Робинзон Пузо

Глава 1

Я всегда подозревал, что вода - это зло. Поэтому и мылся нечасто.

И как ученый я прекрасно понимал, что H₂O - основа жизни, да и универсальный растворитель, чего уж там. Но в нормальном, человеческом, экзистенциальном смысле сейчас вода была просто огромной, мокрой, соленой, скотской тварью, которая только и ждала, чтобы залиться мне в легкие.

Вот теперь она заливалась в мои туфли. Сраные круизные китайские туфли с тонкой подошвой, которые я купил за две тысячи рублей в подземном переходе. Заливалась за шиворот моей пижамы, проникала в уши, глаза и рот…

— Не надо! — заорал я, когда палуба, дрогнув и закачавшись, ушла из-под ног. — Я передумал! Не хочу я вашу премию! Отдайте ее Петрову! Петров любит круизы, у Петрова нет гидрофобии, Петров - мудак конченый, но он хоть плавать умеет, в отличие от меня, идиота!

Тихий океан не ответил. Потому что океану было насрать на Петрова, меня и вообще на всех. Он просто жил своей жизнью.

А лайнер «Райская лагуна» — вот же ирония, да, Господи? — уходил под воду с таким стоном, будто сам офигевал от происходящего. А я, тридцатилетний мужик комплекции «кто у мамы самый красивый пирожочек», рухнул в эту воду так, что поднялся фонтан, который, наверное, даже со спутника заметили.

Секунда - и мир превратился в ледяную соленую жопу.

Я вынырнул, конечно. Хоть и не сразу. И не потому что умел плавать, а потому что жир всплывает, мать его. А во мне жира этого килограмм сто сорок, не меньше. Мамины пирожки, они знаете ли не просто даются, за них надо платить – своими боками. Я кашлял, отплевывался солью, и проклинал тот день, когда защитил кандидатскую. В жопу науку! В жопу карьеру! Сидел бы сейчас в своей квартире, жрал пельмени и пироги с капустой и мясом, а не хлебал Тихий океан через нос.

— ПОМОГИТЕЕЕЕ! — заорал я. Крик получился писклявый и какой-то жалкий. В обычной жизни я так не говорил, но сейчас и ситуация не обычная.

— Я ТОНУ, БЛ…! СПАСИТЕ! ВЫТАЩИТЕ МЕНЯ ИЗ ЭТОЙ МЕРЗКОЙ ЛУЖИ!

Но никому не было дела до меня, все тоже орали, кричали, паниковали и спасались как могли.

Я заколотил руками по воде, как сумасшедшая мельница. Все лекции по гидродинамике мгновенно вылетели из головы, оставив одну единственную истину: ТОНУТЬ БОЛЬНО, ХОЛОДНО И СТРАШНО. АААААА….

Вокруг тонули люди, кричали дети. Кто-то звал маму. Я должен был им сочувствовать, наверное. Но у меня почему-то в этот миг от ужаса эмпатия куда-то подевалась. Вся душевная теплота ушла скорчилась и заархивировалась перед неотвратимостью собственной смерти. Жалко было только себя - любимого, толстого, мокрого и тонущего.

— ПОЧЕМУ Я НЕ СИДЕЛ ДОМА?! — вопил я в черное небо. — ДОМА ВЕДЬ БЫЛО ХОРОШО!

И тут я заметил обломок – метрах в пяти от меня плавала пластиковая панель, размером с половину двери. Мое спасение и надежда!

Я поплыл к ней. Хотя поплыл, это громко сказано. Если точнее, я совершил серию конвульсивных, нескоординированных движений, которые со стороны выглядели как приступ падучей у перекормленного моржа. Но мне было насрать, как это выглядит со стороны, я хватался за свой последний шанс.

— МОЕ! — прохрипел я, вцепляясь в пластик так, что побелели пальцы. — ВАЛИТЕ ВСЕ, ЭТО МОЕ!

Но океан решил добить меня еще и психологически.

Прямо из темной пучины, похожая на гневную русалку в длинном шелковом халате, вынырнула бабка. Лет семидесяти, мокрая, злая, и на удивление живучая. Она без лишних слов вцепилась мне в ворот рубашки, царапнув когтями.

— Отдай доску, жирный! — рявкнула она голосом, который, наверное, еще Сталина помнил.

— Пошла нахрен! — взвизгнул я, чувствуя, как меня тянет вниз под тяжестью наглой пенсионерки. — Я тону, а ты меня топишь, карга старая!

— Я первая ее увидела! — Бабка ухватилась за мой обломок и начала взбираться прямо на меня. На мою голову! — Уступи старшим, щенок!

— Это не этично! — заорал я, захлебываясь. — Вали нахрен, дура старая!

— Я ветеран труда! — рявкнула она и, уперевшись коленом мне прямо в солнечное сплетение, ловко перекинула свое костлявое тело на обломок. — Надо ценить старших, молокосос невоспитанный!

И я пошел ко дну. Как топор, мать его – мгновенно, вертикально и без всякой надежды.

Вода сомкнулась надо мной, в ушах зашумело, а перед глазами поплыли золотые звезды. Не только от нехватки кислорода, но и от осознания того, насколько мир несправедлив.

Я тонул. Тридцатилетний кандидат наук, молодой многообещающий автор монографии о суккулентах, мужчина, который за прожитые годы так и не научился плавать. В основном потому, что в ванной было неглубоко.

И меня утопила бабка. Ну а то, что она ветеран труда, оказалось слабым утешением.

Завтра в новостях скажут, — пронеслась в моей угасающей голове совершенно отчетливая мысль. — «… Ученый-ботаник Станислав Пузо утонул, отправившись в круиз по Тихому океану. Невосполнимая потеря для науки и бла-бла-бла…».

Я уже начал терять сознание. Легкие горели огнем, и я чувствовал, как смерть гладит меня по щеке холодными пальцами. И кажется, все-таки отрубился. Возможно, даже утонул.

Но тут моя нога - толстая, неуклюжая, привыкшая к тапочкам ножища сорок пятого размера, нащупала что-то твердое.

Не дно. До дна было как до Москвы отсюда. Так, просто какой-то мусор. Пластиковые бутылки, связанные веревкой, рыболовная сет или обломок черт знает чего. Но я оттолкнулся от этой неожиданной твердыни из последних сил. Так, как никогда не отталкивался в жизни. С таким остервенением, с которым мухи бьются об стекло в предсмертной агонии.

И вылетел на поверхность как пробка из шампанского. ВОЗДУХ!

Я дышал, дышал, мать его! Глотал ртом соленый воздух, как приговоренный к казни, которому вдруг объявили помилование. Кашлял, отплевывался, рыдал, смеялся. И все это одновременно. Я был абсолютно, неприлично, непристойно счастлив тем, что я ЖИВ.

Бабка уже уплыла на моем обломке куда-то влево. Я слышал, как она орала что-то про поколение ЕГЭ и про то, что «раньше первыми спасали пожилых». Ну и черт с ней, мне было плевать.

Я схватился за тот жалкий плавучий мусор — несколько бутылок, веревка, кусок сети. Выглядел он убого, но спас меня, и за это я был готов расцеловать его.

— Вода, ты долбаная мразь... — прошептал я одними губами. Зубы стучали так, что я боялся откусить язык. — Тварь ты мокрая, бессовестная, ненавижу. Ненавижу тебя всеми фибрами своей жирной души.

А потом я поднял глаза к небу. К этому равнодушному, звездному, сраному небу, которое смотрело на мои мучения и даже не поморщилось.

— СЛЫШИШЬ?! — заорал я что было сил. — Я больше никогда! НИКОГДА! Даже ванну не наберу! Буду сухим мыться! ПЕСКОМ! СУХИМ ПЕСКОМ ТЕРЕТЬ СЕБЯ БУДУ! НАХРЕН ВОДУ! К ЧЕРТУ ВАШИ КРУИЗЫ! В ЖОПУ ПРЕМИИ! Я ДОМОЙ ХОЧУ, К МАМЕ!

Океан не ответил. Он тихонько плескался вокруг, ничуть не раскаиваясь. Мокрая, глупая, равнодушная скотина.

Приняв позу поплавка, я улегся на спину. Вокруг все улеглось – никто не кричал, не звал больше на помощь, даже бабка куда-то сгинула. Лайнера не было видно – ушел на дно, и только бесконечные чемоданы, сумки и ящики плавали вокруг. На один из ящиков – деревянный, большой, я и вскарабкался. А потом уснул, измотанный неравной борьбой за жизнь.

Когда же открыл глаза, увидел к собственному удивлению в рассветной дымке впереди, на горизонте, полоску.

Это был берег! Неведомый, но спасительный.

И вот я, Станислав Николаевич Пузо, ботаник-селекционер, научный работник с лишним весом и полным отсутствием навыков выживания, изо всех сил погреб верхом на ящике к этой полоске.

Потому что умирать в мои планы совершенно не входило.

Я еще поживу. Назло той злобной бабке, назло океану. Назло всему этому сраному миру, который решил, что я должен утонуть.

Поживу, мать вашу!

Едва я успел подумать с воодушевлением об этом, как меня накрыло волной. Сзади, исподтишка накатил девятый вал и смыл меня с моего спасительного ящика.

У меня не было сил сразу вынырнуть, вообще никаких сил уже не было. Тело превратилось в тряпку, легкие полыхали, а соленая жидкость заливалась мне в нос, в рот, в уши — везде, куда только могла пролезть. Снова начав прощаться с жизнью, я рыдал. Спасение уже было так близко, и вот на тебе, волна-подлючка все испортила.

— НЕ ХОЧЕШЬ ОТПУСКАТЬ СВОЮ ЖЕРТВУ, МАТЬ ТВОЮ? — заорал я что было сил, колотя в отчаянии ногами и руками по воде, пытаясь снова ухватиться за ящик.

Но волна решила надо мной поиздеваться, прежде чем убить. Она подхватила меня, как говно в проруби, и потащила. Одно было хорошо – потащила в сторону берега. Проволокла как мешок с картошкой, переворачивая и скручивая в узел. Я понял, что даже бороться бесполезно — только руки-ноги переломаю об воду, которая, оказывается, твердая как асфальт, когда злая.

А потом волна разбилась. С грохотом ударилась о дно, я почувствовал, как песок содрал кожу с коленей, и отхлынула прочь.

Отхлынула, оставив меня, полумертвого на мели.

Я лежал в каком-то сантиметровом слое воды, хватал ртом воздух, и каждая попытка вдоха заканчивалась тем, что я выхаркивал очередную порцию соленой мокроты из легких. Меня тошнило, трясло. Я был мокрый, грязный, разбитый, униженный и злой как тысяча чертей.

— Бля-я-я-я-я... — прохрипел я так, будто это слово было единственным, что я выучил за тридцать лет жизни. — Бляха муха, черт побрал ваши круизы...

Я перевел дух. Не то чтобы глубоко, так как легкие еще предательски хрипели и свистели — но я перестал захлебываться. И тут я увидел.

Земля. Черт побери, ЗЕМЛЯ! Она была так близко, что я мог бы до нее доползти, наверное. Гораздо ближе, чем я ожидал. Метров, может, двадцать. Видел мягкий желтый нетронутый песок. Пальмы чуть дальше – на них кокосы или еще что-то... Съедобное что-то. Да, там впереди была твердая земля, на которой не надо плавать, не надо тонуть, не надо бороться с этой водной мерзостью.

Я вскочил на ноги – вода доходила мне по колено. Сердце колотилось - тук-тук-тук -и выпрыгнет. Я рванул к берегу с такой поспешностью, с какой мой коллега Санька Петров бежал к венерологу после очередной командировки. Я-то не ездил никуда, не любил путешествия. И в круиз этот поехал только потому, что путевку как премию дали.

Я надеялся достичь берега, прежде чем набежит другая волна, потому что спина уже чувствовала этот холодный, подлый, нарастающий шум позади.

Я бежал... Но если плавать я просто не умею, то бегаю еще хуже. Так как бег по дну – это не бег, а борьба. Я вяз в песке, падал, поднимался, матерясь как сапер, который наступил на мину и ему оторвало ногу. Я знал — ВОТ-ВОТ НАКРОЕТ!

И накрыло.

Сначала до моих ушей донесся звук. Рев. Как у поезда, который летит мимо. Море сзади шло на меня войной и стеной. Большой, как целая гора - темной, злой, соленой, смертельной горой воды.

Оно нагоняло меня, как свирепый враг, с которым невозможно бороться. Я оглянулся, и у меня внутри все оборвалось. Эта херня была выше меня, и она летела с бешеной скоростью в мою спину. Именно сейчас, именно когда я был так близко к спасению.

— СУКА! — заорал я и побежал быстрее.

Но что я мог? Тридцатилетний неспортивный скуф против силы Тихого океана? Да будь я даже качком, и то бы не спасся.

Волна догнала меня, ударила в спину. Я снова полетел мордой в воду, снова захлебнулся, снова понял, что добрый, ласковый дом уже никогда не увижу.

НО! Я не сдался, Нептун, мать твою! Потому что где-то в глубине моей жирной, перепуганной души проснулось что-то первобытное. Злое, упертое животное, которое не хочет подыхать.

Я перестал сопротивляться волнам, которые несли меня к берегу, поняв - сейчас бороться с ними, как спорить с начальником. Бесполезно. К тому же еще и больно. И крайне опасно. Пусть тащит, пусть. Мне лишь бы ближе к земле…

Но как только волна, отхлынув от берега, начинала уходить назад, тут я врубался в бой. Я барахтался, как утопающий, которым и был. Бился ногами, руками, головой, всем, чем мог. Я царапал песок, вцеплялся в какие-то водоросли, ящики, сумки, камни, во что придется, лишь бы вода не утащила меня обратно в свою черную пасть.

— Нет! — орал я, глотая песок и соль и собственную слюну. — Слышишь, гадина соленая?! ХЕР ТЕБЕ!

Я полз, выползал на берег, как червяк. Как последняя, жирная, униженная, но ЖИВАЯ тварь. Каждый сантиметр давался с боем. Волна приходила снова, пыталась слизнуть меня обратно - я врывался пальцами в мокрый песок, как клещ в шкуру. Я держался. Держался, мать вашу.

И вот когда очередная волна откатилась, а следующая еще только зарождалась где-то там, в темноте, я наконец уполз окончательно. Дополз до того места, где песок стал сухим, где вода уже не доставала.

Там я перевернулся на спину, раскинул руки и ноги, как жирная морская звезда. И смотрел в рассветное небо. Хмыкнул, уловив какой-то в этом символизм: рассвет над океаном и рассвет моей новой жизни.

В груди хрипело, в ушах звенело, тело болело так, будто меня переехал каток, развернулся и переехал еще раз.

Но я дышал. Да, я дышал.

— Живой... — прошептал я. — Живой, сука...

А потом не выдержал и зарыдал. Как ребенок, в голос. Прямо в этом песке, мокрый, грязный, с солеными дорожками от глаз. Рыдал от облегчения, от страха, от злости, от счастья - от всего сразу.

Я лежал на берегу необитаемого острова. Без еды, без воды, без жилья. Без всего.

Но я был на земле – твердой и надежной. И на этой земле меня не утопит никакая, даже самая коварная волна.

Потому что я, Станислав Николаевич Пузо, больше никогда не зайду в воду. С меня хватит приключений! Теперь мой максимум – ручеек в местных джунглях, а потом, когда окажусь дома – любимая ванна.

Я лежал на песке, дышал, хрипел и постепенно приходил в себя. А потом — бах. Накатило. Не волной, нет. Чем-то похуже.

Я внезапно подумал о своих утонувших товарищах по несчастью. Лайнер ведь был огромным – там плыло тысячи четыре людей, не меньше.

И меня разорвало!

Я помнил некоторых их них. Вот бабуля – не та мегера, что отняла у меня панель, а другая, добрая из соседней каюты. Она угощала меня домашними пирожками и называла Славочкой, утверждала, что видит во мне внука. Именно внук, кстати, и подарил круиз бабуле на восемьдесят лет.

Вот Виктор Степанович - пожилой полковник в отставке, который на второй день круиза налил мне коньяку, явившись прямо в мою каюту и строго поставил в известность, что именно у меня будет прятаться от жены. Та не любила алкоголь и еще больше – подвыпившего полковника. Так что пить он планировал у меня. А я был не против – Виктор Степанович знал немало похабных анекдотов и мастерски их рассказывал.

Девчонку Леночку я тоже вспомнил – ей было всего двадцать пять, и путевку ей купили родители, надеясь, что дочь избавится от депрессии после развода. Она каждое утро улыбалась мне так, будто вид толстого ботаника невероятно ее радовал…

Да, я помнил их – лица, имена, улыбки. Помнил голоса, которые я больше никогда не услышу. Они смеялись, шутили, отдыхали, пили коктейли с зонтиками. Они танцевали на вечерней дискотеке, и я, толстый и неуклюжий, топтался в углу и немного завидовал их легкости и раскрепощенности…

А теперь их нет.

Увы, никого из них я больше никогда не увижу. Похоже, добрался до берега я один. Не считая многочисленных ящиков, мешков и саквояжей, которых выкинуло волной на песок. От людей же следов не осталось. Вообще ничего. Только три дурацкие шляпы валялись на песке - одна соломенная, одна бейсболка и одна вообще больше похожая на новогодний колпак.

И две непарных туфли: мужская, солидная, размера так сорок третьего и маленькая, изящная женская с бантиком. Может, Ленкина…?

Я смотрел на эти шляпы и башмаки, и у меня сжалось горло. Я заплакал снова. Не от страха, а от какой-то первобытной, безысходной, горькой тоски. Я ведь привязался к ним по-своему. Да, за пару недель круиза, но уж такой вот я привязчивый. Даже к людям, которые были мне никем, просто попутчики. Просто случайные лица в очереди за завтраком на шведском столе.

Я вытер лицо - мокрое от слез, от соленой воды, от соплей, и заставил себя подняться. Стоять на ногах было больно, но я встал. И посмотрел туда, где был наш корабль. Теперь там ничего не было видно. Только гряды вдали высоких, злых волн, которые все еще кипели и пенились, празднуя свою победу.

— Какое счастье, — сказал я вслух. Голос звучал хрипло, чужой, будто не мой. — Какое великое счастье, что я добрался при таком-то раскладе до берега.

И снова всхлипнул. Потому что те, кто остались в океане, они уже не увидят ни берега, ни песка, ни пальм. Они внизу, в темноте, в холоде. И не выберутся никогда.

Я постоял еще минуту. Потряс головой, отгоняя морок. И тут до меня дошло.

А земля-то эта, на которую я попал, может ведь быть так же страшна, как и море! Или даже больше…

Глава 2

Как только я подумал об этом, меня накрыло. И восторги по поводу чудесного спасения остыли мгновенно. Я стоял на этом проклятом песке, в мокрой одежде, среди остатков чужих шмоток и багажа, и до меня только что дошло.

Да, я спас свою жизнь, не утонул. Мое сердце бьется, мои легкие дышат, мои ноги, матерясь и подгибаясь, держат мою тушу. Но я не спасся от неизвестных мне пока лишений и одиночества.

Вся моя одежда промокла насквозь, до нитки. Пижамная рубашка прилипла к телу, штаны были тяжелые как свинец. Одной туфли нет, второй тоже, потому что я их потерял еще во время волшебной поездки на спине у волны. Так что я стоял босиком на необитаемом острове в мокрой пижаме, сожалея сразу обо всех своих решениях в жизни. Особенно о том, что решился на круиз.

Переодеться было не во что. Совсем, вообще. Ни запасной футболки, ни сухих штанов, ни носков, ни обуви. Только то, что на мне. И это «на мне» сейчас больше похоже на тряпку, в которой вытирали полы в общественном туалете.

Второе. У меня не было ни пищи.

Ни куска хлеба, ни горсти сухарей. Ни даже дурацкой упаковки соленых орешков, которые раздавали кучами бесплатно в баре. Ничего нет. Желудок был пуст, кишечник, наверное, тоже, и весь мой организм тихо офигевал от происходящего.

Третье. У меня не было пресной воды.

Я лизнул губы и понял, что они соленые, растрескавшиеся. Вокруг океан - миллиарды, триллионы литров воды, ни капли которой нельзя было выпить без того, чтобы не сдохнуть от обезвоживания через три дня, превратив в куски соли собственные почки.

Так какое будущее ожидало меня здесь?

Я стоял и смотрел на восходящее солнце. Красиво, очень кинематографично... Ярко-розовое, огромное, оно взмывало над горизонт, где переливались сытые волны. А в голове у меня щелкал счетчик гейгера: либо я умру от голода - медленно, мучительно, с урчанием в животе, которое вскоре превратится в черный обморок. Либо меня растерзают лютые звери: быстро, страшно и эффективно. С воплями, мясом, с моими собственными кишками, которые кто-то будет тащить в кусты, пока я еще жив…

Либо то, либо другое. Если я не доберусь до города или какой-то деревни... НО!

Я ведь знал, и зря успокаивал себя тщетными надеждами. Знал, так как досконально изучил маршрут круиза – что именно в этом месте океана вообще не было земли. Так что этот остров – просто аномалия. И встретить здесь даже одного человека будет чудом, о деревнях и уж тем более городах даже мечтать не приходилось.

