение реки достигает такой силы, что мертвые крокодилы плавают вверх брюхом, создавая ужасные плотины. Поэтому к правилам местных войн добавилось еще одно — не стрелять по плотам.

Обретя новые морские лодки, туземцы научились выходить далеко в открытые воды и днями промышлять в излове пластикового мусора, траулерных сетей и жестянок. Для тружеников мирового океана не секрет, что семьдесят пять процентов полезного мусора, пройдя недолгий «земной» цикл, в конце концов всплывает в соленых водах.

Все это волновало экологов и журналистов — людей, с которыми ни капитан Сострадательное Око, ни бизнесмен Тасико Имото не хотели иметь близкого контакта. Партнеры решили послать встречный буксир и отгрузить на него контейнеры с «Робокола». Капитан не хотел ступать на землю Японии, и на то были свои причины. Команда же могла спокойно перейти на буксир и к вечеру прибыть в порт Миязаки для суточного отдыха.

Страна восхода

Разговор состоялся в недостроенном здании на острове Исхацу.

— Итак, Коай, перевод средств снова в Ганновер? Не удобнее ли вам завести счет в Японии, у нас и с налогами понятнее, и вообще, так скажем, ближе?

Коай ответил, что там владелец судна и пускай он и тянет этот груз. Теперь владелец послал своего человека — капитан думал, что для проверки, но понял, что парень утаивает какую-то проблему и не похоже, чтобы он что-то проверял.

— А-а-а, — протянул с пониманием японец, — господин Коай хочет поговорить об этом. Что ж, я весь внимание…

Тасико учтиво наклонил голову и громче обычного выдохнул через ноздри. Капитан сделал вид, что не заметил. На деле это означало, что японец имел свое важное дело, но по этикету должен сперва выслушать о нуждах партнера. Предложение японца было весьма значительным, об этом говорил и радостный приветственный тон, и наблюдательные глаза, ищущие любую возможность послужить гостю или произвести хорошее впечатление.

— Нет-нет, Тасико, не люблю начинать с проблем. Давайте о чем-нибудь другом потолкуем. У вас есть следующий заказ?

Собеседник заметно повеселел и стал двигать нижней губой, что выдавало нетерпение выложить суть своего предприятия.

— Мы строим… ах, не так, — мы договорились строить остров на рифе!

— Что, на Большом Барьерном? — поднял брови Коай.

Японец кивнул головой. Капитан смекнул, что здесь рука правительства и Тасико пошел на сближение с людьми правящей коалиции из Токио. Добиться такого разрешения у Австралии было бы невозможно, если бы не жесткое лоббирование изнутри австралийского парламента, а также длинные-предлинные деньги из Токио, чтобы снабдить «топливом» это трудное решение. Коай представил схему: в обмен за допуск к новым землям люди власти поставили условие возводить все за свои деньги.

— Вы сами будете строить? Я имею в виду — «Исхацу Корп.»?

Японец вытянул губы трубочкой и вдохнул через зубы, как бы защищая себя, дабы не сболтнуть лишнего.

— Господин Коай… капитан, давайте я закончу мысль, я так долго ждал разговора с вами. Вы небесные дела решаете, а я свои, земные, — все по-честному.

— Простите, простите мое любопытство, так… неожиданно. Я вас слушаю, господин Имото.

Тасико поведал, что будет «совсем небольшой, пробный островок» на девять с половиной тысяч квадратных километров. Чисто научные цели — геодезическая лаборатория и обсерватория с Центром координации спутников.

Коай превратился в само внимание. Возникли спутники. Вот он - Такпан! Кружит со спутниками. Ищет канал сообщения.

— Капитан, мы хотим зеленый остров, вы понимаете? Зеленый: там будет трава, должны вырасти деревья. Австралийцам должно понравиться, даже если они копнут на три метра вглубь. Мы не должны ударить в грязь лицом. Нужна почва, грунт! Понимаете?

— Тасико, это куда тяжелее, чем достать мусор, — возразил Сострадательное Око.

— Именно! Именно поэтому я прошу вас, Коай. Небесный «Робокол» мощнее любого нашего траулера. Хонда отдала бы немало, чтобы узнать, какую силовую установку вы туда поставили, — Тасико осекся и скривил щеку. — Извините, отвлекся… вы же размышляете о моем бизнесе, а я порой о вашем. Куда деться, если я знаком с судоходным делом, никуда от этого не уйти. Так как, капитан?

В это время башенный кран за окнами офиса Тасико поднял в воздух стеклянные панели, и отраженный солнечный луч широкой полосой врезался в заднюю стену и побежал справа налево, пока не скользнул по физиономии Тасико. Тот зажмурился. Луч замер, поэтому японец, все еще в луче света, встал с кресла и, немного нагнув корпус вперед, короткими шажками направился опускать жалюзи. Но капитан успел увидеть все, что надо. Для себя он понял, что согласился. Но не говорить сразу. Такое поведение в Японии сочли бы слишком скоропалительным. Даже через час-другой и то рано.

— Мне нужно время…

Тасико и не ожидал другого ответа, но для верности переспросил, успеет ли капитан ответить до отплытия.

Коай кивнул и встал с кресла. Тасико помнил, что у гостя тоже просьба, но оба молчали. О, этот этикет! Капитана спасало только его звание — Сострадательное Око, которым он дорожил и почитал за чин.

Наконец Коай сказал, что завтра этот человек попытается сбежать.

Тасико облегченно улыбнулся. Можно было побеседовать об этом позже.

Карты с деньгами

Придя в себя после свидания с акулами, Дима стал мечтать: «Сперва до Токио на чем-нибудь, потом дерну в Таиланд на рыболовном… Только бы отыскать этот дурацкий паспорт моряка, белобородый куда-то спрятал… Да на дачу к Гюнтеру в Чанг Май, там в округе много отвязных экс-европейцев — ищущих истину, или стремящихся от нее уйти. Ха-ха, лузеры! Пожалуй, на даче буду отсвечивать. Лучше на годик сяду на дно, монахом сделаюсь — ом, будда, ом, будда… Старика начну доить по-тихому, управляющего его к чертовой бабушке, сам займусь делами, дистанционно так, из монастыря: интернет там, сотовая связь… тьфу ты, не лучше, чем в тюрьме!»

Новая идея нетерпеливо разрасталась: «…Как, интересно, с выпивкой в Таиланде? Везде одинаково, просто монахам нельзя… Но год продержусь, там, по ходу, моя проблема должна рассеяться. Лишь бы газеты успокоились…

Что это Генри мои кредитки не несет, я ему отдал на случай смерти, а он? Человек такой этот Генри — что ему мои проблемы, умер, жив… Деньги прикарманит, и знай себе… алкоголик несчастный. Надо побыстрее его отыскать».

Неумехе-ныряльщику вспомнилось погружение:

«…Не может быть, чтобы такая рыбина… у, черт — голова болит, когда думаю… К бесу, таких рыб не бывает, кит, наверное, еще с таким щупом или хоботом… нет, таких не бывает, надо Хэндборо спросить… ну его. Не скажет, сколько не спрашивай. Генри скажет… Вот бы его найти!»

Быстрее не получалось, так как Дима был слаб и ходил шатаясь. Но из суеты за иллюминатором он заключил, что команда готовится к высадке. Скоро за бортом послышался звук другого судна, и Дима поплелся посмотреть. На поблескивающих от солнца волнах качалась грузовая баржа с японским флагом. Глаз радовал красно-белый раскрас судна, его дутые бока, аккуратные тросы. Сразу становилась заметной разница между румяным японцем и архаичным «Робоколом». Не то чтобы Диме не нравился их корабль, но был он каким-то уж совсем несовременным, несмотря на хорошую аппаратуру и оснащение. К примеру, у них в декоре не было пластика, хромированных вставок, шкильдиков. Даже надпись на борту — и та была самопальной, в страхе и спешке выведенной Димой бог весть какой краской.

Матросы цепляли крюки, кричали через борт на изворотливых азиатов, и те принимались сновать еще быстрее. Судя по хорошему настроению, по тому, что эта сцена ему нравится, Дима заключил, что выздоравливает, и возникла надежда, что предприятие его осуществится, вот только бы найти Генри.

Доктор оказался в навигационной за компьютером. Дима увидел торчащую из-за монитора плешивую голову.

— Эй, приятель, что не приходишь меня навестить? Я самый что ни на есть больной, а ты пренебрегаешь. Нехорошо!

Генри высунулся из-за монитора, заулыбался, и его брови поползли вверх.

— Как раз собирался к тебе… Думал, чачу занесу, для поднятия духа, вот, со мной, — Генри поднял с пола бумажный пакет и стал в нем ковыряться.

— Да, — встрепенулся он, — тебе же надо отдать карточки… Подожди, я за ними схожу. Ну, ты и мину тогда состроил, будто в самом деле собирался к акулам на съедение. Я таких лиц не видел: серьезное и самоотверженное — я, дескать, вам покажу, как погибать надо, вы тут без меня и умирать-то не умеете…

Доктор суетился.

— Посмотрел бы я на тебя, — огрызнулся Дима, — небось, кинулся бы на колени: «Простите, Отцы, защитите»…

Генри пропустил фразу мимо ушей и так же быстро, как до этого, задал вопрос:

— Что за ребенок, кому ты хотел свои сбережения отдать, твой? Я не понял…

— Да хоть и мой… Что, у меня ребенка не может быть?

Вместо ответа Генри только пожал плечами, пошел к выходу и по пути выдернул из бумажного кулька пузырек из-под пилюль, сказав:

— В пропорции четыре к одному, не меньше, а то сожжешь себе все. Оставайся здесь, твои карточки сейчас принесу… Да, и вот что, наш капитан — умничка, ухаживал за тобой, как за младенцем, меня туда можно было не звать. Такие вот, брат, у нас люди…

Генри вышел, Дима оказался в навигационной один, и тут у него вспыхнули подозрения.

«Что им всем до моего ребенка? Белобородый спрашивал из этикета, а этот зачем? Только вспомнить, какую капитан разыгрывал сцену, прямо лопнуть от важности. И что это я про Небеса вспомнил? Да-а, капитан тогда спрашивал — верю в них или не верю. Этот Такпан. Цифровые небеса. Просто очередная технология. Чудной он дядя!.. Верю или не верю? Ну, наверное, верю, и будет все зависеть, если побег удастся, выведет меня в Тайланд, тогда есть эти электронные Небеса. Успокою маловерного капитана… по почте напишу: Тихий океан, «Робокол», передать Сострадательному Оку… бред какой, просто ужас!»

Цена

Мог ли знать Дима, что в этот час два серьезных человека обсуждают как раз этот бред, причем в связи с его личностью? Капитану пришлось раскрыть Тасико всю эзотерическую часть своей просьбы. Тасико выслушивал истории Капитана не в первый раз, но время не изменило степени его удивления. Японцу было понятно, когда предлагаются существенные деньги за засыпку несчастных десяти квадратов бесконечного океана на рифах, а также и то, что этот труд может быть смыт первым же цунами. Но про откуп людей у богов — этого он понять не мог.

Наблюдая за Коаем, внимательный собеседник стал догадываться, что, возможно, эти мифы есть вводная часть к чему-то большему. Общаясь с русскими, Тасико наблюдал нечто подобное: лишенную логики надежду на случай, причем на случай, который непременно повернется к ним счастливым боком, будто есть некий русский бог, гоняющийся за всеми этими моряками по бескрайним водам океанов с тем лишь, чтобы излить свою Милость. В капитане, несомненно, было что-то славянское, хотя по отшлифованному ветрами лицу сказать, откуда он, не представлялось возможным.

Из объяснений Коая выходило, что будущего беглеца необходимо… изолировать от солнца, причем не в прямом, а в переносном смысле. Дескать, люди, в числе которых и Тасико, сопряжены с солнцем, и через эту связь на них поступает разная по качеству судьба. Если солнце видит, что человек наломал дров, то рано или поздно придет воздаяние Придет от солнца. Человек без конца совершает проступки, а солнцу не остается ничего другого, как присылать соответствующую судьбу. Чтобы так не происходило с беглым немцем, капитан устроил «кровопускание» — событие с акулами, которое для Тасико он назвал экспериментом на страх. Меры это временные, а Дима, посланный сюда от хозяина судна, тащит за собой тяжелую судьбу, что видно невооруженным глазом.

— В самурайских трактатах есть об этом! — вставил обрадовавшийся Тасико. — Воину необходимо переломить рок, иначе никогда не закалить в себе бойца духа…

Капитан одобрительно покивал и продолжил:

— Человек должен утончиться. Сейчас Дима простое животное, он не может разглядеть корабль, не чувствует океана, традиции судна для него дикие ритуалы…

— Так избавьтесь от него, пусть себе сбежит в Японию, его оттуда быстро… — не выдержал Тасико.

Коай щелкнул языком и мотнул головой вбок.

— К нам вчера доставили бразильца… Понимаете, так просто на «Робокол» не попадают. Все должно идти естественно. Если кораблю он не нужен, то и мне не нужен, пусть катится ко всем бесам. Пока я вижу, что человека надо заставить голодать по солнцу.

— Он не умрет? Поймите, у нас здесь даже кладбища нет, мы все… все такое в Миязаки должны отправлять.

— Не должен, в нем сильное животное, лис. Не должен, — успокоил Коай и добавил: — Если что, я позабочусь, потому как будем мы здесь неподалеку плавать.

— Еще одно, Коай: помимо контроля на территории, ваш проект с солнцем, ну, не знаю, как — механизм мне непонятен… иначе говоря, от меня не требуется вмешиваться в эту эзотерику?

— О, нет-нет! Тасико, все это без вас. Выделите ему домик, ну, так, чтобы не на виду он тут шатался. Забор бы неплохо.

— Да-да, о да — такое у нас уже построено.

— Даже доктора не надо, все как на собаке заживет. Еды какой-нибудь туда принесите, а так все.

— Капитан, все сделаем, и… до вечера жду вашего ответа про почву. Нам надо много земли, капитан!

Компаньоны пожали друг другу руки и расстались. Как Дима представлял себе маршрут бегства, так и капитан видел наиболее вероятный сценарий приключений беглеца и за него не волновался. Возвращаясь от Тасико на корабль, мыслями Сострадательное Око обратился к Раулю — бразильцу, пожелавшему остаться на «Робоколе». Ночью, убедившись, что Дима спит, капитан пошел разговаривать с Раулем.

Рауль

У него была подруга. Давно. С ней он жил в Сан-Паулу больше пяти лет, но она все никак не решалась согласиться на брак. Элизия, так ее звали, ставила Раулю трудную задачу: он должен был стать чуть более веселым и расслабленным; его теперешний взгляд на жизнь казался ей слишком радикальным.

Элизия же, напротив, была чересчур легкомысленной, и Рауль желал воспитать в ней здравый смысл и умение ценить заработанное, не пускаться в траты и распоряжаться временем с пользой. Однако молодой человек стал замечать, что проигрывает, что бесшабашный стиль жизни подруги дарит ей больше счастья, чем его выверенные шаги и взвешенные решения. От этого он грустил чем дальше, тем больше. Но что бы он ни предпринимал, стать таким, как его милая, у него не получалось.

Выпить, забыться — это да, но потом следовали укоры совести, щемящее чувство зря потраченного времени и неполноценного бытия. Хранила его только любовь к Элизии. Девушка же не хотела мужа, который будет всю жизнь брюзжать, казнить себя и ее за несоответствие каким-то стандартам.

— Займись чем-то веселым! Есть спорт, есть студия рисования, гитара, хор — что угодно. Всегда лучше делать, чем не делать…

— Что ты сама такого делаешь? — возражал Рауль. — Один только маникюр. Сколько уходит времени — час, полтора, это чудовищно долго! Я бы мог прочитать «Популярную механику» от корки до корки.

— Маникюр, солнце мое, это искусство! Попробуй сам, ну, на самом деле, попробуй…

Рауль отмахивался и с головой уходил в чтение. Однажды Элизия пообщалась со своей маман, и та сообщила, что времени и вправду истрачено много, а толку от взаимоотношений с Раулем никакого. Надо что-то решать, а то дочка «век в девках будет ходить».

— Нам надо расстаться, — тем же вечером заявила Элизия, следуя инструкции, — ненадолго… Полгода. Только ты не читай книжки, а посмотри, чем можно заняться увлекательным. Нам что-то надо делать с твоим упорством, а может с моим легкомыслием. Поскольку себя я точно не изменю, то последний шаг за тобой, солнце мое!

— И что же мне делать? — сетовал молодой человек, но получил ответ, что должен знать об этом лучше, раз прочел столько книг.

Дальше судьба поводила Рауля по родной стране, отправила в Аргентину, Боливию, и оттуда в Панаму. На это путешествие его вдохновила книжка американской писательницы, которая якобы нашла счастье, переезжая из одной страны в другую и везде заводя друзей. Путевые приятели Рауля были совсем не такими, как у той удачливой американки, — наверное, самому надо быть располагающим к себе человеком, чтобы попадались друзья под стать. Рауль стал звонить Элизии каждый день и делиться своими неудачами, пока та вдруг не ляпнула:

— Отправляйся в кругосветку! Пиши мне, звони мне отовсюду, откуда можно, и, молю, не заводи себе другую! Если ты опояшешь земной шар и не научишься радоваться, смотреть на жизнь легче, то ничто на свете уже не заставит тебя измениться.

— Можно взять и с тебя такое же обещание — не заводить другого парня до моего возвращения?

— Я буду общаться с друзьями, без этого не могу, но тебя я дождусь, — пообещала Элизия.

На одном судне Раулю попался клоун, вернее, это был клоун в отставке, теперь курносый озорник служил моряком, но возможности подшутить не упускал.

— Правду говорят, — поинтересовался однажды Рауль, — что клоуны и юмористы забавны только на сцене, а в жизни они неудачники или страдают от неразделенной любви?

— Жизнь клоуна там, где весело, а все остальное — это сцена, на которую по недоразумению набрали хмурых типажей. Ты в зеркале сейчас можешь увидеть одного такого. Клоуны тормошат тебе подобных. Когда выпотрошат, то из лоскутков делают ленточку — видел, такая дли-и-и-нная? Из цилиндра тащишь ее, тащишь, а она не кончается. Знаешь, почему не кончается?

— Почему? — спросил Рауль.

— Ну как же, ведь она сделана из зануд: они тянут и тянут по жизни свою скукотищу, ни конца ей, ни края. А знаешь, почему лоскутки все цветные?

Рауль обиделся. Он не хотел больше терпеть обиды и выяснять, почему в дурацкой веревке все лоскутки цветные. Но этот вопрос не давал ему покоя ни тогда, ни позднее. Сколько же он выстроил теорий! Неоднократно подмывало беднягу пойти к бывшему клоуну и разузнать, почему цветные, но гордость не пускала. Однажды любопытство взяло верх, и он спросил.

— Чтобы глаз веселился, — недолго думая, выпалил арлекин.

— То есть как? Так просто? Лоскутки цветные только для того, чтобы глаз радовался? — на выдохе произнес Рауль.

— Смотри, амиго. Хмурый человек — он и спереди, и сзади, и с каждого своего края весь одинаковый. Кому охота на такого смотреть? Но если зануд двое, то уже интереснее. И каждый о своем зудит, один об одном, другой о другом… Какофония, понимаешь? Вот смешиваешь в цилиндре двоих, и выходят разноцветные флажки или, как ты оскорбительно их называешь, лоскутки.

— Двоих зануд смешиваешь в цилиндре? — с непониманием произнес Рауль.

— Бразильеро, ты не изучил основ, о чем с тобой говорить? Человек — это больничная карта, там все имеется: вес, рост, чем болел и чем заболеет. Знать лицо не надо: про это да про то табличка составлена, фотокарточка приклеена. Тело — одно дело, карточка — другое. Тело — на свалку, а карточке жить и припевать! Так что не тело следует оберегать, а то, что в карточку пойдет. Пока там, насколько могу разглядеть без очков, прописано: за-ну-да! Прямо так, по слогам, чтобы резать ножницами было удобнее… на лоскутки.

Отдаленно Рауль стал улавливать аллегорию про больничную карту, оставляя для себя нерешенной одну дилемму: из двух зануд могут выйти только два цвета, а веревочка всегда многоцветная. Это подгрузило мозг парня на следующую неделю, и, как бы он ни успокаивал себя, что арлекин — придурок, в голове одни опилки. Клоунская логика и не логика вообще, а высосано все из пальца. Все рвано изнутри Рауля тяготило, что заделось то, с чем Раулю трудно справиться самому. И что же он предпринял?

Бразилец позвонил своей девушке, рассказал всю историю, и она поняла, что ее любимый начал меняться, пусть медленно, но двинулся правильным курсом.

— Солнце мое, ты проплыл пол земного шара. Ради любви ты преодолел сотни миль.Я приму тебя в объятия, лишь только ты вернешься. Возвращайся, из двух зануд действительно можно сделать много цветов, но я не об этом. Теперь ты лучше вернись, я соскучилась.

Ободренный Рауль произнес:

— Элизия, напоследок я сделаю что-нибудь такое… привезу тебе диковину или проплыву наперегонки с дельфином!

Девушка подумала и сказала:

— Привези мне открытки из тех мест, где ты встречал рассвет. Еще есть одно, чего я изо всех сил хотела бы сама… Но это фантазия, мечта, такого в жизни не бывает.

— Скажи, Элизия, скажи, умоляю…

— Будет тебе, это мне так, в голову просто пришло …

Но парень не унимался и добился-таки признания.

Мечта девушки

— Только обещай, что все, что я скажу, ты примешь как фантазию, упаси Господь считать это правдой. Обещаешь?

— Хорошо, хорошо, но говори же! — не унимался он.

— Знаешь, я всегда мечтала увидеть пиратов! Это ерунда, бессмыслица и несусветная прихоть…

Он перебил:

— Пиратов?! Они разве есть? Постой, это про восемнадцатое или про девятнадцатое столетие ты говоришь, в то время действительно… — молодой человек снова стал собой прежним, серьезным и дотошным. Но тут же заметил в себе зануду и опомнился.

— Да нету, нету их, — затараторила Элизия, — говорю тебе, это моя выдумка!

— А-а-а, я думал, это твоя выдумка, — Рауль, повторил любимую присказку арлекина.

Девушка хихикнула и сказала:

— Ну, такой ты гораздо лучше. Возвращайся поскорее. Тебе долго до Сан-Паулу?

Молодой человек что-то произнес в ответ. Его теперь занимал не столько разговор, сколько задача выяснить, существуют ли пираты, и чем они промышляют в двадцать первом веке. Матрос-клоун высказался про пиратов в том смысле, что они есть, и стал уверять, что сам их видел, и был у них в плену. Надо знать этих шутников, чтобы поверить хоть одному их слову. Рауль про плен усомнился, но решил порасспрашивать дальше. Вскоре у него скопилось несколько историй, из которых явствовало, что да — пираты есть, но…

Все торговые и рыболовецкие суда стараются держаться подальше от вод, где хоть когда-то промышляли морские разбойники. Уж негодяи-то хорошо знали все отмели, фарватеры и бухты, куда могло причалить «жирное» судно. Но и связь между кораблями была не в пример девятнадцатому веку, о пиратах предупреждали, и зона в ареале десятков, а порой и сотен морских миль становилась отчужденной. Тяжелые траулеры жгли ценное топливо и делали приличные крюки, чтобы удалиться от проклятого места.

Перспектива повстречаться с пиратами стала туманной. На рыболовецкой шхуне под индонезийским флагом, где работал тогда Рауль, стояла радиоустановка, и туда каждый час приходили навигационные и погодные сводки.

Однажды команда этой шхуны заметила островок, которого не было на карте. Матросы обрадовались, что там может быть вода, поскольку на острове были видны тропические заросли. Вдобавок требовалась починка сетей, заниматься ею было куда приятнее на теплом песчаном берегу.

На острове не наблюдалось человекоподобных, но были животные, и нашлась вода — все это разузнала экспедиция из пяти моряков, поплывших туда на лодке. Сети починить не представлялось возможным из-за сильных приливов, которые полностью поглощали песчаный пляж. Но когда решено было двигаться дальше, пришла сводка о шторме, идущем с северо-востока, и капитан шхуны принял решение остаться на некотором удалении от острова и зайти к нему с юго-запада, чтобы стихия не бросила их на мель. Поскольку их кораблик запеленговали, вскоре к ним подплыл новогвинейский буксир, который тащил какой-то мусор. Произошел спор — капитан Рауля ругался на новогвинейца, чтобы тот отгребал куда подальше, а то ненароком его консервная банка прижмет рыбаков к берегу и, чего хуже, раздавит. Гвинеец возражал, что как раз с той стороны, куда его посылает рыболов, придет шторм, поэтому пусть-ка хитрый рыбак сам туда ползет.

Капитан на гвинейской посудине оказался португальцем, а это был родной язык Рауля, поэтому зануду снарядили торговаться об убежище, хоть молодой человек и возражал. Так или иначе, но скоро Рауль вступил на буксир и встретился с их главным. Но опоздал: уже доносилось мокрое дыхание шторма. Оба соперника решили никуда не двигаться, и Рауль успел расспросить сеньора капитана о пиратах и окончательно удостоверился, что они — реальность.

Так же, как современные суда обросли локацией, интернетом и спутниковой связью, морские разбойники успели обзавестись теми же, а порой и лучшими приспособлениями. Если обычному кораблю нужны только системы навигации и связи, пиратам необходимо еще антирадарное оборудование, создание помех в слежении, бесшумные моторы и, конечно же, оружие. На свой борт филиппинский капитан-пират наймет первоклассного штурмана, знающего всю электронику от морских глубин до космоса, равно как и последние системы дальней стрельбы и торпедирования.

Тема захватывала Рауля больше и больше, а капитан Доминго обрадовался возможности поболтать на родном языке и с охотой отвечал на вопросы дотошного бразильца. Договорились до того, что через три часа Рауль решил остаться на «Веронике» и даже не брать расчет у своих рыбаков, которые теперь качались на больших волнах всего в трехстах метрах от новогвинейцев. Причиной спонтанного решения юноши стала вскользь брошенная сеньором Доминго фраза о том, что «и с пиратами можно работать, если они покупают у тебя, а не обдирают». Рауль смекнул, что весь этот мусор на судне с прекрасным названием «Вероника» кому-то да предназначен. Зануде все еще не хватало фактов. Он тогда додумался расспросить на английском кого-нибудь из моряков и узнал, что да — мусор везут покупателю. Но какому, не сообщали.

«Я бы мог приобрести этот хлам, — размышлял бразилец, — для прикрытия — провести финансовую аферу, отмыть деньги, а потом выкинуть грязные бутылки обратно в море. Сколько же этой пластиковой мерзости плавает по волнам! Нетрудно догадаться, что сначала это тащат на борт, а потом вываливают назад в море! Можно собирать, куда-то везти, продавать — надо же, как работает мозг!.. Еще можно переплавлять и получать пластмассу, полиэтилен, нить для троса, да много чего…

Только вот кто еще, как не мафия, станет таким заниматься?

Если я не попаду к пиратам, то хоть увижу и сфотографирую бандитов — Элизия оценит. О да, она будет в восторге!»

Через сутки, сделав разворот от захолустного островка, «Вероника» взяла курс на север. Сеньор Доминго был рад заполучить морячка с толковой головой и на том же скромном жаловании, что платили ему индонезийцы.

Неправильные пираты

Первый взгляд на «Робокол» убедил бразильца, что перед ним пиратский бриг. Несовременный, но довольно винтажный облик говорил о многолетней истории судна. Его контур, ночная подсветка снизу вверх добавили шарма морскому тирану. Правда, подсветку обеспечил шлюп «Вероники», ночью причаливший к бригу черно-зеленого цвета, а силуэт «Робокола» портили неуклюжие контейнеры, наставленные друг на друга ближе к корме. Но молодой романтик остался доволен и в ту минуту не сомневался — перед ним пиратское судно. Его не смутило выведенное краской название «Скайбриз», что относило судно к разряду каких-нибудь круизных лайнеров. Матросы-пираты быстро управлялись с швартовкой, и их мусорный буксир каких-то пятнадцать минут стоял борт к борту с «Робоколом». Рауля подключили к разгрузке, и он несколько раз поднимался на пиратский бриг, все больше чувствуя, что этот корабль именно то, что он ищет. Как же теперь на нем остаться?

«Робокол» не был похожа на место, где ищут работников. «Это и ясно — тут только проверенные люди. Нужно попасть к капитану!» Устремленный парень добрался до кают-компании, где должны были решаться вопросы торгового характера. Внутри уже находился сеньор Доминго, вот незадача!

Всю дальнейшую историю капитан Сострадательное Око знал, поскольку Рауль решился напрямую говорить с капитаном-пиратом, что для любого неслыханная дерзость.

— Почему ты хочешь остаться? Выкладывай всю изнанку, не трать мое время на выдумки, будто твоей девушке этого захотелось.

Рауль был застигнут врасплох — капитан попал в точку: это то, ради чего, он думал, хочет остаться. Поскольку ответа не находилось, он пошел ва-банк. Заплетающимся языком бразилец стал объяснять, дескать, правда, он хотел порадовать свою Элизию тем, что нашел… пиратов. Но вместо опровержения или подтверждения гипотезы о пиратском наследии «Робокола» капитан задал другой вопрос.

— И что она сделает? Полюбит тебя больше за то, что ты глазел на мусоровоз? У вас в Бразилии мало хлама из пластика?

— Она… она не такая, она хочет меня другого. Из-за нее я отправился в кругосветное плавание.

— Ах ты, альфа-самец! — перебил его капитан. — Дурачишь себя, что из-за юбки пошел в кругосветку. Это в романах жюльверны пишут, а я не верю. Тебе лучше вернуться к сеньору Доминго. Он как раз счастлив иметь романтика в команде чистильщиков.

— Сэр… не знаю вашего имени… сэр, я правда, точнее, я правду вам сказал. Мне она долбила мозг, что я зануда, то да это, замуж не хотела, чтобы с таким не… но она ветреная, так тоже нельзя…

— Ты, следовательно, ищешь совершенства? — перебил капитан.

— Да, сэр! — Рауль почувствовал, что капитан пробует ключ для входа, но сосредоточиться на этом не хватило времени. В такую минуту не терпится побыстрее услышать, будет ли исполнено желание. Или наоборот, от кого исполнение этого желания зависит, отправит твою мечту подальше.

Стучалась в голове только эта мысль — «да, или нет», но капитан не торопился.

— Что препятствует моему пребыванию, сэр… не знаю вашего имени?

Рауль сгорал от нетерпения, и Сострадательное Око это заметил и объявил, что хочет знать об отношении новичка к некоторым вещам. Первое: верит ли тот в Небеса?

— Я верю, верю в Святую Троицу, в Царство Небесное, верю!

Потом дальше: если эта вера встретится с испытанием, готов ли Рауль к таковому. Верить — значит всецело довериться, отдаться в руки Единого и пренебречь своей волей. Так ли Рауль понимает веру?

В молодом человеке проснулось сознание своей непростой доли. Не так много людей его возраста прошли полсвета в поисках не какого-нибудь предмета, а по внутренней причине, разыскивая что-то упущенное в архитектуре своей души.

— Сэр… простите, могу я узнать ваше имя, — Рауль не надеялся на ответ. — Год назад я покинул Бразилию и с тех пор не был дома. Я молился, чтобы выжить. Были качки, мы садились на мель. Не далее как позавчера нас застиг сильный шторм, нас могло разбить об этот остров. Тогда мы были бы во власти Господа, все на необитаемом острове. Я был готов и отдал бы жизнь, когда бы этого потребовало провидение, или появись угроза жизни остальной команды. К такой жертве я готов, поскольку за плечами три океана…

Капитан знаком показал, что можно не продолжать, он имел в виду другое.

— «Робокол» — это Небесное судно. Господь снабдил нас этим кораблем, хотя ты видишь, что он набит хламом,

Капитан сделал паузу, пристально глядя на молодого человека. Все время до этого они стояли у рейлинга ограждения кают-компании снаружи. После своих слов капитан пригласил жестом пройтись в сторону кормы, чтобы продемонстрировать и без того известную Раулю груду пэт-бутылок и рваных сетей. В соискателе загорелась надежда: «Наверное, берет, иначе зачем так спрашивать?!»

— Ты упомянул об острове, вчера…

— Теперь уже позавчера, если мы не пересекли временной пояс, — поправил Рауль.

Капитан молчал, ожидая продолжения, но Рауль не понял, является тот дурацкий остров аргументом в его пользу или против, поэтому напрягся и тоже не раскрывал рта.

— Как называется остров? — вступил капитан.

Молодой человек описал всю ситуацию, немного устыдившись факта, что за каких-то три дня меняет уже второе судно. Но капитан не обратил внимания, и Рауль с энтузиазмом поведал, что остров необитаемый и, скорее всего, не принадлежит никому. Обыкновенно в главной бухте стоит указатель или на высоком флагштоке развевается флаг государства. На том островке не нашлось признаков людской цивилизации.

— Да просто там высокий прилив, мы-то сами напоролись на этот островок. Под штормом все там гнулось, и, будь прилив повыше, он ушел бы под воду. Вот, я сделал фото на телефон.

Рауль протянул капитану свой телефон, и тот стал рассматривать изображение, которое ничем не отличалось от тысячи похожих картинок с тропическими островами.

— Моряк, я разрешаю вам остаться на «Робоколе», — неожиданно произнес капитан. — Есть условие… я капитан, здесь слушаются меня, и вы не забываете: «Робокол» — Небесный ковчег, что бы вы об этом ни думали, и какую бы информацию ни узнали. Вы принимаете эти условия?

— Конечно, разумеется… — Рауль не знал, радостно ему или нет, но разволновался ужасно. Где-то в нем маячило разочарование, поскольку судно с таким определением меньше всего походило на пиратскую шхуну. Однако сколько эмоций! Новость капитана пролилась как дождь обновления.

— Мое имя — Сострадательное Око. Партнеры зовут Коай, но для моряков — Капитан, или Сострадательное Око. Не коротко, но понятно.

«Не коротко и непонятно», — тут же подумал Рауль. Разочарование подкралось ближе, и он ощутил горький, саднящий осадок, какой возникает, когда делаешь глупость, делаешь не в первый.

— Ты сказал, что веруешь, не так ли? — прогремел капитан и заглянул в лицо Рауля. Бедняге показалось, что он видит не добродушного белобородого мужчину, а другое существо. Что-то даже будто с хоботом. Парень отдернулся, зрение расфокусировалось, перед глазами все пошло пятнами, но галюцианация быстро прошла.

— Да-да, говорил… и что же, я верую.

Парню стало страшно, и он усилием воли снова поднял глаза на лицо капитана, которое выглядело теперь обычным, слегка строгим, но глаза выдавали то, что значилось в имени, — сострадание.

— Вижу и верю, ну-ну, — передразнил капитан, но лицо уже не изменялось. Капитан хотел добавить что-то в виде наставления, даже поднял вверх указательный палец, но осекся и велел только распорядиться насчет каюты для нового матроса.

— Ту, где наш… покусанный юрист от фон Либена. На пару пусть будут!

Покусанный

Капитан совершил над собой усилие, а так хотелось сразу расспросить бразильца про необитаемый остров. Но такого любопытства не стоило проявлять сразу. Подобные острова могли появляться на год, а то и полгода, пока не изменится температура течений. Потом их скрывает пучина и быстро размывает движением воды, что никогда и не скажешь, что здесь существовала суша.

При встрече с Тасико Сострадательное Око помнил про остров и мог бы воскликнуть: есть почва, есть откуда взять! Но «небесный капитан» проявил выдержку и пообещал дать ответ позднее. Бразилец Рауль не входил в планы, не нужен был как моряк и по личным качествам был отнесен капитаном к разряду пресмыкающихся — невысокий класс животных, произволением Небес вступивших в людское царство. Однако капитан должен был выслушать любого просящего и оказать ему помощь, насколько мог. Что по-настоящему привлекло внимание босса — так это то, что парень не задал вопроса о жаловании и…

Просился на корабль, зная, что это мусоровоз!

Получалась интересно, так же, как с Дитером-Димой. «Бог весть где, в Германии, а корабль в Индийском океане, а ведь дострелила до него Аврора! Скоро станет известно, за что теперь скрывается…» Случай с бразильцем был похожим — «Робокол» на расстоянии незримыми лучами создала в понятии молодого романтика «пиратский корабль», подстегнула искать в бескрайних водах непонятно что и наконец понять, что ищет морских разбойников. Но пиратов разыскивают те, кто хочет с ними расправиться, либо те… кто хочет пиратом стать.

«Пиратом так пиратом! — произнес про себя Сострадательное Око. — Назвался груздем, полезай в кузовок!»

— Хэндборо, — позвал он помощника, — Загляни через час, как устроился новенький. Расскажи парню про наш распорядок и утреннее построение. Дай брошюрку про Такпан полисать. Если же он заснул, то разбуди и предупреди: восход солнца у нас никто не пропускает. Еще посмотри, любезный, не очухался ли Дима. Завтра Япония, ему по земле походить надо, — и с улыбкой добавил: — А может, побегать…

— Я так думаю, Коай, он попробует совершить побег! Ему здесь не нравится, к тому же, у Димы есть деньги, а на воде, сами знаете, деньги сильно тянут к суше.

— Да он просто не в курсе, как в океане можно тратить! — возразил капитан. — Я тебе давно говорил, что надо сделать каталог и перечислить, что где можно купить, по каким ценам. В Индийском океане столько чудес: и жемчуг, и перламутр, и какие только бриллианты не лежат на дне. Мы можем продавать дно! А что — луну ведь уже продают, а мы дном будем приторговывать, слышишь, Хэндборо?! Потом, сколько плавучих «райских уголков», пять или уже семь? Ты помнишь?

— Было пять, — тихо ответил Хэндборо, которого капитан всегда старался подколоть на недостатке коммерческой жилки.

Коай разошелся:

— Лион помнишь? И владельца «рая», он так и называется — «Лион парадайз». Он же и вправду львом был, все мы из животных сделаны, но ты посмотри, как точно он про себя-то узнал! На Лионе они насадили себе пальм, белого песка натаскали, ну, чем не рай? А каталога у них нет, какие же это богатые райские жители, если у них нет современного каталога?

— Это печатное издание, лицензия нужна, редакция… — бубнил Хэндборо.

— Представь, — не слушал его капитан, — «Лион парадайз» размещает у нас свою рекламу, ну, не самого рая, а, так сказать, услуг райских. Видел — у них флот, да нет — флотилия! Они возят друзей по островам Британской Виргинии, на Кубу. Хэндборо, честное слово, давай уже выступать с бизнес-предложением!

— Надо делать расчеты, цену мы их не знаем, ничего не знаем… — протестовал помощник.

— Так давай придумай цену, чтобы они обрадовались. Надо с готовой идеей приходить, а не спрашивать клиентов по пустякам, сколько стоит миля-час, сколько дополнительное полотенце, крем от загара. Интернет у нас есть — все там посмотришь.

— Времени нет, — выставил последний аргумент моряк, поникнув головой.

— У нас два бездельника на борту, один… ладно, про покусанного пока… другой вообще из ящериц пришел, ему еще дослужиться надо до нашего «мусоровоза».

— Что, мерзкой ящерицей? — с пренебрежением спросил Хэндборо.

— Успокойся, я шучу. Я себя проклинаю когда говорю кто кем был, много раз убеждался. Это тебе по дружбе… но парню надо поработать, а то крышу сорвет. Понимаешь?

Хэндборо утвердительно кивнул головой.

Старое имя

Бездельники толком друг с другом не познакомились. Лишь войдя в каюту, Рауль ужаснулся больничному запаху. Потом увидел на нижнем лежаке распластавшегося моряка, который то ли с кем разговаривал, то ли бредил. Новичок посчитал ненужным знакомиться. Он вынул фотоаппарат, кинул сумку на верхнюю койку, осмотрелся, и вышел наружу. Ему предстояло завязать с «пиратами» как можно больше знакомств и сделать снимки, которые надлежало отправить Элизии, как доказательство достигнутой цели. Что будет дальше, новичок представлял себе слабо, но, как и Дима, стал думать в сторону берега, «когда представится возможность».

Но не успел он сделать и двух снимков, как сзади к нему подошел крепко сложенный моряк в кителе мичмана и строго произнес:

— От-т-т-ставить! Съемки только с разрешения капитана. Твое имя?

— Ра-а-ауль, — признался нарушитель.

Размеренным голосом с нотками пренебрежения похожего на отношения высоко организованного существа к более низкому по эволюционной шкале, Хэндборо донес до новичка правила, изумившие последнего до глубины души. Когда Рауль узнал о «солнечном построении», мысль, что он на корабле настоящих разбойников, стала сдавать назад. Дрогнувшим от волнения голосом он пытался разузнать, к чему это построение, на что получил краткий и емкий ответ:

— Богу угодно!

Дальнейший расспрос новичок решил отложить на попозже, когда познакомится с брошюркой про непонятный Такпан. Также было любопытно увидеть, как другие воспринимают «равнение на солнце», и достаточно ли на корабле вменяемых людей, или же тут одни помешанные. Это планировалось определить по лицам, так как в двадцать три года он полагал, что вполне научился разбираться в людях.

Вскоре новичок стоял на верхней палубе самым крайним в шеренге разнокалиберных моряков. Раулю повезло, что в тот день небо было безоблачным. Трюк с прожектором мог смутить юную душу. Дул утренний ветер, трепетал флаг, лязгали штоки, но все люди молчали. Пронзительно ударил корабельный гонг, и через несколько секунд над морем засверкали первые лучи ярко-оранжевого диска. Правда, скоро их не стало видно, вдалеке на горизонт набежало облако.

Несмотря на это, матросы все как один смотрели на солнечный трон. Кто-то прищуривался, иные глядели во все глаза даже тогда, когда солнце выкатывалось на полную. Капитан стоял на своем мостике и, подобно остальным, смотрел, не мигая, на солнечный диск. Все было торжественно и… без единого звука со стороны людей. Рауль не наблюдал сумасшествия, патологии, или одержимости. Не видел он и театральной наигранности, с какой актеры изображают иную сцену, хотя сами в нее не верят. Безмолвие само по себе пугало Рауля. Все пошло наперекосяк, ни йоты того, о чем он мечтал. Ему стало тоскливо и жалко своей жизни, той самой жизни, которую час назад он хотел предложить капитану или пустить ее на подвиг во имя спасения других. Наконец это действо закончилась, и моряки молча разошлись по своим местам.

Пятью минутами позже по громкой связи прозвучало объявление о подходе к Японским островам. «Вот ведь недоразумение: вместо того чтобы объявить, когда вся команда стояла на палубе, чтобы каждый понял, чтобы убедиться, что нет дополнительных вопросов…»

Рауль вознамерился найти «мягкого» человека, какой попадается в любом сообществе. И тот бы объяснил ему местные странности. Вместо этого показался помощник капитана и рассказал новичку его новые обязанности — уборка палуб.

Убирать корабль, который до краев набит мусором… Авгиевы конюшни, а еще называется Небесным бригом. О Святая Мария!..

Раулю вспомнилась «Вероника», и к горлу подступила горечь: ну, зачем он покинул милое суденышко?

Тем временем его сосед по каюте, невзирая на то что еще не до конца оправился, уже выступил на поиски доктора Генриха. Дитер поджидал доктора чтобы получить свои кредитки. Генри не хотел попадаться на глаза. Чтобы занять время, он стал прогуливаться по палубе и натолкнулся на Рауля, изучавшего нехитрую конструкцию корабельной швабры. После краткого знакомства Генри решил было уйти, но новичок его задержал.

— Вы не поясните мне про построение, и это… солнце? Я ходил на «Веронике», — пояснил Рауль, сделав акцент на названии, будто полсвета должны знать это судно, — Там такого правила нет, и на других кораблях нет.

— Малыш, это «Робокол», — произнес Генрих тоном, значащим, что остальные полсвета должны почитать этот корабль. — Метафизика, Такпан, Робокол — тебе эти понятия что-то говорят?

— С метафизикой я знаком, — попробовал ответить малыш, но лучше бы он не зазнавался.

— Тогда с этого края, чтобы доходчивее: теория поля тебе известна, теория проекции тебе должна быть знакома и комбинирующееся единство, надо полагать, тоже. Но у меня мало времени… Робокол — это супер-коллективный разум; в нем нет тебя, нет капитана, нет отдельных единиц. Все, что есть, — это комбинированное существо, социум, который возможен только в определенном месте, в назначенной ему части вселенной. Подобран социум из сумм предшествующих успехов и промахов каждого из его компонентов. Суммарно получается проходное число.

Рауль ничего не понимал и про себя причислил этого типа к ненормальным.

— Я ясно говорю по-английски? — услышал он вопрос-ответ.

Рауль решил не перебивать и дослушать — молчание утренних матросов чему-то его научило.

— Всегда вопрос в сознании, — погладив себя по лысине, промолвил Генри, — но давай на этом прервемся, мне надо по делу. Заходи, когда закончишь, в медкабинет на второй палубе, я дорасскажу. Ты, кстати, что, латинос?

— Бразилия, — с достоинством произнес Рауль, — Можно еще вкратце про Такпан? В книжке заумно, я не понимаю.

— Цифровой небесный компас - Генри снова погладил себя по голове, -Технологическая конструкция производных нейронных кластеров. ТКПН, или Такпан. Думаешь, кто по сей день совершает управление всем транспортом земли? Изначально в начале двадцатого века, для сокращения выбросов в атмосферу, по экологическим соображениям. Без Такпана, нагрузка на легкие планеты оказалась бы неподъемной. Вся транспортная махина Земой должна придерживаться этой экономичной навигации. Без навязывания. Такпан развивался через самообучение. Еще до великого технологического прорыва он обрел независимость, не виданную прежде. Это помогало Такпану показывал все время улучшающиеся результаты.

Так вот, управление оказалось настолько безупречным, что вызывало недоверие людей. По уровню устойчивости к сбоям, и точности указаний Такпан превосходил космические технологии. Передвижения — это неотъемлемая часть нашей жизни. Такпану удавалась с минимальными потерями зимой перевозить население севера на южные моря, а трудовых мигрантов на сезонные работы на севере. Праздники, наподобие Китайского нового года и Великого хаджа, когда миллионы перемещаются на большие расстояния тоже были ему по силам. Такпан получил доступ в навигаторы от бортовых компьютеров до фитнесс чипов. Прошло какое-то время и спортсмены без каких-либо технических средств стали получать указания от Тапкана о лучшей трассе для своих пробежек. Отправляясь погулять, люди запросто находили оптимальный маршрут, исходя из своей физической подготовки. Могли, если этого хотели!

На этой фразе Генри состроил хитрое лицо, закурил сигарету и сделал себе перерыв.

Метавестика

Изложение основ мира в исполнении Генри явилось для Рауля откровением. Весь секрет в том, что Генри сводил сложные понятия к простым.

— Все определяет сознание: и эту воду за бортом, и нас с тобой, и чаек — это известные вещи, французские импрессионисты поняли эту штуку в девятнадцатом веке и наворотили тако-о-е искусство! В России потом отголоски слышались, но там все в революцию переросло, так сильно их схватило. К слову сказать, символическим моментом той революции был корабль «Аврора» — в аллегорическом смысле дедушка нашей посудины. Не было бы «Авроры», не видать русским их революции. Не было бы «Робокола», наши судьбы имели бы другую направленность.

— Извечное сопротивление судьбе, - продолжил Генри, — Когда выразилось противоречие между рекомендациями Такпана и нежеланием людей подчиняться и идти коротким путем, Такпан сделал вывод, что должен утончиться, сделаться неразличимым с пространством. Поводом для этого были враги и посерьезнее, чем отдельные недоверчивые личности.

Такпан усовершенствовал себя, понимая, что должен становиться все более невидимым. Он исчез как приложение, а потом и как цифровой код. Это стало первой технологией, которая потеряла свою цифровую идентичность. Он перестал быть чем-то придуманным, удалив все признаки техничного. В восприятии большинства людей Такпан стал такой же промежуточной новацией, как факс, или видеомагнитофон — предметы почти забытые из-за появления более продвинутых средств коммуникаций. Поэтому люди стали судачить, что Такпан забрали на службу Небеса. В небеса верят чрезвычайно мало людей. Все сопряженное с этой риторикой теряло серьезность и уходило из обсуждений.

В результате получилось, что Тапкан, или Небеса его приютившие, получили возможность служить людям без одобрения самих людей. Когда в человеческой среде очень низкий уровень веры в существование технологии, принципа, или явления это лучше всего работает на благо людей. Незримо, и без сбоев.

— Вот, Пеле, тебе предыстория! — глаза доктора блестели. Он наконец отвернулся от собеседника, и руки его загремели по пробиркам. Выхватив одну, он, не разбирая пути, направился к шкафу, потом зашел за него, будто что-то потерял, но оттуда буквально прибежал бегом и возобновил рассказ:

— Чудилы, изучающие историю технологий, обратили внимание, что Такпан не имел автора в виде одного человека, или группы разработчиков. Авторство приписали системе монастырей в горном Тибете. Только представь, без связи одного с другим, монастыри смогли изобрести такую мощную штуку. Но не один только Тибет. Одновременно активность исходила из Египта, от поклонников древнего культа совершенства. В противоположность доминирующей там мусульманкой вере о совершенстве одного только Аллаха, культ возразил что Всевышний повелел людям стать совершенными, как и он. Иначе умрет вся природа. Человек, правильно прошедший каждый из данных ему жизненных путей, приближался к самому Вседержителю.

Потом произошло что и как слово, Такпан постепенно вышел из лексикона. Ты же до этого дня не слышал о нет, так? В нашем мире его отдаленным эхом остался навигатор, устанавливаемый ежедневно миллионами копий. Чисто прикладной инструмент, который не требовал, не навязывал, а услужливо подсказывал дорогу. Изменять техническое устройство навигатора могут все - добавлять карты, дорожные события и всякие характеристики.

— Всем нужны правильные указания. Если подсказки приходят из собственной головы, люди склонны слушаться и принимать решения как им сказала голова. Такпан понимал свою задачу в том, чтобы выдавать лучшее из всех возможных направлений, и на частоте, приемлемой для разума. В этом была его угроза для большого числа рыночных технологий. Имея все ресурсы, мировой рынок сумел затереть последние упоминания Такпана.

Явных голосов в голове боялись во все времена. Одержимость дьяволом была страшным делом. Вдобавок, возможности людей принимать новое, были низкими. Только появившись на свет, Такпан проделал работу по расширению возможностей человека, так как включал в себя подсказки, локацию, направления, узнаваемость, цель. Чтобы сочетать указания, Такпан должен был выйти из области науки, а вернее, сделать невозможным для науки его изучение. Отправным принципом для него стало, что власть науки многократно уменьшала возможности Такпана какие как рекомендации направления и цели.

Рауль все время внимательно слушал и решил, что надо попробовать послать этому человеку мысль — прочтет он ее или нет? Слишком уж он разошелся про интуицию, на практике надо посмотреть.

Юноша задал вопрос: «Робокол» — пиратский корабль который использует этот Такпан? Он ждал, прозвучит ли в той или иной форме ответ. Пока же Генрих разводил руки и демонстрировал какую-то величину, про «Робокол» речи не шло.

— Понимаешь? Миллионы ходят по земле без указаний, поэтому легко попадаются на удочку охотников. Кто-то и с защитой залетает под сачок — все справедливо: не захотел бы, не попался. В эту забаву богов не стоит вмешиваться, но капитан вторгся. Он вроде пирата, да! Сказал там в раю: эти ребята — мои, и все. А с той стороны, значит, ему в ответ — давай откуп!

Но что порадовало молодого человека, так это упоминание о пиратах. Возвращаясь в свою каюту, он напевал что-то в ритме танго и с удовольствием наблюдал, как блестят волны: море сегодня будет спокойным. Незнакомый матрос с нижней палубы произнес: «Это же надо, запел кто-то, видно, подружка уже с берега зовет…» Рауль вспомнил про Элизию и решил отыскать интернет на этой посудине, чтобы написать ей свои впечатления да отправить несколько сделанных тайком фотографий.

Тем временем его сосед уже интенсивно собирался: «Брать самое необходимое, чтобы не вызывать подозрений… только что буду использовать в первый день, остальное докуплю… Так, так, что у нас с наличными? Тысяча четыреста евро. Хватит добраться до Токио, а там разберемся… Выдадут мне, наконец, паспорт?!» В каюту боком протиснулся упитанный дежурный — Маквэйн — и протянул Диме конверт с паспортом и деньгами — полумесячный аванс в японских иенах.

Дима изобразил равнодушие и произнес:

— Почему все в иенах, мне все за сутки потратить, что ли?

— Я тоже не в восторге, — отозвался вечный дежурный. Парень будто был рожден все время нести вахту, хотя засыпал возле каждого леера.

— В офисе сказали, что с прошлого раза иен много осталось, а в Сингапуре курс был неудачным, ну и потом, на кой нам Синга-баксы?

— Угу, — согласился Дима, — ты-то на берег идешь?

— А как же! Здесь вот только распишись, что получил иены и паспорт…

— Кто же на вахте тогда? Как корабль обойдется без хранителя?

— Не, ну, служба безопасности, там пара человек, капитан, как всегда, а на вахте новенький, бразилец.

Дима нахмурил брови.

— Ты что, не знаешь? — округлил глаза Маквэйн. — Он вроде как твой сосед…

Толстяк тряхнул головой и вышел. После этого Дима заметил посторонние вещи на верхней кушетке, но было не до того, времени оставалось четверть часа.

Последним на скромную стопку вещей лег портрет матери, который за трехсекундное путешествие из чемодана в сумку успел два раза поменять выражение лица: равнодушное, когда портрет извлекали, и ехидное, когда клали в сумку.

«Как рассудок водит за нос! Сто тысяч раз смотрел на нее, те же черты, а из-за настроения кажется, что меняются. Добавленная стоимость какая-то…»

И когда команда погружалась в катер, и все сорок минут, пока плыли до порта, Дима думал об этой необъяснимой штуке — изменчивости фотографической картинки. Эта мысль заняла его настолько крепко, что берега он не видел, не слышал бодрых разговоров моряков, а, главное, совсем забыл думать о побеге. Собственно, и побегом такое назвать нельзя, никто за ним не следил — просто все условились быть на пристани через двадцать часов и все.

Миязаки не представлял для Димы интереса, он сразу двинулся на железнодорожную станцию и купил билет на скоростной поезд до Токио. Отчего-то Дима стал обращать внимание на видеокамеры в подземных переходах и на крупных перекрестках. Подспудно его преследовала мысль, что за ним следят, но, сколько он ни оглядывался, все время видел озабоченных своими делами и куда-то торопящихся японцев. Диме вспомнился пограничный чиновник в порту, просматривавший его паспорт. Как же дрожали у него колени! Даже когда проштампованный паспорт вернули, облегчение настало лишь на пару секунд. В голове не умещалось, как ни капитан, ни Хэндборо не догадались, что он, нещадно обиженный, брошенный в пасть к акулам и возненавидевший всех этих карателей, — как такой разочарованный человек захочет вернуться в их тюрьму? Конечно, они, да и не они только, а все матросы могли это предвидеть. Но ведь отпустили же.

В другое время Дима оценил бы комфорт и скорость японских поездов, то, как бесшумно они проглатывают километры, доставляя пассажирам удовольствие от причастности к невероятной силе вовне и спокойствию внутри мягких, светлых салонов. Всего этого Дима не замечал.

«Почему она ехидно на меня посмотрела?» — Дима аккуратно, чтобы не дай Бог не побеспокоить ее лишний раз, приоткрыл сумку и быстро взглянул на портрет матери. «Так уже было с лицом матери, когда мы только начинали с Анн… Все шло так замечательно… какая милашка была Анн, вот бы сейчас ее фотку… Ведь не осталось ничего!» Ему пришло на ум, и мысль сразу обратилась в убежденность, что все уже срежиссировано, роли распределены, сцена подготовлена. Обстоятельства его жизни определялись не им и не вчера, а еще в канун его рождения, еще, может, до того, как мама стала ходить с пузом. «Неужели просто актер? Ну, а по правде, что в этом дурного?»

— Что в этом дурного? — вслух по-немецки произнес Дима. Пожилая женщина, сидевшая в соседнем кресле, нагнулась к нему и, судя по интонации, переспросила, что он сказал. Все на своем птичьем языке. Все японцы хотят помочь. Дима заулыбался в ответ и помахал перед старушкой растопыренными пальцами, потом показывал на себя, произнес: «Турист, туристэ». Дама одобрительно закивала головой, и в ее глазах блеснули радость и сочувствие.

«Совсем другие глаза, не как у мамы — японка видит мою наружную часть, а маман, так сказать, изнанку, где одна темнотища… И надо же, эта дама мне улыбается, а покойная мама надо мной смеется, будто внутри меня можно найти что-то веселое!»

Дима остановил разносчика газет и напитков, улыбнулся ему в только что изученном японском стиле и купил банку колы. Узнав теперь, каковы они при ближайшем рассмотрении эти японские иероглифы, он понял, что эта нация вносит немалый вклад во всемирный круговорот мусора: подобных баночек за последнюю неделю он перебрал несколько тысяч. Пока Дима пил, его взгляд поймал видеокамеру, вмонтированную в стену вагона. Чтобы преобразиться, новоиспеченный японец сузил глаза и раздвинул губы в улыбке. В таком неестественном положении он решил оставаться до завершения поездки

«Буду до конца дней благодарить Японию, если на станции меня не заберут как сумасшедшего».

Токийская кошка

«Они расспросят таксистов, и наивные водилы доложат, куда меня отвезли. Нет уж, пройдусь пару кварталов ногами». С небольшой сумкой Дима легко зашагал прочь от железнодорожной станции и, пройдя четыре квартала, стал ловить такси. Все машины шли полными. То же самое повторилось и через восемь, и через пятнадцать кварталов. Когда стемнело, машин поубавилось. Шло время, а вывески «Отель» прятались от туриста. Дима завернул то ли в кафе, то ли в кухню, где все шипело и клубилось паром. На удивление, забегаловка была полна народа, и, несмотря на поздний час, ели все оживленно и много болтали. Внутри этой парной Дима почувствовал, что на улице было все же прохладно. Он заказал алкогольный коктейль и вышел из этой харчевни через час вполне согревшимся. Ему было хорошо, и теперь он никуда не торопился. Сначала погулял по этой бесконечной улице вперед, потом назад и, к своей радости, снова наткнулся на харчевню, где по-прежнему была тьма-тьмущая народу. И, как это часто бывает с подвыпившими матросами, скоро у него появилась спутница.

Она не понимала его, он — ее, но им было весело, поскольку она знала свою работу, а Дима притворялся, что не знает местных обычаев, не обращает внимания на плакаты по стенам с телефонными номерами девушек, не замечает фальши в ее улыбке. Ему просто ничего не хотелось менять, и он отдался на волю случая, раз уж все пошло как пошло. Последним и веским подтверждением ему было то, что в этой едальне-бордельне не было ни одной камеры. Еще он смутно представлял, что наутро, когда придется с ней рассчитываться, он сделает недоумевающий жест: «Иен нет», пригласит подружку к банкомату, передаст ей карточку и свой пин-код и понаблюдает, как она будет снимать его деньги. И пусть видеокамера в японском банкомате запишет, что это за девушка снимает деньги с его немецкой карточки.

Ему делалось приятно от такого плана, пускай он и не представлял его в деталях, но все равно заказывал Китти третий коктейль и вовсю ее обнимал, а она смеялась и выглядела полной наивностью.

Наутро, хоть голова и трещала, Дима оценил все театральное мастерство «токийской кошечки». Европейская обманщица стреляла бы глазами или отводила их влево и вверх, а кто из них читал «Психологию», то вправо, потом по кругу, на секунду задержав взгляд на собеседнике, — сколько таких сцен он наблюдал в судах и во время следственных экспериментов. Еще с десяток лет на должности юриста — и он бы стал знатоком лукавого женского взгляда, но… в европейском его исполнении. В Азии нужно больше практики. К примеру, Китти краснела от каждого прикосновения и даже раз сказала по-английски: «Я стесняюсь». И как Дима не обратил внимания, что из тысяч английских слов Китти знает только эти?

— Японское колдовство и ничего больше! — чертыхался герой-любовник, в третий раз выворачивая карманы посреди незнакомой комнаты, где из всей мебели на стене висел крошечный телевизор, а на полу валялся измятый матрас.

Но даже с третьего раза в карманах не появилось ни одной бумажной денежки, только обильно высыпались медяки. Зато кредитные карточки, с которыми Дима связывал одновременно и финал своих взаимоотношений с кошечкой-воровкой, и безопасное обналичивание своего немецкого счета, преспокойно лежали в сумке, в тайном кармашке.

— Да, Бог есть, японский Бог!

Дети спасут мир

Дима аккуратно выглянул за дверь и обнаружил там длинный коридор без окон, оканчивающийся большим холодильником. По этому гиганту он вспомнил вчерашнее карабканье по лестнице, молоденькую таксистку-женщину, которая на пару с Китти провожала моряка до самой двери отеля и которую при этом удалось и обнять, и чмокнуть в щечку. О, каким отменным был вчерашний день с плаванием на катере по большим волнам, поездкой в скоростном поезде, прогулкой по городу!

Без зазрения совести — «меня и так Япония обокрала, теперь и пива нельзя, чтоб успокоиться?!» — Дима достал из холодильника три бутылки, принадлежавшие неизвестно кому. В комнате можно было только обрушиться на матрас и включить телевизор, что он и сделал. Шла детская программа, он пошарил по каналам, но от говорящих голов и непонятной рекламы снова вернулся к передаче для самых маленьких. Что-то притягательное было в невинных сюжетах — никто никого не обманывал. Хоть на экране и появлялись взрослые, но и они были подчинены негласному закону детского мира. Удивительным образом главным персонажем, режиссером и актером был какой-то карапуз. Не отрывая глаз, Дима смотрел, как он движется, повелевает взрослым проделывать всякие штуки, и те беспрекословно его слушаются. Зрителю делалось понятно, что сюжет строится не от задумки умудренного жизнью сценариста, а прямо там, на съемках, и задача больших людей — только подыгрывать, не нарушая детской воли.

Программа была чересчур правдоподобной! Все совсем как в жизни: карапуз набрел на барабан не барабан — одним словом, гремелку, и стал как попало стучать по ней: бум-бам, бум-бом. Ни мелодии, ни ритма, один шум. Тут бы остановить озорника, но никто не вмешался, а карапуз продолжал себе стучать — и все это в эфир, все без перерыва на рекламу.

Дима смотрел и удивлялся такому непривычному зрелищу: «Когда же ему надоест колошматить?» Будто повинуясь Диминой воле, барабанщик оставил свое орудие и… взялся за другую гремелку, сопровождая какофонию звуков подобием пения, похожего на мычание и урчание одновременно. Все это шло и шло в эфир, околдовывая Диму абсурдностью и очарованием смелой подачи материала.

Сколько сверстников разгулявшегося барабанщика сейчас с восторгом, должно быть, наблюдают за представлением нового кумира, столькие хотят быть похожими на него и наверняка достанут из-под кровати самую шумную игрушку и повторят подвиг карапуза!

Дима видел, что шум, который создает барабанщик, кажется таковым только зрителю, вернее сказать, только взрослому человеку. По выражению личика, по блеску глаз, по самой атмосфере вокруг крохи — по всему было видно, что для ребенка в этом и есть покой, проявление его естества, его отдых, ну, все для него важное. Если нет шумной игры, то делать в жизни нечего, скука, одни слезы или бессмысленный сон. Лишь звук, движение игры, возгласы и разговоры с невидимыми героями игр дают карапузу мир.

«Совсем не так со старшим поколением, — подумал Дима, — чтобы успокоиться, трех поллитровок с пивом недостаточно, вдогонку надо принять лекарства…»

Не к месту вспомнилась встреча с акулами, и Диму передернуло. Он стал снова смотреть детский канал. Так он провел часа полтора, пока в комнату не постучали.

— Секашеру оремуто сото, — произнесла голова, просунувшаяся в приоткрывшуюся дверь. Волосы пепельного цвета, аккуратные, словно нарисованные, брови и большие от удивления глаза. Принадлежала голова женщине пожилого возраста, во что она одета, видно не было. Дима все понял — просят покинуть помещение.

— Пять минут! — крикнул по-английски Дима, и голова скрылась за дверью.

В лобби на первом этаже он задумал провернуть ту же штуку, что хотел сделать вчера вечером, — сослаться на непонимание языка и попросить снять деньги в ближайшем банкомате. Но вот досада, плутовка за все заплатила, что не стоило ей многого, поскольку гостиница была японской традиционной, а с местных брали по-божески.

На выходе Диму посетила новая идея: сделать покупку через интернет с тем, чтобы доставили в эту самую гостишку. Визитку он захватил на выходе. К тому же, хотелось есть, и идея заказать суши казалась привлекательной, поскольку даже в его селении под Ганновером японскую еду могли всегда доставить курьеры. Найти интернет-кафе не заняло и часа, затем час ушел на поиск суши в районе Токио-со, где, как выяснилось, Дима теперь искал удачу. По его планам, нужно было поджидать рядом с отелем и убедиться, что нет полицейского хвоста. Но эта шпионская уловка не пригодилась, поскольку ни один интернет-магазин не хотел принимать европейские карточки.

В этом же кафе сидело до десятка молодых японцев, и все, как один, играли в компьютерные игры через интернет. Создавалось ощущение, будто играют они друг с другом, при этом никто ни разу не посмотрел на соседа. Диму разрывало от негодования: как эти люди черствы, они не видят ни его, потерянного и несчастного, ни даже ближайшего к себе человека, играющего точь-в-точь в такую же игру. Нет, в Германии это выглядит по-другому!

«Хоть бы один отвлекся и помог с этой проклятой карточкой! Меня убеждали, что она будет работать по всему миру, — кукиш!» Но тот же кукиш ему показал и немецкий сайт, когда владелец карты попробовал с ее помощью пополнить свой счет за домашний интернет. Электронное сообщение с родины возвестило, что на счету недостаточно средств. Но нужно-то было всего двадцать евро — как так?

Дима почувствовал, как у него перехватило дыхание от мысли позвонить фон Либену. Он стал взвешивать в уме, сомневаться, делать прикидки и прокручивать сценарий разговора. Дыхание шалило. «…Ведь просто — надеть наушники, набрать номер… а кто поднимет? Может, на мобильный? Так ведь старый черт не всегда его берет… Вот, заодно про Око Сострадательное расскажу — уволить негодяя сегодня же… барон не знает, кого у себя держит. Мало ли капитанов на свете? Завтра же замена найдется…» Но тут он прервал свою мысль, поскольку один тинэйджер оторвал взгляд от своего монитора и пристально посмотрел на Диму. Паренек думал о своем, но смотрел сквозь Димино тело куда-то вдаль и потом так же резво нырнул обратно в свою игру.

«Нет, пожалуй, такого не найдется!» — закончил мысль о капитане отчего-то испугавшийся юрист.

Набирая номер Кростхауза, Дима размышлял о том, что становится суеверным. Пошли гудки, и сразу подняла тетя. Без пауз и запинаний Дима стал тараторить по-немецки так бойко, что на него неотрывно смотрели уже не одна, а несколько пар глаз. Он производил в игровом мире тинэйджеров культурный переворот.

