Робин Гуд - граф Шервудский

Глава первая. Дорога на Йорк

Он был совершенно не таким, каким его изображают в народных песнях, сказаниях, а позже в книгах и кинолентах. Совершенно отсутствуют свидетельства, что он грабил богатых, чтобы отдавать деньги бедным. Этими измышлениями легенда обросла через двести и более лет после его смерти. А при жизни он слыл отъявленным мародером, садистом-убийцей, измывавшимся над беззащитными жертвами, и растлителем. Словом, живи он сейчас, не избежать бы Робину Гуду пожизненного заключения в тюрьме.

Джеймс Холт, профессор Кембриджского университета, «Легенды о Робине Гуде. Между истиной и заблуждением».

Отец остановил повозку в двадцати шагах от развилки, оглянулся и бросил:

— Тихо.

Тим и Эда умолкли, шестилетняя Келли продолжала болтать. Сестра зажала ей рот.

Отец медлил долго. Непоседа Келли, глядя на отцовскую спину под серым плащом, перестала отталкивать руку Эды и затаила дыхание. Куда направится повозка: направо — по широкой тропе, ведущей в Окстон и Эдвинстоун? Или прямо — по Королевской дороге на Йорк? Стены Ноттингема давно скрылись за деревьями Шервудского леса, а отец так и не сказал, куда решил ехать – в какую-нибудь ближнюю деревушку или далеко-далеко, в главный город Йоркшира.

Отец ссутулился, щелкнул вожжами, и Лохмач повлек повозку вперед… вперед… вперед… Прямо!

Развилка осталась позади, исчезла за зеленым маревом густой листвы. Эда убрала руку, Келли тут же издала радостный вопль.

Отец кинул на младшую дочь через плечо сердитый взгляд и снова уставился на дорогу.

— Тебе что сказано? – Десятилетний Тим пнул сестру в колено. – Сиди тихо!

— Боишься волков? – Келли показала брату язык.

— В Шервудском лесу водятся не только четвероногие волки, — сказала Эда. – Не шуми, Келли.

Эде, старшей из детей горшечника Долла, недавно исполнилось шестнадцать, она всегда вела себя благонравно… Отвратительно благонравно, считали Келли с Тимом. А еще она была трусихой: боялась даже резких криков птиц и шорохов в чаще. Келли не боялась никого, кроме пауков. Тим боялся только отцовских розог.

— А не четвероногие волки – это разбойники, что ли? – спросила Келли.

— Какая у-умная, – протянул Тим. – Раз ты такая умная, должна знать: шайка Локсли чаще всего грабит тут, на Королевской дороге.

Келли попыталась ответить брату пинком на недавний пинок и чуть не свалилась с тюка с тряпьем, на котором сидела.

— Прекрати! Сиди смирно. – Эда обняла сестру за плечи и бросила очередной опасливый взгляд на чащу. Королевская дорога была широкой, и все равно ее часто затеняли ветви старых лип и дубов. Обочины густо поросли травой и цветами, по ветвям с цоканьем шмыгали белки, один раз дорогу повозке перебежал крупный заяц.

— Робин Гуд не трогает бедных, – возразила Келли. Ей не нравилось признавать, что они бедные, но она была достаточно взрослой, чтобы понимать – так уж оно есть. А после смерти матери они стали совсем бедными.

— Хха! – Тим, подавшись к сестрам, скорчил страшную рожу. – Ты разве не слышала песню про жестянщика Блиса? Третьего дня глимен пел её на рынке. О том, как лесные стрелки отрезали ему ухо.

— Глимену? – моргнув, спросила Келли.

— Жестянщику, дурочка. Робин Гуд со своими разбойниками нагрянул в Блис и отрезал жестянщику ухо, потом второе… — Тим вытаращил глаза, стараясь выглядеть еще страшнее. – А потом велел Роду сожрать! Свои! Уши! Сырьем.

Келли фыркнула.

— Жестянщик донес на Робина шерифу, когда Локсли переодетым пришел на турнир серебряной стрелы. За это надо было отрезать доносчику не только уши, еще и язык! Сам виноват! А невиноватых Робин Локсли не трогает. И он никогда не обижает женщин…

Сорока в лесу раскричалась резко и громко, Эда так прижала к себе сестру, что Келли ойкнула и стала вырываться. Отец подхлестнул Лохмача.

Выкрутившись из-под руки сестры, Келли хихикнула.

— Испугалась, что сейчас из лесу выпрыгнут разбойники? Говорю же – Робин Гуд никогда не обижает бед…

Шагах в десяти впереди из-за толстого вяза вышел человек в зеленом плаще.

Отец втянул голову в плечи.

Старый Лохмач продолжал тащить повозку по изрытой колесами дороге.

Человек в плаще пошел навстречу повозке. Его лицо скрывал низко надвинутый капюшон, в руке он держал длинный лук.

С другой стороны дороги лес выплюнул еще троих – в коротких накидках тускло-зеленого цвета, в коричневых шоссах; как будто часть подлеска решила ожить и перебраться на новое место. У этих людей тоже были луки, за плечом каждого щетинились перьями стрелы.

— Тпрр!

Гончар резко натянул вожжи, и гнедой мерин с готовностью остановился. Лохмач всегда больше любил останавливаться, чем трогаться в путь.

— Никто не ходит через Шервудский лес, не уплатив нам дани, — сказал человек в плаще. Голос из-под капюшона звучал глухо и ровно.

Долл откашлялся, сплюнул, снова откашлялся и, наконец, сказал:

— Мы не идем, а едем.

— Куда? – без особого интереса спросил человек.

Он был уже недалеко от повозки, и Келли, низко пригнувшись, попыталась заглянуть под капюшон. Сердце девочки отчаянно колотилось. Совсем недавно ей больше всего на свете хотелось попасть в город Йорк; теперь ее самым горячим желанием было, чтобы человек в капюшоне оказался Робином Гудом.

— Вы кто такие? – не дождавшись ответа, спросил человек в капюшоне. Его товарищи продолжали стоять поодаль, там, где вышли из леса. Один из них вытянул из колчана стрелу.

— Я гончар, не купец, не сборщик податей, — снова покашляв, сказал Долл. – Недавно овдовел… И дела мои пошли совсем худо. Хочу поискать работу в Йорке. Мне нечем вам заплатить, господин… простите.

Келли удивленно смотрела на сведенные плечи отца. Он боялся. Чего тут бояться? Она почти не сомневалась: человек в капюшоне — тот самый Робин Гуд.