И что всего печальнее, я не мог охотиться за дичью, не мог обороняться от зверей - у меня не было оружия. Ни ружья, ни ножа — хотя нет, нож был... Маленький складной, на три лезвия, купленный тоже в переходе за двести рублей – по счастливой случайности я зачем-то сунул его в трусы, после того, как на лайнере завизжала сирена бедствия. Им можно было вскрыть консервную банку, если бы у меня были консервы. А против тигра или какой-нибудь огромной островной крысы он бесполезен, как яйца кастрированному коту.

Я покрутил нож в пальцах, и тут меня накрыло воспоминание…

Дом, моя комната. Пыльные шторы, старый диван, в котором скрипят пружины. Мама на кухне греет мне борщ, уютно пахнет укропом, салом и домашними пирожками. А я в своей комнате рассаживаю свою коллекцию кактусов, обрезая мясистые стволы именно этим ножичком!

Боже, какие это были кактусы! Я помнил каждого поименно. Старого Эхинокактуса Грузони, который рос у меня двадцать лет и стал похож на пушистого дикобраза. Маммиллярию, которая цвела розовыми цветами каждое лето, а я фотографировал ее на телефон и отправлял в чат коллегам, которые посылали меня нахрен, но я все равно отправлял. Опунцию, которую я посадил из семечка, вырастил, и она заняла полподоконника, заставив маму ругаться, что «этот еж уже все окно загородил».

Мама их польет, конечно, не бросит засыхать, но… Они ведь мои! Они смотрели на меня каждый день своими молчаливыми зелеными телами, а я уехал, бросив их, в этот гребаный круиз.

Тоска сжала мое сердце так сильно, что я не выдержал. И заорал, забегав по берегу взад-вперед, как безумный. Как последний, конченый, тупой псих. Я топал ногами, махал руками, кричал что-то несвязное про кактусы, про маму, про круиз, про премию, океан, про эту тупую, беспощадную, дурацкую жизнь.

— ААААААААА! — орал я, разбрызгивая песок. — КАКТУСЫ! МОИ КАКТУСЫ! ЗА ЧТО?! ЗА ЧТО?!

Так я бегал, пока не выдохся – а выдохся я быстро. Потом упал на колени в мокрый песок и завыл. Как собака, которую бросили на трассе, как зверь, который вдруг понял, что он один. И никто не придет на помощь.

Я поднял голову, посмотрел на светлое небо, на зеленую полосу полных опасностей джунглей, и меня пробрал настоящий, животный, ледяной ужас.

Я с тоской спросил себя:

— Что ожидает меня, если в этой местности водятся хищные звери? А они тут наверняка есть. Остров-то, мать его, тропический! Пальмы, джунгли, все такое... Ну хоть тепло, и на том спасибо. Но с другой стороны, где джунгли, там хищники. Всегда!

Они учуют мой запах - жирного, вкусного, напуганного человека, и явятся. А у меня нет ничего, только складной нож да колпак новогодний.

Я обвел глазами пляж: песок, редкие камни, пальмовые листья, валяющиеся в воде вперемешку с чемоданами и какими-то вещами, прибитыми к берегу.

— Мама, — прошептал я в темноту. — Мам, если ты меня слышишь... Я, наверное, зря отказался от твоих пельменей в последний вечер. Зря сказал, что они пересоленые. Они были идеальные. Я бы сейчас отдал все за тарелку твоих пельменей. И за стакан воды. Просто за стакан воды...

Я сжал нож в руке - жалкий кусочек металла, и сел спиной к пальме. Мне казалось, что из темноты на меня смотрят сотни глаз. И, возможно, мне не казалось.

— Все, Пузо, — сказал я себе одними губами. — Доигрался ты, брат. Премия, мать ее. Райская лагуна.

И я заплакал не знаю в какой раз за этот день. Заплакал тихо, потому что на вопли и истерики уже не осталось сил. Да и саблезубые тигры могли услышать.

Чуть вздремнув, я очнулся в куда более бодром расположении духа и решил начать хоть что-то делать.

Я не знал, куда попал, не знал, есть ли здесь люди и спася ли хоть кто-то еще с корабля. Я не знал, есть ли здесь вода, еда, ядовитые ли тут твари, какие звери бродят по ночам, и не сожрут ли меня заживо, пока я буду спать на этом проклятом песке.

Мне нужно осмотреть эту местность. Тщательно, желательно немедленно. Прямо сейчас, пока светло. Потому что спасение с моря — это, возможно, только первый акт гребаного спектакля. А дальше начнется самое веселое.

Я огляделся: песок, пальмы, камни, где-то вдалеке слышалось журчание — может, ручей? Может, мне повезло хоть тут? Или это просто кровь шумит в ушах от адреналина?

Я подобрал с песка одну из шляп — соломенное канотье, нахлобучил на мокрую голову.

И неуклюже ступая, так как не привык ходить босым, пошел вглубь острова. Я шел и бормотал себе под нос:

— Так, Пузо…

Кстати, о фамилии. Да, это моя настоящая фамилия. Меня действительно зовут Станислав Николаевич Пузо – так написано в паспорте. Почему Пузо – да черт его знает. Однако семейная легенда гласит, что раньше мои предки носили фамилию Пузов, но когда крестьянам выдавали паспорта, женщина, заведовавшая паспортным столом, написала моему прадеду Пузо вместо Пузов, забыв «случайно» одну буковку. Говорят, сделала она это в отместку – прадед, что называется, поматросил ее и бросил. Вот такие дела.

Но надо сказать, фамилия мне шла – я был, что называется, Пузо с пузом.

Подойдя к пальмам, я заглянул в густые джунгли. Научный интерес ученого-ботаника боролся во мне со страхом. Но осмотре местности было сделать необходимо – иначе так и помереть недолго без воды и еды. Что после чудесного спасения от пучины будет втройне обидно.

Глубоко дыша, я постарался не паниковать.

— Соберись, Славик! — шептал я себе, с тревогой всматриваясь в пышную тропическую зелень. — Ты ведь ботаник, ученый! Так примени свои знания – ты же знаешь, что можно есть, а что нет, какие растения опасны, а какие нет… Не будь тряпкой. Ты пережил океан, бабку-ветерана, переживешь и этот, мать его, райский остров!

Уговоры действовали плохо. Ведь выживать я не умел вообще никак. Ноль опыта выживания, я даже в походы в школе не ходил, все читал да в компьютере торчал, бока ростил.

Я сидел на песке, трясся и чувствовал себя полным ничтожеством. Делал несколько попыток пробраться через джунгли к ручью, но едва раздвигал пышную зелень, как из леса доносились какие-то звуки — то ли ветер, то ли твари, то ли мои собственные кишки от страха пели серенады.

Но я не мог больше сидеть на месте. Надо было что-то делать. И срочно – пить хотелось уже нешуточно. От жажды пересохло во рту, язык прилипал к небу. Соленая вода, которую я наглотался, только все усугубила — она высушила меня изнутри, как чернослив на батарее. Мне нужно было пить, прямо сейчас. Иначе я не доживу даже до того момента, когда решу, какой смертью умирать.

— Вода, — сказал я, поднимаясь на ноги. — Пресная вода, она точно где-то там журчит, я слышу.

И я пошел, осторожно раздвигая зеленые кусты на манящий, еле слышный звук то ли ручья, то ли родника. Босиком по земле и корням, по песку, который сменялся ракушками, которые впивались в пятки, заставляя меня материться каждые три шага. Я шел вглубь острова, всматриваясь во все стороны. Зрение у меня не фонтан, особенно без очков, но уж тут не до роскоши…

Я уже отошел метров на двадцать от берега. Может, чуть больше. Пересек небольшую лужайку, обогнул нагромождение камней, поросших ядовито-зеленым мхом, и вдруг…

Я услышал его четко.

Журчание.

Тихий, нежный, издевательский звук. Будто кто-то смеялся надо мной, и знал, что я пройду через ад, чтобы добраться до него. Я прибавил шагу. Потом побежал, разламывая кусты уже не боясь зверей. Пару раз упал, споткнувшись о воздушные корни.

И наконец увидел.

Ручей. Маленький, серебряный в солнечном свете, ручей. Он вытекал из-под невысокой скалы, сбегал по камням и терялся в зелени. Вода была чистая, прозрачная. Она блестела, будто подмигивала мне.

— О, господи, — выдохнул я и рухнул на колени прямо в воду.

Я пил, пустил в полностью лицо в ручей. Лакал, как собака, как последний, конченый, счастливый идиот на этом проклятом острове. Вода была холодная, сладкая и пресная. Вкуснее любого вина, любого сока, любой газировки, которую я пил в своей уютной, безопасной, оставленной неизвестно насколько жизни.

Я пил, пока живот не надулся, как барабан. Пока не заныли зубы от холода. Пока не начал давиться и кашлять, потому что легкие требовали воздуха, а я все пил и пил, боясь, что вода исчезнет, как исчез корабль, как исчезли люди, как исчезла моя старая жизнь…

Когда я наконец оторвал лицо от ручья, я сидел на коленях в воде и снова рыдал. Но на этот раз от облегчения и благодарности. Оттого, что маленький, ничтожный, незаметный ручеек только что подарил мне еще один день жизни.

— Спасибо, — прошептал я воде. — Спасибо тебе.

Решив пафосно назвать ручей «Источником жизни», я набрал в рот воды, прополоскал его и выплюнул. Потом еще раз. Потом умыл лицо — смыл соль, слезы, песок, страх.

Встал. Посмотрел на небо, на пламенеющее в высоте яркое солнце.

— Ладно, — сказал я тверже, чем чувствовал. — Вода у меня есть, это уже что-то. Не так уж мало, на самом деле.

Затем повернулся спиной к ручью и пошел обратно к берегу. Оставаться посреди джунглей без укрытия мне не хотелось. На берегу, оглядевшись, я увидел справа, метрах в пятнадцати широкое, ветвистое дерево, и уставился на него. Огромное, раскидистое, с толстыми корявыми ветками, которые начинались достаточно низко, чтобы даже такой толстый и неуклюжий скуф, как я, мог на них залезть. Не без труда, не без мата, не без риска для жизни, но смог бы.

Решение пришло само собой. Не мозг принимал его, а какая-то древняя, первобытная, обезьянья часть меня, которая помнила, как хорошо сидеть на ветке, когда внизу рычат саблезубые хрензнаеткто.

— Я взберусь на него, — сказал я вслух, чтобы придать словам вес. — И немного посплю. Среди ветвей. Как, блин, птица - толстая, перепуганная, одинокая птица!

Конечно можно было продолжить изучение местности, но я устал – вымотавшись морально и физически, напившись до отрыжки, я просто хотел некоторое время не двигаться. Пока ничего другого я не мог придумать, вообще ничего. Мой ученый мозг, который решал мастерски классифицировал суккуленты, сейчас выдавал только одну стратегию: «если хочешь спать, залезь на дерево, там неудобно, зато безопасно».

Потому что на земле могут быть звери. А на дереве - только ветер и комары. Комаров я не боялся, к тому же пока здесь их не видел. Ветра тоже не было, тем более что меня в принципе трудно сдуть.

Я посмотрел на дерево, потом на заросли, подумав о ядовитых растениях, которые там могли расти. Если я по глупости съем что-то не то, то мне быстро придет крышка. Я точно знал, что кое-какая тропическая флора убивает быстрее, чем тигр.

Поэтому принялся карабкаться на дерево, как перекормленный ленивец. Я пыхтел, матерился, срывался, падал на задницу, снова лез. Кора царапала руки, сучья впивались в живот, ветки трещали под моим весом, но я лез.

Попав на высоту метра полтора над землей, я устроился я в развилке трех толстых ветвей. Места было ровно столько, чтобы засунуть туда свою тушу и не вывалиться. Я подогнул колени, обхватил ствол руками, прижался спиной к одному суку, затылком к другому. Конструкция была ненадежная, шаткая, но всяко лучше, чем просто земля. Я блаженно закрыл глаза, и тут меня накрыло очередное воспоминание.

Рабочий кабинет. Начальник протягивает мне конверт. — Поздравляю, Станислав Николаевич! Вы получили премию! Ваш научный труд по суккулентам Средней Азии признан выдающимся достоянием отечественной ботаники! Едете в круиз «Райская лагуна», четыре недели, все включено!

Я все еще помнил, как у меня тогда свело живот от этих слов. Как чувствовал ведь… Помню, как я открыл рот, чтобы ответить:

— Спасибо, но я не поеду, у меня кактусы, у меня гидрофобия, у меня мама одна, работа не сделана…

Но я промолчал. Потому что, Славик, неудобно, блин, тебе было! Потому что коллеги смотрели. Потому что Петров стоял рядом и завидовал черной завистью, а я не хотел показаться слабаком. Я и без того был скуфом, которого если и уважали, то исключительно за научные достижения.

И я поехал, хотя все мое нутро кричало:

— НЕ ЕЗЖАЙ, ИДИОТ! ДОМА БЕЗОПАСНО!

Вот и отдохнул, что называется…

Потом я вспомнил, как тщательно готовился к этому дурацкому круизу. Взял с собой четыре аптечки. ЧЕТЫРЕ. Одна была большая, походная, на двести компонентов. Еще маленькая, карманная, для экстренных случаев. Йод, бинты, пластыри, антибиотики, обезболивающие, даже нашатырь и хирургические иглы с нитками — на случай, если придется зашивать себя прямо на палубе. Я купил все это за месяц до круиза. Разложил по пакетам, подписал, упаковал в герметичные контейнеры.

А теперь они лежат на дне Тихого океана, и рыбы бинтуют свои плавники моими пластырями.

Еще у меня было три спасательных жилета. Один оранжевый, профессиональный, с гидротермальной защитой. Второй дешевый, надувной, для бассейна на лайнере. Третий — детский, я взял на всякий случай, вдруг кто-то из детей будет тонуть, а я кинул ему жилет и стану героем…

Все три жилета остались в каюте. Я даже не успел их надеть - меня просто смыло с палубы в чем мать родила. Ну, почти – пижаму трудно счесть за одежду.

Было у меня и «Руководство по выживанию в открытом океане». Я выучил его наизусть. ЗАРАНЕЕ! Прочитал три раза, законспектировал, выучил все признаки приближающегося шторма, способы опреснения воды, методы ловли рыбы без снастей, сигналы бедствия, правила первой помощи при укусах акул. Я знал все. АБСОЛЮТНО ВСЕ. А когда начался армагеддон, забыл все. В голове осталось только «АААААА» и «МАМА».

Да, мама…

Глава 3

Я вспомнил, как прощался с мамой.

Она стояла в дверях, маленькая, седая, в своем синем фланелевом халате. У нее были влажные глаза, но она улыбалась.

— Славик, ты только осторожнее там. Воду не пей сырую, солнцезащитным кремом мажься. И звони каждый день, хоть по видеосвязи, я ведь буду волноваться.

А я отмахивался. Мне было неудобно, что она такая сюсюкающая и стыдно, что в тридцать лет меня провожает мамочка.

— Мам, все будет нормально, — сказал я тогда. — Я ведь взрослый мужик, не маленький.

И вот этот взрослый мужик лежит сейчас на дереве на необитаемом острове. Чувствуя себя маленьким, напуганным ребенком. Вот только мамы нет, и сопли никто не вытрет.

Уже засыпая, я опять вспомнил коллекцию своих суккулентов. Как стоял перед ними в последний вечер, поглаживал, даже колючек не боялся. Говорил с ними — да, я разговариваю с кактусами, и идите вы нахрен, это полезно для их роста, научный факт.

—Вы уж держитесь тут, ребята. Я скоро вернусь. Три недели, и я тут. Мама вас польет, не переживайте.

А они стояли такие зеленые, гордые, молчаливые. Они верили, что я вернусь…

Тут я уснул.

КРЕПКО уснул. Так, как, наверное, спят только мертвецы или те, у кого впереди больше нет завтрашнего дня. Я не чувствовал ни жестких сучьев, впивающихся в спину, ни стрекоз, облепивших мои руки, ни океанских брызг, которые изредка до меня долетали.

Я спал так сладко, как не многим спалось бы даже в более удобной постели. За всю свою жизнь я не припомню ночи спокойнее этой. Даже дома, на ортопедическом матрасе, с двумя ортопедическими подушками и шумом города за окном — никогда я не отключался так глубоко, так тотально, так по-настоящему.

Наверное, потому что дома я боялся: опоздать на работу, что не защищу диссертацию. Что мама заболеет или в принципе того, что реальная жизнь проходит мимо, пока я просиживаю штаны в лаборатории.

А теперь у меня не было ничего. Ни дома, ни работы, ни диссертации, ни будущего. Зато реальной жизни хоть отбавляй. Нечего мне было больше терять, и нечего бояться.

Странное облегчение, чтоб его!

Я проснулся…

Открыл глаза — надо мной было небо. Светлое, розоватое, рассветное. Птицы орали, как ненормальные, ветер шевелил листья. А я... я чувствовал себя так, будто проспал пятнадцать лет, а не одну ночь.

Я был свежим и бодрым. Слез со своего насеста, матерясь, потому что затекло все: спина, ноги, шея, руки и бока. Затем улыбнулся - дурацкой, неуместной и слегка неадекватной улыбкой.

— Живой, мать вашу! — сказал я громко, обращаясь к небу, к океану, к этому острову, который меня приютил. — А вы что думали? Что я сдохну в первую же ночь? А вот хренушки!

Ветка хрустнула у меня под ногой. Я вздрогнул, схватился за ножик и огляделся.

Никого.

День обещал быть долгим…

Я еще раз осмотрелся кругом. Привыкал, запоминал. Фиксировал местность, как положено ученому, у которого отняли лабораторию, но не отняли привычку анализировать.

Слева - береговая линия, изгибается, теряется за пальмами. Справа - скалы, о которые меня чуть не размазало вчера, и за ними — джунгли, зеленая стена, полная непонятных таинственных шорохов и обещаний смерти.

Погода была ясная - ни облачка, ни намека на недавний ураган. Ветер утих, море перестало бесноваться и теперь лежало передо мной как огромное, маслянистое, спокойное чудище, которое сделало свое черное дело и теперь притворяется невинной овечкой.

И тут я увидел, и у меня отвисла челюсть. Случайно взглянув на песчаную косу, куда вчера меня выбросило вместе с покойницким хламом, я увидел шлюпки.

Штук пять-шесть, а может, и больше — я от удивления плохо считал. Они валялись на мелководье, прибитые к берегу, перевернутые, полузалитые водой, но целые. Должно быть, ночью их приподнял прилив и пригнал сюда, к моему острову.

Теперь они лежали не дальше километра от того места, где я ночевал. Волны, очевидно, не разбили шлюпки. Лодки держались почти прямо — пара штук лежала на боку, но остальные... остальные стояли ровно, будто ждали меня. Будто судьба, которая вчера натянула мне по самые помидоры, сегодня решила сделать скидку за опт.

Я тотчас же решил пробраться к ним. Бежать я не мог, потому что после недавних приключений каждое движение отдавалось болью во всех мышцах. Однако зашагал быстро, насколько позволяли босые ноги и ракушки, которые впивались в пятки.

— Там могут быть вещи, — бормотал я на ходу. — Провизия, одежда, инструменты... Мне пригодится все, что там есть.

Я шел быстрым шагом к шлюпкам и вспоминал посадку на лайнер. Как стоял в очереди таких же идиотов на трап, с двумя чемоданами и смотрел на это огромное белое судно.

«Королева Марина»!

Самый большой, самый надежный круизный лайнер в мире. Самый безопасный корабль из возможных, в рот ему ноги! Так утверждал менеджер по туризму, так было написано в брошюре. Да что там! Именно это твердили пассажиры в очереди, поглядывая на лайнер с благоговением, как на Ноев ковчег.

Я тогда еще подумал - надо же, как мне повезло, а потом поднялся на борт и пошел искать свою каюту. А уже в процессе круиза начал смотреть на все, как ученый – беспристрастно. Как известно, ученые не могут просто так смотреть на вещи, вот и я начал анализировать. То есть сравнивать все на лайнере с рекламными статьями о нем.

Взять бассейн. Я подошел к нему в первый же день, потому что думал, что плавание поможет мне побороть гидрофобию. Спойлер: не помогло. Достал тест-полоски для воды – да, я взял их, потому что я задрот и параноик, но согласно последним исследованиям британских ученых, параноики живут дольше. Короче, взял я полоски, окунул в бассейн и посмотрел с любопытством ученого на результат.

— Уровень хлора на 0,5% выше нормы, — сказал я вслух, привлекая внимание беззаботно загорающей парочки слева. — Но риск для кожи минимален. Вероятность аллергической реакции - не более двух процентов. Можно купаться.

Парочка посмотрела на меня как на идиота и перевернулась на другой бок.

Вечером был ресторан. Я проверил температуру подачи всех горячих блюд - ровно 65 градусов по Цельсию, плюс-минус погрешность. В принципе, все по ГОСТу. Я даже сделал поощрительную пометку в блокноте: «Кухня соответствует санитарным нормам. Риск отравления незначительный».

Я даже спасательные шлюпки пересчитал. Проверил, сколько человек вмещает каждая, сопоставил с количеством пассажиров. Сошелся на том, что запасных мест даже с избытком.

Корабль безопасен, — записал я, как дурак, в своем дурацком блокноте. — Статистическая вероятность крушения — 0,0003%. Можно расслабиться, Славик. Вот уж расслабился...