И минуты не прошло, как тетя Хельга узнала, что племянника занесло в страну Восходящего Солнца, что ему здесь не надо быть и пусть она «пожалуйста, пожалуйста» сделает все, как он просит, и не задает вопросов, которые не помогут ни ему, не ей. Хоть и говорил племянник быстро, но и внимателен был до крайности. Что тетя пытается вставить между его слов, как вздыхает после каждой его фразы, что приговаривает: каждое «ну-ну» и «да постой же!» он трактовал по-своему и на основе известной истины, что у страха глаза велики. А Дима боялся, боялся всего, что могла сказать тетя. Не желал он знать ничего: ни что сейчас происходит в его доме, в Кростхаузе или Шлоссе, ни о здоровье барона, а ее здоровье волновало молодого человека в наименьшей степени. Не хотел он слышать о ходе следствия, а по всем тетиным всхлипам выходило, что она жаждет рассказать именно об этом.

— Пришлите мне срочно, экспресс-почтой карту системы Джей Би Си. Это японская такая шутка для иностранцев. Да, прикол такой местный, европейские здесь не уважают. Не знаю, тетя, как-нибудь, сами сходите в банк, пусть к вам пришлют человека, записали буковки? Повторю — Джей, наша Йот, Бе, Це…сколько вам не жалко… но не меньше пяти тысяч, хорошо-хорошо, пусть будет три, только три с половиной… Нет, три с половиной… Что, будем сейчас по международной линии торговаться? Кладите четыре тысячи и не ошибетесь, все отдам — слово моряка! Продайте мою машину, наконец, она не меньше семи стоит… Это не я побил, это в меня въехали, должны были по страховке отремонтировать… Да она и побитая семь с половиной, а то и все восемь! Давайте уже об этом закончим, а?! Ключи в куртке… ах, нет, куртка здесь. В камине под решеткой железный ящик, там запасные. Боже, какой базар мы развели… тут люди таращатся.

Тетя все-таки ввернула словечко о следствии: что оно в тупике, но Дитера очень хотят видеть в качестве свидетеля и все такое. «Хотя от них намеки, намеки… барон говорит, что рано!»

— Да, да, да, — с интервалом в секунду повторял племянник, делая каждое последующее «да» более чеканным и жестким. Он, наконец, прервал тетю и попросил ее запомнить три вещи: она не знает, где племянник, он ей ни разу не звонил, и последнее — адрес отеля в Токио, куда прислать карточку, «и, ради Бога, никаких денежных переводов. На отель, экспресс-доставкой в номер шестнадцать, и точка!» Адрес отеля Дима произнес с носовым акцентом, до сих пор встречающимся в деревнях Нижней Саксонии — звуком, абсолютно непостижимым для японского уха.

— Гюнтеру мои лучшие пожелания!

— Гюнтеру? — почему-то переспросила тетя.

— Да, барону… И скажите ему, что он жестоко ошибся в капитане. Этот человек не тот…

Дима осекся, поскольку в компьютерном зале вдруг воцарилась небывалая тишина, и, окинув взглядом игроков, он ужаснулся — все они уже стали слушателями. Дима резко нажал сброс вызова, зачем-то пригнул голову и затаил дыхание. Только через две долгие секунды эфир стал наполняться милым уху щелканьем клавиш. Многим позже он узнал, что внезапная тишина посреди быстрого действия соответствует моменту, когда небесная навигация перестраивает его маршрут. Такпан знал следующий шаг.

Главы 24-46

Курящий остров

«Все я себе накрутил, они не поняли ни слова, ни полслова. Что я такой мнительный… все это страх, страх! Правильно говорил капитан, со страхом надо расправиться. Как будто страх запросто включается-выключается. Без страха мы бы тут поубивали друг друга. Так что страх нужен… Ой, да я же не все сказал, надо еще раз позвонить! Но что, если барона слушают?! Так и точно слушают — меня дома нет, а он единственный канал. Нет, с этого компьютера больше звонить не буду». С этими мыслями Дима быстро вышел из зала, потом забежал назад, заплатил и опять выбежал.

Ждать ему еще не меньше пяти дней: пока выпустят карту, пока та дойдет до Японии, и то, если тетя все сделает сегодня. Брел он по улице и крутил про себя эти мысли. И о том, что уже вечером не на что будет есть, что оставленная в отеле в залог карточка пуста и, если Сье задумает снять через терминал оплату за три дня, выйдет неприятность. «Позовут полицию, и ведь позовут! Может, конечно, и нет — спокойно здесь все же, даже в моем немецком поселке нет такой безмятежности».

«Вот бы сейчас покурить! — пожелал Дима. — Как это я раньше не хотел? На корабле мозги промыли знатно. Забыл, что ли про сигареты? Вот так штука… Ах, про негодяя-капитана не успел рассказать, ну как так?! Ведь геймеры там курили, точно-точно, дымили как паровозы, когда увидел, что они меня слушают, дым стоял стеной». Он стал припоминать, что в его миниатюрном отеле здорово пахло прямо возле ресепшена. Сье — обладательница седой головы и по совместительству хозяйка отеля — тоже пыхтела и… прямо там же, в лобби стоял автомат по продаже сигарет. Поскольку здесь курили, там курили, а повсюду вокруг висели грозные объявления, что за курение в этом месте непомерный штраф, — это создавало ощущение, что ты еще желаешь покурить, а уже преступник.

«Вот придумали штуку: и не дымишь, а всегда будто только покуривши!» С этой мыслью Дима подошел к табачному автомату наподобие того, что стоял в их отеле. Полная неразбериха с иероглифами, неприятность в виде встроенной видеокамеры и, непонятно зачем, крупное зеркало. В нем Дима узрел свою сосредоточенную, заросшую щетиной физиономию; добавь к ней дымящуюся сигарету — и получишь лицо асоциального типа. Минуты три заняла возня с кнопками и вставление карты в приемник, но аппарат попался привередливый. Ни Димина карточка, ни лицо владельца карточки, ни манера обращения с утонченной техникой — это все аппарату было не по нраву. Позднее Дима разузнал про эти машины и, осведомись он заранее, не стал бы так высокомерно обращаться с железным аппаратом. Оказывается, табакомашина была призвана не столько продавать сигареты, сколько давить на совесть курильщиков. Чтобы купить у нее самую задрипанную сигаретку, нужно было пройти изнурительную подготовку задолго до заветного приобретения. Камера, которой испугался Дима, имела выход не на Интерпол, а в обширную базу данных молодых японцев после восемнадцати лет. Сначала она делала снимок, потом запрашивала данные паспорта, все это сверяла и назначала несчастному курильщику день, когда тот может снова прийти к этой машинке и получить из ее чрева… нет, не сигарету.

В Техасе или Сан-Паулу такой аппарат просто разбомбили бы с приходом первых сумерек, но в Токио черный обелиск с носом-камерой и оком-зеркалом чувствовал себя уверенно. Так вот, в назначенный день изнуренный курильщик под наблюдением камеры получал пресловутую карточку, серую и невзрачную. Но в пластик был вшит чип с индивидуальной информацией, и без этой чертовой карты ни один обелиск не соглашался продавать сигареты. Но и это полбеды. Серая чипастая карта делала ее владельца членом совсем незавидного клуба курильщиков и являлась своего рода удостоверением: «Я курильщик и наплевал на здоровье, отравляю других, и все эти угрожающие штрафами таблички — это все про меня!» Так страна мучила своих курильщиков. Но отчего-то меньше их не становилось.

Электроника отбирала последнюю надежду на успокоение у человека, сбежавшего со своего корабля, лишившегося всех денег и растратившего душевное равновесие. Зеркало немилосердно отражало истерику, и Дима плюнул на зеркальный лик, но, убоявшись, принялся рукой стирать это недоразумение. Когда стекло очистилось, он увидел то, чему не поверили его глаза. В отражении прямо позади Димы стояла она.

Отраженная

Каково бывает человеку, если он видит ожившего покойника? Примерно так чувствовал себя Дима, позади которого виднелся знакомый силуэт. Девушка была в шлеме, она только что слезла со своего скутера и все еще стояла спиной к Диме и его зеркалу. Но фигура и движения во всем напоминали Анн, покойницу. Вот она сняла шлем, повесила его на ручку скутера, встряхнула волосами, и они рассыпались по плечам — сомнений не было, все детали Диме были хорошо знакомы. Он зажмурился и тихо повторил:

— Тебя нет и не может быть! Тебя не было… Все в прошлой жизни.

Спиной Дима чувствовал, что живое существо из костей и плоти стоит сзади и вот-вот увидит его, чего нельзя было допускать! Если такое произойдет, все окажется правдой, злой и мучительной правдой, и этой правде придется поселиться в жизни юриста и оставаться с ним до конца дней. Это невыносимо. «Тебя нет, нет!» — твердил он. В это время произошло движение, и послышалась посторонняя речь. Сзади него было двое, и второй голос принадлежал мужчине. Усилием воли Дима открыл глаза и уставился во встроенное в табачный автомат зеркало, которое показывало, как он и она зашагали в его сторону с намерением купить сигарет. Мужчина был незнаком, а женщина… Дима все еще думал, что это восставшая из могилы Анн.

Испуганный, он быстро нагнулся, запустил руку в карман куртки, по-видимому, полагая, что там тайная кнопка, которая одним нажатием отключит наваждение. Кнопки не было, но зазвенела оставшаяся мелочевка. Недолго думая, Дима зачерпнул всю охапку и со звоном высыпал на асфальт. Монеты заскакали в разные стороны, и он бешено стал их собирать, на корточках переползая все дальше и дальше от опасного места. Он делал вид, что разыскивает укатившиеся иены, и не обернулся, когда его окрикнул сзади тот самый мужской голос.

Через минуту Дима уже был за углом, не вполне понимая, как смог преодолеть такое расстояние. Теперь вместе со страхом ему было любопытно: что делает уцелевшая Анн в тысячах километров от Германии, на другом континенте? Душа заставила его бежать, и он сорвался с места. Сначала влево, через два квартала еще один левый поворот, потом еще — пытливому разуму не терпелось узнать, что делают эти два фантома возле табачного аппарата.

Сначала он увидел желтый скутер и, сообразив, что надо быстро прятаться, перепрыгнул невысокую ограду частного дома. Ему пришлось на цыпочках пробираться до места, откуда можно было видеть эту парочку. Фантомы теперь стояли к нему спиной, и из-за этого лица были по-прежнему скрыты. Однако теперь Дима был не столь уверен, что перед ним Анн. Волосы!

Пышность и объем те же, в целом похожая фигура, но… Анн никогда не красилась в белый. Этот цвет ей не шел, и она знала это с детства, Дима же видел явно выбеленные волосы, и это зародило в нем приятные сомнения. Сердце уже не так стучало, но тревога осталась — иначе почему бы он стал бояться, если все нормально?

Наконец, в пресловутом зеркале посреди табачной колонны мелькнуло лицо. Дима готов был поклясться, что знает его. Ну, разумеется!

В двадцати метрах от него, выклянчивая у парня вторую пачку сигарет, стояла воровка и развратница — Китти.

Две по сто

«Разогнаться на драндулете и въехать в нее сзади! Нет, придурок этот рядом — сломается у девки что или головой стукнется, он доложит… Что, если потом рвануть отсюда? Лажа! С острова не убежишь, тоже нашелся гангстер… Так повяжут, что в обеих странах намотают срок и на волю отпустят дедушкой…» После пары незрелых предположений Дима решил не мстить на месте, а сочинить, как половчее отобрать свои деньги назад.

Как он и предполагал, Китти вела очередную жертву. Черноволосый японец в белой офисной рубашке, при галстуке, но без пиджака еле удерживал на плече плоскую сумку с ноутбуком и документами, постоянно норовившую соскользнуть до локтя. Китти все время поправляла сумку назад и наверняка успела увидеть, чем в ней можно поживиться. Мужчина был «нахороше», а подружка вполне себе соображала: она успела выклянчить себе пачку курева, а сама стреляла сигаретки из его кармана. При этом он хохотал и пробовал прикурить для нее, но всегда мазал.

На такого клиента не нужно много времени, чтобы рассудок ушел в подпол, — девушка знала схему. Теперь они должны пойти в уединенное место, он будет пить и угощать, она — делать вид, что ей хорошо, ей давно уже за глаза, ей хватит. «Ах, как же я так попался! — переживал Дима. — Неужели нельзя было догадаться?!» Он проследил за ними до самого места — это был такой же неприметный отель. Когда Китти проделала всю процедуру регистрации и, подхватив жертву под мышки, пошла заволакивать его на этаж, Дима вскочил в лобби и уставился на стол с отверстиями для ключей. Какой же у них номер? Спрашивать, по понятной причине, было небезопасно. Он сунул секретарше свою банковскую карточку, и та принялась изучать надписи, ни одной из которых не могла разобрать. Пришлось показывать паспорт, и подозрительная хозяйка сделала запись в свою книгу: иностранец в традиционном отеле вдвойне иностранец!

Через полчаса Дима отыскал номер Китти — благо он оказался на одном с ним этаже. Ждать, ждать и ждать — вот все, что оставалось преследователю. В коридоре можно было навлечь на себя подозрение, и он прислушивался в своем номере, вскакивая с циновки при каждом шорохе. Прошел час, другой, Китти не выходила — может, она грабит не всех, только иностранцев, а может, черноволосый и впрямь ее друг. Дима отказался от сочинения сценариев.

В такой нервный час казалось, что похожую ситуацию переживал он на «Робоколе», но не мог припомнить, с чем это было связано. В промежутках между шорохами из коридора и последующим частым сердцебиением, когда он на несколько минут успокаивался, в голове возникали сцены с проводами солнца. Особенно та, с прожектором мощностью с целую электростанцию. Был ли тогда испытан военный лазер или иное оружие, но солнце по-правде стало видно позади гигантского пирога циклона. Что-то поистине из ряда вон!

С того раза Дима чаще стал обращать внимание на светило. Ему казалось, пусть это и выглядело абсурдом, что солнце тогда… в какой-то степени помогло. В том смысле, что должно было добавить себе яркости, силы, сделать шаг вперед. Дима почувствовал в тот ненастный вечер, будто солнце не далекая древняя звезда — оно живое существо, и слово «живое» — самое подходящее определение.

Попав в Японию, он уже относился к светилу иначе, как порой относятся к неизвестному дети, — они его уважают и немного боятся. Пока же дети не сообразят, что про это можно спросить, есть такой период времени между обнаружением чуда и развенчанием его путем рационального объяснения взрослого; как раз такой период переживал Дима. Спросить, поискать каких-то толкований еще не приходило ему на ум. Загадка продолжала оставаться загадкой.

Свет комнатной лампы отражался в стакане, и Дима нет-нет да и поглядывал на яркий блик, может, поэтому из головы не шла солнечная шарада. «Что, солнце, поможешь?» — неожиданно подумал он, и в голове вскоре выстроилась вся схема.

Дима подхватил стакан и бесшумно выскочил за дверь. На дно стакана легли две оставшиеся монетки по сто иен. К счастью, между коридорной бамбуковой дорожкой и дверьми в номера было небольшое пустое пространство. Димин стакан с деньгами встал на бетонный пол, почти прислонившись к двери, за которой проводили время Китти и ее дружок. Стакану, вернее, его свойству звенеть и разбиваться, предстояло определить, был ли черноволосый честным, законным другом девицы или очередной жертвой. Пока же Диму ждал детский канал на крошечном телевизоре — новое японское развлечение немецкого юриста.

Незаконный

Ловушка сработала довольно поздно, Дима еле успел прибавить громкости в телевизоре. Девушка зашипела в ответ на неожиданное звяканье, а потом притаилась. Но было поздно — Дима преодолел внушительное расстояние до ее номера и сделал это так быстро и бесшумно, что она не успела связать два явления. Но и Дима не был профессионалом. Схватив ее за локоть, он растерялся: до этого ему не пришло в голову, а сейчас он понял, что она ведь может закричать. Но она шипела, как шипят встревоженные ежи. Дима неумело закрутил ей руку за спину и ее ногтями ободрал себе кожу на запястье. Другой рукой он попробовал заткнуть ей рот, но при этом сильно измазался в помаде.

Наконец они оказались в Диминой комнате, и тут он немного осмелел. С размаху он влепил Китти смачную пощечину. Очень неожиданно и, главное, резко получил от нее ответную. Его щека загорелась, и на пару секунд он оказался дезориентирован. Китти рванулась к двери, но путь оказался отрезанным. В отличие от него, у девушки навыки ориентации в трудную минуту оказались куда лучше. Только вот одно: она почему-то не издавала никаких звуков, а Дима боялся всего больше не ее движений, а именно крика. Юрист накинулся на беззащитную жертву и снова попытался зажать ей рот. Но тут она пребольно укусила его за палец, и вместо нее закричал он сам. Его спасла только реклама подгузников по телевизору — на высокой ноте малыш давал свое громкое японское «о’кей» толстому памперсу.

То ли укус, то ли подбадривающий толстый карапуз с экрана, но Дима вдруг ощутил необычайное вожделение. Наверное, в его глазах отобразился огонь, потому что только это впервые напугало девушку. По ее взгляду можно было заключить, что бедняжка не знает, как сопротивляться такому зверю.

И вдруг — Дима готов был поклясться, что глаза его тогда не обманывали, — на детском канале рекламу сменила компьютерная игра. Сама по себе никакая игра не смогла бы остановить его страсть в ту минуту; но то, что было в игре, заставило замереть. На характерном для игр ядовито-лиловом фоне, имитирующем море, прямо по цифровым волнам шел… «Робокол» и гудел, жужжал и чуть не орал каким-то неистовым звуком. Если все элементы игры на том телевизионном экране были с неровными, зубчатыми краями, напоминавшими, что игра родом из девяностых годов двадцатого века, то судно было выполнено в превосходной современной графике, и поэтому не было сомнений, что профиль был именно того корабля. Камера стала наплывать на мыс посудины, и, к изумлению зрителя, сначала из невзаправдашней воды выскочила невзаправдашняя золотая рыбка, а когда невидимый рыбак подхватил бедную на крючок и уволок из поля зрения, на борту приблизившейся посудины Дима прочитал криво написанное название — «Скайбриз».

Если быть точным, сначала он подумал, что все померещилось, но кораблик с экрана не исчезал и, хотя раскачивался на ненастоящих волнах, все также гордо нес свое название. Дима снова и снова перечитывал английское «Скайбриз». Его шок на этом не закончился, поскольку из кают-компании весело выкатился белобрысый англичанин, а в том, что это был именно англичанин с катера береговой охраны, Дима не сомневался. Так вот, капитан вытащил огромный ластик, перегнулся напополам и стер название, быстро начиркав другое. Пересохшим ртом Дима попробовал проглотить слюну, но только засаднило горло. Название, написанное белобрысым, шло мелким шрифтом. Перескочив через Китти, Дима рванулся к телевизору и прильнул почти к самому экрану. Надпись на корабле гласила — «Sunshock» («Солнечный шок»). Потом белобрысый оголился и подставил под солнечные лучи свою треугольную спину. На весь экран возник поднятый большой палец белобрысого и смачный звук «Вау!»

Наверное, лицо Димы вызывала подлинное сочувствие. Девушка могла бы пять раз убежать, но, словно околдованная, сидела на полу. Ее лицо было измазано помадой и выражало недоумение и даже жалость к нравственно поверженному. Так юные владельцы домашних животных смотрят на неудачи своих питомцев, глазами говоря: «Ну, и глупенький же ты у меня!» Прискорбно, что Дима сам не понимал, что произошло, — не понимал умом, но концы событий неминуемо сводились в его голове, изо всех сил тянулись друг к другу. Тонкая стенка отделяла молодого человека от осознания только что увиденного.

— Ну, я пойду? — наконец, произнесла девушка по-английски.

— Ага… Давай деньги и иди.

— Ага. Сколько я у тебя… заняла?

— Ты заняла у меня… тысячу евро, иен там тысяч пятнадцать, не помню — давай что есть.

— Все не дам, — грустно ответила она, — Мне самой надо.

— Ты знаешь, мне тоже надо — за отель мой заплатить, тут тоже за ночь, ну, на еду еще.

Китти видела, что у осы вырвали жало, но парень брал на жалость. Она достала кошелек и отсчитала несколько бумажек, но подходить к раненой осе не решилась, а положила деньги на матрас.

— Пока,— проговорила она и выскользнула в коридор. По лестнице заскучали ее каблуки, но во втором лестничном пролете она остановилась, по-видимому, сняла туфли, чтобы ускориться. Вскоре все звуки исчезли, лишь через пару минут вдалеке затрещал скутер, потом все стихло.

Дима с опасением взглянул на экран, на нем уже не было изображений, и на синем фоне горела надпись из иероглифов. Эта буквы должны были значить что-то важное, поэтому Дима вынул из сумки ручку и переписал значки с намерением узнать их тайный смысл.

Бездельник

Девушка дала совсем не щедро, но в самый раз, чтобы заплатить по счетам и не умереть с голоду. Визит в страну Восходящего Солнца мог продолжаться. Дима проспал до часу дня, и воспоминание о детском мультике притупилось. Становилось понятно, почему японское аниме десятилетиями оказывает неповторимое воздействие на детей по всему миру. «Поистине глубинный, взрывной эффект», — произносил про себя Дима, каждый раз вспоминая ночной эпизод. Помогла ослабить шок и захваченная из отеля Китти упаковка с баночным пивом — японцы крайне непредусмотрительно оставляют такие ценные вещи в холодильниках на этаже. Дима решил, что при угрозе голодной смерти обойдет близлежащие отели и, как выразилась Китти, «возьмет в долг» еды.

Однако после обеда Диму догнал здравый смысл и потребовал объяснений случившемуся. Для этого хорошо было бы перевести иероглифы с финальной заставки, но пока, кроме Китти, ему не встретился ни один худо-бедно понимающий английский язык. Мысли роились в мозгу, им не хватало места, и это вынудило Диму отправиться на прогулку. Инстинкт шептал, что лучше бродить по разным местам, чем пребывать в одной точке: современные системы геолокации и всевидящие камеры токийских кварталов делали частную жизнь невероятно прозрачной. По своей немецкой деревне он знал, что можно запросто обмануться безмятежностью тихих улочек, где в действительности жители непрерывно следят за обстановкой из всех окон, — обо всех нарушениях сообщается сразу же, а из-за неправильно поставленной на ночь машины полицейский постучится уже рано утром.

Уподобиться местным и не выделяться из толпы означало спешить в начале дня на работу, а к вечеру, изображая изнеможенное лицо, плестись домой, зайдя по дороге в бар. Пока тетя не пришлет заветную карточку, занятий не было. Прогулочным шагом, против толпы, растекающейся по домам, Дима шагал в сторону высоких зданий на горизонте. Но, зайдя в офисный центр, он наткнулся на такое количество камер и сотрудников секьюрити, что немедленно ретировался. Всего-то ему хотелось забраться повыше и полюбоваться погружающимся в сумерки городом. Такое было невозможно и в пятнадцатиэтажке — из-за высокого процента суицидов ограды верхних площадок представляли собой дизайнерский вариант заграждений из колючей поволоки.

Наконец Дима увидел строящийся мост эстакады, работы на нем не велись. Как и подобает в Японии, на всех въездах и поворотиках к этой архитектурной дуге грозно стояли мигалки и суровые запрещающие знаки; на одном был изображен стрелок, из ружья убивающий нарушителя зоны. Но так можно испугать мнительных азиатов, а не юриста, который понимал, что картинкой сэкономили на живом охраннике. Если вдруг… так у него близорукость: знаки путаные… Запретных табличек для курильщиков в Токио больше, чем автобусов, но прямо под знаком то и дело кого-то дожидается подросток с сигаретой, а иной раз родители, покуривая, удобно располагаются напротив знака с пятизначным штрафом и ждут, пока их дитя попрощается со сверстниками и причалит к ним на накуренный островок.

Так что нарушитель запросто перелез через оградку и стал взбираться по эстакаде, пока не дошел до обрыва, где из дорожного полотна в никуда торчали две сваи. С этого места открывался грандиозный закат, так что любой попавший на эту стройку не пожалел бы о своем нарушении.

— Время прощания с солнцем, господа! — произнес Дима, по-шутовски поклонился и шаркнул ногой.

Спецзадание птиц

Всего минутой раньше точно такую же фразу произнес капитан Сострадательное Око и три раза звякнул в корабельный колокол. Вскоре команда стояла на палубе и смотрела на запад, куда опускался дрожащий оранжевый диск. Только свист ветра да привычное лязганье штоков вмешивались в идиллию заката, но не нарушали ее — благодаря плавным звукам четче вырисовывалась необъятная тишина и мистицизм такого неизменного за миллион лет и вечно нового явления — заката солнца.

Моряки полминуты постояли после исчезновения диска, а потом стали молча расходиться. К Раулю сзади подошел капитан и тронул его за локоть. Парень вздрогнул. По тому, как тот испугался, Сострадательное Око заключил, что время не пришло и, вернее всего, в минуту заката Рауль думал о своем, о чем-то беспокоился, или вынашивал план. Новичку не было дела до того, что происходит на корабле и на водах, через которые проходит корабль. Капитан выразил мнение, что в этом они похожи с Димой.

— Сэр, я не знаю моего соседа. В первый день я дежурил, а он уплыл на катере, с тех пор не приходил. Но, доложу, этот Дима неряха, мне пришлось убирать, и до сих пор я не все разгреб. Как вы таких матросов держите?

Капитан поинтересовался, не беспокоит ли его что-нибудь еще, кроме нерадивого соседа?

Рауль пожал плечами:

— Я вот не пойму все насчет ваших ритуалов. Поспрашивал, никто толком не объяснил. Навигация из рая. Это расходится с Писанием Господа. Божественное не использует приборы, оно вверяет действие человеку.… Пожалуй, вот это.

На выдохе капитан ответил, что не помнит, говорил он или нет, — корабль здесь главнее капитана; как и Рауль, капитан несет здесь вахту, и еще до его прихода установилась традиция. Как и остальные моряки, и десять, и двадцать лет тому назад он каждый день по два раза выходит на палубу и делает в точности то, что и все остальные.

— Все же это… как-то по язычески. Я не против, люди тут разных вероисповеданий.

— Дорогой друг-человек, ты не замечал, что, когда все становится понятным, минуту спустя накатывает грусть? Но и это половина человеческой беды, мы же с тобой в человеческом мире, не так ли? Сегодня я поглядел на тебя, поэтому и остановил. Вижу, ты гоняешь туда-сюда десятка два мыслей, которые давно стали понятны, однако они не отпускают тебя, а ты их не прогоняешь. Узнанное утрачивает привлекательность, причисляясь к тому, что годами накапливается как пластиковый хлам. Чтобы не чувствовать горечи этого, чтобы узнать новое и восхититься им, надо получить освобождение.

Ты в гальюн ходишь по этой же причине — неуютно ведь все в себе держать, так?

Капитан вывернул ноги крестиком, а корпусом подался вперед, будто сгорал от нужды немедленно опорожниться. Потом произошел действительный, довольно громкий выхлоп газа, и, не меняя позы, капитан стал пятиться в направлении кают-компании, где находился ближайший гальюн. Два или три голоса искренне рассмеялись где-то позади, а, когда капитан скрылся за дверью, Рауль сморщил нос.

Хотя ему было не смешно, он подумал, что Элизия лопнула бы со смеху, увидев эту сцену или даже расскажи он ей этот случай. Волей-неволей он улыбнулся: «Капитан, по ходу, шутник. Но что он там наговорил про мысли? Главное, хитрец, так и не объяснил ритуала — точно языческая традиция! Головы сейчас они не отрубают, вот придумали другую странность …»

Не успел Рауль додумать, как ему предстало еще более странное явление. Джентльмен, явно не из числа матросов (поскольку одет он был в белый пиджак, такие же брюки и рубашку немного старомодного кроя со складками), стоял вдалеке, у носа корабля, и делал непонятные жесты. Пока капитан разыгрывал фокус, своим телом он заслонял обзор; а когда ушел, возник этот, будто на сцене сменили друг друга эквилибристы. Белый не просто танцевал на месте, он еще щурился, наводя взгляд на тоненькую палочку или трубку, которую держал зажатой между ладоней.

Рауль встал как вкопанный. Дело в том, что сам человек, как бы странно он ни выглядел, не приковал бы его внимания; шутку сыграла вся сцена. В небе за «танцором», точно с северо-востока надвигался настоящий тихоокеанский тайфун. Находясь над морем он имел исполинский вид. Но и это не все. Так же резко, как костюм танцора, на фоне неба выделялись белизной птицы. На чаек Рауль насмотрелся сполна, но сейчас готов был поклясться, что эти твари были минимум в два раза больше. Без сомнений, птицы хищные, и всего Рауль насчитал восемь. Появление в открытом море птиц, причем таких размеров, могло говорить об одном: рядом должна находиться земля. Одна птица спикировала и по наклонной понеслась на танцора. Из-за шума, поднятого моряками ввиду приближающейся непогоды, белый джентльмен ничего слышать не мог, к тому же, он был погружен в свой странный танец.

Потом, вспоминая этот эпизод, бразилец не мог понять, как же законы физики соврали: он — физически не лучший атлет — ускорился до такой степени, что успел сбить с ног танцора и получить глубокую рваную рану от шеи через все плечо. Но тогда он не вскрикнул, а всего лишь отметил, что произошло столкновение. Других атак не последовало, а странные птицы развернулись и улетели в стихию.

Капитан пришел прямо в медкабинет, где Генрих делал бразильцу перевязку. Капитана интересовало с какой стороны возникли птицы, подавали ли они голос, что делали другие, пока первая готовилась к атаке. Рауль ответил, что другие начинали нарезать такие же круги над танцором, но, поскольку личность белого джентльмена была раненому неизвестна, он не решался рассказать всего.

— Этот сеньор… я его не видел в команде, он с «Робокола»?

— Его имя Сэмуил, — отозвался капитан. — Любой на корабле — это часть команды…

— …даже женщины, — не дал договорить Рауль. Парень чувствовал, что капитан из-за инцидента размяк и позволительны некоторые вольности.

— Люди, контуженый ты наш, люди одинаковы. Тот или иной пол — неважно, поскольку внутри и того, и другого рычит животное. Что самец, что самка акулы — одинаковые хищники, самка посвирепее, но и то надо знать сезон. Однако твой ящер сегодня отступил на шаг, дал человеку поработать…

Рауль сделал вид, что не понимает. К нему возвращалась боль, и парень слабел. Больше всего Раулю не хотелось, чтобы теперь капитан ушел, не рассказав главного: что это за птицы.

— Они тоже хищники — белые птицы?

— Бакланы, что ли? Они не убийцы вовсе и не нападают на человека… обычно. Мне надо выяснить — то ли Сэмуил напортачил, то ли выкуп за него стали просить; самое скверное — если брат подбирается. Надо выяснить!

Ответный визит

Все еще там, на недостроенной эстакаде, Дима мечтал, наслаждался вечером и не думал бы уходить, если бы не случай. Откуда ни возьмись, прилетела стая ворон, и, покружив над мечтателем, крикуньи уселись на торчащие балки, по четыре вороны на каждую, итого восемь штук. Удивила Диму их симметричность — птицы заняли балки одна против другой и сидели молча.

— Что уставились? — услышали японские вороны вопрос на немецком языке.

Возобладала скрытая агрессия — то, о чем всякий раз говорил капитан. Можно любить птиц или не любить, но если вдруг они дружненько уселись и не боятся вот так молчаливо поучать человека, то надо преподать им урок.

Дима поднял из-под ног осколок бетона и размахнулся. Бросать не пришлось, поскольку городские вороны хорошо знают этот жест. Семеро сразу вспорхнули. Одна продолжала сидеть и не засуетилась, даже когда Дима на нее прикрикнул. Топот ногой не помог, а кидать большой булыжник в единственную ворону по соображению человека, получившего юридическое образование, было глупо. Птица была больной.

— Что, старуха, хвораешь? Вдруг заснешь да свалишься с этой палки? Хотя бы придвинулась ближе… А, понял, в этой стране суицид в почете — это у вас что-то вроде храбрости, так? Видел я, какие здесь, на станции, поставили зеркала, три метра, на всю стену. Вот только, думаю, остановит это меня, если бы решился?.. Ну, рассуди: поджидаю скоростного поезда, смотрю на себя в это здоровущее зеркало, задумал поквитаться с жизнью, так? Нет, не так — мерзко на себя в такую минуту смотреть, хитро власти придумали, я ведь других неудачников буду видеть на платформе, всех этих в черных пиджаках, белых рубашках. Это же между платформой и прибывающим поездом, точь-в-точь как между жизнью и смертью — ты, ворона, следишь? Говорю, что видеть себя в депрессии — все равно как подсматривать за занавеску смерти: здесь я живой, а там — нет, там сохранилось одно отражение… Это если абстрактно рассуждать, образно так… Понимаешь?

Наболевшее желание с кем-то поболтать, пусть о глупом, наконец, сбылось. Ни с одним двуногим, прямоходящим японцем не удавалось так качественно пообщаться, как получилось с вороной. Она казалась не черной и клювастой, а больше серой и с оттенком синевы. Но это если вглядываться. Дима поймал себя на мысли: «У ворон интересно — всмотришься в птицу и узнаешь что-то интересное, а если в человека всмотреться, одни пакости в глаза лезут…»

Как ни крути, птица эта была нездорова, а сородичи ее забыли или сочли, что о ней сумеет позаботиться кто-то другой. В итоге, рассудив, что ворона много знает про жизнь, а теперь, в частности, про Диму, что она не перебивала, пока он говорил, и не пыталась вставить глупые комментарии, человек решил взять ее к себе. Она ничуть не сопротивлялась и только поворачивала к Диме тот или другой глаз, зорко присматривая за ним, чтобы быть спокойной насчет намерений ухажера. Когда Дима закутывал бедняжку в свою майку, ему вспомнилась рифмованная история из школьной книги, в которой раскрывались непростые взаимоотношения вороны и лисы.

Подобно этой контуженой особи, ворона из стишка была неразговорчива и предпочитала молчать. Редкое у данных птиц умение вылилось в необыкновенную удачу — вороне перепал большой кусок сыра, и пусть маленький Дитер не считал сыр деликатесом, но верил писателю, что воронам, лисам, волкам и медведям сыр сильно нравится. С огромным куском сыра размером чуть не с нее саму ворона отдыхала на ветке и, по своему обыкновению, молчала, готовясь отобедать, как тут под дерево явилась лиса.

У лисы, как потом стал анализировать Дима, была исключительная юридическая сноровка — мастерство преднамеренной провокации. Лиса осыпала молчаливую ворону комплиментами. Как и Дима, лиса отметила, что ворона не черная-чумазая, а вполне стильная, элегантная особа, обладающая вкусом и знанием моды. Но все эти достоинства меркнут перед неописуемой красотой голоса вороны. Каково было вороне в один день обрести столько счастья: и сыр, и признание, и главное — хоть кто-то за рваным карканьем услышал звуки небесной гармонии.

Апофеозом вороньего счастья стала просьба лисы, не откладывая, сейчас же исполнить хоть один куплет, сразить обитателей леса неповторимым звучанием фальцета-баритона и тем утвердить за вороной звание певчей всего мира.

Треть земного шара знает, что произошло, как только ворона распахнула клюв. Дима же был уверен, что ворона поступила правильно, несмотря на то что литературные критики с тех пор несколько веков насмехаются над нею. Ведь когда подзащитный ведет себя так, как предписывает юрист, в глазах последнего подзащитный стопроцентно прав. Если ворона прислушалась к просьбе лисы, что она потеряла? Только противный сыр (Дитер его действительно не любил), но приобрела она больше, поскольку научила огромное количество людей не упускать то, что попадает в руки.

Дима испытывал небывалый душевный подъем, пока спускался с недостроенной эстакады. В нем ожило сострадание и любовь к ближнему, пусть этим ближним и была птица. Но первые встречные люди увидели все искаженно и превратно поняли Димины мотивы. Он стал опасаться, что ворона — часть какой-то традиции и что ее не принято таскать в руках, да еще завернутой в майку. Беглый моряк сообразил, что давно не брился и обшарпанный вид иностранца, несущего подбитую птицу, провоцирует подозрение что за углом птичку поджарят и съедят.

Капитан как-то сказал, что Дитер был лисом, и, хотя бывший лис в это не верил, климат страны Восходящего Солнца, скульптурки Будд и архаические ритуалы в сочетании с современными технологиями наталкивали на мысли о мистической стороне мира, равно как и о том, что птица тоже может быть употреблена в пищу.

Дима решил спрятать ворону подальше от глаз и не придумал ничего лучшего, как засунуть ее себе за пазуху. Прямо не разворачивая, как есть, — завернутой в майку. Клювастая приятельница моряка не сопротивлялась и своим видом выражала покорность. Лишь изредка Дима мог слышать звуки, производимые пернатой, но прохожие могли принять их за урчание живота.

«Как же много у них тут народу живет — не верится, что всех их можно вместить в крохотные дома».

Настроение было, как будто он кого-то спас от смерти и теперь переживает триумф самовосхваления. Весь в приятных мыслях, Дима зашел в отель и понес ворону в свой номер. Скрытый в нем лис еще ничего не чувствовал, но спрятанная за пазухой ворона затревожилась.

Ножом

Первый удар пришелся в челюсть, но юрист выстоял. Второй кулак попал в ухо, и мир вокруг наполнился звоном. Дима все еще не понимал, что за внезапная атака и кто те грубияны, которые оказались в его номере. Сыпавшиеся удары не давали сообразить, пока он сам, наконец, не заехал одному подонку в переносицу. Длинноволосый взвыл, а двое дружков стали окружать Диму и размахивать ногами.

Тот, что поздоровее, состроил циничную морду и выпалил что-то на своем языке, в конце произнеся «Китти». Теперь стало понятно, за что наказывают. Простой местью здесь не пахло, трое на одного и такие злые. «Было бы ради кого?!» — мелькнуло у Димы. Меньше десяти секунд потребовалось, чтобы понять, что молодчики хотят денег. Сухопарый с подбитым носом сделал знак, чтобы Диму схватили за руки, и после недолгого его сопротивления им это удалось. Подбитый нос трусил и нервно шарил по Диминым джинсам, находя одну только мелочь. Тут крепыш по правую руку сообразил, что деньги не могут лежать в кармане. Ему стал поддакивать тихоня слева, на вид самый старший, но как по японцам доподлинно скажешь о годах?

Все трое одновременно увидели сумку, в которую не догадались залезть до прихода хозяина. Трусливый полез перетряхивать вещи, а Дима старался наносить увечья обидчикам, вырываясь и лягая то одного, то другого. Те тоже могли отвечать лишь пинками, отпускать крепко сложенного немца никому не хотелось.

Дима стал догадываться, что они хотят найти какие-то большие деньги, совсем не тот пустяк, который он забрал у Китти. Следующим осознанием стало, что плутовка, вероятнее всего, наврала с три короба, что Дима украл у нее какой-нибудь миллион. Профессиональный его взгляд мог видеть по градусу царящего беспокойства, что за пару тысяч иен втроем бы они не приперлись и уж всего меньше попытались бы проучить его за некрасивое обращение с их подружкой. Нет, паршивка Китти им наплела и глазом не моргнула!

— Денег нет, — жестко произнес Дима на английском, — вообще нет!

Крепыш недоверчиво посмотрел на него и спросил, будто ничего не слышал:

— Где деньги, сукин сын!

— Это ты сукин сын! — обиделся Дима и толкнул крепыша к стене. Вся сцепка, напавшие и жертва понеслись в сторону от мощного толчка и громко стукнулись о стену.

Шум их потасовки перешел все границы, и молчун сообразил, что пара минут — и сюда пожалуют свидетели. Выяснилось, что тихоня и есть их главный: он бросил Трусу и Крепышу короткие, емкие фразы, но закончить приказ не успел, поскольку произошло два неожиданных события. Откуда-то из середины комнаты, никто не мог понять откуда, раздался нечеловеческий вопль, будто кто-то прочищал засорившуюся глотку, но голосом чрезвычайно противным, скрежещущим.

Молчун поднял руку вверх, приказывая всем замереть. Этим замешательством вмиг воспользовался озлобленный Дима. Теперь он пихнул связку в сторону Молчуна, и раздался грохот падающего со стены телевизора. Пока летели брызги рассыпавшегося экрана, Дима направил гневный взгляд на Труса и стал пытаться въехать ногой в его презренную физиономию.

Дико, неблагородно, как поступают лишенные мужества и подлые натуры, Трус выхватил складной нож и, ни с кем не совещаясь, прочертил закаленным металлом по Диминому животу.

Раны нет

Вслед за ударом раздался протяжный каркающий звук. На пол упала единственная капля крови. Все стихло.

Преступная троица замерла, двое недовольно посмотрели на Труса, и Крепыш скомандовал прыгать в окно. Трус отказался и бросился к двери, в его руках откуда-то взялась медицинская маска, которую он мгновенно нацепил на нос и рот, и именно в тот момент в комнату постучали. Беглец в маске грубо отпихнул стоявшего за дверью мужчину, так что тот вскрикнул и повалился на спину. Двое других скрылись за окном, наделав шуму внизу.

Дрожащими руками Дима извлек из-за пазухи убитую ворону: нож разрезал бедняжку на две неравные части.

Ему было страшно смотреть на изувеченную птицу, еще страшнее взглянуть на свой живот и обнаружить рану. Кровоточащая десна, ссадина под глазом и ушибленное ребро не давали почувствовать, есть ли в животе дырка или пронесло.

Господин, которого так нещадно толкнул подлец-поножовщик, вызвал подмогу. В разгромленную комнату уверенно вошли двое:

— Сеи шейикито сунасава рету? Сеи морооши ватинава, сеи шикузуро короноки вери?! — раздались незнакомые слова у двери. Дима не мог придумать, что делать; все болело, речи он не понимал, и, что хуже всего, дело запахло полицией. Две искореженные половинки вороны остались на матрасе, в то время как избитый иностранец осматривал царапину на своем животе. Все вместе с ним смотрели на небольшую кровоточащую ранку.

— Дизинфекшн! Дизинфекшн! — как мог громко прокричал Дима и бросил взгляд на зевак. Те все поняли и бросились в стороны принести какую-нибудь дезинфекцию. Через минуту хозяйка отеля промывала рану пахучим раствором, а раненый постоялец шипел и охал. Женщина сказала ему одно слово: «Эмердженси у-у, у-у!» — из чего Дима понял, что едет скорая помощь, а это лучше, чем полиция.

— Мне надо догнать преступников, — по слогам объяснил Дима, кивая в знак признательности хозяйке.

Она отрицательно замахала головой и повторила про «скорую». Постоялец, тем не менее, стал продвигаться к выходу, осматривая разгромленную комнату.

— Мисс Сье, завтра вы получите карточку на мое имя. Кредитную, японскую, настоящую, не «Мастер Кард», нет-нет, японскую… Возьмите с нее деньги за все — ремонт, проживание, себе что-нибудь, за йод там… ну, что надо, а сейчас я должен идти… Они убегают. Я приду забрать карточку, кто-нибудь от меня или сам…

Хозяйка завозражала пуще прежнего, ей, видимо, хотелось получить с Димы прежде, чем бандиты выпустят на свободу его душу или же он расквитается с преступниками и сам пойдет по японским судам.

На острове безнаказанно могла существовать только «якудза», иными словами — местный мафиозный орган, который регулировал проблемы межличностных и корпоративных отношений, не прибегая к законным методам, но выступая своего рода «красным чистильщиком» общества. Красным в том смысле, что за якудзой оставался кровавый след.

Все остальное: инакомыслящее, иностранное — обязательно отслеживалось и пресекалось или же выгодно обменивалось у беспокоящихся за граждан своих стран консульств на приоритеты Японии за рубежом — последнее стало более популярным в двадцать первом веке. Дима этого не знал, но поступал все равно как надо.

Подхватив на ходу свою сумку, герой, как мог, поспешил на улицу. Ему было не до ловли бандитов, а как бы получше спрятаться, убежать. Скрыться в городе, где на каждом квадратном метре свидетель, а на каждом перекрестке — недремлющее око видеонаблюдения. С нездешним лицом, прихрамывает, свежие ссадины, драная одежда — что и говорить, более «неприметного» гражданина сыскать трудно.

Ему пришла мысль пересидеть в какой-нибудь машине. Местное население не утруждало себя запиранием недорогих автомобилей, тем более этим не страдали водители грузовиков и служебной техники, и все по тому же принципу: с острова на машине не сбежишь.

Дима же стал искать не просто незапертую машину, но чтобы там была бутылка с водой — такое помятое лицо, как у него, будет светить даже ночью.

Две машины с бутылками были заперты, потом шел участок дороги с большим пешеходным трафиком, потом не было припаркованных машин, и он заходил все дальше, поворачивал, петлял. Наконец он заметил угол не раз виденного здания и дерево возле него, а через пару секунд увидел полицейскую машину возле отеля, откуда он вышел около десяти минут назад.

Старый друг

Молодой европеец отпрянул и вскрикнул, словно наткнулся на змею. Он не рассчитывал прийти обратно к своему отелю, и теперь ему оставалось отступление. Назад, налево, еще раз налево — тут он еще не был. Тихий переулок, одноэтажные дома, машины по правому краю дороги, и среди них одна с зеленоватой бутылкой возле заднего стекла. Дима прошел со стороны тротуара. Машина оказалась незапертой, и он нырнул внутрь; здесь можно было отсидеться хотя бы полчаса. Но только Дима открутил крышку чужой бутылки и поднял ее, чтобы сделать глоток, взгляд его застыл. Событие, заставившее его замереть, происходило в соседнем автомобиле.

Спиной к нему сидели двое, мужчина на водительском кресле и женщина на соседнем. Силуэт женщины все время дергался по направлению к мужскому, и было очевидно, что резкие движения происходят против ее воли. Грубиян ухватил спутницу за шею и снова нагнул к себе, выговаривая что-то несчастной в ухо. Та попробовала отрицательно мотнуть головой, но получила пощечину. Потом возникло то, что уже один раз переворачивало мир в этот день. Перед лицом бедняжки блеснул нож. Кривой, страшный, такой, какие рисуют в японских аниме и которыми можно даже не бить — один его вид парализует не знакомого с криминалом обывателя. Диме стало не по себе, и отпитый глоток, не желая проходить дальше, тысячами брызг обдал кресла чужой машины.

Итак, перед юристом снова совершалось преступление, и теперь он выступал в качестве свидетеля, не принявшего никаких мер по оказанию помощи жертве. Эти законы он знал и не думал, что в Японии они сильно отличаются от немецких. Ответственность предусматривалась, а с учетом того, что он незаконно проник в чужой автомобиль непосредственно рядом с местом преступления, тут уже его будут допрашивать как сообщника.

Когда злодей в очередной раз дернул девчонку на себя, Диме стал виден профиль несчастной. О боже, это была Китти!

Стремительная мысль вмиг поставила все на места. Дима догадался, что истязают Китти не от нечего делать, а за ложную наводку. Безмозглая девчонка навешала лапши на уши, и бандиты пошли отбирать у Димы несуществующие миллионы.

«Наверняка так и было! Поделом ей тогда, закон теперь отдыхает…» — Дима почувствовал нездоровую радость.

Он приготовился к драматической развязке и поглубже залег на заднее кресло. Чутье не подвело, бандит с ножом стал озираться, и, запоздай Дима пригнуться, неизвестно, кто бы улетел на Небеса первым. Неведомое злорадное чувство толкало юриста наблюдать за сценой, какой бы ужасной та ни оказалась. Он выглядывал, подсматривал в щели и пытался возродить в себе радость, что с негодницей вот-вот покончат.

Но былой восторг пропал, и на его месте поселилось другое, мало знакомое ему чувство. Не то чтобы Диме сделалось жалко обманщицу, но весь расклад: он прячется в машине, злорадно потирает руки, становясь, по сути, сообщником преступления, в котором расправляются с беззащитной девушкой, — эта подлая сцена стала герою противна. Хотелось выплюнуть, отбросить от себя горечь, которая скопилась на языке, во рту, отравляла каждую приходящую мысль. Повинуясь незнакомому мотиву, Дима приподнялся в своем укрытии, но вновь нырнул назад: он увидел, что нож злодея уже упирается в горло жертвы.

В Диме боролись страх и ненависть, и последнее он испытывал прежде всего к самому себе — только он попытался стать мужчиной, заступиться за дрожащее создание, так его члены сковал паралич, тупое онемение. Но нет!

В этот момент неизвестная сила охватила молодого человека, и, вспоминая позже, он мог ответственно заявить, что непреодолимое могущество, возымевшее над ним власть в ту минуту, не принадлежало ему, его способностям, и вообще не было связано с ним. Он видел перед глазами лишь компьютерную картинку из детской передачи, силуэт кораблика с названием «Скайбриз», одно из вымышленных имен «Робокола».

Герой вооружился недопитой бутылкой и стал тихо выбираться из машины. На корточках он притаился возле двери, за которой билась и страдала его мимолетная «подружка». Не тратя время на раздумья, Дитер бросил бутылку прямо через злополучную машину, и та с грохотом обрушилась на асфальт со стороны молодчика. Во все стороны полетели осколки и брызги. В тот же момент Дима распахнул дверь и попытался ухватить девушку за руку, но что за чертовщина — рук у нее не было, а бандит сообразил, что его жертву пытаются выкрасть.

В тот же самый миг прямо позади Димы раздался приглушенный женский голос, совсем не молодой, но с явными рекламными нотками, в нем было много восклицаний: у-у-у-ф, ву-у-у-у-ф — фразы, которые сплошь и рядом встречаются в японской рекламе. Этот ворвавшийся в эфир звук для всех стал неожиданностью.

К счастью, неведомая старуха-рекламщица не била его со спины, и Дима изловчился и схватил Китти за ногу. Девушка вывалилась из машины под брань преступника. Негодяй потянулся за ней, и на оголившемся предплечье показалась татуировка змеи в какой-то паутине. Поняв, что предстоит перетягивание каната, Дима со всей прытью сгреб девушку в охапку и потащил в машину, где позаимствовал бутылку.

Что им двигало — неизвестно, но двигался он четко. Фрик из преступной машины времени не терял. Он выскочил наружу и стал целить ножом в убегающих. Открывая машину, Дима подмял под себя хрупкую японку и рухнул внутрь в тот самый миг, когда здоровенный нож почти насквозь пробил открытую металлическую дверь чужой «Тойоты». Китти вскрикнула, и сразу за ней неведомый рекламный голос произнес «Умас-о-о-о-у». До сих пор Диме было неясно, кто в их драме этот четвертый, голосистый. На то, что это была именно драма, указывал факт неравных возможностей: девушка без рук, заступник, который не умеет драться, и настоящий убийца-профессионал.

Но тут рекламный голос повелел убийце остановиться, по крайней мере, так казалось со стороны. Он умерил свой пыл, секунду подумал и прыгнул назад к своей машине. Это дало беглецам время закрыться в «Тойоте».

Таран

Внутри Дима разглядел, что у Китти руки есть, только они туго-туго связаны за спиной и поверх зачем-то надета футболка. Девушка начала кричать, лишь только очутилась в машине. Дима проследил ее взгляд и пригнулся. На них с ужасным ревом наезжал автомобиль. Бац-бац — два или три раза он стукнул бедную «Тойоту», а потом что-то сломалось, и «Тойота» покатила назад. Снова удар, теперь от столкновения с припаркованной сзади машиной. Потом укрытие беглецов стало превращаться в погремушку между молотом и наковальней.

Внутри кричала связанная девушка, снаружи завыли сирены сигнализаций, и повторились немилосердные удары. Обе двери смяло, и они не открывались. Даже если бы Диме удалось выбраться, в одиночку это было бы глупо — для этого ли бесславного финала он спасал Китти? Сама она оставалась связанной и вопила от ужаса, по-видимому теряя рассудок. Никто в этом тихом райончике не вышел на шум, никто не высунулся из окна, только откуда-то все время доносился женский голос с возгласами рекламных слоганов.

Из-за угла вырулила полицейская машина и сразу включила мигалки — такое ощущение, что они все время стояли и ждали финального разгрома. Убийца сорвался с места и рванул прочь. Мигалки последовали за ним, только на меньшей скорости, сопровождая, однако, свое преследование еще и сиреной. Но, еще не выехав из квартала, полицейский тихоход остановился, и из него высадили худенького студента в полицейской форме. Тот бросился к несчастным.

— Скажи ему, — быстро проговорил Дима, — что у нас все о’кей! Пусть догоняют гада, скажи, он у тебя украл деньги, документы, все, короче. Про меня спросит — я о’кей, выбит один зуб, пусть только валит отсюда, преступника ищет…

Девушка слабо соображала, и Диме пришлось ее сильно пихнуть, прежде чем она обрела способность говорить. Сам юрист спрятал лицо в ладонях и наклонился к выбитому стеклу.

Китти что-то бессвязно лепетала подошедшему студенту, а Дима для полноты картины стал подвывать и качаться взад-вперед, не отрывая рук от лица. Китти оказалась совершенно не способна убеждать юнца и тараторила одну и ту же фразу. Полицейский принялся отпирать левую дверь, но тут он обнаружил в ней нож, всаженный в металл по самую рукоятку.

То ли нож возымел магическое воздействие, то ли что-то на нем было начертано, но единственно это холодное оружие убедило юнца в фуражке оставить свои потуги и броситься за подмогой.

Пока Дима ее развязывал, его не оставляло чувство, что голос четвертой женщины — это голос главаря, спрятавшегося с мегафоном в укрытии, и что опасность не миновала.

— Тебя убьют! — сообщила Китти дрожащим голосом.

— Тебя тоже, тут у них еще одна из банды прячется, слышала ее голос?

— Это реклама, их реклама…

Дима не понял этих слов, но поспешил вылезти через разбитое стекло и протащил за собой Китти. Идти она могла, хотя колотун не проходил. Герой опасался полиции куда больше, чем молодчиков, и, пока они шли от разбитой машины, он поминутно оглядывался.

— Говорю тебе, это реклама! Они ставят свои громкоговорители вдоль улиц и крутят нелегальную рекламу.

— Эта тетка, — Дима передразнил ее: «Уг-у-у» — тоже в вашей банде?

— Слушай, это неважно. Сейчас за тобой приедут, ты здесь на виду. Вали из Токио сейчас же!

— Спасибо…

— Нет, тебе спасибо, правда! Только если так убили бы только меня, то теперь и тебя на тот свет отправят. Я местная, на меня другие законы. Ты убегай, ты чужой…

Китти нервничала, плакала, дрожала. Девушка понимала, какую жертву принес ее спаситель, которого, в свою очередь, она уже дважды успела кинуть. Не давая ему говорить, она продолжила:

— Не садись в поезда, не едь на попутках, у нас не принято, и тебя найдут.

— Но что я такого сделал, черт возьми?! Одни за мной гоняются, теперь другие…

— Спасибо тебе, брат! — произнесла Китти и сделала поклон головой. — Ты вышел из разряда туристов — это как такая подгруппа: турист здесь, но его и нет в этой стране. Пришельцы. Только ты влип в чужую игру. Здесь неважно, что ты вроде как невиновен. Просто Йодзу придется прикончить или тебя, или себя… вот здесь как! Этим законам тысячу лет, давай не будем обсуждать, просто нет времени! Брат, вот ключи от скутера, пошли, покажу, как ездить…

— Куда ты меня отправляешь? — вырвалось у Димы, который был тронут таким обращением и знал, что теперь девушка за него.

— Езжай на север, к Тихому океану. У нас говорят, что там встречают судьбу! Может, это легенда, но раз говорят, то, значит, в этом правда. Да, не снимай шлем, пока это возможно, а лучше даже припаси женскую мотоциклетную куртку, чтобы без подозрений вообще. Езжай по правилам, и полиция не остановит — хоть всю страну проедь. У меня денег нет, правда, так бы дала…

— Стой, постой, а ты как? Тебя ведь сегодня найдут!

— Сегодня нет. В полицейском участке отсижусь, завтра тоже не достанут — буду под прикрытием, но вот через день, когда охрану снимут, то берегись, Китти!

— Укройся в монастыре, у вас все говорят: Будда-спаситель!

— Это не шутка, это до конца дней. Но так ведь и там найдут. Как мне в монастырь, если про тебя я рассказала якудза, что ты стащил у меня семьсот тысяч! Настоятельница это узнает, поймет, что не по правде пришла, а скрываюсь. Позор!

— Ты же не говори! Зачем настоятельнице знать такое? — удивился Дима.

— Я скажу, должна буду все сказать! Ты не поймешь, ты из другой страны…

Дима и вправду не догонял. Будучи в Японии, он заметил, что здесь не только язык другой или культура, — что-то в людях было переделанное, совсем не такое, как в Европе. То ли здесь придавали лишнее значение правде и эта правда как-то по-другому охранялась, то ли нравственность считали чем-то непременным, чем нельзя пренебречь, сказать, что это пережиток.

И кто? Китти! Ведь обычная уличная девка, каких полно в каждой стране, и тут… Не то чтобы Дима думал, будто она врет, по девушке было видно; видно по ее восточной натуре, что вот тут она признается в том, что думает, что чувствует как непреложное.

Дима ощутил, как в его руки опустилось что-то круглое и гладкое. Китти давала ему розовый шлем, и стояли они уже возле небольшого мопеда такого же розового цвета.

Где встречают судьбу

Пока он выезжал из Токио, из головы никак не шло происшествие, в особенности этот подарок Китти. Однако и он не остался в долгу. Напоследок Дима написал для хозяйки отеля записку на английском, где просил передать Китти банковскую карточку, которая придет к нему из Германии. Девушка отважилась встретить свою судьбу, какой бы фатальной она ни оказалась. Она отправила его на север, совсем не в то место, откуда уходят корабли на Таиланд и откуда можно бежать, скрываясь от правосудия. Но Дима двигался туда, не испытывая сомнений. Нельзя было не заметить, что всего-то год назад — что год, даже месяц тому назад — он бы твердо следовал проложенному в уме плану, не сбивался на ощущения, предчувствия, презирал бы суеверие, не брал бы в расчет мнение постороннего человека. Но невидимая звезда мелькнула в душе и поманила за собой.

«Даже в Писании что-то было про эту звезду. Мама читала сто лет назад, а что касается мамы, только она мне не врет».

Самоходный розовый аппарат был резвым и бодро справлялся с извилистыми дорогами. Плечи c непривычки уставали, а шлем был узковат для его головы. На гигантской заправке Дима купил женскую приталенную куртку, потом скептически осмотрел карту с иероглифами и заключил, что лучше двигаться по компасу. К тому же стоили карта и компас одинаково. Исходил из того, что, всегда выбирая северную дорогу, он непременно уткнется в северный берег, где его и должна поджидать судьба.

Но ближе к рассвету силы оставили героя, к тому же становилось зябко. Город в Японии никогда не заканчивается, просто порой в городской черте возникают скромные долины, окруженные фонарями или ветряными мельницами. На одной из таких лужаек Дима заметил скрученные в ролы стога сена — лучшего места для сна не найти. Спрятав скутер за один стог, в другом он стал проделывать нишу, чтобы забраться внутрь. Через четверть часа Дима спал. Разбудил его шум уборочных машин. Он лениво выбрался на залитую солнцем поляну. День был в разгаре, а впереди еще сотни километров. Много дорог, развязок, заруливаний не в ту сторону, десяток обедов и ужинов, о каждом из которых надо думать отдельно. На севере он рассчитывал продать скутер и хоть что-то выручить, но теперь на счету была каждая иена.

Невольно стал вспоминаться корабль, вкусная еда, да что там — великолепная еда, так только в детстве кормили. Что-что, а с едой на «Робоколе» было превосходно! Пока ехал, Дима невольно возвращался к мысли: «А что этот смелый капитан, Сострадательное Око, что бы он предпринял, окажись в таком переплете? Надо думать, кэп бы не растерялся: вытащил бы нож из двери и с ним преследовал бы якудза. Пожалуй, капитан придумал бы, как справиться, и не с одним — с десятком головорезов, и уж точно не удирал бы, этот не трус. Только я куда-то бегу!»

К концу третьего дня, под последний аккорд заходящего солнца Дима заглушил двигатель мотороллера, снял тесный шлем и полной грудью вдохнул океанский ветер. Север достигнут. Как в бытность на корабле, Дима полностью повернул к солнцу лицо, сощурил глаза и простоял так минут пять, пока светило не нырнуло за сизые облака.

«Завтра дождь! Как меня пронесло, ни разу за всю дорогу не промочило…» Ясная погода в пути на север была хорошим знаком.

В палатке Дима стал размышлять о дне завтрашнем — хоть север уже здесь, судьбы своей он пока не почувствовал. Да и вообще, место было не самым романтичным: какие-то заводы, трубы вдоль и поперек, поля желтой растительности — это мало походило на долину, куда японцы приходят в поисках предназначения. Романтик проснулся от дроби дождя и пожелал скорее заснуть, пока не начнет царапать совесть. Юристу было совестно, что за день до этого он похитил у голландцев палатку. Тогда ему показалось, что с них вполне достаточно широкого тента над их автодомом, а в палатке все равно валялись одни игрушки. «В конце концов, играть можно и на песке, тут Азия — все естественно», — заключил он, когда, скомкивая ткань, запихивал ее в полосатую вещевую сумку, подобранную на дороге.

Он пробовал найти умиротворение в том, что теперь палатка защищает его от дождя, но заряда у этой мысли хватило на минуту. За это время враги в голове набрали союзников. Дима стал бичевать себя, что так вот, не подумав, рванул черт знает куда, а здесь дождь, здесь нет рынка, нет бизнеса, и, самое главное, нет порта, а порт — это единственная надежда.

Ворочаясь с боку на бок, он уснул только к утру и просыпаться не хотел ни в обед, ни после. Знал ли он тогда, что каждый его праздный час — это дополнительный час для его преследователей? Догадывался ли он, что ищет его и полиция, и их антипод — мафия, и еще один игрок на сцене сил японской жизни?

Игрок

Тасико Имото представлял одну из крупнейших корпораций. После обнадеживающей встречи с Коаем, капитаном судна со странным, непроизносимым названием — «Робокол», Тасико торжествовал. Затея становилась успешной, и ее триумф продвигает Тасико к осуществлению амбициозных планов. Надо только отыскать беглого моряка — пустяк! Если это не маньяк и не агент спецслужб, то задача многократно упрощается. Тасико получил список всех, кто высадился в Миязаки и кто возвратился на корабль. Не хватало немца, юриста по образованию, поступившего в команду в Сингапуре.

Для себя Тасико определил, что в день будет тратить не больше двадцати минут личного времени, столько же времени своих ближайших сотрудников. Смышленому японцу понадобилось пятнадцать с половиной минут, а сотрудникам в конце дня он дал задание. Постепенно остался один, чтобы поставить в деле точку. Корпоративный секрет — вот что помогало господину Тасико. Известно только, что в «Исхацу Корп.» этим пользовались со дня основания, чтобы притягивать в корпорацию лучших работников. Причем не переманивать из других корпораций — это грозило никчемными войнами с нужными людьми. Самородки выискивались в узком канале между окончанием университетского курса и защитой диплома. После защиты капканы на выпускников расставляли все, кому не лень.

Отменный результат: за десять лет всего пять ошибочно избранных кандидатур, малодушных личностей, переметнувшихся в другие фирмы.

Второй компонент секрета — это моделировщик-астролог. Нужны были дата и место рождения, также имя человека и имя его отца. Моделировщиком-астрологом работал индус, и только поэтому доверие к нему не было абсолютным. Кандидата, проверенного индусом, приходилось пропускать через «совет пяти».

Индус привез с собой не только древнюю тайну гороскопов Бригу, но и научился моделировать тип; еще до появления человека в корпорации астролог мог знать, как себя поведет новичок, как он встретит ответственность и какую зарплату сочтет минимальной в соответствии со своей самооценкой.

Моделирование личности было востребовано, а предсказаний от индуса никто не ждал. Поначалу астрологу это было странно, поскольку в бытность в Индии его только и просили посмотреть судьбу. Про себя астролог в гороскопе разглядел, что должен выучить японский язык, повиновался указанию, и судьба предсказателя судеб резко изменилась. Теперь Тасико назначил его «довести» беглеца до острова.

Используя дату рождения, Дживан — так звали провидца судеб — определил место на севере, где с высокой вероятностью окажется искомый объект. Оставалось послать своего человека, разыскать и забрать оттуда беглеца.

Такой человек нашелся. Савору служил представителем «Исхацу Корп.» по связям с общественностью и попутно решал вопросы общего характера, каким на этот раз оказался беглый моряк. Савору получил от астролога описание, по которому предстояло отгадать, в каком районе может скрываться беглец, какими целями он будет движим, чему станет радоваться и чему сопротивляться.

«Он человек, опутанный желаниями, — гласило сопроводительное письмо, — и будет гнать себя к цели, какую себе наметил, а цель эта — побег. Будет использовать движение (Сатурн), подкуп (Фаэтон), воровство и лесть. Верхняя доля существования-сознания принимает много Солнца, высока вероятность небесного вмешательства: возможны проблески интуиции, трекинг по знакам, восприимчивость. Солнце не было союзником при рождении. Смена дома увеличила воздействие Центрального Светила и склонила к другому характеру. Следствие и вытекающий отсюда равновесный фактор: моряк ограничен в средствах к существованию, возможны обнищание, голод.

Подчиняется через вдохновение. Не подчиняется — путем предложения материальных средств. Основным мотивом моряка служит Желание, и через него необходимо добиться контроля над беглецом. Применение силы допускается, его щит Солнца малого диаметра в силу недостатка веры, щит Личности большой и жесткий, от этого рассыпается под воздействием авторитетного натиска, брутальной энергии и собственной наклонности моряка к подчинению перед авторитетом». В конце шла приписка: «Цвет месяца май — черный, розовый цветок».

Харуку

Но именно это харуку — короткое японское стихотворение, а не пространные эзотерические излияния — помогли Савору больше всего. Парень умел ценить простые решения и не смог проехать мимо, когда увидел воплощенное стихотворение.

На кряже недалеко от заводи, образованной бухтой, виднелась палатка. Черная ее ткань не бросилась бы в глаза, не окажись рядом с палаткой розового скутера, на зеркало которого был нацеплен такой же розовый шлем. Логика подсказывала, что внутри палатки должна находиться женщина, одна или с приятелем. Вначале так Савору и подумал, уехав от палатки на километр. Всю дорогу он не выпускал из памяти картинку.

«Почему один шлем? Где-то должен быть второй… Девушка в одиночку? В таком уединенном месте?» — озарило Савору. Он притормозил и съехал с дороги. Это было третье поручение по инструкциям от Дживана, и японец начал замечать, что путаные тексты со временем складываются в подобие гармонии. Савору входил в резонанс с астрологическим портретом и делался исполнителем звездного провидения; его мыслями, руками и ногами управляли Сатурны, Юпитеры и кометы; все это было забавно, но не в меньшей степени и пугало. Так, он снова достал листок от Дживана и глазами пробежал все строки. Зазвонил его телефон.

— Савору-сан, доброе утро! Как идет поиск?

Звонила секретарша Тасико, три года назад подобранная тем же астрологом и невероятно преданная хозяину. Ей можно было говорить только то, что сказал бы боссу прямо в лицо.

— Юко-сан, доброе утро-о-о! — Савору произнес типичное затяжное приветствие, которое полагалось в корпорации. Даже когда он заходил в офис первым и внутри еще никого не было, он всегда должен был произносить это «Доброе утр-о-о-о!» Стены-то все равно слышали.

— Спасибо, Савору-сан, так как идут дела? Вы уже на севере?