Все в Ноттингеме… Нет, наверное, все до единого в целом Ноттингемшире, а может, и в Йорке, и даже в далеком Лондоне знали: Робин грабит богатых и раздает деньги бедным. Он спас от виселицы трех сыновей вдовы, когда их хотели повесить за браконьерство. Он спас от норманов вольного стрелка Вилла Статли. Он выиграл серебряную стрелу на состязании лучников, расщепив одной своей стрелой другую, а после ушел из-под носа целого отряда, посланного в погоню шерифом, и выдержал долгую осаду в замке Ричарда Ли. Весь Ноттингемшир собирал деньги, чтобы выкупить Робина, когда его все-таки взяли в плен. О Локсли пели дерри-даун бродячие глимены, после каждой новой дерзкой выходки Робина Гуда повсюду разлетались байки о его доблести, изворотливости и уме, мальчишки играли в вольных стрелков из Шервуда, а Келли не раз дралась с другими девчонками за право изображать Марианну – девушку Робина, которая стала его женой и умерла в родах.

— Бери с них дань, Локсли, и пойдем поищем добычу пожирнее!

На дорогу вышел еще один человек — на голову выше парня в капюшоне, без лука и колчана, но с длинным мечом у бедра.

— Маленький Джон! – громким шепотом сказал Тим, уставившись на верзилу.

Если Келли в играх рвалась быть Марианной, то ее брат всегда старался получить роль Маленького Джона, правой руки Робина Гуда. Келли казалось, что Джон должен быть еще выше… Но она видела его всего пару раз, когда Джон служил командиром шерифских наемников под именем сэра Рональда Гринлифа и проезжал верхом по улицам Ноттингема.

— Взгляните сами, господин. – Отец слез с повозки. – И вы увидите, что взять с нас нечего.

— А мне думается — есть чего.

Робин, наконец, откинул капюшон. Он оказался старше, чем думалось Келли, с редкой бородкой и длинными каштановыми волосами. Его светло-голубые глаза в упор уставились на Эду.

— Прошу вас, господин…

Локсли наклонился и положил ладонь на колено Эде. Та тихо вскрикнула и попыталась отодвинуться, но в тесноте повозки отодвигаться было некуда.

— Оставьте мою дочь! Пожалуйста, не тро…

Отец задохнулся, вытаращил глаза и начал падать вперед. Ухватился одной рукой за борт повозки, но пальцы его разжались, и он рухнул лицом вниз. Между его лопаток торчала стрела с полосатым оперением.

Вторая стрела, свистнув, ударила Лохмача наискось в шею, и старый подслеповатый мерин с диким ржанием рванул вперед.

Келли свалилась на Тима, Эда пронзительно закричала. Ее крик пропал за оглушительным, полным боли визгом Лохмача. Повозка резко качнулась, едва не опрокинувшись, Келли вылетела из нее и боком упала на землю.

Выплевывая пыль, девочка приподнялась на локте и увидела, что гнедой конек лежит на боку и молотит копытами в тщетных попытках подняться.

— Прикончи конягу, Джон! – гаркнул кто-то.

Над конем возник верзила с обнаженным мечом; держа меч обеими руками, занес его и резко опустил. Визг оборвался, но теперь на Келли обрушились крики Эды: она взывала ко всем святым угодникам и умоляла не трогать, не трогать, не трогать ее! Девочка не успела найти глазами сестру, как Тим тонко завопил:

— Келли, беги!

Келли вскочила.

Робин Гуд вытаскивал Эду из повозки, а сестра с плачем цеплялась за что попало. За спиной Робина появился Тим и ударил разбойника по голове деревянной миской; мальчишке пришлось привстать на цыпочки, чтобы дотянуться до макушки врага. Локсли даже не обернулся, но Тим вдруг сдавленно вскрикнул, выронил миску и схватился за окровавленный клинок, выросший из его живота.

Маленький Джон выдернул меч, пинком опрокинул мальчика и шагнул к застывшей с разинутым ртом Келли.

Теперь разбойник выглядел не просто высоким – он был ОГРОМНЫМ. Его голова с лохматой шевелюрой закрывала солнце, меч в руке казался длиннее оглобли.

— Беги, Келли, беги! – сквозь плач прокричала Эда.

Это встряхнуло девочку, придало прыти ее онемевшим ногам. Келли повернулась и прыгнула в папоротник у дороги, ринулась в подлесок и стала отчаянно продираться между тонких стволов. Ветки рвали одежду и кожу, крики сестры звучали все глуше, но в них звучал такой ужас, что Келли дважды останавливалась и начинала пробираться обратно…

Сзади затрещали ветки, зазвучали далекие голоса, забился протяжный свист.

Разбойники гонятся за ней!

Келли снова рванулась в путаницу подлеска, оставляя на колючках клочки платья, цепляясь за ветки волосами, не замечая слез, текущих по щекам. Страх сильнее боли гнал ее все дальше, вглубь Шервудского леса.

Глава вторая. Легенда

Закон, на страже которого стоят шериф и его подручные, несправедлив, поскольку он охраняет непомерные привилегии власть имущих. То, что делают Робин Гуд и его товарищи, возвращая часть награбленного беднякам, — незаконно, но справедливо.

Л.Аринштейн

Подлесок давно кончился, Келли брела среди толстых деревьев, подлезала под поваленные стволы, обходила нагромождения валежника и непролазные кусты, оставляла позади небольшие полянки и снова тонула в сумрачной зелени. Лес казался бесконечным. Заповедный королевский лес, где охотились только браконьеры, разбойники-аутло — и, конечно, четвероногие волки. И рыси.

Келли превратилась в трусиху хуже Эды. Громкие шорохи в кустах, шум листвы под внезапными порывами ветра заставляли ее съеживаться и замирать, ей чудился переливчатый свист разбойников, мерещилось сверкание голодных глаз хищного зверья в чаще.

Девочку мучала жажда, на исцарапанном лице засохла кровь, к которой липли мухи, босые ноги тоже кровоточили, платье превратилось в лохмотья. Лес, переставший быть пристанищем добрых разбойников, расставлял ловушку за ловушкой: кидал на пути замшелые валуны, вцеплялся в платье кустами терновника, заманивал в непролазные буреломы.

В конце концов усталость вытеснила горе и страх. Несколько раз Келли думала о том, чтобы забиться под очередное поваленное дерево и уснуть. Может, когда она проснется, все случившееся на Королевской дороге окажется просто дурным сном?