И где теперь этот блокнот? На дне. Со всеми моими умными записями, графиками, таблицами, вычислениями. С пометкой «уровень хлора в бассейне» и температурой горячих блюд.

Ученый хренов! Лучше бы в трех жилетах спал! Может смог бы спасти хоть кого, кроме себя.

Ближайшая ко мне шлюпка лежала на боку, на борту ее красовалась надпись — «Lifeboat №7», выведенная красной краской. Я подошел и положил руку на борт. Пластик был горячий от солнца, скользкий от водорослей, но целый.

— Ну что, — сказал я этой шлюпке, как старой знакомой. — Сейчас посмотрим, чем тебя нагрузили.

И полез внутрь.

Первый трофей, который попался мне в руки, была коробка с надписью «Emergency Rations». Аварийный паек. Двадцать четыре упаковки высококалорийных галет.

Я сел в шлюпку, открыл одну упаковку, сунул галету в рот и чуть не зарыдал от счастья. Она была пресная, сухая, твердая как кирпич. Но это была ЕДА. Я не умру сегодня, и может быть, даже не умру завтра.

Я вытер крошки с губ и полез дальше. Впереди было пять шлюпок. Целое богатство в моей ситуации. Наверняка кто-то нагрузил шлюпки чем-то полезным в надежде спастись. Но вот не спасся, а груз уцелел. Или хотя бы часть груза.

Была только одна проблема – как до них добраться.

В берег глубоко врезалась бухта. Шириной почти километр. Бухта преграждала мне путь к вожделенным шлюпкам и припасам на них, как ров вокруг замка, в котором я был не королем, а жалким пленником. И хоть вода в бухте была спокойная, но глубокая — не перейти. А плыть я не собирался. Никогда! Никогда больше никуда не поплыву, с меня хватит!

Я постоял на берегу, посмотрел на ту сторону бухты, где белели борта остальных шлюпок, и плюнул.

— Не сегодня, — сказал я. — Идите вы нафиг, шлюпки! У меня есть моя. Поближе и с галетами!

Я повернул назад. Потому что мне было гораздо важнее попасть обыскать ту шлюпку, которая лежала у скалы. Я уже точно знал, что там была еда – а значит мой реальный шанс не сдохнуть на этом берегу, не сделав даже первой записи в дневнике выжившего идиота.

Я побрел обратно. Солнце пекло нещадно. Я чувствовал, как моя белая, нежная, привыкшая к лабораторной лампе кожа начинает гореть. В пижаме было жарко. А без нее плечи быстро стали красными, поэтому я снова натянул одежду.

Океан затих. И тут я заметил, что вода уходит. Не спеша, вальяжно, как сытая кошка, которая наела живот и теперь не спешит. Она отступала от берега, обнажая мокрый песок, камни, водоросли, мелких крабов, которые суетливо бежали кто куда.

Отлив был такой сильный, что четверть километра до лежавших на той стороне бухты шлюпок я прошел по сухому дну.

Я шел по тому самому месту, где вчера меня чуть не сожрала волна. Где бабка-ветеран отжала мою доску. Где я хлебал соленую воду и молился всем богам, включая языческих. А теперь там был песок. Твердый, мокрый, с отпечатками моих собственных ног, но — земля. Суша. Безопасность. Я остановился посередине этой осушенной лагуны. Под ногами хлюпала вода в мелких лужицах, но в целом я мог идти, не замочив даже щиколоток.

И тут меня накрыло. Мне стало ясно, как трижды два — шесть, как то, что кактусы не выживают без света, как то, что вода кипит при ста градусах… Что все мы — ИЛИ ПОЧТИ ВСЕ! — были бы живы. Если бы не запаниковали. Если бы не сигали как попало в шлюпки, не отталкивали друг друга, не орали, не плакали, не бежали, как крысы с тонущего судна.

Корабль ведь не сразу затонул. Он какое-то время еще держался. Скрипел, кренился, стонал, но держался на воде несколько часов! Несколько гребаных часов, в течение которых мы могли собраться, взять необходимые вещи, чинно-благородно разместиться по шлюпкам в строго положенном количестве, отплыть подальше от лайнера и дрейфовать. Не впадать в отчаяние, а просто дождаться утра в спасательных жилетах и шлюпках.

Потому что шторм ведь стих. Ураган ушел так же внезапно, как и налетел. Если бы мы просто не паниковали, успокоили бы перепуганных женщин и орущих детей, некоторые из которых прыгали в воду, мы бы все сейчас сидели на этом берегу. Или почти все. Во всяком случае нас было бы куда больше, чем один.

И я не был бы сейчас вынужден бедствовать в этом безлюдном месте.

А я –то хорош! Я ведь ученый! Сделал все, чтобы и тут на корабле чувствовать себя умным, предусмотрительным, контролирующим ситуацию! А когда реально пришел пиздец - я побежал. Как все. Как последняя бабка-паникер.

Меня затрясло. Я упал на колени прямо в мокрый песок. Все так же неистово трясясь, сжимая голову руками, раскачиваясь вперед-назад, как сумасшедший.

— Дурак, — бормотал я. — Дурак, дурак, дурак! Надо было просто действовать разумно и другим помочь. Да той же бабке-ветерану. А теперь они все мертвы...

Паническая атака накрыла меня с головой, так что не знаю, сколько времени я так просидел. Но солнце переместилось, обожгло мне голые ступни, и от этой боли я слегка пришел в себя.

— Вставай, — сказал я себе голосом, похожим на хрип умирающего. — Вставай, Пузо! Они мертвы, да. А ты жив! Твоя вина? Возможно, в какой-то мере. Но лежать в песке и трястись – им это ничем не поможет. И тебе, кстати, тоже.

Я поднялся и пошел к шлюпкам. Потому что мертвым уже не помочь. А живой должен жрать, пить, строить, выживать…

И, может быть, когда-нибудь простить себя. Или хотя бы перестать ненавидеть настолько сильно, чтобы не захлебнуться в этой ненависти, как в океанской пучине.

При мысли о своем одиночестве я снова заплакал. Стоял посреди бухты на осушенном временно дне, смотрел на чертовы шлюпки, и слезы текли сами собой. Не от страха — от пустоты. От осознания того, что вокруг нет ни одного живого человека. Ни одного голоса, кроме моего собственного. Ни одной души, которая могла бы сказать: «Славик, не ссы, все будет нормально».

Но я быстро утер лицо. Шмыгнул носом, вытер щеки тыльной стороной ладони и сказал себе вслух, чтобы услышать хоть что-то, кроме крика чаек:

— Слезы не могут помочь в беде! Ты ведь ученый, Слава! И знаешь, что плач - это всего лишь реакция на стресс, выброс гормонов, никакой практической пользы. Ноль целых, ноль десятых. Ты и так уже за эти два дня наревелся на всю жизнь вперед. Так что заканчивай с этой слюнявой хренью и двигай дальше!

Я решил продолжать свой путь. Но не успел сделать очередной шаг по направлению к заветным шлюпкам, как почувствовал, что ногам стало сыро. Посмотрел вниз и едва не заорал – вода прибывала. Паникер хренов, снова выругался я вприпрыжку побежал назад, на спасительный «свой» берег. Я не собирался оставаться ночевать на той стороне бухты, которая была мне незнакомой. А на этом у меня было мое дерево и одна шлюпка. Пока хватит, а до остальных завтра доберусь.

В эту ночь я спал не так хорошо, как в первую, потому что иногда мне казалось, что из-под толщи воды за мной наблюдают чьи-то глаза. Тем не менее новый день наступил, и я решил идти караулить отлив, чтобы добраться до шлюпок.

Но отлива все не было… Оголодав и вымотавшись, я решился на крайнее. Поплыть через бухту!

Раздевшись, я скинул пижамную рубашку и штаны. Остался в одних трусах - бледный, толстый, нелепый, похожий на моржа, который разучился плавать. Рубашку и штаны я аккуратно положил на камень — еще пригодятся потом, а пока я плаваю, на солнце подсушатся. Нож я взял с собой, потому что бросить его на берегу не мог - это было мое единственное оружие.

— Так, Славик, — сказал я, глядя на воду. — Ты же как-то доплыл до этого острова, верно? Возможно, ты не такой уж плохой пловец...

Я посмотрел на воду и меня передернуло. Опять она ждет меня, чтобы залить легкие, обжечь глаза солью, и снова доходчиво напомнить, что я чужой в ее мире. В мире дикой природы.

Я вошел в воду. Было тепло. Непривычно тепло, не как ночью в шторм, когда разгневанный океан студил до костей. В бухте океан был ласковым, как кошка, которая притворяется, что не выпустит когти.

Я поплыл – каким-то подобием брасса. Медленно, размеренно, экономя силы. Первые гребки дались тяжело - мышцы ныли, руки дрожали, а в голове все еще звучал тот самый противный голосок, который шептал: ты утонешь, утонешь, утонешь...

Но я доплыл. Однако самое трудное было еще впереди.

Первая шлюпка стояла на мелком месте. Дно под ней было песчаное, вода доходила мне до груди. Но сама шлюпка - дурацкая, двенадцатиместная посудина - почти целиком выступала из воды. Борта ее возвышались надо мной, гладкие, скользкие, покрытые зелеными водорослями. Ухватиться было не за что. Ни поручня, ни выступа, ни веревки.

Я долго плавал вокруг. Обходил раз десять, тыкаясь в борта, пытаясь подпрыгнуть, подтянуться, зацепиться — все без толку. Мои мокрые пальцы скользили по пластику, как по льду. Я падал обратно в воду, хватал ртом воздух, матерился и снова пытался.

— Да гребаный в рот! — заорал я, когда в пятый раз сорвался и плюхнулся в воду, подняв тучу брызг. — Да что ж ты такое! Давай, давай, залезай, Пузо, ты или толстый, или глупый, или...

Я заплыл с другого борта, посмотрел вверх. И вдруг заметил корабельный канат.

Глава 4

Толстый, пеньковый, почти не тронутый водой. Он свешивался из люка - черного прямоугольного отверстия в борту шлюпки. Канат свисал вниз, но конец его приходился так высоко над водой, что мне, даже если бы я вытянул руки, было не достать.

— Удивительно, — прошептал я, глядя на эту веревку. — Удивительно, как он сразу не бросился мне в глаза. Глаза - они такие, видят только то, что хотят видеть. А хотят они видеть легкий путь, которого у меня нет.

Я поплыл к канату, подпрыгнул в воде. Не достал. Еще раз, еще... В пятый раз я почти коснулся пальцами пеньки, но соскользнул и снова ушел под воду.

— СУКА!

В десятый раз - я уже сбился со счета, руки горели, пальцы болели, но я все-таки поймал его. Схватился мертвой хваткой, повис, раскачался и начал подтягиваться.

О, это было еще то зрелище. Тридцатилетний толстый мужик, который последний раз подтягивался в школьном спортзале на двойку, лезет по канату, как гусеница по вертикальной стенке. Я кряхтел, матерился, скрипел зубами, чувствовал, как мои бицепсы протестуют и требуют немедленной пенсии. Но я лез.

Потому что внизу - гребаная вода, а наверху – шанс на жизнь.

Я поднялся по канату до самого люка. Перевалился через край, упал на мокрый, грязный на дно шлюпки и лежал там несколько минут, тяжело дыша и глядя в небо.

— Я... сделал это... бл... — выдохнул я. — Ты сделал это, Славик.

Я поднялся на ноги, осмотрелся. Среди коробок и ящиков, каких-то баулов и чемоданов, в спешке и панике накиданных теми, кто мечтал уцелеть, в луже подсохшей воды валялся целлофановый пакет. Обычный такой, прозрачный, с зажимом. Я сразу узнал его - такие давали в лаунж-баре, когда просили «с собой».

А внутри пакета... Бутерброды!

Несколько штук – с ветчиной, сыром, оливками. Все еще вроде бы свежие - во всяком случае, плесень не покрыла их за пару ночей. Я медленно опустился на колени, взял пакет дрожащими руками. И вспомнив снова бабку – добрую пенсионерку из каюты напротив, которой внук купил путевку в последнее путешествие. Она сидела со мной в первый вечер, когда я пытался спрятаться в баре от людей с коктейлем в руке. Говорила без умолку, называла меня «сынок», угощала печеньем и рассказывала про внуков…

— А вы, Станислав, такой худенький! — сказала она тогда, глядя на мои сто сорок килограммов каким-то особым пенсионерским избирательным зрением. — Вам нужно питаться нормально. Вот, возьмите, я специально попросила на завтрак сделать. И она протянула мне бутерброд - с ветчиной, сыром и оливками.

Я сжимал в руках этот пакет с бутербродами - бутерами, как она их называла, и чувствовал, как горло сдавливает спазм. И даже не от голода, а от того, что эта добрая, смешная, назойливая женщина даже после смерти продолжает меня кормить.

— Баба Рая, — прошептал я, глядя на бутерброды. — Спасибо тебе, спасибо тебе за последний кусочек рая.

Я открыл пакет, достал один бутерброд - немного заветрившийся, но вполне съедобный.

Откусил и чуть не зарыдал. Потому что это был не просто бутерброд, это была связь с той жизнью. С той, где были люди, улыбки, разговоры, добрые бабки в розовых кофточках…

С той жизнью, которая осталась там, за горизонтом.

Я съел второй бутерброд, третий. Не торопясь, смакуя каждый кусочек, каждое воспоминание. А потом вытер рот, сунул оставшиеся бутерброды обратно в пакет на будущее, и продолжил осматривать шлюпку, чувствуя после нормальной еды себя почти человеком.

Оказалось, что запас корабельной провизии на шлюпке остался совершенно сухим.

Судьба, которая вчера натягивала мне по самые помидоры, сегодня решила, что хватит издеваться. Вода не попала в кормовую часть. Ящики с продуктами стояли на своих местах, как будто их кто-то специально упаковал для меня одного - жадного и голодного городского скуфа.

Хлеб, сыр, консервы. Какие-то сухари в герметичной упаковке. Даже банка оливок нашлась - плавающих в собственном соку, красивых, маслянистых оливок, от одного вида которых у меня потекли слюни.

Я стоял над этими сокровищами и чувствовал, что сейчас заплачу. В третий, кажется, раз за день. Но не от горя, а от какой-то дикой, неуместной, животной радости. Затем принялся спешно переносит все это богатство назад на свое дерево, ставшее моим пристанищем. Доев в процессе работы все бутерброды, ближе к ночи окончательно устав, я понял, что снова дико голоден. Залез на дерево и удовлетворенно посмотрел на свои припасы, как запасливый бурундук.

У меня был хлеб - обычный, белый, корабельный хлеб. Наверное, он уже был не первой свежести, наверное, заводской и бездушный, но я жевал его, как самое изысканное лакомство. Потом добавил сыр. Кусок, второй, третий — я не отрываясь пихал в рот все, до чего дотягивались руки.

Уснул, а едва рассвело, снова помчался к шлюпкам, потому что кроме еды, там было много чего еще, что могло бы мне пригодиться.

Я переходил от шлюпки к шлюпке, заглядывал в ящики, вытаскивал все, что казалось полезным. Сухая одежда — несколько комплектов матросской формы, бушлат, резиновые сапоги на два размера больше моего. Одеяла — плотные, шерстяные, упакованные в непромокаемый пластик, спасибо китайским производителям, они хотя бы умеют делать герметичную упаковку. Спасательные жилеты — целых пять штук, оранжевые, надувные, с пищалками и светоотражателями. Теперь они мне были нафиг не нужны, потому что плавать нигде кроме бухты я больше не собирался, но на всякий случай прихватил — вдруг пригодятся как подушки.

В одном из ящиков, среди банок тушенки и пакетов с сухим молоком, я нашел бутылку коньяка. Настоящего, французского. Золотистая жидкость плескалась внутри, и на элегантной этикетке было написано что-то, красовались башенки и гербы. Я не стал разбираться, какой это год и регион, а просто отхлебнул из горла.

Несколько хороших, больших глотков обожгли горло, икнулись в нос, и по телу разлилось тепло. Приятное и в моем случае лекарственное – для дезинфекции желудка, и психики заодно. К тому же я нуждался в подкреплении сил - впереди была не увеселительная прогулка, а очередной день и адский труд по перетаскиванию найденного добра через бухту.

Я уже начал прикидывать, как буду таскать ящики на себе, когда заметил в углу одной из шлюпок нечто странное. Это оказалась тележка – китайская, грузовая, складная. На двух хлипких колесах, с откидными бортами и пластиковой ручкой. Шатающаяся, но целая.

Я чуть не расцеловал ее. Если бы она была женщиной, я бы сделал ей предложение.

— Тележечка, — прошептал я, гладя находку по пластиковой ручке. — Ты мой самый близкий друг на этом острове. После ножа, и после… коньяка.

Я разложил тележку, борта со скрипом встали на место. Колеса кое-как, но покатились по песку. Я погрузил на нее первые ящики — с оставшимся хлебом, консервами, одеялами. Сверху накидал спасательные жилеты, ботинки и сапоги с бушлатом. Привязал все веревкой, которая нашлась там же, в шлюпке.

Первая ходка. Я толкал тележку по мокрому песку, обходил камни, продирался через кусты. Бухту пришлось обходить кругом, намотав лишний километр – но тележка могла утонуть вместе с моими находками. Колеса увязали, груз норовил свалиться, я матерился, потел, пихал, тянул, но дошел. Разгрузил у подножия моего дерева, вытер пот со лба, отхлебнул еще коньяка, который предусмотрительно взял с собой.

— Отлично, Славик, — сказал я себе. — Еще пару раз - и ты король этого чертового острова.

Вторая ходка. Я загрузил остатки еды, матросскую форму, еще одни ботинки — нашел свой размер, сорок третий, неожиданная удача. Попер снова. Тележка скрипела, колесо разболталось, я несколько раз останавливался, подтягивал гайки пальцами - грязными, потными, но целеустремленными.

Дотащил, сгрузил, улыбнулся.

Третья ходка. Я был уже на взводе. Коньяк кончился - точнее, я его прикончил, потому что бутылка была маленькая, а работы много. Эйфория прошла, осталась только усталость — тяжелая, свинцовая, когда каждая мышца ноет и просит пощады.

Я загрузил тележку остатками — какие-то тряпки, еще один ящик с галетами, мешок с макаронами. Довольный, как слон, который нашел апельсиновую рощу, я потянул тележку к дереву. Дошел до середины пути, остановился перевести дух.

И тут меня вытошнило…

Всеми этими бутербродами, хлебом, сыром, оливками — всем, что я так жадно сожрал за последние пять часов. Все вылетело наружу мощным, кислым, неприятным фонтаном, и я стоял, согнувшись пополам, и блевал на песок, на свои босые ноги, на колеса драгоценной тележки.

— Бля-я-я-я... — простонал я, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Как же меня угораздило...

Я стоял, тяжело дыша, и чувствовал себя последним идиотом. Слабая, жадная свинья, которая наелась до отвала на помойке. Организм, измученный голодом, не принял такой жирной и обильной пищи. Он бунтовал, говоря мне:

— Ты, толстый дурак, нельзя так!

Я отругал себя. Хорошо так, со вкусом, припомнив все свои научные знания о питании и пищеварении, которые благополучно от голода и жадности проигнорировал.

— Идиот, — сказал я себе, садясь на песок рядом с тележкой. — Тупая, жадная, недалекая тварь. Ты же ученый, Славик. Ты знаешь, что после голодовки нужно есть маленькими порциями. Ты читал про синдром возобновления питания, прекрасно знаешь, что переедание после длительного голодания убивает. Но нет, Пузо как есть пузо! Тебе же надо сожрать все сразу, как последнему упитанному ублюдку на этом острове.

Я усмехнулся, сообразив, что я действительно самый последний ублюдок на острове. Ну и первый одновременно. Затем отдышался, вытер лицо и с трудом поднялся на ноги, твердо решив впредь более рационально подходить к приемам пищи.

Тем более надо было экономить. Потому что неизвестно, как долго мне здесь торчать. Неделю? Месяц? Год? А припасы, они не бесконечные. Неважно, сколько ящиков с едой я вытащил, они когда-нибудь кончатся. И тогда мне придется жрать коренья и ловить крабов. А крабы, судя по тому, с какой скоростью они бегают от меня, те еще спортсмены. Мне до них далеко.

Я дотолкал тележку до дерева. Упал рядом с кучей припасов, раскинул руки и смотрел в небо.

— Чертов райский остров, — пробормотал я. — Гребаный коньяк, моя тупая жадность! Что бы вы все провалились!

Внутри все бурлило и протестовало. Но рядом лежала еда - сухая, теплая, и безопасная, если есть умеренно. А также одеяла и ботинки…

Я подполз к куче, вытащил одну галету - сухую, твердую, пресную, откусил маленький кусочек. Пожевал медленно, проглотил. Прислушался к своим ощущениям.

Ничего, не вытошнило.

— Вот это, Славик, умный подход, — сказал я сам себе. — Жри маленькими порциями, по чуть-чуть. Представь себя капибарой, тем более ты на нее отдаленно смахиваешь.

Я закрыл глаза, солнце уже клонилось к закату.

— Скоро я начну строить нормальный лагерь, — пообещал я себе. — Даже может хижину сделаю, с очагом, кроватью. С черт побери, крышей! Потому что небо, конечно, красивое, но вдруг дожди?