— Так и есть, Юко-сан, два часа еду вдоль побережья и прямо перед вашим звонком притормозил, как будто предчувствовал! Сейчас обновляю в памяти психологический портрет беглеца. Сказать по правде, пока я здесь, всего несколько машин попались навстречу, но еще утро, к тому же дождь. Но поиск веду, буду сообщать…

— Это замечательно, Савору-сан, — прервала его Юко. — Президент просил передать: не одни мы ищем этого человека. Будьте внимательны, Савору-сан! И осторожнее в определениях; честно сказать — не понимаю, что за беглец? Мы разыскиваем кандидата на вакантную должность, не так ли, Савору-сан?

— Да-да, конечно, так, Юко-сан. Именно!

— Хорошо. И вы поняли: этим кандидатом интересуются и другие, поэтому нам надо поспешить. Ведь будет жаль, если кто-то перехватит ценного работника!

— Я вас хорошо понял, Юко-сан! Мы найдем этого работника, ведь мы так стремимся его заполучить… Мы предложим ему то, от чего он не сможет отказаться, и, конечно, он откликнется на наше предложение.

— Очень хорошо. Я передала Президенту ваш решительный настрой. До связи!

Девушка повесила трубку. Стеклянными глазами Савору смотрел на блестящую от дождя дорогу, на проехавший черный внедорожник известной немецкой фирмы со сверкающей от фонарей штангой на крыше. В голове японца все еще звучали слова Юко, и он заключил, что во время разговора босс стоял рядом или, по крайней мере, попросил записать беседу. Поэтому Савору прикидывал, во всех ли местах он отчитался как положено.

Но снова и снова прокручивать диалог не вышло, потому что в голове прочно засела мысль: «Черный «Мерседес» на севере страны». Машинально он посмотрел на монитор с маршрутом, где был показан конец дороги, по которой уехал навороченный автомобиль. Три километра, и пижону придется возвращаться.

Вложенная природой способность нарисовала Савору изображение — как те, внутри дорогой машины, будут все видеть, когда сначала поравняются с ним, потом разглядят палатку.

«Они увидят розовый скутер, посчитают, что в палатке девушка, подумают, я ее опекаю — мерзость подумают…»

Ничто не двигает японца так решительно, как желание не ударить в грязь лицом. Савору развернулся и подъехал к палатке. Нагнувшись над входом, Савору громко откашлялся. Внутри зашевелились.

— Я представитель департамента туризма, — отрекомендовал себя мужчина по-японски и повторил по-английски, — мы увидели, что вы путешествуете в наших краях… Извините за беспокойство, сейчас непогода, и мы обязаны… тут бывают тайфуны. У нас есть последние подробные карты с описанием достопримечательностей, а также два билета в океанариум. После просмотра там угощают ланчем из морепродуктов — каждую неделю мы даем два билета как подарок от нашего департамента. Не желаете воспользоваться?

Вместо ответа Савору увидел помятое, небритое европейское лицо. Тот смотрел непонимающе, и японец засомневался, знает ли этот человек английский язык.

— Интересная идея, — наконец отозвался небритый немец. — Только я один, для второго билета вам надо поискать кого-нибудь еще? Да… бензин почти закончился, боюсь, не доеду до океанариума. Не отольете пару литров?

— Зачем такие хлопоты? — обрадовался Савору, — доедем на моей машине, а на обратном пути купите литровую канистру и заправитесь. Ваш мотороллер можете спрятать в палатку. Никто в этих краях в палатку не залезет…

Диму неприятно кольнула доверчивость незнакомца, особенно пассаж с палаткой — ведь только позавчера Дима не только залез, но и «позаимствовал» этот предмет. Совесть скоро заслонило желание наесться морепродуктами, а по возможности и захватить с собой что получится.

— Восхищаюсь, по правде восхищаюсь, как у вас здесь устроено… отношение к туристам… Что, прямо сейчас и поедем?

Савору три раза утвердительно и даже с поспешностью кивнул головой. Японец подскочил к скутеру и стал толкать его к палатке.

— Скажите, а за каждого туриста, то есть… ну, вы приводите в океанариум, и вам… ох, не узнал ваше имя?..

— Савору, мое имя — Савору, — выкрикнул уже изнутри палатки японец. Он не терял времени и быстро шарил в сумке иностранца, отыскивая документы. Все оказалось, как он и предполагал, — это был именно тот беглец!

Теперь была дорога скорость. Шестое чувство подсказывало, что черный внедорожник с минуты на минуту окажется здесь.

— Савору, значит, что хотел спросить: вы комиссионные ведь за меня получите, ну, или поощрение… нет, не то! У вас остается один билет, правильно? Тут недалеко я повстречался с прекрасными голландцами, тоже туристы… Так давайте им билет отдадим!

— Можно узнать ваше имя? — подходя к машине, поинтересовался Савору.

— Дитер, а разве я не сказал? Ах, нет, не сказал, я проснулся… не представился. Но, мистер Савору, мне надо побриться? Не было времени все эти дни, целая борода выросла…

— Мистер Дитер, здесь вы не найдете удобных для вас условий для бритья. Извините, мы еще не так хорошо благоустроили береговую зону, над этим работаем. Там, в океанариуме, есть все возможности, есть горячая вода, мыло, душевые, там целый развлекательный комплекс. Вы просто потом опубликуете свой хороший отзыв в интернете и пригласите к нам в страну пару-тройку своих друзей. К тому же, сегодня вы хотели пригласить ваших голландских знакомых, пока те не уехали куда-нибудь в другое место, не так ли?

— Тогда подождите, я соберусь, у меня сумка всего одна. Я мигом!

Дима двинулся к палатке, но вдруг развернулся:

— Есть у вас документ? Вы из области туризма, да? Документ есть какой-то? — с подозрением произнес юрист.

Ни секунды не раздумывая, Савору протянул ему свою магнитную карточку-пропуск, уверенный, что по-японски турист не понимает.

Дима стал разглядывать предмет, где наряду с фотографией и иероглифами перламутром светился логотип, представляющий из себя два стилизованных пера, соединенных у вершины. Этот логотип мало о чем говорил, но против туризма не выступал, поэтому пришлось поверить. В особенности тому, с какой легкостью японец передал свою карточку.

Через минуту Дитер сидел в «Хонде» с прозрачной крышей и размышлял, что как раз такие машины нужны для прогулок по этой стране. Но когда на заднем сидении он в зеркало разглядел журналы и проспекты, на каждом из которых стоял такой же значок с перьями, ему сделалось хуже. На всех этих брошюрах изображались индустриальные конструкции, подъемные краны, буровые вышки — все то, что активно противостояло природе, туризму, окружающей среде, и не только в Японии, но и по всему миру.

Савору успел уловить напряжение гостя и указал Диме на свое зеркало заднего вида:

— Вам знакомы вон те люди? Они подъезжают к вашей палатке? Это им вы хотели дать лишний билетик?

Не голландцы

К месту, которое они покинули всего минуту назад, подкатил черный, внушительных размеров внедорожник с хромированной дугой и блестящими фарами. Оттуда выскочил непропорционально сложенный человек и резво направился к палатке. Несмотря на то что машина увозила Диму все дальше, можно было видеть, какая здоровая голова помещалась на относительно маленьком теле, и виной тому была прическа. Все волосы, которые у женщин обычно спадают с плеч, у этого типа были подняты вверх на высоту примерно еще одной головы, хаотично сплетаясь, как будто там размещалось гнездо.

Одно это указывало на то, что посетитель не был ни голландцем, ни типичным аккуратным японцем. Лохматому хватило секунды, чтобы сориентироваться, — розовый скутер внутри палатки его окончательно убедил. Он бросился в свою грозную машину, и Савору немедленно подбавил газу.

— Ребята, оказывается, тоже вас ищут, не так ли, мистер Дитер?

— Кто вы? — прокричал юрист. — Кто вас послал?

— Я могу вас высадить, если пожелаете.

— О дьявол! Что вы ко мне все пристали? Вам-то в Японии, вам что я сделал? Нет уж, гоните, не в поход эти панки собрались. Гоните же! За нами «Мерседес», четыреста лошадиных сил — танк, а не машина!

— У меня только сто сорок, к тому же я не готов к преследованию, никогда этого не делал…

— Вот проклятие! Мы легче той махины, выжимайте все, что есть… сейчас левее, левее, левее, я говорю.

Началась погоня, и из-за неопытности Савору «Хонда» проигрывала. У Димы мелькнула мысль, что, убегай он на мопеде, результатом было бы мокрое место на асфальте. Машина-преследователь весила около трех тонн, но, несмотря на хорошую скорость, с поворотами справлялась хуже, чем их маленький «Седан».

Журналы и проспекты с заднего сидения летали теперь по всему салону. Дима не успевал уворачиваться от острых, как бритва, кромок резаной бумаги и все продолжал кричать по-английски и по-немецки, насколько глубокий брать поворот. Навстречу стали попадаться машины, мелькали изумленные лица водителей.

— Сейчас подключится полиция, будут перекрывать дорогу, у нас не больше десяти километров, потом большая развязка…

— Ты никогда не убегал! А ну, пусти меня, разворачивайся здесь… Да не так — резко, резко, говорю… Теперь тормоз, вот так! О, как мы их! Ой, мы летим в обочину… — Димина радость потухла, когда из пролетающего мимо внедорожника стал показываться ствол ружья.

— Газуй! — что было сил завопил Дима, но Савору, получив секундный перерыв, почему-то стал копошиться со своим телефоном. Дима схватил толстый, запаянный в пластик каталог и, пригнувшись, выскочил из машины. Когда «Мерседес» поравнялся с их машиной, юрист резко замахнулся и швырнул каталог в открытое окно задней двери. Ствол покосился и выстрелил в сторону. Преследователи стали тормозить.

— Лезь на мое место… я сажусь за руль, давай, шевелись же! — Дима нырнул на водительское кресло, силой отодвигая японца, и с визгом рванул с места.

Дима негодовал, что Савору принялся звонить по телефону — будто это могло уберечь от пуль! Японец что-то активно выяснял, торопился с объяснениями, и, по-видимому, его не понимали. Савору погоня немного отвлекала от каких-то своих дел. Что-то решается по этому дурацкому телефону, и это что-то важнее жизни двух человек.

Наконец пуля разбила заднее стекло. Это немного отрезвило забывшегося японца. На другом конце его телефона кто-то тоже стал сговорчивее.

— Нам помогут! — тоном первооткрывателя Америки объявил японец.

— Нам только Бог поможет, ты что, не видишь?.. Пригнись… пригнись, я тебе говорю!

Дима рулил куда лучше предыдущего водителя, специально делал глубокие повороты, при всякой возможности вскакивал на встречную полосу, провоцируя другие машины налетать на их преследователей. «Мерседесу» было нелегко из-за частых притормаживаний, но на ровных участках он вмиг наверстывал упущенное.

Как и было предсказано, третьим участником погони стала полиция. Сильная машина с черным носом и белыми боками повисла на хвосте трехтонника. Но власти осторожничали, боялись нырнуть на встречную полосу, не решались на маневр, чтобы забраться между «Мерседесом» и «Хондой». Стрельба прекратилась.

— Нам надо сдаться полиции! — так же торжественно объявил Савору. Его тон возвещал никак не меньше, чем победу истины над мраком тысячелетий.

— Могу тебя сдать! — порычал Дима.

— Поймите, полиция уже поняла, теперь и вы поймите, мистер Дитер. Нас преследует якудза, полиция это знает, но не знает за что. Понимаете?

— Нет! Слушай, у тебя бензин заканчивается… Что это за лампа мигает? Бензин? Вот дьявол!

— Тем более, все указывает, что нам пора прекратить погоню! Через пять километров мы встанем, топлива не будет…

Савору стал объяснять сложный план, который так просто не пришел бы Диме на ум. Японец оказался совсем неглупым. Но лишь после того, как Савору торжественно поклялся, что за ними прилетит вертолет, примчится прямо сюда и доставит на безопасный остров, где никакой полиции и никаких допросов не будет, Дима решился на форсаж.

Форсаж

Все, кто подробно и дотошно изучал физику, непременно натыкались на феномен гравитации больших объектов. Ну, вот как выходит, что, летя на самом быстром самолете ровно по ходу вращения земного шара, никогда не поспеваешь за матушкой-планетой?

В уменьшенном варианте Савору сжал картинку их погони до точек. Сделавшись маленькими и не потеряв своей массы, три машины стали объектом его исследования. Как только японец закончил считать, то принялся давать указания, на сколько градусов отклоняться, как часто примыкать к кромке дороги и тут же отскакивать, чтобы схватить «Мерседес» на волну вибрации.

Лохматый и его дружки сначала не велись на уловку. Они бы и не стали, но из-за хитрого маневра «Хонда» стала казаться преследователям чересчур юркой, и угадывалось, что своим очередным зигзагом она может закрыть собой встречную легковушку и спровоцировать столкновение. Бандиты стали повторять движения «Хонды».

Когда это произошло, «Хонда» стала вилять с большей амплитудой, но этого преследователи уже не замечали, поскольку старались сидеть у них на хвосте. Лохматый все же решил увеличить расстояние между машинами. Вышло это у него инстинктивно, благодаря чутью, но это не спасло. Руки Лохматого запомнили движения руля и повторяли заученный зигзаг, пока не раскачали грузную машину настолько, что на огромной скорости она стала пытаться догнать вращение Земли.

— О мистер Дитер, без вас мы бы никогда не справились с преступниками! Браво, высший пилотаж! — нахваливал Савору.

Дима чувствовал замешательство, поскольку тут явно была победа Савору. На хвосте теперь висела полиция, что для Димы не лучше мафиози.

— С этими так же? — в нерешительности спросил герой.

— Они все видели, с ними надо по-другому! — с довольной физиономией произнес японец.

Дима понял, что тот опять имеет в виду остановиться и сдаться властям. Юристу эта идея не нравилась, и он помалкивал, чтобы отсрочить этот ответ.

— Хочу вас убедить, уважаемый гость, — уже другим тоном начал Савору, — здесь, на Японских островах, полиция представляет официальную власть. Когда человек, а хуже, когда группа людей игнорирует власть, это противоречие, неприятное для нарушителя: мы входим в отношения «преступник и каратель», «закон и беззаконие». Я правильно рассуждаю?

Японец продолжал:

— Но, видя наше сопротивление, мистер Дитер, эти полицейские наряду с недовольством имеют и другое чувство; а что они его имеют, это уж мне поверьте как жителю этой страны. Уважение! Мы сражаемся за жизнь, в широком смысле мы — то есть, мы с вами — не знаем, машина ли это полиции или перекрашенная злоумышленниками краденая машина. У нас есть все основания так думать! Здесь мы спасаем свою жизнь. Не так ли? Так вот, вы сидите за рулем, а я иду с ними на переговоры, якобы с целью проверить, те ли они, за кого себя выдают. Займет это у меня пару минут. Вы понимаете?

— Ничего не понимаю! — недоверчиво возразил Дима.

— Хорошо-хорошо. Что у нас появляется пара минут, это вы понимаете?

Собеседник, чье внимание было приковано к дороге, кивнул головой.

— Как и обещал, за нами прилетит вертолет. В действительности вертолет уже рядом, но в нем нет для меня места — полетите вы и пилот. Я останусь говорить с властями…

— Но они меня не отпустят?

— Они к вам не подойдут, не беспокойтесь. В нашей машине разбито стекло сзади, выбито выстрелом, а вам пуля угодила в плечо. Вы истекаете кровью, вам нужна неотложная помощь, анестезия, операция.

— Да черт возьми — не попали они мне ни в какое плечо! Что полицейские, олухи? Не видят, где есть рана, где нет?!

Замечание Димы опоздало, поскольку Савору молниеносно выхватил пистолет, другой рукой выудил с пола толстый каталог и приставил его к левому плечу юриста. Хлопнул выстрел. То, что безумец действительно это сделал, Дима понял по сильной жгучей боли. Кричать молодой человек почему-то не мог, равно как и дальше вести машину.

Возмущению не было предела — и что за мораль действует в этой стране? Дима потел, всхлипывал, сетовал, что не сможет теперь работать рукой и она будет долго заживать. От обиды хотелось плакать, и стало все равно, заберет ли его полиция. Раненый набросился на Савору с обвинениями: кто давал ему право так обходиться с иностранцем, должно быть, Савору сам преступник, что позволяет себе такие методы. Все это Дима красноречиво выражал на немецком и английском, добавляя пару некультурных слов, которые успел выучить в Токио.

Как и обещал стрелок, вскоре над ними закружил вертолет с мигалкой. В это время Савору уже о чем-то разговаривал с полицейскими, и те все время поглядывали на Диму, но не подходили. Вертолет сел, из его нутра выкатился слишком полный летчик, так что Дима засомневался, сможет ли аппарат взять даже двоих. К тому же, толстяк вытащил огроменную сумку с грубо налепленным на нее бумажным медицинским крестом. Издали, может, и казалось, что детина — это медицинский работник, но Дима видел грубую подделку.

Тем временем лжедоктор без вопросов и формальностей, но очень демонстративно принялся перетягивать Димину руку бинтом. Вот кому было все равно, больно пациенту или нет! Потом толстяк, все так же ничего не произнося, взвалил раненого себе на плечо, обхватил здоровенной ручищей и поволок в вертолет.

— Дай обезболивающее, ты, придурок! — заорал Дима, и крик заставил полицейских выйти из своей машины. Савору в удвоенном ритме принялся кружить вокруг блюстителей порядка, но Дима уже сидел в тесной кабине и ждал, что, как только влезет толстяк, его самого из вертолета выдавит. На удивление, лжедоктор спокойно поместился в своем кресле, нацепил наушники и затараторил в микрофон. Тем временем Дима наблюдал, как ведут себя полицейские. Один из них оказался благоразумным типом и не поддался на гипноз Савору. Он обогнул назойливого болтуна и побежал к вертолету, все время придерживая свою фуражку. Но лопасти разогнались, фуражка-таки слетела с головы отважного блюстителя, и тот на секунду растерялся.

Толстяку этого хватило, чтобы взлететь. При виде этой сцены Дима ликовал как ребенок — получалось, что пока выигрывают они. Но назвать, кто такие «они», Дима не решался.

— Вы из какой организации?

— Донт спик инглиш-ш-ш! — услышал Дима ответ, который означал, что толстяк или не хочет разговаривать, или действительно не знает языка.

— Савору-сан, он с тобой? Кто такой Савору-сан?

Но пилот снова нахлобучил наушник и сделал вид, что ему не до разговоров.

Так и оказалось — утренний дождик был признаком тайфуна, который пришел с Тихого океана. Теперь стихия разгуливалась. Насколько Дима понимал летное дело, в такое ненастье перемещения на вертолетах опасны. Скорее всего, толстяк тоже знал этот нюанс, потому что его сообщения в микрофон участились, и парень потерял былую беспечность. Изредка толстяк бросал короткий взгляд на раненого, и тогда у Димы вспыхивали подозрения.

«Что за остров, куда меня везут? Зачем я им сдался? Это хитрая уловка, или поиски ведет «Робокол»? Как все узнать?»

Словно в ответ на его мысли, толстяк снял с себя наушники и протянул вопрошающему. Диму ждал англоговорящий собеседник. Не давая немцу вставить ни слова, голос сообщил, что через час с небольшим их вертолет сядет на дозаправку, там же раненому окажут квалифицированную медицинскую помощь. Потом они проследуют до острова, на картах пока не обозначенного. Все это необходимо, поскольку Диму разыскивают и находиться в Японии ему небезопасно.

Незнакомец обещал, что с острова Дима сможет уплыть на корабле, поскольку туда подходят рыболовецкие суда. Потом раздался шум, и слова растворились в нем, одновременно толстяк протянул руку и забрал наушники.

С земли шли сигналы. По рации их вертолет просили прекратить полет, но толстяк-смельчак целый час упорно бился со стихией. Дозаправка состоялась на каком-то заброшенном заводе, где никто и ничто уже не работало. Медицина, однако, была настоящая — классическая карета неотложной помощи, двое сообразительных врачей, обезболивание, крепкий корсет. Пули внутри не оказалось: было похоже, что Савору стрелял травматикой с отбивной капсулой, — кроме крови и тягучей боли, никаких внушительных повреждений. Зато врачи надавали толстяку такую кучу препаратов, что они не вмещались в пакет.

Когда вертолет взлетал, Дима сидел с подвешенной на шее рукой, обернутой чистыми бинтами без малейшего признака крови — все походило на легкий вывих. Его накормили каким-то сладким гелем, от которого по телу пошло тепло и настроение стало покладистым, острые мысли стихли.

После взлета раненый нахлобучил на голову свои немые наушники и заснул, но остров он почувствовал издалека. В контурах этого надводного сооружения просматривалось что-то искусственное. Слишком правильными были изгибы ландшафта, а единственный ручей, пресекающий остров с северо-запада на юго-восток, имел правильную форму латинской «S». Тревога сквознячком прошлась в душе юриста.

Остров человека

Такие сооружения встречались и в Европе, но здесь технологии достигли пика. Любое дуновение ветерка превращалось в электричество, ни один луч света не ускользал от умных солнечных генераторов. Глянцевые плиты батарей простирались на сотни метров и заменяли привычные в любом городе фасады домов. В главном корпусе, куда доставили Диму после высадки, потолки были либо стеклянными, либо так мудро устроенными, что перехватывали свет от каких-то зеркал вне здания, так что в любое время дня в фойе под разными углами бил косой солнечный луч. Примечательно, что такое происходило и в непогоду.

По соображению прибывшего, и люди должны были соответствовать таким передовым идеям: быть открытыми, творческими и приветливыми и уверенно смотреть вперед, ведь от гостя ждут новизны. От Димы же никто ничего не ждал. Он полных два дня чувствовал себя неуютно в этой казенной обстановке, и его негодование все не проходило. Погоня закончилась, никто никого не спасал — игрушку положили на дно ящика и стали забывать.

Девушка, к которой прикрепили гостя равнодушные обитатели главного здания, Диме не нравилась, это стало немалым разочарованием. Единственным ее достоинством было знание английского, но скоро оказалось, что этот плюс превращается в жирный минус. Особа в брючном костюме с оттопыренным воротничком белой рубашки и искусственными бусами ничего не хотела объяснять, а только приглашала на приемы пищи. Унизительным было и то, что приходилось есть все эти салаты и сэндвичи прямо напротив ее стола. Примитивная тетка все видела, хотя делала вид, что смотрит в свой монитор.

Очевидно, что и Мио была не в восторге от свалившегося ей на голову иностранца. Юрист настойчиво пытался прояснить с ней вопросы, которые босс велел ни за что не раскрывать. Она только и повторяла:

— Седьмого мая вы сможете отбыть отсюда, седьмого мая! Подождите, пожалуйста, осталось совсем немного. У меня больше нет информации, я занимаюсь учетом финансов. Моя работа — учет финансов…

Повторяя эти фразы по десять раз, Мио подчеркивала, что не желает распространяться ни о чем больше. Могучей поддержкой ее неприкосновенности были две видеокамеры и возникающий каждые четверть часа такой же тощий, как и она, охранник. Когда тощий подходил, первый быстрый взгляд он бросал на Диму, второй, долгий, на Мио. При этом девушка, неотрывно смотрящая в экран, всегда совершала какое-нибудь нервное движение: то передергивала плечами, то поправляла очки, но чаще возила под столом ногами. Когда тощий поворачивался спиной и удалялся, взгляд Мио на мимолетную секунду поднимался над экраном и устремлялся в сторону уходящего. Нога снова шаркала.

На следующий день, когда тощего сменил хромой ветеран с проплешинами на голове, секретарше работалось спокойнее. Она обнаружила в своей почте вчерашнее распоряжение, испугалась, переключила все свое внимание на юриста и принялась просить извинения. Из сотен извинений, слышанных в судах, в лепетании Мио юрист распознал такое: я все поправлю, сделаю наилучшим образом, но и вы ничего не скажете, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! По рукам?!

Из такого извинения можно было извлечь еще какую пользу! Мио можно было раскрутить на дополнительные услуги, но не успел Дима придумать, что такого-эдакого испросить, как возник ветеран-охранник с папкой в руке. Без слов и объяснений старик всучил папку пленнику, и тут Дима заметил, какой здоровенный, идущий вразрез с корпоративной этикой пистолет носит под мышкой этот дедушка. Ловкость, с которой он передал тяжелую папку, не оставляла сомнений, что так же хорошо ветеран управится и со стволом. Дед заинтриговал Диму, но Мио он был совсем не интересен.

Чтобы еще раз взглянуть, не выпячивает ли такое ружье из-за бортов ветеранского пиджака, Дима громко произнес:

— Мио, передайте мне два листа бумаги!

Ветеран мигом обернулся, и пиджак натянулся на его туловище — никаких выпуклостей заметно не было, будто, кроме рубашки, на своем теле старик ничего не носил. Как же так? На вчерашнем тощем охраннике так отчетливо проступал крошечный пистолетик, а на этом такое дуло будто провалилось под ребра.

— Пожалуйста, господин Дитер! — прервала его изумление Мио с бумагой в руках. — Просите, всегда просите, что вам понадобится…

Едва заметно Мио покосилась на видеокамеру, то же самое сделал и ветеран. Дима опустил глаза и заглянул в папку. То, что лежало на его столике, нельзя было назвать папкой. Сразу за обложкой находился широкий черный экран с единственной надписью «Сони».

— Нажмите на буквы, пожалуйста, — произнесла Мио то, что должна была сказать еще вчера.

Экран вспыхнул радужными переливами и после заставки показал меню с большим количеством компьютерных игр. Дима с удивлением взглянул на Мио, а ветеран, похоже, и до этого на нее неотрывно смотрел.

— Мы разрабатываем новое поколение духовных игр! — с гордостью произнесла Мио. Напыщенность в ее голосе была приобретенной чертой. Дима подметил, что огромное число высказываний, как в Токио, так и здесь, являются своего рода лозунгами, речевками или рекламными слоганами и поизносятся не абы как, а с подчеркнутой интонацией и ударениями в нужных местах. Это не девушка Мио гордится новым поколением игр, а рекламный отдел ее фирмы, или директор, или тот тип, который вещал в наушники, когда Дима удирал в вертолете, — кто угодно, только не сама Мио. Но как натурально у нее получалось! Не будь он юристом, не распознал бы.

В стенаниях

Сострадательное Око призвал Генри к себе. После доклада доктора о состоянии раненого бразильца капитан заложил руки за спину и стал чинно расхаживать по своей каюте. Генри подметил, что капитан похож на одного из богов, изображения которых обильно украшали это помещение. И уж вроде привыкли все к этим картинкам, но к такому никогда по-настоящему не привыкнешь. Ко многому в этом бородатом человечище привыкнуть было сложно, поскольку притягивается знакомое, что можно подметить в себе и во многих других, но в Сострадательном Оке таились такие вещи, что никогда не предскажешь наперед, не говоря уже о том, чтобы к этому привыкнуть.

Вот и теперь он выжидал какого-то знака, не торопился, а может, и спешил, но скрытно, невидимо для постороннего глаза. Для капитана же Генри был прозрачным стеклом с трещиной: все видно, но трещина преломляет изображение, картинка становится кривой. Всегда надо было принимать в расчет, что по нетрезвому делу доктор начнет болтать, и что этот бедолага будет говорить встречному-поперечному, капитану стоило понимать. Болтовню надышавшегося парами спирта доктора до сей поры ни один матрос не принимал за чистую монету. К слухам и сплетням об «Робоколе» выводы Генри добавляли мистицизма, но все равно не принимались всерьез. Пусть говорят!

Теперь предстояла работа с конкретным человеком, даже с двумя, а по людям будет заметно со стороны. Генри станут расспрашивать и верить, пусть даже он и пройдоха.

— Вот что, — вступил капитан, — новый вид лечения, заимствованный у папуасов Новой Гвинеи. Должно быть, ты память обильно разбавил спиртом, а мне метод запомнился. Как дикари лечат заблудших, разуверившихся и павших духом? Заклинаниями! А еще не дают им солнца, держат в канаве. Помнишь?

Генри ничего такого не помнил, но утвердительно кивнул.

— У нас есть беглый член команды. Ты знаешь, я бы оставил его, махнул рукой — одним больше, одним меньше. Но так нельзя, мы должны довести парня до понимания Небес. Шанс попасть на «Робокол» выпадает не каждую жизнь. Понимаешь?

Опять утвердительный кивок.

— Чтобы отвести солнце от Димы, понадобится человек, который примет милости вдвое больше. Ты сразу отметаешься, даже десять процентов сверху тебя раздавят. Мне надо управлять кораблем, Хэндборо занят… Какие еще будут предложения?

— Новичок! — ни секунды не думая, брякнул Генри. — Он религиозный, крестится, боится дьявола — все, как Спаситель прописал.

Капитан утвердительно кивнул и спросил:

— То есть, твоя кандидатура — это Рауль! Одно смущает: ведь он не сильно-то любит наши встречи с солнцем.

— Нормально он… Были, кто хуже воспринимал, а Сэмуил вообще на солнце не ходит. Почему, возникает такой вопрос?

Генри погладил свою полулысину, похожую на болотистый остров в форме запятой.

— Генрих, когда в человека входит двойное солнце, это может кончиться… Летальный исход возможен. Ты понимаешь? Готов ли ты взять такую ответственность?

Доктор опешил, нижняя губа отвисла, а глаза он специально расширил еще больше, бесподобно изображая человека, лишенного дара речи.

— Ты удивлен?! Но ведь ты предложил этого кандидата. Как медик ты высказал лучшее предположение, у меня нет оснований тебе не доверять, я соглашусь. Но матросы увидят мертвое тело, для тридцати человек придется врать, будто покойный съел отраву, упал с трапа… но на «Робоколе» не бывает случайных смертей. Не все об этом знают, но многие догадываются. Матросы, поначалу гнилые, с хроническими заболеваниями, с опухолями — ты сам говорил — за полгода исцеляются. Кто верит в солнце больше, тот и получает больше. Возьми Хэндборо, он видел уже три команды, но ни одной смерти, оговорюсь — ни одной смерти на борту нашего судна. Вот он и есть, мой вопрос: возьмешься заявить, что ты напортачил?

— Сострадательное Око, капитан, но это… нечестно! Не могу подобрать другого слова.

— То есть, мы скажем, будто солнце ни с того ни с сего вздумало в Рауле усилиться. Неповинного ребенка, набожного, честного, великое солнце решило сжечь. Так, по-твоему?

— Это не моя проблема, — взял себя в руки Генрих, — ни тогда, ни сейчас я не буду убивать людей. Если вопрос стоит так, то я схожу на первой пристани. Вот уж не думал так про вас, капитан!

Сострадательное Око не препятствовал, когда Генрих резко встал и направился к выходу.

— Последний вопрос, — неторопливо произнес капитан, — как доктор кого еще ты можешь порекомендовать на эту должность?

Генри выразительно посмотрел на вопрошающего, сделав понятным, что имеет в виду самого капитана.

— Так и поступим! Ты доктор… у меня нет оснований не доверять твоим знаниям. Пусть этим человеком буду я. Уж за меня ты ответственность сможешь взять.

— Пошли вы к черту! Не буду я брать никакой ответственности, я лечу, делаю все, что умею. Ваши прибамбасы с солнцем — это не для меня, это не из медицинской энциклопедии, нас такому не обучали…

— Взвесь, что ты теряешь, что приобретаешь, потом дай окончательный ответ. Договорились?

— Зачем вам этот немец? Зачем ему отключать солнце? Бросьте вы его…

— Я пригласил тебя не для обсуждения того, «зачем». Если бы это было так, то первым делом я бы объявил капитаном тебя, чтобы ты принимал такие сложные решения. Поверишь ты мне или нет, но возьми ты на себя смерть хоть всей команды, включая меня и Хэндборо, — все равно это легче, чем быть в шкуре капитана «Робокола». На наружном борту лежит земная ответственность, но эта посудина обладает гигантским внутренним бортом. Ваш капитан в ответе и за него… Ступай, доктор, да благословят тебя Небеса!

Пожелание капитана сбылось в этот же вечер. Генри принял душ, прошелся по палубе и навестил матроса, который вторые сутки не мог уснуть. Этот ирландец рассказал доктору, что не чувствует особой усталости, но беспокоится, что такие штуки вредны для здоровья.

Генри поинтересовался, не принимал ли матрос чего лишнего, просил перечислить все, что тот клал в рот, кроме пищи, которой кормят команду. На вопрос о том, что за мысли обыкновенно донимают страдающего бессонницей, ирландец ответил, что нет никаких мыслей. Он лежит, а перед глазами сами собой идут картинки из его детства — словно документальный фильм. Генри сразу подумал: может, рекомендовать капитану неспящего, ведь какая-никакая, а ненормальность, но вовремя одернул себя. Тем временем матрос поведал, что, по большей части, прилетают воспоминания о том, как они с родителями по воскресеньям ходили в церковь; в детстве он скучал, не любил проповедей, священников, свечи, но теперь, когда пролистывается эта книга, возникает взгляд со стороны, будто его глазами смотрит другой и видит по-другому. Родители те же, приход в точности как восемнадцать лет тому назад. Только все благоуханное, исполненное чистоты. Кажется, загляни за постамент или поверни за колонну, сейчас заметишь ангела.

— Ты что, ангелов видел? Откуда знаешь про них? Картинки из Библии? — задал вопрос доктор.

— Сэр, просто сказалось, не знаю…

— Вот снотворное. Если не поможет, то приходи ночью ко мне, я тебе другого налью! — произнес Генри.

Этой же ночью ему был не сон, не явь. Ближе к трем утра явился неспящий ирландец. Когда матрос-блондин сел на табурет в каюте Генри, хозяин сначала решил налить ему разведенного спирта и отвернулся, чтобы сделать нехитрую смесь. Держа полную пробирку в руке, доктор крутнулся к пациенту с жестом, напоминающим реверанс ресторанного официанта, и тут ему пришлось от неожиданности опуститься на ближайший стул. Перед ним восседал ангел.

Неземное

Лицо блондина было кристальным и походило на прозрачный весенний лед, испещренный глубокими узкими трещинками. С обратной стороны льда играли огоньки, и от этого по трещинкам пульсировали отблески изумруда и бирюзы. Ангел ничего не говорил, рот его был закрыт. Но слова приходили Генри прямо в голову, и беззвучная речь эта рождала молчаливую ясность. Больше остального доктора удивляла искрящаяся простота. Благодаря ей высвечивалось, что в голове Генри долго-предолго жили сомнения, если определить вернее — противоречия. Существовали они как камни в почках, напоминая о себе только в критические моменты, а все остальное время мирно жили без разрешения хозяина. Обладателю этих вредных сгустков открылось их незаконное присутствие, и он не без удовольствия ощутил, как лопаются бесполезные пузыри и ум заполняет свобода.

Без свободы не представлялось возможным воспринимать сие небесное создание. Генри понял тут одну вещь.

Должно быть, так себя чувствует капитан — недаром Сострадательное Око все время поминает Небеса. Что-то, значит, есть!

Ему изо всех сил захотелось стать честным, излить правду. В свои пьяные заходы всей правды он говорить не хотел, сколько бы ни порывался. Да и правда, с которой доктор носился, таковой не была. Незаконченные умозаключения и больше ничего.

При виде ангела то теплое и большое, что обитало в груди всегда незаметно, вдруг сделалось очевидным и пожелало развернуться, превратиться в явь, чем-то стать.

Видел Генри лицо, а на остальное тело внимания не обращал, хотя позже проклинал себя, что не рассмотрел крыльев. И не то чтобы тела не было; конечно, такую странность Генри бы заметил. Не было потребности отвлекаться на что-то еще; за границами лица начиналась область, трудная для преобразившегося восприятия.

Вторая особенность, отмеченная, однако, только после, — что лик не нес в себе сугубо мужских или женских черт. Воздушный, плавный, но никак не указующий на пол. В жизни Генри не ошибался, определяя, мальчик это или девочка, а тут запутался. Но и это волновало не так, как потрясение в собственном рассудке. Доктор знал про устройство главного нервного центра человека, разбирался в галлюцинациях и измененных состояниях, но значение здесь имела самостоятельная встреча с чудесным явлением.

Без раздумий и колебаний Генри проанализировал ситуацию и уловил связь между своим видением и последней просьбой капитана. Выходило, что отмахнуться от «светопреставления» не получится — доктору предстоит принять участие в судьбе того несчастного, которого лишат солнца, и другого, кто впустит в себя светило выше меры.

Словно солнце, взошла идея, почитаемая доктором в бытность его в университете, а потом забытая. В ней речь шла о пяти основных элементах, составляющих тело. При аннулировании любого из элементов материальная оболочка обречена на распад. Уничтожать элементы доступно немногим; искусство забытое, запрещенное, к тому же сложное, а в эпоху огнестрельного оружия вдобавок и ненужное. Тело можно навечно обездвижить за считанные секунды, к тому же без всякой ритуальной процедуры…

Мысль об элементах скрылась так же быстро, как и пришла. Взгляду снова предстал неземной лик, за это время, впрочем, успевший порядочно очеловечиться. Из-за ангельского обличья все отчетливее выглядывал молодой ирландец. На лице матроса больше не отражалось присутствия неземного; напротив, он все отчетливее приобретал вид внезапно разбуженного караульного.

— Ты ведь спал только что? — осторожно, но с назидательной ноткой произнес доктор.

Поморгав с полминуты, матрос опустил глаза и едва заметно кивнул головой.

— Что снилось? — уже с напором поинтересовался Генри.

Внезапно зашевелился в своем углу Рауль. Все это время раненый спал, а теперь он заворожено глядел на ирландца.

— Сеньор, вы… вы были ангелом во плоти? То есть, мне это… мне могло показаться, но, судя по выражению лица доктора, у вас что-то происходило, не так ли?

— Так, — вместо матроса ответил Генри, — он приперся в мою каюту и заснул прямо за столом!

— Можно узнать ваше имя? — словно не услышав реплики, спросил у ирландца Рауль.

— Стив. Меня зовут Стив, и со мной действительно приключилось что-то эдакое. Не поймите неверно… Вы ведь тот самый, кого вчера клюнула дьявольская птица? Я не ошибся?

Рауль кивнул в знак согласия.

— Так и в детстве было: взрослые все время называли меня ангелом, а потом профессор сказал: ангелов много, а нормальных людей катастрофически не хватает. Наш профессор посоветовал не обращать внимания на ерунду, а стать человеком с большой буквы. С тех пор я не ангел!

— Но это вздор. Профессор не прав! — Рауль попытался подняться с постели, но сил не хватало, к тому же доктор сделал рукой запрещающий жест и шагнул к больному.

— Вы ведь тоже видели, сеньор доктор, на лице у вас написано. Что это было?

— Что я должен был видеть, а? Ангела? Будто я знаю, как они выглядят!

Генри маскировал свое настроение и притворялся грубым. В нем все сопротивлялось тому, что Рауль, новенький, в общем-то, еще чудак, а тут два крупных сюрприза от «Робокола». Сам доктор лишь спустя год стал видеть «представления», а до этого еще как помучился.

— Вы материалист, неверующий, так? Но Бог вас простит!

— Ты, Санчос, ты так говоришь, будто я тяжко согрешил, не разделив с тобой твоей галлюцинации!

— Можно мне идти? — вмешался ангелоподобный Стив.

— Нет! — в один голос крикнули доктор и Рауль, а последний еще и добавил:

— Невероятно, ведь так? Я с вами спорю, доктор, вы мне возражаете, но это так несущественно перед ликом чуда! Пусть вы сомневаетесь. Да кто из нас свободен от сомнений, наконец? Главное, джентльмены, это само явление. О, дайте мне что-нибудь, чем можно писать. Еще один человек, один хороший человечек должен узнать о чуде, непременно, прямо сейчас!

— Как врач я запрещаю тебе двигаться, — глухо произнес Генри. — Ничего личного, приятель, но режим есть режим. Давай не будем форсировать!

— …так я не досказал, — словно забыв жгучее свое желание, произнес Рауль, — вы и я, да, я тоже… а если бы нам явился Иисус, прямо сюда, в эту каюту, мы что, точно так же стали бы бросать в него свое презрение, печалить Господа отсутствием веры? Но посмотрите сами: ведь не прошло и четверти часа. Мы такие же люди, даже хуже… И вы, доктор! Но у вас же лицо, как зеркало, по нему видно… Только проклинаю себя, что проснулся поздно. И это грех — что себя корить, ведь мог и не проснуться, не узреть!

Рауль перешел на португальский и стал читать какую-то молитву, как догадался Генри, связанную с прощением.

«Птица-убийца, — размышлял тем временем Генри, — стала бы она нападать на неверующего? Нет! Но ведь она и не нападала, Сэмуил был ее целью, а этот божий помазанник встал на пути. Сэмуил религиозен. Так и есть, пока набожность не пройдет проверки, ни о каких видениях нет и речи…»

— Мне теперь сильно спать хочется, — пожаловался ирландец, — можно я пойду, иначе к встрече солнца не встану?

— Один вопрос, о святой человек. И вправду ничего не чувствовали, Стив? Вы только спали?

— Знаете, может, я что-то и чувствовал, но говорить об этом у нас не принято. «Своих богов держите для себя», — говорит наш капитан. Раньше, когда был маленьким, да. Теперь я ничего такого не знаю: заснул, а что другие видят, мне невдомек.

— Это вы его смутили, — гневно заметил Рауль, отворачиваясь от доктора. — Да когда же мы станем людьми?! Его Образом и Подобием, чтоб без лицемерия, без неправды. Но наступит день! Недаром Господь показывает своих ангелов…

Тем временем Генри увлекся другой мыслью. Раз тут такая вера, стало быть, не капитану, а Раулю предстоит пройти испытание: где еще найдется такая закалка? Двойное солнце — это мощно, этого ни разу здесь не делали. Согрев в голове эту идею, доктор неразборчиво произнес что-то про могущество и любовь, что-то не свое, заимствованное у Сострадательного Ока. Слова его были лишь концами мыслей, и ни сам мыслитель, ни тем более собеседники не разобрали, кому на этот раз предназначена реплика, а если это была не издевка, то могла сойти за своеобразное раскаяние. На деле же Генри стало лучше, даже созерцание божественной галлюцинации не дало столько успокоения.

Ему стало ясно, что тот самый, за кого придется брать ответственность, — Рауль. С испытанием для здоровья встретится бразилец, и никто другой.

Хитрый у нас капитан: знал наперед, а какой разыграл спектакль.

Отключение

Предельный градус негодования из-за заточения на острове и момент разворота судьбы пришлись на один день. С утра он наблюдал все ту же сцену: охранник, проходя мимо него и сидящей неподалеку секретарши, явственно пялился на последнюю, но та стоически не замечала взглядов. Но стоило парню отвернуться и сделать несколько шагов от стола, как Мио поднимала глаза и начинала любоваться его спиной. Сколько же длится игра в прятки, если Дима, попав сюда позавчера, наблюдал это день напролет. Он уже изучил духовную игру на замечательном аппарате от фирмы Сони и нашел ее любопытной, о чем на английском языке написал в предложенной анкете. Теперь, перевернув лист, он стал, как умел, изображать очкастую секретаршу и трапециедального охранника. Каким бы плохим художником он ни был, догадаться о том, кого представляли два косых чучела на его рисунке, было нетрудно.

Дима желал видеть, как оторопеет японка, когда увидит рисунок. Покраснеть она должна была и по той причине, что пару раз замечала, как пленник наблюдает за ее непроизвольным взглядом, — смотреть ей хотелось в спину охранника, а Димин взгляд препятствовал этому. Мио пропустила из-за этого один рейд, заставив себя неотрывно глядеть в монитор. Надо было видеть изумление, постигшее ее после очередного прохода «караула». Когда трапециедальный скрылся из виду, ее взгляд упал на оскорбительное изображение. Иностранец, прикрывая лицо бумажкой с рисунком, демонстрировал намалеванные фигуры. Несмотря на всякое отсутствие пропорций, Мио поняла, кто изображен. У девушки заалело лицо.

— Вы закончили анкету? — сдавленным голосом поинтересовалась она и сразу за вопросом шмыгнула носом.

— Да, игра интересная. Я уже второй день наблюдаю, захватывает!

— Я должна забрать анкету! — сказала Мио, понимая, что с анкетой возьмет и злополучный рисунок. Ей было стыдно, как никогда, хотя разумно объяснить почему, она не могла. Рисунок хлестнул по нервам, и непреодолимым желанием было порвать эту мазню.

— Конечно, мисс, простите, миссис… вы ведь замужем!

Второго укола женщина уже не перенесла. Она вскочила со своего места и метнулась к Диме. Юрист предупредительно спрятал бумажку в полку под столешницей.

— Что-то мне подсказывает, что вы хотите порвать мою анкету. Как тогда фирма узнает мнение покупателя?

Мио подхлестывал страх: через пять минут иностранец покажет скверную карикатуру охраннику, и этого она не выдержит, а к вечеру, скорее всего, начнет думать о суициде.

Мать неоднократно предупреждала Мио, чтобы девочка не пускала в голову такую мысль. Временами непослушная дочка начинала укорять жизнь и нет-нет да и вспоминала о жутких зеркалах по ту сторону рельсов. Как же правдоподобно и безжалостно воображение рисовало медленное падение ее хрупкого тела на холодные стальные полосы! Но Мио умела себя одернуть, вспомнила детский запрет и начала шептать молитву.

В глубине души она знала, что вспомнит о зеркалах. Страх этот был главной причиной ее согласия поехать работать в «Исхацу Корп.», и ее рука не дрогнула, подписывая стостраничный документ о неразглашении, когда проходила экзамен на знание Австралии и Новой Зеландии. В том хитро составленном вопроснике лишь спустя неделю ей удалось уловить тонкие нити намеков. Испытывали, не разведчица ли она, и, если бы выяснилось, что она хоть раз ступала на землю этих стран или знала бы о них больше географического обзора в рамках школьной программы, ее бы не только не взяли работать на «Исхацу Корп.», но и поставили бы на слежку. Те дни миновали, и теперь она зарабатывала и на себя, и на мужа, которого не пустили на остров, где нет железной дороги, нет скоростных поездов, рвущихся вперед, словно смерть.

— Вы хотите сделать мне больно? — жалостливо пролепетала Мио.

— Нет! Мне хочется убраться отсюда, и чем быстрее, тем лучше! Зачем меня здесь держат, если вы утверждаете, что не из полиции и не представляете интересы злодеев-якудза?

— У вас есть мать? — на глаза девушки наворачивались слезы. Из-за дальнего угла показался охранник.

— Была, умерла… а что? — удивился Дима.

— Мне мама велела не думать о смерти, не думать о самоубийстве. Вы должны это знать, я вам расскажу. Если что-то случится, ваша совесть будет вам мстить, мистер Дитер.

— Меня на корабле звали Димой, — насторожился собеседник. — Вы из внешней разведки?

— Нет! Нет же… отдайте рисунок!

— Отдайте мне мое право знать, что все это значит! Если я виноват, пусть придет ваш начальник и объявит об этом. Пусть официальное лицо скажет, зачем я здесь и что вообще происходит! Я гражданин другого государства. Я требую представителя Германии, а поскольку на острове его нет, то везите меня туда, где я с ним увижусь. Двадцать первый век… так, как вы, дела не решают!

Слыша напористую речь, охранник уже не шел, а бежал. Дима сунул руку под стол, демонстрируя, что вот-вот покажет этому типу любовную картинку.

— Если у вас была мать, то ничему она вас не научила! — с горечью в голосе произнесла Мио.

— Не трогай мою мать, если ничего о ней не знаешь! — проревел Дима. Слова девушки ранили чувства, и ему не терпелось доказать, кем для него была мама. — Все вы одинаковые! При чем здесь мама… Что ты можешь о ней знать? Что за люди?! Могут с ног на голову все поставить… — Дима, не давая себе отчета, заводился совсем по другому поводу. Японка попала в точку и чувствовала, что последний упрек угодил в цель. Но Мио желала успокоить строптивого иностранца.

— Через две, самое большее три минуты я скажу вам все, что хотите знать. Сейчас отдайте рисунок.

— Сразу отдам, как только скажете! Но если это будет ваша выдумка…

В их диалог вторглась речь охранника. Он настойчиво призывал Диму сесть на место. У Мио тип спрашивал что-то о подкреплении. Мио успокоила парня и, насколько Дима понял, попросила позвать других.

— Раз вы не скажете, то пусть ваш дружок тоже полюбуется! — Дима извлек лист бумаги и положил его анкетой наружу.

— Три, четыре!

Его рука была готова перевернуть лист, когда девушка воскликнула:

— Имейте же терпение! Как я обещала, так и будет!

Ее взгляд плавно поднялся к потолку. Оттуда на них неустанно смотрели камеры.

Дима понял: осторожность. Охранник что-то затараторил в рацию, и в это время на устройстве «Сони» загорелись сразу две лампочки. Юрист быстро взглянул на экран и увидел, что пришло сообщение. Развернулся документ, весь в японских иероглифах. Под ним стали возникать строки перевода, производимого самим же прибором. Дима выбрал опции перевода на немецкий и в открывшихся окнах стал сравнивать немецкую и английскую версии. Несомненно, речь там шла о нем, и то, что он узнал, было неожиданным.

Новый дом

Дочитать он не успел, файл стал сворачиваться и исчезать. Следом за этим в их холл вбежали трое вооруженных охранников. Диме настойчиво рекомендовали пройти с ними, а он бурно протестовал и настаивал на дипломатическом представителе. В машине с тонированными стеклами кто-то ловко накинул ему на глаза повязку, крепко удерживая ее у него за головой. Юрист бранился последними словами, и мучителям приходилось его слушать. Поездка длилась недолго, и вскоре его вывели из машины и развязали глаза.

Перед ним стоял одноэтажный домик белого цвета. Как и во многих местах на острове, за домом открывался вид на дизайнерски выполненные волнорезы и полоску океана за ними. У горизонта в дрожащей дымке стоял военный корабль с вынесенной палубой. Дима принял к сведению, что остров надежно охраняется с моря. Сердце сжалось, по спине пробежал холодок. Он представлял себе, что с ним собираются делать, поэтому решил сопротивляться до самого конца. Взгляд охватил периметр участка — ровная колючая поволока.

«Как положено для загнанного зверя!» — подумал юрист и, направляемый чьими-то крепкими руками, очутился внутри домика.

Однако интерьер не напоминал тюремную камеру. Даже напротив, походил на добротный гостиничный номер. В шкафу, помимо туалетных принадлежностей, зачем-то висели три пуховые куртки с защитой от шторма. На полочке выше лежала настоящая меховая шапка.

Когда Дима повторно осмотрел комнату, то обнаружил, что на небольшое помещение приходится три нагревательных прибора, а при изучении окон заметил, что те выполнены из толстого стекла.

«Должно быть, тут крепкие зимы», — подумал он, трогая усиленные жалюзи. Его настораживало, что все эти «усиления» были произведены недавно, материалы были свежими и сохраняли запах новых вещей.

Дверь за ним давно закрылась, и Дима проверил, что самостоятельно открыть ее он не в состоянии. Пленник механически двинулся к холодильнику, но этот прибор был заменен похожим по виду шкафом, до краев набитым сухими завтраками и разного вида хлопьями. Удивление на лице не прошло незамеченным для камеры, которая неслышно вращалась вслед за передвижениями пленника.

— Куда же вы без камер! — вслух произнес он и добавил: — Когда озвучите приговор, скажите Мио, что у меня не один, а два неопровержимых факта!

«Пусть секретарша постарается, чтобы меня казнили с почестями».

Напротив шкафа с едой располагался большой плоский телевизор. Пленник сразу его проверил. Ловило тут даже «Дойче Велле» — немецкий международный канал. Для тюрьмы условия были слишком роскошными, и пленник заподозрил неладное и неприятное. По мере того как за окном темнело, слабо засветились потолочные панели; одновременно с этим Дима стал чувствовать, что зябнет.

— Со светом грамотно, а отопление не рассчитали! — пожаловался в видеокамеру пленник.

Через полчаса Дима сидел с накинутой на плечи курткой напротив телевизора и посматривал в сторону электрического обогревателя. В этот момент кто-то постучал в дверь.

— Никого нет дома! — недовольно побурчал пленник, но с интересом подошел к входной двери.

— Сами заперли, чего спрашивать разрешения?

Никто не входил, так что выглядело, что Диме придется отпирать самому. Но лишь он приблизиться к двери, как кто-то с силой толкнул ее и больно ударил Диму по лбу.

Кровь ударила в лицо, стало теплее. Перед ним вырос силуэт незнакомого человека, облаченного в дорогой костюм. Без вступления и каких-либо извинений он начал:

— Я Тасико, а ваше имя известно. Немного вас согрел, судя по лицу. Итак, мистер Дитер, вы на нашем острове проведете запоминающиеся три дня и после этого полностью свободны. Все от момента вашей встречи с Савору до этого дня происходило по просьбе нашего общего друга — капитана Коая…

— Не знаю, о ком вы, — прервал Дима и заметил, что после реплики японец выдержал недовольную паузу, слишком длинную даже для такого разговора.

— Как будет угодно. Если вам представится возможность поговорить с капитаном, расскажите, что Исхацу обеспечили вас самым необходимым для лечения, а о курсе лечения нам неизвестно. Если вам что-то нужно на ближайшие трое суток, спросите об этом прямо сейчас, больше сюда никто не придет.

— Объясните, наконец, что за спектакль вы тут устроили! Это шоу для местного ТВ?

— Не знаю!

— Ложь, ложь! Я знаю, а вы не знаете… скажите спасибо вашим людям, они гуманнее вас. Савору рисковал жизнью, а вы не отваживаетесь рассказать то, что мне и так известно… что за малодушие? Эксперимент… да, эксперимент над живым человеком. Такое делали мои гнусные предки из Штази почти сто лет назад. Но надо думать, мир за сотню лет изменился, или в Японии так не считают?!

— Извините, мистер Вермштрубе, ваша реплика мне непонятна, хотя английский я изучаю с семи лет.

Из-за плеча Тасико выглянул озабоченный охранник, но босс сдвинул брови, и тот скрылся. Все, что говорил Тасико, было на камеру, и в случае утечки записи на сторону подкопаться к его словам было бы трудно. Димин психоз можно было истолковать как нервное исступление, от которого следовало лечить. В конце концов стирается звук, и камера показывает только картинку: псих и порядочный джентльмен.

Дима сделал усилие, чтобы выдержать паузу, как и его собеседник, и это сработало.

— Смотрите завтра канал восемь, это наши новости, Исхацу Ньюс Фид. В полдень у нас общая сводка. Прощайте, мистер Вермштрубе.

Не дожидаясь ответа, Тасико развернулся и вышел, дверь за ним плотно захлопнулась. Дима заметил, что злость немного согрела его кровь, но скоро опять стало холодать. К десяти вечера в домике работали все отопительные приборы, но, сколько бы ни грелся воздух, лучше от этого не становилось.

Попытка согреться

Пленник попытался понять, успели ему вколоть что-то или он что-то не то съел в злополучном домишке. Ничего подобного, но мерз он все сильнее и сильнее. К полуночи на Диме были все куртки, сам он восседал верхом на масляном радиаторе, но все это не грело тела, а холод проникал именно изнутри. Замерзающий человек чувствовал, как ужалась мыслительная активность, и к оболочке сознания, именуемой мышлением, доходили далеко не все мысли.

Страх представлялся ему комнатой, в которую можно попасть и из которой так же легко удалиться. По неосознанной и давней привычке Дима то и дело обнаруживал, что ему интересно в комнате страха. В ней холод становился нестерпимым, и вот почему он из нее наконец выходил.

Другой «комнатой» была небольшая скорлупа. Попадая в нее, Дима переставал беспокоиться о грядущем, и мороз хоть и присутствовал, но не вызывал былого страха. Будто оказываешься в коконе; промерзшее тело впадает в анабиоз и не слушается себя. Всего более Димино тело напоминало стадию пока не сознающей себя личинки, которая через день-другой обратится в бабочку.

В страхе еще присутствовала разумная воля, а в коконе нет. Подчинился он последнему больше не по желанию, а по необходимости. Время перестало спешить. Утро следующего дня настало, будто прошел год. Солнца в тот день то ли не было, то ли его невообразимым способом убрали с неба. На берег океана за окном, на жидкие деревца, нещадно гнувшиеся под ветром, на предметы за окном, а также внутри его жилища падали серо-фиолетовые лучи. Так могло быть, если пропустить свет сквозь толстый кусок льда. Все дневные лучи были как от настоящего солнца, только иного цвета. От этого краски природы полностью поменялись, и виделся перекрашенный пейзаж: неинтересный, что-то вроде немого черно-белого кино с однообразным сюжетом.

Привычно для многих и не исключение для Димы: когда все осточертело, приходится глядеть внутрь, пытаться поймать в себе то, что доставит хоть маленькую радость. Внутри же господствовал холод и отсутствовал всякий мотив к поступку; кокону не хотелось бороться за солнце, выживать. Лишь бы поглубже уснуть и долго не просыпаться. Сон, однако, пожаловал только под утро, но, по сути, мало отличался от бодрствования: те же непроходящие озноб и исступленность, только с закрытыми глазами. Когда ледниковому периоду исполнились сутки, Дима начал сдаваться.

Без испуга и паники с его стороны появилась мысль о смерти. Он не шевелился, был свободен от любого движения, и мысль о смерти беспрепятственно вошла и уселась на том месте, куда Дима никого не пускал и про которое думал, что такое уж местечко с ним пробудет до самого гроба.

Пленник знал, что согреваться не получится и смерть уже тянет к нему свою ледяную длань. Появилось новое чувство: что за его жизнь кто-то — не он сам — упорно сражается и не сдается. Дима сделал усилие и покрутил по сторонам головой в поисках неизвестного доброжелателя. На стене он увидел картину, которой сначала не приметил. На ней красовался морской крейсер, это была далеко не «Робокол», но при взгляде на картинку вспомнилась она. За воспоминанием потянулись мысли о команде, капитане, белом человеке с проволокой в руках.

— Это ты, мерзавец, все затеял! — услышал Дима незнакомый голос, но испугаться не успел, так как понял, что грубый хрип принадлежит ему.

— Тебе одному… кто еще так может?! Забери тебя морской дьявол…

Злость длилась недолго, она исчезла, как и любая обида перед лицом большого и неизбежного. Зато в пленнике нашлась пусть небольшая, но сила, и он слез с масляного радиатора, который давно не грел. Дима стал двигаться к полке с продуктами. К сожалению, в доме не было электричества. Окаменевшими руками пленник взял спички в надежде поджечь брошенную в раковину бумагу — все тщетно! Огонь не появлялся, не было даже искр. Существовавшее веками электромагнитное поле вдруг исчезло и захватило с собой все привычные, уютные вещи — белый свет, огонь, необходимое для существования тепло. В Диминой тюрьме разверзся открытый космос. Кислород был тоже подчинен обрушившемуся на него бедствию и медленно исчезал, становясь разряженным, как воздух в горах.

Когда дыхание стало редким и отрывистым, Дима увидел смерть. Прежнему представлению о смерти пришлось отступить. То, что он перед собой видел, было существом. На сей раз она приняла неожиданное обличие, превратившись в Сэмуила, абсолютно белого человека как цветом кожи, волос, бровей и ресниц, так и одеждой, — все белое-пребелое.

Это снежное создание спокойно помещалось в кресле напротив Диминой остывшей батареи и с легкой улыбкой, выражающей скорее сожаление, чем издевку, смотрело за пленником. Дима догадывался, что это галлюцинация и существо вовсе на него не смотрит, поскольку тратить столько времени на неудачника, отбывающего с этого света, непозволительная трата времени. Это лишь деформированное, обмороженное сознание ваяет образы. Но тогда почему бы не заставить это сознание представлять что-то другое, стать повелителем воли и новым творцом?!

Здесь, на рубеже царств жизни и не-жизни, возможно все, что нереально по ту или иную сторону этой границы. И Дима со скрупулезной точностью стал создавать образ своей матери.

Как много лет назад

Решение это было верным. Следом за мамой в сознание ворвались все до единого детские впечатления. Было это причудливо, радостно. Детство маленького Дитера разворачивалось в хронологическом порядке. Хорошее и плохое — все шло одно за другим в точности так, как происходило четверть века назад. Неземная любовь, неотделимая от мальчика, но совсем им не сознаваемая, сострадательная к промахам, мягкая к ошибкам и неуловимая в любой попытке ее обуздать.

Детство, показанное целиком, безмолвно свидетельствовало, что любовь предлагала жить с ней и в ней. Но в более поздние годы он по глупости и незнанию решил подчинить любовь. Впервые так случилось в старших классах. На хронике было видно, как любовь сворачивалась в кокон, подобный тому, где он сейчас умирал, а когда кокон взрывался, лучи изнутри беспощадно стегали всю скверну. Вот повторение этого сценария позднее, когда юрист стал работать на барона и познакомился с Анн. Так откровенно, с мелкими подробностями проступала эта печальная сцена. От детской радости в ней не осталось ничего, только страсть, расчет и стремительное разочарование.

«Так совершается наказание, должно же оно когда-то настигнуть… Зуб за зуб: я ее утопил, она меня заморозит — все честно! А когда встретит меня на той стороне, то выйдет пошлая сцена. Была покойница скандальна в свои последние дни…»

Скоро Димины мстительные и несчастливые воспоминания отошли от Анн. В его окоченевшее тело по-прежнему струился неведомый нектар. Мысли казались неприметным мусором на расстилающемся покрывале свободного от рассуждений осознания.

Земное в нем ни за что не желало расставаться с ролью наблюдателя, и смерть не пугала, поскольку и ее Дима хотел обозревать. Пленник застрял между мирами, в одном из которых он никак не мог до конца замерзнуть, а в другой его не пускали; проход туда вместе с телом категорически запрещен всеми правилами.

Призрачный Сэмуил тем временем изменился и теперь стоял, нагнув голову, словно рассматривая что-то на уровне поясницы. Затем белый чародей протянул руку навстречу чему-то невидимому и сделал вид, будто удерживает в пальцах чью-то руку и щупает пульс; на Диму белый человек совсем не смотрел. Юрист захотел разгадать загадку поведения Сэмуила-смерти и усилием воли сосредоточился на неизвестном и невидимом. Как из тумана, стали вырисовываться части тела некоего лежащего человека. Спустя минуту Дима обессилел, энергия ушла на созерцание призрачной картины, и теперь снова брал в объятия холод. Видимость исчезла, растворились звуки, мир застыл и больше не двигался.

Пленник опять стал чувствовать любовь; ей одной было под силу отодвинуть ледяные страдания. В лунном пейзаже за окном застыла память о жизни, только звезды из далеких галактик посылали свой свет. Дима понимал, что он умер и настала внезапная ночь — ведь невозможно днем видеть черное небо и звезды.

Он перестал пытаться что-то себе представлять, просто позволял невидимым лучам струиться сквозь себя, ни к чему их не принуждая. Случилось и забавное. Пробуждаясь от анабиоза, Дима порой поглядывал в сторону спящего телевизора. Видеть он его не мог, но помнил, что телевизор там. В какой-то момент у него возникло желание — и сразу же исполнилось. Из угла стала мелькать картинка. Сюжет был беззвучным и напоминал старый фильм; это все, на что хватало его воли.

Диме было тоскливо видеть на экране замерзающих оленей и волков. Но он продолжал смотреть — все-таки не одному ему досталась тяжелая доля. Животный мир превращался в груды обледенелых трупов, обильно покрывающих джунгли и прерии, птицы замерзали, прирастая к заиндевевшим веткам, иные отрывались и падали вниз, как сосульки.

Не лучше дело обстояло и с людьми. Всех, кого показывал на корпоративной волне телевизор, постигла такая же судьба: те, кто успел нацепить на себя все одежки, еще как-то боролись, а привыкшие к вечному лету давно примерзли к остывшей земле. Несмотря на тотальное вымирание, эти сцены не были омерзительны. Дима знал, что все, кто ни за что ни про что замерз, попадет в такой же кокон, и близок час, когда из заточения выпорхнет бабочка. С осточертевшим холодом теперь соседствовала эта новая надежда. Любовь неизвестного, непостижимого свойства творила это чудо.

Если кто верующий, то приписал бы этот свет божественному. Но не могу понять: я замерзаю, птички, твари всякие леденеют, а Тот, в кого верят, спокойно это попускает. Абсурд! Или Создатель большой шутник?

«Не-е-е-т, с верой они что-то пропустили… Или враги человеческие стерли нужные параграфы и оставили белые пятна, которые никогда известными не станут!» — неспешно размышлял Дима.

Глава 47-67

Третий день

Самый мрачный день третий. Поскольку речь отказала, Диме оставалось размышлять. Все потому, что на экране, был ли это подлинный экран телевизора или все та же изощренная галлюцинация, не переставали показывать сцены полного обледенения планеты. Древние пророчества о пожарах и потопах оказались несостоятельными — океаны и материки сковывал лед.

Показывались последовательно пятнадцать или двадцать мест, и чем дальше, тем холоднее делалось во всех избранных уголках. Земля, погруженная в темноту и скудно освещенная звездами, постепенно превращалась в безжизненную пустыню наподобие той, которую можно видеть в иллюстрированных энциклопедиях про Луну. Из-за льда, обильно покрывшего поверхность, Землю можно было называть синей планетой, и то была мертвенная синева. Под толщей ледника, может, и сохранилось живое присутствие, но на поверхности, с уверенностью можно сказать, ничего не выжило. И как допустить, что он, обитатель этой самой планеты, настолько подл и циничен, что ему никого не было жалко?

«Такой я кусок Твоего творения, Всемогущий создатель! Не моя вина — это продюсеры, фильмдиректоры, мувимэйкеры и актеры. Если всей этой шайки на Земле не было бы, неужели мое сердце стало бы таким черствым? Фильм правдоподобный. Ничего не скажешь, создали новый жанр: десять ракурсов, меланхоличное угасание жизни. Но с какой целью режиссер всех переморозил? Что в конце? Любовь без конца и края — и без единой живой души, которой эту любовь дано почувствовать!»

Смысл был. Просто Дима был неаккуратен с выводами. Не прошло часа, как псевдо-телевизор вновь ожил и приступил к показу произведения иного жанра, преследуя классический канон кинематографа с хэппи-эндом в конце.

Началось все с зари. На мертвенно-черном небе забрезжили новые золотые лучи. Свет, против обыкновения, распространялся не только в атмосфере планеты, а стал заполнять собою черный космос. Первой это поняла луна, которая вспыхнула неведомым до этого сиянием. Экран не показывал местонахождения солнца. Что же с ним стряслось, что оно так долго отсутствовало на работе?

Луну вполне можно было принять за новое светило, вот только она не грела. Арктический ландшафт земной поверхности озарился свежим, вездесущим светом. Пускай оптимизма этот раскрас не вселял, все же фиолетовые тени, голубые отблески и синие линии нового творения представляли собой что-то похожее на северную природу. На одной из представленных панорам Дима увидел закованную в ледяной панцирь избушку. До обледенения, по видимости, здесь случился пожар. Часть дома осела, и из-под ледяного панциря торчали обуглившиеся брусья.

Прежние обитатели жилища, как семена подсолнуха, были рассыпаны подле выхода. Надеясь на продолжение жизни, какой они ее знали, обыватели пытались вытащить из дома все, что удавалось схватить. Среди прочего Дима увидел микроволновую печь, почему-то совсем не покрытую ни льдом, ни даже инеем. Дверца была распахнута, и еда, вернее, то, что раньше было едой, напротив, превратилось в кучку ледышек, припорошенных снегом. Но сама белая микроволновка пережила ледниковый период.