Она не раз принималась молиться, но молитвы не помогали. Эда говорила – надо молиться и верить, тогда тебе дастся все. Молитвы не спасли их мать, когда она слегла с горячкой, но что еще оставалось делать Келли?

— Не презри молений наших в скорбях наших, — еле шевеля губами, снова зашептала она. —

но от всех опасностей избавляй нас всегда,

Дева преславная и благословенная.

Владычица наша,

Защитница наша,

Заступница наша…

Голоса!

Келли замерла, качнулась – ноги едва держали ее – и прислушалась, вертя головой туда-сюда.

Впереди и справа снова заговорили люди.

Дева Мария услышала, помогла!

Келли зашагала на голоса, раздвигая резные лапы папоротника, иногда доходящего до пояса.

Вскоре к запаху лесной прели добавился запах дыма, папоротник кончился, деревья расступились, и Келли увидела большую поляну, полную согретых солнцем позднего мая цветов. На поляне рос такой огромный дуб, каких она в жизни не видела: нижние узловатые ветви с густой листвой раскинулись на высоте в два человеческих роста, верхушка уходила под небеса. Неподалеку от дуба горел костер, а сидящие возле него люди разговаривали так, будто заповедный Шервудский лес принадлежал им, а не королю.

Запах жареного мяса закружил голову, наполнил рот слюной.

Келли сделала шаг вперед. И еще один. И еще. Веточка хрустнула под ее ногой, один из людей встал и посмотрел в сторону девочки.

— Что там, Джонни? – спросил второй. Тоже поднялся, наклонился и выпрямился уже с луком в руке. На этом человеке была короткая зеленая накидка с капюшоном.

— Тсс… – Первый постоял и пошел прямиком к Келли.

Келли съежилась, присела. Шагавший к ней человек был великаном. Девочка не видела его лица, видела только силуэт, но — Джон… Зеленый плащ с капюшоном… Лук… У костра поднимались другие люди, почти все с луками, некоторые за одно биение сердца успевали наложить на тетиву стрелу.

Келли повернулась, метнулась обратно в чащу, но не успела нырнуть в кусты: ее схватили огромные руки. Девочка пискнула тонко, как мышь, и принялась брыкаться, царапаться, извиваться в неистовых попытках вырваться. Куда там! Ее как будто сжали челюсти дракона, она даже закричать не могла в кольце могучих великанских рук. Мир вдруг перевернулся: ее понесли вниз головой к огромному дубу, к дыму, к огню…

Который вдруг погас.

— Везет тебе на женщин, Джон. Даже в лесной чащобе находишь красоток.

— Не смешно, — буркнул я, бросив на Робина мрачный взгляд.

Сопливая «красотка» расцарапала мне руки в кровь, и я не чувствовал себя везучим. К тому же девчонка здорово меня напугала: когда она обмякла, я уж решил, что она умерла.

— Может, и не смешно, но справедливо. – Робин поднырнул под ветку, обернулся и сказал: – Эдвинстоунская развилка близко. Держи ухо востро.

— Я держу. Это ты болтаешь.

Локсли фыркнул, ускорил шаги и пропал за частоколом молодого березняка. Наш главарь умел бесшумно и быстро передвигаться там, где смогла бы проворно шастать разве что лиса. За минувший год я научился ходить по лесу почти так же уверенно, как по городским улицам, и все же куда мне было до Робина Гуда, которого молва называла подменышем, отпрыском лесных эльфов.

Услышав впереди надсадное карканье, я забрал чуть южнее, обогнул кусты шиповника и вышел на Королевскую дорогу.

Я заранее подготовился к тому, что увижу, и все-таки втянул воздух сквозь зубы при виде мальчишки, лежащего в луже крови. Неподалеку от маленького тела, рядом с опрокинутой повозкой, валялся на боку гнедой конек, из его шеи наискось торчала стрела. Над трупами вились мухи; спугнутые нашим появлением вороны возмущались, кружа над вершиной большого бука. В развилке этого бука успел устроиться Вилл Статли и вертел рыжей башкой, оглядываясь по сторонам.

Дик, Мач и Стив вынырнули из подлеска шагах в двадцати от меня и сразу пошли туда, где на дороге темнела куча тряпья, – еще один труп.

— Джон, сюда!

Локсли, Кеннет и Аллан-э-Дэйл топтались у кустов бузины, Аллан махал мне рукой, но я не торопился узнать, что они там нашли.

Я снова посмотрел на гнедого. Его рубанули мечом по шее — возможно, тем самым, каким прикончили мальчика. Удар был нанесен с такой силой, что я поверил в рассказы Келли о великане-силаче. В Англии двенадцатого века жили невысокие люди, тот же Локсли едва доставал мне до плеча. Другого такого дылду, как я, вряд ли можно было бы сыскать во всей округе, неудивительно, что девочка приняла меня за убийцу брата.

— Джон!

Подойдя к зарослям бузины, я посмотрел через плечо Аллана и выругался при виде тела девушки, лежащей на примятой, забрызганной кровью траве. Мальчишка умер быстро, но его сестра — нет. Над ней надругались и, прежде чем прикончить ударом ножа в грудь, отрезали ей уши.

— Убью, — хрипло сказал Локсли.

— Кого?

— Ублюдка, который это сделал. Он назвался моим именем. Клянусь Девой Марией, когда я до него доберусь, он позабудет и свое имя, и имя своей мамаши!

К нам присоединились Дик, Стив и Мач. Дик принес стрелу и, показав ею в сторону развилки, сказал:

— Того человека убили выстрелом в спину.

Кеннет забрал у него стрелу и осмотрел окровавленный наконечник.

– Я не знаю в округе ни одного флетчера, который делал бы такие.

– И ни у кого в округе нет стрел с полосатым оперением, — добавил Стив.

Кеннет браконьерствовал с малых лет, Стивен раньше был королевским лесником; раз эти двое говорили, что стрела не из наших мест, им можно было верить.

— Надо выпрячь лошадь из повозки. – Локсли повернулся, чтобы взяться за дело, но я поймал его за рукав.

— Хочешь, чтобы мы отвезли тела в Эдвинстоун? Нет.

Робин удивленно оглянулся на меня.

— Почему — нет? Их нужно достойно похоронить.

— Всего три дня назад ты отрезал ухо жестянщику Роду.

— И?

Локсли вовсе не был тупым, но сейчас бешенство затуманило ему мозги.

— Ты нагрянул в Блис… — терпеливо начал я.