Спустя несколько дней я перетащил к своему дереву все, что мне только мог поднять.

Не потому, что я вдруг стал силы невиданной — нет, я все еще был тем самым толстым, неуклюжим ботаником, у которого спина болела от каждого ящика.

Просто упрямство. Злое, тупое упрямство человека, который понял: никто за него эту работу не сделает.

Я таскал, таскал, таскал... От шлюпок к дереву. Тележка скрипела, колеса разболтались до состояния "молись, чтобы доехали", веревка порвалась дважды. Я матерился так, что чайки улетали в страхе на другой конец острова. Но я сделал это.

Среди прочего мне попалась доска для серфинга. Доска, Карл! На необитаемом острове, где я больше никогда в жизни не собирался касаться большой воды! Какая-то богатая сучка притащила ее в круиз, чтобы кататься где-нибудь на волнах и выкладывать потом фото в Инстаграм. Теперь эта доска была моей. И я решил сделать из нее кровать.

За неимением хижины пока прямо на дереве.

На земле, наверное, было бы удобнее – хоть не упадешь во сне. Но спать там мне было страшно - скорпионы, змеи, пауки, ползучие твари… Я пока еще никого не видел, но вдруг они есть? Должны быть, тропики как никак. Вспоминая карту и наш маршрут, я понимал, что нахожусь где-то в районе Эквадора, а это точно тропики. Я кое-как примотал доску веревками к развилке веток, набросал сверху одеял. Получилось убого, косо, скрипуче — но это была ПОСТЕЛЬ. Настоящее человеческое место для сна. Ну или почти.

Я сел на нее - она прогнулась, но выдержала - и чуть не прослезился.

— Фантастика, — сказал я сам себе. — Великий ученый Станислав Пузо изобрел первый в мире подвесной серфинг-топчан. Патент потом оформлю…

Еще я взял несколько чемоданов. Среди них были и довольно дорогие на вид, кожаные, с золотыми замочками. Явно с ценным грузом, раз уж их взяли в шлюпку во время эвакуации. Я решил посмотреть их на досуге - вдруг там драгоценности, деньги, документы? Деньги мне тут нафиг не сдались, конечно, но вдруг там были вещи практически полезные: ножницы к примеру, лекарства, зажигалки, презервативы… Нет, презервативы мне на острове без женщин тоже ни к чему, хотя от пиявок по время прохождения бухты можно использовать.

Чемоданы я сложил под деревом, прикрыл брезентом, который нашел в одной из шлюпок, и решил: открою вечером, с фонариком. Буду по одному открывать, каждый вечер, типа ритуал такой. Чтобы не сдохнуть от скуки.

Но больше всего меня радовали съестные припасы.

О Боже, какие это были припасы!

Я сидел на песке, разложив их перед собой, и чувствовал себя богачом. Нет, не так. Я чувствовал себя королем необитаемого острова. Потому что у меня было:

— Гречка. Три килограмма. В герметичной упаковке. Рассыпчатая, золотистая, моя любимая. Я гладил пакет, как мурчащего кота. И мне даже казалось, что гречка действительно мурчала в ответ.

— Чипсы. Две пачки. Правда, одна была уже смята, и половина превратилась в крошку, но я и крошку съем, если она со вкусом сметаны и лука. Роскошь, бляха-муха.

— Зерновые галеты. Четыре упаковки. Сухие, пресные, но полезные. Можно жевать целый день и не толстеть. Хотя кому тут толстеть? Я уже, кажется, похудел на размер.

— Ветчина, сосиски, сыр. Все в вакуумной упаковке, целое, нетронутое, пахнущее домом.

— Вяленая рыба и мясо. Вот это была настоящая удача. Кто-то из пассажиров, видимо, готовился к апокалипсису еще до круиза, кто-то оказался предусмотрительнее меня. Вяленое мясо хранится годами, так что я решил оставит его на потом.

И был еще мешок пшеницы. Огромный как подушка. Этой пшеницей дети на лайнере кормили чаек.

Я помнил этих детей. Они стояли на корме, бросали горсти зерна в воздух, а чайки пикировали, выхватывая пшеницу на лету. Там были их мамаши с колясками, папаши с фотокамерами. Смех, мороженое, запах солнца и беззаботность… Эх!

Мешок упал в шлюпку, когда началась паника. Вероятно, случайно. Но мне точно пригодится. Я открыл мешок, понюхал, поморщился - да, мыши там погуляли основательно. Воняло аммиаком и еще чем-то непонятным и противным. Нормальный человек выбросил бы это на помойку, но мне было не до жиру.

Промою, просушу, сварю, и буду есть кашу. Пшеничную.

Кроме того, я нашел несколько ящиков вина.

Красное, белое, розовое - все, что душе угодно. Дорогие бутылки, по двадцать-тридцать долларов, не меньше. Я открыл одну, отхлебнул - сладкое, терпкое, райское. Еще обнаружил пару больших двухлитровых бутылей сакэ.

Сакэ, блин... Принадлежавшее, судя по этикеткам, какому-то гурману — японские иероглифы, золотая фольга, пробка с иероглифом «счастье» - значение иероглифа я подсмотрел на этикетке, она была на английском. Я открутил крышку, понюхал: пахло рисом, яблоками и чем-то неуловимым, далеким, как моя прошлая жизнь.

— Сакэ, — сказал я бутыли. — Ты теперь мой друг, потому что предыдущий друг коньяк умер, забрав с собой все съеденное непосильным трудом.

— Опасности нет, опасности нет... — бормотал я, отхлебнув сакэ. — Вот тебе и опасности нет!

И вспомнил стюарда. Молодого, холеного, с идеальной укладкой и вежливой улыбкой.

Я еще на второй день круиза подошел к нему. После того, как сделал все свои научные выкладки – измерил уровень хлора, температуру еды и воды, количество и наполнение спасательных шлюпок. Я заикнулся о плане эвакуации. Спросил, что делать в случае шторма, где находятся запасные жилеты, есть ли тренировки для пассажиров, не имеющих спортивного опыта.

Стюард посмотрел на меня, презрительно так. Сверху вниз, хотя мы были одного роста.

— Сэр, — сказал он ледяным тоном, — наша «Королева Марина» — самое безопасное судно в мире. Опасности нет, расслабьтесь и наслаждайтесь отдыхом.

Опасности нет… Вот тебе, мать твою, и опасности нет!

Я сижу на необитаемом острове, окруженный океаном и бутылками сакэ, строю кровать на дереве из доски для серфинга. А ты, стюард, кормишь рыбок где-то на дне Тихого океана. Вместе со своей укладкой и своей вежливой улыбкой. Вот тебе и опасности нет!

Глава 5

Я отхлебнул еще сакэ, выпрямился, вытер пот – даже вечером в тропиках было жарковато.

— Надо было слушать ученых, козлы, — сказал я громко, обращаясь к ветру, к океану и памяти того стюарда. — Надо было включать голову, и тренировать людей на всякий случай.

— Вот так, — сказал я, взбираясь на дерево с бутылкой сакэ и куском сыра. — А теперь баиньки.

Я еще отхлебнул из горла. Сакэ было теплым, сладковатым и на удивление приятным.

— А стюарда, — добавил я, устраиваясь поудобнее на своей серфинг-кровати. — Мы помянем… когда настроение будет. Или когда сакэ кончится - но тогда недобрым словом.

Я закрыл глаза, раскидистое дерево скрипело. Океан шумел. А где-то далеко в джунглях, заревел какой-то зверь.

— Твою мать, — вздохнул я. — Как же я сюда вляпался?!

А ночью меня покусали какие-то твари…

Проснулся я от того, что чесалось все. Все сразу - плечи, спина, руки, шея, даже пятки, хотя пятки я вообще не понимаю, как они могли чесаться. Солнце уже взошло, розовый рассвет заливал остров, птицы орали как резаные, а я сидел на своей серфинг-кровати, расчесывал кожу до крови и тихо ненавидел весь мир.

Я был весь опухший и уродец хоть куда. Увидел я это в зеркальце, которое нашел в одной из выкинутых на берег сумок.

Не то чтобы красивый был раньше — толстый, бледный и с мешками под глазами, но сейчас я выглядел вообще как персонаж фильма ужасов. Лицо распухло, веки заплыли, губы стали похожи на вареники. Я посмотрел на свою руку, и не узнал ее. Она была красная, опухшая, покрытая мелкими волдырями, и чесалась так, что хотелось отодрать кожу к чертовой матери.

— Что за... — пробормотал я, сползая с кровати. — Что еще за неведомая хрень? Вот только этого мне не хватало!

Я осмотрел свое тело. Все оно было в укусах. Сотни маленьких красных, зудящих точек, которые горели огнем. Какая-то тварь пировала на мне всю ночь, пока я спал как убитый после тяжкой работы.

И тут я увидел его. Сидел на моем плече – расслабленно, нагло, с чувством выполненного долга. Мелкий засранец, похожий на помесь шершня и комара — полосатый, жужжащий, с длинным хоботком, который был сейчас погружен прямо в мою кровь.

Он пил. Медленно, смакуя, как будто это был дорогой коньяк. Но он никак не ожидал того, что я заору.

— ААААААААААААААААААААА! — заорал я голосом, который, наверное, был слышен на другом берегу острова.

Тварь вздрогнула. От неожиданности она выпустила мое плечо, свалилась вниз и, пролетев сантиметров двадцать, плюхнулась в песок. Пискнула - тоненько, обиженно, как котенок, которому наступили на хвост.

И тут меня прорвало.

— Я убью тебя, сволочь! — закричал я, вскакивая на ноги и нависая над этой мелкой тварью. Голос мой дрожал от ярости, животной, первобытной, когда из глаз сыплются искры. — У меня тут, между прочим, жизнь разрушилась! А ты еще добавляешь красок!

Я сжал кулаки. Все, что копилось во мне днями — гибель корабля, утонувшие люди, вина, голод, одиночество, этот чертов песок, который был везде — в ушах, в волосах, в еде, — все это вдруг выплеснулось наружу.

— Корабль утонул! — орал я на насекомое, которое лежало вверх лапками и, кажется, офигевало от происходящего. — ЛЮДИ ПОГИБЛИ! А я... я здесь, на необитаемом острове! С такими как ты, уродцами-кровопийцами!

Я наклонился к нему. Насекомое дернуло лапкой, но не убежало и не взмыло в воздух. То ли от страха, то ли от избытка наглости.

— И ты еще и кровь мою пьешь, сука! — завопил я, размахивая руками. — Тебе, бля.., мало? Мало того, что я тут страдаю? Мало того, что я сплю на дереве, жру галеты с мышиным пометом и каждую ночь боюсь, что меня сожрет тигр?

Тварь пискнула снова. Я уже не понимал, угрожает она мне или извиняется.

— Как тебе не стыдно?! — закончил я свою пламенную речь и замер, тяжело дыша.

Тишина, только океан мерно шумит, да чайки орут где-то вверху.

Я стоял, сжав кулаки, весь опухший, злой, небритый, в одних порванных трусах, перед крошечным насекомым, которое, судя по всему, решило, что я псих. И, наверное, было право.

— Бляха муха, — сказал я уже тише. — Славик, остынь! Ты орешь на комара, ты дошел до ручки!

Я опустился на песок рядом с тварью. Она перевернулась, отряхнулась и, кажется, наконец собралась улетать.

— Нет уж, стой, — сказал я. — Не трону я тебя, не бойся, лети уже к своим мелким засранцам. Но чтобы больше я ни разу вас здесь не видел! Увижу – убью, ясно?! Так всем своим и передай!

Насекомое взлетело. Покружилось надо мной секунду, будто раздумывая, не сесть ли обратно, но потом передумало, пискнуло и унеслось в заросли. А я остался сидеть на песке, чесаться и чувствовать себя последним идиотом.

— Я разговариваю с насекомыми, — сказал я себе. — Я, кандидат наук, разговариваю с комаром. Нет, с шершнем. С комарошершнем! И стыжу его. Стыжу за аморальное поведение!

Я закрыл лицо руками, поднял голову к небу и тихо, устало, без мата — потому что на мат уже не было сил — спросил:

— Господи, что дальше? Ты мне еще мышей пришлешь, чтобы я с ними о политике потрещал?

Господь не ответил. Только чайка где-то каркнула — то ли согласилась, то ли посмеялась.

Я встал и пошел к своему ручью - умыться, и заодно запить злость водой. Напившись и налив воды в пустую коньячную бутылку, взял галету, откусил маленький кусочек, пожевал.

— Ладно, — сказал я, жуя. — Похрен, все равно выживу.

Прошло еще несколько дней. Или недель - постепенно я сбился со счета. Солнце вставало и садилось, я ел, пил, таскал тележку, чесал укусы и постепенно превращался из городского ботаника в нечто, отдаленно напоминающее человека, который знает, что делает.

Более-менее разобравшись с вещами, хотя еще и не осмотрев все до конца, я решил исследовать остров. Пройтись немного вглубь, посмотреть, что там, за пальмами. Вдруг там есть что-то? Вдруг там, мать его, пятизвездочный отель с вайфаем? Ха!

Отеля не было. Но кое-что что все-таки нашлось.

Я брел по едва заметной тропе - продирался сквозь кусты, отбивался от комаров, материл всех и вся, и вдруг за очередным поворотом увидел...

Бананы. Целую рощу!

Я замер как вкопанный. Банановые пальмы я знал это по картинкам и учебникам, по научным книжкам и документалкам, но никогда в жизни не видел своими глазами. Однако сразу узнал – они стояли передо мной почти стройными рядами. Их было много – не меньше двух десятков. С широкими листьями, которые шелестели на ветру, и с гроздьями желтых, зеленых, уже почти спелых бананов.

Я не поверил своим глазам, на всякий случай протер их.

— Бананы, — прошептал я. — Это... это же бананы, точно! ААААА!

Я побежал к ним. Точнее, попытался, но впопыхах споткнулся о корень. Упал, поднялся и снова побежал, как угорелый. Подбежал к ближайшей пальме. Спелая гроздь висела низко, почти над головой. Я дернул, и фиг вам, не отрывается! Дернул сильнее - стебель погнулся, но не сломался. Я рассердился, схватил нож, перерезал черенок, и гроздь рухнула мне прямо в руки.

Тяжелая, желто-зеленая. До одури вкусно пахнущая.

Я сел прямо под пальмой, отломил один банан, очистил — кожура поддалась легко, как в рекламе — и откусил.

Господи.

Господи ты боже мой, какой это был банан! Это был король всех бананов, не меньше.

Не тот, пластиковый, безвкусный, которые продают в супермаркетах. Не который лежит в «Магните» неделями и на вид спелый и желтый, а на вкус картонка с сахаром. Нет, это было нечто. Мой банан был мягкий, сладкий, с легкой кислинкой, с каким-то сливочным, почти ореховым послевкусием. Мякоть таяла на языке, как мороженое. Я закрыл глаза и чуть не заплакал от счастья.

— Твою мать, — сказал я с набитым ртом. — ТВОЮ МАТЬ. Это же настоящий банан, не магазинный. Не генномодифицированный! Дикий, мать его, предок всех бананов, который рос здесь тысячу лет, и никто его не нашел раньше меня!

Я доел первый банан за три укуса. Немедленно принялся за второй, третий…

— Стоп, — сказал я себе, замирая с четвертым в руке. — Стоп, Славик. Ты помнишь, что было в прошлый раз? Ты помнишь, как тебя вытошнило от жадности? Не набрасывайся, как свинья. Маленькими порциями, помнишь? Соблюдай научный подход!

Я положил банан на землю. Потом встал и пошел назад, взяв с собой в «лагерь» - как называл теперь свое дерево, целую гроздь. В той же женской сумочке, где я обнаружил зеркальце, валялась еще золотая ручка и был тоненький блокнот, упакованный в целлофан. Решив, что это теперь будет мой научный дневник, я сел писать.

«Дневник Станислава Н. Пузо. Дата - в районе июля. Место - банановая роща, координаты примерно в двух километрах от берега.

Обнаружен объект: Musa troglodytarum? Или местный гибрид? Листья широкие, до двух метров в длину, стебель мясистый, сочный. Плоды — типичные для банановых, но мельче магазинных, около 10-12 см. И более толстые, пузатые. Кожура тонкая, желтеет при созревании. Вкус восхитительный. Высокое содержание сахара, калия, витаминов группы B. Идеальная еда для выживания.

Осмотрены три пальмы. На каждой по 5-7 гроздей. В одной грозди — 15-20 бананов. ИТОГО: примерно 300-400 бананов только на видимых пальмах. А их здесь десятки. Думаю, еще или больше найдется дальше, в глубине острова».

Решив запастить с бананами основательно и подвялить их на солнце впрок, я снова двинулся в рощу. Подошел к пальме не спеша, с ботаническим уважением. Потрогал ствол — шершавый, в рубцах от опавших листьев. Посмотрел на то, как растут грозди — свисают вниз, защищенные огромным пурпурным прицветником. Проверил почву — черная, рыхлая, богатая, пахнет перегноем и дождем.

— Здесь хороший дренаж, — бормотал я, черпая землю руками. — Влажность высокая, но вода не застаивается. Идеальные условия. Интересно, а что еще здесь растет? Кокосы есть, сам видел, только высоко. Вот и бананы есть. Может, и ананасы найдутся, и еще что-нибудь?

Я обошел рощу по кругу. Насчитал двадцать три пальмы, которые плодоносят. Еще около десяти молодых, которые только-только начинают расти. Еще несколько старых, засохших — их я отметил на карте, которую принялся рисовать в блокноте, чтобы потом использовать листья на крышу или дрова.

В одном месте я заметил молодые побеги — отпрыски, которые пробивались из корневой системы. Я опустился на колени и внимательно их изучил.

— Ага, — сказал я. — Вот как ты размножаешься. Корневой порослью, а не семенами. Значит, я могу их отсадить, пересадить поближе к лагерю – я же когда-нибудь обустроюсь. Сделаю банановую плантацию прямо под боком, чтобы не ходить за два километра каждый раз.

Я достал нож. Аккуратно, с хирургической точностью, отделил один молодой побег от корневища. Промокнул срез своим подолом. Завернул корни во влажный лист.

— Ты теперь мой, — сказал я ростку. — И будешь расти у моего дерева, пока я там базируюсь. Я буду тебя поливать, удобрять, разговаривать с тобой. Как с домашним кактусом, только бананом.

Я шел обратно к лагерю, нес банановую гроздь в одной руке и молодой побег — в другой, и улыбался как идиот. Потому что впервые за все это время чувствовал себя не жертвой обстоятельств. А хозяином собственной плантации, ученым и человеком, который наконец знает, что делать.

— Петров бы обосрался от зависти, — сказал я, входя в лагерь. — У того даже кактусы не растут. А я тут настоящие бананы. Дикие, реликтовые! Может, новый вид открою? В честь себя назову? Musa stanislaviae?

Все еще улыбаясь как придурок, я посадил побег рядом с деревом. Выкопал ямку, засыпал черноземом, полил водой из ручья. Похлопал по земле ладонью.

— Расти, малыш, корми меня. А я пока... схожу за новыми бананами.

Я взял тележку. Потому что бананы надо запасать. Сушеные бананы — это же деликатес. Банановые чипсы, банановая каша. Банановое вино в конце… Разберусь, короче, были бы бананы!

Катя тележку к роще, я чувствовал, как во мне просыпается тот самый азарт, который почти умер в первые дни.

— Наука, мать ее, любимая ботаника, — сказал я, переступая через корень. — Даже здесь, даже сейчас. Наука - единственное, что остается, когда ничего не остается.

И я улыбнулся солнцу, бананам, этому чертовому острову, который как будто бы переставал быть моим врагом и начинал становиться домом.

Потратив весь день на бананы, на следующий я понял, что одними бананами сыт не будешь. Мне необходимо был белок. Не растительный, в идеале. А это значит, что придется охотиться, как бы я не был против крови и убийства.

Я принялся обходить выброшенные на берег чемоданы и внимательно их осматривать. В одном из них, лежащем дальше всех, почти у самой скалы, куда я раньше не добрался, я нашел сокровище.

Два охотничьих ружья!

Это были настоящие, ружья, хоть и складные. Двустволки, с деревянными прикладами, с дулами тусклого металла, покрытого налетом соли, но целые. Даже не знаю, кому они на круизном лайнере могли принадлежать. Какому-то охотнику, который собрался в джунгли? Или капитану, который готовился к визиту пиратов? Или просто идиоту, который притащил оружие в круиз, чтобы чувствовать себя крутым мужиком.

Как бы то ни было, теперь эти ружья были моими.

Рядом с ними, в том же чемодане, но в отдельном ящике, обитом войлоком, лежали два пистолета. Тяжелые, черные, похожие на те, что показывают в американских боевиках. Я взял один в руку - он весил прилично, и ладонь сразу вспотела.

— Пистолет, — сказал я себе. — У меня, черт побери, есть пистолет! Свинцовая дура, которая может убить человека. Или тигра… наверное. Если попаду. Ну или меня самого, если неправильно буду с ним обращаться.

А я не умел с оружием обращаться. Вообще, никогда в жизни не стрелял, даже в тире из пневматики. Мой опыт обращения с оружием начинался на рассаживании кактусов, и заканчивался на чистке картошки. Но лучше иметь и не уметь, чем совсем не иметь и получить когтями по морде от какой-нибудь твари.