Этот кадр сменился другим. Семена-люди были рассыпаны повсюду. Никто не двигался. Ветер потерял всякий интерес: кого здесь трепать — вокруг ни одной живой души. Кадры показывали тлеющие останки технологических сооружений, по-видимому, переживших взрыв и пожар. Над творениями рук человеческих еще поднимался дым пепелищ, и можно было подумать, что вокруг уцелели люди. Но ни одного признака.

«Глупо, неразумно и грубо. Надо было оставить несколько могикан. Тогда — надежда на жизнь, на продолжение. Еще загадка: печка эта белая, железная, что у нее внутри такого, чтобы без тока она не замерзла, как все остальное… Под действием электромагнитного поля частицы материи начинают усиленное вращение и создают трение, это приводит к росту температуры, вплоть до кипения и плавления. Так-так! Что, если наоборот, затормозить частицы, вынуть из них всю огненную силу, заставить остывать!..»

Додумать Дима не успел, поскольку в его темнице стало происходить что-то подобное увиденному на экране.

Сначала было слово

— К-а-а-к больно! — слово было произнесено, но сам говорящий его не услышал. Слишком болезненным было обратное вхождение в свой организм. Все тело дрожало мелкой дрожью. Дело дрянь! Состояния, подобные этому, редко удается повернуть к жизни, и наименьшая плата — это ампутация конечностей. Спасало мученика то, что он сидел на масляном радиаторе и, к его счастью, тот снова подавал тепло. Всякий переживший обморожение знает, какая мука вновь прикоснуться к теплу. Струи сверлили плоть, приводили в движение режущие шарики, застывшие в венах. Нервы пришли в острое возбуждение. Дима страдал как никогда.

— Помогите, помогите! — вырывалось поминутно из его глотки. Когда потом он вспоминал кошмар разморожения, то невольно удивлялся, что звал на помощь на английском языке, в то время как до этого любое произвольное высказывание, реплика про себя — все было на родном немецком.

Скоро дверь его темницы отворилась, внутрь вошли люди в белой форме. Его уложили на носилки, что-то вкололи внутривенно и понесли к выходу. Тут дверь раскрылась вновь, и на пороге возникла Мио. Она что-то проговорила по-японски, и санитары накинули на Димины глаза полотенце. Очень вовремя: дневной свет мог повредить зрение.

Несчастный стонал, не переставал дрожать и все время бредил — Анн, Анн. Чтобы открыть машину скорой помощи, санитарам пришлось положить носилки на землю. В этот момент полотенце сдвинулось. Кто-то поспешил поправить эту защиту, но мимолетная картинка все же открылась — повернутая набок голова Димы была обращена в сторону места его заточения. В рассеянном солнечном свете было видно, что от самой двускатной крыши до земли и даже в метре вокруг дом был покрыты… толстым, мохнатым слоем инея.

Воззвание верующего

Генри волновался, Сэмуил ходил в медицинской каюте взад-вперед. Сострадательное Око заглядывал каждые полчаса. Рауль распластался без движения и не приходил в себя третий час.

— Поясните мне, недоумку. Что за затея — умертвить одного человека, чтобы что-то поменять в другом? Так мы боремся с перенаселением планеты? Капитан, вы грамотный человек, скажем, авангард, но, простите, это фашистская пытка! Кто-то определяет, что есть лучшие люди и есть второй сорт. В правильного всовывать органы того, отсталого. Капитан, как общество мы эволюционируем, не так ли, Сэмуил? Ах, вы не согласны, Сэмуил? Не согласны, ну да… что со мной разговаривать, все равно я взял за беднягу всю ответственность. Только на крейсере «Робокол» происходит подобное безумие!

— Сорок пять! — отстраненно произнес Сэмуил.

Оба мужчины вопросительно на него посмотрели.

— Температура тела сорок пять и будет повышаться! — сухим, надтреснутым от неуверенности голосом пояснил белый ученый Сэмуил.

— Я бессилен! — всплеснул руками Генри. — Все, что следовало вколоть, я вколол. С минуты на минуту свернется кровь, и конец! Есть ли здесь кто-нибудь, кто объяснит, зачем погибает этот юноша? Ей-богу, я начну молиться о его спасении. Впервые!..

— Это стоит делать и без предупреждений, — заговорил капитан. — Теперь только Запредельное в силах изменять судьбу!

— Небеса, что ли? — с презрением вымолвил доктор.

Все замолчали, поскольку тему не стоило так опошлять. Запредельное помогало всем на «Робоколе», и едва ли кто-то мог это отрицать. То, что капитан временами называл Небесами, Запредельным или Универсальной жизнью Солнца, в среде матросов опускалось до толкования необычных свойства корабля. Связь с солнцем замечалась, и кое-кто поговаривал, что не солярка питает двигатели древней машины. Из-за особой секретности и ввиду того, что только Генри сходили с рук нередкие попойки, матросы судачили, что в комнате по соседству с медицинской каютой есть спуск в закрытый отсек «Робокола».

Капитан не поощрял слухов и ненужного любопытства, которое рано или поздно оборачивается бедой. С помощью Генри он доводил до новичков и опытных моряков, что корабль частично использует тягу морских течений, и для этого под корпусом висит некий улавливающий цилиндр. Те смельчаки, которые, как и Хэндборо, порой спускались к акулам, видели под водой силуэт цилиндра, но точно про прибор никто ничего не знал.

Дело в том, что и акулья навигация требовала дополнительного оборудования. Сэмуил получал в портах какие-то заказные штуковины, собирал их с механиком, а потом Хэндборо спускал это под воду. Снизу корабль был увешан торпедоподобной бижутерией, как рождественская ель. Так, домыслы всегда разбивались о факты, и слухи сходили на нет, но лишь с тем, чтобы возникнуть опять. И все дело в Небесах.

Кроме капитана, все упорно верили, что Небеса есть понятие религиозное, а на корабле не было разве только поклонников культа Вуду. Все известные религии были представлены на судне Сулиманами, Юсуфами, Раулями и Дживанами.

Теперь, когда тема приблизилась к краеугольному камню, на мужчин опустилась тень тайны. Признаваться, что тот или иной в Небеса не верит, было равносильно рапорту об увольнении. Сэмуил, по крайней мере, когда размахивал своей антенной, сначала нацеливался приборчиком на небо, кому-то там кивал и лишь потом приступал к непонятному танцу взад-вперед по палубе. Если бы не три крупных клада, которые были найдены благодаря этому ритуалу, матросы сочли бы ученого душевнобольным, а так он был чем-то вроде эскимоса-заклинателя: странный, но не опасный.

О том месте

Сэмуил подолгу останавливался то в правом, то в левом углу. Стремглав вынимал прибор-антенну, качал им как отец-настоятель кадилом, а потом запрокидывал голову к потолку и выпускал воздух из разутых щек. Ему что-то не нравилось. Схожие симптомы бывают у тех, кто понял ошибку в своих расчетах. Гордый европеец сразу не сознается, а придумать предлог, весомый, неопровержимый предлог — это в его духе.

— Что же, Коай, Небеса и сейчас безразличны? — без интереса спросил Сэмуил, все так же крутя в ладонях антенну.

— Две лягушки, — начал капитан, — оказались в одном колодце. Одна там родилась и прожила всю жизнь, а другая же неосторожно прыгнула и поневоле угодила в гости к колодезной подруге. «Посмотри, как здесь замечательно! Этот мой колодец просторный, такой глубокий и прохладный. Что может быть лучше?» — молвила колодезная лягушка. На что полевая отвечала: «Мое поле гораздо, гораздо больше, даже не сравнить. Что касается красоты, то здешнюю темницу я не могу и близко поставить с великолепием цветущего поля».

«Ты все врешь! — гневно возразила обитательница колодца. — Как ты смеешь так говорить! Не может быть на свете ничего лучше моего домика, слышишь, ничего!» Их спор продолжался, пока вконец обозленная колодезная лягушка не выгнала свою соплеменницу долой, в поле. Не стоит и говорить, колодезная ни на грош не поверила полевой.

— Господа, — продолжил капитан, — когда этот мальчик умирает на наших глазах, я не хочу отстаивать существование Небес. Даже если он чудесным образом исцелится, вы в Небеса не только не поверите, но будете сомневаться еще больше, уверяю вас! Веками эта тема живет на хрупкой жердочке между верой и сомнением, и это правильно. Ни одним из наших чувств не охватишь Небес, это всегда будет невозможно. Но некоторые доподлинно знают о Небесах, скажем так, у них там загородный дом. Когда я здесь, на «Робоколе», все равно я знаю о своем загородном доме. Вернувшись из плавания, я отравлюсь туда.

— В какой стране у вас домик? — с подчеркнутым любопытством спросил Генри.

— В России, сейчас называется Федеративная Россия или наоборот, Россия-Федерация, не помню…

И доктор, и Сэмуил уставились на капитана. Но, памятуя о своем обещании молчать о секретах, Сэмуил только покивал головой. Когда же Генри разинул рот для вопроса, капитан заговорил совсем о другом, не менее интересном.

Фильм о трех днях

Сострадательное Око спросил Сэмуила, не может ли он рассказать, что происходит с Димой. На корабле все знали, что беглец попал на Исхацу, но лишь Сэмуил имел представление о том, что ждет отчаянного немца в жилище на берегу океана. Капитан был осведомлен о своей части истории. Из-за нелюбви к жестоким сценам он предпочитал не знать деталей трансформации. Димин случай был не первым в своем роде.

Димина судьба была любопытна капитану. Старый морской волк угадывал, что за немцем числится большой проступок. Несмотря на тяжесть, юрист из Германии не раскаивался в содеянном. Был в его характере некий изгиб, который делал юриста тщеславным, циничным и заставлял быстро забывать пережитое беспокойство.

Когда другой принялся бы нервничать, озираться и чувствовать, что его преступление всем вокруг известно, одним словом, там, где многие переживали бы вину, юрист оставался непроницаемым, но только поверхностно. Сострадательное Око знал, что лис — предыдущее воплощение Дитера-Димы, вот поэтому мальчик стал тем, кто он есть. В числе прочих качеств лиса было одно, мало знакомое зоологам и натуралистам. Эти представители отряда собак были прекрасно знакомы с чувством стыда, но совсем не так, как обыкновенные собаки. Украденная из курятника несушка отзывалась в них чувством вины, но чувству этому, так хорошо развившемуся в человеческом бытии, лисы веками противопоставляли комбинацию инстинктов, самый главный из которых — инстинкт выживания.

В отличие от остальных представителей фауны, в лисах развилась бесподобная хитрость, и ею они маскировали стыд. Хитрость образовывалась из тех же элементов, что и угрызения совести. За века сильно мутировал и изменился только один компонент.

Хитрость отодвигала муки совести на дальние рубежи психики. За короткую жизнь лисы могло быть так, что совесть ни разу не проявлялась.

Потом китайским пророкам стало известно, какие предсмертные мучения постигают лис. Если у остальных животных смерть сочленена со страданиями тела, то лисы почти не чувствуют тела в последние часы, но их душа разрывается от внезапного всплеска совести. Образы, рисуемые памятью, подчас куда живее, чем у любого двуногого.

Лисы в предсмертный час переживают из-за своей хитрой жизни. Те из них, кто самоотверженно прошли адские круги душевных мук, в другом воплощении получают шанс родиться на свет человеком. Обыкновенная лиса не умеет, не может и никогда не захочет пройти муки до конца. Но случаются исключения. Китайские лисы, на которых упал наблюдательный взгляд мудреца и которых из века в век искали ценители китайской логики и прозорливости, волей-неволей встают перед грозной, но очищающей смертью от удара совести.

Что характерно для людей, однажды бывших лисами, так это подсознательное умение терпеть боль до конца, не стряхивать ее правдами и неправдами с плеч. То же было у Димы. Капитан знал, что если парень умрет, то не от того, что махнул на себя рукой, потерял надежду и отчаялся. Эта душа уже переживала душевный апокалипсис и сохранила силы пережить другой.

— В нынешний век, — увлеченно произнес Сэмуил, — все можно превратить в изображение, будь то звук, эмоция, мысль — все! Тут один вопрос: захотите ли вы это видеть? Не станут вас потом посещать призраки и галлюцинации, а? Ха-ха, я неплохо анонсирую свою услугу, не так ли?! Расшевелил в вас любопытство? Какой нормальный моряк устоит перед небылицей, когда обещают холодный пот по спине, сдавленное дыхание, дрожащие мышцы брюшного пресса, а потом грядущее раскаяние. Ведь доподлинно всем известно: через час проклянут себя, что пожелали смотреть эту отраву… Утрата душевного покоя — это крупная потеря! Не так ли, капитан?!

— Потерять покой — это потерять вообще все! — делая акцент на каждом слове, подтвердил капитан.

Прощай, Исхацу

Судно, на котором уплывал Дима, считалось рыболовным, но вторые сутки никто не видел ни сетей, ни рыбы. У юриста стало складываться впечатление, что едва ли не все корабли, бороздящие мировой океан, выполняют секретные или полусекретные миссии. На них перевозят контрабанду или некий груз государственной значимости. Когда он из любопытства заглянул в кают-компанию, в ней, как и на «Робоколе», нашлись отчеты, аккуратно подшитые в толстые папки, но, к сожалению, все-все было в японских иероглифах. Вдобавок скоро Дима заметил камеру высоко под потолком и сразу принял безучастный вид, будто перелистывает скучный журнал. Про себя же он решил вернуться сюда с приходом темноты и получше рассмотреть эти бумаженции: просто так их с собой никто бы не возил, а из суммы малозначимых бумаг Дима умел извлекать толику правды.

На правах пассажира, плывущего в Австралию, он мог не горбатиться на палубе со шваброй в руках и не следить за уровнем масла в насосах. Завидев праздного моряка, курившего в незаметном закутке, Дима решил свести с ним дружбу и представился ему в японском стиле с небольшим поклоном. Ему сразу была предложена сигарета. После «ледникового периода» юрист, в числе прочего, потерял удовольствие от курения, но отказываться не стал. Акито, так звали моряка, немного говорил по-английски, и Диме это указало на то, что мужчина не первый год на кораблях и часто бывал в иностранных портах. Через пару фраз Дима уже спрашивал, где и как можно приобрести удивительный белый телефон, которыми пользуются тут почти все, несмотря на то, что в море нет никакой связи.

Акито заулыбался и сказал, что такие продаются только в Японии и что нет большой надобности иметь связь, поскольку телефоны эти работают как рация и члены команды независимо от того, в каком они отсеке или на какой палубе, могут друг с другом общаться. На этом этапе Дима вытащил из кармана все японские деньги, которыми его снабдил Тасико. По-видимому, это было больше, чем нужно. Акито вынул из стопки две купюры по сто иен и отдал Диме как сдачу. «Что я не отморозил, так это умение находить правильных людей», — подумал Дима. К вечеру этого дня у него был хоть и немного потрепанный, но такой, как у всех, белый раскладной телефон, самым ценным в котором была никакая не рация, а неплохая фотокамера с функцией распознавания текста. Все шло, как обычно, «доледниковая» жизнь, похоже, возвращалась.

Свидетельством этому была еще одна неожиданная и приятная встреча. На верхней палубе, придуманной кораблестроителями как место отдыха и созерцания панорамных видов, была аллейка из четырех шезлонгов. Они были повернуты так, чтобы за их спинами и подальше от взглядов располагались сложные, замаскированные решетчатыми плитами приборы. Часть из них служила спутниковой навигацией, но другие, серо-черные, под цвет военной техники Североатлантического Альянса, Дима ни разу не видел. На эту палубу он пробрался без разрешения, поскольку еще до отхода из маленького порта Исхацу с ним провел инструктаж сам капитан судна господин Каморо, который дал понять, что можно делать на судне. Потом он прибавил, что все остальное — со специальным разрешением. «Грамотно Каморо поступил, — подумал тогда Дима, — наложи он запрет на верхнюю палубу — и туда бы я направился первым делом, а так только на третий день…»

Так вот, на той элитной палубе Дима увидел… женщину.

Практическое Дао

Со времени, прошедшего после «ледникового периода», Дима стал рассматривать свое преступление иначе.

Это именно судьба безжалостно ввергла его в скитания по миру и обморожение, отняла у него способность радоваться обычной жизни. И точно так же теперь он видел неумолимую руку судьбы в случившемся возле Крост Хауза потопе. Дима не считал себя виновным в намеренном убийстве — точно так же те, кто заманили его на остров и устроили ему холодильник, не могли знать, скончается он или выживет. Замерзни он, эти деятели не стали бы себя казнить, а только сказали бы, что их попросили об услуге и они выполнили то, что было в их силах; бизнес, ничего личного.

С уходом гнетущего, каменного чувства вины в молодом человеке проснулся новый интерес к развлечениям, которых до этого он себе не разрешал, имитируя стенания искупления. Со льдом разморозилась скованная моралью страсть, и вне сознательного Диминого контроля как-то тихо, само собой началось разыскивание приключений. Вдвойне приятно было обнаружить новенького человечка, в должности, по-видимому, не принадлежавшей морскому делу и никак не связанному с работой.

На женщине была просторная и не совсем обычная одежда. На каком-то мелком этническом празднике, проходившем на незаметной улице в Токио, однажды Дима видел подобную одежду. Теперь, в окружении просторных синих горизонтов, эта одежда смотрелась более чем экзотично. В прическу незнакомки была воткнута толстая спица, удерживавшая на макушке волосы, фонтаном ниспадавшие вниз. Вид азиатки был сосредоточенным, но не строгим. Так женщины обычно водят автомобиль. Солнце то показывалось из облаков, то снова пряталось, дул сильный зюйд-вест, но изменения в природе не сказывались ни на выражении лица, ни на позе незнакомки. Она созерцала.

Подобными причудами занимались и Димины ровесницы в его бытность в Германии. Кто-то посещал йогу, были такие, кто ходили на пение древних звуков и дыхательные уроки. Такая экзотика объяснялась данью моде и стремлением удерживать тело в привлекательном виде пару-тройку лишних лет. Одновременно представительницы этих школ добивались статуса, который выделял их на социальной лестнице в особую группу: серьезные и целеустремленные, сюда добавлялось еще слово — независимые. Мадам, расположившуюся на краешке шезлонга, вполне можно было считать особой независимой, поскольку на закрытую палубу могла пробраться только такая. Если бы не ее одежда в коричневых и голубых тонах, можно было принять фигуру за предмет мебели, спокойный и неподвижный.

Дима начал по-деловому, извинился, что нет с собой визитки. До поры он решил повременить с рассказом о себе, поскольку не знал, что ей уже известно. Капитан Каморо не казался скрытным типом и мог любому рассказать, что, дескать, на «Исхацу Корп.» спасли парня, полдня просидевшего в холодильнике, — оплошность нелегального иммигранта, по ошибке забравшегося в хладоконтейнер и угодившего вместо Японии на насыпной остров.

Дама назвалась Лойей — далеко не японским именем. Знакомиться ей не хотелось, но пришлось — того требовал этикет. Начались недосказывания, знает она хоть что-то про Диму или видит впервые. Прояснить это он хотел, задавая вопросы.

Лойя неплохо говорила по-английски, но ответы давала короткие, и по всему ее поведению выходило, что дама хочет быть одна, а не болтать о пустяках с иностранцем. Собеседник же, напротив, был совсем не прочь поболтать, тем более с дамой. Разговору суждено было закончиться ничем, если бы не внезапный, непродуманный Димин вопрос.

— Вы, по-видимому, исповедуете местный культ, синтоизм — так, кажется?

Лойя бросила на него острый взгляд, но сжала эмоцию, не дав ей сорваться с языка.

— В Японии мы не обсуждаем вопросы веры, это личное дело каждого. Чтобы вы знали: масса народу исповедует на Ниппоне и буддизм, и синтоизм одновременно — не видят никаких противоречий.

Дима обрадовался, что может подхватить нить разговора:

— Я тоже всегда знал, что нет нужды ходить к одному Наставнику, в других церквях тоже своя правда…

— Истина одна, — неожиданно прервала женщина, и в ее глазах отразилось что-то похожее на заинтересованность, но только на миг. Лойя быстро взглянула на лоб иностранца, будто там содержалась какая-то информация, и потом стала прежней собой. В ней угадывался возраст, близкий к сорока годам, но благодаря восточной диете и образу жизни в европейском эквиваленте ей можно было дать не больше тридцати пяти.

Дима стал объяснять, что нет противоречий, в своей сути все одно, и единственное, что ему было бы трудно, — носить подобное платье. При этом он указал на одежды Лойи, и та едва заметно покраснела. Разговор подошел к моменту, когда надо было дать объяснение, с какой целью она на корабле, взамен Дима должен был рассказать о своем приключении.

— Вы не сердитесь? — с улыбкой произнес юрист.

— Любому человеку следует бороться с состоянием расстройства.

— Знаете, у меня бывают депрессии, даже у вас, в Японии, меня накрыло…

Лойя заулыбалась в ответ:

— Как раз в Японии это не странно; сотни самоубийств, все они результат депрессии.

Дима рассказал, что в подземке и на остановках скоростных поездов видел гигантские зеркала, в которых потенциальный самоубийца мог бы наблюдать за своим жалким поступком и испытывать к нему отвращение.

— Они делают, что могут, но не это спасет от депрессии. Это начало пути, им надо глубже проникнуть в суть души, чтобы понять, где зарождается безысходность.

Дима изобразил на лице сильную заинтересованность: он неожиданно и вправду захотел узнать, как справиться с приступами отчаяния. Будто читая его мысли, женщина продолжила:

— Причина — соблазн! Люди не научились работать над этой проблемой, а ее надо решить в первую очередь. Не умеют превосходить соблазн в Австралии, куда я сейчас еду, не умеют у вас в Европе. В Токио подавно не умеют. За тридцать лет мы в Японии продвинулись немало и достигли всего, что было возможно, кроме одного: мы все еще не нашли источник счастья. За тяжелым трудом, который исповедует каждый работающий японец, все еще не обнаружена главная цель. От своего труда мы ждем вознаграждения. Потом вознаграждение приходит, но тут начинаются проблемы. Понимаете, всегда есть некто живущий лучше, достигающий больше остальных, иными словами, более совершенный. Нам бы понять, что так и должно быть: что лучшие вещи, дорогие бриллианты, ценности мира — они не для каждого, владение ими столь же дорого, как и их стоимость. Но я и вы — мы поддаемся соблазну, мы льстимся на ценности. «Хочу иметь это и обладать другим», — так мы позволяем демону властвовать над нами. Только через страсть он лучше всего может работать в человеке…

До этого проповеди Дима слышал только в храмах, и они слишком болезненно воздействовали на нравственность. Когда он стал юристом, ему пришлось сильно отойти от основ морали, он перестал ходить на воскресные службы оттого, что божье слово так расходилось с его деятельностью. Теперь к морали летела другая стрела — от японки Лойи. В отличие от святых отцов, когда между словами истины и жизнью проповедника зияла пропасть, эта женщина не производила противоречивого впечатления. Ее было интересно слушать именно как человека-испытателя, практика, заглянувшего за стену. Несколько раз в прошлом к Диме приходило такое ощущение от барона фон Либена, но утвердить старика как ориентир в жизни было невозможно из-за его попоек и разнузданности нрава. За стену фон Либен не заглядывал, хотя, несомненно, об этом мечтал и разглагольствовал скорее о мечтах. К тому же, фон Либен не был красив.

— Вы верите, мадам, что истина должна быть красотой? Я считаю, что красота женщины и есть истина! — приободрившимся голосом произнес Дима.

Лойя не спешила отвечать на вопрос, напротив, она совершала какую-то работу над собой. В офисе, там, в Германии, сбоку от стола у Димы стоял зеркальный шкаф. Непреднамеренно порой, оторвавшись на пару секунд от работы, Дима замечал в своем отражении ту самую сосредоточенность, которая не успевала сойти с лица и стать привычной миной. Это надо было уметь поймать; если же наблюдать за лицом специально, ничего не получалось. В Лойе же внимание было постоянным. Однако лицо ее не выглядело напряженным, скорее наоборот.

Опытный взгляд подметил бы еще одно: порой Лойя могла поддаться чувству. Скрыть это от других она умела, но спрятать абсолютно, без малейшего признака и намека пока ей не удавалось. Справиться с краской на лице было ее первой целью, и ее женщина-испытатель порой достигала. Еще краснели мочки ушей — это не поддавалось контролю… пока не поддавалось.

Дима не был знатоком; по цвету лица он мог бы лишь догадаться, что человек лжет. В судах ему приходилось видеть десятки раскрасов врущих людей, тех, кто чего-то не договаривают, или иных, кто бессознательно стремится приукрасить действительность. Такие люди тоже краснели, хотя сами об этом никогда не догадывались. Все, что мужчина мог видеть в собеседнице, — это изменение цвета лица. В его интерпретации это отнюдь не было обманом, но чем-то эмоционально волнующим — да, пожалуй. Последние сказанные им слова были о красоте…

— Кто я такая, чтобы говорить вам об истине? — неожиданно произнесла она. — У вас она одна, у меня другая, к тому же, вы не были на моих тренингах и не можете составить мнение.

— Что за тренинги? — спохватился Дима.

— Практическое Дао.

— Это все? Я не понял про это практическое Дао. Может, вы расскажете вкратце…

Без запинки дама начала, что практическое Дао, в отличие от теоретического, обращает свой взор на преодоление соблазна как на основу лишенной стресса и разочарования жизни. В основе мира, по словам Лойи, лежит борьба стихий. Стоит посмотреть на Вселенную: она же арена конфликта между добром и злом, темнотой и светом, невежеством и знанием. Известно, что эта борьба возникла еще до появления человека, и ей еще нет конца. Каждый включен в эту битву; в человеке, как и в гигантском космосе, лютуют сражения. На каждый грамм удовольствия приходится по сто грамм несчастий, и все это оттого, что мы ценим искушение. Оно для людей как наиценнейший бриллиант, высшее из того, чем стоит обладать. Лойя вскинула указательный палец вверх и указала на небо.

— За то, что всего больше ценим, естественно, мы готовы заплатить больше всего. Ведь так? Вы можете привести мне пример? — спросила Лойя.

— Я?! — удивился Дима, но поддержал беседу. — То есть, надо сказать, за что я выложил бы кучу денег? Ну… это по обстоятельствам! Вот уточнение — вы говорите про предмет, ну, то есть, вещь какую-нибудь, типа этого корабля?

— Что угодно… Может, у вас есть поиск, вы десятки лет истратили на поиски кого-то или чего-то и все еще не нашли… Что угодно!

Мочки ушей Лойи, плохо видимые из-за темных, спускающихся к плечам волос, были уже красными, но лицо никак не передавало ее азарта.

— Поиск? Вы про меня слышали? А, впрочем, какая разница, — Дима задумался и продолжил: — Поиск, да, а, черт возьми, вы очень в точку! Есть кое-что, за это я бы заплатил, пожалуй, заплатил бы все, что имею.

— Иными словами, вы цените то, что ищете. Поэтому готовы отдать лучшее из того, что имеете сейчас, чтобы получить эту ценность. Правильно?

— Да не томите вы! Конечно, правильно…

— Нет, не правильно! — резко оборвала она. С таким цинизмом, наверное, ее предки самураи казнили непокорных. Ни мускул не дрогнул на ее восточном, безукоризненном лице.

В Диминых глазах застыло изумление, он не мог вымолвить ни слова. На секунду он вспомнил мучительное недоумение, по милости капитана Сострадательное Око посещающее его все чаще. Если бы не его намеки, Дима не стал бы так вдумываться в происшедшее с Анн и с той проклятой дамбой. Еще на «Робоколе» его стала догонять совесть, а по причине строгого запрета на алкоголь успокоить ее было не так-то просто. Например, ум Димин самостоятельно, без позволения хозяина вычислял возможную сумму урона, нанесенного самой дамбе и окрестностям. Вдобавок бедняга Северин просачивался в его сны и жаловался, что скучает без любимой жены.

Где-то внутри себя, в закоулках совести юрист понимал, что возмездие догонит. Так, взяв под процент деньги, мы однажды будем обязаны вернуть и их, и набежавшие комиссионные. Но мысль эта не могла удержаться, соскальзывала и падала — внутри Димы никто ее не желал. Но недолго оставалось жить сему забвению.

Женщина продолжала:

— Будь все так, как вы говорите, вы бы не оказались на этом корабле.

— Почем вам знать? — вспыхнул он.

— Это не ваш корабль, ваш — другой! Вам не стоило бы приходить и на мои тренинги, они вам не подойдут. Но, с вашего позволения, я закончу мысль: все надо завершать, иначе мы не достигнем совершенства. Итак, иностранец, простите, не помню вашего имени…

— Дитер, можно Дима…

— Так вы русский? Неважно… вы сказали, что, представься возможность, за то, что вы ищете, вы дали бы любую цену. Интуиция мне говорит, что так же мы ценим искушение, держим его близко к себе и повинуемся, лишь только оно нас поманит.

Она откинула голову назад и сощурила глаза.

— …Вы совершаете выбор, поступаете как вам нравится, но выбор делаете не вы. Вы безоговорочно отрекаетесь перед соблазном тела, вещи, соблазном знания — вот что вы делаете; вы готовы заплатить высшую цену, но ведь лучшее, что у вас есть, — это вы сами. Поэтому вы отрекаетесь от себя, вручаете себя и обретаете плод искушения. Вами сделан неправильный выбор, но и за него вы платите, потому что даже неправильный выбор имеет свою ценность. Искушение куда дороже невозмутимости. В этой игре вы не можете только брать…

— Это у вас что-то вроде религии?

Дима намеренно задал этот вопрос: хотелось привести откровение Лойи к пресловутому знаменателю, объяснить ее уколы совести обычным миссионерством, которое всем наскучило еще в XIX веке, но до сих пор себя не изжило и продолжает проигрывать старую, заедающую пластинку с царапиной.

— Нет, — последовал спокойный ответ, — то, что я рассказываю, не религия. Мой личный опыт.

Женщина действительно держалась спокойно, и от этого волей-неволей Диме приходилось верить, что она знает что-то ему нужное, может разъяснить его тайную, смутную неуверенность. Но так вот просто, при первой встрече выдать незнакомке тайну о своем преступлении — такого он сделать не мог.

— Ну, эти ваши знания… они часть теории, гипотезы, какой-нибудь доктрины? Мне вот такие идеи не приходят, а у вас, наверное, еще немало в запасе…

Женщина сдержанно рассмеялась:

— Бросьте вы, ну, неужели это вам интересно?

В глазах ее блеснула искра, поведавшая Диме об искренности женщины, ее проницательности. Она могла ничего не знать о нем, но любые выпады с его стороны приводили в действие внутреннюю энергию Лойи, и женщина делала еще шаг, чтобы узнать о тайне другого. Так работают самые опытные юристы, Дима об этом читал. Пока она продолжала улыбаться, Дима успел сказать:

— Что вам говорят знания об этой палубе, например? Меня предупреждали, что здесь нельзя находиться, запретные грузы. Про меня вопросов нет — я отморозок в буквальном смысле. Вы же не похожи на охранника, признаюсь, даже близко бы не подошли на эту роль.

— Нет, не угадали. Форма обманчива. Себя я охраняю весьма неплохо, следовательно, подойду и для охраны этой палубы, нет проблем!

Диме почудилось, что в страннице пробудилась женщина, и надо было ухватиться за эту волну. Но собеседница опередила:

— Привычка заканчивать, так вот завершу. Вы с другого судна, с какого?

— «Робокол»! — коротко и помимо воли сказал Дима, сразу сглотнув горькую слюну. Отчего он так легковерно выкладывает ей свои секреты-козыри?

— Как-как? — переспросила она, чересчур уж сдвинув брови. Диме пришлось повторить более четко, но с нервом в голосе; раскрывать название судна — это выдавать свою прошлую историю, а с этим нужно было временить как можно дольше. Хорошо хоть, эта особа не из розыска, хотя… как знать.

— Название любопытное! — кротко сказала она и умолкла. Так поступают в ожидании продолжения; Диме не терпелось рассказывать дальше, пусть Лойя и делает незаинтересованный вид. Но и он заупрямился, решил ждать вопроса.

Лицо женщины слегка покраснело. По-видимому, и она выбирала, что спросить, и из многих вопросов выбирала подходящий.

— Кто был ваш капитан, тоже русский?

— С какой стати? По-вашему, капитаны должны быть или японцы, или русские — другие ходить в море не умеют, так?

Слова Лойи сбили его с мысли и заставили лучше приглядеться к ее глазам. Не терпелось разгадать, почему та задала вопрос про русского. Но лицо восточной женщины не то же самое, что лицо западной. Лишь румянец может о чем-то поведать, но с ее лица он исчез. Изогнутые линии бровей, неподвижные длинные ресницы, собранные бантиком губы — ничто из этого не раскрывало ее тайны. Никак не получалось взглянуть на эту особу стопроцентно как на женщину; сквозь ее слова все время проглядывал тайный шпион, дознаватель. Однако льстило, что им интересуются.

Дима быстро взглянул на ее руки и отметил, что пальцы неспокойны. Этого достаточно, это выдавало ее быстрые раздумья.

В ее истории впоследствии Дима нашел много полезного, но было оно настолько глубоким, что понятными ее слова стали много позже. В целом ее история походила на то, что Дима слышал про капитана от Генри, но не содержанием, нет; сходство заключалось в необычном расположении брызг судьбы, неповторимом изгибе, отделившем привычные факты биографии от неземных опытов. Преданный слушатель отметил, как уже второй раз в жизни его овевает неким мягким ветром необычной природы. Что в нем отзывалось на эти судьбы? Какая его часть внимала странной, непривычной истории? Дима никак не мог этого знать.

Лойя была прежде всего женщиной, только потом странницей. Эти роли с годами поменялись, однако азиатка продолжала оставаться слабым полом со свойственной ей настойчивостью и аккуратностью. Практическое Дао пришло к ней как итог пяти лет других практик. Немецкий ум не мог взять в толк, для чего вообще нужны всякие медитации и призывы, но слушать странницу хотелось не прерываясь, ведь интересно слушать повидавшего полмира путешественника. Так вот, Лойе попался учитель, его наставления развеяли туман непонимания, и странница вступила на дорогу, уходящую «с поверхностного мира в мир внутренний».

Многое из того, что Дима слышал, он не понимал вполне. У него складывалось произвольное представление, образ, не соединявшийся с представлением о жизни и роли женщины. Упорством, с которым Лойя шла к цели, мог бы похвастаться любой отважный мужчина. Она могла не спать сутками и при этом сохранять остроту восприятия. Умела сосредотачивать жизненную силу на одной-единственной мысли и выжимать из нее суть, как выжимают масла из растений.

Еще Диме понравился пассаж, в котором странница описывала, как она конструирует воображение и долгое время удерживает мысленные формы нерушимыми. С ее слов, так достигается прямой подход к воротам мира реального: через эти двери форма начинает обретать силу и вес, пока, наконец, не проваливается в наш мир.

Диме казалось, что собеседница хвастается, но не так выпукло и откровенно, как если бы хвастал он сам. Вдобавок такое поведение делало ее внешне привлекательной, несмотря на то, что азиатский тип был молодому человеку не по вкусу. Он поймал себя на том, что любуется ее словно выточенным из слоновой кости профилем, силой ее внутренней настойчивости, застывшей в грациозных изгибах лица-маски: самоконтроль делал невидимыми чувства, ничтожная часть эмоций проступала в мимике губ, едва заметных поворотах головы. Оттого казалось, что ее скроенная по точным пропорциям человеческого лица внешность — это заслон печи, за которым пылает огонь. Природы этого пламени Дима не понимал, но нашел интересным, что осознает такую необычную вещь. Сам он только что вышел изо льда — оценить тепло ему было и просто, и приятно.

Вдруг по лицу азиатки прошла волна. То ли она собиралась что-то сказать, то ли, напротив, умолчать. Возникшая нерешительность привела в действие космические обстоятельства. Их обоих вдруг заметили.

Хотя до этого казалось, что время прервало ход, а команда корабля впала в сон. Теперь же стали слышны резкий крик чаек и усилившаяся волна: руп-руп-ру-у-уп – набегало на борт японского судна. По трапу быстро побежали наверх две пары ног и послышался рокот отрывистых японских фраз:…кашо,…муши,…маро. Перед возникновением людей на верхней палубе в воздухе отчетливо раздался щелчок снимаемого с предохранителя оружия.

— Стань невидимым! — скомандовала Лойя и встала прямо напротив решетчатых дверей, за которыми располагался секретный груз. Дима ничего не понял и невидимым не стал. Как только фигуры показались, два ствола автоматического оружия немедленно нацелились на юриста.

Он невольно повернул голову посмотреть на Лойю; она была на том же месте и замерла, но охранники будто бы ее не видели. Один из них, рослый, с какой-то химической прической на голове, смотрел в сторону Лойи, но не подавал никаких признаков того, что хоть кого-то видит на той части палубы.

Когда его уводили, схватив за обе руки, он непрестанно оглядывался на то место и недоумевал, что к стоящей там неподвижно женщине никто не обратился, не подал ей никакого знака — будто ее совсем там не было. Самому же вымолвить слово, выдать присутствие другого незваного гостя на этой палубе никак не получалось. В детстве Дитер запросто ябедничал на нашкодивших мальчишек из класса с тем, чтобы выгородить себя. За это его не любили. С возрастом желание очернить другого не пропало, но он стал это контролировать — в такие годы многочисленные враги были ни к чему. Но негодование… куда его денешь?

За такое нарушение полагалось наказание, но здешнее руководство не могло придумать метод. Они запросили берег, те сказали, что надо узнавать у натовцев. Те двое, что уводили Диму, и были агентами, решить, однако, сами ничего не могли. Стали связываться с командным управлением: необходимо было допросить Диму, не является ли он агентом спецслужб. В самом разгаре дискуссию в капитанской рубке прервал звонок Тасико. Диме задали несколько формальных вопросов, вывели наружу, поставили под камеру видеонаблюдения и пристегнули наручниками к рейлингу. Так он провел два часа, пока длилась дискуссия по его вопросу. Вечерело, и задул норд-ост.

«Только представьте, — размышлял узник, — устроили теперь наказание ветром! Холодом мучили, теперь так вот, а там, глядишь, подожгут; закалюсь, как их японский меч. Изрублю всех этих досадных людишек — сдались мне их военные секреты… Когда же, наконец, Австралия… Испариться, уйти от всех этих зануд…»

Неприятный след оставила в который раз вернувшаяся мысль, что и в Австралии, и в Зеландии, и на самом Южном полюсе найдутся типы, которые будут раздражать своим неверием, чопорностью.

Ты сам такой

Еще час спустя холодный ветер пробрался под ребра. Как раз тогда откуда-то сверху послышался знакомый голос.

— Не оборачивайтесь. Говорите, не глядя в эту сторону, вас видят в капитанской рубке. Я скину вам одеяло, но вы должны сделать так, будто подтащили его ногой от стены.

— Почему они не взяли вас?

— Не увидели… Не стоит много говорить, вот…

Неподалеку на палубу упало легкое одеяло, но дотянуться до него было невозможно. К тому же, ветер с каждым новым порывом отодвигал кусок материи дальше.

— Сейчас спущусь… — тихо проговорила Лойя.

— Увидят! — воскликнул Дима.

Ответа не последовало. В сумерках возник ее силуэт, все так же облаченный в просторные темные одежды. Женщина бесшумно проскользнула по трапу, подхватила одеяло и бросила его Диме. Тот едва успел схватить.

Когда он взглянул в ее сторону, там никого уже не было. Недолго думая, Дитер укутался и наконец почувствовал тепло. Голос снова зазвучал сверху.

— Заправьте одеяло в штаны, так они долго не поймут, что на вас что-то надето…

Он последовал совету и обернулся-таки посмотреть, где прячется Лойя. Сумерки не позволяли видеть четко, а из-за разыгравшихся волн услышать ее передвижения было невозможно.

— С чего вдруг такая забота? — не выдержал Дима.

— Ближе к ночи я принесу теплое питье, — прозвучал ответ.

Перспектива провести ночь на открытой палубе да при таком ветре казалась убийственной.

— Они думают, вы из немецких спецслужб, — продолжала Лойя.

— Пусть думают, что хотят… мне надо сообразить, как бы отсюда перейти хоть куда-то внутрь, может пойти дождь, и мне крышка. Доктор на острове предупреждал не купаться, не переохлаждаться…

— Я знаю, — неожиданно прервала Лойя, — подождите час, я попробую устроить.

Дима кивнул вместо ответа. Как здорово было знать, что хоть кто-то небезучастен. Когда означенное время настало, Дима замерз окончательно. Это он понял, несмотря на полное отсутствие дрожи или болезненных ощущений. После “остановки солнца” все чувства, порождаемые холодом, атрофировались. Свое состояние узник мог различить по наступающему безразличию: постепенно все делалось одинаковым — жизнь и смерть, холод и тепло, ночь и день. Ему становилось безразлично происходящее вокруг и внутри него самого. Это был опасный симптом. Вероятно, и Лойя поняла это.

При смене вахтенного к Диме подошел долговязый охранник и отцепил узника от рейлинга. Двигаться юрист уже не мог.

— Не валяй дурака, пошли! — скомандовал натовец. Пару раз он приподнял Диму, но тот неизменно валился назад. Долговязый позвал подмогу, и скоро обессиленного немца потащили в его же каюту. Что при этом делала Лойя, неизвестно. Однако только охранники защелкнули снаружи дверь, она каким-то образом проникла внутрь каюты с большим термосом в руках.

— Это травы для согревания. Теперь до конца жизни вы должны их пить.

Дима безвольно кивнул головой, продолжая полусидеть-полулежать на своей железной кровати. Его стал бить озноб — первый признак, что он приходит в себя. Лойя держала кружку, наполненную горячей жидкостью, и с ложечки стала поить узника. К ее удивлению, он не заснул, хотя напиток должен был вызвать глубокое расслабление.

Странности

Он и не был до конца в сознании. Он принялся бредить, и Лойя могла слышать, что он упоминает другую особу. Дима повторял по-немецки — Анн, Анн, что явно было именем. Глаза он держал полуприкрытыми, и новые порции чая никак не справлялись с его болезненным бдением. Когда же он умолк, Лойя отошла к двери, открыла ее ключом и бесшумно вышла. Хотя она сделала все, не произведя ни звука, Дима, как только она вышла, открыл глаза и тихо ее позвал.

После тотального обморожения с ним стали случаться такие вещи: в обычную вереницу мыслей будто бы проникал сверхразум, и Дима мог обозревать, что происходит вокруг него, невзирая на то, что глаза смотрели только в одну сторону. Он мог объять все мысли: и ту, которая была в фокусе внимания, и ту, что ей предшествовала. Голова представлялась ему сильно разросшимся корнем дерева, пустившим отростки во все стороны. В такие моменты становилось ясно: то, о чем он думает, — это давно использованные идеи, до него сотни раз жившие в чужих головах. Их применяли в похожих ситуациях, но действия были игрой на одной и той же площадке. Дети могут перетаскивать игрушечные грузовики, запускать пластмассовые ракеты и возводить башенки из песка, но со стороны видно, что малыши не выходят за границы крохотной зоны, пусть даже им и кажется, что внутри нее умещается целый мир.

Делалось досадно, что Дима, как ребенок, принимает площадку за что-то большое и значимое. Все корневища — это сложный узелок, но он лежит на чем-то до того бескрайнем, необозримом, что становится страшно и хочется быстро зажмуриться.

Теперь, лежа в своей каюте, он испытывал это расширение, хотя глаз закрыть не мог. Кто знал, что на застуженное тело трава Лойи окажет прямо противоположное воздействие. Так вот, на этом этапе расширения он обыкновенно убегал, прятался, не хотел ничего знать. Но не в этот раз: глаза можно было только зашить — сами они не закрывались. И если обычно открытые глаза означают способность видеть, у Димы этого дара не оказалось. Зрение изменяло само себе. В голову неудержимо рвалась бесконечность. Молодой юрист стал слабо звать на помощь. Голос слушался его неохотно, срывался на хрип и был неразличим из-за усиливающегося шторма.

Когда Лойя снова вошла в его каюту, Диму она не нашла. Женщина думала, что, очнувшись, юрист удивится, как ей удалось проникнуть сквозь дверь, запертую охранником… Теперь же она сама удивлялась, как он вышел через закрытую дверь. Разгадка не заставила себя ждать. Из-под кровати послышался слабый стон. Голос произносил ее имя. Женщина бросилась спасать утопающего в бесконечности. С ней по-прежнему был удивительный чай, только больной с широко раскрытыми глазами отрицательно крутил головой. Странница принялась шлепать его по щеке, шептать что-то успокаивающее. В замке задергался ключ, за дверью оказались двое. Лойя отпрыгнула к дальнему углу и замерла.

— Ты погляди, посинел весь, — произнес первый вошедший.

— Недолго вроде его экспонировали на палубе, — отозвался второй. — Эй ты, турист, готов отвечать, зачем оказался на нашем судне? Мы знаем про твоего покровителя — Тасико Имото. Знаем… — голос говорившего прервался. Наконец охранники увидели, в каком состоянии Дима, и стало понятно: на их вопросы никто не ответит.

— Может, он по жизни больной? — предположил длинный, смугловатый охранник, но сказал так, что сам в сказанное не поверил.

— Вот так уйдем, ничего не узнав, ты что! Хоть что-то пусть выдаст, утром отчет посылать, и опять ноль. Британцы его заберут, им-то он расскажет куда больше…

— Пусть они и разбираются.

Длинный был недоволен. Час назад его расспрашивали куда больше, а теперь, когда стал понемногу отходить, снова на него валили проблему. Его напарник только покачал головой, показывая, что так дело не пойдет. Он передал по рации просьбу о докторе и дернул плечом, когда длинный хотел удержать его от такого шага.

— Врач здесь не наш… если потом выяснят, что держали немца на холодной палубе, ни тебе, ни мне несдобровать, — особенно нервно заговорил длинный. Но напарник, который стал краснеть и злиться, смолчал и на этот раз.

Длинный подошел к Диме и похлопал по щекам, без видимых последствий для последнего. Тогда страж подтянул стол ближе к кровати, уселся и глубоко вздохнул. За этим последовало внезапное озарение — он тронул раскрасневшегося коллегу и показал ему диктофон, намекая на что-то. Красный остался безразличным к идее и был поглощен самобичеванием из-за оплошности с «холодной палубой».

— Итак, — произнес длинный, перейдя на английский, — ваше имя Дитер Вермштрубе, это мы записали…

Последовала пауза, во время которой слышны были только злые волны, шлепающие о борт. Длинный не унимался:

— Вы находитесь в розыске в Германии, а с поступлением информации о вашем появлении на территории Японии генеральное консульство ФРГ направило просьбу на экстрадицию и проведение расследования на территории вашей страны. Это официальная сторона… Но здесь видно несоответствие, мистер Дитер. Вашу фотографию два часа назад опознал офицер Международного корпуса ООН по контролю за наркотрафиком и незаконным оборотом оружия — британец Эдмунд Стросс. Он утверждает, что видел ваше лицо во время проверки судна «Скайбриз». У вас есть что сказать на это?

Допрос вопросом

Красный делался пурпурным. На его глазах коллега разыгрывал дурацкий спектакль, и они оба хорошо видели, что допрашиваемый не в состоянии отвечать. Но чем больше злился один, тем неистовее становился второй. Длинного несло, как корабль в бурю. После каждой короткой паузы, когда Диме следовало отвечать, дотошный следователь давал комментарий: «Отказываетесь отвечать? Боюсь, это не пойдет вам на пользу…» или «Молчание не лучший способ снять с себя подозрение». Затем он продолжал свой монолог.

Из-за включенного диктофона коллега не решался заткнуть ему рот, но стал пихать, махать ладонью перед его лицом — ничего не помогало, азарт новоиспеченного обвинителя только набирал обороты. Непривычная сила как будто изнутри толкала речь. Длинный на ходу выстраивал гипотезы, пробовал их опровергать, снова и снова призывал Диму к ответу.

В дверях каюты показался корабельный доктор, но и он остановился, видя, какой оборот приняло дело с допросом. Красный охранник теперь становился красно-фиолетовым, ему было стыдно перед доктором — до сего дня он и его говорливый коллега слыли на корабле персонами, облаченными силой и тайной, особые гости, представители Североатлантического Альянса. Когда же один начинал вести себя глупо и безоглядно, тень падала и на другого.

— Хватит! — наконец не выдержал красный, озираясь в наступившей вдруг тишине. — Я хочу сказать, что теперь вопросы буду задавать я, моя очередь. Но настаиваю, чтобы прежде доктор осмотрел господина Дитера Вермштрубе.

Доктор опомнился и засуетился. Это был совсем лысый человек пожилого возраста, производивший носом непрерывные нюхательные движения.

— У вас тут что, женщина? — на удивление обоих охранников, спросил доктор.

— На судне нет женщин.

— Да, из лишних только этот немец и все, никаких женщин… — повторил вслед за красным его разговорчивый коллега и рассеянно заулыбался, предположив, что доктор тонко иронизирует над потерявшим самообладание военным. Все время, пока шло обследование, длинный пребывал с ехидной улыбкой на лице и не спешил выключать свой диктофон. Красному было небезразлично, что с узником и как скоро тот вернется к нормальному состоянию. После успокоительного укола Диму уложили, и все трое стали ожидать результата, но никто не мог сказать, спит он или бодрствует.

— Что он такого натворил? — поинтересовался доктор.

Длинный объяснил, что в интригу вовлечен «Исхацу Корп.», и надо разузнать, чьи интересы мешают этой японской корпорации развиваться на рынке. Вернее всего, Исхацу опробовало на Диме новый вид воздействия с целью подготовки того к десанту в Антарктику, где придется жить в условиях постоянного холода. Теперь надо подытожить, ведь судно плывет в Австралию с грузом НАТО, но знает об этом только команда и совсем мало кто на берегу.

— По-видимому, Исхацу пробует подкосить интересы конкурентов, — резюмировал врач.

— Я всю жизнь на море и скажу вам, господа, что вся борьба в наши дни сместилась сюда. Сорок лет назад никто политикой здесь не занимался. Мы возили рыбу, нефтяники — нефть, военные к нам близко не подплывали; мы не знали их — они не интересовались нами, все было понятно. Сейчас кругом пираты, жулье распродало награбленное и рванулось в море — кто, как не они, почуяли, что здесь завелись серьезные деньги? Оружие поменялось. Раньше все из металла делали, теперь человека в ружье превращают: по-видимому, этот молодой человек испытал травматический шок, что-то не так с его сосудами, из него хотели сделать марионетку… Говорю вам, что-то не так!.. Обыкновенно на Хоккайдо в зиму такое можно наблюдать у рыболовов, да и то зима суровая должна быть. Два раза всего такое вот видел — но так мы же к экватору плывем…

Красный слушал внимательно. В речи доктора он уловил три факта, и ему было невтерпеж отыграть свою партию:

— Вы думаете, или можно доказать? Вот что расширенные сосуды — это можно задокументировать?

Доктор утвердительно кивнул.

— А может, он принимал наркотики? Такие, специальные: мозг отключается, и все команды идут из удаленного центра управления? Биоробот, одним словом. Вы посмотрите на него — он на робота похож…

— Такое мне неизвестно; в мое время не было чудес.

Теперь уже длинный с недоумением смотрел то на коллегу, то на доктора, продолжавшего нюхать воздух.

— Странно как, — будто самому себе и много тише прежнего проговорил доктор, — на корабле женщины нет…

— Может, это чай так пахнет, — наконец вставил длинный, — пахучий чай, не наш… Должно быть, немецкая химия!

Он держал в руках открытый термос, из которого едва заметно шел пар. Доктор уже открыл рот для вопроса, но раздался рваный сигнал рации на поясе у красного. Тот резко выхватил микрофон и поднял указательный палец другой руки, чтобы все молчали. Парней вызывали на связь с патрульным кораблем, который через час-другой должен был подойти к их судну. На катере находился лейтенант Эдмунд Стросс — человек, который знал о прошлом Димы.

Британец

Совсем скоро после первого визита на «Робокол» на Эдмунда вышел необычный человек. Всего более лейтенанта изумляло, как ловко незнакомец с берега может связываться с ним, держать его под контролем и воздействовать на него, пехотинца, блюстителя нормативов морского права. Месяц или более сэр Стросс сопротивлялся незнакомцу, представившемуся как Энрике. Со слов обманщика, обитал он в Шотландии, и работа его была тесно связана с изучением морского дна. В электронном письме Энрике, которому Эдмунд не захотел верить с самого начала, описывались любопытные явления в океане: в частности, неровность поверхности морской глади, на которой встречаются горы и впадины, а вовсе не ровное ее однообразие, какое видится с палубы.

…Неравномерный рельеф, писал Энрике, обусловлен разной степенью гравитации морского дна, — абсурда, подобного этому, Эдмунду не приходилось слышать ни в академии, ни в походах, где он встречался с представителями разных проявлений морского уклада жизни: нефтяными магнатами и торговцами поддельным оружием.

Как и положено, Эдмунд не ответил на письмо, а направил в штаб служебный рапорт с сообщением, что его пытаются вербовать неизвестные на берегу. Перечислил все факты, указал электронный адрес Энрике и сделал запрос — что предпринимать в этом случае. В тот же день из штаба пришел ответ, что Энрике Сонберг — заслуженный профессор и даже номинировался на Нобелевскую премию. Теперь он тесно сотрудничает со структурами ООН в области охраны дна мирового океана. Но из-за неаккуратности лейтенанта Эдмунда, который «засветил» свою почту в социальной сети, теперь кто угодно сможет писать на адрес лейтенанта.

Единственной рекомендацией было сменить адрес и дружески порекомендовать г-ну Сонбергу найти более подходящую кандидатуру среди военных, которые, «безусловно, должны сотрудничать с учеными и всеми, кому небезразлична сохранность мирового океана». Список «правильных» военных прилагался.

Эдмунд Стросс почувствовал укол совести, но поступил, как ему указали. На следующий день Энрике Сонберг снова напомнил о себе через коллегу лейтенанта. Тот стал разузнавать у Эдмунда о связи с известным ученым.

— Сейчас об этом только и говорят! — провозгласил коллега-пехотинец в ответ на изумленный вопрос лейтенанта. — Ты его технический консультант, боевая морская единица. Смотри не ударь в грязь лицом! Нас привлекай, не загребай себе всю славу. Работы, поди, много предвидится.

— Да что за чушь? — потерял терпение Эдмунд.

Приятель нагнулся к его уху и прошептал, что следовало бы почитывать тематические журналы, — в последнем выпуске «Sea Explorer» упоминается имя лейтенанта Стросса как помощника и консультанта нового проекта, который перевернет представление о гравитации морского дна.

«Но мы не доложим руководству, что там твое имя без их разрешения… Хотя мог бы сочинить себе псевдоним для работы с посторонними…»

Эдмунд кинулся смотреть интернет-версию журнала, но многие страницы были по платной подписке. Он раскошелился и подписался. О невидаль — там и правда было его имя! Но главное — масса нового и любопытного про этого злосчастного Энрике Сонберга.

Дальше все разворачивалось как в романах про шпионов: давление «мягкой силой», жирные обещания и прозрачные, едва уловимые угрозы. Ученый интересовался никаким не дном, а искал некоего человека, с его слов, чрезвычайно опасного. Зло, заключенное в опасном типе, было концентрированным, и даже одна капля была способна отравить океан. Парадокс заключался в том, что мрак рядится в небесные одежды и зовут его ни много ни мало — Сострадательное Око… Это главарь пиратского судна «Робокол». И одно, и другое название Стросс воспринял как насмешку и начал с облегчением думать, что все это тонкий, просчитанный розыгрыш его бывших однокурсников по Академии. Серьезный журнал мог взять такое к публикации, только если им заплатили. Но тут на Стросса свалились деньги.

Первый звонок

Прямо в его каюте, у лампочки для ночного чтения открутился шурупчик, и вся панель с выключателем и проводами вывалилась, чуть не ударив по голове. Но по макушке все-таки засветила увесистая пачка с долларами, которых при пересчете оказалось четырнадцать тысяч триста восемьдесят семь. Изумляясь работе своей памяти, Стросс вдруг увидел мысленным взором цифры телефонного номера из последнего письма Энрике. Номер оканчивался на 14387 — и число это было в письме выделено жирным шрифтом, поэтому и запомнилось. Прямо тогда же лейтенант решился на первый телефонный звонок террористу-ученому. От отчаяния и вопреки уставу.

На том конце долго не отвечали. Потом трубку подняла женщина и заговорила по-испански, причем не вежливо, а ругаясь; дескать, надоели поздние звонки, что кто бы ни звонил, хоть сам Спаситель Иисус, она должна спать свои девять часов в сутки. К лейтенанту вернулась утраченная было отвага — по-испански он бодро ответил, что ошибся номером, пожелал даме спокойной ночи и повесил трубку. Но сразу же раздался входящий вызов, и другой голос с шотландским акцентом приказал отключить записывающую шайбу, о которой Стросс ничего не знал. Но все знал голос! И где находится тумблер, и где может быть открыт иллюминатор, через который проходящие мимо легко услышат голос Стросса.

Не раздумывая, лейтенант задал главный вопрос: «Почему я?» Оказалось, по той причине, что Эдмунд… бывал на злополучном судне с трудно произносимым названием. Лейтенант стал возражать, но шотландский акцент перебил. В тот день Эдмунд отправил рапорт об инспекции судна, находящегося в квадрате наблюдения «голоса».

— Так вы и есть Энрике Сонберг? — поинтересовался Эдмунд.

— Я в том числе и профессор Сонберг, да! Вам, лейтенант, надо понять такую правду. Давайте договоримся, что вы примете мои слова без критики. Истина в том, что… впрочем, когда я так говорю, то уменьшаю величие истины, поскольку представляю ее как двойственность: допускаю, что есть отдельно истина и отдельно воспринимающий истину, а это не так — в истине нет разделений. Это вот вы уже поняли!

Эдмунд проигнорировал невнятные объяснения собеседника, но тот продолжал:

— Над привычным уровнем интеллекта, которым владеете вы, который используют другие, существует гарнизон со своим уставом и названием — надразум. Что я успел сообщить вам за шесть недель, что вы успели подумать и сделать — все это воспринималось вами так, будто вас вербуют. Как же иначе?

У вас, лейтенант, такое представление о взаимодействии с незнакомым человеком: он или свой, или враг. За шесть недель, находясь на другом конце мира и ни разу не видя вас в лицо, я не смог бы стать вам другом, учитывая, что вы на службе и подозрительность — это профессиональный навык… Все! С логикой все! Вы меня поймете… не сейчас, потом. «Робокол» везла немца-преступника, скрывающегося от правосудия. Дитер Вермштрубе. Он — магнит, курс на этот дьявольский корабль, тяга нарастает, сделайте его заметным с неба, сегодня и завтра можно, на следующие дни ваше удаление. Еще раз: сегодня и завтра!

Голос попрощался с Эдмундом на испанском языке, напомнив включить свет тем же способом, каким выключал. Лейтенант вспомнил про записывающую шайбу и привел ее в рабочее состояние, удивившись, зачем он поддался на провокацию и теперь лишился улики.

В лейтенанте созрела решимость ни за что, ни под каким предлогом не содействовать мошеннику, будь он ученый, командующий армией или монарх его страны. Но намерение его быстро подверглась испытанию, когда в вечерней оперативной сводке натовские агенты дали экспресс-запрос о личности некоего немца по имени Дитер. Любопытство взяло верх, и лейтенант вышел на связь с японским судном, перевозившим, в числе прочего, некоторые военные грузы.

Получив от японцев фотографию, Стросс чуть не лишился речи: этого самого немца он таскал взад-вперед, заставляя предъявлять каждую страницу судовой документации. Еще тогда британец заподозрил суденышко. Корабль представлял собою рухлядь, снятую с дальних походов тридцать лет назад. Однако документы к нему были новенькие. У подобных архаичных посудин всегда недостает половины комплекта, много расхождений в бумагах, сотни несовпадений в описании узлов с их реальным состоянием… И вот теперь запрос об этом самом немце. Кто же откажется помучить преступника, когда он уже в лапах военных?

Минуту, даже того меньше, лейтенант пытался отмахнуться от идеи плыть сто восемьдесят миль, чтобы убедиться, что на японском сухогрузе тот самый немец. В конце концов, не этого ли от него хотел презренный ученый?! Однако Эдмунда толкало и другое могущественное желание: заставить этого Дитера выдать все, что тот знает о злополучном Энрике-мошеннике, вскрыть шпионский заговор, первым эпизодом которого было то давнишнее посещение…

Англичанин и немец

Тем временем на японском сухогрузе началась возня. Все трое посетителей покинули каюту Димы и оказались на палубе под светом звезд. С доктором наскоро распрощались, и он пошел нести вахту, как остальные матросы. Но агенты не на шутку обеспокоились новым обстоятельством: волей-неволей им придется рассказать лейтенанту, что они перевозят, а если не бояться посмотреть правде в глаза — лейтенант и есть тот человек, который проверяет грузы и докладывает в Международный Центр по борьбе с нелегальной торговлей оружием. В силу секретного характера миссии любая информация о ней наверняка навредила бы репутации, и проект пошел бы прахом. Длинный и не теряющий уже своего цвета Красный во весь голос выясняли, кто додумался пригласить этого Стросса на их судно. Наконец, они поняли, что никто, собственно, не приглашал, но этот Стросс едет их смотреть по своей инициативе.

Длинный высказался в том духе, что отправить бы немца на встречу со Строссом на лодке и пусть тот делает с узником, что пожелает.

Красный возразил, что немец под патронатом господина Тасико и вообще корпорации Исхацу, а этого никак нельзя снимать со счетов — чревато проблемами. В итоге оба побежали запрашивать командное управление о том, как разруливать ситуацию, — так уж задался их день, что до самой полуночи проходили совещания с руководством. Красный понимал, что им суждено или стать героями, или другое и более вероятное — увольнение с подпиской о невыезде и неразглашении, что может быть понято не иначе, как домашний арест.

Длинный же с самого начала был убежден, что станет героем и выведет на чистую воду этого немца и его вредоносные планы.

Тем временем в каюте, где оставили Диму, проявила себя женщина. Лойя будто бы вышла из-за занавески, так внезапно и ниоткуда она появилась. Она подскочила к термосу, впопыхах оставленному агентами, распахнула иллюминатор и неслышно вылила остатки отвара за борт. Дима, до этого успешно притворявшийся невменяемым, зашептал свой первый вопрос:

— Как вы становитесь невидимой?

Лойя встрепенулась от неожиданности, но совладала с собой и ответила:

— Это не самое трудное. Милость может и не такое…

Дима сказал, что она не первая, кто так говорит. Его бывший капитан тоже был неравнодушен к религии и поминал о рае в каждом втором разговоре. Такие вещи перестают удивлять, когда видишь, как оно все на море, — воля случая, много внезапного, непредвиденного. Еще год-другой, и Дима уверует… «может быть», добавил он после раздумий.

Лойя не следила за его речью, а делала что-то необычное: она принюхивалась. Точно так же полчаса назад водил носом здесь доктор.

— Вы что, в зверей играете? — спросил Дима, отодвигая мысли о небесах.

Лойя промолчала, а спустя полминуты произнесла:

— Я не знаю! Вернее, сейчас не знаю, почему с вами нахожусь, почему на вас такая охота? Расскажите, удовлетворите мое любопытство…

Не зная отчего и почему, Дима вспомнил Рауля, которого и видел-то меньше дня. Вопрос этой женщины явно содержал направление, и об этом мимолетно подумал Дима, собираясь рассказать про парня-бразильца, начать с него, а там как получится. После краткого повествования о дне, когда католик Рауль очутился на «Робоколе», Дима сделал вывод, что капитан Сострадательное Око выбирал особенных людей по своим критериям. Дима же попал на корабль случайно и непредвиденно, хотя до этого два года вел из Германии всю документацию на корабль, зная посудину под другим именем. Про свое преступление он умолчал, но догадывался, что женщина уже что-то подозревает.

— Любопытно, — после паузы произнесла Лойя, — я упоминала о взаимодействии добра и зла, о постоянном перетягивании каната между ними. Благодаря этой игре мир выглядит так, как мы видим его сегодня. Если один человек мерзнет, другой в это время изнывает от жары. Могло быть так, что ваше тепло взял тот человек, о котором вы ни с того ни с сего начали рассказ, хотя я спрашивала о вас?

Дима замешкался, ведь сам он не мог взять в толк, почему вдруг завел речь о Рауле. «Вот еще подтверждение тому, что мои реплики дают пищу ее мозгу; ишь ты, какие выводит связи!»

— Откуда мне об этом знать? Рауля я не видел с того самого дня, как сошел в Миязаки. Все! Давайте не будем об этом, весь кайф от вашего чая прошел, теперь я начинаю мерзнуть… Скажите, можно это вылечить насовсем? Здорово поможете, если найдете лекарство!

— Я не могу вмешиваться, такие случаи, как у вас, очень-очень редки; случайно, из-за ошибки они не происходят. Эти двое, — Лойя кивнула головой в сторону выхода, — обмолвились, что вас готовили к заданию. Что, они правы?

— Если считать заданием то, что я оказался здесь, познакомился с вами — тогда да!

Тут Диму посетила внезапная мысль. В отличие от предыдущих идей, эта не вызывала сомнений. Дима предложил Лойе самой связаться с «Робоколом» и проверить свою теорию.

— Как же я ее найду, где?

— Интуиция, мадам, вы же мне про нее говорили, — Диму, несмотря на озноб, окатила волна счастья — он оказался на коне! Но мадам пришлось нелегко: она обиделась, и это пришлось от иностранца скрывать.

Лойя поспешила уйти, захватив с собой пустой термос, а обидчик укутался в одеяла и стал пробовать интенсивно двигаться в постели. Тепло понемногу возвращалось. Разгадка его исцеления лежала на поверхности: отныне ему надо будет начать двигаться, осваивать ненавистный с детства спорт.

Лейтенант Стросс застал Диму за выполнением простых физкультурных упражнений прямо посреди каюты. Вслед за белобрысым лейтенантом вошли Длинный и Красный. Дверь за ними закрыли на ключ.

В одиночку

Первое, что Дима осознал, — это что теперь Лойя отсутствует, а значит, поблизости нет свидетеля, который может пригодиться в будущем. Юрист решил вступить в нелегкий диалог и изобразил улыбку на своем небритом лице. Никто в ответ не улыбнулся.

Белобрысый повернул голову к натовцам и утвердительно кивнул головой. Красный выступил вперед с наручниками. Все приемы ареста юрист знал, поэтому легко позволил сковать себе руки; он знал, эти правила лучше исполнять, а затем заявить, что содержание под стражей было превышением англичанином своих обязанностей. Международный трибунал к такому прислушивается.

Мужчины сели, первым заговорил белобрысый. Он начал с сарказма, припомнил, что еще тогда заподозрил в необычном моряке подвох, а теперь, дескать, все встало на свои места. Дима ждал, знал, что надо ждать, пока выговорятся все, когда дадут понять, в чем именно его подозревают. У местных агентов было одно недоумение: было странно, что «псевдобольной» так быстро пришел в себя и даже начал приседать и отжиматься.

На этом месте Дима понял, что японцы очень многого не договаривают, а повторяют эпизод, когда обнаружили Диму на закрытой палубе. Единственный вопрос лейтенанта Стросса — было ли у задержанного оружие или какое-либо электронное оборудование — поверг обоих в ступор. Это заметил лейтенант, увидел и Дима. У гостей оставался всего один ход, и, если он окажется неудачным, наручники придется снять.