— Мы нагрянули, — встрял Мач.

— Ладно, мы нагрянули. Вытащили из дома хромого жестянщика под вопли его жены и детей. На глазах у всего Блиса Робин оттяпал Роду ухо и объявил, что если жестянщик снова донесёт на весёлого стрелка, то лишится второго уха, а после его сожрет.

— Это не я сочинил «Месть Робина Гуда», — быстро сказал Аллан-э-Дэйл. — Таких жалких рифм я не придумал бы даже спьяну.

— Неважно, кто сочинил. Ты или кто-то другой — все равно дерри-даун, в которой Робин скормил жестянщику его отрезанные уши, поют теперь по всем окрестным деревням. Если мы появимся в Эдвинстоуне с этими трупами… — Я невольно кинул взгляд на тело девушки, хотя и не хотел на него смотреть. — …кто поверит, что не мы убили семью горшечника?

— Кровь Христова, – пробормотал Робин и с силой провел ладонью по физиономии.

Сделав несколько шагов в сторону, я сорвал пучок папоротника и прикрыл зелеными резными лапами белое искаженное лицо.

— По Королевской дороге каждый день ходят и ездят люди, тела скоро найдут. А нам лучше исчезнуть отсюда, да побыстрей.

*

На поляне Великого Дуба нам навстречу поднялся фриар Тук, но Дикон остался сидеть: девчонка спала, приткнувшись к нему, укрытая его коттой. От кабанчика, которого мы начали есть перед тем, как я изловил «красотку», сильно убыло, Тук вытирал о рясу сальные руки.

— Ну, что там? – спросил он.

— Все так, как она сказала, — мрачно ответил Вилл.

— Её семья?..

— У нее больше нет семьи.

Фриар склонил голову и забормотал на латыни.

— Думаю, Господь дает мне знак, — вполголоса сказал Дикон Барсук.

— Какой знак? – Робин ослабил тетиву лука и сел у еле тлеющего костра.

— Вернусь домой, в Эдвинстоун, буду поднимать землю. Гхм… Девочка может жить со мной.

Кен и Стивен, всю дорогу спорившие о том, где делают стрелы с полосатым оперением, заткнулись. Робин уставился на Дикона, как на сумасшедшего.

— Думаешь, охотники за «волчьими головами»[1] не явятся в Эдвинстоун?

Барсук пожал плечами.

— За мою голову обещано не так много, как за твою, Робин, или за голову Маленького Джона. Глядишь, в Эдвинстоуне меня не сыщут.

– Мы ж договорились уходить в Йоркшир, — сказал Дик Бентли. – Уже все слажено, я нашел хорошего барышника, чтоб сторговать коней. Что на тебя нашло, старик?

«Старик», которому было слегка за сорок, снова пожал плечами.

— Йоркшир слишком далеко. Мой дом здесь. Тут похоронены мои родители, дед с бабкой, жена, сын…

— Тебя тоже здесь похоронят, и очень скоро, если не придешь в разум, – прервал Вилл Статли перечисление могил на кладбище Эдвинстоуна. – Мы ждали, чем для нас обернется убийство графа Хантингтона? Вот, дождались.

— Чего дождались? – спросил Мач.

Вилл, презрительно взглянув на сына мельника, постучал себя пальцем по виску.

— Бедняг, с которых нечего взять, прикончили на Королевской дороге не от дурной башки. Это начало большой облавы, лай гончих. Надо уходить, подальше и побыстрее, пока нас не обложили.

— Думаешь, шериф нанял головорезов, чтобы те настроили против нас местный люд? –Кеннет в последний раз осмотрел стрелу с полосатым оперением и воткнул ее в землю между собой и Диком. – Для такого у него не хватило бы ума.

— Как видишь, хватило! Его остолопы столько времени ловили нас, как шапкой ветер, что он решил зайти с другой стороны.

Тук перестал бормотать латинскую околесицу, сел и присоединился к разговору:

— В словах Вилла есть резон. До сих пор в любой деревне Ноттингемшира вольного стрелка готовы были укрыть, налить миску горячей похлебки, дать переждать под крышей дождливые дни. Если нас будут считать убийцами и насильниками, я не дам за наши шкуры и фальшивого фартинга. Я за то, чтобы забрать честно награбленное добро — omnia mea mecum porto[2] – и побыстрее покинуть эту гостеприимную юдоль, пока она не сделалась негостеприимной. Правда, с omnia mea все будет непросто. На каждого из нас приходится около ста фунтов серебром и медью. Даже если прочее барахло оставить в захоронках, лошадям придется тащить немалый груз…

— Пропади оно пропадом, барахло, — сказал Дик. – Пропади пропадом медь. Я беру только золото и перстень епископа — этого хватит, чтобы в Йоркшире купить все, что душе угодно.

— Лишь бы добраться до Йоркшира. – Тук озабоченно погладил щетину, отрастающую на месте тонзуры, которой он щеголял, когда выдавал себя за монаха. – Мало нам было шерифских псов, рыщущих повсюду после заварушки в Руттерфорде, так теперь к ним добавились лиходеи, совершившие смертоубийство на Королевской дороге. И кто знает, сколько этих лиходеев? Вот забавный получится казус, если Робина Гуда и его людей ограбят те, кто выдают себя за Робина Гуда и его людей…

Тут парни заговорили все разом, и девчонка, рывком приподнявшись, вытаращила сонные перепуганные глаза и сиплым голоском позвала:

— Эда?

Дикон положил руку на светлую разлохмаченную голову и, нагнувшись, что-то зашептал.

Остальные продолжали гомонить. Вилл Статли и Дик орали, что загрызут любого, кто покусится на их «честно награбленное добро». Робин запросто перещеголял Дикона в безрассудстве, заявив, что не уйдет отсюда, пока не поквитается с теми, кто убил семью горшечника. Аллан положил на колено арфу и аккомпанировал самым яростным репликам нестройными аккордами.

Я не встревал в спор, молча переводя взгляд с одного спорщика на другого.