Я сложил ружья и пистолеты на дереве, поближе к своей «постели». Также я обнаружил два ножа, в компанию к моему уже имеющемуся складному.Один нож с широким лезвием, похожий на тесак. Второй тонкий и длинный, почти кинжал. Оба острые. Все-таки на лайнере рядом со мной ехал маньяк…

Теперь, когда я обзавелся каким-никаким оружием, мне предстояло главное.

Осмотреть окрестности.

Не просто пялиться на бананы и радоваться, а реально понять, куда я попал. На материк я все-таки занесен или на остров. Есть ли здесь люди - нормальные, цивилизованные, с интернетом и доставкой пиццы. Или хотя бы дикари — с копьями и желанием съесть меня на ужин. Водятся ли здесь хищные звери – это было особенно важно. Жизненно важно, я бы сказал.

Километрах в пяти от меня на юго-западе — я прикинул на глаз, хотя глаз у меня после всего происходящего уже дергался как заведенный — виднелся холм. Крутой и довольно высокий. Хотя конечно не такой высокий, как горы на севере. Холм был с зеленой вершиной, поросшей редким кустарником.

Я посмотрел на него и понял: это моя смотровая площадка. Место, с которого я увижу, где я нахожусь.

И я решил подняться на него.

Взял пистолет, ружье было слишком громоздким. Сунул его за пояс матросских штанов, как заправский бандит. Также взял свой складной нож, тесак в качестве мачете и отправился на разведку.

Добраться до подножия холма было непросто – попробуйте продраться сквозь непроходимые джунгли, кое-где перемежающиеся нормальными участками. Тесак-мачете мне хорошо помог. Но взбираться на вершину холма оказалось еще труднее, хоть диких зарослей там и не было.

Я был далеко не альпинистом, а всего лишь ботаником с одышкой и лишним весом. Холм оказался не просто крутым, а каким-то издевательским - каждый шаг давался с боем, ноги скользили по осыпающейся глине, кусты цеплялись за одежду, пот заливал глаза. Но я лез, держась за корни, за камни, за собственную гордость, которая, впрочем, почти уже не подавала признаков жизни.

— Ты... сможешь... Пузо... — пыхтел я, подтягиваясь на очередном выступе. — Ты... доберешься до этой чертовой... на вершины...

Я лез, наверное, два часа. Может, четыре. Может, полдня - я потерял счет времени. И когда наконец взобрался, упал на колени, тяжело дыша, чувствуя, как колотится сердце. Затем поднялся на ноги, и взглянул.

Глава 6

И понял, что надежда на скорое спасение умерла окончательно.

Кругом, куда ни кинь взгляд — до самого горизонта, до той черты, где небо сливалось с водой, было море. Без конца и без края, без какого-либо намека на материк. Лишь несколько крошечных островков вдали.

Да, я оказался на острове. Правда, довольно большом. Прямо передо мной километрах в шести красовалось мое дерево на берегу – я узнал его по раскидистой кроне и наваленных рядом ярких точках – пластиковых чемоданах. Позади, и на западе – непроходимые с виду джунгли, впереди, далеко за бухтой – скалы.

Я смотрел на бесконечный океан — спокойный, синий, равнодушный — и чувствовал, как внутри меня что-то обрывается. Последняя надежда, должно быть. Глупая и детская, но которая шептала: «Может, тут все-таки найдутся люди? Или город? Или деревушка…? Но нет, ничего подобного и близко не было. Ни одного строения я не заметил, ни одного кострища.

Я сел на камень, достал банан, который взял с собой. Принялся жевать.

— Остров, черт возьми, Славик, — сказал я вслух. — Ты все-таки на острове. И никуда с него не деться. Если мимо никакой пароход вдруг не проплывет, что маловероятно – на горизонте я заметил рифы – должно быть, именно на них и напоролся лайнер.

На шлюпке я плыть не решусь – неизвестно, сколько придется плыть до того же Эквадора. А если опять шторм? Снова тонуть и на это раз с куда большим успехом? Нет уж, блин, спасибо.

Я жевал банан и смотрел на юг, где в дымке угадывались два маленьких островка.

Интересно, а там кто-нибудь живет? Но поскольку вопрос был явно риторическим, я просто доел банан, выбросив кожуру к подножию холма.

— Ну что ж, — сказал я, глядя на свой лагерь внизу - маленькую кучку вещей у подножия дерева, которое отсюда, с высоты, казалось игрушечным. — Значит, будем жить здесь. Пока по крайней мере. Пока сюда кто-нибудь не явится… Ну а что, это было вполне возможно. Я сам сколько раз видел по телеку передачи, в которых то ли исследователи, то ли балбесы, которым нечем заняться, добирались до каких-нибудь еб…ней, и учились там выживать. Может, и до моих доберутся.

Я вздохнул и начал спускаться вниз, цепляясь за кусты и камни.

— Теперь я настоящий Робинзон, — бормотал я себе под нос. — Может, и пятница какой заявится. Лучше, конечно, какая-нибудь…

Пистолет был у меня за поясом, но на полпути я пожалел, что не взял ружье.

Потому что, когда я спустился к подножию холма, на дереве у опушки леса сидела птица.

Довольно большая, размером с курицу, только с длинной шеей и синим хохолком на голове. Она сидела и смотрела на меня. Вертела головой, будто спрашивала:

— Ну и что ты тут делаешь, толстый?

Я остановился, вытащил пистолет.

В голове зашумело от нахлынувшего адреналина. Я никогда не стрелял в живое существо. Никогда, даже мышей у бабушки в деревне предпочитал из мышеловки выпускать в лес. А тут — такая птица... И она, скорее всего, съедобная. Потому что красивые птицы обычно съедобные.

— Прости, дружище, — сказал я птице. — Но мне нужно есть, а ты такая... вкусная на вид.

Птица моргнула. Я прицелился. Пистолет был неуклюжим, тяжелым, с неудобной рукояткой, да и руки тряслись. Я понял, что если промахнусь, то распугаю всех птиц в округе, останусь голодным и злым.

И я выстрелил.

Грохот был такой, что у меня заложило уши. Отдача ударила в плечо — я чуть не выронил пистолет. Птица дернулась, взмахнула крыльями и...

И упала. Прямо к моим ногам.

Эхо покатилось по лесу, ударилось о скалы, вернулось обратно. Я стоял, сжимая пистолет в одной руке и убитую птицу — в другой, и чувствовал себя первобытным охотником. Грязным, небритым, неуклюжим, но охотником.

— Прости, — повторил я, глядя на птицу. Глаза у нее уже застекленели, но она все еще была теплой. — Прости, брат. Такова жизнь. Кто-то жрет, кого-то жрут.

Я спустился в лагерь и развел огонь в кострище. Достал нож, приготовившись к разделке.

Ощипывать птицу оказалось довольно противно. Перья лезли в руки и даже в нос, запах был какой-то сладковатый, непривычный. Внутренности я выбросил подальше, чтобы запах крови не привлек хищников. Затем н насадил тушку на прут и зажарил свою дичь над костром.

Птица напоминала курицу во всем: формой, размером, только цвет мяса был темнее. И пахла иначе - сильнее, насыщеннее, с какой-то пряной ноткой.

Я вертел прут, смотрел, как кожа темнеет и лопается, из нее вытекает жир и шипит на углях. Рот наполнялся слюной, а желудок урчал так, что, наверное, было слышно на соседнем острове.

Когда мясо прожарилось, я снял его с огня. Подождал пять минут, чтобы не обжечься и отломил кусок. А затем съел. С большим удовольствием…

Мясо было нежным, сочным, почти сладким. Не таким, как курица и даже не как дичь, которую я пробовал когда-то в ресторане. Оно было каким-то своим, островным, первобытным - пахло дымом, травами и свободой.

Я сожрал всю птицу, до костей. Обглодал их, как пес, и выбросил в кусты.

— Спасибо тебе, птица, — сказал я, вытирая жирные руки о штаны. — Ты была вкусной. Ты была лучшей птицей в моей жизни. Хотя я и не знаю, как тебя звали.

Я потянулся и зевнул. Посмотрел на океан — спокойный и чистый.

— Надо бы придумать тебе имя, — сказал я уже в пустоту. — Назову-ка я тебя курицеобразным синехохлом. Или Пузоптицей, в честь первооткрывателя.

Я достал блокнот и записал:

«Охота. Добыта крупная птица, внешне напоминающая Columbidae, но крупнее и с синим хохолком. Вес примерно 800 граммов. Мясо съедобное, вкусное. После употребления в пищу самочувствие нормальное. Ядов не обнаружено.

Рекомендую: охотиться на таких птиц в будущем. Имя вида — Columba stanislaviae (предварительно).

Проснулся я рано и с тяжелым предчувствием.

Не потому, что меня опять покусали комарошершни — эти твари, кстати, после моей пощады их собрату вроде бы притихли. И не потому, что у меня кончилось сакэ — нет, я экономил, и двухлитровой бутыли должно было хватить еще на несколько дней задумчивых философских вечеров в японском стиле.

А потому, что море было слишком спокойным!

Второй день подряд.

Я стоял на берегу, босой, в рваных матросских штанах и растянутой тельняшке, которую нашел в чемодане какого-то бывшего моряка, и смотрел на океан. Он лежал предо мной как доска. Как подозрительно блестящее зеркало. Как маслянистая, жирная гладь, по которой, казалось, можно скользить, как на катке.

Ни волны, ни ряби, ни дуновения ветра. Пальмы не шевелились, поникнув листьями. Чайки сидели на скалах вдали и молчали, нахохлившись, и будто ждали чего-то.

— Не нравится мне все это, — сказал я вслух, хотя вокруг не было ни души, только краб, который тащил в нору огрызок моего банана. — Совсем не нравится.

Краб посмотрел на меня, шевельнул клешней и скрылся в норе. Даже он, похоже, понимал, что дело дрянь.

И я понимал, ведь научное чутье не пропьешь, даже если хлещешь дорогой коньяк и трофейный сакэ.

Я посмотрел на барометр, который нашел в одном из чемоданов — чей-то дорогой, английский, ртутный, в латунной оправе. Он показывал атмосферное давление, и давление падало. Так быстро, что ртуть сползала вниз буквально на глазах.

— В рот мне ноги, — сказал я, постучал по стеклу пальцем. Ртуть не послушалась и продолжала падать.

Потом я повернулся к океану. Прищурился, достал блокнот и начал записывать, как в старые добрые времена, когда лаборатория была под рукой, а жизнь — предсказуемой.

«Наблюдение. Второй день аномального штиля. Атмосферное давление: критически низкое, темп составляет минус 4 мм рт. ст. в час. Волновой спектр: искажен. Обычная рябь отсутствует. Длинные, пологие волны — признаки удаленного штормового фронта. Частота их нарастает. Геомагнитная обстановка: хрен ее знает, компаса нет».

Закрыв блокнот, я почувствовал, как по спине пробежал холодок. От внезапно осенившего меня понимания.

Шторм придет. Скоро, должно быть, прямо сегодня ночью. И это будет не легкий бриз, а нечто куда более серьезное. Я не умел предсказывать погоду, и был далек о того, чтобы погодой интересоваться. Мои кактусы росли в горшках, которые я просто поворачивал к солнцу – вот и весь мой погодный интерес. Но океан сегодня словно говорил со мной. И говорил он:

— Беги, дурак.

А куда мне бежать? На дерево? Дерево выдержало ураган, который принес меня к берегу, но выдержит ли надвигающуюся бурю?

Я посмотрел на свое стойбище. Серфинг-кровать, примотанная к веткам. Одеяла, накрытые брезентом. Запас еды, аккуратно разложенный по ящикам. Тележка, стоящая под деревом, как верный пес. Все это казалось таким хрупким, таким временным, таким...

— Ладно, — сказал я. — Будем готовиться.

Я провел весь день в лихорадочной суете. Укрепил ветки, к которым была привязана кровать, добавил веревок, найдя целый моток в одной из коробок. Затянул узлы, проверил каждое соединение. Привязал ящики с едой к стволу, чтобы их не сдуло. Ружья и пистолеты завернул в непромокаемую ткань и сунул в самый глубокий ящик - оружие должно быть сухим, даже если я буду мокрым.

— Буря, шторм, ураган… — бормотал я, затягивая очередной узел. — Тайфун, циклон, атмосферный фронт. Чем бы ты ни было, предупреждаю сразу! Ты не заберешь мои бананы! Ты не отнимешь мою жратву! И уж точно тебе не достанется мой драгоценный сакэ, понятно?!

Сакэ я на всякий случай перепрятал отдельно. В рюкзак, который привязал к себе. Если меня сдует вместе с деревом - я хотя бы утону пьяным.

К вечеру ветер начал подниматься. Сначала слабо, едва ощутимо, потом сильнее. Пальмы закачались, листья зашелестели, чайки с криком улетели вглубь острова, унося с собой свои куриные мозги подальше от опасности.

Я сидел на своей серфинг-кровати, вцепившись в веревки, и смотрел, как темнеет небо. Черные тучи набегали с запада, закрывая звезды. Молнии били где-то далеко, но с каждым разом все ближе, все ярче, все страшнее.

— Ну давай, — сказал я небу. — Пришло время для второго раунда, Пузо против природы. Первый раунд выиграла природа, утопив мой корабль. Второй раунд выиграю я. Почему? Да потому что я подготовился!

Но мое бравое настроение быстро пошло на убыль с наступлением темноты. Ближе к полуночи ветер взвыл так, что у меня заложило уши. Дождь хлынул отвесной стеной —настоящие потоки воды, которые секли лицо, обжигали кожу, заливали глаза. Дерево, мое дерево, которое казалось таким надежным, заскрипело, зашаталось, будто пьяное.

— Держись, дружок! — заорал я, вцепившись в ствол. — Держись, мать твою!

Баобаб старался, но трудно ему было. Он раскачивался туда-сюда, ветки хлестали меня по лицу, листья срывало и уносило в темноту, веревки, которыми я примотал кровать, заскрипели и начали лопаться одна за другой.

Молния ударила где-то совсем рядом, осветив на миг весь остров ярче, чем тысяча лампочек. Гром грянул такой, что я оглох на несколько секунд.

— ДА ЧТОБ ТЕБЯ! — завопил я, хотя не понимал, кому кричу. Шторму? Богу? Себе?

И тут нахлынула волна. Нет, не волна — стена воды. Огромная, черная, пенящаяся, она налетела на берег и ударила прямо в мое дерево. Я почувствовал, как ствол содрогнулся, как корни затрещали, как земля под ним поддалась.

— НЕЕЕЕЕЕТ! — заорал я, но было поздно.

Меня швырнуло с дерева.

Я пролетел сквозь ветки, которые хлестали меня по спине, по голове, по рукам. В глазах потемнело - то ли от удара, то ли от страха. Я упал на песок, и волна накрыла меня, подхватила, потащила куда-то в темноту, в холод, в соленую, проклятую воду. Опять! Я пережил такое дежа-вю в этот момент, какого никому не пожелаю, даже начальнику, который сунул мне эту долбаную путевку.

Я захлебнулся, вынырнул, снова захлебнулся. Меня швыряло по берегу как тряпичную куклу — туда-сюда, туда-сюда. Песок царапал кожу, вода заливала рот, в ушах стоял грохот — волн, ветра, собственного сердца, которое пыталось выскочить из груди.

Я ударился о камень, потом о другой. Потом о корягу, которая торчала из земли, и за нее уцепился. Мертвой хваткой.

Не знаю сколько времени я лежал на мокром песке, обняв корягу, и дрожал. Песок был везде - в волосах, в ушах, в трусах. Вода все еще накатывала, но уже не так сильно — шторм постепенно уходил, оставляя меня, полуживого, на этом проклятом берегу.

— Ну что... Робинзон Пузо... — прохрипел я, когда дождь начал стихать. — Готовил ты... готовил, понимаешь... кровать на дереве…обустраивался…

Попытавшись встать, я понял, что ноги не слушаются, руки трясутся, в голове звенит, а из разбитого носа и рассеченной брови течет кровь, смешиваясь с дождем и морской водой.

— Зато... сакэ цело, — сказал я, ощупав спину.

К моему великому облегчению, рюкзак был на месте. Да и бутылка внутри не разбилась – толстое стекло, настоящее японское качество. Я прижал ее к себе, как ребенка.

— Вот и... моя премия за выживание... горячительная...

Я сидел на песке, смотрел на серое, рассветное небо, и смеялся - горько, надрывно, как пациент психбольницы. Потому что я выжил. Опять. Несмотря на свою неспортивную форму, отсутствие опыта, шторм, воду, волны… Несмотря ни на что, выжил я, короче!

— Дерево мое... — простонал я, повернув голову в ту сторону, где раньше стоял мой баобаб.

Теперь он лежала на боку, вырванный с корнем, вместе с серфинг-кроватью, одеялами и ящиками. Все, что я нажил непосильным трудом, разрушено. Разбито, раскидано. Смыто в океан или размазано по берегу. А мои дурацкие приготовления не помогли ровно ничем.

Но я был жив – этот главное. И сакэ цело.

Я открутил крышку и сделал глоток, еще один, потом еще...

Потом встал, отряхнулся и пошел собирать остатки своего хозяйства.

Шторм утих. Дерево лежало на боку, серфинг-кровать развалилась, ящики валялись вперемешку с одеялами и мокрыми листьями. Весь мой лагерь превратился в филиал помойки. Я ходил по этому погрому, собирал в кучу уцелевшее и матерился так, что, наверное, чайки начали запоминать новые слова для передачи потомству.

И тут я вспомнил про чемоданы. Дорогие, кожаные, с золотыми замочками. Я их еще не открывал, все руки не доходили, собирался не спеша насладиться открытиями.

Но теперь, когда мой лагерь напоминал поле боя после артобстрела, а дождь только-только закончился, я решил: пора. Пора посмотреть, что там внутри. Вдруг там что-то полезное? Вдруг там... не знаю... рация? Спутниковый телефон? Готовая пицца?

Чемоданы к счастью были целы, все три и валялись вместе с остальным уцелевшим скарбом под навесом из брезента. Я притащил их к костру, вытер грязь, посмотрел на замочки. Те поддавались с трудом — пришлось повозиться ножом, потому что ключей, понятное дело, не было. Но я справился. Я вообще стал мастером на все руки за эти дни. Где мои курсы выживания, говорите? А вот они, практикой называются.

Первый чемодан открылся с противным скрипом, и я заглянул внутрь.

Там лежали деньги. Много пачек – толстых, хрустящих. Были они зеленые, с портретами президентов, настоящие американские доллары. Их было много — может, тысяч десять, может, двадцать. Я вытащил одну пачку, повертел в руках.

— И зачем они мне сдались? — спросил я вслух. — Ну разве что костер разжигать.

Вначале я хотел так и сделать, использовать доллары как растопку. Но чуть подумав, все же убрал их обратно и закрыл чемоданчик. А вдруг меня все же спасут? Вот тогда и пригодятся деньжата - вернусь домой не только выживальщиком-победителем, но и богачом.

Второй чемодан оказался интереснее. Он приютил в своем чреве драгоценности.

Кольца, серьги, цепочки, браслеты. Золото, серебро, с камнями и без. Богатство в бархатных коробочках, переложенное ватой - сверкало на солнце, переливалось, радуя глаз.

Я взял в руки массивный перстень с рубином, и надел на мизинец. Посмотрел на свою руку: толстые, грязные пальцы, обломанные ногти, царапины от веток — и на них королевский перстень!

— Я — король Пузо, — сказал я торжественно. — Властелин бананов и усмиритель штормов! И у меня есть свой остров.

Глава 7

Я снял перстень и бросил обратно в чемодан. Бесполезная вещь, хоть и красивая, ничего не скажешь.

Подтянул к себе третий чемодан. Самый маленький, самый потрепанный, из потертой кожи какой-то рептилии и такими же потертыми инициалами на боку. Я открыл его и уставился на лежавшие там вещи.

Во-первых, меня обрадовали ручки. Целый набор — черные, синие, красные, была даже зеленая. Находились они в пластиковом пенале, с запасными стержнями.

Еще нашелся водонепроницаемый блокнот – обвязанный резинкой, с твердой обложкой, и листами, которые не размокают в воде. Кто-то точно был куда предусмотрительнее меня на этом чертовом лайнере и теперь я немного жалел, что не успел подружиться с товарищем по духу.

Я раскрыл блокнот, он был довольно большой, примерно с общую тетрадь в 48 листов. Бумага была плотной, гладкой, пахла типографией и роскошью – на ней имелись слабо различимые гербовые водяные знаки. Я прижал блокнот к груди, как младенца.

— Ты мой, — сказал я. — Ты теперь главный свидетель моей жизни. Все буду в тебя записывать: каждый выращенный банан, каждое открытие, каждую мысль, которая приходит в мою чокнутую голову…

Под блокнотом нашелся фонарик. Черный, резиновый, с надписью «Waterproof 50m». Я нажал на кнопку — он засветил, напомнив мне маленькое солнце. Я посветил им в небо, в кусты, себе под ноги. Работает, мать его! У меня есть свет! Теперь я не буду спотыкаться о корни по ночам и бояться каждой шороха.