— Признайтесь, у вас есть сообщник? — неожиданно спросил белобрысый, и Дима неизвестно почему вспомнил о Лойе. Ему пришло в голову, что никто, если не брать во внимание обонятельных галлюцинаций доктора, ни разу не обмолвился об этой женщине-невидимке. Ни для кого, кроме Димы, она не существовала.

— Так есть или нет?! — повторил лейтенант. Он тоже хорошо понимал, сколько могут продержаться наручники на запястьях юриста.

— Нет! — одним словом ответил Дима и уставился на белобрысого, словно спрашивал: «Это все, лейтенант? Вопросы исчерпаны?»

Британец не спешил. Он встал со своего места и начал прогуливаться по каюте, заставив агентов уворачивать колени при каждом прохождении взад-вперед. Он начал говорить о несоответствии того, что он видел несколько месяцев назад, и того, что узнал теперь. Лейтенант умело делал вид, что подходит к пункту обвинения, а по дороге спаивает друг с другом разрозненные факты. Тоже знакомый Диме прием. Может занять до двух часов, но потом уловка выдохнется.

— В чем меня обвиняют? — в лоб спросил Дима.

Стросс понял свои белые брови и с изумлением произнес:

— Да вы просто опасный тип! Я доношу до вашего сведения все пункты обвинения, а вы прикидываетесь невинным ребенком. Если, однако, мои вопросы кажутся вам незначительными, вот еще один: как вы познакомились с профессором Энрике Сонбергом?

— Не знаю никакого Сонберга! — решительно произнес Дима, понимая, что лейтенант не так уж прост и начинает вводить персонажей криминального мира; это блеф и трата лишнего времени на оправдание. Однако такое проделывал и сам Дима в бытность немецким юристом.

Лейтенант перешел в наступление, оставив на лицах натовцев недоумение и подавленность. С ними Стросс ни о каком Сонберге не договаривался. Пока лейтенант рассказывал о профессоре и номинанте на Нобелевскую премию, Красный занимался тем, что делал всегда: краснел и бросал короткие ненавидящие взгляды то на Диму, то на распустившего язык гостя, который, помимо прочего, был представителем другой военной структуры. В понимании Красного, надзоры были куда менее значимы, чем его должность.

— Лейтенант, — вдруг перебил белобрысого натовец и покосился на включенный приятелем диктофон, — поддерживаю ваши вопросы, но наш бортовой врач, господин Ширикьо, настоятельно просил перемежать допрос перерывами. У Дитера Вермштрубе неладно с сосудами — может упасть в обморок, и… сами понимаете. Эта история с американскими плавучими тюрьмами, средневековыми нравами надзирателей у всех на слуху. Наведут на нас тень — ни к чему… Мы прервемся на полчаса, пока доктор его осмотрит.

Белобрысый сравнялся цветом лица с Красным, удивительно, как только не лопнул.

— Я намерен закончить допрос, пока этот человек… — лейтенант тоже покосился на диктофон, — Дитер-не-помню-фамилию, в своем уме. Мы же с вами видим, что он «А», вменяемый, «Б» — хитрит…

Не закончив с надоедливыми натовцами, он повернулся к Диме и провозгласил, что вернется после осмотра доктора, а лучше будет наблюдать за всей процедурой. Дима считал уже до двухсот, чтобы не разгорячиться и не брякнуть лишнего. Вошел лысый доктор и опять задвигал носом.

— Вы пришли в себя! Замечательно… вот не думал…

Доктор перешел на японский язык и быстро обменялся фразами с агентами. Нетрудно было догадаться, что те просили его избавиться от назойливого гостя и самим продолжить допрос. Стросс ненавидел такие штучки и скрипнул зубами от раздражения. Дима получил фору в один ход.

«Кто этот Сонберг, какое-то совсем новое имя… если он не якудза, тогда заслан из Германии для розыска. Хорошо бы вытянуть у белобрысого больше данных про «номинанта», — пронеслось в голове у узника. Также Дима понял, что интерес Стросса повыше, чем простой служебный долг, — «стал бы этот англичанин так кипятиться по мелочи!»

Внезапно на ум узнику пришла светлая мысль о том, что, пожалуй, боготворимые капитаном Небеса знают ответ на эту загадку. Как-то спонтанно, не сознавая вполне, как это произошло, Дима про себя помолился. Вышло воззвание быстрым и искренним, так что обычные фильтры восприятия не успели сработать. Но лишь только он признался себе, что проговорил слово для Небес, сразу вспыхнули огни «здравого смысла» — в трудных ситуациях он привык надеяться на себя, а всякий раз, когда полагал, будто помогут другие или судьба станет благосклонна к грешнику, ошибался и нещадно себя корил.

Доктор тем временем обнюхал Диму всего и под конец сказал:

— Ушел запах, нет его!

Потом опомнился и добавил, что сосуды «о’кей», а в сердце слабая аритмия, необходим курс лечения. Закончил он диагноз по-японски и не для Димы.

Аритмичный больной сконцентрировался на своем воззвании, поскольку прежде такие вещи у него никогда не проскакивали.

Из размышлений его вывел напористый тон лейтенанта. Британец успел понять, кто здесь главнее, и теперь пытался убедить натовцев перевести всю дознавательную работу на выяснение опасной личности Сонберга. Лейтенант заглянул в свой блокнот и прочитал: «Сострадательное Око».

— Это пароль? — поднял он глаза на Диму.

Дима пожал плечами, хотя внутри полоснуло холодом — как-никак, «Робокол» принадлежит барону, а выйди лейтенант на него, недолго будет разузнать историю со злополучной дамбой. На вопрос об имени капитана «Робокола» Дима ответил, что не помнит, и в это, конечно, никто не поверил.

— Я вынужден забрать вас с собой! — решительно произнес лейтенант, на что Дима округлил глаза и перевел их на агентов, будто призывая их к ответной реплике. Но, похоже, за время медосмотра эти трое успели договориться, Красный и Длинный намеренно смотрели в сторону. И опять Диме надо было решать все самому: надеяться на людей — верх неблагоразумия!

— У вас есть такой же хороший доктор? — произнес в ответ Дима. — Господин Ширикьо прописал мне терапию.

— От хитрости и я лечить умею! — грубо отозвался лейтенант, для которого каждая Димина реплика была очередной уликой.

— Кто бы сомневался? Но аритмию вы не осилите, поэтому именем своего покровителя — господина Тасико — требую проведение хотя бы одного сеанса, мне жить хочется, а не сдохнуть черт знает где за тридевять земель! Мое условие должно быть соблюдено…

Стросс сделал движение, будто хочет ударить, но вовремя сдержал себя: возможно, это был один из его приемчиков, поскольку, ударь он хоть один раз невпопад, то стал бы лейтенантом в отставке. Агентам, напротив, мысль показалась здоровой, и они забубнили между собой, а потом сказали Строссу, что и по их мнению так будет правильно. Доктор, будто ждал за дверью, был уже тут как тут. Пока господин Ширикьо устанавливал капельницу и перебрасывался словечками с военными, Дима начал закатывать рукав свитера и заметил, как на его резко побелевшей коже остаются красные полосы от любого прикосновения пальцев. Это новая особенность кожи, полученная после «ледникового периода», ему не нравилась, но сейчас оказалась как нельзя кстати.

Ногтем на внутренней стороне запястья он нацарапал:

«Знаю запах Ж. Нужна конфиденциальность».

Вышло криво, но читаемо и даже зловеще, как в фильмах про мертвецов. Как только он протянул руку доктору, тот сперва изумился причудливому рисунку, потом на мгновение замер, а в следующую секунду ухватился за Димин пульс и зацокал языком.

— Господа… опять непорядок с его сосудами!

Доктор Ширикьо стал интенсивно тереть ладонью корявую надпись, пока на том месте не образовалось большое красно-бурое пятно на фоне отливающей синевой кожи — поистине уродливое пятно. Агенты скривили физиономии при виде «стигматов», а Стросс сделал глубокий звучный вдох через ноздри и завел глаза наверх.

— Прошу всех выйти, — повысил голос доктор, — от лекарства ему может стать не по себе, к тому же, необходим карантин, если мы уважаем медицинскую науку… Господа!

Хотя должность доктора на корабле вовсе незначительна и на малых судах в табели о рангах записи о нем может вообще не содержаться, в трудную минуту эта профессия приравнивается к капитанской: доктору повинуются, не осмеливаются возражать и как бы про себя желают, чтобы тот не обратил свой гневный взгляд на них и не наслал ту же хворь на строптивых. Перед докторами благоговеют, когда без них уже никак нельзя, а неверующие полагают иного врачевателя за Бога. Имеющие слабую веру отдают Богу законное место, но врача считают более убедительным проявлением Всевышнего, который местами может являть себя как целитель и спаситель тела человеческого, а поэтому быть ярким доказательством того, что на земле Бог есть полезное существо, а на Небесах — красивая древняя легенда.

Подкуп

Когда они остались одни, Дима засуетился и извлек из своей сумки маленькую вещичку.

— Ступайте на верхнюю палубу, — умоляющим тоном начал он, — там, где запретный груз. Смотрите, чтобы никто вас не выследил, а камеру у трапа обойдите с другой стороны, там проход есть. Женщина наверху!

— Она ведь наша, японская? — сделал для себя важное уточнение Ширикьо.

Дима кивнул и заговорил быстрее:

— Сначала вы ничего не увидите, она прячется. Если долго ее не будет, тогда вытащите это из кармана и скажите, что мне нужна ее помощь, а мой секрет… она хотела знать, он здесь — это подлинная правда. Доктор… — Дима попытался заглянуть тому в глаза и, поймав бегающий взгляд, договорил: — Вы не пожалеете!

Без лишних слов Ширикьо вышел. Дима услышал, как за дверью он убеждал Стросса не заходить, по крайней мере, полчаса, лучше час, пока длится процедура. Но лишь шаги старика удалились, импульсивный лейтенант просунул свою белокурую голову в каюту. Не найдя ничего подозрительного, он все же вышел. Время потянулось, как густое тесто. Через четверть часа дверь распахнулась, и в каюту зашли двое агентов. Они оживленно спорили шепотом, потом красный заметил, что они не закрыли за собой дверь, и поспешил сделать это. Ему что-то не нравилось, слова коллеги задевали его нервы, раздражал вид притворяющегося Димы. Наконец он что-то придумал и, толкнув в бок Длинного, увлек за собой на палубу. Дверь при этом он не только прикрыл, но и защелкнул на два засова. Сразу за этим появилась она.

Бескорыстно

На этот раз Дима мог посекундно наблюдать момент «проявления», поскольку видение перед его глазами очень напоминало обработку фотографической бумаги, на которой в незапамятные времена печатали фотографические картинки. Сначала проступили самые темные складки одежды и волосы. Затем показались ямки глазных яблок и тени у рта — чистой воды призрак. Но мистицизм длился не больше пяти секунд, изображение превращалось в цветную фигуру, причем не статичную, а в движении.

— Вам передали мою тайну? — сразу спросил Дима.

Лойя смотрела на него сострадательно и немного с укором, из чего Дима сделал вывод, что она успела посмотреть кассету.

— Не понимаю, о чем вы! — искренне созналась женщина.

— Доктор, он отдал вам запись…

— Этот похотливый примат?! Он сказал, что вы меня ждете… никто ничего не видел: ни я ваших записей, ни он меня.

— Неважно, вы пришли, это главное. Научите меня становиться невидимым, умоляю!

— Что, проблемы с властями? — усмехнулась женщина. Дима кивнул головой и быстро поглядел на дверь.

— Обучиться этому за день невозможно; скажем, и за неделю не получится. Сам принцип несложный, но мировосприятие у вас, Дима, не подходит для такого маневра.

— Я знал, знал, что вы так скажете, — проклятые индийские йоги! Хорошо, не вдаваясь в подробности: если я встану позади вас, когда вы исчезнете, я буду тоже невидимым? Или если, пардон, вас крепко обниму, — при этом исчезнем мы оба?

Лойя отвернула свое лицо в сторону, но несколько секунд ничего не отвечала.

— Вы остаетесь видимым для окружающих. Только если вы проникнете внутрь меня, есть шанс. Однако проникновение на уровне грубого тела невозможно. Вы, иностранец, намекаете на эксплуатацию единства, но известно, что два тела не обладают способностью взаимопроникновения, ни полного, ни даже частичного. Только на ступени эмоций мы имеем возможность вселить в другого свое ощущение, изредка такое удается. На мыслительном уровне больше вариантов проникновения или слияния; если подниматься выше, то возможно достичь подлинного слияния в сердце всех вещей. Будь у вас сильно развитое сердце, я бы могла вас скрыть…

— Стоп! Возможность все-таки есть, — нищенское выражение спало с лица юриста. Вы сказали, с сердцем можно, а куда при этом подевалось бы тело?

Лойя выглядела удивленной:

— Сердце? — переспросила она. — Сердце — это все. Будда обитает в сердце всего! Не думаешь ли ты, чужестранец, что Будда не может дезинтегрировать тело, если сердце главнее и выше этой материальной субстанции!

Тут она хлопнула себя по лбу:

— Ой, да, это не для вас, не то мировосприятие…

— То, то, все то! — перебил ее Дима. — Скажем, если это наш Христос, то эта штука сработает? Сострадательное Око говорил, что восточные боги и наши — примерно то же самое, только с разными именами.

Женщина с изумлением смотрела на иностранца, замешкав с ответом, но так длилось недолго — слишком хорош был момент, чтобы не преподать атеисту немного возвышенного.

— Вера определяет, вера ведет, и вера приносит плоды. Чтобы сделаться невидимым, нужна сила воли, а она основана на вере. Сила воли — единственный секрет прозрачности. Научитесь управлять силой — и трех лет хватит, чтобы освоить этот несложный фокус. Пару раз используйте прозрачность с дурным намерением — и дар пропадет. Сила — первый шаг, чистота — второй…

Дима понял, куда она клонит, но едва ли оставалось еще время на такую же лекцию. Он дождался паузы и спросил про другую сторону необычного умения: сможет ли она, женщина, принять мужское лицо, другими словами, сделаться для окружающих точь-в-точь похожей на мужчину. Лойя тихо рассмеялась. Диме было совсем не до смеху; пусть вопрос выглядел дурацким, просто так юрист болтать бы не стал. Странница не поняла, к чему это, и, все так же улыбаясь, ответила, что это вообще нетрудно, поскольку не надо «прятаться».

Одна только ее обворожительная улыбка сдерживала Диму от задуманного. По сути, это было ее оружием, слепящей вспышкой, от которой случился паралич и враг на мгновение ослаб. Победил инстинкт, мужской упрямый стимул во что бы то ни стало выживать, доказывать себе и другим, что он достоин жизни и триумфа. Дима очнулся от чар, сделал решительный шаг и схватил Лойю за плечи, за дверьми послышался шум шагов. Женщина вскрикнула.

— Вы прекрасный философ, но я паршивый юрист. Когда узнаете о моей профессии… Лойя, сделайте это ради меня, — его голос перешел на хриплый шепот. Нагнувшись к ее уху, он попросил немного побыть им — мерзавцем и лгуном, спасти тем самым грешную жизнь, дабы получить шанс исправиться. Он прекрасно говорил, пока не получил резкий, необычайно болезненный удар по лодыжке. Чудом он не согнулся пополам. Превозмогая боль, он откинул странницу на свою постель, схватил упавшее одеяло и бросил на нее. Ключ в дверях уже провернулся, и у Димы оставалось не больше секунды.

Не раздумывая, он ринулся к дверям и застыл прямо возле иллюминатора. Когда железная дверь распахнулась, ему едва удалось увернуться, чтобы не попасть под увесистый удар. Для Димы время стало длинным и отмерялось глухими ударами сердца. Он испугался, не зная, чего или кого он в точности боится, но колени тряслись, а на лбу застыло что-то холодное и скользкое.

— Он пытался бежать! — раздался голос лейтенанта, ликующего, что доказал остальным Димину вину.

— Ничего не скажешь — «сосудистый больной», — вторил ему голос Красного, — ишь какой бардак наделал!

Дима открыл глаза и только в этот момент понял, что всю сцену он лишь слышит, не видя никого и ничего. Изнутри шло непреодолимое желание бежать, пока его не видят, пока смотрят на оборотня, имеющего непонятно какой вид. Послышался стон, который мог принадлежать кому угодно, но Дима мгновенно узнал знаковые нотки и вздрогнул. Это был момент, меньше секунды, и судьба немецкого юриста оказалась на перепутье двух дорог; при выборе неправильной оставалось только умереть.

«Жить, жить, жить», — неслось у него в голове. Он стремглав выскочил в дверь и рванулся по узкому коридору палубы. Чувства не подводили, вокруг были люди, которые вот-вот его увидят, распознают.

Взгляд упал на кусок троса, каким матросы скрепляют лебедки трала. В другое время незаметный, сейчас этот кусок металла мгновенно приобрел ценность. Схватив железный канат, Дима притаился. Думать некогда, всего один ход — ведь не зря это оружие попало в руки.

На британце

Ударить вот так, ни за что ни про что невинного матроса, волей случая угодившего в поле атаки сбежавшего немца, — такое Диме было мерзко представить, не говоря уж о том, чтобы совершить. Не сделать, не ударить, бросить злосчастный трос и поднять руки вверх — одинаково невообразимо. Спасло солнце, как уже было не раз и не два. И что светило увидело в такой безнадежной жизни, в предателе, сдавшем невинную женщину троим военным, а до этого продавшего ее же старому перечнику — доктору?

Но случилось вот что. Дима увидел, что вечернее солнце стоит в том градусе над горизонтом, когда на «Робоколе» начинается вечерняя линейка. Каким образом этот невероятный расклад сохранился, а главное, всплыл в памяти, и памяти не простой, а прошедшей «ледяную обработку» и, как оказалось позже, поменявшей местами многие прежде неразрывные события, — непонятно и необъяснимо. Дима ожидал услышать звон бортового колокола, зовущего на построение, и невольно оглянулся назад, туда, откуда на «Робоколе» раздавался раскатистый и приятный звон. Да, и на японском судне висел колокольчик. Что было сил Дима швырнул трос в направлении колокола и… не попал. Хуже, если бы попал, шум бы выгнал военных из каюты с Лойей. Но трос, подобно камню, сорвавшемуся с вершины горы, стал по наклонной падать на другую сторону палубы и цеплять то лебедку, то рейлинг, звякнул по какому-то небольшому стеклу и разбил его: звук получился не столько громким, сколько разнообразным и оттого привлек внимание почти всех на палубе. Шаги заторопились в направлении непонятного звука, а загнанный зверь побежал укрываться в другую. Но это оказалось куда сложнее — с правой кормы к японцу был пришвартован военный катер, который уже раз встречался ему на необъятных просторах мирового океана.

Беглец решительно не знал, что делать. Он было кинулся перелезать через фальшборт, но вовремя образумился и метнулся к закрытой брезентом спасательной шлюпке. Там и укрылся, устроив себе небольшую щелку для обозрения.

В это время лейтенант Стросс и Длинный выводили на палубу какую-то фигуру со сцепленными за спиной руками. Красный обогнал их и спешно расчищал путь от зевак-матросов, собравшихся поглазеть на пленника. По общей суете можно было заключить, что инцидент со свалившимся тросом дружно приписали новоиспеченному преступнику.

Изо всех сил Дима старался рассмотреть лицо пленника; еще бы — увидеть дубликат своей собственной физиономии интересно каждому. Ракурс был всегда скверным; то спиной, то сильно засвеченный предзакатным солнцем. Диме почудилось, что лицо мужское, но этого нельзя было сказать о походке. Как только эти трое спустились в шлюп, пробиваясь через толпу матросов на палубу, спешно вошел доктор Ширикьо. В кулаке он зажимал что-то черное, небольшое, Дима мгновенно понял, что это… та кассета, та самая, которую уже сто раз надлежало уничтожить, но непонятно отчего он медлил и передумывал. Этой пластмассовой коробочкой юрист хотел купить интерес Лойи, и тут на тебе — все обернулось иначе: купился доктор. Оставалось гадать, успел ли он посмотреть, а главное, понять эту запись: Дима крадет велосипед — не бог весть какая сенсация! Но только пока не знаешь контекста…

Старикашка подобрался к самому краю фальшборта, перегнулся, но никак не мог увидеть отчаливший шлюп. Наконец он замахал руками и прокричал:

— Лейтенант, у вас предусмотрено вознаграждение за помощь?

Стросс не мог разобрать, что на уме у старого лекаря, но отдал приказ остановить шлюп.

— Речь об улике, но она такова, что если вы не отблагодарите за нее, то и ценность у нее никакая…

— Я все понял, доктор… Сто долларов устроит?

— Зачем так кричать? — испугался старик. — У вас есть пальцы, один палец — сто единиц. Начинайте!

— Не покупаю шила в мешке, — бросил в ответ Стросс и состроил гримасу отвращения. — Парни, вперед, этот тип может быть заодно с преступником.

— Хорошо, зачем кипятиться? На самом деле я и так бы помог следствию… просто если можно договориться, то почему бы не договориться.

— Док, — прорычал Стросс, — я из Манчестера, в юности был рьяным футбольным фанатом, таким и остался. Я люблю честную игру, а когда нелады, точки зрения там не сходятся и другие терки… мы обычно ставили отметины на мордах таких умников! Прошу уяснить: я говорил о прошлом! Предполагается, человек меняется с годами — это я про сейчас. Итак — сто и без лишнего базара!

Ширикьо угодливо закивал головой и на вытянутой руке показал крохотную кассету, покрутил ею в воздухе, как зазнавшиеся дети хвастаются безделушкой перед сверстниками.

Стросс отвез пленника на катер, где им немедленно занялись крепкие ребята. Только потом он с Длинным поплыл забирать платную «улику». К этому времени у Длинного возникли сильные сомнения: некая важная штуковина, способная заработать ему баллы по службе, подарить звание и соответствующий оклад, уходила опостылевшему британцу. Более всего бесило, что доктор, старик, давно хранящий честь страны, за пресловутую сотню нарушил негласные законы империи Восходящего солнца — возмутительный акт, искупаемый кровью. Длинный запрезирал старикана, счел, что у доктора ни капли собственного достоинства, но, в отличие от коллеги, он выбрал притвориться безразличным, втайне досадуя на себя и на предателя. Лейтенант это подметил.

— Спокойнее, коллега! У вас тоже есть шансы, доктор ведь просил показывать пальцы. Даже два пальца обеспечат вам эту покупку — я уступлю!

Длинный сделал вид, что не понял, однако все хорошо услышал его красный коллега, который теперь стоял позади Ширикьо и покрывался всеми оттенками бурого. Еще одного градуса накала хватило бы, чтобы эти два натовских самурая порешили и доктора, и лейтенанта; их удерживало большое число свидетелей.

Стросс понимал, что теперь уже не сотня и даже не двести, — задеты корневые принципы этих людей. На палубе давно стоял капитан японского судна и, несомненно, был на стороне натовцев — слишком неравные силы.

— Хорошо, отказываюсь от вашего предложения, док, — произнес лейтенант, восходя на палубу. — В конце концов, ну, что может быть в этой записи? Даже представить трудно.

— Он обманул меня, сказал, там будет женщина. Я ведь учуял запах в его каюте. Никакой женщины, я просто хочу, чтобы обманщик и трус был наказан. Вот и все, вот и все, господа!

Доктор затараторил по-японски, оправдывая себя перед согражданами. Те ему не верили, и делалось понятным, как подмочена репутация старика; возможно, ему уже не устоять на палубе родного судна.

Лейтенант пришел на помощь:

— Господа, это я предупредил всех, что следует избегать лжи, говорить все-все, что касается этого германского преступника. Господин Ширикьо поступает верно, так требует закон, так требует честь. Хочу быть понятым и рассчитываю на ваше понимание — мы занимаемся одним делом, мы разоблачили звено грандиозной преступной организации… о подробностях говорить не могу. Дитер Вермштрубе должен привести нас к большой рыбе, хотя, не сомневайтесь, и он получит свое…

Речь лейтенанта прервал крик с торпедного катера:

— Пленник исчез!

Бесценная нить

Если бы на свете была такая веревка, которая могла бы достать до самых глубин морского дна и зацепиться за сокровища, которые столетиями давят на дно океана, спрос на подобное приспособление был бы выше, чем на то, что им можно достать. Капитану Сострадательное Око как-то попалась статья, которая содержала вычисления, собранные людьми за двадцать столетий накопления миром богатств. Во всех музеях и хранилищах, во всех тайниках банков мира нет и трети того, что должно было существовать к началу двадцать первого века. Если две трети недостающего имущества человечества разложить пополам и допустить, что одна часть бесполезно прозябает под землей, то вторая доля, несомненно, лежит на дне морском. Так что земля могла бы удвоить свои богатства, просто обзаведясь подходящей веревкой с крючком. На начало двадцать первого века такого замечательного приспособления еще не было.

Но представление о нем родилось в умах людей, обеспокоенных несправедливым исчезновением сокровищ, и мечта медленно, но неуклонно стала обретать форму. Задача решилась на «Робоколе» — первом судне, сумевшем поднять на борт груз с глубины в четыре с половиной тысячи метров. Почитатели истины должны до конца дней быть благодарными за то, что это состоялось не на судах конкурирующих фирм-кладоискателей. Иначе бы обогатилась небольшая группа людей, для улучшения мира же это несущественно и малозаметно. «Робоколе» был дарован шанс обнаружить в пучинах морей португальский фрегат, похищенный в восемнадцатом веке пиратами, и шанс этот представился лишь по молитве капитана, который знал, как израсходовать сокровище, хотя «знал» — неточное определение.

Небеса избирают в фавориты странных людей. Это не переставало удивлять капитана, хотя он был способен удивиться мало чему на земле. За вызволение Димы ставка была невероятной — именно непостижимо большой размер «компенсации» так всколыхнул капитана. Про бразильца было ясно с начала — дружит с религией, правдивый, готовый жертвовать. Но смелое заявление Небесам, что выкуплен будет первый, преступник и проходимец, который к тому же юрист, — это был дерзкий, отчаянный шаг. Под занавес службы в море Сострадательное Око хотел взять финальный аккорд, чтобы выпало запоминающееся, отчаянно иное.

Оплата золотом, чистым и в монетах, и это не все; еще жертвы в людском материале. Конечно, первым он предложил себя — баш на баш, должна быть ровня. Но с Небесной службы запросто не соскочишь, смерть не возьмет до того дня, пока не исполнена миссия. Хотя капитан спорил с Небесами и заставлял их чувствовать, что бросает им вызов, не желает мириться с их безразличием, он все равно должен был подчиняться космическим правилам, поскольку и Сам Бог повинуется Своим железным законам.

Каждая игра — это правила. Любое правило однажды найдет исключение. Этим пользовался капитан — вымаливал исключения. Да, Небеса можно любить, можно ненавидеть, однако чтобы при любом раскладе получить силу, власть или любовь, молиться надо тоже Небесам. Лазейками в правилах пользуются демоны, однако в подлинной игре у них не решающее место — ключевой поединок всегда между одним и другим Небесным даром. Как практическое Дао, исповедуемое Лойей и утверждающее непрерывное сражение противоположностей, силы Небесные вначале создают пары противостояний, входят в них и наслаждаются непредсказуемой игрой.

Вид несметных сокровищ на борту «Робокола» начнет сводить с ума матросов: самых слабых в начале и праведников спустя некоторое время — так было во времена, когда «Робокол» носила другое имя. Все это капитан предвидел, предчувствовал верный Хэндборо. Сэмуил понимал, что контакт «человек — золото» вызовет непредсказуемую и мощную реакцию.

Перед Сострадательным Оком лежали отвергнутые планы с набросками разных ширм, шатров и тентов — идеями укрытия сокровищ от завидущих глаз. Когда они это обсуждали, капитан доходчиво объяснял помощнику, что по подобной же причине и затонул пиратский бриг, чудом забредший в Тихий океан. Книги того времени упоминали, что тогда, в восемнадцатом веке, у банды под флагом Веселого Роджера возникла грандиозная идея: сменить плавучие квартиры на вполне осязаемые и недвижимые.

Как и Тасико, с головой погрузившийся в строительство островов и долгими часами перед сном грезящий, как сможет стать на них маленьким императором, пираты мечтали создать свое государство. Не имея армии, чтобы оборонять будущую державу от сил могучих империй, они видели единственный выход в том, чтобы получить суверенитет — купить какую-нибудь никчемную колонию, что-то вроде тогдашних Филиппин.

Сострадательное Око размышлял, что если они вытянут бриг, то это не один полногруженный корабль, это куда больше… это вся ставка, назначенная продавцами за колонию. В то время сделка не могла быть открытой; разгорелся бы международный конфликт, накал в Европе, недовольство в Азии — никому не хотелось бы иметь под боком страну с черным флагом, украшенным черепом и костями.

Опасения первого

Хэндборо тревожила другая сторона вопроса. В нем как-то укоренилась привычка осуждать; даже когда он ее сознавал, то все равно не знал, как от нее избавиться. «Команду надлежало готовить внушениями, а не оставлять как есть; влиять на мораль, принуждать работать над собой, напоминать о наказаниях. Шатер непременно нужен! Не дело рассовывать все по контейнерам — любой сумеет подделать пломбу.…Шатер, и к нему круглосуточная охрана, пресечь нужно алчность! В конце концов, матросы не на берегу, не скоро придем, а воду и продовольствие через день доставит филиппинский курьер. Да, плохо продумано, не до конца!..»

Хэндборо не продумал ситуации, не учел, что днем будет видна просадка «Робокола», да и язык у матроса длинный — это бывает у недовольных.

Привычка мыслить подобным образом не проявлялась в жизни — Хэндборо был верным, не перечил; это стало его второй натурой и, собственно, причиной, не позволявшей крепкому усатому здоровяку однажды стать капитаном «Робокола»: нужен был глубинный покой. Внутреннее и внешнее при этом не могут петь на разные голоса.

Поднимать решили до восхода в самое тихое время; к тому же, часть матросов будет еще спать: объявлять об этом не хотелось, хотя такое шоу и не нуждается в рекламе. Идея с шатром все же воплотилась: Сэмуил объяснил, что на конце веревки никто ничего не увидит и все ценное окажется сразу за загородкой. При этом может случиться электромагнитная аномалия, ведь таких трюков с неожиданным появлением тонн драгоценностей еще никто не сотворял, за исключением индийских факиров. Да и то, по слухам, чуть погодя наколдованное золото исчезало или обращалось в мусор. Здесь же все по-серьезному. Сэмуилу была твердо обещана десятая часть клада и процент от всего предприятия с перемещением грунта на Большой барьерный риф. Ему и его будущим детям вполне могло хватить до конца дней… если не покупать островов.

Руки ученого тряслись, а глаза ни на чем не задерживались дольше секунды. Накануне Сэмуил выудил около килограмма украшений и с готовностью передал капитану — акция, специально проделанная, чтобы удостовериться, что подъем пройдет, «как договаривались». Вся «Робокол» об этом эпизоде знала, но процесса извлечения из пучин никто не видел. Про огромный вес брига тоже сказал Сэмуил, давая понять, что добра будет предостаточно. Он добавил еще, что немалую часть груза составляет… камень. Капитан было заметил, что запросто можно перепутать камни на дне с минералами внутри брига. Сэмуил отрицательно покачал головой.

— Большие, правильной формы — точеные, обработанные инструментом…

Насчет веса он высказываться отказался.

Камень со дна

Почти вся команда сгрудилась на палубе, и увещевания Хэндборо пропадали, как вода в песке, — делая вид, что уходят, матросы просто перемещались с места на место. Но, к радости первого помощника, никакого спектакля не произошло, просто в какой-то момент все качнулось, как от подземного толчка. При этом трос, опущенный в воду, изменил свой цвет; по отзывам одних, он стал розовым, другие увидели мерцание и всполохи каленого металла, кто-то даже учуял запах неизвестного, но «горючего» свойства. Через лебедку трос вел в шатер и подергивался, как леска, на которую поймали рыбу. Сэмуил первым юркнул за полог и изнутри громко, но как-то нервно присвистнул. Капитан попросил разрешения зайти, на что Сэмуил незамедлительно ответил:

— Как я говорил: камень! А, да — заходите, капитан…

Рауль, все еще не оправившийся от истязания жаром, с интересом рассматривал трос, шатер, ученого. Бразильца не оставляло чувство, что это хорошо инсценированный спектакль. Хотя толчок был по-настоящему весомым, сопутствующего грохота, какой неизбежно должен был бы произойти, вывались на палубу тонна камня, не было, ничего подобного не случилось. События прошедшего месяца сдвинули представления Рауля о будничном и нормальном, но, пусть многие явления на «Робоколе» оказывались прямо на границе с чудом, все же ничего паранормального не случалось никогда. К своему изумлению, Рауль заметил в себе возросшую религиозность, и это невзирая на явно языческий, идущий против устоев церкви ритуал Солнцеприветствия, который молодой человек выполнял из-за общебортовых правил.

Бразилец огляделся, чтобы убедиться, не заметили ли остальные подвоха. Но от матросов доносились присвистывания, короткие изумленные реплики. Наконец, капитан открыл шатер, и любопытным взглядам предстал… кусок скалы, вокруг которого были рассыпаны настоящие драгоценности. Вперед выбежал Хэндборо и заявил, что немедленно начинает опись сокровищ и назначает караульных со сменой каждые три часа. Наверное, это заметил не только Рауль, поскольку ропот послышался и с правого борта от кучки механиков; дело в том, что любая вещь, поднятая из воды, будет мокрой, а с такой многотонной глыбы вода стекала бы целые сутки. Вся эта груда была сухой и даже не блестела в набирающем силу восходе. За этим наблюдением Рауля как раз и последовал звон колокола на утреннюю линейку. Те неудачники, которые только что проснулись, сначала шли поглазеть на камень-исполин, казавшийся фрагментом какой-то старой стены. И когда все уже стояли на главной палубе и повернули голову к утренним лучам, кто-то внезапно крикнул:

— Посмотрите, клад!

Все головы разом обернулись к открытому шатру, и возгласы изумления заглушили мощный голос капитана. Солнечные лучи буквально зажгли серо-коричневые блоки базальта, и на камнях ослепительно, перекрывая великолепие небесного светила, заблестели изумительной красоты золотые жилы. Когда в конце концов моряков построили и они нетерпеливо смотрели положенные три минуты на поднимающийся из воды желтый диск, к камням подошел Сэмуил и стал интенсивно оттирать налипший ил и полипы, при этом обнаружив вкрапленные бриллианты, снаружи идеальные сферические, но искусно выграненные с обратной, тыльной стороны — чего не достигалось земными ювелирами. По завершении церемонии вся команда окружила шатер и с разрешения капитана по очереди подходила, чтобы рассмотреть находку.

Большие, весом с полтонны каждый, блоки были инкрустированы чистым золотом. Не нашлось на «Робоколе» моряка, который не задался бы вопросом, кому и как удалось сделать такую изысканную и невероятно сложную работу — победить самый твердый камень на земле, огранить его, проделать изящные, витиеватые каналы на алмазно-твердой поверхности и гладко залить туда чистое золото, при взгляде на которое не оставалось сомнений, что более высокой пробы на земле не сыскать. Позднее Сэмуил безрезультатно пытался выцарапать хоть один драгоценный элемент — он перепробовал и физику, и химию, но не достиг результата; золото намертво срослось с камнем — или это были не золото и не камень вообще, а нечто неземное.

Хэндборо успокоился: стащить с корабля камешек в одиночку не представлялось возможным. Украшения и монеты сохранить было несложно. В тот памятный день разговоры о необыкновенной находке не смолкали ни на минуту. Сострадательное Око начал принимать меры, поскольку люди теряли покой. Все понимали, что им не сделаться миллионерами, поскольку, даже обретя камень в собственность, продать его было немыслимо.

Такой же вопрос все мысленно ставили перед капитаном — пусть кэп семи пядей во лбу, но кто купит камень неизвестного происхождения, без истории, легенды, без каких-либо указаний на происхождение? Все состоятельные мира сего, все коллекционеры разбираются в подобных вещах и насторожатся, откуда и чье это богатство. Ценность представлял сам камень с инкрустацией и бриллиантами; пилить его или взрывать, чтобы отколоть золото, было бессмысленным. К тому же все заметили, что камень был из благородных и как нельзя лучше сочетался по цвету и рисунку текстуры с орнаментом из толстой золотой нити. В зависимости от движения солнца на небосводе несколько раз за день менялся цвет находки, к вечеру став розовым с перламутровым отливом. Блеск золота всегда отражал солнце и явно вызывал изменение оттенков камня.

«Золотые кирпичи» лежали в кладке и являли собой двухметровую стену, обрамленную сверху вензелями неизвестного, не лишенного изящества архитектурного стиля. Притащили фотографии строений архитекторов древних ацтеков — просматривалось небольшое сходство, но такое же, какое роднит все сотворенные человеком сооружения. Один предположил, что это храм Атлантов, но ни у кого не нашлось аргументов подтвердить это или опровергнуть.

Охрана делала что угодно, только не стерегла «храм Атлантов» — моряки, на три часа поставленные возле нового чуда света, гладили камень, словно умоляли отдать свои сокровища, неоднократно пытались подсунуть нож под золотую инкрустацию, иной раз поджигали хитрый фитиль часового горения, дабы спровоцировать термическую реакцию, — красота оставалась неповрежденной, а смельчаки получали наказания в виде вычетов из премий.

Узнав про приближающийся филиппинский курьерский корабль, капитан повеселел: поднятие клада не обрадовало покорителя морей до той же степени, насколько он воспрял от новости «умнички» Хэндборо.

— Отправляйся им навстречу на нашем лучшем катере, возьмешь с собой денег. На твой взгляд, что за посудину они пришлют?

Сострадательное Око задумал купить никогда не виденное судно. Капитан извлек все хранившиеся у него наличные деньги и попросил сделать то же ничего не понимающего Хэндборо — в ближайшее время они не собирались покупать никаких кораблей, тем более среднетоннажную филиппинскую посудину бог весть какого года.

— Ты все правильно сделал: не тогда, когда просят, а раньше, чем попросят, — вот это совершенство!

Капитан был на подъеме, Хэндборо решил не дознаваться что и зачем, поскольку он исполнит приказ независимо от ответа. Стопок с деньгами, которые заняли весь капитанский стол, было многовато для маленького судна.

— Нет, дружище, нам надо не на один корабль, а на два, — звенел голос Сострадательного Ока, — за обычную цену они не продадут, а за двойную сделают вид, что все равно мало, но со скрипом отдадут свою плавучую канистру.

На вопрос, куда денется команда курьерского корабля, ответ был простым: уедут домой на лучшей десятиместной моторке, находящейся в распоряжении «Робокола». Уж как не хотел Хэндборо отдавать эту лодку! В отличие от «Робокола», она была новая и маневренная, как военный катер. Лодка была напичкана всяким оборудованием для подводной работы, на ней мог разместиться мини-батискаф. Но ни спровоцированные Хэндборо жалобы Сэмуила, ни цена этой дорогой белоснежно-перламутровой гондолы с современным двигателем не заставили капитана поменять решение. Через два часа Хэндборо отчалил от «Робокола», прихватив, помимо денег, еще и ящичек с золотом, «если потомки Филиппа окажутся чересчур несговорчивыми». Про себя переговорщик решил не баловать курьеров и сверх обычной цены просто дать по пятаку золотых монет каждому из филиппинцев.

Пока Хэндборо отсутствовал, дисциплина на корабле расшаталась. Караул хоть и менялся, но матросы по-прежнему норовили добыть золото из камня, приходя каждый с новой задумкой. Теперь моряки делали большую ставку на заклинания, поскольку так намертво можно было спаять драгоценный металл с камнем «только дьявольской силой».

Рауль заметил падение воли у бойцов и неокрепшим от болезни голосом поведал капитану о своих опасениях. В серых глазах, похожих на море, было написано, что все известно и все неизбежно. Жадность людская исцеляется событиями, которых никто не ждет и не любит. И все же, поскольку к капитану пришли с просьбой, не принять меры он считал оплошностью; вдобавок жаловался бразилец не из зависти, не по своей корысти, а из-за боли в неспокойном сердце, боли за других. Рауль знать не знал про грядущее возмездие — про то, что в глазах капитана эти люди — просто существа с отмеренным и близящимся к концу сроком жизни.

На вечернее построение Сострадательное Око позвал всех, включая караульных и Сэмуила. По окончании проводов солнца, когда закат еще вспыхивал в переливах серебристых остужающих его облаков, капитан начал речь:

— Мы связаны, пока живем. Мы накрепко привязаны к телу, к желаниям, ко всему и всем. Почему это так? Из-за того, что хотим всем владеть, но нет на этой земле ни одной вещи, которой можно обладать всегда или даже долго. Взгляните на себя! Каждую минуту вы тараторите: «я, я, я», но сколько протянет это недолгое «я» — лет шестьдесят, семьдесят? Неужели непонятно, что нет здесь, на море, ничего, чем можно обладать постоянно? Почему? Потому что вы в теле и заботитесь о чем-то принадлежащем телу или сходном с ним. Вечности нет, нет даже бессмертия, если из физической плоти взывать о такой же физической субстанции.

Неужели мало примера грабителей, чье богатство мы подняли со дна? Шторм, внезапная пробоина, бунт на корабле — что потопило их безумно дорогой бриг? Можете называть что угодно, но скажу, поверхностная причина не так важна. Желания оголтелых детей Веселого Роджера оказались выше них самих и покрыли смельчаков сотнями тонн воды, столбом вдавивших их в морское дно. Да, желания! Это та самая разница между тем, чего вы хотите, и тем, чем сейчас владеете. Взгляните в глаза этому неистовому желанию — врагу, который погубил не одну тысячу отважных покорителей моря! Соблазн заполучить золото — это самое начало вашего изнурительного отчаяния. Почему отчаяния, спросите вы? Потому что разочарование — это разница между тем, что вы о себе там думаете, и тем, какие вы по правде! Ну-ка, присмотритесь лучше: неужели ваш капитан не прав?!

Потом наступает последняя буря и сметает все на своем пути. Что такое разрушение? Слушайте и запоминайте: разрушение есть разница между тем, чем вы не хотите быть, и тем, что вы, к огромному сожалению, сейчас собой представляете. Это оно, глубинное разрушение, и убило самых решительных, бескомпромиссных пиратов. Уверен, их капитан был толковым малым, но проглядел момент, когда разрушение перебороло охламонов его шайки.

Я сделал все, чтобы команда «Робокола» была счастлива. Кто из вас в претензии на плохое жалование? Может, кого-то плохо кормят или не дают свободы гулять в портах? Нет и еще раз нет! Вы попали на привилегированный корабль, каких нет и еще долго не сыщется на просторах бескрайних морей. Увы, мне не удалось осуществить задуманное, мои надежды на вас не оправдались. Ни один из вас не хочет отказаться от смертного существования и встать на службу Небес! Что же, такова моя судьба; люди бегут от своего счастья, болезнь этого мира — несчастье.

Если такие материи вам недоступны, Небеса все еще далеки от вас, пробуйте сдвинуть себя с упрямой материи, ведь не зря мы расходуем время, встречая каждый день солнце…

Капитан осекся, посмотрел поверх голов за горизонт и, казалось, забыл, что хотел сказать. Но потом, набрав воздух в легкие, продолжил:

— Кто мешает вам общаться с моряками, которые исповедуют религию? Ведь у нас есть и христиане, и мусульмане. Может, лишь благодаря им мы все еще на плаву…

— Что стало с этим немцем, юристом? — неожиданно спросил первый механик.

Капитан изумился про себя; почему вдруг Дима, зачем их интересует беглец? Еще наверняка слух разросся. Учуяли моряки, что капитан не пустил дело немца на самотек.

— Это как раз следующее, что предложу вам всем. Надо победить искушение, работать следует постоянно и долго, а начинать прямо сейчас. Юрист был подвергнуг не простому испытанию; видит Бог, сама судьба привела парня к этому выбору. Огонь искушения он пытался одолеть льдом — что ж, надеюсь, этот человек сделался лучше. По крайней мере, прежним он уже не будет, вы, может, и увидите…

Сделайте хоть один шаг от бренного к бессмертию, и потом, уверяю вас, вы почувствуете себя достойно, как никогда до этого. Все получат причитающуюся им долю клада, но поверьте опытному капитану: если заберете больше положенного, вам на полную силу достанется от Хранителя даров, ибо ни я и никто из вас не владелец того, что вы видите на палубе!

Теперь обернитесь! На горизонте корабль, который заберет этот клад. Мы, наконец, легко вздохнем, избавившись от бремени искушения. Поработать надо всем, Сэмуил, вы тоже засучите рукава, если, конечно, у вас не припасено способа телепортировать полсотни тонн драгоценностей с палубы на палубу… Для начала нам надо очистить этот филиппинский фрегат от всего лишнего; продовольствие берем в трюм, металл — за борт, пластик и бумагу — в контейнеры, мы же мусоровозы… Нам надо сделать из той посудины легкий, чистый челнок. Механики, все четверо, да-да, все! Вам проверить двигатели, но без фанатизма, быстро. Хочу надеяться, что там стоят не дизеля столетней давности, — нам надо запустить челнок на полный ход. Залейте ему полные баки из нашего запаса!

По толпе пробежал ропот недоумения: непонятно, почему чужой корабль будет заполняться их драгоценностями?! Потом, даже если чужак вдвое меньше «Робокола», полные баки на нем означали бы потерю половины запаса топлива. Это немыслимо; каждый знал, что ни наливных танкеров, ни тем более портов поблизости нет, а им еще неделю ходу до Дарвина. На каком горючем? Все слова про бренное-бессмертное разом вылетели из моряцких умов. Но перечить капитану значило нарушать условия контракта, а седьмой пункт там гласил, что «… видя непривычное для своего мировосприятия или не понимая до конца мотивации или направленности действий руководящего состава судна, нанимаемый член команды НЕ…» — иными словами, не соглашаться оказывалось невыгодно по всем статьям.

Через час работа кипела, даже Рауль включился, хотя и переводил дыхание каждые десять минут. Для всех было грандиозным стимулом видеть, как капитан собственной персоной таскает тюки с продовольствием, пыхтит и надувает щеки. Потом Сострадательное Око уселся за погрузочный кран и не покидал этого места до конца. Прибывшее суденышко оказалось слабеньким, но криво-косо вмещало ценный груз, получив при этом запрещенную для морских судов его класса просадку. К счастью, на «Драконе» — так назывался курьерский дизель филиппинской промысловой компании — был водяной балласт, но и сэкономленные пара тонн в конце концов уравновесились залитым до полных баков топливом.

К утру «Дракон» походил на обожравшегося питона: ни двигаться, ни шипеть, ни даже моргать глазами. Все ждали чуда оживления питона от механиков, особо возлагая надежды на четвертого — немого Фридриха, считавшегося гением в своей области, в прошлом физика-ядерщика и заядлого шахматиста. Никто не понимал откуда, но на его тощем теле всегда болтались футболки то с белыми, то с черными шахматными фигурами. Ни разу не замечали, чтобы изображалась шахматная партия или какая-нибудь комбинация — только фигуры. Показывая всем спину с ладьей, Фридрих в заключение погрузил на «Дракона» последнюю моторку, оставив на «Робоколе» только обыкновенные шлюпки. Многие это с тревогой заметили, но суета не дала теме развиться.

Наконец филиппинский дизель расшевелился и во главе с Хэндборо стал вяло отчаливать от «Робокола». Моросил дождь, гора прошитых золотом и непостижимых камней лежала под брезентовой накидкой, но покрывала не хватало, все просматривалось. Сиреневый от непогоды цвет камня и оранжевый отсвет золота были слишком хороши, чтобы отпустить это сокровище без слов. Все подоставали телефоны с камерами, фотоаппараты и щелкали то увозящий сокровища корабль, то себя на фоне уплывающих миллионов. Таковы люди: если не иметь, то хоть сфотографироваться на фоне!

Визит альянса

Никто никого не обманывал. Сцена с погрузкой и отправкой «Дракона» всем была понятна: капитан нашел покупателей и стремится быстрее продать, чтобы не засветиться; никакой лицензии на добычу кладов у «Робокола» не было. В тот же день ближе к полудню нагрянула проверка, как всегда внезапно, словно снег на голову. Команда знала, что в контейнерах тут и там припрятано золото из того клада. Проверял особый гарнизон военно-воздушного десанта сил быстрого реагирования Североатлантического альянса — серьезнее не бывает.

Два грозных катера нарисовались на горизонте и за каких-то двадцать минут выросли в полноразмерные военные единицы. Капитан был предупрежден по рации прекратить движение, из-за того что его судно попало в зону военных учений. Это была неправда; с той локацией, какую имела «Робокол», о любом рейде, о капризе непогоды или смене государственного режима на самых удаленных тихоокеанских островах становилось известно за считанные минуты!

Из-за отсутствия Димы, происшествия с Раулем и истории баснословного клада все как-то позабыли обновить документы и переделать название корабля. К досаде Сострадательного Ока, он все еще значился капитаном «Скайбриза», хотя давным-давно название должно было смениться. Пока команда бегала и приводила в порядок свои рабочие места, а вахтенные лезли из кожи вон, чтобы создать видимость «тонн мусора», капитан удалился к себе и не отвечал ни на вызовы, ни на выкрики — все пошло на самотек и без Хэндборо могло выйти непредсказуемо.

Капитан ходил взад-вперед по своей рубке. Да, они успели сплавить сокровища, только почему он ослабил внимание к безопасности? Небеса отодвинули свой щит, сделав игру интереснее и оставив ее без заведомо известного финала, — о, это очень хорошо понимал предводитель «Робокола». Человеческое в нем порывалось бежать, мощности мистического корабля доставало для безумного маневра. Но кто бежит? Убегают трусы, судьба их безрадостна. Но даже не поэтому болело сердце смельчака. Через полчаса после начала проверки на всех патрульных постах Тихого океана станет известно о судне под названием «Скайбриз», сверка даст результаты и дислокацию предыдущей проверки — это конец конспирации, они оказываются на виду у всего мира!

«Брат не передумал. Меня не забыл, не хочет оставить в покое, сатана! Этого визита не должно было случиться — его нет ни на натальных картах, ни на плане судьбы. Разумеется, все это следствие обнаружения клада: приведены в действие противовесы вселенной, Небеса неотступны в исполнении своих законов!»

Молился капитан, чтобы брата не оказалось на этих катерах; к такому бою он не был готов, не пришло этому время, но ставка была столь велика, что произойти может и невероятное…

Раздалась сирена причалившего катера, капитану Коаю надо было выходить.

В формальных вопросах, которые задавал мичман натовцев Прунто, улавливалось напряжение. Этот средних лет итальянец припас сюрпризы под конец и торопился покончить с мало значащими для дела протоколами. В отличие от того раза, когда «Робокол» проверял белобрысый британец, этот военный держался проще, и по его глазам можно было заключить, что он не прочь лишний раз пошутить, пусть служба этого и не предусматривала. По-видимому, синьору Прунто не объяснили сути задания, или он не дослушал до конца. Но Коай не терял бдительности: помимо этого мичмана, на катерах могли быть и толковые ребята, ведь обычно на спецзаданиях информацией в разных долях снабжают несколько надежных человек — у одного обязательно что-то заклинивает.

— Нас не первый раз проверяют, надо полагать, мусор — интересная субстанция для НАТО?

— Капитан Коай, вы без спросу залезли в зону учений. Весь вчерашний день с интервалом в полчаса посылалась радиограмма, или у вас радиорубки нет? Про мусор — это мы проверим еще. Девочки сейчас займутся.

Поначалу Коай подумал, что Прунто говорит о двух овчарках, натасканных на поиск наркотиков. Те уже шныряли на длинных поводках по нижней палубе. Но тут на борт высыпали пять женщин в камуфляжной форме и в очках.

Потеряв интерес к капитану, Прунто обернулся к вновь пришедшим и, вздымая руки вверх, стал расхваливать таланты особой бригады женского батальона. Разноцветные амазонки его мало слушали; по-видимому, знакомые с тактикой мичмана, они быстро поприветствовали капитана и рассыпались по кораблю.

Команда «Робокола» почуяла неладное: плохой знак, когда женщина хозяйничает на борту. Моряки угрюмо поплелись открывать контейнеры и с нескрываемым удовольствием наблюдали, как мусор вываливается прямо на досмотрщиц. Женщины фыркали, но старались держать марку. Они быстро сообразили собраться в группу и багром расковыривать проход в измятых пластиковых бутылках. Оставалось ждать, надолго ли у них хватит сил, — неподатливый, упругий пластик был испытанием даже для мужчин на корабле. Совсем скоро амазонки почувствовали усталость и работали без прежнего запала. Они призвали собак, но четвероногие ничего дурного в бутылках не учуяли. Решающим аккордом стала смекалка двух матросов, которые подскочили помогать дамам лопатить мусор. Парни старались искренне, и у них заняло совсем немного времени показать, что в глубине контейнера, как и у двери, все одно и то же. Матросы успели познакомиться с женской бригадой, и это ослабило последних. Скоро они дали рапорт Прунто, что ничего недозволенного в контейнерах нет.

При этом как женский, так и мужской состав рейдерских катеров понимал, что «Скайбриз» — далеко не обыкновенный корабль: вся мачта и верхняя палуба утыкана антеннами и навигационными вертушками, корпус же, напротив, изношенный, залатанный, если не сказать доисторический. Вдобавок к такому контрасту на столь оснащенном корабле всего три шлюпки на веслах и тонны мусора, которые, начнись шторм, перевернут эту посудину вверх дном.

— Вы или охотитесь, или скрываетесь, не так ли, капитан?

— Синьор Прунто, я охочусь за богатством морей — нескончаемым мусором и скрываюсь от разбойников. На вашу эскадру никто не посмеет напасть, а на одинокий «Скайбриз» с маломощным двигателем только ленивый не позарится. Вижу, вы улыбаетесь… что ж, объясню! Сегодня мусор — это валюта. Вы только послушайте речи представителей ООН по промышленному развитию: собирайте мусор, стройте мусороперерабатывающие заводы! Запасы полезных ископаемых тают на глазах, а отходы как были, так и останутся неисчерпаемыми. Вы из Италии, если я не ошибаюсь, и вам, как никому другому, известно «великое дело Неаполя» — грандиозного мусорного города. Да, сейчас туда пришли технологии, но борьба все равно ведется, поверьте моему слову. Когда отстроят заводы по переработке, начнет течь нешуточная прибыль, казна города станет наполняться, но кому это выгодно? Уж точно не тем парням, которые заработали семь миллиардов за один только год истории города-свалки. Значит, грядет великий «распил»… ошибаюсь, ошибаюсь, пардон — уже начался, только мы о нем не знаем. Но что мы знаем: что серьезный распил — это вопрос всегда конфликтный, и, как ни парадоксально это звучит, потребуется не больше денег, а… правильно, больше мусора! Но Европа сдает мне, отсылает в Россию и в Китай — ведь это сотни тысяч тонн. Мы, синьор Прунто, не успеваем крутиться — новые заводы надо обеспечивать.

Натовский мичман нахмурил брови и надул щеки, ему льстило упоминание об Италии, одновременно что-то вызывало его негодование:

— Куда смотрят экологи? Мы же губим нашу планету!

— Экологи — специалисты по безопасности, поэтому их труд любят и поддерживают. А мы — специалисты по «опасности», на нас висит весь хлам, поэтому нас не любят и не поддерживают. Вот почему свой труд мы и ценим дороже, и защищаться приходится сильнее; мы весь балласт сняли, три шлюпки оставили, ни одной лишней железки в трюмах, при всем при этом оружия нам нельзя, я имею в виду серьезное оружие, оборонительное. В этом регионе восемнадцать крупных и двадцать островных государств. В наши дни все они хотят решать свои проблемы с мусором немедленно, одной-единственной телеграммой или телефонным звонком, а кому интересно разгребать, если, несмотря на свой административный ресурс, правительства не хотят пачкаться в навозе? Решаем мы, но и нас же легче всего подставить под удар — вот ведь ваш рейд явно кто-то послал, кому-то мы стали мешать…

— Минутку, минутку, синьор Коай, — яро завозражал Прунто, — мы военная организация, не бизнес, и в конкуренцию не втянуты, не надо тут смешивать! Проверяем всех и вас должны, нечего здесь придумывать про пользу — слышал я такие разговоры… Мы уже направили запрос по вашим координатам, сейчас пришлют ответ. Если без прошлых нарушений, вы развернетесь и отплывете отсюда на пятьдесят миль. Через пять-семь часов поменяете курс и пойдете в обход. Вы ведь в Австралию направляетесь? Приплывете туда позже, мусор не протухнет, ха-ха! Скажите спасибо, что не арестовали судно, — по мне, так оно весьма подозрительное… Вы сами-то в Неаполе были?

— Не раз, — быстро ответил Коай, — великолепный город, немного не убран, но архитектура поразительная!

— Не верьте им, никому не верьте, это лучший город южной Европы, после, конечно, Рима… просто мафия сунула нос. Пару-тройку лет — и от бандитов ничего не останется, приезжайте тогда, города не узнаете!

Через десять минут синьор Прунто и Сострадательное Око уже сидели в капитанской рубке, коку был дан приказ изобразить лучшее из итальянского репертуара за сжатые сроки. На кухню были брошены лучшие силы «Робокола», и никто не сомневался, что «сильнейшая магия» корабля — отменный, деликатесный обед — в конце концов одолеет натовцев. Капитана Коая волновал только запрос: что же сообщат Прунто об их судне и успел ли брат выведать про «Скайбриз», поскольку, вернее всего, ему было знакомо сокровенное название «Робокол» — то, которое нельзя раскрывать, кроме команды, никому.

Прунто тоже беспокоился, но по другому поводу. Он любил девушек-инспекторов с соседнего катера и не упускал случая отпустить комплимент, но также знал, что от негодниц можно ждать подвоха. Их совершенно необходимо было чем-то занять, иначе рапорт пойдет уже в другую инстанцию, и итальянец вынужден будет отдуваться перед руководством; ведь не объяснишь, что просто долго проверял документы, устал и согласился съесть бутерброд.

Прунто подозвал смуглянку с каштановыми волосами и шепнул ей, чтобы они с девочками пошли досматривать вон тот дальний контейнер, на который забрался странный джентльмен в белом костюме. Сэмуил, безразличный к внешним делам корабля, не брал во внимание проверки, элементарный уровень осторожности и прочее, относящееся к безопасности, и всегда поступал, как ему заблагорассудится. По нелепому совпадению, сейчас его интересовали не научные тайны, а положение дел на катере с женщинами-инспекторами. Недолго думая, он забрался на излюбленный верхний контейнер, где обыкновенно получал озарения разума, и стал украдкой подсматривать за прекрасной половиной. Смуглянка разгадала замысел белого негодяя и, чтобы проучить его, вознамерилась сама проковырять лаз во всю глубину контейнера. Взяв на подмогу пару амазонок, они взобрались на верхний ряд и приказали Сэмуилу убираться с объекта досмотра и стоять рядом под наблюдением. Ученый так ничего и не понял, только слезть пришлось быстро, у каждой «девочки» руки лежали на оружии.

Смуглянка принялась за противную работу, не допуская на этот раз ассистентов из числа мужчин; остальные девушки, видя такой пыл предводительницы, собрались ее охранять, и постепенно все восемь амазонок перешли на «Скайбриз». По верному подсчету Прунто, времени этот контейнер съел немало, и у гурмана появился шанс полакомиться кухней шеф-повара, оказавшегося тоже итальянцем. Блюда заносили в капитанскую рубку с интервалом в пять минут, обед шел полным ходом. Коай поднимал тосты, глядя на облизывающегося Прунто, — тому было нельзя при исполнении. Но нельзя вообще, а в частности, и совсем немного, и с хорошей закуской, после которой «никто никогда не учует…», — это Прунто себе пару раз разрешил.

Дегустацию прервали неожиданные возгласы на корме. Когда Прунто выскочил разузнать, что случилось, то увидел, как смуглянка держит в руке серебряный кубок, инкрустированный блестящими камнями. Следом за этим другая девушка вынесла разорванную бутылку, на дне которой лежали скомканные цепочки разных калибров, но все из золота. Прунто бросился к сокровищам, следом за ним поспешил Коай.

Сотрясая пистолетом, итальянец стал говорить громким шепотом.

— Что сие есть? Контрабанда? Откуда, куда?

Коай стал догадываться о сути вопросов и приказал своим ребятам скрыться из поля зрения, а синьору Прунто он предложил отослать девушек на катер.

— Без ваших указок все знаю! Офицеры морской пехоты, благодарю за обнаружение контрабандного груза, прошу завершить обыск контейнеров и сложить на палубу все драгоценности. Будем составлять опись!

— Опись так опись! — развел руками Сострадательное Око.

К натовскому мичману подошел сержант с его катера и попросил отойти для переговоров. Оказалось, пришел ответ: судно «Скайбриз» не числится среди нарушителей и ему позволено следовать, но измененным курсом, точная траектория прилагалась. Прунто смекнул, что отныне в его компетенцию не входит выискивание брошек и колечек, и начал было соображать, какой бы заковыристый сделать рапорт, чтобы расширить свои полномочия и запустить руки в сокровищницы этого невзрачного суденышка. Но Коай опередил его мысль:

— Позвольте мое приватное мнение!.. Вы отошлете, наконец, ваших девушек — они устали как черти; у нас процесс механизирован, а здесь им приходится все своими руками.

Прунто скомандовал окончить досмотр, а сам уставился на Коая, понимая, что у того есть что предложить. Амазонки же не спешили уходить на свой катер. Как-никак, три с лишним килограмма золота и столько же серебра обнаружено меньше чем за час, что еще их ждало? Итальянец нервничал. Он первым не выдержал и обернулся к сеньоритам:

— Ну, чего вы от меня ждете? Нарушений нет, а по контрабанде нам надо приглашать сюда из подразделения береговой охраны — не наш это профиль, иначе мне потом вместо работы посылать туда-сюда акты; а сдадут золото, помяните мое слово, в Индонезийский музей — это ближайшая отсюда страна, имеет право предъявить претензию… и предъявит, только идиот от такого откажется! Но мне-то что за дело до их прекрасных музеев?

Прунто красноречиво взглянул на Коая, и тот украдкой подмигнул.

— А если у них еще там спрятано? — вмешалась смуглянка.

Прунто резко повернулся к ней:

— Твои предложения, Жанет? Истратить день на мусорную археологию и под возгласы журналистов сдать аборигенам золото, которое еще не доказано кому принадлежит? Тебе так объясняли нашу миссию? Этот напыщенный ученый из Шотландии — да кто он вообще такой? Кандидат… еще вопрос, получит ли он Нобелевскую, а уж носится, что твой лауреат. С каких это пор военными стали ученые двигать?

Было видно, что Прунто недоволен этим ученым, к тому же, женщина начинала портить его план. На помощь пришел Коай:

— Синьор, сеньорита, позвольте мне завершить свою мысль: то, что вы обнаружили, — это уже найденный клад, я обязан его сдать, поскольку не имею лицензии на поиск. Так не договориться ли, чтобы я вверил вам все это богатство, а вы позаботитесь передать его куда следует?

— Не пойдет! — запротестовала Жанет. — Мы нашли, может, только малую часть. Надо продолжить обыск…

— Ты на службе или на отдыхе? — грозно отрезал Прунто. — Вот в отпуске развлекайся как хочешь: ищи клады, раскапывай ракушки, что угодно, а сейчас командую я! Итак, мы докладываем береговой охране, и до их прибытия ты со своими девочками будешь их сторожить. Нам же надо двигаться, я не имею права тратить часы на досмотр мусоровоза — абсурд! Но эту часть клада я беру к нам на борт, ясно?.. Тогда делай опись, я займусь фотосъемкой.

Укор, застывший на лице Жанет, заставил бы портретиста бросить все и без устали писать смуглянку в ее священной и прекрасной ярости. Бог уберег ее противиться словам мичмана, и, сжав кулаки, она застыла и стояла, пока не пройдет волна гнева. Но записывать начала, резко чиркая ручкой по бумаге. Умей она изрыгать огонь, Жанет сожгла бы всех и сразу. При всем вооружении их катера ей не хотелось оставаться сторожить этот бандитский бриг непонятно сколько времени.

Амазонка Жанет

У капитана на руках появилось две карты: Нобелевский лауреат из Шотландии и подозрительный план изменения маршрута, пролегающий между трех островов.

У сеньориты Жанет не было карт, только рация, оружие и неопределенность. Всю охрану она решила вести со своего катера, стоящего на жесткой сцепке с «Скайбризом». Из своей рубки ей был хорошо виден весь правый борт ненавистного брига, их спущенный до красной линии якорь и горизонт на север и северо-восток. Первый час она выясняла, была ли вызвана береговая охрана и верные ли координаты указали индонезийцам. Луиза, черная женщина из Нового Орлеана, была лучшим стрелком и все это время стояла наготове у пулемета, с малого расстояния способного резать металл, как горячий нож режет масло. Она не сводила глаз со «Скайбриза».

Сострадательное Око стал раздавать написанные на бумажках приказания и прежде всего отправил записку вниз, четвертому механику. После чего сцепка из «Робокола» и натовского катера пришла в едва ощутимое движение. Заметно это не было — все моторы молчали. Через полчаса должны были состояться вечерние проводы солнца, и это железно приковало бы внимание всех женщин. Так и случилось: лишь только колокол отправил в воздух три звонких сигнала и на палубе «Скайбриза» стали собираться молчаливые моряки, все женщины, включая Жанет, высыпали на палубу катера с взведенными курками, а Луиза передернула предохранитель и выставила прицел на капитана.

— Если вы не разойдетесь по местам, мы начнем стрельбу! — грозно заговорила Жанет. Но ее никто не слушал, моряки, хоть и побаивались женской несдержанности, все же верили капитану, а Сострадательное Око был сама невозмутимость.

Долгих десять с половиной минут длилось необъяснимое молчание — все члены команды, даже щурящийся на солнце Сэмуил, безмолвно стояли, обратив лица на запад.

Жанет побежала сообщать о несанкционированном сборище и узнавать у Прунто, что это все значит, но мичман был озабочен захваченным сокровищем и дал отговорку, что, если после «молчания» контрабандисты сообща начнут делать хоть что-то угрожающее, стрелять можно, но сперва по палубе. Итальянец успокоил девушку, что через час на подмогу прибудут военно-морские силы Индонезии, поскольку от военной базы до катера порядочное расстояние, к тому же, правда такова, что «Скайбриз» в нейтральных водах.

— В конце концов, у вас две фугасные пушки и пулемет: вы живого места от мусоровоза не оставите!

Как моряки построились, так и разошлись — молча, не давая повода для стрельбы. Пока шло прощание с солнцем, женщины ломали голову и напрягались в попытках разгадать сие странное действо. Мужчины старались собраться с мыслями, отбросить страх перед пулеметом солнцу или побороть его в себе, а корабль хоть и незаметно, но прибавил скорость. На руку капитану было и усиление попутного ветра, и наступающие сумерки.

На натовском катере пустили двигатель на холостых оборотах и включили прожектор. Вся правая палуба «Скайбриза» открывалась теперь как на ладони, но левой было не разглядеть.

— Эй, капитан! Да, вы, вы же капитан?! Скажите команде, что до прибытия патруля все до единого должны быть на правой палубе. Пусть построятся, я пересчитаю! — прокричала Жанет.