На чём бы они ни сошлись, легенде Шервудского леса скоро придет конец, это мне было ясно. Мы и так продержались здесь на удивление долго. Два года, два лета Робин Локсли и его вольные стрелки водили за нос судьбу, истребляя королевских оленей, грабя путешествующих через Шервудский лес толстосумов (а иногда тех, у кого в кошельке было пусто, зато имелся товар на продажу), беспечно транжиря награбленное, воюя и замиряясь с лесниками, доводя до истерик шерифа, становясь персонажами народных песен – дерри-даун. Я присоединился к шайке только позапрошлой весной, но год, проведенный среди аутло, был в сто раз ярче и как будто во столько же раз длиннее всей моей прежней жизни. В той жизни, где я был не Маленьким Джоном, а студентом питерского истфака Иваном Меньшовым, мне не раз говорили, что я выпадаю из круга. Может, потому я так легко вписался в банду лесных разбойников, в которой каждый тоже по-своему выпадал из круга.

Кеннет Беспалый, неисправимый браконьер, лишившийся трех пальцев на правой руке за убийство оленя и научившийся стрелять даже с искалеченной рукой.

Дик Бентли, злоязычный богохульник, вор и конокрад, в голодный год отважившийся на ограбление церкви.

Аллан-э-Дэйл, считающий себя менестрелем и едва не поплатившийся головой за песенку, сложенную про спесивого барона Роже.

Дикон Барсук, ушедший в лес после того, как стражники во время сбора «саладдиновой десятины» убили его жену и сожгли дом.

Бывший студиозус Тук, бродяга и лже-монах, всегда готовый разразиться веселой песней или латинской цитатой.

Мач, сын руттерфордского мельника, добывший первого оленя в двенадцать лет, а к шестнадцати потерявший счет своим браконьерским подвигам.

Стивен Колут, потомственный лесничий, покинувший свору королевских псов и примкнувший к нашей волчьей стае после того, как король Ричард велел повесить его младшего брата.

Вилл Статли, рыжеволосый буян, проломивший голову судье, мой крестный. Это он нарек меня Маленьким Джоном в ту безумную майскую ночь, когда эль ручьем тек по поляне Великого Дуба.

Робин Локсли, йоркширец, во время ссоры убивший отчима и ушедший в Шервуд — непобедимый лучник, трикстер, вожак от бога, живая легенда.

За минувший год я сам стал легендой.

Я дружил с легендой.

Я жил в легенде.

Вечно в легенде жить нельзя.

— А ты что скажешь, Джон? – Резкий оклик Дика выдернул меня из раздумий. – Из-за тебя черти наступают нам на пятки, а тебе как будто кот откусил язык!

Что я мог сказать? То, что Тук скромно назвал «заварушкой в Руттерфорде», я бы назвал бойней, и она случилась из-за меня. Я схватился с графом Хантингтоном, вступившись за девушку, которую любил, а остальные вольные стрелки, придя ко мне на помощь, перестреляли маленький отряд графа. Я не жалел, что воткнул меч в грудь высокородного подонка, за Мари я убил бы хоть короля, только в результате получился «забавный казус», как сказал бы красноречивый фриар Тук. Наши лесные кладовые ломились от монет, собранных на выкуп Робина Гуда и оставшихся у нас, мы были несметно богаты, но не знали, как выбраться со своим богатством туда, где можно будет без опаски его тратить. После убийства Хантингтона по всем шервудским дорогам рыскали люди шерифа, все вокруг замерло, как перед грозой, а мы никак не могли договориться, что делать: уходить в соседнее графство хоть звериными тропами или подождать – авось, всё уляжется.

— Когда Джон всадил меч в грудь Хантингтона, он не знал, что убивает шотландского принца, — вместо меня ответил Дику Аллан-э-Дэйл. И добавил с таким видом, как будто это искупало любые неприятности: – Какую балладу я сложил об этом деле! Она еще не закончена, но вот послушайте:

Явился в город Ноттингем

Граф Дэвид Хантигтон,

И был им храбрый Робин Гуд

Предательски пленен.

Христом поклялся грозный граф

Робина отпустить

За выкуп в тысячу монет,

Не то грозил казнить.

— Хантингтон клялся не Христом, а Девой Марией, — придрался Мач, но Аллан как будто не услышал, извлекая из арфы душераздирающие звуки:

— Собрал окрестный добрый люд

Всю тысячу монет:

Кто фартинг нёс, кто целый пенс,

Да только толку нет.

Подумал подлый Хантигтон:

«Как деньги получу,

Так Робин Гуда я пошлю

Тотчас же к палачу.

Как только выкуп принесут

Его стрелки ко мне,

Я их велю повесить всех

На городской стене».

По счастью, этот подлый план

Проведала Мари -

Бегинка, добрая сестра,

Прекраснее зари…

— Уймись, — посоветовал я певуну.

Какое там! Аллан самозабвенно продолжал терзать струны арфы и наши уши:

— Мари спешит в Шервудский лес

И говорит стрелкам,

Чтоб не ходили в Ноттингем,

Их ждет засада там.

«Будь проклят этот мерзкий граф!»-

Вскричал Малютка Джон,

А Статли Вилл вообще застыл,

Как громом поражен…

— Не застывал я, это брехня! – возмутился Вилл.

— Не брехня, а метафора, — поднял указательный палец Тук.

— …А фриар Тук сказал: "Молюсь,

Чтоб графа черт побрал!"

А что потом он говорил,

Никто не разобрал...

Пришел черед Тука протестовать. Само собой, на его протесты обратили так же мало внимания, как и на протесты Вилла. Полузакрыв глаза, Аллан продолжал безжалостно вколачивать строки в размер произвольными ударениями:

— Вот на свободе Робин Гуд,

Закончился полон,

Враги стрелами сражены,

И с ними Хантингтон.

Хотели вольные стрелки

Покончить с подлецом,

Но Гуд не дал его добить -

Был граф его отцом.

Робин издал странный звук, как будто подавился. Слухи о том, что Робин Локсли — незаконнорожденный сын графа Хантингтона, давно гуляли по Ноттингемширу, но вольные стрелки предпочитали не говорить об этом, не то что распевать во весь голос.

Робин швырнул в певуна куском коры и крепким словом. Аллана это не остановило – когда наш менестрель бывал в ударе, он напоминал токующего глухаря. Теперь он пел о том, как Хантингтон с небольшим отрядом нагрянул в Руттерфорд и поднял руку на Мари.

— …Но храбрый подоспел стрелок,

Зовут — Малютка Джон,

И свой блестящий длинный меч

Он вынул из ножон.

И графа кровь течет в костер,

Клинок его пронзил,

А что тот граф – шотландский принц,

Джон не сообразил…

— Хватит! – Я встал.

Девчонка, с разинутым ртом и широко раскрытыми глазами слушавшая рулады Аллана, вздрогнула и прижалась к Барсуку.