— Свет! — заорал я в небо. — СВЕТ! Я не в каменном веке! У меня есть электричество! Ну, почти. Батарейки сядут со временем, но пока я бог огня и света!

И самое главное – я нашел запасные линзы!

Я вытащил их из отдельного кармашка — маленькие пластиковые контейнеры, с соленым раствором внутри, с четкими надписями: «-3.5» и «-4.0». Мои. Мои параметры! Точно мои, как по заказу! Я открыл контейнер дрожащими пальцами, выудил линзу, положил на палец.

— Боже, — прошептал я. — Боже, какое счастье.

Я потерял очки во время крушения, и последние дни жил в слегка нечетком мире, где высоко висевшие кокосы казались просто мутными пятнами, а горизонт - грязной, серой пеленой.

Я вставил линзы. Протер глаза, пару раз моргнул.

Мир стал четким. Каждая ветка, каждый лист, каждый камень на берегу - я видел все, в мельчайших подробностях. Засмотрелся на рисунок трещин на сухой земле подальше от берега, разглядел перья на спинах чаек, даже собственное отражение в луже после дождя узрел. И отшатнулся, так как узнать в небритом, одетом в рванье чуваке молодого перспективного кандидата наук было трудновато.

— Спасибо, неизвестный владелец чемодана, — сказал я, глядя на едва различимые английский буквы, выдавленные на коже. — Спасибо тебе, кем бы ты ни был. Вы были умным человеком, взяв в круиз не дурацкие побрякушки, а нужные вещи. И теперь я, случайный наследник вашего багажа, буду писать в вашем блокноте, светить вашим фонариком и видеть вашими линзами.

Я оставил вещи в этом же чемодане – потому что раз уж он пережил ураган и бурю, то переживет и все остальное. А чемоданы с деньгами и драгоценностями закопал под мои поваленным деревом – пусть будут моим кладом.

Прошло еще несколько недель. Солнце вставало и садилось, мне еще пару раз удалось подстрелить птицу, но теперь они стали более пугливыми и улетали от меня. Так что я перешел на бананы, пил вино иногда, записывал наблюдения в свой водонепроницаемый блокнот и понемногу отстраивал лагерь. Новое дерево нашел — не такое раскидистое, как первое, но надеюсь, и не такое трухлявое. Снова привязал кровать, соорудив ее из обломков серфинга и каких-то досок, которые нашел на берегу. Жизнь налаживалась.

А в очередной раз, отправившись на разведку в южную часть острова за холмом, сделал новое открытие. Дело было так.

Я шел, продираясь с тесаком сквозь кусты, отбиваясь от пауков и слепней, матеря всех богов, которые придумали тропическую растительность. Ветки хлестали по лицу, липкая паутина облепляла руки, под ногами хлюпала какая-то гниль. Я уже хотел повернуть назад, когда вдруг вышел на небольшую поляну.

И замер.

Посреди поляны, возвышаясь над кустарником, стояло дерево. Не пальма, а высокое, стройное, с тонким серовато-коричневым стволом и огромной, раскидистой кроной, похожей на пальмовую, но как будто более… пушистой, что ли. Листья были крупными, не такими, как у кокосов, а какими-то рассеченными, пальчатыми — как веер, только зеленый.

Я подошел ближе. Потрогал ствол — гладкий, почти без коры, с какими-то странными рубцами — следами от опавших листьев. Постучал — глухо, как будто внутри пустота.

— Не кокос, — сказал я себе. — Не банан. Что это, Славик? Включай давай ботанические знания!

Я отошел назад, чтобы рассмотреть дерево целиком. Крона была густой, листья торчали во все стороны, как взъерошенные волосы домовенка. И тут среди этой зелени я заметил плоды - крупные, зеленые, овальные, похожие на дыни, застрявшие между веток.

Сердце екнуло и забилось чаще.

— Не может быть, — прошептал я. — Не может быть, чтобы это была…

Я подпрыгнул, и конечно же не достал. Подпрыгнул еще раз, дотянулся до самой нижней ветки, потянул на себя, и сорвал один плод. Он упал мне в руки — тяжелый, почти килограммовый, с гладкой зеленой кожурой, которая начинала желтеть у основания.

Я понюхал: пахло чем-то сладким, экзотическим, и таким манящим, что рот моментально наполнился слюной.

Папайя! Точно, я аж засмеялся от радости – все-таки научные знания не пропьешь.

Тем более что уже как-то видел этот фрукт вживую – в супермаркет возле дома иногда ее привозили. Я конечно никогда не покупал – дороговато, но вид запомнил. Да и в учебниках опять же видал. К тому же по Carica papaya я писал курсовую на третьем курсе, получив за это четверку и ехидный комментарий преподавателя:

— Пузо, вы бы лучше кактусы изучали, про них вы с большей душой пишете.

Я сел прямо на землю, положив папайю на колени, и достал блокнот, который вместе с рукой приспособил носить с собой в маленькой замшевой сумочке на длинном ремешке – кажется, дамской, но мне было без разницы.

«Находка: Carica papaya — папайя, или дынное дерево. Место: южная часть острова, небольшая поляна в двадцати минутах ходьбы от наблюдательного холма.

Аромат сильный, крайне заманчивый».

Я записал это и убрал блокнот. Потом взял нож и аккуратно надрезал кожуру. Папайя оказалась спелой. Мякоть внутри была ярко-оранжевой, почти красной, с блестящими черными семенами в центре, похожими на перец горошком. Запах при разрезании усилился, став сладким, дынным, с легкой пряной ноткой.

Я отрезал кусок и отправил в рот, чуть не проглотив язык от восторга.

О, Господи!

О, мать вашу, какой вкус!

Мякоть таяла на языке — мягкая, сочная, нежная, как масло. Сладкая, но не приторная, с легкой кислинкой и каким-то абрикосовым, персиковым, дынным послевкусием. Я закрыл глаза и чуть не застонал от удовольствия. Это был не просто фрукт - это было откровение, послание богов, которые, наверное, все-таки меня не забыли.

Я съел весь плод - не спеша, смакуя каждый кусочек. Обглодал мякоть до самой кожуры, выковырял семена пальцами, и сплюнул их в сторону. Семена папайи, я знал это точно - острые, горьковатые, их есть нельзя.

Когда все было кончено, я облизнул пальцы и посмотрел на дерево. Оно росло не в одиночестве. Рядом высилось еще три, за ними еще несколько. Примерно пять-семь деревьев, усыпанных плодами разной степени зрелости.

— Богатство-то какое, — прошептал я. — Истинное богатство тропических вкусов.

Я вспомнил все, что знал о папайе. Витамины — тонны витаминов. A, C, E, группа B. Минералы — калий, магний, кальций. Ферменты — папаин, который расщепляет белки, помогает пищеварению, и который я, как человек, переевший бананов и консервов, просто обожал бы, если бы знал о нем раньше.

Я вскочил на ноги и начал собирать урожай. Срывал плоды, складывал в рюкзак. Влезло штук двенадцать - от маленьких, размером с кулак, до крупных, длиной почти с мою ладонь, сантиметров в тридцать, не меньше.

— Папайя, папайя, папайя! — напевал я, шагая обратно в лагерь. — Желтая мякоть, дынный вкус! Ты - моя новая любовь! Прости, банан, но у нас теперь открытые отношения!

Я нес добычу, как священный дар. У костра я очистил еще один плод — маленький, но спелый, почти оранжевый внутри — и съел его целиком, не отрываясь, потом еще.

— Стоп, — сказал я себе, когда потянулся за четвертым. — Стоп, Пузо. Ты ведь помнишь, чем закончилось с бутербродами? Помнишь, как тебя вытошнило? Так вот не жадничай! Организм скажет спасибо, а папайя теперь от тебя никуда не денется.

Вечером, сидя возле своего нового дерева, которое располагалось дальше от ненадежного берега, я отхлебнул сакэ и закусил папайей.

А ведь это и называется райская жизнь, подумал я. Вот такая - без интернета, без людей, без работы... Зато с личными плантациями тропических чудес.

На следующий день я снова пошел собирать папайю, потому что хотел попробовать засушить несколько кусочков на солнце. Бананы на солнце я уже вялил вовсю – получалось отлично, почему бы не попробовать проделать то же самое с папайей. Провести научный эксперимент, потому что о вяленой папайе я до сих пор не слышал. А вдруг получится вкуснее бананов? А если придумать, как нарвать коксов и обмакнуть папайю в кокосовом молоке и потом завялить? А если смешать с бананом…?

— Наука, — сказал я, срывая очередной плод. — Наука, это вкусно!

Спустя еще неделю вечером я уже сидел у костра и жевал вяленую папайю. Эксперимент удался на славу, а вяленая папайя получилась сладкая, мягкая, как мармелад. Я мог сравнить это лакомство с самыи вкусными и дорогими вещами, которые мне доводилось пробовать в прошлой жизни. Так что я с полным правом и удовольствием записывал в блокнот результаты своих ботанически-кулинарных изысканий.

Как же спокойно этот вечер начинался, даже умиротворенно…

Ярко-оранжевое солнце садилось за океан, чайки орали где-то на скалах, не было дождя и даже комарошершней. Идиллия, райский остров…

А потом земля дернулась!

Не качнулась и не задрожала, а именно дернулась. Будто гигантский кулак ударил снизу по подошвам моих матросских ботинок. Я выронил вяленую папайю, блокнот упал в песок, я сгреб его в охапку, упав на колени. Костер рассыпался, угли и искры полетели в разные стороны.

— Что за... — начал я, но не успел договорить.

Второй толчок, еще сильнее. Я не удержался на ногах, снова рухнул на четвереньки – теперь уже не по собственной воле, вцепился в песок пальцами. Земля подо мной ходила ходуном, как палуба тонущего корабля — только теперь я не в океане, а на гребаной суше, и она, похоже, тоже решила меня добить. Сговорилась с океаном, не иначе.

Третий толчок. С таким грохотом, что у меня заложило уши, и кажется, даже кровь из одного пошла. Неужели лопнула перепонка? Где-то вдалеке - с северной стороны, со стороны гор, на которые я даже не смотрел, потому что они были слишком далеко и казались неопасными, раздался звук. Низкий, утробный, будто сам остров зарычал.

Я поднял голову. Из вершины одной горы – не самой высокой, но зато самой широкой - шел дым. Черный, густой, тяжелый, дым поднимался к небу и разворачивался там, как гигантский цветок апокалипсиса. Внутри дыма я увидел отсветы — красные, оранжевые, пульсирующие в такт толчкам.

— Вулкан, — прошептал я. — Это вулкан, бл… На моем райском острове, мать его, ВУЛКАН!

Я не знал, что он там есть. Вершины гор на севере почти все время были покрыты облаками, и казались вполне мирными. К тому же то, что мог видеть, больше напоминало высокие холмы, заросшие лесом. Я не исследовал ту сторону, идти туда было слишком далеко, еще и через бухту. А теперь, когда облака, я увидел настоящий, действующий, живой вулкан, который решил, что сегодня однозначно подходящий вечер, чтобы разнести мой остров к чертям собачьим.

Еще толчок…

Меня швырнуло набок. Я ударился плечом о камень, зашипел от боли, но даже не почувствовал, потому что страх перебил все. Внутри все органы сжались в холодный, твердый комок. Я не мог дышать, не мог двигаться. Просто смотрел на дым, на огненные отсветы, на землю, которая ходила подо мной, и чувствовал, как паралич разливается по телу. Это было страшнее чем даже открытый океан.

— Все, Славик, это конец, — сказал я. — Полный, абсолютный, гребаный конец. Ты столько пережил и вынес, но похоже, вулкан... тебя сожрет, как ты когда-то шашлык на природе.

Земля снова дернулась. С вершины гор посыпались камни - маленькие пока, но я слышал, как они грохочут по склонам, сбивая деревья, поднимая пыль. Хорошо, что скалы от меня располагались очень далеко – по моим приблизительным прикидкам, не меньше, чем в семи-десяти километрах.

Ветер, который дул с севера, принес запах – серный, горелый, угарный, вперемешку с дымом. Я закашлялся, слезы потекли из глаз от смрада, которым невозможно дышать.

Еще толчок, и позади раздался треск такой оглушительной силы, что я подпрыгнул. Где-то рядом падали деревья — мое, слава богу, было пока живо.

— ХВАТИТ БОЯТЬСЯ, ПУЗО! — заорал я сам себе. Голос сорвался, прозвучал пискляво, но я услышал его — услышал себя, живого, злого, упрямого. — ТЫ ЖЕ УЧЕНЫЙ, МАТЬ ТВОЮ! УЧЕНЫЕ НЕ БОЯТСЯ ВУЛКАНОВ! ОНИ ИХ ИЗУЧАЮТ!

Я встал. Земля ходила ходуном, но я держался, широко расставив ноги, как матрос на палубе.

— План эвакуации! — закричал я. — У меня есть план! Я его придумал еще на корабле — на случай потопа, конечно, не извержения! Но... но...

Вспомнив про потоп, я вдруг замер. В мозгу щелкнуло. Вода!

На земле меня с большой вероятностью придавит чем-нибудь, а вот в воде….

В воде я хотя бы не получу по голове обломком пальмы!

— В воду! — заорал я, подбадривая себя. — Нужно зайти в воду! Погрузиться так, чтобы только голова торчала!

И я побежал к океану. Земля тряслась, камни прыгали под ногами, деревья падали, я спотыкался, падал, поднимался, снова бежал. Один раз меня чуть не пришибло суком — толстенная ветка рухнула прямо за моей спиной, оцарапав лодыжку. Если бы я замешкался на секунду — все, прощай, Пузо!

Океан встретил меня живительным теплом, как будто распахнул объятия блудному сыну. Я вошел по пояс, потом по грудь, по шею... Вода плескалась у самого подбородка. Я встал на песчаное дно, широко расставил ноги, чтобы не свалило волной и вцепился руками в торчавшую из дна склизкую корягу.

— Терпимо, — сказал я, стуча зубами от волнения. — Здесь меня не достанут ни камни, ни ветки. Наверное… В любом случае, если что и полетит, пригнусь, а вода смягчит удар. Тут с неба начал падать пепел вперемешку с мелкими камушками. Камни шипели, когда касались воды. Несколько угодило мне в плечи — довольно больно, и ожог будет, но не смертельно. Еще один целил в голову, но я пригнулся, вода сомкнулась надо мной, затем я вынырнул, кашляя.

— Бля..! — орал я. — БЛ…!

Вулкан рычал. Гора дымилась, из кратера вылетали искры, освещая все как днем. Земля продолжала трястись, но в воде это чувствовалось иначе — приглушенно, мягко, будто кто-то большой и страшный тряс одеяло, на котором я лежал. Но все равно было страшно - да так, что мои мокрые волосы вставали дыбом.

Я стоял в воде по горло, трясся, смотрел на вулкан и думал: что это - просто геологический процесс, или все-таки некое божественное наказание за мои грехи? Вот только интересно, где я нагрешить-то столько успел?

Волна цунами пришла через десять минут…

Глава 8

Я увидел ее издалека — темную полосу на горизонте, которая росла, приближалась, заслоняла собой небо. Глубоко вздохнув, я набрал воздуха в легкие и нырнул под воду, вцепившись руками в песок на дне.

Волна прошла надо мной. Я чувствовал, как тело рвут течения, как песок уходит из-под ног, как камни бьют по спине, но я держался. Держался, как держался тогда, в первую ночь, когда меня чуть не утопила бабка-ветеран.

Когда я вынырнул, волна ушла, а океан уже успокаивался. Вулкан все еще дымил, но уже не так сильно — толчки становились реже, слабее, будто он выдохся и решил отложить мою смерть на потом.

— Живой, — прохрипел я. — Снова, бл…, живой. Славик, ты везунчик редкостный, чтоб тебя!

Я вышел из воды, упал на песок, раскинул руки и смотрел на небо, на дым, на звезды, которые начинали проступать сквозь пепельную завесу. Закрыл на мгновение глаза и улыбнулся сквозь боль, пережитый страх и усталость.

— Ну, вот теперь еще и извержение пережил, завтра запишу об этом в блокнот. Если, конечно, вулкан не передумает и не накроет меня лавой, пока я сплю.

Я перевернулся на бок, подтянул колени к животу и свернулся калачиком на мокром песке.

— Спи, Пузо, — сказал я сам себе. — Завтра тебе предстоит осмотреть последствия извержения. И, возможно, найти какие-то новые источники пропитания.

Проснулся я все на том же мокром песке, весь в синяках, со сбитыми до крови коленями и кожей, в которую въелся вулканический пепел. Все болело и скрипело, я чувствовал себя почти стариком. Полежав еще немного, я посмотрел на серое небо - пепел еще не осел до конца и солнце виделось мутным. Пошевелил ногами, те работали и слава богу, затем с трудом поднялся.

Океан успокоился. Вулкан дымился, но уже не рычал. Он притих, как огромный зверь, который наелся и теперь переваривает обед. Лагерь мой на этот раз уцелел, а дерево торчало из земли, как и вчера. Только ветром скинуло постель на землю, но это было делом поправимым.

Я побрел по берегу, потом вглубь острова, проверяя, что изменилось. Бананы росли там же, вся роща уцелела. Папайя тоже была в порядке, слава тропическим богам.

Проверив запасы продовольствия и успокоившись, я повернула назад. Вновь прошел через лагерь и двинулся к бухте.

И тут я заметил ее.

В бухте, ближе к ее закруглению, лежала еще одна шлюпка. Я ее не видел раньше — наверное, ее прибило вчера, во время всей этой вулканической вакханалии. Ветер и волны пригнали ее прямо в конец бухты, аккуратно припарковав.

— Вулканический ветер, — сказал я, задумчиво глядя на шлюпку и идя к ней вдоль бухты. — Ты, конечно, мразота еще та, особенно когда пеплом в лицо дуешь и деревья валишь. Но иногда ты бываешь и полезен. Чего ты там мне приволок, посмотрим…

Я приблизился к шлюпке, не сильно надеясь на серьезные находки. Лодку в любом случае нехило пошвыряло, так что даже если она и была нагружена изначально, половину груза уже точно растеряла.

Шлюпка к моему удивлению оказалась целой, почти не поврежденной — только борт помят и пара досок треснула. Я залез внутрь и принялся осматривать груз.

О, мать честная, что там было! Верне, чего там только не было! Словно какой-то островной Санта-Клаус решил меня побаловать подарком за все пережитые ужасы.

В шлюпке я нашел два или три мешка с гвоздями - большими, маленькими, средними — всякими. Я открыл один мешок, запустил руку — не ржавые, нормальные, хорошие гвозди.

— Гвозди, мать вашу! — заорал я. — НАСТОЯЩИЕ ГВОЗДИ! Я теперь могу строить! Не просто веревками мотать, а заколачивать! По-человечески!

Отвертка - обычная, крестовая, с красной рукояткой. Я сжал ее в кулаке - она лежала в ладони как родная. Нашлось также пара молотков и столько же топоров с пластиковыми оранжевыми топорищами. Теперь я смогу заколачивать найденные гвозди и рубить лес.

Я был прямо очень рад, очень. Потому что топор - это сила. Это защита и куча открывающихся возможностей. Я смогу нарубить дрова, построить хижину, а также обороняться от непрошеных гостей, если те все-таки пожалуют. Под одним из топоров сиротливо валялся рубанок – я схватил его и гладил, как собственного первенца: смогу теперь стругать доски.

Потом я нашел две лопаты, просияв, как медный грош. Обнаружилось также точило для ножей - я нашел его в отдельном ящике, завернутым в тряпку. Уж не знаю, кто и для какой цели взял его с собой на лайнер, но факт остается фактом: точило было. Каменный абразивный круг диаметром примерно двадцать сантиметров.

В углу шлюпки валялись три железных лома – два длинных, один короткий, но все тяжелые, с острыми концами. Пригодятся, чтобы ворочать камни, поднимать бревна, ну или саблезубого тигра тыкать, если подойдет близко. Еще был ящик с саморезами и шурупами – настоящая находка. В дополнение к ним прилагались дрель и перфоратор на аккумуляторах. А также пластиковый кейс с разными ручными мелкими инструментами.

Кроме инструментов тут были два бочонка с нарисованными на боках толстыми пчелами. Мед! Каждый из бочонков литров на пять. Я отковырнул крышку у одного, и макнул палец. Настоящий мед - густой, темный, янтарный. Такой в своей прошлой жизни я мог найти только на рынке, в магазинах продавали полное дерьмо. Я сунул палец в рот - язык обожгло сладостью, цветочным ароматом, чем-то теплым, домашним, уже основательно забытым.

— Мед, — прошептал я. — Пчелиный, гречишный, или какой ты там, мне все равно. Это же... это же сахар, а значит, энергия. Это единственная моя сладость на этом чертовом острове, кроме бананов и папайи.

Я не сдержался и съел целую ложку - благо, в шлюпке нашлась и ложка, и алюминиевая кружка, чтобы запивать. А тем временем мой глаз уже косил вправо – там возле кормы валялся какой-то туго набитый пластиковый мешок. Я развязал – внутри обнаружилась соль. Килограмм десять чистой морской соли! Отлично.

Еще к моему полнейшему восторгу и почти оргазму нашлась аптечка! Большая, из белой искусственной кожи с красным крестом. Я раскрыл ее и присвистнул, едва не заревев, как сентиментальный тюлень. Тут были совершенно сухие бинты, пластыри, йод, перекись, обезболивающие, антибиотики, даже шприцы и какие-то ампулы с непонятными названиями. И так как все мои аптечки утонули вместе с кораблем, в этой я увидел новую надежду.