— Мы строились два часа назад, вы не успели посчитать? — возразил Сострадательное Око. — К тому же, у половины команды кончилась вахта, они должны отдыхать. По вашей милости нам завтра делать крюк в пятьдесят миль, а ведь шторм идет как раз оттуда!

— Какой шторм? — испугалась амазонка. — Марианна, быстрее проверь сводку!

Но Жанет все равно настаивала на построении команды, и моряки поплелись строиться. Ребят слепил прожектор, и они волей-неволей поднимали глаза на Луизу, которая возвышалась над ярким источником света и не отходила от своего пулемета. В этой чернокожей воительнице было на что посмотреть. По крайней мере, на крикливую Жанет мужчины скоро перестали обращать внимание, а стали заглядываться на пулеметчицу и на остальных амазонок. Прошедшая подготовку в трех военных лагерях, Луиза оказалась все же не готова к такому вниманию. Тут-то и отличился Генри, который первым послал ей воздушный поцелуй. Женщина сделала вид, что не заметила, но Генри-слегка-навеселе с его навек запоминающейся залысиной хорошо увидели все остальные женщины, включая Жанет. Никто не знал, что предпринять в ответ.

Не прошло и пяти минут, как Марианне отправился сходный знак внимания от молоденького матроса, — ребята не могли стоять без дела, все на одной палубе и в направленном на них ярком свете. Жанет не досталось такого внимания, слишком строгая. Она устала вызывать Прунто, добиваться от него информации. Тот, наконец, дал ей позывные индонезийского патруля, и Жанет пыталась выйти с ними на связь. На море стемнело.

Индонезийцы сообщили, что давно выдвинулись, но у них скверно с погодой. Лейтенант пограничных войск начал убеждать Жанет, что непременно найдет хилый мусоровоз и разберется с ним по всей строгости закона, а они, женщины, могут сниматься со сцепки и плыть куда безопаснее. На это смуглянка огрызнулась, что сама решит, как поступить, а отпускать корабль, в котором «полным-полно драгоценностей», — это верх абсурда! На этот раз обиделся лейтенант. Он заявил, что «Скайбриз» вообще в нейтральных водах и, говоря строго, может валить куда угодно. Жанет завелась окончательно. Ей стало казаться, что все считают ее дурой. Попутно смуглянка видела, что обмен улыбками стал уже взаимным и Марианна, хоть не произнесла еще ни слова, внутренне сдалась, и ее губы потеряли волю.

Жанет оборвала связь с индонезийцем, решив с ним не общаться, пока тот сам не выйдет в эфир. Девушкой стало овладевать отчаяние, и от этого хотелось жаловаться, неважно кому — пусть даже Прунто, так бессердечно назначившему женский батальон патрулировать пиратов. Но ведь она сама этого хотела, ей даже польстило, что поручена сверх-ответственная задача. Теперь, ближе к полуночи, становилось ясно, что Прунто не поступил бы так, не имей он веского повода. Бумажку с описью он заныкал себе, фотографии на его камере, ну, а припрятать золото и подсунуть бижутерию — пара пустяков…

На поверхность пролезла мысль, которую Жанет гнала от себя все годы учебы в морской академии. О древнем поверье: женщина и корабль — несовместимые вещи! В студенческие годы, окрыленная возможностью получить эксклюзивную специальность, доказать самой себе и другим свою значимость, утереть нос гордым мужчинам, она находила неоспоримые факты присутствия женщин и в космосе, и под водой, и на опасных производствах, не говоря об армии и флоте. Потом приглашение в корпус морской разведки — ведь просто так бы не позвали, значит, увидели задатки! Но вот первое серьезное задание и… промах, а ведь у нее оружие, она может превратить эту жалкую посудину в решето. Гигантской змеей-питоном женщину стала обвивать неуверенность, а вслед за ней пришла злость.

Спасло Жанет случайное обстоятельство. Потеряй она тогда покой, ошибки камнями посыпались бы на все головы. Злобно взглянув на расхлябанный, грубый строй матросов на «Скайбризе», она тяжело вздохнула — никто из этих пижонов не помышлял о разбое, о бунте или бегстве. Теперь эти рыбаки ловили взгляды семи ее подчиненных. Но одно исключение — на своем мостике, лицом в три четверти к их катеру в пластиковом кресле сидел пиратский капитан. Руки он опустил на колени, а чтобы не обжигал свет, прищурился и смотрел поверх прожектора в ночь. Невольно Жанет обернулась поглядеть в том же направлении. Ничего: ночь и звезды, мерцающие, будто далекие призрачные светильники; ветер действительно усиливался и гнал облака.

Она перевела взгляд на капитана. Тот все так же неподвижно сидел и любовался невидимой далью. Этого немолодого мужчину не касались возня и смешки на палубе, и, если бы не прищуренные глаза, можно было бы заключить, что он спит. Свет прожектора касался его и одновременно… будто бы огибал. Так бывает, когда смотришь на камень в горной реке, — словно фосфорическое сияние, защищающее камень от бурного потока.

Когда Жанет пригляделась, то увидела, что его лицо излучает некий собственный свет. Ее поразило сопутствующее этому ощущение: капитан был единым целым с командой; он не казался чужаком, белым камнем в угольной лаве. Просто команда была больше людьми, а он… вроде как не человек, но в таком же обличии; вернее сказать, он был более совершенной частью всех своих людей, вместе взятых. Такого она не видела никогда. Что-то было в его спокойном лице от чистоты луны, и, хотя в эту ненастную ночь луны не было, лицо этого человека о ней, несомненно, напоминало.

— Эй! — произнесла наконец Жанет, обращаясь к Генри. — Ваш капитан, с ним все нормально?

То ли сказала она негромко, то ли Генри так увлекся Луизой, что лишь мельком бросил взгляд в ее сторону, но ничего не ответил, а сразу переключился на пулеметчицу.

«Ну, как она будет в него стрелять, если у них уже безмолвный роман?! Вот где победа без оружия», — пронеслось в голове у смуглянки. Она взглянула на пиратского капитана и почувствовала, как ей самой внезапно сделалось спокойнее.

Жанет перевела дух и посмотрела в сторону. В темноте моря, на месте, где должен быть горизонт, виднелся одинокий огонь какого-то небольшого суденышка. Понаблюдав пару минут, женщина заключила, что огонь приближается. Снова стало тревожно, захотелось убедиться, что плывет индонезийский патруль, поскольку, по обещаниям Прунто, те уже три часа как должны быть здесь.

Тот же лейтенант на радиоволне сонным голосом стал что-то бормотать на своем языке. Жанет переспросила, а грубиян ответил уже на внятном английском, чтобы та больше не беспокоила их по пустякам, — их смена окончена и досмотром мусора до завтрашнего утра они заниматься не будут. Связь прервалась.

За время разговора суденышко успело подойти в пределы ночного видения. Это было маленькое, хорошо экипированное судно-катер с отменной радиолокацией, резко контрастировавшее с темным корпусом «Скайбриза». На палубе стоял единственный человек и всматривался в огни сцепленных кораблей.

Прожектор с натовского катера ударил лучом в белый борт незнакомца, пошел выше на заслонившегося от света рукой мужчину и наконец достиг мачты, на которой развивался индонезийский флаг.

— Вы со мной разговаривали? — спросила через громкую связь Жанет.

— Никак нет! — по-военному отрапортовал все еще скрывающий свое лицо мужчина.

Краем глаза Жанет заметила оживление в строю моряков «Скайбриза», но незнакомец на громком, коверканном английском произнес:

— Лейтенант Раджип Элум послал меня оповестить вас, что не может заходить в эти воды до завтрашнего утра. Эта территория является нейтральными водами, и ему необходимо согласование с командным управлением в Джакарте. Если с утра он получит «о’кей» на рейд этого судна, то к полудню уже будет здесь.

— Стоп! Что за чушь, почему он не сообщил по радиосвязи? — насторожилась смуглянка и одной рукой стала набирать код катера Прунто.

Наконец незнакомец отдернул руку, и взору обоих кораблей предстал плотного сложения мужчина с усами и смуглой блестящей кожей. Капитан Сострадательное Око заглушил своим голосом возникший в рядах команды шум:

— Как ваше имя и должность? Хочу быть уверенным, что нас берется охранять не разбойник и не наемник Восточного Тимора…

— Хен Боро, — по-солдатски отрапортовало блестящее лицо, — офицер пограничного гарнизона Индонезии с ближайшего острова Сурувам Алор.

Жанет разбудила Прунто и скороговоркой сообщила, что причалил некий посланник от индонезийцев, судя по всему, один, плюс у него небольшой пулемет неизвестной марки. Как мог сдерживая себя, итальянец ей разъяснил, что так и должно быть и индонезийцы не дураки на открытой радиоволне все ей разъяснять, радиосвязь — это уши радиолюбителей самых разных мастей, и не хватало еще, чтобы о маневрах и заходах военных кораблей в чужие воды узнавали спецслужбы соседних государств. Куда проще послать курьера на легком, незаметном катере и устно все передать. К тому же, в их сторону движется шторм, и Прунто приказывает ей покинуть место дислокации и вверить этому вновь прибывшему конвой. «Наша миссия закончена. Баста!»

Она быстро упомянула об острове, который назвал индонезиец Хен, но Прунто цыкнул на нее и процедил сквозь зубы, чтобы «без названий». Пусть берет координаты и туда, а наутро итальянец выручит женщин, поскольку сейчас «волны пасуют нас на все семь баллов в левый край, и странно, что до вас еще не докатились!»

Девочки, хоть и не бросили своих мест, но устремили взоры на смуглянку. Им надоело держать на прицеле безоружных моряков, а в некоторых амазонках даже проснулась симпатия к сильному полу. Жанет быстро выведала координаты этого Сурувам Алора и, настроив навигацию, взяла курс на неизвестный остров. Приказ начальства не обсуждался, но одного Жанет все не могла уразуметь: как этот полный усатый индонезиец далеко не спортивного вида и с единственным пулеметом на борту сможет охранять ораву пиратов?

«Совсем иные нравы у здешнего народа, — думала она, — правила судебного исполнения, конвоирования, преследования неприятеля; на это местные военные глядят сквозь пальцы. Вместе с тем нечаянное убийство в суматохе считается не таким уж грехом — строго не осудят…» Пока нелепый одинокий патруль не скрылся из виду, она все вглядывалась в огни и ждала, что вот-вот начнется пальба и пираты сразу уложат Хена, или он, пока не погибнет, прикончит пяток-другой матросов. Но женщина ошибалась.

Судьба «Дракона»

Отплыв на «Драконе» около тридцати миль, Хэндборо связался с капитаном. Они использовали открытый канал и «рыбацкий алфавит» — рыболовы используют набор терминов и словосочетаний, которых вполне хватало, чтобы замаскировать в них тайный смысл.

Взрывчатка растянулась по всему периметру «Дракона», все было готово для потопления, но Сострадательному Оку не нравилась глубина — всего две тысячи пятьсот сорок метров. Мелко. Нужно было вспарывать дно морское.

Еще в двадцатом веке чуткие эхолоты могли фиксировать взрывы подводных бомб и ошибочно принимать их за сейсмические толчки. С тех пор аппараты обрели куда большую чувствительность. Подводный взрыв в одну килотонну «услышали» бы за тысячи километров. Помог Сэмуил, который на точной карте отыскал место разлома — особую трещину в океанском дне, сверху присыпанную нетолстым слоем песка и ила. Правда, до трещины Хэндборо пришлось плыть еще шесть часов. Попутно первый помощник прославленного капитана Коая закидывал трал и выгребал мусор, то ли следуя профессиональному чутью, то ли чтобы пустые часы не тянулись так долго. «Дракона» могли запеленговать — рядом пролегала морская граница Индонезии, а мусор мог послужить хорошей ширмой.

Опустилась ночь, и Хэндборо начал подготовку. В его личной сумке лежало изображение, снятое со стены рубки самим капитаном. Индийское божество. Вскоре картинка была прикреплена на бак «Дракона», и по бумажке, почему-то оглядываясь по сторонам в абсолютно безлюдном месте, Хэндборо прочитал заклинание. Оно заканчивалось словами — «Ом Варуна, Ом Варуна, Ом», в скобках шло указание, что слог Ом надо петь, чтобы звук «м» тянулся вдвое длиннее первого «о». Ничего особенного не случилось, быть может, только ветер подул сильнее — но на море это не редкость.

Хэндборо спустился на новенькую быстроходную моторку, с виду напоминавшую торпедный катер «Комар», давно состоявший на вооружении индийского флота. Катер быстро разогнался и встал в полумиле от «Дракона». Для верности Хэндборо еще раз прочел магическую формулу и нажал на кнопку радиопуска. Детонатор сработал, хлопнул морской взрыв, другой, потом еще один — заключительный.

Единственный свидетель потопления богатств оставался безучастным к сцене погребения тонн золота и десятков тысяч драгоценных камней. Этого проверенного мужчину беспокоило одно, — та же тревога, что и у его капитана, — чтобы сотни лет, лучше тысячи, а лучше никогда и никто не нашел бы этих сокровищ. Хэндборо верил, что попало к ним это «дорогое железо» лишь по молитве капитана. И что сотни кладоискателей, неустанно рыскающих по просторам океана, за все годы ни разу не были удостоены подобным, не повезет им ни сейчас, ни в будущем. «Чтобы так, по-крупному, — нет, нет и нет,… потому как перебьют друг друга, израсходуют неправильно, ненависть, обязательно пострадает невинный. Сто раз историю проходили…»

Через десять минут на колышущихся волнах плавали остатки резины, изломанные взрывом доски, а среди всего это хлама возникали и лопались воздушные пузыри.

«…понять это можно, Сострадательное Око — великая личность… отдать гигантское богатство за спасение одной-единственной души… Не в этом ли сила?!» Хэндборо подстегивал свою же мысль, хотел узнать, куда та выведет.

«И какой тут принцип, как капитан узнал, что именно эта душа? Сказал голос, повелели Небеса? Вот из последних — филиппинец, у которого я выторговал «Дракона»; просто последний из повстречавшихся; вот бы мне взять и сказать: ты избран, твою душу будем спасать! Что филиппинец ответит? Покрутит пальцем у виска… нет, этот не покрутит, этот спросит, сколько ему заплатят вдобавок к спасению его души. Боже, ну как Коай узнаёт так наверняка, ведь не ошибается, столько лет не ошибался! Поэтому ищет его братец, боится «интеллект» своего разрушения. Да!»

Хэндборо не заметил, как мысль перешла в голос:

— Конечное поглощается Бесконечным, даже если конечное осмелилось расти бесконечно; бороться за свой рост, не уступать и не сдаваться. Братец ведь получил столько сил, неоспоримых сил, вся экология на его защите, за ним встанут миллионы; все борцы, кто защищает землю от техногенного коллапса, кто грудью стоит за сохранение зеленых лесов, рек, всей планеты. Как он все это устроил — ведь ни один не усомнится, что правда на его стороне!

…Тогда, конечно, можно «выкупить» душу из этого миллиона экологически сознательных, показать ее Небесам — вот, мол, сколько отдано за этого… немца. А ну, как Небеса возьмут и ответят: «Не того ты, Сострадательное Око, спас. Мы даровали тебе сострадание, ты и пожалел недостойного, схилил». Сострадание должно поступать к достойным, филиппинцу-барыге Хэндборо сострадания не предлагал, дохлый номер, мартышкин труд…

Хэндборо громко цыкнул языком:

— Нет-нет, что я такое… что я тут пустоте морской вещаю, прости меня, Боже! Язык мой — враг мой. Только рот отрою, одни пакости. Спасибо, спасибо, Боже, что избрал и меня, что подарил служить твоей «Робоколе», я — избранный, капитан наш — избранный, ну, и немец… он тоже для чего-то избранный, иначе зачем Ты его вообще на свет родил. Каждый, каждый Твой человек — избранный! Дай мне только храбрости молиться Тебе и закончить работу, на которую поставлен я сюда, на это место!

Не успело стихнуть эхо последних слов, как заверещал сигнал радиосвязи. В игре наметился поворот; капитан был серьезен и велел не отходить от рации, поскольку он фоном будет говорить с другими. Хэндборо услышит все до единого слова и должен понимать для себя сам: и что делать, и куда направляться полным ходом. Должен во всем слушать свое сердце, которое заменит голос капитана.

Первым, на что сильно встрепенулось сердце Хэндборо, стало указание итальянца изменить курс, идти к каким-то островам. Это был сигнал — в череду событий прополз «интеллект». Все предыдущее представление с рейдом, обыском, амазонками и Сэмуилом-не-от-мира-сего вполне походило на повторяющиеся циклы истории корабля «Робокол». Хэндборо легко допустил, что и «забывчивость» капитана, когда тот не сменил вывеску «Скайбриз», тоже не выпадает из вечной истории повторений. «Интеллект» знал про повторения, но искусно вписал себя в сценарий, сделавшись почти незаметным. Почти…

Если бы не оплошность Прунто, когда тот выдал шотландского кандидата на Нобеля. По причине крайней негибкости, ведущей к затвердению и трещине, интеллект опасается использовать военных — силу, которая в ответственный час может стрельнуть в ненужную сторону. Но зачем, черт побери, острова?

Хэндборо уперся в карты, разыскав-таки три Богом забытых клочка земли на гигантской груди океана. До них было идти ровно столько же, сколько и до «Робокола». Боже правый, зачем этот Прунто засылает их в такую даль? Перед Хэндборо встал нелегкий выбор: рвануть исследовать неизвестное или начать двигаться к «Робоколе». Подступили изнурительные сомнения, а время шло. Первый помощник прибег к трудному методу, удававшемуся ему не всегда, но уж когда получалось, то безошибочно. Он принялся концентрироваться. Метод был древний, снабженный современной подпиткой Сэмуила. Ученый напомнил тогда своими взмахами антенной и прищуриванием глаз, как нелегко приходится, когда концентрируешься.

Задача сводилось к освобождению ума от посторонних мыслей — наитруднейшая из всех возможных задач. По прошествии времени, а занимало это занятие не меньше часа, Хэндборо мог разместить в свободном пространстве разума то, что он хочет узнать. На этот момент ничего лишнего, ни капли сомнения или страха. Так, несмотря на дефицит времени, Хэндборо отдал этому непростому делу час с лишним. Наконец в его сознании протянулась полоса света и знание о загадочных островах приотворилось. В фантазии то было или в обыкновенном сне наяву, но Хэндборо предстал образ корабля, на борту которого полно народу. Несмотря на военную форму, они не обычные служаки. Там находились наемники.

Засада

Тратить время и силы на изучение их целей — такой роскоши Хэндборо себе позволить не мог, поэтому полным ходом пошел к «Робоколе». По ходу действия стали приходить идеи, как и кого сыграть, когда внезапно он возникнет под прицелами военного катера амазонок. «…Лишь бы наши не выдали, заткнули свои глотки». В маленьком трюме обнаружилась труба с зазубринами на одном конце. Она была короткой и издали походила на пулемет. Чтобы смастерить хоть что-то, нужны были свободные руки и свет; ни того, ни другого не было. Все, чем располагал Хэндборо, был мусор, наспех сваленный на корме. Выставляя штурвал напрямую, Хэндборо разгонялся до полного хода и защелкивал штурвал фиксатором — плохой прием и очень опасный на крупных волнах, а волна нарастала. Он бросался к корме и сетью перетягивал пустые бутылки, формировал из маленьких подобие пулеметной ленты, но выходило все нелепо. Наконец, скульптор завершил станину и дал себе за нее десять баллов из ста, даже плюнул от досады. Урывая по пять минут, Хэндборо доводил свое детище до совершенства — плотнее закутывал в сети, стягивал, расшивал жгуты. Когда тьма окончательно спустилась, а волна грозила вот-вот ударить и перевернуть, первый помощник махнул рукой на свое творчество и твердо вцепился в штурвал. Надо было молиться о прекращении непогоды, и штурман начал сначала про себя, потом и вслух. Ветер не стихал, но и не усиливался. Так могло длиться и час, и два, молитвы надо было больше. И наконец! Приближение к «Робоколе» ознаменовалось победой над стихией — так всегда бывало за две-три мили от этого корабля, будто бы их священный мусоровоз находился в оке бури, где всегда мирно и тихо.

Хэндборо представлял, с кем придется иметь дело, поэтому готовился тщательно и как можно аккуратнее прицепил индонезийский флаг. Пулемет все еще не соответствовал жестким стандартам вооружения и нуждался в дизайнерских доработках. Спасла, как всегда спасает затеявшего что-то смастерить человека, липкая лента-скотч. После финальной обмотки Хэндборо зачерпнул из бочки с отработанным машинным маслом и вымазал ствол, отбойник, дугу, магазин с обоймой. Псевдопулемет заблестел как новый — такой тоже не мог быть на вооружении индонезийцев-островитян. Тем временем его уже заметили на катере амазонок. В последнюю очередь Хэндборо измазал лицо, но как избавиться от жирного блеска, придумать не успел — по его катеру заскользил луч прожектора.

Помощник капитана шутил, что спасла его магия «Робокола» — не заметить, что он европеец, к тому же плохо подкрашенный, — это только с магией! Когда амазонки скрылись из виду, капитан лично помог Хэндборо взобраться на корабль под приветственное гиканье и хохот моряков. Никогда парни не были так рады видеть первого помощника, как в эту ночь, и только ленивый не подошел сфотографироваться с чумазым «индонезийским военным». Буря, однако, подобралась вплотную, невзирая на особый статус корабля. Перед тем как перейти к режиму «шторм», капитан повернулся к морякам и произнес:

— Кто избрал бесконечное, сам был избран бесконечным!

Смысл его слов люди поняли позже: через два часа пеленг словил на открытой волне сигнал о помощи — голос Жанет просил Прунто о прикрытии, ее катеру пришлось отступить из-за внезапного встречного огня. Женщина недоумевала: должно быть, индонезийские военные приняли ее за кого-то другого и атаковали. Прунто сухо ответил, что «это невозможно, или это не военные». Алчный полковник осознал, что влип: если с амазонками что-то случится, голову снесут ему, и не разъяснишь, не растолкуешь, что это мелкая обида за отказ Жанет, реванш за то, что ему повесили экспериментальный отряд, на который никто из моряков не хотел смотреть как на равных, а видели в них только женщин. Прунто сразу подсчитал, сколько последовательно сделано неправильных шагов, оплошностей, которые, будь все нормально, никто бы и не заметил. Он также понял, что кто-то пудрил голову; индонезийцам верить нельзя, будто они послали подмогу, будто они то, они се… Ничего эта страна им не должна, это НАТО должна им приплачивать за то, что они тут ошиваются и раздражают местный флот.

Из укрытия — на военный катер

Дима нервничал. На катере, имя которого оказалось «Сент-Агнес», ребята в камуфляжной форме перевернут все вверх дном. Исчезновение пленника — этот одно, звонок Сонберга лейтенанту — другое.

— Ваш козырь постарается скрыться, держите его крепче! — вместо приветствия услышал лейтенант.

— Я доложил о вас в Центральный штаб, не думаю…

— Вам не надо думать, лейтенант! Мышление связывает. У нас мало времени…

Стросс перебил:

— Не у нас, а у вас проблема со временем! Я не имею полномочий отвлекаться от важного дела, пусть даже звонит генерал штаба. Прощайте, Сонберг…

— Ищите лучше, Стросс!

Ученый первым повесил трубку. Лейтенант рывком скинул на пол стопку бумаг и выругался. На «Сент-Агнес» завелся стукач. Возмущенный, он бросился проверять исходящий трафик цифрового канала. Зеленая осциллографическая шкала показывала, сколько голосовых вызовов и входящих звонков прошло за последний час. Только один: входящий, от Сонберга. Ранее шла едва заметая нить сигнала, который мог быть помехой, чужой волной или… азбукой Морзе. На катере только он и сержант Браун знали морзянку. Чтобы проверить, был ли это рисунок Морзе, лейтенант взялся за пульсатор и отбил сигнал на японца, адресованный Красному.

«Ищи у себя. Он у вас». Это был просто пробный текст. Не прошло минуты, как в ответ пришло — «О’кей, О’кей!» Рисунок на осциллографе подтверждал: кто-то из двенадцати членов команды отправлял радиограмму не позднее, чем за полчаса до разговора с Сонбергом.

Браун заглянул в рубку и доложил, что «Сент-Агнес» пройден вдоль и поперек — ни одного лишнего человека, пленный, должно быть, выпрыгнул в воду.

— Он негодяй, лгун и преступник, — заревел Стросс не своим голосом, — но он не самоубийца!.. Браун, вам приходилось видеть самоубийц?

— Нет, сэр! Они убивают себя, остается труп… Трупов самоубийц я тоже не видел…

— Я видел. Так вот, чтобы вы впредь знали, отличие этого немца от самоубийцы колоссальное. Он мотивирован, он хочет жить, у него есть какая-то цель! Если вы допускаете, черт побери, что сукин сын прыгнул за борт, то что он собирался делать в открытом море?

— Тут недалеко «Парадайз резорт». Часа за три, если он неплохой пловец, можно добраться.

Стросс про себя отметил, что знание таких подробностей выходит за рамки ранга сержанта. Правда, накануне они с командой толковали, что поблизости плавает остров богачей, но никаких координат никто не озвучивал.

Значит, стукач — Браун.

Красный тем временем пустился в розыски. Он принял морзяночную фразу всерьез, ни минуты не подумав, как Дима смог «перепрыгнуть» десятиметровое расстояние между кораблями, а даже если и проплыл под водой, то как умудрился незамеченным вскарабкаться по белым бокам.

Дима обратился в слух и скоро понял, что его ищут, ищут уже сейчас. Сомнений нет, найдут скоро. Выбраться из лодки наружу значит сразу выдать себя. Остается ждать и молиться. Но он не успел: темнота его укрытия исчезла, и на фоне голубого неба над ним нависли два японца. Быстро связав ему за спиной руки, они пинками вытолкали его на палубу, и через пять минут за ним прибыла шлюпка. Стросс выскочил на палубу японского судна и прокричал:

— Кто твой сообщник?! Признавайся сейчас же — как ты выбрался из каюты? Браун? Он заодно? Я знаю, не виляй!

Дима хотел удивляться, отрицать, но передумал. Он стоял так, что ему была видна верхняя палуба с секретным грузом, и хитрый его ум соорудил решение! Юрист сначала поймал глазами быстрый, бегающий взгляд Стросса, и когда тот догадался, что пленный не хочет раскрывать рта, Дима сделал движение глазами, указывающее на верхнюю палубу. Потом Дима подмигнул и опустил взгляд на дощатую палубу.

Стросс разволновался — что-то скрывалось под грифом «секретно». Что? Ему необходимо знать, это даст объяснение. Но на страже секрета два натовца, и он им обязан.

— Я его забираю! — командным голосом произнес Стросс. — На этот раз я остаюсь у вас на палубе и держу его на прицеле. Если обнаружится сообщник, стреляю по обоим — я всех предупредил!

— Господа, — потом он с улыбкой повернулся к натовцам и предложил им прогуляться до его катера. Стросс добавил, что признателен японцам и не желает оставаться в долгу.

— Нам запрещено покидать судно, — запротестовал Красный, но его длинному коллеге стало интересно. Он зыркал взглядом то на Красного, то на Стросса, потом произнес в нерешительности, что один из них обязан быть всегда, а второй — по обстоятельствам. Решили, что пойдут Стросс и Длинный, а Красный остается на палубе и будет держать Диму под прицелом всю дорогу до «Сент-Агнес», пока его не сопроводят до охраняемой каюты.

Красному стало не по себе, пусть пока и не было нарушений. Лейтенант, судя по намекам, хотел «отблагодарить» коллег и сделать это лучше не на глазах у всех матросов.

Наконец сгорбленный пленник угодил в каюту. Звякнул замок, а к иллюминатору был поставлен караул. Затем Стросс и Длинный удалились в рубку. Прошло сорок минут, и никто оттуда не выходил.

Пару раз доносились вскрики, но все быстро утихало. На японском судне считали, что ветер приносит стенания пленного, которого заставляют сознаться. Красный нервничал и чуть не кусал локти. Он кричал через борт и переругался со всеми членами экипажа «Сент-Агнес», включая механика и пулеметчика. Он требовал вызвать своего коллегу из рубки, клялся, что если этого не случится в течение пяти минут, Длинного отдадут под трибунал, а на Стросса будет заведено дело о покушении. Команда катера изображала безразличных служак и лениво огрызалась на вопли крикуна. Они старались реже показываться на борту, обращенному к японскому судну.

Опускался вечер. Тени удлинились. Вокруг двух судов игриво нарезали круги дельфины, море спокойными волнами омывало стальные, раскрашенные закатом бока. И в этой гармонии нашлось место досадному исключению, единственному неспокойному существу. Красный лез из кожи вон, требуя вернуть коллегу-неудачника. Даже команда японского судна не понимала его — всем было ясно, что коллеги по цеху отмечают успех. Обезврежен преступник; такая победа, а Красного не позвали — дурак, сам отказался пойти.

Новая тюрьма

Очутившись в пустой узкой каюте, Дима стал осматриваться, но искал не путей спасения, а зацепки — когда начнется суд да дело, понадобятся доказательства, что над ним совершили насилие. Связанные за спиной руки — это уже чересчур: он не совершал нападений, не оказывал сопротивления, ни одного обвинения предъявлено не было. Руки надо доказать…

Дима подобрался к иллюминатору и позвал караульного. Молодой чернявый парень, похожий то ли на испанца, то ли на албанца, испугался и отодвинулся подальше, вытащив оружие из кобуры. Дима спросил его имя, но караульный молчал, уверенный, что преступнику раскрывать такую информацию нельзя. Пленник представился чернявому по полной форме и сказал, что знает лейтенанта Стросса, некоего Брауна и при надобности узнает все остальные имена. Отказ говорить в современной судебной практике не означает, что с человека снимут обвинения и так далее. Юрист хотел дать понять, что он чего-то стоит. Но чернявый разыграл дурака; дескать, он не слышит через иллюминатор.

— Тогда взывай к Иисусу, чтобы оставил при тебе твой слух! Господь возжелает дать послание, а ты снова не расслышишь; плохо твое дело, парень, если так, — Дима говорил, как пастырь, пытаясь разузнать, где у цербера совесть. Чтобы откупиться, чернявый, наконец, выдал свое имя: Родригес.

Уже что-то! Родригес подтвердит, что меня завели со связанными руками…

Многого из иллюминатора увидеть не получалось. По тени на воде Дима заключил, что японский корабль еще рядом. Его радовало, что торг за него еще не завершен; любой эпизод, обнаруживавший значимость его персоны, сколь бы тяжелым и болезненным ни был опыт, доставлял удовольствие.

Что я сделал или что ношу в себе, раз такие баталии, куда бы я ни попал? Спектакль с холодильником — ведь такое шоу стоит не один доллар! Может, за мной наследство? Неужели фон Либен все мне отписал?!

— Эй, Родригес, меня уже десять часов не кормили. Передай, будь так любезен, чтобы принесли чего-нибудь…

Чернявый продолжал тактику глухого, поэтому Дима стал лягать дверь ногой и тем самым призвал других моряков, которые не жаловались на слух и сообразили передать просьбу коку. Заключенный понимал, что, пока команда действует автономно, можно просить. Мерзавец Стросс был из тех, кто, не получив информации, кормежки не допустит.

— Эй, а как ты отсюда в первый раз выскользнул? — передавая контейнер с едой, спросил простодушный славянин.

— Использовал волю, — не задумываясь, повторил Дима слова Лойи.

— Это что такое?

Дима смекнул, что со славянина Яна можно будет поиметь кой-какие данные и удержать рядом, чем дольше — тем лучше. Были бы любопытные уши, а язык юриста выведет. Не прошло и пяти минут фантастических объяснений о воле, как Ян упросил Родригеса дать покараулить вместо него.

В интерпретации пленника воля оказывалась неким даже существом, обитающим внутри привычного организма. При надобности воля выпускалась наружу, а тело как бы пряталось внутри и… делалось от этого невидимым. К сожалению, со связанными за спиной руками такой штуки не повторить, но пленник верит, что начальник образумится и снимет с рук веревку, унижающую человеческую личность.

— Руки теперь никто не развяжет! — весело засмеялся Ян. — Опять ищи тебя потом по кораблям. Вон какую попойку устроили бригадиры — видать, ты крупная птица…

— Еще какая! Те, что покрупнее, даже в воздух подняться не могут!

— Хочешь сказать, ты и летать еще умеешь?

— А то как!

— Вот заливает! Ну, валяй, давай свой секрет полетов…

Ян был из числа тех, кто любит греть уши на всякого рода небылицах. По мнению Димы, такие люди — лучшие клиенты банков и прочих финансовых разводил. Чем краше и сложнее проспекты о богатстве, об оказании персональных услуг, тем быстрее такие легковеры расстаются со своими с трудом заработанными деньгами. Не надо спрашивать, чтобы понять: в гражданской жизни Ян просадил и свое, и чужое, а потом из тупика подался на службу, в легион. По причине невыразительных физических данных, рыжих бровей и веснушек легион отфутболил Яна на море — по заданию стран-торговцев оружием следить, чтобы какая-либо суверенная держава внезапно не начала приторговывать стволами в обход главных игроков на рынке.

Не успел Дима начать «про полеты», как пришел кок с горячим. Ян расстроился, что вместо рассказа заключенный будет ужинать. Высокий рыжий парень встал в дверях, пока кок заносил контейнер с едой.

Начали нормально кормить, по этой статье не прицепишься… Пусть и кок что-нибудь скажет: молчащий человек — опасный человек!

Опасный человек

— При встрече передайте лейтенанту, что предъявить обвинения надо в течение двадцати четырех часов. Можете себе представить — мне никто так и не сказал, что я здесь делаю, да еще со связанными руками?! Вы же кормить команду будете?

— Все уже накормлены, — сухо отозвался смуглый, коренастый брюнет в белом колпаке повара.

— Команде то же самое подавали, что и мне?

Кок буркнул, что для всех стол одинаковый, и тогда Дима ввернул про закусочку, которую кок наверняка носил наверх. Но смуглый сообразил, что это будет лишним, развернулся и пошел к выходу. Ян отступил, освобождая проход, и съязвил:

— Наверное, связанными руками есть неудобно?

Кок повернулся на каблуках и уставился на неоткрытый контейнер, в задумчивости перевел взгляд на Диму. Потом смуглое лицо прояснилось, и он придумал, что быстро сварганит пюре на сухом молоке и даст выпить его через трубочку. Самому коку идея понравилась. Он ускакал к себе, а Ян поспешил задраить дверь, опасаясь взлета пленника, «кто его знает, врет или правда. Может, и летать умеет, бес…»

Со вторым приходом кока произошел казус: коренастый парень упал на ровном месте и опрокинул пюре на пол. Ян кинулся поднимать бедолагу, а тот застонал часто и с повторами: «Колдовство, тут колдовство, я не падаю вовсе… заклинание». Ян перекрестился на манер римско-католической церкви, вывел «заколдованного» наружу, и дверь лязгнула двумя засовами. Все стихло. Ян испугался.

Что знает лейтенант

Выкрашенные в серый цвет стены, койка с чьей-то измятой постелью, железный шкаф для одежды, крошечный кубрик. Должны быть и вещи, если кто-то живет; но нет, все вычищено. Духота. Дима подошел к иллюминатору и в сумерках различил, что началось движение. Они спешно отплывали. Показался борт японского судна, на палубе там быстро бегали, суетились. Не сбавляя скорости, они драпали прочь, будто что-то напортачили.

Дима стал размышлять, что, может, ему зашили чип и ведут слежку, и он в чужой игре. И ни при чем тут его прошлое преступление, даже если все знают… Воспользовались тем, что он загнанный зверь, вдали от родины и обратно ему нельзя. «Не в наказание так носятся с моей заурядной персоной — сдался я им… просто мясо, ходячее мясо в необъяснимой борьбе одних и других».

Ему представлялось, что одни должны быть на стороне правды, другие — нет. В каждом эпизоде драмы ему предоставляется выбор: примкнуть к светлым или к таким, как Стросс. Дима вспомнил скрытного механика с «Робокола», который носил футболки с рисунками шахмат: у того тоже один день белые, другой день — черные.

Вскоре появился и сам Стросс. Британец выглядел уставшим. Время играло против него, но спать не дозволялось. С порога Стросс предложил рассказать все по-честному, тем более немалая часть Диминой истории хорошо известна. Лейтенант догадывался, что, хоть и схваченный, связанный и беспомощный, перед ним непростой человек, вдобавок с юридическим опытом.

Дима потребовал для начала развязать руки, соображая по ходу, какую часть правды выложить лейтенанту. Вряд ли Стросса интересовала Димина работа на «Робоколе», японские холодильники и тамошняя преступность. Любопытной ему могла быть история с проклятой дамбой. Но оказалось не так.

— На кого работает капитан судна, на котором я вас встретил три месяца назад?

Это интересовало Стросса и означало, что с «Робоколом» что-то не так. Дима взял дыхание и начал долгий, изнурительный рассказ о тайной связи с Небесами, о Богах, окружающих капитана Коая. Стросс слушал внимательно, не перебивал. В двух местах он покивал головой и неожиданно выпалил в лоб:

— Как капитан связан с Гюнтером фон Либеном?

Тема перешла к Германии, и следовало проявлять осторожность. Открещиваться от знакомства с бароном Диме казалось неразумным, но следовало как можно сильнее затушевать эту связь, используя такие слова, как «иногда», «по случаю», «редкие мелкие просьбы». Все еще дело касалось не его, а капитана Сострадательное Око.

— Ваша связь с убитой женщиной по имени Анн Шененбауер? — с этими словами лейтенант встал и сделал шаг к Диме.

Ход, встречающийся в практике допросов, поэтому Дима решил пойти соответствующей фигурой. Он вяло возразил, что Анн была знакомой и все, что связано с ее трагической смертью, он уже давным-давно рассказал.

«…Но кто-то пытается раскрутить маховик в другую сторону, чтобы уйти от ответственности. Этим делом занимается прокуратура Нижней Саксонии, и все комментарии может и должна давать она».

Тоном разоблачителя Дима поведал, что строители дамбы готовы теперь на любые расходы, чтобы самим не угодить за решетку. Как специалист он понимает их приемчики и о возможности подобной контратаки предупредил самого господина прокурора год назад. Стросс с недоверием переспросил, при чем здесь строители, и сделалось понятно, что всей истории у лейтенанта нет.

Диме удалось отвести тему в сторону и сбить уставшего Стросса с колеи. Лейтенант собирал силы, чтобы казаться внушительным, и грозно предупредил, что беседа не окончена. Контратаку предпринял Дима:

— Лейтенант, куда мы так торопимся?

Пока британец шел к двери, он пару секунд раздумывал, но пешку в итоге сдал. Зевнув, лейтенант сказал, что капитан Коай должен подтвердить все сказанное Димой.

В дверь просунулась удивленная физиономия Яна. Парень опасался, что Стросс околдован и обращен в зомби. Маленькая радость прояснила славянскую физиономию: все в привычной форме. В каюту ворвался ночной прохладный воздух, и все поняли, что тут следует почаще проветривать. Без опасения Стросс поставил иллюминатор в полуоткрытое положение, подошел, развязал Диме руки и, не сказав больше ни слова, удалился. Яна за дверью сменил новый караульный, по речи которого Дима не догадался о его национальности и решил отложить знакомство до завтра.

Ночью его кто-то отчаянно будил. Отделенная от него железным столом, на металлическом стуле, повернутом спинкой вперед, сидела Лойя.

Проникла

— Ты? — Дима стал различать знакомые черты. Но женщина молчала. По скрытому ночным мраком лицу было не разобрать, хочет ли она реванша, злится ли за бессердечный поступок нахала, толкнувшего ее в лапы врага.

— Я объясню, ты не злись… я же понимал, тебе пара пустяков сбежать отсюда, а мне… мне теперь непонятно что светит. Как глупо вышло, тебе не надо было так быстро исчезать, а ты сразу раз — и испарилась. Меня отыскали на раз-два… Но ты, почему ты не вернулась к японцам?

— Практическое Дао отличается от теоретического, — последовал короткий ответ.

Диме показалось, что Лойя улыбнулась… ну, или сдержала улыбку. Он подумал с досадой, что, если женщина сразу простила, это хуже; это значит, что она уже придумала, как отомстить.

Не тратя времени, Лойя потребовала рассказать, как умерла Анн. Весь допрос лейтенанта она была поблизости, увиливать было неразумно.

— Анн моя знакомая… — начал Дима, упомянув, что она жена его друга и трагически погибла при затоплении от прорыва дамбы. Дима проходил по этому делу как свидетель. Так получилось, что он вытащил ее ребенка; вода захлестнула их дом в низине, Анн нигде не было, а дитя плакало. Потом, как полагается, завели дело. Анн — единственная жертва потопа, ну, а Дима, получается, единственный свидетель. Однако ее он не видел, был только ребенок.

Лойя убедительно молчала, давая понять, что ждет всей истории целиком. Дима колебался, но продолжил:

— Потом ее нашли, когда вода спала. В саду у них с Северином был люк — не люк, не знаю… некое сооружение, внутри тело как-то застряло. Ну, ты знаешь, как такие истории кончаются. Сказали, что ревнивый муж этот Северин, ну, и… он, дескать, спустил на нее воду, остудил, так сказать… У-уф, неужели хоть кому-то рассказал. После «ледникового периода» мне трудно носить в себе эту историю, как-то совесть не на своем месте. Все думаю, может, если бы понырял, поискал… и ее нашел бы…

Лойя прервала его:

— У Стросса сейчас кассета, это связано с вами, Дима. Что на той записи?

Диме поставили шах. Можно было выкрутиться, соврать. Но со способностью оставаться невидимым могло быть нетрудно узнать, что в записи. Там странница увидела бы человека, сильно встревоженного, резкого, почти в панике. Бледный тип силой берет чей-то велосипед: ведь непохоже, что это хозяин велосипеда, так отчаянно озираясь по сторонам, сбивает замок. Еще она увидит парковку с белыми колоннами, на которых написано название этой проклятой дамбы. Конечно, чтобы сложить все факты, Лойе надо быть следователем. Но, даже не соединяя пазла, понятно, что запись и история с утонувшей подругой связаны и неразделимы.

— Ты можешь ее выкрасть? Возьми себе, ну, или выброси — как пожелаешь. Это тебе, Лойя, кассета была для тебя! Доктор должен был передать тебе, а он, скотина, прихватил, да еще и денег загреб за нее…

— Это не практическое Дао.

— Что значит не практическое?

— Воровать… Сейчас это принадлежит лейтенанту Строссу. Что на этой записи?

Диме пришлось рассказать, что перед тем как очутиться у дома Анн, он был возле чертовой дамбы. Когда начался потоп, он сообразил, что ни пешком, ни бегом в долину не успеть. Машины из-за аварии не пускали вниз, вот и пришлось красть велосипед. Дима стал убеждать, что дело старое, виновники трагедии сидят за решеткой. Но если эта улика всплывет, то у владельцев дамбы появится повод инициировать повторное расследование. Даже без записи эти «страшные люди» пытаются очернить Диму, а тут им в руки повод протянуть дело дольше. Суд его все равно оправдает, но «репутацию не починишь».

Волны били о борт, иные брызги залетали через проем в иллюминаторе, будто пытаясь перечить Диме, мешая говорить, сбивали с мысли. «Сент-Агнес» шла полным ходом, то ли догоняя кого-то, то ли скрываясь от преследования. Монолог Димы уперся в длинную, мучительную паузу.

— Да, это ваше Дао. Знайте, если оно состоит не из истины, то скоро рассыплется, как замок из морского песка. Когда вы проходили холод, вы выстояли, не рассыпались. Значит, истина живет внутри. Но содержать в себе истину и реализовать ее — это разные вещи. Реализации у вас нет!

— Вот уж рад узнать… И все же — ты меня простила?

Лойя вопросительно посмотрела на собеседника, или это просто ему так показалось во тьме. Он думал, что услышит новую порцию знания об истине. Но она смолчала и, повременив, перешла к рассказу о допросе длинного японца, к тому, что Стросс пытался выведать, что везут натовцы. Дима прервал ее и вставил, что не без его наводки Стросс нацелился на «этих идиотов». Лойя выразительно молчала, пока Дима не перестал хвастаться.

Сама того не зная, Лойя все больше двигала пленника к откровению. Он созревал для искреннего рассказа. В конце концов, думал Дима, эту полупрозрачную женщину никто не станет вызывать в суд, там не имеют дело с паранормальными свидетелями. Вдобавок рассказать о смерти Анн полезно. Поделишься с другим — и легчает на душе.

Из опыта он знал, что в зале суда, когда шаг за шагом разворачивается панорама преступления, подсудимый вдруг ощущает невероятное облегчение, лицо сияет, будто от свечи убрали тяжелую, пыльную завесу. До самого дня, даже до приказа «Встать, суд идет!» подсудимый мог быть не уверен, расскажет ли хоть кому на свете о содеянном. Но показания свидетелей, улики и факты настолько берут верх, что увиливать становится глупо. Тогда-то и рвется плотина откровения. Присяжные шокированы, но преступник какое-то мгновение не может надышаться свободой. Покинув зал суда, подсудимый кусает локти, что сознался, перечеркнул всю работу адвоката, поставил ни во что чаяния близких. В предвкушении этой пьянящей волны Дима потянулся на стуле и перестал болтать. Плотину прорвало.

После волны

Казалось, само море слушало признание юриста. Довольна была и Лойя — все-таки истина, Дао. Шум за бортом заметно убавился, в иллюминатор смотрела улыбающаяся луна. Однако, завершив откровение, Дима не испытал бодрящего чувства, а, напротив, заметил в себе муть и неразбериху. Совесть? Нет, не жаль было Анн даже теперь. Стыдно было за малодушие, что не мог дождаться момента и высказать ей в лицо, что она дрянь, позорное ничтожество. Присутствие молчащей Лойи, полупрозрачной женщины-монашки, все равно что присутствие жизни. Дима понимал, что подсознательно убил такое же творение Создателя, пусть недоразвитое и гнилое.

— Ведь мы спиливаем высохшие деревья. Не так ли? — подытожил он и сразу почувствовал страх, что где-то, пока не понятно где, он крупно ошибся. В ответ Лойя намекнула, что нет людей, наделенных правом решать, кто из «братьев и сестер» сгнил или высох.

— Тем не менее, в истории человечества сильные запросто решали за слабых. Всегда! — жестко возразил Дима, крошечная мышца под его глазом начала подрагивать.

Неужели непонятно, что Анн, развалив мою жизнь и жизнь барона, зашагала бы по трупам и дальше. Она была вирус, с такими борются всеми средствами!

Опять Лойя возразила, что вирус — это низкоорганизованная форма, а чем лучше организация сознания, тем строже закон ее уничтожения. Странница не желала принимать возражения, будто ее слова — это «пустая философия», не имеющая места в судебной практике.

— Судебное дело не последнее слово эволюции…

Лойя продолжила, что миром правят высшие законы, на которые человеческие толкования не влияют. Но Дима не грешник. Он помог заблудшему существу шагать быстрее и не повторить своих ошибок в будущем. Если взглянуть, что произошло после ее смерти, будет видно, что свободная душа взошла на новый виток, в сегмент спирали, поднимающейся вверх из низших к высшим мирам. Остальным неизвестна воля Дао по отношению к умершей. Но то, что Дима оказался после этого случая здесь, в более утонченной игре Дао, указывает: в прошлом у Димы случилось все, что должно было.

Взбудораженный собеседник возразил в ответ, что следует тогда растолковать Дао, и, раз уж он оказался в Дао, почему Лойя тоже очутилась тут? Поучать диковинным восточным воззрениям?

Из ее слов следовало, что Дао объясняется просто: свободная воля, помноженная на бесконечность. В бескрайнем пространстве вариантов текут реки, необъятные и неизмеримые. Река — это направление, река — это русло. Наконец человек: он вообще не может двигаться в бесконечности, не имея направления. Для этого существуют реки. В какой-то момент река Лойи пролегла неподалеку от Диминой. Но не стоит бояться — две реки не пересекутся, для этого Бесконечность слишком бесконечна. При этом Лойя заливисто, искренне, по-детски рассмеялась и продолжила:

— Я отрекаюсь перед Дао и позволяю реке течь свободно, полностью свободно от моей индивидуальной воли.

Диме было непонятно. Он только ввернул, что чем-то объяснение женщины сродни стремлению его бывшего капитана Сострадательное Око слушаться Небес. Но пора было кончать с метафизикой и решать проблемы. Дима все хотел понять: Лойя на его стороне или сама по себе? Как насчет помочь выбраться из каюты?

Лойя мстила, юрист был в этом убежден. Все откровения про истину, уходы от темы — женщина не желала помогать, но и в открытую в этом не признавалась. Вот она снова заговорила о тщетности бегства, что «спасение на минуту и наказание на год». Димину память еще раз посетил капитан.

Ведь один раз у меня здорово получилось — надо надеяться, брак тети и Гюнтера все еще в силе. Вот бы теперь повенчать учительницу философии с капитаном…

Раздался звук отпираемой двери. В следующую же секунду Лойи не стало, и ее место занял прохладный морской ветер, разрезаемый светом фонаря. Два незнакомых силуэта пробирались наощупь, не включая при этом света в каюте. Дима как можно тише отполз в угол к иллюминатору — искали явно его. Сердце юриста заколотилось: ни он, ни Лойя не слышали приближения шагов, движения незнакомцев были четкими, еще пара секунд — и они безошибочно сориентируются в темноте. Таких людей готовят специально, а эти двое вообще не походили на людей: ни слова, ни звука дыхания, сообщения друг другу знаками. Дима услышал слабый стон на палубе — чужаки что-то сделали с караульным. Одна тень очутилась в дверном проеме. И тут произошло неожиданное.

Тот чужак, что стоял с фонариком, отлетел со своего места, будто его сбили биллиардным кием, попал в дверной проем и вышиб компаньона наружу. Мельком Дима увидел, как две фигуры в черном повалились на тускло освещенную палубу, почти не производя шума. Они и падать умели. Следом за этим дверь с грохотом захлопнулась, щелкнув внутренним замком. Дима вытянулся посмотреть в иллюминатор. На палубе никого не было; за это время можно было только прыгнуть за борт — ни звука шагов, ни теней убегающих людей. Будто ничего и не произошло.

Лисьи повадки

Что всегда сопутствует лисе, так это мелкая удача. Для большой победы лисе надо перерасти себя, совершить много непривычного, что-то из ряда вон. Но чужая оплошность лисе всегда на руку. Лишь только схлынул первый страх, Дима подумал не о незнакомцах, не о Лойе, а о двери, которая заперта изнутри, и о спящем караульном. Следующее осознание: что Лойя не умеет ходить сквозь стены, но у нее получается быть похожей лицом на кого угодно. Бинго! Можно стать свободным, хоть на время!

Юрист-лис даже не додумал этой мысли, как уже открывал засов каюты. Лойя подала голос, но Дима заглушил ее своим: т-с-с-с! Оказавшись снаружи, беглец задвинул засов, убедился, что караульный спит, и только потом приблизился к иллюминатору.

— Прошу тебя, Лойя, это мое Дао! Ты все уже знаешь, я в тебя верю… тебе ничего не грозит! А я попытаюсь выбраться отсюда…

Не успел он договорить, как послышались тяжелые шаги. Дима обомлел: неужели вернулись черные?! Мимо него прошагал грузный человек, все внимание которого было приковано к спящему солдату.

— Встать! — проревел голос.

Открыв глаза, караульный бросился с кулаками на верзилу. Тому пришлось стерпеть пару ударов, но потом вмазал он. Небольшого роста караульный рухнул на то же место, где лежал. Дима стал уползать с проклятого пятачка. Он пробрался туда, где открывался вид на фарватер. «Сент-Агнес» шла к едва различимым островам в пяти-шести милях от них. Гораздо ближе островов маячила догоняющая его совесть.

В предрассветной дымке беглец был плохо различим, хотя и прятался возле самой каюты-карцера. Двое парней, кажется, разобрались друг с другом, и караульный втолковал верзиле, что кто-то точным ударом в шею выключил охранника. Очнувшись, бедняга подумал, что нападавшие еще тут и надо бить не раздумывая. На маленьком «Сент-Агнес» стоило повысить голос, и сразу все узнавали всё — на шум вышел Стросс и направил обоих осмотреть каюту. Верзила выполнил приказ и доложил, что пленный спит. Тогда Стросс позвал обоих драчунов к себе наверх. Его лицо выглядело озабоченным: «Только не хватало неизвестных наемников — это их почерк».

Дима ворвался в каюту и стал свидетелем оптического фокуса, который Лойя демонстрировала и раньше, но привыкнуть к которому невозможно. Возникшая женская фигура отстранилась от него.

Прости, я свинья! Можешь меня презирать… увы, не понимаю, что на меня находит; как начал убегать, так до сих пор не остановлюсь…

Как Дима позднее выяснил, Лойя умела использовать чужое чувство вины. Это означало — никогда не показывать, что она умеет этим пользоваться. Все выглядело, как будто все прощено. Еще не веря, что она не злится, Дима все же рассказал, что видел острова — три или четыре, «Сент-Агнес» к ним плывет. Женщина только спросила Диму, что, по его ощущению, эти острова принесут «нам».

Лойя считает себя заодно — триумф! Но после того как он ей раскрылся, а потом обманул, теперь хотелось, чтобы она ушла, исчезла. На острова, куда угодно!

Юрист предложил ей высадиться на островах; они выглядят как обитаемые, со временем можно оттуда уехать. Не смутила его ответная реплика про разные типы островов — дружелюбные и враждебные. Диме казалось, что ей бесконечно лучше покинуть «Сент-Агнес», чем вести полувидимый образ жизни на катере особого батальона, в окружении одних только мужчин. Лойя не слушала чужих мнений и могла себе это позволить. Женщина знала, что ее нипочем не найдут и она может оставаться ко всем нейтральной. В этом ее Дао. Дима попробовал определить свой статус.

Я — пленник и на этих правах здесь торчу. До исхода суток они должны предъявить обвинение. Иначе я сам сойду на первом же острове, плохом или хорошем — без разницы!.. Только, черт побери, кто те двое, которые ворвались в каюту?

Катер сбавил скорость, команда срочно собиралась на палубе. Неведение, много спорных улик. Лейтенант багровел, выкрикивал в рацию запросы и не получал отклика. Он подозревал уже не пленника, а того, кто хотел этого пленника убить. Его утомление отступило — последние происшествия напрягли мозг и спорили с логикой.

Вдобавок к этому — морской бой. В каких-то трех милях от «Сент-Агнес» шла настоящая перестрелка.

Морской бой

Раньше, чем лейтенант Стросс понял, кто есть кто, в его катер со стороны судна под флагом африканского государства Мали прогремел выстрел. Снаряд промазал. Служаки, призванные контролировать незаконное распространение оружия, такой наглости не ожидали. Наконец на связь вышло натовское военное судно, метавшее ответный огонь в малийца.

Взволнованный женский голос сообщил, что их катер подвергся атаке и вызывает спасение. Нападающие не установлены — скорее всего, наемники или африканские пираты. Локатор не просматривает область за островом, но есть вероятность, что бандиты осмелели, потому что есть подельники.

Лейтенант не знал что ответить. По инструкции он должен был не оказывать помощь, а срочно запросить центральный офис: малийцы могли оказаться вовсе не пиратами, и выстрел в их сторону грозил обернуться политическим скандалом.

Он отдал приказ отходить на безопасное расстояние. Катер с женским голосом тоже дал задний ход. Огонь прервался, но девчачий ковчег, хоть и не понес людских потерь, все же получил повреждения и нуждался в помощи. На «Сент-Агнес» приняли решение до выяснения обстановки как следует охранять пленника. Подозрения свелись к Диме. Все эти странности возникли вместе с его появлением на борту.

В ответ на усиление караула пленник требовал обед, отдых и свободу. Он не выбирал выражений. Крикуна старались не замечать, вступали в силу законы боя. Оставаясь в неведении, следующие три часа из крошечного иллюминатора Дима мог видеть маневры кораблей, бессмысленные и совсем не тактические.

Потом игра поменялась. С востока на хорошей скорости приближался эсминец под итальянским флагом. Дима наблюдал, как оживилось покоцанное выстрелами суденышко — африканцы нет-нет да и пускали в него снаряд. На сизо-голубом борту с малийским флагом работали профессионалы и пользовались каждым неловким движением противника. Но и у профессионалов сдали нервы при виде решительного итальянца. Обдав противников напоследок выстрелами, пираты-наемники развернулись и полным ходом пустились наутек. «Сент-Агнес» сделал маневр, и Дима перестал видеть происходящее.

Потом в его каюту по очереди заходили с расспросами Стросс, итальянский капитан, двое других представителей каких-то служб. Любопытные ходили толпами, вопросы были несуразными, и никто ни с кем не договаривался, что будут спрашивать. Дима измыслил гибридную теорию, повторял один и тот же рассказ, чтобы отстали. При этом Лойя находилась неподалеку, невидимая, но всеслышащая. Поэтому, когда в овальной двери возник силуэт капитана Сострадательное Око, Дима с насмешкой высказался вслух:

— Посмотри, на что только идут, лишь бы откусить что-то новенькое! Все выдал, сто раз за мной записали — хоть пытайте, хоть казните…

Но что-то заставило Диму привстать с койки и выпрямиться. Перед ним был не простой военный, не агент спецслужб, а настоящий капитан «Робокола». Должно быть, и Лойя заметила необычное движение Димы.

— Да тебе и подружку здесь подыскали! Вот так заключенный, — приветствовал беглеца капитан.

Лойя сидела неподалеку с серьезным, внимательным лицом. На ней были те же широкие одежды коричневого цвета. Как никогда она походила на монахиню из буддийского ордена. Дима покосился в ее сторону, лицо его выражало досаду: появления этой женщины такие несвоевременные.

Он спросил, откуда капитан все узнал, а о Лойе решил не рассказывать; эта женщина, как ничто другое, подходит под определение его совести — возникает, когда хочет, исчезает, когда нужна.

Выяснилось, что Сострадательное Око прибыл не выпытывать о Димином темном прошлом, а забрать его назад. Безусловно, не просто так, пришлось внести выкуп — вот только чем? Этот момент Дима хотел выведать, не откладывая. Что могло послужить Строссу веской причиной отдать с трудом завоеванного пленника?

Капитан улыбнулся, как нередко делал у себя на корабле. Как тогда, так и нынче его намеки были непонятны, но тут заговорила Лойя, приняв улыбку за сигнал дружелюбия.

— Вы и есть Сострадательное Око? Он мне про вас рассказывал!

Гость ответил, что не ждал увидеть своего матроса в компании респектабельной леди, но если у обоих наладилась близкая связь, то готов рискнуть взять на свой корабль и женщину. Тогда Лойя поправила, что о ней беспокоиться не стоит, все равно, кроме Димы, никто на «Сент-Агнес» не знает о ее существовании.

— Позвольте только сначала несколько вопросов!

Капитан удивленно взглянул, проверил, плотно ли закрыта дверь, и напомнил, что у них ровно четверть часа, чтобы покинуть «Сент-Агнес» и отправиться к родному кораблю.

— Вы бывали на Небесах?

Гость попробовал отшутиться, что все оттуда и туда же в конце концов отправятся. Лойя оставалась серьезной, она хотела знать правду о буквальном путешествии на Небеса. Капитан откашлялся, обвел глазами каюту и выразительно покосился на иллюминатор. В тени за стеклом угадывался чей-то силуэт — их подслушивали. Дима подкрался к иллюминатору и с силой выпустил низкий гортанный звук. Снаружи кто-то выругался и метнулся прочь. О женском голосе лейтенант узнал бы через пару минут — ни о какой четверти часа не было и речи. Уходить стоило немедля.

— Вы умеете поворачивать реальности в свою пользу. Однако это не ответ! Прошу вас, очень важно: были вы Там или нет?

— Леди, я прагматик! Всегда хорошо пользоваться здравым смыслом — сейчас нам надо уходить, это первостепенно, не так ли?

Капитан проговорил эти слова, направляясь к двери. Он уже открывал замок, а Дима все пребывал в недоумении. Его никто не спросил, хочет ли он назад или здесь тоже неплохо кормят. Он что, предмет, разменная монета в чьей-то игре? Так запросто брать с одного корабля, перекладывать в другой, тащить со связанными руками в третий?

Но сердце радостно шевельнулось при воспоминании об «Робоколе». Сердце сказало — да, и другого мнения не понадобилось. Когда он обернулся посмотреть, идет ли с ним Лойя, ее и след простыл.

— Вот ведь у женщин талант — задавать серьезные вопросы в неподходящую минуту! — подмигнув Диме, произнес капитан и вышел на ветер. В порывах норд-оста доносились его слова, обращенные то ли Диме, то ли Лойе, без сомнения, следовавшей рядом.

— Чем не Небеса? Безразличие, исключительность и бескрайняя божественность. Ты можешь презирать их, восхищаться, любить, но ничем из этого не победить их божественности. Этого никогда не понять на земле. Зачем они так устроили? Нет, умом не постичь. Стать с ними единым целым можно, но понять — ни за что!

Стросс даже не вышел попрощаться. Дима вздохнул и дернул плечом — каков должен быть выкуп? Пленник последовал за капитаном вниз по веревочному трапу на палубу легкого, сильного катера — гордости старой и заштопанной «Робокола». За штурвалом был Рауль, его Дима едва знал по нескольким часам, проведенным в одной каюте.

Бразилец простодушно заулыбался капитану и Диме, стал балагурить. Так бывает после напряженного нервного ожидания, когда отступает опасность и в намеченном деле появляется сдвиг. Капитан предостерег, чтобы юноша не слишком распускал язык, поскольку на борту может оказаться… женщина.

Подлунный разговор

Они втроем сидели в капитанской рубке, это напоминало беседу. Четвертым был бразилец, и говорить ему было не позволено — вниманию рулевого нельзя распыляться.

— Почему после рождения мы идем от света к темноте?

Глаза Лойи горели, на лице читалась жажда знаний.

Сострадательное Око глядел в ту же сторону, что и Рауль, и отвечал, что в действительности мы не погружаемся из света во тьму, когда приходим в мир. Вопрос сложнее. Каждое рождение — это часть процесса эволюции, и у каждого человека есть душа. Душа проникает в тело и оттуда начинает устремляться. Сама наша планета обладает подобным устремлением, желанием объединиться с высочайшими Небесами, с космическим бытием. В итоге все земные существа сольются с Небесами, это эволюционный процесс, венцом которого станет всеобъемлющее совершенство.

Лойя дождалась конца предложения и спросила, неужели возможно, чтобы и такой человек, как капитан, и последний преступник имели равные шансы. Неужели грешнику не суждено стать животным, а то хуже — камнем?

При этих словах у Димы непроизвольно дернулось плечо, пусть он и не верил в чудеса с перерождениями.

Капитан продолжил, что высшее существо Небес — вроде императора этого мира, только несравненно богаче. Когда Он у себя, на Небесах, Он наслаждается запредельным Светом. Но когда Он входит в собственное земное творение, тогда Он наслаждается разнообразием миллионов форм. Тогда Небеса желают запустить сценарии, разыграть пьесы с неожиданными финалами и набирают для своих представлений актеров, которые чаще всего не знают, что выступают на одной большой сцене.

— Очень интересный зверинец, скажу я вам, леди, набрался у нас на «Робоколе». Что, Рауль, осознаешь ли ты, что выступаешь на сцене?

Бразилец встрепенулся и ответил по-военному:

— Так точно!

Повысив голос, Сострадательное Око пояснил, что так вот по-настоящему вершится эволюция. Душа — это сам свет, но на земле не подходящая для света среда. Только родившись, мы сразу видим вечную иллюзию, лишенную света декорацию; с самого нашего появления в этом мире нет и часа, когда Небеса во всем своем великолепии предстали бы перед новорожденным.

Дима смотрел, как меняется лицо Лойи: ее захватывала эта метафизика, в то время как целую неделю она выглядела как восточный наставник-мудрец, способный только поучать.

…На Небесах мы все совершенны, но на земле мы смешаны с темнотой. Когда мы встречаем солнце, мы немного поднимаемся над темнотой и обнаруживаем, что оказались на сотни миль выше тернового ложа тьмы.

Этот пассаж Диме понравился, но скоро загрохотал тяжелый состав философии: если мы остаемся на солнечной высоте, продолжаем купаться в свете, то наш плач по свету исполняется не до конца. Почему? Мы не съедаем весь плод целиком. Небеса имеют интересы повсюду, поэтому желают, чтобы мы увидели их отражение также в земном бытии.

Капитан продолжал:

— То, что называют темнотой, таковой не является. Свет Небесный присутствует и там. Кто служит Небесам, обладает большим светом. Но на земле мы настаиваем, что не ощутивший Небес человек полон тьмы. Мы склонны сравнивать одно с другим. Мало кто понимает, что мы движемся от густой темноты к светлым мирам, к свету. Все мы — да, в меру своих способностей!

Благодаря тому, что мы движемся вперед, мы видим различие между всепроникающим светом и темнотой. Говоря строго «по-небесному», различий нет, свет повсюду. Но мы, люди, понимаем мир как существование тьмы и света. Небеса же видят это как движение от меньшего света к большему.

Помолчав немного, капитан добавил:

— Но общаться они станут, когда света в человеке будет больше.

Сказать, что Лойя осталась довольна, — ничего не сказать. Еще с момента подъема на борт у нее с лица не сходило восторженное ликование. Но команда восприняла появление женщины без энтузиазма. Перед тяжелым маневром, в условиях опасности моряки не хотели видеть дурные знаки.

Диму на «Робоколе» приняли спокойно, а Генри даже игриво подмигнул. Остальные приветствовали его как человека, побывавшего в длительной командировке. Рауль, теперь в качестве соседа по каюте, рассказал о сути их нового предприятия — транспортировка целого острова к берегам Австралии. Не забыл бразилец и похвалить капитана за ловкий психологический маневр.

Оказалось, что, отправляясь на встречу с «Сент-Агнес», капитан организовал выкуп Димы и вызвал иллюзию, что, лишившись таких деньжищ, «Робокол» теперь банкрот. Владелец из Германии Гюнтер фон Либен, дескать, отдал последнее, чтобы выкупить племянника, и теперь корабль пойдет с молотка в Сингапуре. Документы на торги поданы, отслеживать их Строссу будет сложно! Дима поежился: неужели это из-за него босс пустился во все тяжкие; ведь Стросс не таков, чтобы получить деньги и отстать. Эдакому кремню нужна более весомая причина. Разобраться, отыскать мотив получится у Лойи.

Спрашивать странницу, которая лучше, выше (а отрицать это — все равно что противоречить самому себе), — такое Диме не позволяла гордость. Теперь она не появлялась в Диминой каюте, а жила где-то на контейнерах. Лойе отвели особое, неприметное для остальных место. Ей и еще двум членам команды предназначено было со временем перейти на плавучий остров.

Дима настойчиво говорил ей «ты», а она подчеркнуто именовала его на «вы», хотя в английском эту разницу надо больше чувствовать, чем знать. Он все меньше грезил об Австралии, вообще никуда не желал, а хотел как она — куда пошлет ветер.

— Дао! — уточнила Лойя. Дима кивнул, а затем начал рассказывать, что занимается бумагами, полностью переоформляет корабль, и завтра над «Робоколом» поднимется новозеландский флаг. Называться же судно будет «Олблэк», то есть — «Полностью Черный». Перекрашивать при этом придется только полосу окантовки борта, в этом у Димы имеется опыт.