– Когда аутло вроде меня убивает такую высокую особу, невелика разница, граф убит или принц.

— Узнаешь, какая разница, когда сюда нагрянут орды шотландцев мстить за брата своего короля! – Дик Бентли выдернул из земли стрелу с полосатым оперением и швырнул в костер. – Нет, надо бежать, и как можно быстрее. Если вы и дальше будете судить, рядить да медлить, я уеду один, и не в повозке, а верхом. Северной тропой до Мифсона, а потом в Шеффилд…

— Меня заждалась Саламанка, — потягиваясь, мечтательно сказал Тук. – А может, отправлюсь в Болонью, попробую на вкус юриспруденцию и тамошнее вино. Спасибо папе, университеты неподвластны светскому суду. Когда я снова стану студиозусом, мне никто не припомнит старые грешки.

— А меня ждет Йорк! – воскликнул Вилл. – А после — Лондон!

— Я тоже хочу увидеть Лондон, — сказал Мач. – Говорят, там мостовые вымощены чистым серебром.

— Если еще не вымощены – вымостим, – весело пообещал мой крестный. – Нам бы только туда добраться, уж мы пошвыряем серебро направо и налево. Давай с нами, Стив!

— Не-ет, города не по мне, — помотал головой бывший лесничий. – Я ухожу в Бернисделл. Тамошний лес не меньше шервудского.

— Найду в Йоркшире спокойное местечко и вернусь за Рози, — откладывая в сторону арфу, сказал Аллан-э-Дэйл. – Куплю землю, поставлю крепкий дом… Советую тебе сделать то же, Джон.

— Нет. Я забираю Мари и сразу еду в Йорк.

— Разбегаетесь? – Робин тоже встал. – Разбегайтесь. Я один выслежу и прикончу ублюдков.

Мы с Локсли посмотрели друг на друга через догоревший костер. Раньше я уже видел похожее выражение на лице нашего главаря – когда он уперся на желании выиграть серебряную стрелу, хоть не хуже меня понимал, что состязание лучников – ловушка, устроенная шерифом. Тогда я не смог отговорить его от идиотского решения и почти не надеялся отговорить сейчас, но все-таки должен был попытаться.

— Мы не отвечаем за то, что творят другие, прикрываясь нашими именами. Зачем тебе соваться в это дерьмо, Робин?

— Затем, что это дерьмо творят на моей земле и с моими людьми…

Я высоко поднял брови, краем глаза увидел, как Тук удивленно надул щеки, услышал, как кто-то присвистнул – а потом Дик и Вилл заржали, как сытые кони, и к их смеху присоединились Стив и Мач.

— Среди нас, оказывается, есть сиятельный лорд! – воскликнул Вилл.

— Сэр Робин, граф Шервудский! – подхватил Дик Бентли.

— Если ты теперь владыка этих мест, прикажи шерифским псам убраться вон из Шервуда, — предложил Кеннет.

— А мне даруй разрешение сходить с лесных дорог на Иванов день,[3] — ухмыляясь, попросил Стивен.

— А мне… А мне… — начал Мач, но Робин не стал ждать, какое пожелание придумает младший стрелок.

Локсли поднял лук и пошел прочь с поляны, не оглянувшись на мой оклик.

[1] В ту пору в Англии за голову аутло – человека, стоящего вне закона – давали такую же награду, как за голову волка.

[2] Omnia mea mecum porto (лат.) – все мое ношу с собой.

[3] В так называемый fence-month (две недели до и две недели после Иванова дня – время, когда рождались оленята), всем идущим и едущим через лес запрещалось сходить с дороги. Любого человека, обнаруженного в зарослях, лесничие имели право задержать, а при сопротивлении или бегстве застрелить.

Глава третья. Англия взяла меня

Друзья по битве и по чаше Нахмурятся, меня браня, Но разошлись дороги наши: Ведь Англия взяла меня.

Собранье рыцарей известных, Не сетуйте, меня виня, А дайте объяснить вам честно, Как Англия взяла меня.

Никто пройти не может мимо Судьбой назначенного дня. Любовь и Смерть неотвратимы, И вот – Любовь взяла меня!

Редьярд Киплинг, «Песня сэра Ричарда»[1]

— Хочу жить в лесу.

Снаружи завопила неясыть, резкий крик заглушил голос Мари, и я подумал было, что ослышался.

— Что?

— Жить в лесу, — снова раздался шепот рядом с моим плечом.

Я приподнялся на локте. Пламя стоящей рядом свечи дрожало, колебалось, блики танцевали по лицу Мари, отражались в ее устремленных на меня глазах.

— Тебя здесь кто-то обидел? – спросил я.

Ее рука нащупала мой кулак, и я с усилием разжал пальцы.

— Нет-нет, никто!

И то сказать — в Хардвике вряд ли нашлись бы самоубийцы, которые рискнули бы обидеть возлюбленную Маленького Джона. Не говоря уж о том, сколько денег я оставил в этой деревне с тех пор, как перевез сюда Мари из Руттерфорда.

Снова завопила сова. Мари задрожала, я натянул шерстяное одеяло на ее голое плечо.

— Она кричит беду.

Француженка теперь говорила на английском куда лучше, чем я на французском, но иногда делала забавные ошибки.

— Она не «кричит беду»… — Я поцеловал Мари и снова лег. – Это обычная сова, не баньши. А жить в лесу тебе нельзя.

— Ты там живешь, — прошептала Мари.

Ее тихое дыхание то и дело пропадало за шелестом листвы, которую ветер ерошил в десятке шагов от деревенского частокола. Крошечную деревушку Хардвик со всех сторон обступал Шервудский лес — заповедная чаща, простирающаяся до Дербишира на западе, до Йоркшира на севере. Убежище аутло вроде меня. Наш дом. Наш защитник. Кормилец. «Чертов убивец», – в сердцах сказал Дикон, когда после пары дождливых дней его скрутил приступ радикулита. Шервудский лес мог быть и домом, и защитником, и кормильцем, и убийцей — чем угодно, но я не мог представить его жилищем Мари.

— Я – «волчья голова», лесная тварь. А такие ласточки, как ты, должны гнездиться под крышей.

С крыши над нашими головами иногда сыпалась соломенная труха, постелью нам служил набитый сухой травой тюфяк на низком деревянном топчане, пламя свечи в плошке на полу с трудом боролось за жизнь на задувающем под дверь сквозняке… Но по сравнению с шалашами, в которые мы, аутло, забивались в лесу для ночевки и в дождь, по сравнению с дощатыми настилами на деревьях, где мы вили гнезда из шкур, по сравнению с дуплами, где нам тоже иногда доводилось ночевать, этот деревенский домишко был уютным, теплым, надежным, просто роскошным.