— Теперь я могу лечиться в случае чего, — сказал я вслух. — Если порежусь, забинтую. Отравлюсь - выпью таблетку активированного угля. Если меня кто укусит и подхвачу воспаление, впрысну антибиотик.

Еще я разыскал на шлюпке целую кучу тряпок – все было упаковано в большие непромокаемые пластиковые мешки и казалось, приготовлено специально для меня. Тут были одеяла, простыни, полотенца, майки, штаны, носки — новое и ношеное, но все чистое, сложенное и упакованное. Кто-то очень предусмотрительный собрал свой гардероб в одну шлюпку и... не воспользовался. Надеюсь, они успели как-нибудь спастись. Надеюсь, теперь это дерьмо им не нужно.

— А мне нужно, — сказал я, вытаскивая чистую, мягкую фланелевую рубашку. — Мне вот очень даже нужно.

Я тут же переоделся - снял свою рваную, пропахшую дымом и потом тельняшку, натянул свежую, чистую, почти домашнюю рубашку. И на секунду закрыл глаза — пахло стиральным порошком и чем-то родным.

— Рай, — сказал я. — Настоящий рай, чтоб вы знали, это чистая одежда после недель в одних трусах.

Обнаружил я шлюпке я еще и запасный брезент. Огромный кусок, плотный, просмоленный, не промокаемый. Из него можно сделать крышу, или стену, или дверь, или даже палатку, если я когда-нибудь решусь ночевать не на дереве.

Было еще несколько тюфяков и подушек. Я плюхнулся на один тюфяк — он пружинисто вздохнул, обнял мое тело, и я чуть не застонал от удовольствия.

— Мягко, — прошептал я. — Боже, как мягко. Моя спина... моя бедная, избитая спина... она простит мне теперь все грехи.

Я принялся вывозить добычу в лагерь. Грузил добро на тележку, которая чудом уцелела в нескольких катаклизмах, хотя я ее не привязывал и не прятал, и катил к лагерю. Тележка скрипела, колеса увязали в пепле, песке и земле, но я тащил. Гвозди звенели в мешках, топоры позвякивали, ломы стучали друг о друга, создавая ритмичную, почти музыкальную какофонию. Усладу для моего хозяйственного слуха.

К вечеру доставил все в целости. Но умаялся так, что ноги не держали.

Я разложил вещи вокруг уцелевшего дерева, затащил тюфяк на дерево, раскинул по ветвям. У меня получилось своеобразное гнездо, в котором я был как птенец какой-то жирной, неуклюжей птицы вроде вымершей додо.

Я лег, заложил руки за голову и посмотрел на небо. Пепел все еще кружил в воздухе, но уже совсем не густо. Завтра, наверное, уже будет видно солнце…

— Теперь у меня есть гвозди, инструменты, мед и мягкая постель, — сказал я, раскачиваясь на ветвях. — Я почти цивилизованный человек. Мне не хватает только... даже не знаю. Жены-Пятницы? Ручного тигра на поводке? Флага, который я воткну в песок и назову этот остров Пузолендом?

Я закрыл глаза, улыбнулся.

— Скоро, — прошептал я в небо. — Скоро я начну строить настоящий дом. Или пещеру. Или дом - из досок, приколочу все гвоздями, чтоб держалось накрепко. Чтобы никакой шторм, никакой вулкан, никакая долбаная дикая природа не могли меня вышвырнуть из моего жилища!

Я сжал в руке отвертку - символ моего столярного будущего, и добавил:

— Вот так, Пузо! Так держать! А теперь – спать! И мечтать!

Утром я сидел у костра, жевал галету с медом, которая казалась мне почти деликатесом и размышлял о том, куда бы пристроить новый брезент. Вулкан утих, пепла с неба уже не валило, остров потихоньку возвращался к жизни. Птицы орали, как ни в чем не бывало, чайки кружили над водой, и даже солнце стало по-прежнему жарким.

И тут из леса выбежал какой-то зверек.

Он появился бесшумно, будто вырос из земли. Маленький, коренастый, с длинным полосатым хвостом, круглой мордой и блестящими черными глазами. Я замер, сжимая в руке покрытую медом галету. Зверек прошел к моим чемоданам и уселся на одном из них. Прямо на кожаной крышке - как настоящий хозяин. Как будто это он тут главный, а не я, мучающийся и выживающий неделями.

Поняв, что я на него смотрю, он отбежал немного в сторону, но тотчас же остановился, развернулся и фыркнул. Словно говорил:

— Ну, привет, толстый. А я тут живу. А ты, я смотрю, новенький. Как дела?

Зверек был серовато-коричневый, с плотной, почти квадратной мордой и маленькими ушками. Похожий на вомбата из Австралии, который роет норы и спит по двадцать часов. Только мой был поменьше, и хвост имел огромный – длинный, полосатый. В его взгляде не было страха, и агрессия отсутствовала. Зато было много любопытство - чистого, детского, беззащитного любопытства. Мне он понравился. Я всегда хотел завести кошку, но у матери была аллергия, так что мечта оставалась мечтой.

Я бросил ему кусок галеты. Хотя мог бы и не делать этого – мне следовало экономить. Но я расчувствовался при виде лесного любопытного проходимца с умильной мордочкой и глазками-пуговками.

Но я ни о чем не жалел. Зверек подбежал к угощению — вперевалку, неуклюже, как пьяный медвежонок. Обнюхал медовую галету, чихнул, потом все же решился. Сожрал с большим удовольствием и причмокнул. Подошел ко мне и вдруг взгромоздился на мои колени, пытаясь мордочкой достать мою галету.

— Нет, брат, — сказал я ему строго, сам в это время глада его шерстке. — Экономия, понимаешь. Режим!

Зверек потоптался у меня на коленях, потянулся лапками к галете, которую я держал на вытянутых руках, посмотрел на меня с укоризной, потом притих, будто обиженный. Вздохнув, я скормил ему оставшееся лакомство, и только тогда зверек спрыгнул с моих колен, направившись снова к лесу.

— Приходи еще, — крикнул я ему вслед. — Угощу галетой. Понял?

Зверек не ответил, только пушистый хвост мелькнул между кустами.

— Назову тебя Вомбатиком, — сказал я вполголоса, когда зверь уже исчез. — Или Пузо-зверь. Или... придумаю потом.

После совместного с новым питомцем завтрака я принялся строить себе палатку. До сих пор я спал на дереве — на доске, примотанной к веткам, или на серфинг-кровати, которая разваливалась при каждом шторме. Но теперь у меня был брезент - большой, плотный, непромокаемый. И я решил, что пора начать жить по-человечески.

Я принялся сооружать палатку из брезента и бамбуковых жердей, которые нарезал в лесу. Жерди были толстые, крепкие - я выбирал самые лучшие, те, что не гнулись и не трескались. Вбил их в землю с помощью топора, натянул брезент, примотал веревками, закрепил гвоздями.

Палатка получилась косой, кривой, с дыркой в одном углу, но какая-никакая крыша над головой. Не ветки с просветами неба между ними, а крыша.

В палатку я перенес все, что могло испортиться от солнца и дождя. Еду – вяленые и свежие бананы, папайю, также галеты, мед, консервы, крупы. Свое оружие: ружья, пистолеты и ножи. Инструменты. Блокнот, ручки, фонарик, линзы, кое-какие чемоданы. Что-то из одежды, одеяла, подушки, свой замечательный тюфяк…

Изнутри вдоль бортов палатки нагромоздил пустые ящики и чемоданы. Для защиты и что бы что-нибудь в них хранить. Снаружи же я сделал из ящиков настоящую баррикаду. Сложил их в два ряда, перевязал веревками, кое-где приколотил гвоздями. Вход в палатку я загородил снаружи большим ящиком, поставив его боком, чтобы вход не было видно. Затем я разостлал на траве в палатке постель. Расстелил полиэтилен, на него бросил кучу сухих банановых листьев, на них - тюфяк, сверху положил одно на другое несколько одеял для мягкости. Потом простыня, натянутая как попало, но свежая - из тех, что я нашел в шлюпке. Подушки две, одну под голову, вторую в обнимку, для тепла. Одеяло — шерстяное, колючее, но теплое, сверху еще бушлат на случай если похолодает.

Также я положил у изголовья два пистолета - заряженные, снятые с предохранителей. Двустволку поставил в углу, тоже готовую к бою – до нее можно было дотянуться рукой. Если ночью кто-то захочет меня съесть, он получит не только испуганный крик, но и свинцовый привет от моей двухстволочки. Если попаду, в чем я был не до конца уверен.

И вот первая ночь в моем новом жилище. Я лег на постель…

И боже, БОЖЕ, как же это было хорошо!

Тюфяк пружинил подо мной, подушка обнимала голову, одеяло укрывало от ночной прохлады. Я лежал на спине, смотрел в брезентовый потолок и чувствовал, как тело расслабляется — каждая натруженная мышца, каждая ушибленная кость, каждый синяк и царапина, полученные за последние дни.

Я повернулся набок, подтянул колени к животу – но это у меня не получилось из-за живота, обнял подушку. Пистолеты лежали рядом, холодные, тяжелые, успокаивающие.

После кораблекрушения это была первая ночь, которую я провел в постели.

Я закрыл глаза. За окном — если окном можно назвать щель между брезентом и землей — шумел океан. Где-то вдалеке завыл какой-то зверь – но не хищно, а лениво и нехотя, будто тоже собирался спать. Из леса доносилось уханье — птица решила поохотиться. Надеюсь, не на моего Вомбатика…

— Спокойной ночи, Станислав Николаевич, — сказал я сам себе уважительно. — Ты заслужил эту ночь, почти благополучно пережив кораблекрушение, нахальную бабку-ветерана, комарошершней, вавилонский потоп, вулканическое извержение и собственный идиотизм. Ты точно заслужил мягкую подушку.

Я вздохнул и провалился в сон. Меня окружала если не тишина, то хотя бы покой. Просто постель, в которой я был уже почти как дома.

Это был мой дом, да. Моя, собственными неумелыми руками сооруженная крепость.

И я спал в ней, как убитый.

Глава 9

Утром, отлично выспавшись, я решил поискать Вомбатика. Дошел до холма, зовя зверька и даже сам не заметил, как преодолел эту дорогу. Вот что значит здоровый сон! Спустя еще какое-то время я уже шел по южному склону холма, куда раньше не забирался — там было слишком круто. Но то ли я улучшил форму, то ли еще что, однако теперь склон мне столь крутым не казался.

Мне хотелось выследить Вомбатика, узнать, где он живет, чем питается, и когда еще меня навестит – я успел по нему соскучиться. Однако зверька не нашел. Зато нашел кое-что другое.

Сначала я даже не понял, что это, несмотря на свое ботаническое образование и научные регалии. Это были зеленые лианы, обвивающие стволы старых пальм, с мелкими желтовато-зелеными цветками, которые пахли... боже, как они пахли. Сладко, приторно, с нотками ванили и еще эротично-цветочного. Я остановился, втянул носом воздух и закрыл глаза.

— Это не может быть, — сказал я себе. — Не может быть, чтобы на этом острове, после всех моих злоключений, я нашел...

Опустившись на колени, я присмотрелся к лианам. Узкие, мясистые листья, длинные, стручковидные плоды, свисающие с веток — зеленые, еще неспелые, но уже источающие тот самый аромат.

Ваниль!

Настоящая, мать ее, ваниль. Planifolia. Та самая, ради которой испанцы и португальцы резали друг другу глотки. Которую разводчики опыляют вручную, потому что в природе за это отвечает только один вид пчел, и тот живущий в Мексике. Дикая ваниль, которая стоит на вес золота в супермаркетах, а я вот нашел ее на своем острове, среди грязи, пепла и зарослей.

— Ты так хочешь меня подбодрить, да? — я уставился в синее небо. — Ну, спасибо, че… Похоже, я попал в рай для кондитеров.

Я достал блокнот. Руки дрожали от волнения, от предвкушения, от того, что мой научный ум уже прикидывал, как использовать эту находку.

«Находка: Vanilla planifolia (предположительно). Место: южный склон холма, примерно в 3000 метрах к югу от банановой рощи».

Я убрал блокнот в рюкзак и принялся изучать кусты. Их было много — целая колония, раскинувшаяся на несколько десятков метров. Лианы переплетались, карабкались по стволам, свисали с веток, создавая зеленый шатер, под которым пахло счастьем и десертами.

Я осторожно сорвал один стручок – он был зеленый, твердый, сантиметров пятнадцать в длину. Разрезал ножом. Внутри оказались мелкие черные семена, прилипшие к влажной, маслянистой мякоти. Я лизнул кончик ножа.

Горечь. Но только сначала, а потом - послевкусие. Теплое, домашнее, ванильное... Я представил пирог с заварным кремом, который пекла бабушка, а потом мама, и по телу разлилась ностальгическая истома.

— Я ведь могу делать ванильный сахар, — сказал я себе, набивая стручками карманы. — Особенно, если найду сахарный тростник… А если не найду, то могу добавлять ваниль в мед, в бананы, или в воду на худой конец. Я могу...

Я задумался.

— Я могу попробовать опылить цветки вручную, когда они распустятся. У меня тут нет тех самых мексиканских пчел, которые умеют это делать. Но возможно, прилетят эквадорские? Хотя, рассчитывать на это я бы не стал – пока из летучих насекомых меня посещали лишь комарошершни, и те куда-то запропали, к счастью.

Я вспомнил свою студенческую практику, когда мы изучали методы искусственного опыления орхидей - а ваниль, как известно, относится к орхидным. Я тогда даже получил пятерку за доклад. Правда, потом преподаватель сказал:

— Пузо, вы в жизни ни одну орхидею не опылите, потому что для этого нужно горячее желание, а не только блестящее знание теории.

Но сейчас у меня было желание. Огромное, почти неприличное желание опылить эту гребаную лиану и получить свой собственный урожай ванили.

Я собрал еще несколько спелых стручков — тех, что уже начали желтеть и покрываться трещинками, и сложил в рюкзак. Их нужно будет высушить и ферментировать, как в классическом рецепте. На солнце, потом в тени, потом в закрытом ящике, чтобы они потемнели и приобрели тот самый, драгоценный аромат.

Процесс займет недели, может, месяцы. Но у меня было время. Чего-чего, а времени на этом острове у меня было до хрена.

Я вернулся в лагерь, повесил стручки сушиться на веревку, натянутую между двумя жердями. Они качались на ветру, пахли, и я сидел рядом, пил воду с медом и чувствовал себя почти счастливым.

— Ха, ваниль, — сказал я вслух. — У меня есть ваниль! Я могу печь пироги… если, конечно, у меня будет мука... и яйца, и масло... и духовка. А так... ну могу добавлять в мед и есть с бананом.

Я отхлебнул меду, заел бананом, присыпанным наскобленной ванилью — соскоблил семена с одного стручка, растер в пальцах, посыпал сверху.

Боже, какое это было наслаждение. Густой, цветочный, темный мед, мягкий, сладкий, сливочный банан. И ваниль, как вишенка на торте - бархатная, теплая, обволакивающая. Я закрыл глаза и жевал, смакуя.

— Это лучше, чем в ресторане, — сказал я. — Лучше, чем любая еда в моей прошлой жизни.

Я доел, вытер руки о штаны, достал блокнот и записал план.

«План по использованию ванили:

Сбор недозрелых стручков для сушки и ферментации.

Попытка ручного опыления цветков: когда зацветут — подсмотреть ночью или ранним утром.

Заготовка сушеных стручков для длительного хранения.

Использование в пищу: с медом, с бананами, с папайей. Попробовать приготовить ванильную воду - настоять стручок в кипяченой воде. Можно попытаться добавить в вино – ради эксперимента. Интересно, а бывает ванильное вино»?

Я закрыл блокнот, посмотрел на веревку с сушащимися стручками. Ветер качал их, солнце золотило кожицу, запах разносился по всему лагерю, смешиваясь с дымом от костра и соленым ветром с океана.

— Вомбатик, — сказал я, глядя в сторону леса. — Ты что-то сегодня не пришел, а я вот искал тебя и нашел ваниль. Если приведешь меня еще к каким-нибудь специям - гвоздике там, корице, я сделаю тебя своим заместителем. И буду платить зарплату – галетами, пока не кончатся.

Но лес молчал, только птицы орали где-то вдали.

— Ладно, — сказал я. — Не хочешь, как хочешь. Ешь свои коренья, или чем ты там питаешься, пока я тут - ванильный король.

Я отхлебнул остатки меда, облизнул ложку и пошел проверять палатку — не продуло ли, не промокло ли, не забрался ли кто внутрь, пока я собирал ваниль. Внутри было сухо, тепло, пистолеты лежали на своих местах, одеяла пахли травой и солью.

Я улегся на лежанку, а во рту все еще таял ванильный вкус - сладкий, теплый, почти любовный.

Однако вскоре меня охватили более насущные проблемы, нежели опыление ванильных цветков. Как-то ночью мне послышался рык дикого зверя совсем близко от моей палатки. Проснулся я в поту и до утра не смыкал глаз, судорожно сжимая в руках двухстволку. И хоть попытки прорваться в палатку зверь не предпринял, я все равно решил, что пора.

Пора было построить что-то более надежное, чем временное убежище на и палатка.

Теперь, когда у меня были топоры, гвозди, брезент и инструменты, я мог наконец заняться этим вопросом, который тревожил меня с первого дня.

Но какое жилье мне здесь устроить?

Учитывая, что я был ни разу не строителем.

Я сидел у костра, жевал вяленую папайю, смотрел на свой брезентовый шатер, на ящики, нагроможденные вокруг, и понимал: как ни крути, это не дом. А скорее, ночлежка, временное убежище. От зверя вроде гепарда или тигра, а может, здесь и медведи водятся, палатка меня не защитит.

Может, выкопать пещеру? А что... Пещера — это надежно. Обложу ее камнем - камень не горит, не ломается, не боится ветра. В пещере тепло зимой и прохладно летом. В ней можно спрятаться от любого врага, если у врага нет отбойного молотка.

В конце концов, я решил и палатку сохранить, и пещеру выкопать. Два жилища лучше, чем одно. Пещера станет основным жильем, моей базой - капитальным, долговременным, надежным. А палатку можно использовать как летнюю кухню, мастерскую и склад.

Я решил расположиться поближе к питьевому ручью. Потому что постоянно таскаться туда за питьевой водой было тяжеловато. А там как раз и папайя недалеко, и к берегу не так близко – волнами не смоет.

Я задумался, есть ли у меня еще какие-нибудь требования для постоянного жилища. И да, они были… Кроме всего прочего, мне нужна была защита от солнечного зноя. Солнце на острове жарило ого-го. Моя кожа уже слезла несколько раз, и четвертый слой показался уже загорелым. Так что нужна была естественная тень в виде скал или деревьев. Ну или навес какой соорудить потребуется.

Очень нужна была защита от хищников – это вообще основное. Естественные преграды для их проникновения в мой дом - это либо обрыв, либо скала, какой-то узкий проход, лаз, который легко забаррикадировать. Ну или высота - к примеру, вырыть пещеру на склоне холма, куда не залезет никакой любопытный тигр.

Нужна защита от сырости и грунт, который быстро сохнет - камень, гравий, полупесок.

О близости ручья я уже подумал, и об удаленности от открытого океана тоже. Важно было, чтобы при любом раскладе – а я уже проникся непредсказуемостью местного климата - штормовая волна меня не достала.

Еще желателен хороший обзор. Вот и все, пожалуй.

Перед сном я думал, где может быть это идеальное место. На южном склоне холма, недалеко от ванильной рощи? Там сухо, солнечно, не так далеко ручей — я видел его вчера с высоты, когда собирал стручки. Но туда тяжело будет притащить еду и инструменты, даже тележка не поможет.

Может, на северной стороне, за банановой рощей? Там больше тени, но и сырости — тоже. К примеру, после вчерашнего ливня, там даже через час стояли лужи.

А может, на самой вершине маленького холма, который возвышался недалеко от моего нынешнего лагеря? Метров двадцать над уровнем моря, каменистый склон, отличный обзор. Если выкопать там углубление или найти естественную нишу, будет как крепость.

Я закрыл глаза, представил себе холм и пещеру в нем. Дверь из плотного брезента, очаг перед входом. Внутри - сухо, тепло, пахнет ванилью и медом…

Утро началось с того, что я проснулся не от крика чаек, а от собственной решимости. Сегодня я определюсь с местом для постоянного жилья. Хватит бояться каждого шороха.

Я вылез из брезентового шатра, потянулся и принялся собираться. Рюкзак у меня был, старый, матросский, из кучи тряпья, что прибило к берегу после кораблекрушения. Но довольно вместительный, с кучей карманов и лямок, которые регулировались по ширине моих могучих плеч.

Я набил его припасами. Взял галеты, несколько ломтиков вяленой папайи, сладких, как мармелад. Еще кусок сыра - твердый, основательно просолонившийся, но безумно вкусный. Взял флягу с водой - ее я сделал из двухлитровой пластиковой бутыли, обмотав веревкой для удобства ношения. В воду положил ложку меда и ванильный стручок.