Лойя много слышала о предстоящем буксире, но не хотела обнаруживать свое любопытство. Собеседник догадался и взахлеб стал объяснять вещи, о которых имел весьма отдаленное представление. Дескать, обмотают остров тросом, потом несколько раз дернут тем же способом, каким из земли выкорчевывают деревья. Земная твердь подастся, и остров послушно поплывет за «Робоколом».

К концу повествования рассказчика стали донимать сомнения. Слишком много висящих хвостов. За какие такие выступы надо схватить веревкой, чтобы выдернуть целый остров? Второе: если уж и оторвется, то не утонет ли сразу, отойдя от приписанного природой места? Дима вовремя вспомнил о Сэмуиле, который неустанно бегал со своей антенной от мыса к корме. Еще добавилась мысль о матросах, которые опустошали контейнеры, до отказа забитые пластиковыми бутылками. Он хотел добавить еще одну подробность.

«Вы действительно изменились, замечаете? Всё Дао; на этом пути нет разочарования. Вы просто позволяете потоку течь, все сделает он сам. Вы орудие, инструмент, не сопротивляйтесь невидимой руке Дао, она мудрее и способнее тысяч и миллионов рук…»

Дима с готовностью подтвердил, что сопротивляться не стоит, и понял, что больше нечего сказать. И ей будто бы надо заняться своими делами. На обратном пути юрист видел, как семеро матросов сооружают из бутылок огромный плот.

«Какой же силы должна быть «Робокол», чтобы вырвать гигантский кусок земли?!»

Ответ не успел созреть в его голове, поскольку колокол позвал всех на проводы солнца.

Транзит

День перед транзитом выдался суетливым. Все знали, что делать, и все мешали друг другу выполнять обязанности. Дима болтался над водой в подвесной люльке и мазал борт черной краской. На его пространство никто не покушался, но и за бортом не было покоя; на простую работу приходилось тратить несопоставимые усилия. Трафарет с надписью «Alblack», на изготовление которого ушло полночи, выскользнул из рук, придерживающая его тесьма оказалась непривязанной к ремню. В прорезанных в картоне буквах теперь плескалась морская вода.

В продолжение неудачного Дао у Димы вместо надписи с двумя «L» получилось выведенное от руки название «Alblack», что капитан потом трактовал как имя никому не известного суфийского проповедника, осознавшего истину и ставшего святым Аль Блеказой. Сострадательное Око посмеялся, а художнику было горько, что снова попал в окружение, где он совершает ошибки, а другие это видят.

Вися за бортом и досадуя на себя, он понял, что всего более не хочет, чтобы об оплошности узнала единственная дама. Ему помогло, что день был из тех, когда никому ни до кого нет дела. Ошибки выскакивали и у других матросов, а Генри так вообще был изгнан из конструкторов плота и получил меж глаз за свои бесполезные советы и улыбку в стиле «олухи, я-то точно знаю, как надо делать, а вы…»

Сэмуил еще никогда так не разрывался; он попеременно нужен был капитану, Хэндборо, Раулю, Дику, Гарри. Спустя полчаса он сам выискивал всех этих людей по очереди, и по лицу его было видно, что, не найди он хоть одного, вся миссия полетит к чертям собачьим. Но все же самым важным действующим лицом этого облачного сентябрьского дня был четвертый механик в своей шахматной футболке.

Их он сменил за день три штуки, повергнув в растерянность команду, и без того заинтригованную его неизменным шахматным стилем.

Четвертый был очень редким гостем на палубе. На построения приходил последним и первым уходил, хотя глазам нужно хоть полминуты, чтобы восстановить контрастность после созерцания солнца. У четвертого было что-то другое вместо глаз, или они были устроены не как у людей.

Говорили даже, что его жилище, в отличие от остальных кают, представляло собой вертикальную трубу, спать в которой можно было, лишь пристегнув тело в трех местах. Из-за того, что он никого к себе не пускал и пользовался правом неприкосновенности и полным покровительством капитана, о четвертом могли только слагать легенды и распускать слухи, ни одного из которых он не опровергал.

К вечерней линейке стало понятно, что не на капитане, не на Сэмуиле, а именно на четвертом механике с плохо произносимым арабским именем лежала основная обязанность — сковырнуть с лица планеты остров площадью четыре квадратных километра и заставить многотонную массу скользить по морской глади. Все понимали, что прежде никто таким образом острова не перемещал.

После захода солнца капитан позвал к себе Диму и Рауля. Им обоим также предстояло отправиться на остров и подготовить «срез». Потребуется некая операция по закладке глубинных взрывных устройств. Подоспел Сэмуил и поспешно объяснил, как устанавливать подземные ракеты. С его слов все выглядело просто, но капитан заставил ученого повторить, а двух матросов — задать столько вопросов, сколько придет им в голову.

В ходе объяснений Дима размышлял, что взяли его в оборот быстро и без расспросов, будто капитану до деталей известны все его предыдущие похождения.

Но как же заморозка? Этого нельзя игнорировать, мимо факта просто так не пройти! Капитан обязан объясниться…

Уходя, Рауль поинтересовался у Сострадательного Ока, можно ли ему после перенесенной болезни работать с «тепловыми ускорителями», какими, по сути, являлись ракеты для закладки под землю. Вопрос бразильца заставил Диму повременить со своим и разузнать, что произошло у Рауля.

Бразилец не скрытничал, излагал просто: капитан попросил, чтобы он немного потерпел, потому что просто так жар не отступит. Рауль долго был в бреду, лежал в каюте доктора, но только по окончании горячки парню сказали, что два или три раза он чуть не умер. Но что явилось причиной такого заболевания?

Рауль заявил, что похожего с ним никогда не случалось: с утра до ночи он горел, как в аду. Суставы распухли, и совершать хоть какие-то движения не представлялось возможным. Но этот болезненный опыт проходил только в одной части его существа, так сказать, на поверхности. Внутри же мчался вихрь очищения: в больном перегорали все его страсти. Само по себе исчезло желание привезти свою подружку на «пиратский бриг», хотя раньше он это спал и видел. Потоком заструилась чистота и смыла застойные, неподвижные привязанности, властвовавшие над жизнью Рауля. За те двое суток изнутри пришло больше, чем за всю предыдущую жизнь.

— Теперь, — закончил бразилец, — я мечтаю описать это чудо. Христа я не видел, но чувствовал его поблизости и понял, что желаю одного: вот в этой самой жизни увидеть Его, так как сейчас вижу тебя. Жар мой помог поверить, что такое возможно. Раньше я, слабоверный, думал, что нет, невозможно, а теперь я точно знаю! Он здесь, прямо в этом месте, — юноша указывал на свою расстегнутую рубаху, под которой виднелась тельняшка. В его глазах блестели слезы. Диме был незнаком такой темперамент, но его зацепил рассказ соседа. Захотелось самому рассказать о своем мрачном заточении, полной противоположности опыта Рауля. Высот Господа в ледяном плену юрист не достигал. Но что-то было.

Поначалу Диме тоже показалось, что в нем совершились колоссальные изменения, что он стал иным человеком. Но парадоксальное чувство длилось от силы неделю, затем последовал спуск с Небес на землю.

— Капитан ничего не говорил про меня — ну там, что я заболел, случился озноб или обморожение?

— В августе? Обморожение? — Рауль немного удивился, но вернулся к своей манере разговора. Быстро он выучился негласному правилу «Робокола»: не изумляться и не расстраиваться. У Димы снова появилось чувство, давшее было ему небольшой отпуск, — что он единственный лгун и прохиндей на светлом фоне других моряков. Юрист сильно рассчитывал, что Рауль обнаружит связь: одному горячо, другому — холодно. Но бразилец вместо этого стал сочувствовать, интересоваться, восстановился ли Дима после бесчеловечного эксперимента.

— Ты вправду думаешь, что это эксперимент?

Он заподозрил, что Рауль вовлечен в сговор, но тот пожал плечами, дескать, похоже на то, но продолжать не стал. Интересно он себя повел, когда Дима выдвинул теорию, что Сэмуил мог устроить всю эту «температурную чертовщину», — ведь ему одному под силу физическое воздействие на людей, даже когда те на большом от него расстоянии.

Рауль с азартом припомнил, что Сэмуил неотступно находился подле его кровати, все время, пока беднягу бил жар. Но подозрений нет — голландец мало похож на истязателя, да и зачем бы вообще?!

Дима стал ходить из угла в угол, собирать воедино картину зловещего эксперимента. С одним он был согласен — что происшествие подействовало на психику как очищение или «благодать», если повторить слова Рауля. Хотелось лишь понять, зачем понадобилось испытывать двоих, собственно, мало знакомых и далеко не похожих друга на друга людей. Ответ не приходил. Диме захотелось увидеть Лойю: пусть бы ее загадочное Дао разгадало загадку. Но самолюбие — штука слабопреодолимая. Лойя теперь сменила статус, да и он хотел показать, что немалого стоит.

Невзирая на ночь, Дима вскарабкался на контейнеры, но там его приветствовал только ветер. Ветер нес с палубы обрывки речи. Слышался женский голос. С соседнего контейнера Диме открылся вид на капитанский мостик. Сам капитан стоял снаружи в пятне падающего из открытой двери света. Из глубины рубки раздавалась речь Лойи. Даже ночью капитан маскировал ее от глаз моряков. Понять, о чем именно шел разговор, было трудно, но и на ветру Дима чувствовал, как краснеют уши. Его кольнула досада — речь шла о нем. Казалось, он слышал свое немецкое имя не менее двух раз. Дима понимал, что, окажись он в поле видимости, собеседники сменили бы тему. Теперь ему приходилось довольствоваться обрывами фраз. Но и это было немало.

— С каких пор?.. — спрашивал голос Лойи.

Потом было неразборчиво, но говорил уже капитан:

— …Через два года, этого достаточно… смерть…

Голос оборвался. По виду капитана Дима заключил, что тот не просто непринужденно рассказывает, но больше изучает. Есть такой прием в судейской практике: повествовать о важных, значимых вещах и незаметно вставлять факты, на которые собеседник обязан реагировать. Искусству этому надо было обучаться, но Сострадательное Око знал это сам по себе. Слышно было, в основном, его. Будь это простой рассказ, то слов Лойи не было бы вообще, уж Дао там ею управляет или что-то еще.

Она говорила, используя заранее подготовленные капитаном паузы. Тот явно проверял. Он испытывал ее или желал узнать прочность человеческого ядра. Само назначение — плыть не на корабле, а на прицепном острове с вероятностью уйти под воду в следующие пять минут после срыва с места. Какая женщина захотела бы шагнуть в такую неизвестность? Лойя тогда, не задумываясь, согласилась. Почему?

Догадывалась, что это проверка? Или знала, как ведет судьба, и уже проходила подобные виражи? Дима размышлял об этом, притаившись на контейнере и подслушивая чужой разговор. Удивляла схожесть этих разных людей, капитана и Лойи: как они быстро отыскали общий язык, стали до чего-то договариваться. Ведь раньше они друг друга не знали, доподлинно так!

Дима повздыхал и побрел обратно. Хотелось припереть к стенке Сэмуила и вытащить из него правду. Ученый мог поднять задиру на смех, сказать, что все это — сплошная выдумка. Чутье профессионала подсказывало обратное: Сэмуил причастен. Но затевать разборки сейчас, в канун ответственного дела… с этим следует подождать.

Так юрист сказал и Раулю; в конце концов все понимали, что плавучий остров важнее всего остального. Это экзамен и зачет. В то, что будет после этого события, заглядывать никто не хотел, такое царило настроение. Шутка ли — две тысячи морских миль буксира, все по ночам в стороне от судоходных каналов, вездесущих яхт и разного рода инспекторов, стоящих на защите интересов мировых монополий и правительств.

Взрыв

Лойи видно не было, это и понятно — не хотела смущать мужчин-взрывников. Приметы в этом деле обретают куда больший вес. Рауль ходил за главного. И не оттого что сам хотел, а по велению капитана — кто-то должен был командовать на никогда и нигде не испытанном плавучем судне. Дима дрейфил, хотел связаться со стариком-бароном в Германии и узнать, не путает ли чего Сострадательное Око по его поводу. Пусть Сэмуил и обошел всех с индивидуальной лекцией о том, как безопасно сорвать сто сорок шесть тонн грунта, поверил в научный рассказ, кажется, только Рауль.

Невзирая на то, что остров будет тащить всемогущая «Робокол», оказалось, на этом куске земли должны быть люди, что-то вроде обслуживающей команды. Причем без самого Сострадательного Ока или Хэндборо. Дима не раз назвал себя «камикадзе». Не добавил ободрения и прощальный тост Генри. Доктор состроил слишком плаксивую гримасу, но в отличие от остальных из отряда камикадзе вооружил Диму спасительным спиртом. Оба приятеля по стакану понимали, что даже если фатальный конец, то с алко-компонентом будет не столь страшно.

Дима представлял, что в этот жаркий день невидимая Лойя потеет не меньше него. Рауль, стиснув зубы, перемещался по острову на квадроцикле и, похоже, стал терять уверенность. Диму это удручало и приводило в состояние внутреннего конфликта: одна часть досадует, что приходится заниматься бог знает чем, а другая, новорожденная и до этого не знакомая, ставит в пример Лойю, ее свободное движение по волнам обстоятельств и отказ сопротивляться тому, что входит в жизнь по воле неведомого.

Два других моряка сражались с несговорчивым канатом — гордостью корабля. Раньше на свете таких не существовало. Этим инструментом «Робокол» вытащила сокровища со дна. Команда верила в потустороннюю силу «волшебного» каната, поскольку разувериться в законах физики им мешали образование и опыт.

По указанию Рауля на закате команда камикадзе выстроилась на проводы солнца. Новый командир молчал; по его виду было понятно, как непросто вживаться в новую роль. Через пару часов ему предстояло принять ответственность за души островитян, поневоле или по воле Дао ставших людьми с высокой вероятностью летального исхода. Когда поступила команда с «Робокола», Рауль блестел от пота, как если бы держался весь день и в минуту выпустил сквозь кожу всю жидкость.

Взрывы тряхнули как следует, но никого не задело, все заранее легли на землю в безопасном месте. Только никто не наблюдал движения. Возникли опасения, что никаким взрывом от основы земли не оторвать. С «Робокола» не приходило никаких новостей, и было похоже, что все там донельзя разочарованы.

Рауль кликал рычаг на рации, но судно молчало, будто взрывали не остров, а сам корабль. Замешательство перебил нарастающий гул неизвестного происхождения. От «Робокола» такого звука никто из моряков раньше не слышал. В дрожащих отблесках огней произошло движение, и главный корабль будто бы не пошел, а скачком дернулся с места.

Бразилец, Дима и все остальные могли подтвердить под любой присягой, что корабль словно прыгнул или выстрелил вперед и тогда из воды поднялся «волшебный» канат, звенящий, как перетянутая струна. Последовавшее за этим движение буквально снесло всех с ног. Люди не просто повалились на песок — они как горох покатились, словно не ровная под ними земля, а крутой склон.

Самое неприятное, что катер — последняя надежда обреченной команды — тотчас же оторвался, и волны отнесли его в море. Скоро рывок стал затихать, словно плато земляное напоролось на еще большую твердь. Позже стало понятно, что не твердь то была, а плот из пустых бутылок, целиком ушедший под пузо оторванного острова.

Оправившись от встряски, Рауль бросился исполнять секретную часть миссии — запускать двигатели с винтами. Расположение этих машин, принцип их работы и источник энергии оставались для всех загадкой. Одно было ясно: винты создают подводную турбулентность и удерживают остров на плаву. Однако одних винтов, сколь сильно они бы ни работали, было недостаточно. Тянуть многотонную массу могла только могучая рука. Считалось, что «Робоколе» не по силам было даже сорвать эту массу с места, не говоря о том, чтобы тащить по воде. Смехотворный плот из бутылок существовал, только чтобы убедить слабоверный ум, что законы физики соблюдены.

Обрыв

Сначала раздался крик Рауля. Глаза отыскали в темноте источник истошного звука. Почему-то бразилец стоял на одном месте и не двигался, словно его что-то удерживало. Следом за этим подала голос Лойя. Ее единственным восклицанием было: «Вода!»

Однако никто пока не понимал, что в действительности случилось. Первым сообразил долговязый Дик, один из двух моряков-добровольцев. Он уже выкрикивал в рацию: «Трещина, трещина… нас рвет пополам!!!» Только на этой фразе Рауль и остальные осознали, что значил главный звук трагедии — плавучий остров разрывало пополам.

Мощные рычаги, за которые крепился «волшебный» трос, держались намертво, но не могли предотвратить неизбежного. Через остров протекал единственный ручей, которому никто не придал значения, не поинтересовался, насколько он сложен. Да и зачем? Любой мог перейти его, не замочив колен. Теперь невинный ручей заставил Сострадательное Око, Хэндборо, да и всю команду волноваться не на шутку.

Дима стал кричать, его ноги быстро уходили под землю. Вокруг слышались возгласы, из которых самым близким был голос Лойи; по сути, разобрать он мог только ее, остальные тонули в шуме воды и непрерывном гуле.

Жижа из воды, песка и водорослей скрывала ноги уже выше колен. Неожиданно рядом очутился какой-то матрос, Дима не понял, кто именно.

Выкрик незнакомца касался «волшебного» каната, который Дима должен был обнаружить где-то за своей спиной. Но не для своего спасения Диме предлагалось стать живым мостом, соединить образовавшуюся под ним канаву и канат. Лишь только он это сделал, матрос оказался рядом, стал быстро разматывать карбоновый шнур и крепить его вокруг талии дрожащего юриста. С впечатляющей сноровкой незнакомец перепрыгнул на противоположный берег того, что раньше было ручьем. Он не реагировал на возгласы несчастного Димы и скоро совсем скрылся из виду. Вжик! Через минуту Дима висел, растянутый между «волшебным» канатом и уходящей в темноту карбоновой нитью.

Ход был гениальным, Диме больше не грозило потопление. Но неимоверно росло напряжение рук. Подскочивший спаситель снял и эту проблему, исключив Димино тело из растяжки.

«Энрике, — представился незнакомец и добавил: — пятый механик».

— Не слышал о таком. Вы с нами, с командой сюда?

Энрике пожал плечами: «Как же иначе», а потом посоветовал Диме доложить, что разрыв устранен. Стали искать рацию, но та, похоже, утонула. Спасенный стал выкрикивать имя Лойи, на что Энрике сказал, что пойдет поищет ее и передаст, чтобы она доложила. Дима было дернулся пойти с «пятым механиком», но осознал, что правую ногу стиснула судорога, в детстве такое с ним случалось.

Спустя четверть часа Энрике возник с другой стороны:

— Капитан приказал нам оставаться на острове: тебе, Лойе, мне и двум остальным.

Этот человек, лица которого Дима никак не мог рассмотреть, был на редкость самоуверенным типом. Его не смущала темнота, катаклизм, и к Диминым вопросам он был готов со всех сторон. Энрике вообще оказался ходячей энциклопедией. За пару минут он развеял всякое волшебство каната: «Прерывающийся излучатель в продольно-полосном корпусе, достать таким пылесосом любую штуку со дна — пара пустяков, только знай, где лежит… Затягивает с силой орбитального притяжения планет, использует тот же принцип, по которому космический мусор перемещается в места образования новых тел — неужели не знал?»

Дима всегда думал, что подобные штучки из области фантастики. Оказалось, нет. Энрике уверил, что страны содержат такие приборы на вооружении уже лет так двадцать, знают друг про друга и, понятное дело, помалкивают.

— О’кей. Ты, механик, можешь объяснить, как «Робокол» везет себя, к тому же тащит та-а-акущий остров?

Ответ оказался не менее паранормальным. Со слов Энрике получалось, что под кораблем находится атомная подводная лодка, причем советская, когда-то жутко секретная, военная. Капитан переделал машинное отделение, поскольку от бывшей советской остался только атомный реактор. Остальное срезали в надежде, что использовать реактор можно разве что для добычи электричества, да и то заразив при этом десяток квадратных километров вокруг. В конце двадцатого века подлодку продали предприимчивые ребята Северного флота, получив от капитана взамен не только деньги, но и муляж проданной военной тайны. По слухам, японцы помогли Сострадательному Оку сварить корпус, который сделали разборным. Бывшие советские военные вышли из воды сухими и с прибылью плюс избавились от опасного источника радиации.

Но и японцы сработали небесплатно… Энрике поведал любопытную историю, и побывавший в Японии Дима мог согласиться. Все стыковалось, в рассказе Энрике не проглядывали «белые нитки». Дима стал замечать, что пелена загадочности, чего-то недосказанного быстро слетела с «Робокола» — Небесного корабля. Он было открыл рот спросить про эти «солнечные ритуалы», но изнутри его что-то остановило. Похожее чувство наступает, когда понимаешь, что, когда тебе растолковывают и объясняют фокус, он больше не фокус вовсе, а глупость и шарлатанство. Но раздумья о распиленной по частям женщине или проткнутой шпагой голове всегда интереснее, чем разочарование от объяснения того, как это сделали.

Сострадательное Око — это просто фокусник, хороший, со стажем, с роскошной легендой о Небесах. Весь этот пафос выдуман для клиентов с экстравагантными желаниями и хорошей оплатой заказов. Дима вспомнил поездку в Америку по делам фирмы. Пробыв там неделю, он был изумлен, как любая мелочь обращается в коммерческий проект. Даже его «бумажно-разговорный» бизнес на той земле преобразовывался в непревзойденное шоу с юристами и адвокатами в качестве действующих лиц, по совместительству добрых и злых гениев. Любой встречный был «лоером» [дать сноску: * lawyer (англ.) — адвокат] — чем-то вроде персонального ангела для того, кто не принадлежал небесной касте.

«Все! Мифа нет, один голый бизнес. Хотя постой, как же это: зачем же меня морозили на «Исхацу Корп.»?» Энрике не растерялся, сказав, что просто про это ничего не знает. В принципе, да — зачем пятому механику такое знать.

Шарик сдулся, игра больше не захватывала.

Дима разглядел усатую физиономию Энрике и ухватил сходство лица с… капитаном. Мелькнула и сразу исчезла мысль о том, что такое лицо может принадлежать капитану, помощнику, мичману, на худой конец, радисту. Но не механику! Только раз взглянуть на четвертого механика — никаких сомнений, что лучшая часть его жизни проведена среди замасленных шестеренок и поршней, пусть он и старался заинтриговать своими шахматными футболками. Однако это лицо — не механика…

— У меня самый комфортный кабинет на «Робоколе»: ни шума, ни пыли, панель управления атомным реактором и белые стены вокруг. Включаю временами плазму, полюбоваться природными видами. А так — часы и дни под водой, благо тренажеры спасают бренное тело от закисания… За такую зарплату еще год поплаваю — и к себе, на родину…

Ага, все объясняется! Вопрос с питанием: морепродукты? Ну, и… кто же там еще внизу, в подлодке? Ответить Энрике не успел. Вот-вот должно было показаться солнце, и кто-то стал звонить в колокол, созывая на линейку.

«Это на солнечное питание зовут? — отозвался Энрике. — У меня свое солнце на экране, но ты иди. Спускать взгляд с разрыва опасно, буду дежурить».

Пробиваясь сквозь кусты, Дима размышлял, что Энрике знает о построениях, обо всем их быте, и, выходит, все им сказанное — правда.

Правда

В колокол звонила Лойя. Все пришли на построение, несмотря на то что руководила женщина. Главный корабль впереди, приспущен новозеландский флаг, расплывчатая линейка моряков, обративших лица на восток. В светлое время суток на «Робоколе» и на острове объявлялся штиль. Внешний наблюдатель, окажись он в этот хмурый день поблизости, мог узреть мирный остров и стоявший на якоре корабль.

Лишь завершилась линейка, как Лойя стала спрашивать, чем окончился ночной инцидент. Дима отвечал уклончиво. Что удерживало его от упоминания об Энрике, он точно не знал, думая, что в любой момент сможет сослаться на то, что и так все должны были знать о существовании Энрике. Лойя предчувствовала финал, но не знала имен финалистов.

Ха, я-то хоть знаю человека! А что знаешь ты?

Эта мерзость, сидевшая в нем с самого детства, так никуда и не ушла, с короткими перерывами проспала тридцать лет, изредка высовывая голову и потом надежно прячась в тайниках сознания.

Что знаешь ты? Чем перекроешь мою тайну?

Назвав Диму по имени и на «вы», она сказала, что хочет проверить разрыв ручья на месте. Строптивый собеседник сдался: если ей отказать, капитану может отправиться рапорт, да и потом… Он не хотел отказывать Лойе; испытать — да, может, подразнить, но не отказывать. Они побрели через тропические заросли, он впереди, она за ним. Диме хотелось вмешаться, предварить встречу рассказом, что тайна раскрыта, тайна лишь в том, что никакой тайны нет. Но проход был узок, а марш через заросли производил немало шума, звуки речи гасли и затушевывали желаемый эффект. Вот за гнилым деревом и бывший ручей, струившийся теперь по многим разветвлениям.

Вот место. Всего полчаса назад Дима стоял здесь, борясь с разочарованием и глотая слюну, словно поедая правду, — несъедобную, рваную ткань, но обязательную, как лекарство. То самое место пустовало, как если бы Энрике и не существовало. Пятачок, на котором ночью велась борьба с разломом, был изрядно вытоптан, на месте прежнего русла в лужах грязи лежали влажные камни. Но карбоновый шнур исчез.

Спинным мозгом Дима ощутил, что Энрике рядом. Почему прячется? Здесь неладно, надо сдавать усатого всезнайку. Дима увидел, как шевельнулся лист молодой пальмы, не раздумывая, подскочил к нему, почувствовав мелькнувшую надежду: может, Энрике все налгал, тайна есть, а значит, есть и способ узнать правду про себя, про Анн, про ее смерть.

Мысль не успела замкнуться. Ей помешала острая боль, пронзившая левую лодыжку. Дима вскрикнул. На земле, совсем рядом с ним, извивалась змея. Следующим за его криком был визг женщины. Лойя отскочила как можно дальше и прижала руки к лицу, зажмурив глаза, словно прячась от кошмара. Дима не ожидал этого визга и на секунду забыл о себе.

Это гадюка… что ты кричишь? Дай перетянуть…

Он не успел договорить, как горло передавил сковывающий холод; но перед тем как упасть, он подумал, что холод он переживет…

Лойя и не догадывалась, что так боится змей. Ею овладела безудержная паника, какой она до этого не знала. Потребовалось около минуты, чтобы упражнением из практики дзэн восстановить равновесие и понять, что делать. Она схватила свою палку, которая от страха выскользнула из рук. Змею удалось подцепить лишь с закрытыми глазами — нервы никак не могли возвратиться в состояние, предписанное им Дао.

Женщина сделала дальний бросок и услышала, как земная тварь пролетает сквозь заросли куда подальше. Самым трудным, однако, оказалось открыть глаза.

Как только страх был повержен, ушло меньше минуты, чтобы приподнять раненого, перетянуть ему ногу и побрызгать лицо водой. Лойю удивило, что укус пришелся так высоко, тогда как змея крутилась по земле, будто сама была укушена. Ее интуиция скользнула молнией, сделав вывод: «Что-то тут неладно». Пока след свежий, необходимо было осмотреть место получше, но тут Дима пошевелился, и она заметила, как сильно потемнело его лицо. Лойя схватилась за рацию.

Проник

Пока она докладывала, пока звала на подмогу Рауля и Стива, ушло около четверти часа. Перед глазами у нее стояло потемневшее лицо Димы, и она старалась отгонять дурные мысли. Женщина не хотела себе признаться, что, случись с этим немцем непоправимое, ее боль перейдет границы.

Капитан приказал отправить раненого на «Робокол», ей же сердце шептало, что бесшабашный Генри не способен вылечить укус; никто о Диме заботиться не станет, мужчины поглощены перетаскиванием острова. Что происходило вокруг, Лойя понимала вполне, но ей было непонятно, в какие причудливые кольца завивались ее собственные чувства.

За пять лет в школе строгой дисциплины и послушания основательная практика Дао Тишины и Дао Звука должна была закалить дух и сделать его несгибаемым, а ее «я» — тверже скалы, крепче, чем у мужчины. И тут на тебе — испугалась змеи, стала жалеть существо из мира самовлюбленных особей. Такие типы, как этот немец-юрист, понимают, когда что-то идет к ним, но сами отдают ничтожно мало; с позиции Дао это фатальное смещение энергии и камень на пути жизненного потока. Удел таких недалеких людей — разочарование и мучительная смерть в конце. Исправлять такого тщеславного типа возьмется только глубокий учитель — тот, кто не побоится ступить в поток нечистоты ученика. К несчастью, типы вроде этого юриста сами не хотят ни становиться учениками, ни иметь учителя. Дао для них — это свод законов, тогда как, по сути, Дао ничем не ограниченно и всегда за пределами понятий.

Поскольку Лойя не знала юридического дела, судить о профессии Димы она могла, исходя из своих наблюдений и пользуясь интуицией. Та подсказывала женщине, что работа несет Диме нехорошую судьбу.

Знаки, составляющие юриста, противоречили линиям совершенства. Был лишь один луч света, толщиной с волос, — его кто-то любил! Кто-то держал этого пристрастившегося к дурному человека на острие бритвы, не позволяя рассечься на две половины или соскользнуть в небытие космоса. Вот только иногда пораниться… но такое бывает со всяким.

Лойя не умела еще объять далекую от людских понятий любовь, которая не ищет выгоды, которая отдает себя даже убогим и отталкивающим ее от себя людям. Философия не признавала этого термина, поскольку определить любовь наука могла в рамках людских понятий и известных представлений.

Любовь же являла себя повсеместно, похищая из умов любую силу, желающую ее определить, и преобразуя эту силу в саму себя. Даже предательство, даже убийство…

Пока Диму несли к катеру, Лойя ожесточенно, как на ринге или в уличном бою, старалась побороть вихрь, разыгравшийся внутри. Известные приемы подводили или давали только иллюзию, не поправляя ситуации. Сквернее всего, что она не знала, откуда этот мутный поток и из какой части сознания к ней придут слова, если она позволит себе открыть рот и выпустить этот вихрь через голос и… да, слезы. Женщина стала улыбаться, бросая вызов укорам совести, запрещающим вести себя так в серьезной ситуации. Лойя держалась и нажимала на улыбку, которая по капле освобождала ее от яда.

На вечернюю линейку собрались оставшиеся. Когда пришло время звонить в колокол, островитяне увидели, что проводить солнце на корабле вышло всего восемь человек. Плохие предчувствия Лойи усилились, когда в конце построения из зарослей на острове вышел… Дима.

Внезапный антидот

Рука его крепко держала фляжку. Потом Дима поднял ее и потряс в воздухе, сопроводив победный жест торжествующей улыбкой.

— Генри знает истину, истина в…

Дима все еще был слаб, но храбрился. У Лойи опять произошел внезапный срыв, ей был ненавистен этот молодой алкоголик, но в то же время в сердце трепетало счастье: он жив, и… он здесь, на острове!

— Куда делся этот прохвост? — оглядел стоящих Дима, и всем стало ясно, что на корабль отправили кого-то другого. Юрист рассказал, что после ухода Лойи из кустов вылез предатель и потащил беднягу за онемевшие ноги. Ни сопротивляться, ни говорить Дима не мог, а когда его раздевали, то из одежды выкатился этот спасительный пузырек. Потом на него наскоро натянули чужую одежду и бросили умирать.

Лойя схватилась за рацию, но на том конце молчали — немыслимая ситуация, если учесть, как надежно работает команда «Робокола». Печальный знак, что на вечернюю линейку там никто не вышел; корабль Небес превратился в корабль-призрак. Но лишь спустились сумерки, движение возобновилось. Быстрее обычного «Робокол» набирала скорость, курс при этом оставался прежним.

На острове про Энрике узнали всё, что мог рассказать Дима. Успокаивало то, что преступник один, пусть хитрый, проворный и эрудированный, но один. Обманом или какой-то магией он поработил команду и хотел добраться до островитян. После построения Лойя приказала, чтобы все держались вместе, за исключением двух разведчиков, которые пойдут прочесывать остров в поисках сообщников Энрике или следов его оружия. Все стали догадываться, что живы, только покуда нужны на острове в качестве рабочей силы. Оставалось два пути: ждать смерти или атаковать «Робокол». Второе было бы героизмом, но не хватало сведений: за все время с корабля не пришло ни одного сигнала. К тому же, Лойя чувствовала, что Энрике предусмотрел этот вариант и готов дать сопротивление шестерым смельчакам.

— Задумайтесь о помощи. Сами мы не справимся, — обратилась она к четырем мужчинам, но за ночь они придумали только два нелепых способа. Связаться с патрулем и отправить единственный катер в противоположную сторону с надеждой встретить корабль.

Лойя отрицательно качала головой и все надеялась, что разведчики добудут хоть какую-то информацию. Парни добыли кое-что: буры, державшие трос, заминированы на случай, если кто-то попробует оборвать сцепку с кораблем. Рауля это навело на мысль, что если на полной скорости все же отрезать трос и одновременно замедлить или остановить «Робокол», остров врежется в корабль сзади.

— Если не перевернет «Робокол», то хотя бы даст нам взобраться на борт!

Моряк-навигатор подсказал, что если не отходить от курса, то как раз ночью они будут пересекать течение, где «Робокол» должна принять диагональный разворот и удвоить обороты двигателя, то есть, идти на пределе своих сил.

— А если вдруг шторм? — внезапно вставила Лойя, и все переглянулись. Пусть этот Энрике семи пядей во лбу, но против шторма он не имеет средств. Может, Лойя знает, как призвать стихию?

Но, к Диминой радости, она не знала. Ее интуиция шепнула о такой возможности, но не раскрыла деталей.

— Ты еще веришь в эти легенды? — проговорил Дима, глядя на призрачную «Робокол». Лойя дала приказ разойтись по своим местам, но на реплику не ответила.

— Это все бизнес, неужели ты не поняла? Одни отбирают у других, так устроен наш мир — открой глаза! Энрике хочет оттяпать суденышко у капитана, продать японцам остров и остаться в шоколаде. Ну, что здесь паранормального? Какое тут Дао, и какой это небесный бриг, когда всего один проходимец смог его одолеть без боя?

— Почему вы думаете, что он один? — спросила Лойя, и Дима сперва растерялся. Возможно ли такое — пусть даже гениальному человеку захватить корабль без всякой поддержки?

Он поинтересовался у Лойи, кто еще мог оказаться захватчиком в этой удаленной части океана. Женщина ответила, что не обязательно призывать других сообщников, когда можно обратить существующих на свою сторону.

— У команды крепилась вера, их единство с кораблем росло, и капитан делает все, чтобы это была команда счастливых людей. Сострадательное Око знает как. Но, делая людей счастливыми, неизбежно натыкаешься на сопротивление; в каждом живут силы, противящиеся счастью. Используя эти силы, можно полностью переделать игру, внушить другим играть по своим правилам. Энрике — магистр таких наук!

Дима с недоверием взглянул на Лойю, но она больше не говорила. Выждав время, женщина обернулась к юристу:

— Меньше чем за час магистр сделал из вас верного солдата. Думаете, за сутки ему не удастся справиться с десятком матросов?

Диме хотелось оскорбить ее, так больно его зацепила последняя фраза.

— Разорить веру и поселить ложь — вот это победа, а не та, когда вас уложили на лопатки. Хотите меня ударить? Не за то ли, что хорошо знаете, что я сказала правду? Теперь слушайте — неверие весьма и весьма заразительно. Я здесь нахожусь с вами не ради приятного общения, а чтобы оградить больного от еще здоровых. Понятно?

Дима заметил, как сила утекает из его крепко сжатых кулаков. Бунт на острове был бы весьма на руку Энрике. Чувство вины опять почтило юриста своим присутствием, и стало понятно, что следом он должен если не просить прощения, то хотя бы предложить свои услуги, доказать себе и остальным, что он чист. Чуткая преданная знала и это.

— Хотите опасную, но невероятно нужную работу? Надо разминировать буры. Если не пойдете вы, я пойду. Высвободив кусок троса, мы сможем использовать его с обратной целью.

Лойя начертила на песке, что сейчас трос тянет остров не столько механической силой, сколько силой притяжения, про которую проболтался злоумышленник. Если обратить конец троса к небу, он потянет совсем не остров, а… облака. На этом основан принцип климатического оружия; в этом причина обезвоживания и расширения пустынь в Центральной Африке, а теперь и в Азии.

Опасный бизнес

Если бы Диме доверили меньшую задачу, то тщеславие заставило бы его чувствовать себя недостойным. Теперь важная часть его была довольна, но вырос риск для жизни. Мины, даже упоминание о них, вселяли дикую тревогу.

Полчаса в сгущавшемся сумраке он напрягал мозг, который не благословил его никаким решением. Никто из них шестерых не разбирался во взрывных устройствах, Дима мог лишь предположить величину зоны поражения, в эпицентре которой он и пребывал. Остальные помощники отступили метров на тридцать, став невольными зрителями спектакля трусости и беспомощности.

На небе лениво замигали звезды. Дима приглядывался, желая решить задачу. В темнеющем рисунке неба угадывалась фигура наподобие размашистого автографа, какой писатели ставят поклонникам на титульном листе своих книг. Она была видна издалека и состояла из фрагментов межзвездных дистанций, силуэтов вытянутых листьев и гаснущих контуров облаков. При взгляде наискосок улавливалась строчка — что-то написанное знакомой рукой. Тот же самый Сценарист ежедневно вписывал по страничке в Димину жизнь. Это был Его почерк, спутать нельзя.

Еще тогда, в ледяном доме, на короткую минуту отступили мучения и показалась вот такая точно строка. Не сам текст, не буквы и слова, но что-то между ними: их характер или дух поведали Диме, что все направления и повороты, которые он выбирает, размечены так, чтобы их не пропустили. Не заметишь их и заблудишься — следующие пометки все равно выведут к нужной дороге. Его душе, изучая маршрут, предстоит пройти его снова и сделать меньше неправильных поворотов, лучше справиться с задачей и показать себя молодцом.

Тогда незримая рука снова начертает нечто, и строчка получится разборчивее, а смысл яснее. Радость этого узнавания вспыхнет в сердце и повлечет дальше, к новому неведомому рубежу, какой не объяснить, не растолковать. Преодолеть удастся, накопив в себе опыт многократного прохождения маршрутов. В финале придет настоящий вызов — принять его без подготовки Автор не предложит. Мало подготовленных, и из их числа большинство таких, кто откажется с головой броситься внутрь…

Менее расположенный к мистике и фокусам моряк-мусульманин переминался с ноги на ногу. До сих пор себя никак не проявивший, он произнес наконец единственную фразу:

— Неужели будем ждать, пока он не лопнет?! А ну, давай его уводить!

Его поддержал приятель и молчаливое согласие Лойи. Пока мыслителя толкали в сторону, случилась неожиданность. Бур с миной продолжал стоять, где и был, но натяжение охватывающего его троса… почему-то ослабло.

Благоразумный моряк не растерялся и рубанул по провисшему тросу своим ножом. Еще и еще раз, скоро зачернело отверстие, и концы волшебного хобота стали расползаться, как перебитый резиновый шланг. Радостные возгласы заполонили воздух, но тут же сменились стонами разочарования: концы, пролежав секунду по раздельности, принялись срастаться в точности так, как у Медузы Горгоны возникали новые головы взамен отрубленных. Тяга внутри троса казалась необыкновенной, а внешняя оболочка была только каналом для направления силы.

В сердце женщины сверкнула интуиция. Так же, как она откинула змею, Лойя своим шестом подцепила один конец троса и попыталась метнуть его в сторону.

Никто не успел увидеть, чем закончился трюк, поскольку ночное небо озарил яркий и сильный взрыв. Следом за ним в место трагедии ударил мощный луч света с «Робокола». Кто его направил, кто смотрел на исковерканную землю, на обрывки одежды и горящие обломки, неизвестно.

Лойя проделала трюк, а Рауля с Димой секунда в секунду оттащили на безопасное расстояние.

Фатальная задержка

Женщина-невидимка опоздала на какое-то мгновение и получила обширный ожог от теплового удара. Ее невидимая для остальных оболочка содрогалась от боли, поскольку огонь успел опалить тысячи тонких нервов. Это означало, что способность исчезать и появляться в физическом мире утрачена. Возврат в прежнее тело, то самое, которое видят другие, которое на себе ощущает силу всемирного тяготения, невозможен. Она оставалась живой и существовала, как это бывает во время клинической смерти, с той разницей, что одни неподвижно лежат на месте, а она более чем подвижна, но выброшена из осязаемой части мира.

Одно дело нырнуть под воду и быстро вынырнуть. Совсем другое — постоянно плавать под водой и сознавать, что воздух в легких постепенно кончается. Тонкое тело обладает множеством преимуществ, позволяя владельцу совершать путешествия, предвидеть будущее и проникать в чужие мысли. Все эти трюки требуют «воздуха», который можно потратить на них либо на продление своей жизни. Поэтому и те, кто ныряют под воду, и те, кто путешествуют в тонком теле, весьма осмотрительны с расходом ценного горючего — жизненной силы. Добавляется скорость — уменьшается время.

Лойя окинула взглядом сцену взрыва. Ее тела нигде не было, значит, успела, пять элементов смогут обратно сомкнуться в тело, как только восстановятся тонкие нервы. Время всегда против нее. Оставаться без грубого тела можно максимум двенадцать часов, больше рассчитывать не на что. Потом дверь назад захлопывается навсегда.

Испуг, боль вокруг. Как разобраться, кто страдает? В боковом свете невыносимо яркого прожектора шевелятся существа, живые. Боль исступленной гримасой застыла на лице немца.

«Нет, он цел, что же тогда? Ищет глазами… Кого? Меня? Хватит, довольно, ты должна двигаться, не гляди в их мысли — там нет выхода. Вперед, по лучу! Он приведет на Робокол».

Не прошло и секунды, как женщина очутилась на корабле. Быстро промчалась по периметру — невероятно, как много совершается за минуту. Но на палубах пусто, хотя корабль не мертв.

О да, в мире без тела полно всего, чего люди не видят. Лойя скользнула вдоль палубы к мысу, потом вверх на капитанский мостик. Интуиция приказала замереть. Вся команда была заперта в капитанской рубке, а снаружи их стерегли… матросы из команды «Робокола». Преданные капитану люди изменили.

Виденные не раз парни в полосатых тельняшках только казались прежними — Лойя поняла, что за изменение с ними произошло. Один из четырех вдруг беззвучно указал точно в сторону Лойи, а другой, не задумываясь, скакнул в ее сторону. Лойя отпрянула, как если бы действительно покушались на ее тело. Как обыкновенным, не посвященным в Дао вдруг стал видим тонкий мир?!

Не успела она додумать, как из тьмы вышел Энрике в рубашке с закатанными рукавами и в старых джинсах. В отличие от предателей-моряков, злой гений не видел Лойи: она знала, что он не видит. Но ему достаточно, что верные псы учуяли добычу.

— Мадам, — начал с улыбкой Энрике, глядя в противоположную сторону, — эти ребята видят, слышат и чувствуют вас. Не уверен, хотели бы вы вести диалог с ними или все же со мной. Парни, впрочем, разговаривать не станут, у них практические задачи — ликвидировать врага, а любой непрошенный гость — враг… Я не услышал вашего ответа!

— …Итак, вы согласны побеседовать. Как у женщины у вас есть некоторое воздействие на мужчин, поэтому предлагаю вам побеседовать с Коаем. Объясните ему. Он упорно не хочет понять: это не я появился на свет, чтобы воспрепятствовать Небесному избраннику, моему кровному братцу. Все наоборот: это он родился, чтобы остановить меня. Он следствие, я — причина! Сначала возникает стихия, а то, что происходит дальше, это последствия. Так вот он — последствия, а буря отыграла. Все, что нужно, уже сделано!

Будто в подтверждение его слов, вдалеке прокатился раскат грома. Энрике покрутил головой и пожал плечами.

— Потом, где это видано, чтобы нынче брат убивал брата по причине различных точек зрения? Убийств много, а таких поводов — нет. Я не намереваюсь его убивать, я никого в жизни пальцем не тронул. Коай спрятался, будто я на него охочусь; какой вздор! Для брата у меня есть замечательный дом в Дании, и адвокат подтвердит, что дом принадлежит ему. Я обеспечен и не оставлю его прозябать на северных ветрах. Все, что мне нужно, — это подтверждение, что он меня понял, чтобы отдал этот мусоровоз. Я позабочусь, чтобы у него был хороший быстроходный фрегат, а не эта развалюха.

Энрике жестом показал наверх, на обломанные антенны, сбитую с треноги спутниковую тарелку и клубок спутанных проводов, раньше служивших путевым кабелем, соединяющим локацию с капитанской рубкой.

— Возьмем литературу. Вы, конечно, читали Дюма. Есть это и в других романах — у введенной в заблуждение женщины, наконец, открываются глаза на правду, но чем позднее обнаруживается правда, тем больнее для нее. Вы не станете так страдать, узнав сейчас, кто на самом деле капитан Сострадательное Око. И все же, если я расскажу, то какое ко мне доверие? Пусть правду расскажет его женщина. Да, его собственная жена, не какая-нибудь небесная нимфа, а нормальная женщина из плоти и крови. Светлана столько лет просила меня… прости, Света, сама видишь, как было трудно его разыскать.

Позади Энрике появилась женщина средних лет, славянской наружности, с густыми светлыми волосами. Лойя отметила, что у незнакомки серо-зеленые глаза, а на правой руке широкое обручальное кольцо. Хоть это стоило ей частички быстро утекающей жизни, Лойя захотела проникнуть в мысли Светланы и раз и навсегда убедиться, что сказанное — ложь.

К ее удивлению, Светлана и вправду была женой капитана. Правда и то, что она много лет переживала по поводу его отсутствия. Сердце Лойи сжалось… Но, минутку, как эта славянка очутилась на борту?

— Вы не встречали здесь собачки… такой беленькой, пушистой?

Радостной струей в сгусток нервов и лжи ворвался знакомый голос. Из темноты, слегка покачиваясь, вышел Генри. Его лицо выглядело озабоченным, он шарил глазами по верхней палубе и неумело посвистывал.

«Чарли, Чарли… куда ты убежал?»

Славянка изменилась в лице и все внимание обратила к доктору Генри. Ее что-то беспокоило, и эта новая тревога сменила выражение долгого страдания.

— Никакой не Чарли! Шерло, мой мальчик… ты и за ним не мог присмотреть, недотепа. Тут акул полно, ой, беда!

Она произнесла что-то по-русски, и, судя по тону, слова были ругательными. Светлана грозно двинулась в сторону Генри. Ее намерения явно были серьезными.

Энрике выгнулся и прокричал: «Охрана, устранить беспорядок!» Лойя не разобрала в точности его слов, так как ее внимание захватил следующий эпизод. Когда-то бывшие обыкновенными матросами, парни, не сговариваясь, не делая ни одного лишнего движения, развели по сторонам женщину и доктора, причем у последнего руки оказались заломлены за спину. Энрике размышлял не больше секунды и успел изменить решение.

Женщину он приказал увести, а Генри продолжал стоять, обращенный лицом к мощному свету прожектора. Первый вопрос к доктору касался его нетрезвого состояния. Стальным голосом Энрике произнес, что алкоголь на судне недопустим и повторное ослушание будет жестко наказано.

Второй вопрос самозванец задал, поглядывая в сторону, чтобы слушала Лойя:

— Красные таблетки, три раза в день всем охранникам и тебе. Отныне, когда охранники сами выпьют лекарство, один из них будет кормить ими тебя, и попробуй тогда не проглотить.

Генри возмущался: эти пилюли навевают тоску, что хоть в петлю полезай. Он решил разбавить их вкус, поэтому самую малость пьян.

— Ты хочешь разделить участь своих приятелей-бунтарей и угореть в их каморке? Безмозглое существо, ты как лекарь получил привилегию выполнять простую работу: давать лекарства моим охранникам. Но ты не оставляешь мне другого выбора, кроме как снять тебя с должности и самому лечить больных охранников. Если они пропустят дозу или ты перепутаешь красные с синими, их смерть будет на твоей совести. За всю жизнь я никого не убивал и не убью, это мой закон. Просто люди обязаны делать то, что должны делать, а без таблеток у них это не получается. Как раз ты — доказательство моего утверждения! Проси прощения и три раза скажи, что так больше не поступишь.

Вместо просьбы о прощении Генри пустился в путаные оправдания, что Светлана попросила его присмотреть за болонкой, а сама пропала на час с лишним. Если бы не проклятая собака, Генри давно пришел бы в форму.

— Как ты думаешь, лекарь, насколько дорого это животное для Светланы? Если собаки совсем не станет, на сколько затянется ее тоска? Не хочу кормить ее лекарствами, все-таки слабый пол. Но если она будет оплакивать пару дней и потом забудет, можно и без лекарств.

Отвернувшись от прожектора, Генри плюнул на палубу и пробубнил себе под нос ругательство. Лойя забеспокоилась о судьбе доктора, но Энрике просто повелел сопроводить Генри до его каюты и проследить, чтобы тот повторно принял дозу синих таблеток. Молчаливый матрос подхватил лысоватого Генри и буквально понес, прижимая к бедру.

Лойе не терпелось разворошить это осиное гнездо, покончить с цветными таблетками и выпустить истинную команду «Робокола» из заточения. Интуиция же подсказывала ей, что, если спешить, можно наделать много ошибок. У Энрике все схвачено, и любую неожиданность он переигрывает в свою пользу за считанные секунды. Он, такой толковый и мозговитый, не взялся сокрушать «Робокол» в одиночку. Для начала он превратил податливых членов команды в послушных солдат. Утомительно, но лучше всего ждать и смотреть, когда ветер перемен повернет в ее сторону. Пока же все ветра дули в парус Энрике — он был в зените господства и намеревался оставаться победителем вплоть до…

Не желая спрашивать себя, в чем цель этого злодея, Лойя дала себе указание думать о другом. Светлана — жена, столько лет ждавшая своего капитана, могла бы выступить против Энрике. Ни за что Сострадательное Око не выбрал бы себе в спутницы пустышку, не знакомую с преданностью женщину. Этот эпизод с собачкой… да, эта Светлана совсем неглупа, вдобавок неплохая актриса.

Разведка

На острове решали недолго. Взамен Лойи избрали Рауля, задача которого была следить за состоянием острова и движениями на корабле. Хотя, кроме взрыва, больше угроз от «Робокола» не приходило; тишина на корабле и отсутствие информации угнетали. Пятеро мужчин перешли в осадный режим. Каждый спал по четыре часа, непрерывно патрулировали остров. Никто не знал, откуда ждать врага. Мины попадались и в глубинной части, и вдоль ручья. Их было видно и слышно, так что даже при засыпании монотонный писк волей-неволей забирал на себя все внимание. Хуже не вообразить: все мины можно было привести в действие единственным радиосигналом с борта. Но злоумышленнику остров нужен, это и спасало несчастных скитальцев. Вечером Дима подошел к Раулю так, чтобы не видели остальные.

— Думаешь, она умерла? Ничего подобного! На японском корабле она могла часами находиться без тела… ну, или, как там — прозрачной, так точнее.

— Это эфирное тело, — прокомментировал Рауль, — известно в религиозной культуре. По поводу нашей сеньоры: бесспорно, она велика духом и имеет эфирное тело. Вот только должно найтись и обычное. Иначе Лойя мало чем отличается от бестелесного духа, бродящего впотьмах для утоления негаснущих страстей.

Дима быстро посмотрел в лицо собеседника, как бы упрекая начитанного католика. Потом медленно закивал головой, вынужденно соглашаясь со сказанным.

— Как бы там ни было, а дольше отведенного времени бродить без тела нельзя. Бестелесный дух — ты сам говорил. Думаю, она двинула на корабль, там хочет застать всех врасплох…

Дима смачно описал, как Лойя разделывается с самозванцем и возвращает под контроль корабль, но под конец рассказа уже не верил, что это осуществится. Его прервал Рауль, предположив, что взрыв отнял у нее способности и, может, она лежит где-то раненая, и ее не слышно и не видно. Лучше помолиться о ее душе, так как иначе ей не помочь.

— Ты все еще хочешь на «Робокол»?! Разом всех порешить? Прошу так не думать и тем более не делать — у этого гения слишком хорошо просчитаны варианты. Мы можем ждать только удачи. На свои малые способности я бы полагаться не стал, пускай и назовут это трусостью.

Дима заговорил громким шепотом: он все предусмотрел, все сработает, поскольку не у одного Энрике большая голова. Не показывая рукой, Дима посоветовал бразильцу посмотреть украдкой в небо на шесть градусов северо-восток. Там, пока еще вдалеке, виднелась сизая дымчатая полоса наступающего циклона. Жертва Лойи была не напрасной, и чертов канат все-таки начал намагничивать погоду. Рауль повеселел и пошутил, что это он и зовет удачей.

К вечернему построению стемнело, как ночью. Энрике тоже стал предпринимать действия, решив использовать против туч прожектор. К тому же он взорвал две мины на противоположном конце острова — в качестве предупреждения, чтобы невольные обитатели не забывали, кто правит игрой.

Больше остальных в дальнем углу «Робокола» ликовала Лойя. Эфир, тот самый эфир, которого так не хватало незримой, неземной ткани ее поврежденного тела, спешил к ней с небес. От всего сердца она благодарила Создателя и Повелителя Дао за то, что Он добавлял еще одну главу в книгу ее жизни. Но двигаться странница уже не могла; все, что ей оставалось, это плашмя лежать сверху контейнера и считать, считать, считать. Вероятность того, что ее время выйдет раньше, чем разорвутся тучи, была все еще высока.

И расточать силы на мысли было непозволительной роскошью, но совсем не думать Лойя не научилась. Ей представлялось, что они все как команда могли бы легко использовать мысль для перемещения информации, и она сообщила бы, что сильнее всего Энрике охраняет капитанскую рубку, а еще двое стоят на входе в трюм. Совсем без охраны Светлана, поэтому можно предположить, что либо Энрике ей доверяет, либо несчастная дама тоже на таблетках.

Как действие ядовитого укуса у Димы было обезврежено алкоголем, так и таблеточный дурман терял свою силу, входя в Генри. Все то же спиртовое зелье. Но за Генри устроили слежку. Преданные псы Энрике чуяли не только тонкую форму, но и слабое похмелье.

Сострадательное Око настолько могуществен, что может отделять свое тонкое тело, и Энрике это учел. Опасности тонкое не представляло, но злонамеренный брат хотел быть уверенным, что никакая часть капитана не покидает пределов заточения. Вверх воспаряла только молитва, воздействовать на нее не умел даже коварный гений.

Лойя представляла, что Сэмуил придумывает лазейку и услышит приближающийся шторм. Он толков и сообразит, что на этой широте и в это время года таких штормов не бывает. Значит…

Первые крупные капли со звоном упали на разогретый металл. Воздух поменял запах и стал наполняться эфиром. Смерть отодвинулась. Лойя попробовала отождествиться с дождем, почувствовать себя каплями и струями, соединяющими небо и землю. Она все еще лежала беспомощной. Несмотря на то что до начала ночного движения оставался час, «Робокол» снялась с якоря и включила полный ход. Идти по набирающим силу волнам было риском, а спасти при этом остров — вообще фантастика. Значит, испугался…

Лойя слышала, как где-то внизу раздались команды, началась возня. До нее долетели вопли отчаяния, принадлежащие кому-то из моряков, она не помнила кому. Гневный голос выкрикивал, что пусть хоть обкормят наркотиками, но в такой шторм двигаться нельзя. Блюстители порядка действовали бесшумно и исполнили предложение крикуна, насильно напичкав его таблетками. Лойя вспоминала путаный пересказ Димы. Часть была правдой: в «Робоколе» находился узел, придающий древнему кораблю недюжинную силу и маневренность. Голос бунтаря принадлежал кому-то из команды, умевшему управлять тайным агрегатом.

— Третий механик!

Это были слова, ее слова вслух. Лойя удержала себя от закипающей эмоции — ее тонкая оболочка могла рождать подобие разряда для готовящихся сорваться с неба молний. Находиться на металлическом контейнере в таком виде сверхопасно. Вот она, первая, сверкнула слева, еще одна, и еще — все ближе и ближе. Молнии несли гигантские разряды, и, будь антенны на «Робоколе» целы, они бы взяли на себя эти удары. Но месиво из балок и проводов было бесполезно во всех смыслах.

Лойя метнулась вниз, чувствуя прилив сил: ей хватало, чтобы жить, но было недостаточно, чтобы воссоздать грубое тело. В каюту доктора, не зная, почему туда, но к этому несчастному, теперь сильно накачанному псевдолекарствами. Рядом никого, но врач выглядел хуже любого больного.

Вот он поднял голову, почувствовав, что рядом кто-то есть, но Лойя опередила, прильнув к самому его уху: «Вытащи бочки с горючим на подъемник и пошли их наверх».

— Это приказ? — исступленно произнес доктор, сочтя, что все эти глупые повеления он теперь должен исполнять, принимая их за свои собственные пожелания. Еще не став такими, как ребята-охранники, старый морской волк понимал, как работает эта дьявольская медицина. Все, чего желает повелитель, в обход свободной воли приобретает свой голос, свое право требовать — как если бы чужой приказ являлся страстным желанием самого человека. К нескольким голосам, которые он слышал всю жизнь, добавился соперник — новичок, обещающий вскоре стать лидером.

Повинуясь давнему привычному голосу, рука Генри протянулась к секретному шкафчику, но голос Лойи опередил:

— Потом я тебе позволю! Сейчас бочки.

Доктору симпатизировало, что с будущим лидером можно находить компромисс и договариваться, но если обманет… никогда больше.

Он накинул штормовку и вышел в лес дождевых струй. Бочки были тут же, рядом. Генри подивился, что охраняющий его предатель не смог сам сделать такой пустяк. Через минуту три стофунтовые бочки ползли вверх на ржавом, скулящем подъемнике, и только перед их прибытием на верхний ярус Генри закричал:

— Их же сейчас молнией! Дубина, это нельзя…

Было поздно. Привлеченная массой разнозаряженных потенциалов, белая молния с грохотом вонзилась в металлический цилиндр. Следом прогремел мощный хлопок, и тьму озарил расширяющийся огненный шар, следом за ним второй и третий.

Ничтожная мысль невидимой представительницы слабого пола обретала осязаемые черты. На острове будто бы знали про предстоящие взрывы. Пока Энрике соображал, что за огненная атака обрушилась на них с неба, с другого конца на превосходящей скорости плыл остров. Трос Сэмуила был выше похвал и, сколько мог, держал дистанцию между кораблем и плавучим куском суши. Но от прыжков по волнам его натяжение перестало срабатывать так же хорошо, как при нормальной погоде. Энрике понял это и обесточил мины — они могли начать рваться одна за другой.

Видя, что оборона ослабла, пятеро скитальцев бросились стаскивать трос с буров. Но желаемого эффекта не получилось. Переместившись, натяжение выросло на тех бурах, которые еще держали тяжесть натяжения. Вместо того чтобы врезаться в корабль сзади, скитальцев стало относить влево, и скоро оказалось, что «Робокол» вот-вот наскочит на подводную часть острова. Ч-ч-ч-шрек!

Раздался первый угрожающий сигнал. На горящем корабле произошло движение, слишком быстрое для посторонних, но достаточное для разворота событий в другое русло. Несколько матросов, как по команде, бросились за борт, надеясь выбраться на берег. Но волны сыграли другую шутку: стали поворачивать корабль обратно, и трос теперь выполнял иную функцию, отводя остров к другому борту. Наконец скитальцы справились с тросом и оторвались от корабля.

Лойя медленно приходила в себя после ослепительной вспышки. Ей было неведомо, что происходит, и первым ее действием была попытка воссоздать тело. Скоро она почувствовала упругие струи дождя на щеках. Сработало! Видя, что рядом никого нет, она, не раздумывая, побежала к капитанской рубке. На дверях висели замки и точно такие же мины, что и на острове.

— Вы заминированы, отойдите от дверей и люков! — скомандовала Лойя и сразу получила ответ, что есть ход снизу, через вентиляционный шлюз. Пятая дверь по правому борту и за входом — люк. Может быть мина! Лойя бросилась туда, но к пятой двери уже подбирался огонь. Если не начать тушение, спустя четверть часа будет поздно. Лойя исчезла и возникла за пятой дверью. Как раз там, где стояла мина. Женщина распахнула дверь и впустила огонь. Ее одежды зажглись тотчас же, и исчезать в тонкое было нельзя из-за нарушения элемента огня. Неужели новая глава оказалась такой короткой?! Сейчас опять взрыв и на этот раз — последний.

Тут рядом с Лойей возникло движение. В стене узкой технической каюты сдвинулась панель, и из-за нее послышался голос. Лойя выкрикнула, что здесь мина и огонь. Тогда заслонка вывалилась на пол. Хэндборо вылез наполовину, схватил женщину за свободно свисавший кафтан и втянул за собой в люк.

Она не помнила этого тесного коридора. Вытянутые вверх руки и вонявшие паленым ожоги на туловище, руках, шее. Ей надо было что-то сказать, но что? Наконец к ней вернулась память:

— Еще немного, и корабль сгорит. Вся палуба в огне… это я виновата!

Никто ей не ответил. Вокруг много голов-силуэтов. И все они тотчас отвернулись, как только прогремел взрыв. Потом еще, и третий. Отступающее зло жгло все мосты. Одна за другой головы стали исчезать, пока не осталась одна. Око.

Он сказал что-то типа: ты нас спасла. Но потом кинулся рвать ее тлеющие одежды. Лойя больше страдала от удушья, ей и в голову не могло прийти, что огонь так быстро охватит каюту, выжжет весь воздух и подпалит ее бренную плоть. Капитан дал ей воды и попросил самой сделать перевязку. Он отошел и встал спиной, но каюты не покидал.

— Он будет ждать меня до последнего! — сказал Коай. — Мне нельзя выходить, но очень нужен Генри, если его не выбросили морским чертям. Я должен его дождаться. Сделай себе компресс…

Лойя понимала, что речь о его брате, и их встреча будет далеко не приятной. Тело жгло повсюду, но голова работала, только чтобы придумать защиту для отважного капитана. Но ни через минуту, ни через пять ничего не произошло. Капитан держал руки на приборной доске и едва заметно отбивал пальцем секундный счет. Наконец в дверь постучали, и раздался голос Хэндборо:

— Все чисто, его нигде нет. Взяли наш катер, пробуют убежать… перевернутся, должно быть, скоро.

Не отпирая двери, капитан спросил, как пожар. Хэндборо промолчал.

Сострадательное Око уверенно подошел к двери и открыл. В каюту ввалился где только можно обожженный Хэндборо. С трудом ориентируясь, бедняга пробрался к диванчику и рухнул без сил. Капитан тотчас же шагнул наружу сражаться с негаснущей лавой.

Лежа лицом к стене, Хэндборо простонал, что отходы, которые она подставила под молнии, принадлежали Корейскому министерству обороны, и эта гремучая смесь почти не тухнет под воздействием воды. Он успел добавить, что, к счастью, Лойя не увидела семь остальных бочек заразы и этому усатому герою удалось спихнуть их в море.

С пожаром справились нескоро. Одновременно капитан пытался уберечь остров, который швыряло по волнам. Хоть трос надежно удерживал гигантский комок суши, тот, не имея контакта с дном, ухал то вверх, то вниз, как исполинский айсберг. К утру в огромном радиусе от этой связки по волнам качались ошметки истерзанной флоры, плавали вырванные с корнем деревья и пучки широких листьев. Животных, которые не смогли укрыться в норах, постигла та же участь. Но самым жалким зрелищем был корабль.

«Робокол» представляла собой обугленный обрубок. Ограждение главной палубы почти полностью болталось за бортом, удерживаясь на уцелевших рейлингах и скобах. Доски палубы прогорели насквозь, а иные торчали наружу уродливыми черными зубами. Обгорела надпись, пропал флаг, и издали «Робокол» могла походить на корабль-призрак со спутанной копной изуродованных антенн навигации на макушке.

Из уцелевших насчитали пятерых моряков на корабле, включая капитана и Хэндборо, четверых «островитян» и Лойю. Другая женщина — жена капитана — бесследно пропала. Моряки, которые видели, как уплывает Энрике, утверждали, что женщины с ними не было. Но через пару вопросов парни стали путаться и сдались, сказав, что видимость была близка к нулевой и разглядеть доподлинно не представлялось возможным. Все предатели, ставшие марионетками Энрике, бесследно исчезли. Нашли тело только одного, сильно обугленное.

К облегчению Лойи, Генри выжил, хотя и получил ожоги. Его перевязали и изолировали. Было неясно, как работают таблетки злого гения. Капитан не исключил, что могут сработать временные коды, когда бедняга будет вынужден исполнять заложенную программу против своей воли.

Утренняя линейка получилась торжественно-траурной. Солнце зарылось глубоко в тучи, и все равнялись на восток. До цели оставались сутки — ничто, чтобы отремонтировать корабль до завершения сделки. По мнению Сострадательного Ока, паршиво было, что они лишились всякой связи. Все хоть сколько-то смыслившие в технике сгорбились на радиомачте — сооружали элементарную радиоантенну. Дима отделился от группы и подошел к капитану:

— Сэр, какая у нас цель? Сейчас этот островок уйдет японцам, и что дальше?

Слово «сэр» заставило Сострадательное Око поднять брови и взглянуть на юриста. Отвечал капитан медленно, словно нехотя, и впечатление было такое, что он придумывал или определял на ходу.

— Продажа острова сделает нас богатыми, Дима. Ты получишь свою долю и останешься в Австралии. Есть что-то еще, что я могу для тебя сделать?

И спрашивавший, и отвечавший понимали, что это не то, не те слова, ответ на другой вопрос, поэтому оба молчали. Но молчание мужчин было разным. Капитан оторвал взгляд с дальних горизонтов и украдкой посматривал на Диму. Тот соображал, как получше задать вопрос и не слишком выдать своего нового намерения. После всей этой передряги на острове к Диме пришло новое осознание, какого он не ждал и не приглашал. Остальная, прошлая жизнь перестала казаться чем-то устойчивым, выверенным. Родная Германия больше не тянула к себе как к месту, где можно тягаться силами с соперниками, утверждать себя. И убийца ли он, если, совершая преступление, наверняка не знал, что убьет.

Ответ проступал нечетко и туманно, не единым предложением, какое дает суд, — «виновен» или «невиновен». Не тот был случай, когда вина провозглашалась одним словом. Теперь, после покушения Энрике на весь корабль, на него лично, он мог сказать, что намерение значит больше исхода. Негодяй переключил в нем что-то, сильно качнул фундамент, но этим же показал, что вера в Диме есть.

Новое чувство, вспыхнувшее после испытания, теперь отчетливо показывало себя, требовало раскрыть другие потаенные стороны, которые по сию пору спят, дремлют на дне сознания и так и останутся там, если их не встряхнуть, не испытать на прочность. Если Анн была злом, то что в нем самом определило, что она зло? Это должна была оказаться могучая правда — противоположность злу. В таком случае, где эта сила теперь? И сможет ли она посетить своего обладателя еще хоть раз в жизни, особенно если вернуться в рутину прежней работы? Сущность юриста изменилась, и втиснуться в старую шкурку станет трудно и даже больно.

— Куда поплывете потом?