— Лучше пусть не под крышей, — сказала Мари. – Зато с тобой.

— Скоро мы будем жить вместе, ласточка. – Я притянул ее к себе, и Мари положила голову мне на грудь. Ее волосы пахли дымом очага, который мы загасили перед тем, как лечь. – Скоро уедем в Йоркшир, я куплю в Шеффилде или в Йорке большой дом… Ты станешь уважаемой леди, будешь одеваться, есть и спать, как королева. Но в лесу тебе жить нельзя. Май выдался холодный, под утро на траве до сих пор замерзает роса…

Я замолчал, услышав смех, отдавшийся мелкой дрожью в моей груди, зябкий, как замерзшая роса.

— Меня ждет ад, а ты пугаешь меня росой.

Я мысленно выругался.

То была наша третья ночь. Всего в третий раз девушка, которую я любил, согласилась разделить со мной постель. Я платил Питу, хозяину самого крепкого дома в деревне, серебряный пенни в день; за такое богатство Пит с радостью согласился перебраться вместе с женой и сыновьями в дом брата, даже увел коз из примыкающего к единственной комнате хлева, чтобы скотина «не мешала господам». Роскошная, топящаяся по-черному «вилла» на время принадлежала только мне и Мари, но иногда мне казалось, что нас здесь трое, потому что где-то рядом то и дело маячил Грех.

Орден бегинок, в котором раньше состояла Мари, был полумонашеским-полусветским, при желании бегинка могла покинуть его и выйти замуж, но я был женат и не надеялся получить развод. Развод в Англии двенадцатого века был делом почти немыслимым. Впрочем, будь он проще простого, моя жена Катарина Ли скорее испепелила бы все вокруг, чем согласилась меня отпустить. Мари это прекрасно понимала и верила, что, поддавшись нашей любви, мостит себе дорогу в ад. Со времени нашего первого поцелуя в этой комнате поселился Грех и сейчас снова скривил в ухмылке уродливую морду… Где-то за очагом, судя по тому, куда смотрела Мари. Хотя, скорее всего, она смотрела на деревянный крест на дальней стене.

— Я тоже прелюбодействую, — утешил я. – Значит, мы не расстанемся даже после смерти. Будем вместе, как ты и хотела, на одном круге ада.

— Не шути с этим!

Мари легонько хлопнула меня по руке.

– Ласточка, у нас с тобой еще много-много лет, чтобы замолить любые грехи. А если нет, будем сидеть в аду в соседних котлах, перестукиваться азбукой Морзе…

Последнюю фразу я сказал по-русски, не выдержав высокого стиля своих признаний. Аллан-э-Дэйл мог часами петь о любви, а я никогда не умел говорить о ней даже прозой – и заменил остальные слова прикосновениями губ и рук. Мари ответила, сперва робко, потом все охотнее и смелей.

Рыжеволосая Катарина бывала бушующим пламенем, в котором могла расплавиться даже саламандра; русоволосая девушка из Руана иногда казалась мне живым воплощением воды – обними её покрепче, и она рассыплется брызгами, утечет сквозь руки, ускользнет… Но порой она тоже становилась огнем, моим огнем — только не убийственным, а добрым, как пламя домашнего очага.

Сова снова завопила. И еще раз, совсем близко. Мы больше не обращали внимания на ее вопли, и Грех исчез, наконец-то оставив нас вдвоем.

***

За крохотным окошком, затянутым бычьим пузырем, слегка посветлело, когда мы оторвались друг от друга и легли рядом, отдыхая. Вымотанный, потный, бесконечно счастливый, я бормотал ласковые слова на английском, французском и русском, Мари лопотала «je t'aime» и «mon préféré» — и вдруг спросила:

— Твой дом далеко?

— Что?

— Твоя родина, где вот так говорят, как ты… далеко?

— Да. Очень.

«Ты бы не поверила, насколько далеко – не только в тысячах милях отсюда, но и в девяти столетиях».

— Ты скучаешь по ней?

Я ответил не сразу.

Тоска по родине иногда приходила ко мне снами о белых ночах, острым желанием увидеться с теми, кто еще не родился, воспоминанием о тысячах возможностей, которых я лишился, вернувшись в «темное средневековье». Родной мир окликал меня голосами Высоцкого и Цоя, дразнил непрочитанными книгами, являлся памятью о шуме машин за окном... Дьявол, иногда мне казалось, что я отдал бы два пальца на правой руке за счастье пять минут постоять под горячим душем! Ностальгия врезалась в меня болью от раны – и проходила, и моей единственной реальностью снова становились Шервудский лес, Ноттингемшир, Англия, где правил «добрый король» Ричард.

Иногда в мою голову заглядывала идиотская мысль, что я живу среди покойников, ведь те, кем я охочусь, пью, дерусь, смеюсь, торгуюсь, ругаюсь, давным-давно истлеют к тому времени, как я появлюсь на свет. Но я тут же забывал этот бред. Люди вокруг ничуть не походили на покойников – все эти свободные, полусвободные, норманы и саксы, вилланы и рыцари, oratores, bellatores и laboratores, как говорил йорскский аббат Герфорд. Аутло Шервудского леса не были ни oratores — духовенством, ни bellatores – воинами, ни laboratores – работягами. Тот же аббат считал нас, разбойников, гнусной язвой на теле общества, но в Шервудской чаще мы были свободнее короля.

Живее всех живых — донеслось до меня еще одним приветом из навсегда покинутого мира.

Когда я покину здешние края, наверное, чаще белых ночей мне будут сниться лесные тропы, олени, идущие сквозь утренний туман, сумрачные яры, светлые поляны, полные цветов и гула диких пчел, вековые дубы, на ветвях которых стрекочут белки. Может, я буду тосковать даже по резкому шуму ветра в вершинах перед тем, как лес накрывает дождем, по похрустывающему под ногами инею на ледяном рассвете. И уж наверняка мне будет не хватать веселых пирушек у костра на поляне Великого Дуба и вольных стрелков, моей лесной семьи. Но я уже представлял, какой роскошный дом куплю в Йорке, как мы с Мари обустроимся там, как позже отправимся в солнечную Кастилию — навестить в Саламанке брата Тука, а потом (почему бы и нет?) совершим паломничество в Рим. В этом мире, как и в моем родном, деньги открывали множество путей, и я собирался испробовать многие из них…

— Джон?