Взял пистолет и пошел.

Маршрут я продумал еще ночью. Сначала нужно добраться к южному склону, где росла ваниль – осмотреть там все. Потом завернуть к восточному, с которого можно было видеть океан. Потом на север, к банановым зарослям, за ними тоже были холмы, но поменьше и более пологие. А западную часть холма я пока обследовать не собирался - там росли настолько непроходимые джунгли, что не продраться. И уходили они на много километров на запад. И именно где-то там рычали звери. Так что западная часть мне не подходила, я не Тарзан, чтобы дружить с Багирой.

Я отправился. Шел, вникая в каждую деталь. Осматривал скалы, простукивал камни, искал трещины, впадины, углубления, наблюдал за растительностью и почвой. Время от времени останавливался, записывал в блокнот координаты — примерно, на глаз, никакого GPS у меня, естественно, не было.

Итак, точка 1. Южный склон, рядом с ванильной рощей. Естественных пещер нет — только мелкие трещины, не глубже метра, что не годится. Ручей недалеко, что плюс. Место солнечное, сухое, одуряюще пахнет ванилью. Если не найду пещеру, можно построить хижину из досок прямо здесь. Но большой минус – трудно будет доставить все припасы и инструменты.

Я двинулся дальше, на восток. В рюкзаке позвякивала фляга, галеты хрустели, папайя пахла солнцем. Настроение было деловое, что показалось мне довольно странным, но зацикливаться я на этом не стал.

— Восточный склон, — сказал я, выходя на открытое место. И тут я увидел берег. Длинную песчаную полосу и участок, где я ночевал в первые ночи на раскидистом, сейчас поваленном дереве. И вдруг на берегу я увидел мусор. Южнее, чем то место, где стояло дерево, но сейчас почти напротив меня. Мусор этот был пластиковыми бутылками — десятки или даже сотни.

Они лежали в куче, перекатываясь на волнах: зеленые, прозрачные, синие... Забыв по поиски места, я побежал к берегу. Упав на колени, принялся выгребать бутылки из воды и складывать в кучу на берегу. Многие из них были пустыми, к сожалению, но некоторые – наполненными лимонадом, минералкой и просто газировкой. Этикетки были на разных языках — английском, китайском, еще каком-то, непонятном – эквадорском, наверное. Скорее всего, они тоже были с лайнера ну или кто-то просто выбросил их в океан. А тот, как верный почтальон, доставил их прямиком к моему острову.

Когда я выгреб все бутыли, хотя пока даже не знал, для чего они мне могут понадобиться, кроме питья, я взял одну пустую и принялся рассматривать. Пластик был хороший, плотный, не треснутый.

— Окна же… — сказал я, осененный догадкой. — Я же хотел вставить окна в своем жилище. Стекла меня нет и не будет, а пластиковые бутылки... если их разрезать, выпрямить и закрепить — получится отличный светопропускающий материал.

Я представил себе свою будущую пещеру. Темную, сырую, без единого лучика. И вдруг в ней появляются окна. Из пластиковых бутылок, ну и что? И вот солнечный свет падает внутрь - мягкий, рассеянный…

— Гениально, — я похлопал себя по торчавшему из штанов пузу. — Я все-таки гениален, Робинзон бы обзавидовался такому полету мысли.

Я начал складывать бутылки в рюкзак, и он быстро наполнился, пришлось несколько штук нести в руках. Еще одну выпил – экзотический лимонад, похожий на спрайт, пришелся мне весьма по вкусу.

— Потом вернусь за остальными, — сказал я, озабоченно оглядываясь на уложенное неровными штабелями богатство. — С тележкой вернусь и заберу все. Так что будет у меня дом с пластиковыми окнами.

Я начал отворачиваться, чтобы двинуться назад, когда заметил движение в воде. Недалеко от берега, метрах в тридцати, там, где волны разбивались о камни. Что-то скользнуло по поверхности воды — темное, гладкое, треугольное.

Это был плавник.

Акулий плавник!

Я замер, как будто акула могла выскочить на берег и за мной погнаться. Но непроизвольно все внутри сжалось в холодный, острый, тошнотворный комок. Плавник медленно двигался вдоль берега, разрезая воду, как нож масло. Большая акула, блин. Я видел только ее тень под водой - длинную, темную и жутко опасную.

— Охренеть, — прошептал я, отступая подальше в заросли. — Охренеть, какая же ты, сука, большая.

Плавник прошел мимо, скрылся за скалами, и я выдохнул. Только сейчас заметил, что не дышал последние секунд десять. Я стоял возле кустов, смотрел на уже пустую воду, и чувствовал, как страх медленно отпускает.

— Акула, — сказал я. — Настоящая, Славик, акула! И где? В трех метрах от берега. Не так уж и далеко от места, где я еще недавно заходил в воду.

Я вспомнил, как сидел в воде во время извержения, нырял под волну цунами. Как плавал к шлюпкам, когда не было другого выхода – там хоть бухта была, но все же.

— Все таки мое решение не иметь дело с водой - верное, — произнес я громко, обращаясь к океану. — Самое верное решение в моей жизни! Акулы, штормы, цунами, бабки-ветераны - все это вода, а вода - это смерть!

Глава 10

Я сделал шаг назад, потом еще, и вот наконец океан с акульим плавником скрылся за кустами. Меня бил озноб. Быстрым шагом я пошел дальше, в глубь острова. Рюкзак с бутылками оттягивал плечи, ружье стучало по спине, а в голове созревал план.

Дверь! Я собирался использовать для нее кусок брезентового тента, что нашел в шлюпке. Растяну на деревянной раме, обобью по краям, приколочу гвоздями. Будет не хуже настоящей - открывается, закрывается, защищает от ветра и непрошеных гостей.

Окна сделаю из разрезанных и выпрямленных бутылок. Вставлю в деревянные рамы, закреплю, законопачу щели мхом, и все дела.

Вот только место для пещеры… Я все еще с ним не определился.

Идя со стороны океана, то есть с востока, я наконец приблизился к небольшому холму, который расположился прямо перед основным, обзорным холмом. Но этот был ближе к ручью и имел более сыпучую консистенцию. Я поднялся на небольшой пригорок, огляделся. Место было красивое - пальмы, зелень, недалеко блестел ручей.

На склоне холма обнаружилась небольшая, заросшая невысокими кустами полянка. Она была не на вершине, где располагаться было бы глупо, учитывая местные штормовые ветра. И не у подножия, где во время дождя собиралась бы вода. А на середине, на удобной, почти горизонтальной площадке, которую природа вырезала в склоне специально для меня.

Я подошел к почти отвесной стене над площадкой, потрогал ее рукой. Камень здесь был твердый, серый, с вкраплениями слюды, которые блестели на солнце. Крутой, почти вертикальный подъем - ни один зверь не сможет спуститься сверху.

В этой стене, у подножия полянки, было небольшое углубление. Я заглянул внутрь — пещеры не было, всего лишь ниша, выеденная ветром и дождем, метра два в глубину и три в ширину. Каменный карман, в котором можно спрятаться от дождя, но не жить.

— Жаль, — опечалился я. — Вот настоящая пещера была бы идеальна.

Я постоял, подумал. Посмотрел на нишу, потом на полянку перед ней — ровную, зеленую, покрытую мягкой травой, которая пружинила под ногами. Посмотрел на склон, защищающий от ветров. На деревья, растущие по бокам, создающие естественную тень.

И меня осенило.

Пещеры нет, и это плохо. Но! Я ведь могу ее сделать!

Не вырубить в камне, разумеется - на это у меня не хватит ни сил, ни инструментов, ни оставшейся жизни. А построить. То есть использовать нишу как заднюю стену, а перед ней возвести еще стены – ка бы продлевая нишу, сделать крышу, поставить дверь. Поучится этакая полупещера-полудом. Гибрид, который природа уже почти подготовила, а я должен только достроить. Я решил сделать для стен бамбуковый каркас, крышу устелить пальмовыми листьями, окна соорудить из пластиковых бутылок, дверь из брезента на деревянной раме.

Я достал блокнот, присел на камень и принялся чертить план.

«Место для постоянного жилища Робинзона Пузо.

Координаты: восточный склон невысокого холма, примерно в километре от обзорного, в паре километров от банановой рощ, столько же от рощи папайи. И примерно 400 метрах от ручья.

Описание: полянка размером примерно 10 на 8 метров, ровная, с мягким травяным и кустовым покрытием. С тыльной стороны — отвесная скальная стена высотой около 15 метров. В стене — естественная ниша глубиной 2 метра, шириной 3 метра, высотой 2,5 метра. Использовать нишу как заднюю стену жилища и как хранилище для припасов.

Преимущества:

Защита сверху — отвесная стена, невозможно нападение с вершины.

Защита с тыла — каменная стена, не пробить, не поджечь.

Естественная тень — склон ориентирован на восток, посветив утром, большую часть дня потом солнце не достает. Крыша не перегревается.

Близость воды — ручей в 400 метрах к востоку, слышно журчание.

Близость ресурсов — банановая роща и папайя в разных сторонах, но обе недалеко для приятной пешей прогулки, ваниль на южном склоне обзорного холма, тоже легко добраться. Бамбуковые заросли для дров и стройматериалов — повсюду.

Хороший обзор — с полянки видна береговая линия на востоке, можно заметить приближающиеся корабли.

Недостатки:

Нет готовой пещеры — придется строить если не с нуля, то все равно поработать основательно.

Относительно далеко от основной шлюпочной стоянки и запасов — придется перетаскивать. На своем горбу, потому что никакая тележка не выдержит.

Склон может быть опасен во время сильных дождей — возможен оползень. Вероятно, придется как-то укреплять почву. Но это пока неясно.

Решение: строить. Другого такого места на острове в доступных мне локациях нет».

Я закрыл блокнот и посмотрел на место своего будущего дома. Солнце стояло уже высоко, но полянка оставалась в тени — склон закрывал ее от прямых лучей. Почти до самого вечера здесь было прохладно, и это было идеально, учитывая жаркий климат.

Я сгонял к ручью, потом вернулся, подкрепился, запивая чистой прозрачной водой. Солнце потихоньку начало клониться к закату, и золотистые лучи пробивались сквозь пальмы, озаряя полянку теплым, мягким светом. Я сидел и смотрел, как трава становится янтарной, как кусты отбрасывают длинные тени, и чувствовал, что это место — правильное.

— Да, вот здесь и будет мой дом, — произнес я вслух. — Нарублю жердей, наколочу досок, сделаю крышу из листьев, набью гвоздей, навешу брезент, вставлю бутылки. И у меня будет жилье - собственное и без ипотеки.

Я хмыкнул и растянулся на траве. Ветки растущих по краям полянки пальм шелестели над головой, где-то внизу журчал ручей, вдалеке кричали чайки…

— И никакой ураган, — добавил я, глядя в небо, — никакой шторм не выкурят меня отсюда. Ну разве что только спасательный вертолет.

День клонился к вечеру. Я уже вернулся в палатку и засыпая, прикидывал, сколько жердей потребуется для каркаса, сколько пальмовых листьев придется срубить и сколько бутылок выпрямить. Это было приятно и даже успокаивало.

На следующе утро я вскочил рано, взбудораженный предстоящей работой. Сегодня я собирался найти недалеко от моего будущего места жительства бамбуковую рощицу, и начать рубить жерди для каркаса дома.

Я бодро шел по уже натоптанной в джунглях тропинке, зорко глядя по сторонам, когда вдруг за очередным поворотом тропы увидел нечто.

Это было очень необычное дерево. Не пальма, не банан, и даже не папайя. Оно росло прямо из расщелины в скале с противоположной стороны «моего» холма, раскинув свои странные, похожие на кактусы ветви. Тонкие, зеленые, с редкими колючками, они тянулись к солнцу, а на концах свисали плоды.

Очень яркие - красные, с розоватым отливом, размером с крупное яблоко, только вытянутые, как шишки. На некоторых кожура была желтой - золотисто-лимонной, будто кто-то обмакнул их в краску.

Я подошел ближе. Плоды свисали гроздьями, и от них пахло так сладко, нежно, с нотками киви и дыни. Я сорвал один, красный, по моим прикидкам самый спелый. Кожура поддалась с легким хрустом, и я увидел мякоть. Кремово-белую, усыпанную мелкими черными семечками, как маком. Мякоть была сочной, блестела на солнце, и с нее капал сок.

— Это же питахайя, — прошептал я. — Драконий фрукт. Вкуснота невообразимая!

Я смело откусил.

О, боги тропиков!

На языке отразилась сладость, но не приторная, а с легкой кислинкой, освежающей, как глоток лимонада в жаркий день. Сочность была невероятной — мякоть таяла на языке, оставляя после себя тонкий, неуловимый аромат, похожий на грушу и киви и что-то еще, более экзотическое.

Я съел один плод за три укуса. Взял второй, который был еще желтый. Очистил, ожидая увидеть внутри незрелую мякоть. Но нет, мякоть желтого плода оказалась такой же кремовой, такой же сочной и восхитительной. Вкус идентичный. Я сделал научный вывод, что цвет кожуры питахайи не влияет на ее вкус. Что ж, век живи, век учись, Пузо!

Я жевал и думал:

— Вот оно, вот ради чего стоило выживать. Штормы, вулканы и прочее - все это было испытанием, а наградой стал драконий фрукт.

Я съел третий плод, потом прикончил четвертый. Потом сел под деревом, счастливый, облизывая облитые сладким соком пальцы, и понял, что остановиться не могу. Плоды были слишком вкусными. Они росли прямо передо мной — десятки, может, сотни — и никто не запрещал мне их есть. Совесть и разум умолкли, жадность и чревоугодие взяли верх.

Я съел пятый драконий фрукт, шестой, седьмой…

— Я - король питахайи, — бормотал я, вытирая сок с подбородка. — Властелин драконьих фруктов, Пузо сладкоежка...

Живот был полон. Полон до отказа, до распирания, до ощущения, что я сейчас лопну, как перезревшая дыня.

— Ничего, — сказал я. — Переварю, к тому же у меня желудок тренированный, и не такое переваривал – вспомнить хотя бы масляные торты, которые тетки из бухгалтерии приносили на работу каждую пятницу.

Я набрал в рюкзак еще штук десять про запас и отправился дальше – постройка дома не требовал отлагательств. И вот когда я нашел подходящую бамбуковую рощицу прямо возле моего холма, почувствовала, что живот все-таки заболел. Хотя нет, заболел – это не то слово. Правильнее сказать – мой живот взбунтовался. Внутри все клокотало, бурлило и выло, кишки скручивались в узлы. Я схватился за бамбуковое деревце, сжал его, склонился, схватился за живот, ощущая, как по телу пробегают волны тошноты и спазмов.

— О нет, — прошептал я. — Нет, нет, нет. Только не это! Только не сейчас, не сегодня, когда я наконец приступаю к постройке дома!

И тут я вспомнил. Мысль пронеслась пусть и запоздало, зато так ярко, что я чуть лоб себе не отбил, когда по нему хлопнул. Ах ты Пузо! Склерозник! Я вспомнил строчки из ботанического справочника, которые прочитал когда-то в институте и благополучно забыл. … Питахайя обладает ярко выраженным слабительным эффектом. Не рекомендуется употреблять в больших количествах...

В больших количествах!

А я съел семь или восемь, уже и не помню… Короче, я сожрал дофига плодов, причем огромных, каждый размером с кулак. И всего за час!

Я подскочил и метнулся в кусты подальше от ручья. Дальше было то, что я не буду описывать нигде – не здесь, ни в блокноте. Даже под пытками и дулом пистолета. Скажу только: медвежья болезнь для произошедшего - это мягкое название. То, что случилось со мной, можно было назвать только «драконьим проклятием» или «местью питахайи».

Я сидел в кустах, сжимая двумя руками стволы бамбука и молился. Всем богам сразу: Будде, Христу, Аллаху, Ктулху, даже Зевсу. Мне было все равно, кто услышит, лишь бы это кончилось поскорее.

— Я больше не буду… — шептал я, когда спазмы на минуту отпускали. — Честное слово, клянусь мамой. Никогда больше не съем больше одной питахайи за раз. Никогда!

Живот не слушал, он продолжал свою очистительную работу. А я, кандидат наук, специалист по суккулентам – лучше бы по тропическим фруктам специализировался! - Сидел под деревом в позе скрюченного эмбриона и проклинал день, когда нашел этот проклятый драконий фрукт и заодно себя - за жадность.

Спустя пару часов все кончилось.

Я выполз из кустов - бледный, мокрый, дрожащий. Ноги подкашивались, живот болел, но уже терпимо. Я дополз до ручья, напился маленькими глотками, сполоснулся кое-как и лег на траву.

— Больше никогда, — повторил я. — Никогда! Даже если это будет последняя еда на острове. Даже если какой-нибудь дикарь будет меня заставлять. Одна питахайя в день, максимум две… Нет, все-таки лучше одна!

Я открыл блокнот, и написал:

«Важное научное наблюдение:

Питахайя (Hylocereus undatus), он же драконий фрукт. Вкус отличный, сочность — невероятная. МИНУС - слабительный эффект критический при употреблении более 2–3 плодов за раз.

Проведен наручный эксперимент: съедено 7 плодов. Последствия — катастрофические. Вывод: соблюдать дозировку. Больше не обжираться. Никогда. Запомни, Пузо!»

Я закрыл блокнот, подтянул колени к животу и свернулся калачиком.

— Вомбатик, — сказал я в пространство. — Если ты сейчас выйдешь из леса и засмеешься надо мной, я застрелю тебя из ружья. Не посмотрю, что ты такой милый.

Лес молчал. Вомбатик, наверное, спал в своей норе, не подозревая о моих мучениях.

Так ничего и не начав строить в этот день, вечером я кое-как добрался до своей палатки, где и растянулся на лежанке, забывшись тяжелым кошмарным сном.

Утром все было более-менее. Живот больше не болел, но слабость еще присутствовала. Однако сегодня я был решительно настроен взяться за дело.

— Ладно, все прошло и это тоже, — сказал я, вставая. — Пора завтракать.

Я посмотрел на остатки питахайи, лежащие в рюкзаке, отодвинул рюкзак подальше. Взял сухарь, намазал медом, добавил ванили.

— Вот это еда, — сказал я. — Безопасная и предсказуемая.

Я съел сухарь, запил водой, и пошел к холму.

— Стройка лечит, — твердил я себе, ковыляя на юг. — Стройка отвлекает... Короче, займись делом, Славик и престань жрать всякую дрянь.

Строительство началось.

Я пошел в бамбуковый лес, тот самый, где вчера мне так туго пришлось. Я бы конечно выбрал другой, но тот находился ближе всего к моей будущей стройке, так что выбирать не приходилось.

Взял с собой два топора - один большой, для рубки, второй поменьше, для обтесывания — и принялся за работу. Жерди нужны были крепкие, высокие. Не меньше двух метров, чтобы ни один зверь не подступился. И толстые, чтобы никакой ураган не обрушил мое жилье.

Принялся рубить. Пот лил градом, топор пел свою однообразную песню, дерево стонало и падало. Я очищал стволы от сучьев, которых к счастью было немного, обтесывал кору, отмерял нужную длину. Потом складывал готовые жерди в кучу, брал новые и продолжал.

Особенно трудно было нарубить в лесу жердей, перенести их на место постройки, обтесать и вбить в землю. К тому же почва на моей полянке оказалась довольно твердой – все-таки она была частью холма из скалистого камня.

Спустя пару недель я все еще надрывался…

Кряхтел, матерился, падал от усталости, вставал и снова тащил. Каждая жердь весила килограммов пятнадцать-двадцать, а их нужно было больше сотни. Я ходил от леса к поляне, от поляны к лесу, превратившись в человека-муравья, который упорно тащит свою ношу, потому что больше некому.

— Я справлюсь, — бормотал я, перекладывая очередную жердь на плечо. — Справлюсь, потому что… потому что… потому что потому, вот почему!

Когда жердей набралось достаточно, я приступил к самому главному. Прочертив от ниши с двух сторон прямые линии длиной примерно метра в четыре каждая, я принялся вбивать в землю два ряда крепких высоких кольев. Второй ряд заполнял отверстия в первом, чтобы стены моего жилья были максимально непроницаемы.

Колья я вбивал глубоко, уходя примерно на полметра вглубь. Я хотел, чтобы стены стояли надежно, не шатались, не падали при первом же порыве ветра. Верхние концы обтесал на конус - заострил, чтобы было больно любому, кто попытается перелезть. Ну и чтобы удобнее было крепить брезент.

Планируя вход, я оставил между двумя рядами кольев промежуток. Достаточно большой, чтобы мне протиснуться.

Снаружи и изнутри я укрепил стены подпорками. Это были наклонные жерди, упирающиеся одним концом в нижнюю часть стен, другим в землю, на расстоянии метра от кольев. Присобачил их примерно через равные промежутки, каждую приколотив гвоздями. Гвозди вошли в дерево туго, со скрипом, но держали намертво.

Потом пришел черед двери. Я смастерил ее из четырех жердей и перекладин, набитых поперек. Получилась простая, крепкая, устойчивая дверь, которую я сделал непроницаемой с помощью натянутого и прибитого гвоздями брезента.

Каркас моего дома вышел на славу. Я гордился собой даже больше, чем тогда, когда приобрел свой первый редкий кактус.