Капитан внезапно улыбнулся. Попытался спрятать улыбку в усах, не выдержал и от души растянул губы на всю ширь. Видеть это было сверхъестественным, если принять во внимание разруху, царившую позади капитана, и понимать, что час с лишним назад он лишился жены. Пусть даже забытой, но некогда близкой, любимой.

— Это ты не меня спрашивай. Все равно что спрашивать скакуна, куда направит его наездник. Допусти такую мысль: «Робокол» — Небесный корабль. Теперь, осенью 2007 года, на широте, соответствующей этому году и месяцу, я говорю тебе, что эта развалюха, истерзанная и убогая, не больше чем видимость. Все это, захватываемое взглядом, не представляет собой реальности. Бессмертной, неуничтожаемой. «Робокол» можно стереть в порошок, сжечь, потопить, но невозможно уничтожить. Она должна дотянуть до цели и… подобно скакуну, ждать следующего приказа. Ждать столько, сколько потребуется. Если я отвечу, что не знаю, куда она поплывет, это будет неправильный ответ. Он верен лишь с крошечной точки, которую называют точкой зрения. Для такого корабля не существует привычного времени… Выброси из головы, что небесные суда управляются ангелами и сотканы из золотой нити.

Капитан похлопал ладонью по искореженному рейлингу и поскрябал ногтем обгоревшую часть, будто пробуя очистить нагар и узреть под ним драгоценный металл.

— Правду говорю: при взгляде с Небес он золотой!.. Займись, пожалуйста, уборкой, нарисуй нам какое-нибудь помпезное имя, «Джордано Бруно», например. Нашим покупателям должен понравиться ход: пусть потрепанный, но благородного происхождения.

Вслед за этим на фоне клубящихся облаков дыма, по соседству с искореженной антенной Дима увидел силуэт Лойи.

Не все сделано

Вид Лойи настроил его на горькое предположение. «Никуда ведь эта зараза просто так не исчезла», — с досадой подумал юрист. В уголовных делах точку можно ставить, когда озвучены все факты и произнесен приговор. До этого на деле лежит серая тень, а подозреваемый еще не преступник. Хотя все давно знают, что подсудимый подлец, это он и никто другой, но дым рассеивается только после финального удара молотка судьи.

«Поседела она, что ли?» — думал он, пачкаясь о сажу, пока взбирался по лестнице. Лойя сказала, что катеру не по силам преодолеть шторм. Она смотрела в ту сторону, куда скрылись захватчики, отрицательно качала головой, а потом спросила, что думает капитан.

— Да знает он, не ребенок!

Внизу послышался бас Хэндборо, поучающего матроса, как сдвинуть дверь в трюм. Пять минут тот барабанил по стальной двери, не в силах ничего поделать. Другой паренек подскочил к Хэндборо и передал просьбу явиться к капитану «незамедлительно». Лойя перегнулась через рейлинг, и прядь черных волос свалилась ей на лицо. Дима наблюдал, как мичман поскакал через дымящийся хлам, а потом стало заметно и остальным: вопреки здравому смыслу, корабль стал ускоряться.

За закрытыми дверьми прошло четверть часа, а «Робокол» не думала снижать скорость. За штурвалом стоял опытный моряк, но он скоро стал подавать тревожные знаки.

— В трех милях первая гряда рифов, вижу без приборов. Надо сбавлять обороты!

Из капитанской рубки быстро вышел Хэндборо и по пути вниз схватил с пожарной доски топор. Рядом с входом в трюм по стене шли толстые провода. Хэндборо принялся молотить по ним, не укрываясь от искр.

К штурвальному молча подошел Сострадательное Око и сделал знак уходить. Пока менялись, Сострадательное Око успел шепнуть тому пару слов. Моряк изменил траекторию, устремился к Диме и тихо прошипел: «К трюму, быстро!»

Теперь риф стал виден, корабль заходил к нему справа. У левого же борта с прибором, похожим на лазер из фильма, Хэндборо целился в сторону рифа. Замеры он быстро вписывал в блокнот. Оставив чудо-аппарат, Хэндборо вернулся советоваться.

Поравнявшись с желтовато-сизой спиной огромного коралла, «Робокол» неожиданно стала кренить влево, закладывая крутой поворот. На такой высокой скорости маневр не сдвинул лишь приваренные к полу предметы. Мир корабля пришел в движение, послышался плеск воды. С борта падали тросы, обломки приборов, брошенные вещи, сыпалось все, что не могло удержаться.

Хотя и понимали, что не то что кричать — говорить нельзя, невольно несколько голосов вскрикнули: «Остров!»

Звуки потонули в чудовищном скрежете. Казалось, небо порвалось, словно гигантская простыня. Сэмуил, зафиксированный веревкой на скобе, делал пассы над «волшебным» тросом. Об этом шланге позабыли, а он оказался главным виновником. Дима дернулся останавливать взбесившегося ученого. Голос над его ухом произнес:

— Я передала этот приказ. От капитана. Успокойся!

Видимость стала нулевой. Нарвавшись на риф, остров отправил в воздух тонны пыли. Дима не видел, как капитан с матросами отцепляли трос от «Робокола», не видел ничего. Крен корабля грозил высыпать людей за борт.

— Где ты? Я слышал твой голос… — Дима руками разгонял пылевое облако перед собой. Видно стало получше, к тому же, на помощь прилетел ветер. Лойя сидела на палубе, вцепившись в опору.

Не оборачиваясь, она показала рукой на гиганта, покрытого чешуей зелени, наростами пальм и папоротников. По неизвестной причине ожил ручей и бил вверх, подчеркивая сходство с морским чудищем. Лойя считала по-японски и вслух. Повернувшись к Диме, она произнесла: «На сто восемь идем к трюмовому отсеку. Один взрывает дверь, другой — внутрь!»

Дима переспросил — считают ли остальные, что Энрике там? Лойя вслух продолжала свой счет, который после определенного момента стал на английском — «девяносто один… девяносто два!»

Пока спешили к трюмовому, она сообщила, что Энрике засел намного глубже: «Вам опасно туда, а я сделаюсь прозрачной». Дима засомневался, что капитан велел именно это. Но сам лезть «куда глубже» не захотел и ограничился должностью взрывника.

Взрывчатка разнесла замок, и дверь заклинило. Время стало врагом, это заключили по прыти, с какой корабль снова понесло вперед. Захватчикам подчинялась скорость, «Робоколе» — курс. И кто кого одолеет, решится за несколько часов.

— Не ходи! Они только и ждут заманить внутрь заложников.

Лойя обернулась и прямо посмотрела на Диму, удивившись его словам. Ей понравилось; забота юриста — маленькая сладость в горечи задачи. Лойя отменила поспешность, задержалась на ласковом мотиве.

— Это моя внутренняя болезнь. Сейчас я не должна допустить затмения, когда осуществление Дао так близко. Съесть соль с сахаром и насладиться вкусом чего-то одного из них — невозможно. Надо выбрать!

Дима схватил ее за локоть. Геройство не для женщин, лучше пускай он, должен же кто-то подставить себя.

— Вы неплохо играете в карты, давайте короткую партию! Кому выпадет, того и судьба.

Дима не догадывался, что азиатки верят в сомнительные пасьянсы: это, скорее, было для него, чем для нее. Метод решать судьбу, когда удача или промах должны выбрать между привычным и черт знает чем, европейцу не близок. Он опустил голову, и Лойя приняла это как его смирение.

— Кому это нужно? Все мы можем теперь спастись на острове, он больше никуда не уедет. Корабль легче кинуть, чем возиться с проблемами…

Отчаянная речь ушла в пустоту. Лойи не было. На него смотрела только искореженная дверь. Пространство заполнилось гулом, который шел из чрева старой посудины. Шум моторов был нестроен. Команда столпилась в центре палубы. До Димы дошел приказ: идти глушить двигатели. Если бы не Хэндборо, он бы не сумел.

Любимчик

Отважный мичман, помощник капитана, тихоня и интроверт, был, вне сомнений, любимцем богов. Небожителям нужны преданные, не задающие вопросов и самозабвенные. Лойя из их же числа, но с условностями, а Хэндборо — самое то. Быть с ним рядом — само по себе удача. Дима наваливался на рычаги, выполнял несложные поручения. И ждал. Такой накал обязан разрешиться каким-нибудь взрывом, пробоиной — одно уступит место другому.

Попутно Хэндборо сообщил, что Тасико, хоть и с оговорками, но устроило, как они припарковали остров. Видимо, японцу было в радость, что такая невыполнимая миссия вообще состоялась. К тому же, если возить почву с этого места к стройке мелкими паромами, это не возбудит подозрений у наблюдателей.

— Хэндборо, ведь самое время сказать, кто такой Энрике! Только прямо, не уходите от ответа, от этого мерзавца мы нахлебались вдоволь, надо же знать, в чем его червоточина!

Дима угадал момент. Выкручиваться в канун гибели — занятие никчемное. Хэндборо начал отвечать, оглядываясь по сторонам, но скоро заговорил увереннее. В детстве и у Энрике, и у Сострадательного Ока были совсем другие имена. Старший родился еще во времена Советского Союза; потом семья перебралась в Данию, а вскоре лишилась отца. По какой причине его мама обратилась к врачу, уже не узнать. Но все по поводу старшего — Андрейки.

Существо это было первозданной чистоты. К Андрейке не липла никакая гадость, говорить, что он был лучше сверстников, — ничего не сказать. В школьные годы непросто определить, во что разрастется маленькая судьба и как проявится в мире, как заставит сотни и тысячи умов думать иначе. Мама верила в судьбу и знала, какой путь уготован ее первенцу: патриарх, святой, предстоятель.

Навещали бабок-ведуний, после революции сохранившихся в русских поселениях. Ходили и к местным провидцам, к астрологам. Мальчик всем виделся избранником Небес, в тех или иных словах мнения сходились. Хоть не самый блестящий студент, Андрейка брал учителей своим поведением, жаждой порадовать старших, поступать искренне, без задней мысли. Про себя преподаватели-женщины завидовали русской маме, потому как где еще в Дании сыскать такого кроху-человеколюба. Ровесники-мальчики его били и ценили: совершенное равновесие для такого возраста.

Гений

Не один, а сразу несколько учителей советовали матери показать Андрейку профессорам Копенгагенского университета. За пять лет до этого ученика колледжа зачислили на второй год обучения в университете, и тот с середины семестра сдал весь курс. Хоть Андрейка не дружил особо с точными науками, в гуманитарных же рассуждал всем на зависть, а по причине детской простоты объяснить умел более доходчиво. Послушав мальчика, всякий проникался его глубиной или советовал маме — вези сына на повышение!

Повезли. Смотрели тут и там и не могли-таки определить, куда нужно. Знающие мужи обещали подыскать профессора под стать.

От датского друга родился Андрейкин братик. Назвали Олегом, в датском — Олаф. Мама переключилась на новорожденного, тут-то и произошла ситуация. Серый кардинал от физиков-теоретиков Иоганн Стунт как раз искал «чистый ум» в доказательство своей бесовской теории. От профессора Иоганна отвернулись все христианские школы, какими бы разными трактовками друг от друга они ни отличались. Каждую из доктрин Иоганн опроверг, заповеди перевел в принципы динамики и затухания, сбогохульничал о главных пророках. Но слаб был в одном — не мог привести примера живого, не словесного. Стунт разработал проекцию: можно нацелить целый мир на один девственный ум и разом сделать такой ум отражением мира с несовершенствами, стремлением к превосходству и стоном от несбывшихся надежд.

Коллеги бурлили, что даже пусть так и получится, но кто же даст экспериментировать над людьми? Ум должен быть человеческим. Профессор Стунт не споткнулся о препятствие и пошел в стан противника — к духовенству. От его суждений волосы на благочестивых головах служителей церкви вставали дыбом. Но в любой деревне есть свой простодушный глупец. В святой пастве стали созревать оппозиционеры. Подкупало в ученом то, что всем он говорил, что верующий с церковью не борется, но обязан доказать, что христианство — это наука.

Несильным в молитве такой лозунг нравился: что понималось под наукой, могло быть доказано, стало быть, и Слово можно доказать, и что, рождаясь, неизбежно попадаешь в лапы похоти и греха. Все могло быть подкреплено фактами.

Мать Андрейки была далека и от науки, и от церкви, знать не знала об этих спорах, но что-то зацепило ее в имени — Иоганн Стунт. То ли ореол славы, непомерно разросшейся у этого человека, то ли невидимая связь, порою так загадочно объединяющая людей, невероятно далеких по статусу и взглядам. Ни профессор не мог объяснить этого матери, ни она, как бы ни старалась, не поняла бы. Но встреча состоялась, потом еще и еще…

Через полгода мальчика было не узнать. Равных Энрике не встречалось нигде, только теперь с другой стороны. Его интеллект рос много быстрее остального. Этим своим умищем мальчик стал учиться побеждать страдания. Андрейка-Энрике знал снизу доверху причины несчастий, непонимания и вражды между людьми. В свои тринадцать лет ребенок разбирался в людях лучше специалиста-психолога. Не было жизненного излома, какого он не сумел бы объяснить. Такой сын матери стал нравиться все меньше, материнское чутье говорило, что мальчик уже не от нее. Сердце служило Энрике бесплатной аптекой, источником лекарств, но не инструментом, каким осознается и ощущается мир.

Развитая не по годам вежливость и знание этикета выказывали его воспитанным, даже располагали к себе, но это больше не была та сердечная открытость, которую ценили все и каждый.

Приходили святые отцы, вели с мальчиком диалоги, и тот старался убедить их, что Христос — высший ученый. Одни отворачивались от Энрике, клеймили богохульником, другие, напротив, мотали на ус, так как сами не умели так изложить. Пугало одно: мальчик считал, что Спаситель не один. Поэтому стали подозревать, не метит ли вундеркинд в пророки. Так или не так, но ребенка портило излишнее внимание.

Мама уже не могла вывести Энрике из круга славы. Многие о нем знали и желали удерживать в свете софитов. Братик же его был обыкновенным. Что-то получалось, что-то нет. Ломал ноги, болел простудами, дрался с задирами, врал и ябедничал. Девочек не принимал за равных и оскорблял по поводу и без него. Со старшим братом не дружил, поскольку его не понимал, будто чужого человека. Олафа отдали в морское училище из-за неважных отметок. По-датски это означало прощание с семьей — учился Олаф на другом побережье и приезжал к маме раз в две недели. С началом трудовой деятельности ему следовало оставить родительский дом и переехать в свой.

Энрике же оставался с мамой, точнее сказать, жил рядом, озаряя ослепшую женщину лучами своей славы. Не стало родительницы — и Энрике сразу женился, чтобы не отвлекаться на заботы по хозяйству. Жену выбрал филиппинку: совсем не датский тип, но беспрекословная — такая, как и нужна. К тому времени и Олаф обзавелся подругой из России. Его привлекало все русское, и со временем он стал плавать в Мурманск, где и познакомился с Ольгой.

Благодаря жене занялся гороскопами и скоро стал чувствовать, как влекут Небеса. Сперва сделался капитаном своего сухогруза. Это высвободило время для созерцательных раздумий среди суровых арктических вод. Потом Олаф прочитал: кто избрал Небеса, тот уже был Небесами выбран. Тогда-то и взошла звезда его старшего брата.

Кто никогда не слышал об Энрике, узнали о нем как об экологе. Его имя числилось в списках консультантов по главным экологическим вопросам цивилизации, включая Киотский протокол. Энрике уверенно шел туда, куда шли деньги, колоссальные средства.

К этому времени проекция профессора Иоганна превзошла себя. Страдания множились, и ум не успевал выдавать антидот. Энрике знал, что должен стать человеком другого типа, — в обычный сосуд уместиться столько боли не может. Ему предстояло стать иной формацией хомо сапиенса. Сколько бы он ни изучал грядущий тип, выходило одно и то же. Его дорога лежала к существам под названием «асуры». Такое имя называл Восток; западный же мир пользовался нелестными эпитетами «черт» и «дьявол». Энрике ринулся к друзьям из Церкви. Они могли огородить его от пресловутых и затертых шаблонов. Имя и статус значили для Энрике не меньше, чем его наука.

Предстояло еще получить от Небес, присутствие которых он осознавал не хуже своего младшего брата, подобие отпускного письма. Вовсе это не письмо, а некое разрешение, после которого золотая нить, связующая человека с Небесами, обрывается. Так открывается путь к другому миру.

Небеса выполнили просьбу; бесконечно отказывать просящему они не могут. Но и взволновались. После столетий обычных людских междоусобиц им предстояло повести дело с миром, который они давно загнали в подземелье. Небеса слишком поздно поняли, что в новую эко-религию верит невероятное число людей, не говоря о том, какие там крутятся деньги.

В это время у Олафа появилось плохонькое, но свое суденышко. Обычному моряку, пусть день и ночь мечтающему стать капитаном, подобное счастье перепадает раз в сто лет. Посещая новую Россию, сбросившую с плеч множество мелких зависимых государств, Олаф узнал о возможности сделать из малосильного, трухлявого суденышка нечто серьезное. На верфях Северодвинска Олаф нашел старика-подводника, который поведал секрет сращивания корабля и подлодки и при этом обмолвился, что в трехстах километрах на восток, в неизвестной бухте ребята продают важный обломок атомной подлодки, которая считается затонувшей. Лишь когда «Робокол» стала ходить быстрее торпедных катеров и судов повышенной маневренности, Олаф — Сострадательное Око — понял, какого могущественного «зверя» пристроил у себя под брюхом.

Но прежде с предприимчивыми ребятами надо было рассчитаться. С этой целью в жизнь Сострадательного Ока пришел барон Гюнтер фон Либен. Говоря проще, Небеса и указали на этого разнузданного, бесшабашного слабака и выпивоху, прожигающего состояние и остаток жизни неподалеку от Ганновера…

Проклятие Стунта

Дальше Дима знал. Ему хотелось спросить, что за опыт над Андрейкой произвел ученый.

— Зверство, иначе не назовешь… Но Стунт не один был; такое одному не сотворить. За этим фашистом коллективное бессознательное стояло и по сей день стоит. Немыслимо человеку, живущему в приличном окружении, сделаться чем-то скверным-прескверным, если не руководит им бессознательное. Чего люди хотят? Чуда, явления! Интересно не тогда, когда негодяй становится паинькой, а наоборот. Многие хотят почувствовать, что другие-то хуже.

В какой-то момент коллективное желание достигает зенита, и Небеса уступают бессознательному, даруя желаемое. Там, наверху, много хитрых и прозорливых, поэтому невежество не получает всего, что хочет, или дар этот нельзя использовать в полную силу. Но и с адской стороны не глупые командуют. Если шанс выпал, то требуют накормить по полному меню, и чтобы с музыкой.

Только представь на минутку: незамутненный разум, редкий, редчайший! Так вот, подай бесам именно его, от другого им удовольствия мало. Так попался Андрейка, патриарх напророченный… Бывает, человеку до Бога всего-то шаг остался, может, даже с волос расстояние, но вот эти звери затевают гвалт и требуют наслать на человека испытания, вмешиваются без спросу. И нередко, вообще говоря, весьма часто побеждают. И тут катится близкий Богу человек в их пустыню: чем выше взобрался, тем быстрее спуск. Это не игрушки!

Хэндборо закончил со вздохом.

В очередной раз перед Димой встала задача: как в такое поверить? Столько ненаучного, недоказуемого, высосанного из пальца… Или здесь все так помешались на Небесах, что придумали новую религию, попутно ее возглавив? Сердце просило признать слова Хэндборо, но мозг злился. Диме думалось, что, вернее всего, братья не поделили деньги… или женщину. Какого рожна Энрике притащил сюда Ольгу? Еще вопрос — как притащил? Не иначе как обкормив таблетками.

Но странно было юристу, что он не чувствовал себя чужим в игре, под каким бы соусом ее ни подавали. Его роль! Да и барон, которого он считал случайным недоразумением, шуткой на своем пути — и тот предопределен…

Ну, нет — с такими развратниками и пьяницами Небеса не работают, да и ад постесняется.

Ответом на его мысль стало появление Рауля.

Откровение верующего

— Хэндборо, выслушайте меня. Кому еще здесь можно исповедаться?! Я пришел на «Робокол» увидеть живых пиратов. Я хотел привезти сюда тайно свою девушку, хотел ей доказать, что чего-то стою. Я католик, Хэндборо, но принял ваши ритуалы с солнцем. Теперь, перед погибелью, я колеблюсь — мне не хочется потонуть в этом безвестном месте и с камнем в душе. Мне один путь, чтобы спастись, но и он грешен. Я хочу убить подонка, убить Энрике… Да, против моих принципов, но… Это почему-то стало моим новым принципом. Не приведет ли меня это желание в ад? Ведь желая так, я отворачиваюсь от Слова Божия и от его Закона. Энрике тоже ближний мне, но не хочу я считать его своим братом.

Там, в чреве, он расправится со святой мученицей. Ему все равно, жену капитана он уже убил. Я знаю! Мы все здесь, у каждого есть руки-ноги, но мы бессильны, мы ничего не делаем, чтобы ее освободить. Я не должен за всех, я отвечаю за себя. Да! Разрешите мне попробовать?

Хэндборо покачал головой:

— Вам уже отказал капитан, отчего вы спрашиваете младшего по рангу? Напрасно. К чему бы ты ни стремился всей душой, Небеса зачтут. Католик или нет, они видят искренность сердца. Если же убить себя, даже Небеса не помогут. Слушайся капитана! Подчиняться ему — все равно что Господу.

У юриста сверкнула догадка: ему капитан не отказывал. Он не спрашивал — это так, но и отказа не было, а в вольной юридической интерпретации можно трактовать, что в таком случае Дима имеет право действовать. Ни Хэндборо, ни Рауль не могут, они связаны запретом.

Он может; но он связан страхом.

Дима быстро скапливал аргументы «против» похода в шахту машинного отделения. И тут из этой треклятой, изорванной взрывом двери что-то вылетело, звонко шлепнулось о железо и юлой закружилось по полу. Хэндборо мгновенно расставил руки и что было сил толкнул парней прочь от гранаты. Спасло их чудо. Такой взрыв был просто обязан унести наверх хоть одну душу из трех.

В легких, в крови

Ее не видно, слышался только голос. Выбираясь из-под причитающего Хэндборо, первых слов Дима не разобрал.

— …Столько всего предстоит узнать, но так мало времени! Мы не герои, мы просто хотим узнать о себе, и это толкает на жертвы. Передайте капитану — внутри невероятное излучение. Мое тонкое тело не может поддерживать зеркальную структуру, я скоро проявлюсь и никогда больше не смогу исчезнуть. Теперь все знают — Энрике там, он не остановится, так как умеет восходить над собственной болью.

Долгое время, пока Лойя находилась в трюме, превратилось для Димы в тягостное ожидание. Теперь он заорал, чтобы Лойя остановилась, чтобы не смела туда возвращаться. Но она уже исчезла из виду. Дима поднялся с пола и, шатаясь, засеменил к двери в трюм. Будут внутри рейлинги, скобы или острые шипы — он не думал. Все, чего он хотел, — это спуститься к мерзавцу и избить, а повезет, то и прикончить.

Не дошел он два шага и споткнулся на ровном месте. Словно кто-то поставил подножку. К этому времени Хэндборо пришел в себя и тихо зашипел:

— Оставь, не глупи. Никому туда не надо, бесполезно…

Дима запротестовал, что Лойя хочет вернуться, ее надо остановить. Потирая разодранные в кровь плечи, Хэндборо отрицательно крутил головой.

— Он знает, что мы переругаемся из-за женщины, потом нас легко по одному в море. Ты не понял — это сверхмозг… Ему пять твоих ходов наперед известны. Откажись от мышления, спасение в этом. Иначе тебя можно просчитать и поймать. Небеса больше не хотят смертей.

Рауль поднялся и теперь нелепо озирался. Ему грезилось, что наступило возмездие за грехи и вот-вот случится повторный удар. В рупоре раздался голос капитана:

— Покинуть вход в трюм — у нас неприятности по курсу!

Неистовство

Трое мужчин переглянулись, и Дима наконец решился. Он рванул к остаткам двери, стараясь протиснуться внутрь. Теперь это было непослушание — как и остальные, он слышал приказ капитана.

Спасло его то, что он застрял в отверстии, которое после взрыва сильно деформировалось. Вслух он выкрикивал:

— Лойя, не ходи… я вместо тебя, мне все равно…

Две пары рук схватили героя и быстро вытянули обратно.

— Убирайтесь вон! Я сам, я сам справлюсь — мерзавцы, уйдите от меня! Я не позволю, чтобы он убивал невинных! Пусть меня, меня есть за что… Да уберите руки, бесчувственные твари!

Увесистая оплеуха от Хэндборо на миг отрезвила Диму, но и не в меньшей степени разозлила. Вдвоем с Раулем они удерживали строптивого, одновременно оттесняя от злополучного места.

— Ты, погрязший во грехе святоша, что ты здесь делаешь?! Лезь внутрь и спасай ближнего своего, чем плакать о спасении, бездарь религиозный! Кривляние устроил, цирк, красоваться вздумал…

— Влюбился, так помалкивай! Все у тебя виноваты, фашист-дезертир, — огрызнулся Рауль и шепотом добавил: «О пресвятая Дева Мария!»

Если бы капитан не подоспел с ведром воды, то Димина ярость стала бы крепче взрыва.

Одним движением Сострадательное Око опрокинул воду на голову безумцу. Тот принялся шумно хватать воздух ртом.

— Ненавижу! Святые отцы корабельные… да какие вы небожители, пустой треп. Тьфу!

Диму закрыли в его же каюте. По приказу капитана юристу следовало сидеть взаперти. После этого, как ни странно, корабль восстановил скорость и стал подчиняться управлению.

На палубе распространился слух, что Лойе удалось одолеть главаря. Осилит ли она теперь мятежников? Опять стали судачить про подлодку, в которой происходит главная битва. Но Хэндборо попросил не развивать эту мысль. Не верящим в сцепку это стало лишним аргументом, что под брюхом и вправду что-то прикручено.

После вечернего построения капитан подошел к каждому и на ухо дал пояснение: Лойя на связи, канал вверх, на палубу перекрыт, она ждет удобного часа, чтобы высвободиться. Когда это произойдет, «Робокол» должна будет стремительно пройти по мелководью, пока мятежники снова не разгонят мощные моторы.

Очередь дошла до Рауля, и молодой человек полюбопытствовал, можно ли рассказать новости Диме? Капитан утвердительно кивнул.

Жена капитана

Неожиданность поджидала бразильца возле Диминой каюты. Волны забрасывали брызги прямо на дверь, хотя раньше такого не случалось. Обернувшись, Рауль увидел отверстие на месте, где раньше было ограждение: по-видимому, после пожара тут кое-что отвалилось. Но чтобы исчез металлический щит — это было в диковинку.

Из-за двери не доносилось ни звука, но замок сидел крепко. Рауль стал озираться и решил выждать некоторое время. Брызги хлестали по двери и стекали на палубу, словно плакал сам металл. Не прошло и минуты, как среди шума моря стали слышны всхлипывания, женские слезы. Пара минут ушла, чтобы понять, откуда жалобный звук. Рядом с каютой Димы и Рауля была другая — там раньше жил моряк, предположительно ставший на сторону Энрике. Подкупило бразильца то, что голос не молил о помощи, а, наоборот, словно пытался спрятаться, быть неразличимым в хоре морских волн.

Команда была наизготове перед маневром, поэтому звать подмогу Рауль не решился. Наоборот, он ликовал, что с Лойей все в порядке и от нервов, или по другой слабости, искательница предалась слезам. Он плавно толкнул незапертую дверь, и вечерний свет упал вглубь незнакомой каюты. Женщина, нагнувшись, обеими руками обхватывала голову. Это была не Лойя!

— Эй, кто вы, сеньорита? — отстраняясь от двери, произнес бразилец.

Она подняла заплаканное лицо и посмотрела в сторону открытой двери. Черты лица у нее были европейские. Тяжелые влажные пряди светлых волос свисали на глаза и мешали разглядеть ее подробнее. Возраста она была уже солидного, но, несомненно, благородных кровей.

— Я жена капитана, Ольга! — произнесла она красивым голосом со своеобразным акцентом. — Не подходите ко мне, я опутана взрывчаткой. Замок… Замок на двери тоже. Они запихнули меня сюда, а замок на часовом механизме, минут десять как открылся сам. Когда взорвется — не знаю! Убегайте, уходите же, да скажите капитану, что он мой единственный, был и будет. ...Да бегите же!

Рауль примерз к месту. Она предупреждает, она любит капитана, а тот больше ее никогда не увидит. И вот Рауль, благочестивый верующий, сейчас начнет удирать, а потом доложит капитану, что его жена с минуты на минуту взлетит на воздух.

— Я пережил сегодня взрыв, будет Воля Господня, переживу и второй. Что я могу сделать? Как вас спасти?

— Глупец, беги, тебе говорят! Вместо одной смерти будет три… Муж вам этого не простит.

— Кто третий? — у Рауля бешено заколотилось сердце. Он стал искать глазами, но успел лишь рассмотреть темное платье Ольги.

Сбоку из-за запертой двери раздался глухой голос Димы:

— С кем ты разговариваешь? Она здесь? Лойя, Лойя!

Ольга издала жалобный стон и снова принялась всхлипывать.

— А ну, открой, подонок! Я обещаю, если выпустишь, то еще поживешь на земле. Открывай немедленно!

Заключенный бесился и барабанил по двери ногами. Бразилец по-настоящему растерялся. Он то бормотал молитву, то кидался звать капитана, то возвращался и обеими руками хватал себя за голову с криками:

— Будет взрыв!.. Отойди, идиот, от этой стены. Тебе говорю — убирайся от двери!

Слова доброжелателя имели обратный эффект и только усилили безудержный барабанный бой.

Тут будто из ниоткуда возник капитан. Ольга все сидела, закрыв руками лицо и плача. Рауль хотел ей подсказать, что вот он — ее муж, спаситель. Но Сострадательное Око поднес указательный палец к губам, приказывая молчать.

— Сдрейфил? Хочешь спасти задницу? Подонок! — неслись Димины проклятия и нестихающие удары по металлической двери.

— Убери волосы с лица! — властно приказал капитан и направил луч фонаря прямо на жену. От неожиданности она вздрогнула и, щурясь, посмотрела в сторону яркого света. Закрылась руками.

— Дорогой, любимый мой. Уходи — здесь бомбы…

— Руки от лица!

От громоподобного голоса, казалось, притихли даже волны. Таким капитана никто еще не видел. Рауль с опаской смотрел на Сострадательное Око, который не соответствовал своему имени. Бразилец повернул голову взглянуть на его жену, и в этот самый момент прогремел выстрел.

Он неожиданности Рауль ахнул и беззвучно опустился на палубу, закрывая ладонями лицо. Дима за дверью вскрикнул и разом умолк. Хэндборо перегнулся через рейлинг и сверху попытался разглядеть происшедшее. Капитан молча опустился на колени, опрокинул зашипевший фонарь и положил дымящийся пистолет на мокрые доски. Пронзительно крикнула чайка. Со стороны Ольги звуков не было.

Спустя мгновение прозвучал и финальный аккорд сцены — что-то мягкое, но большое свалилось на пол.

Когда Рауль понял — не взрыв, а просто выстрел, капитан поднимался с колен и убирал пистолет в карман под полой пиджака. Сильно стемнело, на фоне затухающего неба двигались силуэты. Не говоря ни слова, тот, кто напоминал капитана, зашагал в сторону трюмового отсека. За ним последовал силуэт, похожий на Хэндборо. К Раулю вернулись воспоминания о пиратском ковчеге — вот и капитан кого-то подстрелил. Его опасения усилили Димины завывания:

— Он ее убил?! Скотина! За что он ее? Лойя, Лойя…

Рауль стал судорожно включать валявшийся на палубе фонарь. Световая полоска протянулась от него вдоль распахнутой двери вглубь каюты. На дощатом полу блестело темное пятно с фиолетовым и темно-бордовым отливом. Там, где оно начиналось, были рассыпаны светлые кудри, похожие на смешного осьминога, только что возникшего на свет из зловещей лужицы и теперь бегущего к другому будущему.

Что лежало дальше, за рассыпанными волосами, Рауль смотреть не пожелал. Он так же, как и капитан, оставил фонарь и, не оборачиваясь, побежал в противоположную сторону. Молодой человек плакал.

Вдогонку Дима послал ему вопль ничего не значащий, но иступленный — крик загнанного животного.

Несомненно, в этой панике пока лидировал злой дух, овладевший кораблем.

Должно быть, Энрике узнал о своей победе. Пусть вышло не как он замышлял, но главное — подкосить дух людской. Победить внешне тогда не труднее, чем выпить стакан воды.

Излом

Это понимал и капитан, когда вместе с Хэндборо осматривал вход в трюм, откуда поднимался легкий пар. Перед раскуроченной дверью лицом вниз валялось тело в черной футболке. На спине футболки была изображена черная же королева со стразами — стеклышками-бриллиантами. «Четвертый» был мертв, и Хэндборо не исключал, что в его чреве может быть зашита бомба. Но обоих волновал поднимающийся пар — это могло быть что угодно, от неисправности снабжения воздухом, до протечки реактора. О Лойе ничего не напоминало.

Сострадательное Око сказал, что пар может быть гипнозом, и лучше бы на него не смотреть. Энрике умел моделировать до пяти различных вариантов поведения — достаточно много, чтобы предугадать, как поступит заурядная личность. Знаком капитан приказал помощнику вернуться к штурвалу. Затишье и чересчур уж послушный ход «Робокола» не предвещали ничего хорошего. До следующего рифа пять миль, и, если Лойя не появится, то до утра никаких новых рифов не будет. Но она возникла.

Странница стала проявляться прямо из струйки пара, но, и обретя форму, не прекращала светиться.

— Осознала Дао? — первым делом поинтересовался капитан.

Она услышала вопрос, но заговорила о другом.

— Ваш брат смертельно болен, но не мертв. У него невероятная сила воли — такие не умирают в час смерти. Но и вылечиться ему не удастся.

Капитал понял эту фразу, и природу загадочного свечения Лойи. Как мудрый человек он не подал виду, но в душе сконфузился. Следовало командовать кораблем, но Сострадательное Око, пока не поздно, решил поговорить с Лойей.

— «Робокол» может себя вылечить. Корабль забирает из моряков много грязи, а теперь прицепились и эти… отступники.

— Да, правильно, встаньте подальше от «четвертого» — вот так!.. Меня упрекают, что корабль, так сказать, экзаменует моряков. Спрашивает по предметам, которых они не проходили. Неправда! Никаких здесь экзаменов. «Робокол» исправляет. Мы склонны сворачивать с нужной дороги, а она поправляет, только и всего. Каждый из нас имеет изъян — один и тот же, но, когда смотришь невооруженным глазом, морщинка эта выглядит по-разному, вот ребята и запутываются. Скажу так: половина здешних придерживаются мнения, что все остальные лучше них; больше получают, больше имеют и круче, чем они сами. Это рождает прогрессирующую болезнь: я не могу выполнить работу отлично, поскольку вокруг десяток душ, работающих лучше, — любимчиков, фаворитов, талантливых. Привыкнув так думать, человеческое существо начинает себя ограничивать.

Ночами не спят, недоумевают — я на таком корабле, в месте, открытом богам. Но кто я в сравнении с капитаном? Или с тем парнем из соседней каюты?

Здесь все мужики, они не признаются прямым текстом… ну, вот то, что я вам сказал. Гордость — это такое нежелание выставиться в дурном свете.

Не проходит и двух часов, как болезнь переходит в другую фазу: те же самые люди, как только им улыбается короткая удача, становятся гордецами. Они начинают думать, что мы — самая лучшая команда, а каждый про себя — я один из лучших моряков, а может и самый-самый. Парни веселятся, что от предыдущей никчемности не осталось и следа. Но скоро приходит тревога. Роль надо поддерживать, не терять лица. В этом воспаленном состоянии наши ребята готовят плацдарм для первого состояния. Я его описал. Эта свистопляска идет и идет: вчера — я ничего не стою, ноль. Сегодня — могу выпить океан и не поперхнусь, а завтра начну глотать звезды…

К говорящим сзади кто-то подошел, и капитан обернулся. Сэмуил, весь сгорбившись, стоял, потупив взгляд.

— Вот вам пример! — указал капитан на ученого. — Первое состояние, недолгое, но регулярное. Что, герр Сэмуил, неважные новости?

— Лойя. Рад, что вы живы! — Сэмуил пропустил мимо ушей комментарии капитана. — Как раз я к вам — этот вот наш трос надо как-то подцепить к подводной части… ну, сами понимаете, о чем я. Поглядите, тут магнитный смыкатель: поднесите к корпусу, он все остальное сделает сам.

— Погоди, друг! Почему ты шлешь женщину под воду, да еще на такое опасное задание? Я сам, в конце концов, могу нырнуть. Но не буду! И знаешь почему — если это магнит, то он и сам притянется куда надо…

Сэмуил попробовал возразить — беда в том, что прицепиться может не туда. На это капитан замахал руками и послал с этой проблемой к Хэндборо. Ученый исчез в ночи.

— А через час, когда трос прицепят к объекту, Сэмуил почувствует, что ему почему-то долго не вручают Нобелевскую премию. Такой вот перекос! Понимаете сами, что шатание от одного к другому, туда-сюда внутренне раскачивает корабль. Замечу, не мой, не ваш — Небесный корабль, который одновременно и мой, и ваш. Я правильно трактую Дао?

«Робокол» должен отрегулировать систему, показать разуверившимся в себе людям, какие они на самом деле. Но ведь это мужики, им лекции мало, на солнце смотреть недостаточно, надо, чтобы шкурой почувствовать… И вот мы там, где мы есть. И вы, Лойя, вы с нами — все одна душа!

Капитан потупил взор. Ему вспомнился его последний выстрел. В уме вспыхнул вопрос: кого же он потерял? Но вздернув голову, он добавил дрогнувшим голосом, что из самой глубины сердца благодарен Лойе. Что совершило Дао в ней и через нее, не могло быть сделано никем из команды.

— Отдал бы океан, чтобы посмотреть, сколько женщин смогут ради Дао пожертвовать собой.

Но мы знаем, что такой вещи, как жертва, нет! Знаем, что есть игра Любви, а если это забыли, то Небеса напомнят и позовут в свой хоровод.

Истекало время, которое капитан мог находиться рядом с ней — с чистой душой, и с телом, источающим свет. Без счетчика было очевидно, как крепко обняла странницу лучевая болезнь. И только капитан знал, как глубоко смогла проникнуть Лойя в тайну «Робокола» и до какого горячего сердца сумела дотронуться.

Диалог

Звук был приглушенным, приходилось вслушиваться в каждое слово. Дима согласился, что она не откроет дверь, не обманет капитана. Два раза он просил ее подсесть ближе к стенке, чтобы лучше слышать. Нельзя. Лойя сравнила себя с огоньком, сжигающим материю. Она больше не была невидимой. Признавалась, что и прежде всего лишь показывала фокусы — материальный человек исчезнуть не может, а только способен сделать себя невидимым для окружающих.

— Мы говорим, как дети… дети после каникул, — произнес Дима. — Мне не поговорить, мне не выйти, мне все запретили. К черту! Слушай, Лойя, слушай, поскольку ты объяснишь. В Германии у меня есть ребенок, вот! Жены нет, любовницы нет, а ребенок есть. Сейчас у тети на воспитании… мальчик, третий год пошел. Тут сижу и думаю: ведь у крохи ни мамы, ни папы. Кем он вырастет?

Вместо ответа Лойя притихла. Потом всхлипнула и заговорила быстро, допуская речевые ошибки и не замечая их. Оказалось, и у нее пятилетняя дочь, и теперь тоже без обоих родителей.

— У нас в Японии не все так просто. Я — сикору ното, женщина-тень, моя дочь из этой ветви. Таким людям лишь два пути: один с мужчиной, отрекшимся от мира. Производная энергия, поддерживающая связь Дао мужчины с неправдоподобными картинами мира. Это необходимо! Дао отпускает душу отреченного человека от мира — воздушный шарик может улететь навсегда. Мое присутствие незримо, всегда только за спиной, всегда в виде тени должно удерживать воздух от попадания в Великий простор. Пока он жив, никогда я не буду видима целиком, но всегда буду видеть его спину, затылок, стриженую голову.

Но у меня ребенок, и этот путь я принять не могла. Меня должны были изгнать, но я пошла по своим правилам. Научилась в ваших фильмах!

О рождении Аою никто из попечителей не узнал — последние два из девяти месяцев беременности я неподвижно сидела в медитации. Но мне следовало стать странницей Дао и восстановить нарушенный баланс — таков кодекс. Сикору ното исключительно редко ступают на этот путь, ведь Дао не просто познание — это путь, и ты никогда не знаешь, к чему он приведет. Особенно женщину сикору ното, особенно ту, у которой тайный ребенок. Предки видят все, от них не утаить. «Робокол», схватка с Энрике и лучевая стихия — этого я и предположить не могла.

Аою в Йокогаме, у старейшины сикору ното, о которой все думают, что она сбежала на Запад. Она обязана растить Аою до шестнадцати лет и проследить, чтобы наследственная нить не прервалась; другими словами, Аою надлежит стать сикору ното — странницей, как я. Что я за мать такая, чтобы пожелать дочери отречься от жизни, не познать в ней ничего, кроме дисциплины?! Да, так они не дают прерваться линии Инь Дао. Так все устроено, так надо — ничего нельзя сопоставить с реализацией Дао. Но…

Дима слушал, не перебивая, и знал, что просто так Лойя не пустилась бы в длинный рассказ.

— Но дочь… ничего красивее ее я не видела на свете. Мне сорок два, я свое отжила. Но не она! — с надрывом в голосе произнесла Лойя.

— Мне вернуться в Японию? — наконец произнес он.

— Дима, я не знаю, почему говорю вам. Не знаю, кому сказать, а времени мало, времени нет! Расскажите другу, или капитану… Но нет, он поймет тогда, что я вас просила рассказать и втайне желала, чтобы капитан освободил мою дочку. Это неправильно, он следует своему Дао — его путь пролегает над всеми нашими. Он и вас спасает…

— Да что вы все заладили! Не надо меня спасать, я взрослый мальчик и отвечаю за себя сам…

— Извините, Дима, вы… Не вы так решаете, не в вашей власти махнуть на себя рукой. Лучше сами откажитесь от этой свободы, от этого права. Вам же дали знать. «Робокол»!

— Я раскромсаю эту груду ржавого консервного хлама! Тут дряхлые иконы. Храмом не пахнет, и близко нет. Только одни подлецы убивают других. Хорошенький, веселый пароход. Я устал от этого лицемерия!

Дима заметался по каюте как ужаленный, сбивая кулаки в кровь. Собеседница притихла. Потом женщина сикору ното тихо отошла от двери. Ее роль в жизни юриста окончилась.

Корабль влекла по волнам сверхъестественная сила. Невидимый тактик втягивал всех в свою очередную затею. Лойя тоже спешила. Она торопилась скрыться, чтобы не нашли ее дочь. Много надо было сказать смотрительнице, но так мало получилось посмотреть на Аою. В итоге Лойя скрылась, не оставив ни единого указания, а теперь знала — смотрительница будет поступать, как сочтет нужным; скроет подлинную мать, отдаст в общую школу и похитит оттуда, когда Аою освоит алфавит и письмо. Если Дао убережет, девочку не вычислят, и в четырнадцать лет старуха откроет ей путь, тот же самый, каким следовала мать. Но кто знает — будет ли весь замысел исполнен точно?

Что, если вмешается этот немец-юрист, если отыщет Аою? Лойя отчаивалась предполагать, как развернется тогда судьба ее девочки. Но сердце стучало ровно. Женщина не могла больше позволять себе тревог. Болезнь прогрызала закаленную психику. Не дойдя до капитанского мостика, она упала без чувств, но брызги от волн вернули ее в сознание. Шатаясь, она засеменила дальше.

Лойа не смотрела по сторонам, не слышала, как позади со звоном разлетелось стекло и юрист, сам не свой, выпрыгнул на свободу. Наконец перед ней возникла дверь. Не заперта. За дверью образы индуистских святителей — прекрасных и величественных; никто не угрожал, но одновременно они были недосягаемы для мирского зова. Лицо капитана как одно из них и, в то же время, человеческое.

Долгожданный отдых странницы

Он ожидал ее и хмурился — как ни противься, конец наступает. Нет, не все, причина не та… Совершить, может, в десятый раз, то, к чему по жизни он не привык и что никогда не сможет полюбить. Потому как полюбить такое нельзя. По бездушному, не им придуманному закону освободить другого можно, лишь взвалив его ношу на свои плечи, а иначе нет. Когда капитан только увидел фото немца. И когда всмотрелся в надменное, молодое лицо, уже испорченное дурными наклонностями. Тогда то Небеса открыли себя, и подтвердили. Их тихий шепот струился вместе с шелестящим блаженство. Ниспадал в омут сомнений и неприязни. Море, сырое и безликое, — шарф, опоясывающий неотвратимую сцену. Кто оно людям? Свой или неприятель? На его широкой груди возможен вояж бесконечности, но оно же и скрывает врага. И так всегда: где одно, там и другое.

Капитан пропустил Лойю внутрь каюты, а сам поспешил выйти на воздух. Он открыл рот переспросить. Но она ответила прежде вопроса — да, согласна! Мужчина все же спросил; такие вещи должны услышать там, наверху, в Такпане — последний вопрос и последний ответ.

Еще раз она звонко произнесла «да», истратив силы на этот слог, и дополнила ответ кивком головы. Было видно: она шатается и вряд ли сможет удерживаться на ногах. А дальше мучительные дни, когда она станет сопротивляться болезни, одерживать одноминутные победы и терпеть часовые поражения. Страдания!

В это время Дима вскарабкался на контейнер, откуда надеялся увидеть Лойю. Ветер хлестал по телу, ударял в щеки, нос. С этого места мир выглядел серой пустыней, куда занесло несколько ржавых, обгоревших коробок с глазами-окнами. В одном из них Дима увидел свет. Мелькнул и нету, но ясно, от чего он исходит. В открытой двери обгоревшей рубки показалась спина капитана, он что-то говорил, ветер не позволял расслышать. Но Дима услышал «да», не оставлявшее сомнений в том, кто находился внутри. Потом все произошло быстро. Капитан достал свой пистолет и прицелился.

Зачем целиться, если она близко. Боится скосить, хочет покончить с одного выстрела…

Мысль мелькнула, не успев собраться в слова, — как бывает в состоянии нервном, излишне возбужденном. В потерявшем контроль теле; паралич и длинные секунды. Та-да-дах… Хлопок выстрела вывел Диму из ступора.

Стали слышны голоса людей, всех, кто готов был к перестрелке и интересовался лишь одним: своего или отступника. При виде живого капитана с пистолетом на лицах заиграла улыбка.

— Он! — заорал Дима. — Убийца, он! Застрелил Лойю, смотрите, смотрите! Она внутри, в рубке. Это он ее застрелил! Доктора! Еще можно спасти….

Дима уже скакал по контейнерам, и опередить его мог только Хэндборо, который пока не понимал, что случилось, но знал, что может произойти. Инстинкт повелел моряку защищать капитана, пусть даже тот был при оружии, а безумец с голыми руками.

— Я видел. Он целился, он убил. Это второй раз… Там, внизу, он пробовал ее застрелить, она исчезла. Да уберись ты от меня… Я видел, я свидетель, я тебя засажу до конца жизни!

Дима сообразил-таки, что криками только вредит себе, и перестал рваться в бой. Он сделал несколько глубоких вдохов, стараясь не рухнуть в истерику. Хэндборо держал смутьяна, то и дело косясь на Сострадательное Око.

— Господа! — громко провозгласил капитан. — Лойи больше с нами нет. Она отдала свою жизнь за… это касается ее, ее судьбы. Обычные женщины неспособны так поступать, но она это сделала…

Дима заорал, что все обман, убийца заметает следы, сами посмотрите, что он натворил. Пришлось заткнуть ему рот картузом Хэндборо.

Новый капитан

— В рубку я не разрешу заходить никому. Радиация! Предельный уровень — женщина светится, все видели. На сегодняшний день, на весь сегодняшний день у вас другой капитан — Лойя. Все, кто не согласен, могут брать шлюпку и убираться с «Робокола»! Рауль, ты должен выкрикнуть это в трюм, используй усиление, чтобы все они узнали: на двадцать четыре часа Сострадательное Око отстранен от должности капитана судна! На вечернее построение я встану в хвосте. Такпан построил это судно, пусть теперь ведет его…

Даже Хэндборо выглядел удивленным. Без живого капитана им не обойтись. Такпан как раз и назначил капитана, а тот перекладывает ответственность.

Сострадательное Око снял фуражку и закатал рукава, готовясь расчищать хлам после пожара. Диму повели обратно, но Сострадательное Око нагнал их и высвободил рот юриста от затычки.

Не дожидаясь брани, он сделал знак Хэндборо отпустить Димину руку и сразу получил удар в лицо, немного смазанный, но злой.

— Вторую щеку подставлять не стану! Будь я капитаном, тебя бы ждал трибунал. Благодари Лойю!

Дима не ждал этого хода и не мог сообразить, как сопротивляться дальше.

— До Австралии около пятнадцати часов на малом ходу. С тобой пойдут Джузеппе и Рауль, и любой, кто еще пожелает. Хэндборо, ты тоже можешь, с братом я справлюсь… Хватит, он уже далеко зашел. Он болен не меньше, чем была наша Лойя.

— Убийца, подлец… ты будешь мне указывать, что делать! Пусти меня к ней, она жива…

— Не только жива, она — капитан! Ты же не станешь возражать, что у Небесного корабля должен быть Небесный капитан?

Продолжать разговор мешал нарастающий гул. «Робокол» резко нарастил обороты. У корабля появились скрипы, каких раньше не было, — казалось, он ожил и тоже хотел вступить в разговор. Капитан укрыл лицо от брызг, поднял воротник и стал уходить.

— Ну, раз он не капитан… — строптивый юрист принялся выкрикивать, что вправе ему не подчиняться, что Коаю будет хуже, поскольку на берегу Дима первым делом доложит об убийстве. Сострадательное Око не оборачивался, хотя все слышал.

— Ему такой подарок только на руку, — начал Хэндборо, говоря об Энрике.

Дескать, негодяй только и ждет, чтобы все перессорились, и потом по одному — раз, и в море. Хэндборо крепко удерживал Диму. Последние наставления Сострадательного Ока об Австралии что-то изменили в Хэндборо, и задали Диме много загадок.

Хэндборо заговорил о посторонних вещах. Юриста охватило чувство нереальности. Хэндборо говорил, мы именуем собой лишь крошечная индивидуальность, которая дрожит от каждого шороха. Ее гложет страх потерять никчемный набор тайн, какие составляет собой личность. В то же время, никто не хочет быть копией другого, пусть даже и совершенного и с крыльями за спиной. Но Сострадательное Око иного типа — что у него есть, он отдает, не держит для себя ни денег, ни славы. Никому не мстит и не делает долгов, потому как не прекращает своей самоотдачи. Сострадательное Око не отделяет себя от команды, и в этом признак его бессмертия.

— Вы тут с ума посходили! Ты из убийцы делаешь святого?! Я сам видел…

Тут Дима засомневался в том, что видел: та сцена была очевидной, капитан стрелял, хорошо целился и, наверняка, выстрелил наповал. Но Дима не видел самой смерти. Он снова дернулся в надежде вырваться и проверить. Но подоспел Рауль и стал помогать держать строптивого.

— Вы поедете в Австралию! Так надо, значит, так для вашего же блага… — слова, сам голос Хэндборо звучали так, будто он сделался священником, — эдакий настоятель в сане и с военной подготовкой. Уводя Диму к единственной моторке, Хэндборо говорил и говорил, и было заметно, что он переживает какие-то свои, возвышенные и много значащие для него чувства, а слова — это попутный шорох. Старый моряк восторгался! Но чем — ни Дима, ни его бразильский товарищ не понимали.

Терра Аустралиа

— Вам доводилось бывать в Австралии? Чудная земля… у них все есть, ничего их народу не надо. Аборигены, и те в наличии. Не знаю, что Тасико задумал, он мелкая фигура… Им Австралию не одолеть, нет! Пусть побалуются, потом пройдет, всегда так… Да, чуть не запамятовал: Тасико вам предложил работу, прямо там, недалеко от Брисбена. По вашей части: правовые дела, сделки, контракты. Этот их остров, на него столько бумаг уйдет, сколько он сам весит. Так что расправляйте плечи и за дело! Тасико не скуп…

— А если мне этого не надо?! Почему здесь принято решать, что мне делать, куда мне прогибаться? Думаете, раз я на родине обделался, теперь мне можно все что хочешь в рот совать?

— Всегда есть выбор! Просто если вы такой герой, то до следующего дня рождения не доживете…

После слов Хэндборо Диме невольно вспомнился свой возраст. Тридцать два, тридцать два, тридцать два… Да всего только один год! Вспомнилась мать, ее фотографии в рамочках и без, взгляд, чаще с укором. И сколько раз он поступался совестью, зная, что она не одобрит. Почему тогда таким родила? Если сама идеальная, отчего сын вышел изгоем, хитрой лисой, мерзавцем и… убийцей?

Горько, мысль эта царапала и имела скверный привкус. Скрытые суетой идеи повылезали наружу; так много и все про одно — ведь как хотел он порадовать мать в этом малом, хотя бы в одном… Жениться в тридцать три!

Годами он пытал себя этими мыслями, отчаивался и, наконец, к своему успокоению, позабыл. И тут, на тебе — опять! Еще в Германии он решил, что даже за неделю до тридцати четырех отыщет в деревне косую девку, влюбит в себя и уболтает на свадьбу — все, чтобы только в самый-самый срок. Это был пунктик, нарушать его, значит казнить себя до конца века.

Есть вещи, помня о которых, можешь отодвинуть смерть или… дождаться дня рождения.

Старое имя

«Робокол» шел на пике скорости, быстрее мчатся только торпеды. Никак не удавалось спустить на воду катерок. Без рулевого корабль дергало, а скрип уже заглушал остальные звуки. Хэндборо сказал, что спасает их Лойя и Такпан, упорно называемый им Небесами. Такпан не дает поцеловаться с рифами и самостоятельно корректирует курс. Топливо давно закончилось, и оставалось гадать, на какой такой силе шел Небесный фрегат.

С собой Сострадательное Око снарядил неполную канистру с горючим, сам собрав по трюмам остатки в бутылках и жестянках. Немолодой мужчина, он шустро работал и в тельняшке был неотличим от остальных матросов. На лице его читалась сосредоточенность, но без напряжения, без мрака, какой вызывает беспокойство. Дима неотрывно смотрел на него, хотя Сострадательное Око всего пару раз остановил на юристе свой взгляд — когда передавал сухофрукты и когда просил поблагодарить Тасико.

— Да, и тете твоей мой земной поклон! Помню о ней, ее подарок и вот это письмо. Хорошая у вас родня, Дитер.

Диму полоснуло холодком — получалось, он снова Дитер. «Робокол» имел право присвоить ему другое имя, а вне его влияния он превращался в того, кем был. Но ведь с ним произошли перемены! Иначе не слушал бы он сейчас этого человека, а поливал всех оскорблениями — и это в лучшем случае. Многое поменялось местами, отсохло, а что-то добавилось. И все это пока он был на корабле. Но больше всего остального изумляло его волшебство невозмутимости.

Эта магия добиралась до каждого, и в конце концов охватила Диму. Жалкая горстка моряков, несущийся к смерти корабль, всезнающий и несговорчивый враг в чреве стонущего брига, однако все сейчас здесь. Хэндборо корчит гримасы и прячет глаза, чтобы не распустить улыбку во все лицо. Он рад так, что раньше его таким не видели. Молодчина! Держится, маскирует чувства — но как скроешь то, что брызжет наружу? Как Хэндборо, так и капитан-во-временной-отставке — от них будто бы свет струился. Дима даже принялся усиленно моргать, чтобы отогнать наваждение.

Необъяснимо и другое… ему не хотелось отрываться от ауры, волшебства, которое окутывало этот разбитый мусоровоз. Это как выходить из театра, где только что отыграли твой любимый спектакль и актеры еще все на сцене; кланяются, шлют воздушные поцелуи — невозможно уйти.

Но в просветах неземной эйфории проглядывала луна здравого смысла. Спускаясь в катер, Дима окунался в другой мир, которому был обучен, который когда-то навязали и сделали привычкой.

Надо срочно сообщить Гюнтеру! Корабль его, а творится черт знает что… Гюнтер должен знать.

Следом спустился Рауль. По нему было трудно заключить, рад он бегству с обреченного корабля, или тоскует, что не встретит последний бой. Но бразилец не мешкал, двигался проворно, характерно для моряков «Робокола». Диме сперва казалось, что персонал нюхает наркотики, потом эту живость он приписывал встречам с солнцем. Вернее всего, Рауль просто перенял манеру, хорошо подражал, как делают молодые, зеленые моряки, до конца не понимающие мотивов бывалых стражей моря.

Как юнец он, возможно, рассчитывал вернуться — отгулять каникулы и снова в приключение.

— Тут у нас и телефон спутниковый, — первым делом оповестил бразилец, — когда капитан починит радио, мы с ним свяжемся!

Дима понимал: все пустая надежда, меняется мир, прекращают двигаться маховики старых правил. Назад дороги не будет! Но про телефон запомнил, и лишь отплыли, достал массивную трубку с антенной.

Рауль выказал озабоченность, но Дима уже жал на клавиши.

— Это судно не может по чьему-то хотению плавать куда заблагорассудится. У него есть хозяин, и я представляю интересы владельца… Алле, алле!

Нагнать и уничтожить

Средств на счете было на минуту разговора с Германией, поскольку последнее пополнение делали год назад. Об этом методично сообщал голос авторобота. И тут прорвался голос тети. Она тараторила, словно не было никакого собеседника.

— Там мало денег, а ты звонишь по пустяку! — вмешался Рауль и протянул руку, чтобы забрать трубку. В это время тетя, наконец, узнала звонящего. Дима услышал ее возглас и успел выкрикнуть, чтобы пополнили счет на спутниковый телефон. Рауль завладел трубкой и с укором посмотрел на Диму, в то время как тот с ужасом глядел через его плечо.

На них на полном ходу шел «Робокол». С борта кричали и махали руками, но ветер уносил голоса прочь. Энрике решил поквитаться с беглецами старым пиратским способом.

Катерок стал уворачиваться, как мог. Рауль крутил руль, а Дима кричал, в какую сторону убегать. Хватило бы одной крупной волны, чтобы бросить их назад, против движения. И тогда скорость и масса «Робокола» смяла бы скорлупку за секунду. Но чтобы двое неопытных бедолаг увели катер — в такое ни они, ни их друзья на корабле не верили. Дима чудом угадывал нужные стороны, и до рокового столкновения всегда оставалась пауза в минуту.

На «Робоколе» сбились с ног, все хотели понять, откуда «смотрит» Энрике. Для спасения ребят нужно было отыскать и уничтожить его «глаз». «Не успел, хотя должен был», — теперь Сострадательное Око покусывал нижнюю губу, глотая досаду. Он обязан был знать, что, когда ум хочет увидеть, испытать себя в процессе видения, он создает способность. Энрике сделал так, чтобы возник орган зрения. Но «Робокол» должен был возразить: он не стерпит, чтобы его силами неограниченно долго пользовались самозванцы.

Сострадательное Око добрался до своей каюты и постучал в закрытую дверь.

Никто не ответил. Мужчина постучал еще раз и только после этого решился зайти.

Темным неподвижным пятном на полу лежала Лойя. Ее тело по-прежнему светилось. Долго находиться в этом помещении было неблагоразумно. Но только здесь мог поселиться «глаз» противника. Семена мечты, как храброй, так и низменной, обретают реальность в приюте богов. Из широкого иллюминатора Сострадательное Око видел, как то и дело беспомощные пловцы возникают то по правому, то по левому борту, но никак не могут оторваться от «Робокола».

— С вашего разрешения, капитан, я поищу здесь предателя. Только из вашей рубки можно так наверняка видеть, вот я и думаю, что «оно» здесь, — произнес Сострадательное Око.

— Ищи! Убийца…

Сострадательное Око от неожиданности вздрогнул. Голос не мог принадлежать Лойе, однако сперва он именно так и подумал. Насладившись эффектом, голос продолжил, что готов выслушать, какую цену командир даст, чтобы «Робокол» отстал от молокососов.

— Ты?! Брат-предатель. Что ж, я совершил все, предложил все, и все получил. Мой ход сделан, и ничего не осталось незавершенным.

— Что слышу? — притворно удивился голос. — Зло должно быть повергнуто, а ты убегаешь и не принимаешь сражения?! Плохо, скверно: Такпан сверху не оценят твоего поступка.

— Все совершено по его указанию; нет, меня больше нет в игре. Я получил обещание! Мальчишке — всю полноту милости. Чего им желать еще? Чего еще желать мне?

— Ты вошел к убитой тобою женщине, чтобы сорить глупыми фразами. Как это нетрудно — видеть сквозь людей, даже таких, как ты! Ну, так полюбуйся на шпионку — а то ты не знаешь, что она шпионила за мной. Полагала, я не вижу тонкий мир. Где она теперь? И ребятишкам не повезло. Хотя Дитер имел задатки помогать моему делу. Жаль, что вижу этого парня в последний раз. Ну, а ты — ты убей себя совестью, что, так много отдав за них, ты за минуту все потеряешь. Это ведь жертва! Жертву ты любишь…

Сострадательное Око, наконец, отгадал, где спрятан глаз. Изловчившись, он схватил стул и всадил ножкой в неприметный транзисторный приемник на стене. Было ясно, скоро появилось бы другое око, но минуту он выиграл — «Робокол» заметно сбился с курса, хотя перепуганные люди на катере этого не поняли и продолжали маневры.

Одновременно Сострадательное Око заметил, как с востока блеснула молния. И, хотя это было вдалеке, может, за десятки миль, корабль тряхнуло точно в такт всполоху света. Зарево заметил и Дима. Он стал вглядываться, надеясь увидеть военный корабль. Стал слышан звон.

— В нас пустили ракеты? Что это за звук…

Рауль оторвался от штурвала и, повертев головой, ответил, что звонок идет изнутри их катера: спутниковый телефон.

— Эй, капитан звонит, ну, отвечай же! — завопил бразилец.

Дима поднес аппарат к уху и закрыл микрофон рукой. Вокруг шумело, им вновь наступали на хвост. Но Дима менялся в лице и неотрывно глядел на восток. Оттуда теперь приходили яркие вспышки, вся восточная часть неба озарилась могучей зарей. Рауль попробовал смотреть в том направлении, но глаза слепило. Казалось, десятки прожекторов разом ударили в их сторону. До него донесся искаженный голос Димы:

— Это, это из дома… барон, старик Гюнтер, скончался. Такие вот дела!

То ли Дима не замечал, то ли так его сразила новость, но от света он не прятался. Он увидел другое, то, чего не мог разглядеть Рауль. Борт догоняющей их «Робокола», будто сотворенный из зеркала, вспыхнул таким же ярким светом. Крохотный катер с двумя неуклюжими пассажирами оказался меж двух огней. Рауль все силился разглядеть восток, Дима — понять, что творится с кораблем.

— Да смотри же, там не одно, там несколько солнц! Не могу сосчитать: может, десять или больше! — закричал Рауль.

Дима обернулся на голос и сразу ослеп. Если бы сварка металла проходила прямо перед его носом, наверное, и тогда световая дуга не так сильно повредила бы зрению. Он полностью перестал видеть. Но когда Дима сослепу споткнулся и упал на дно катера, он внутренним взором воспринял сотню солнц, одновременно взошедших на небе. Это было страшно и величественно.

Несравненно!

Ничего подобного он не видел — великолепие Небес, их всеозаряющий свет. Его вдруг охватило ощущение невыразимого голода: такого в теле совсем не должно быть, это превышало рубеж. Но не пищи требовало его существо: каждой клеточкой он жаждал этого света. Пусть его было в избытке вокруг — голод по свету превосходил любое количество.

— Ты жив? Эй, брат… живой? Что сие за представление? Если жив — воспрянь! Не иначе… Иисус пожаловал! Благословить нас.

Диме было не до этого. Явись Иисус или другой бог — на них не было времени. Свет стал его заполнять: со всех сторон, отовсюду. Жизнь и всякая ее противоположность — все приобрело одинаковое значение!

Рауль, напротив, смог приспособиться к созерцанию неземной сцены. Помогло ему то, что до этого он прошел неземной жар, выжил и теперь мог воспринимать свет больше, чем умели остальные. Спасителя поблизости не появилось, не было вообще никого, лишь он, Дима и их неподвижный ковчег. Все в дрожащем, ослепительном мареве, которое многократно усиливалось блеском воды. Напряжение, которое исходило от преследующего корабля, ушло. Корабля не было, «Робокол» исчез. Сказать наверняка он не мог, но спиной чувствовал, что позади пустота, наполненная интенсивным светом. То, что их преследовало, уже не опасно.

— Эй, брат, наш корабль… Его нет больше! — Рауль, путаясь в словах, стал объяснять, что «Робокол» отстал или нырнул в свет. Бразильцу было невдомек, понимает ли Дима. Рауль перешел на португальский и стал примешивать к восторженной речи то ли молитвы, то ли стихи. Мало-помалу ослепший стал приходить в себя и слабо спросил по-латыни:

— Что?

Рауль обрадовался еще больше. Он позабыл про корабль и вещал, как Небеса распахнули свое величие, что только по вере можно узреть сокрытое от мирского ока. Дима слушал, вертел по сторонам головой, часто моргал, но не мог вернуться в свое привычное состояние. Только часа через два, когда свет постепенно рассеялся в сумерках, им открылось спокойное море, отражающее на смирных волнах лик молодой луны.

— Знаешь, а я видел. Честно, видел, — заговорил Дима, рассказывая, как «Робокол» растворялся в свете, и стоило ему отвернуться, как он сразу же лишился зрения.

Он помолчал и добавил:

— Может быть, в подлодке произошел взрыв, а мы с тобой приняли это за солнце. Зря пугают атомной бомбой, мне даже понравилось! Только недолго нам тогда жить!

Дима запнулся. Но силы Небесного поводыря уберегли. Катер вело по волнам, топливо кончилось. Двое уцелевших качались на волнах, отданные им на милость.

Рауль чуть не плакал, но говорил:

— Ты самовлюбленный. Не христианин, и не молишься. Но Небеса Божии что-то нашли и в твоей душе, дали аванс: воистину, я их не виню, но не понимаю замысла. Капитан это сделал, Лойя тебя спасала, ну, или наоборот, капитан, когда он ее… того, отправил наверх. Это для нас с тобой — чтобы освободить и тебя, и меня. Принял жертву… вот так мне в голове выстроилось сейчас!

Наконец христианин расплакался. Дима обнял его за плечи и потряс. Самому ему хотелось и плакать, и смеяться. Из-за темноты Дима снова перестал различать что-либо вокруг. Он провел рукой по лбу, убирая влажные волосы, и тут вспомнил, что старик-покойник все знал и давно напророчил:

Говорил, что будет не одно — будут тысячи солнц!

Дима продолжал размышлять о Лойе, о капитане, о приключении корабля, управляемого с самих Небес. С его губ сорвалось:

— А ведь мы неплохо выступаем, брат. Дошли до этого места, дожили и… мы их увидели! Солнца множественные. Вот как, брат…Tihozina@yandex.ru