Мари коснулась губами шрама на моем плече, осторожно напоминая, что ждет ответа.

— О чем мне скучать, если я с тобой? — улыбнулся я. — Je t'aime, mon hirondelle.

*

Шагнув в зябкое утреннее марево, я стукнул створкой двери сидящего у порога Зайца.

Все жители Хардвика, кроме малых детей и немощных стариков, с рассветом трудились в поле, но этот парень удивительно ловко умел увиливать от работы. Зайца в Хардвике считали дурачком и, похоже, махнули на него рукой, а по мне, он был не глупцом, а хитроумным лентяем. То у него болела нога, то он разбивал голову, то его лягала корова… Сейчас, вскочив и расплывшись в улыбке, он погладил перевязанную грязной тряпкой руку. Передние зубы младшего сына Пита торчали, как у зайца, он по-заячьи косил и умел двигать оттопыренными ушами, но главное — парнишка бегал почти так же быстро, как его лесной тезка.

— Рог? – спросил я.

Заяц отвел полу своей рваной камизы, чтобы показать висящий на боку охотничий рог.

— Ступай к воротам, жди там, — велел я.

Мари вышла следом за мной, обеими руками держа мой лук, роговая законцовка которого была на фут выше ее головы.

— Не провожай, — сказал я. – Возвращайся в дом.

Она подала мне лук, но продолжала стоять у двери; в ее глазах, как туман над лесными озерцами, маячил страх.

— Осталось всего три дня, — напомнил я. — Если за три дня мы не сумеем прикончить ублюд… убийц, бросим эту затею и уедем.

Мари доблестно постаралась улыбнуться.

— Ох, уж эта frank-pladge.

— Круговая порука не раз меня выручала, а долг платежом красен.

— Но ты сказал – Дикон вернулся в Эдвинстоун, и Дик Бентли вот-вот уедет. Вас слишком мало… И я боюсь.

— Тебя здесь никто не тронет. – Я окинул взглядом деревню – десяток домишек, жмущихся друг к другу в тесном кольце частокола. – Кой смысл шерифским идиотам дважды обшаривать Хардвик? А те, на кого мы охотимся, не шастают по деревням.

— Я боюсь не за себя, — прошептала Мари.

— За нас тем более нечего бояться: мы охотники, не дичь. У Робина есть план…

Страх в глазах Мари превратился в ужас. Она знала не хуже меня, чем иногда оборачиваются планы Робина Гуда.

Я наклонился, чтобы ее поцеловать и спрятать улыбку.

— Три дня, mon chéri. Локсли дал слово.

— Поклянись, что будешь осторожным.

— Клянусь.

— Поклянись Иоанном, Петром и Павлом.

— Клянусь Иоанном, Петром и Павлом, — послушно повторил я. – Ну, иди.

Мари быстро перекрестила меня, обдала последним тревожным взглядом, вернулась в дом и прикрыла за собой дверь, а я зашагал к палисаду.

Успевший открыть ворота Заяц выжидательно протянул руку.

— Повтори, что ты должен делать, — сказал я, запустив два пальца в поясной кошель.

— Да я столько раз уже повторял!

Парнишка скорчил обиженную гримасу, но затараторил:

— Я должен смотреть в оба уха, слушать в оба глаза…

— Хм?

— Спутал, господин, простите. Должен смотреть в оба глаза, слушать в оба уха и если в Хардвик явятся чужие мужчины…

— Хм!

— Если явится хоть один чужой, я должен бежать на Тингхилл и трижды протрубить в рог, пусть даже сюда притащится сборщик податей или священник.

— А если проморгаешь, проспишь…

— Если проморгаю, просплю, буду плестись нога за ногу, трубить тихо, вы сдерете с меня шкуру тупым ножом, сэр Джон.

— Не думай, что я этого не сделаю.

— Вот вам крест, сэр Джон, все исполню в точности!

Я вложил в протянутую руку серебряный пенс, хлопнул Зайца по плечу и пошел к лесу, звенящему пением зарянок.

*

Заяц исподтишка оглянулся, чтобы убедиться: никто за ним не следит. Деревня была пуста, только старая подслеповатая Джейн клевала носом на пороге своего дома, заснув над починкой одежды, а неподалеку от старухи возился в грязи ее внук Джимми.

Заяц проворно выкопал ямку под свежеотесанным колом палисада, сунул туда пенс, заровнял землю и несколько раз перепроверил, под каким именно колом закопано сокровище. Джон оставлял в Хардвике столько денег, что в палисаде скоро не должно было остаться ни единого полусгнившего кола, на половине домов желтели новые соломенные крыши, а вчера начались разговоры о постройке нового общинного амбара.

Какая жалость, что Мари скоро уедет! Зато когда Заяц выроет свое богатство, все припрятанные здесь и там пенсы, полупенни и фартинги, он купит новую одежу и коня. Вот вытаращит глаза отец! Вот обзавидуются те, кто называл младшего сына Пита Шестым Грехом,[2] чумой и семейным позором! Небось, вспомнят тогда, что его зовут Хью… До сих пор данным при крещении именем Зайца звала только Мари. Хью погарцует по Хардвику на новом коне — и ускачет в Блис свататься к Эмме, дочке тамошнего старосты. А почему нет? В прошлом году на ноттингемской ярмарке Эмма два раза улыбнулась Зайцу, а уж богачу Хью будет улыбаться весь день напролет. Конечно, она не такая красивая, как Мари, но таких красивых и милых, как невеста Джона, наверное, во всем христианском мире больше и не сыщешь…

Заяц невесть сколько плавал в своих мечтах, может, даже задремал, сидя у старого амбара. Собачий лай вырвал его из дремы, заставив вскинуться и затрясти головой.

Из леса выехал всадник.

Заяц, сразу переставший быть богачом Хью, затаил дыхание и нащупал на боку подаренный Джоном охотничий рог. Поморгал, внимательней всмотрелся сквозь колья палисада в незваного гостя, выдохнул и встал.

К воротам ехала женщина. Джон велел трубить, если явится чужой мужчина. Про женщин он ничего не говорил.

— Эй, открой ворота шире!

Оклик был резким, как щелчок хлыста, и Заяц бросился делать, что велено. Створка с тихим скрипом подалась, буланый вошел в ворота, собаки с лаем кинулись ему навстречу.

— Отгони псов, — последовал новый приказ.

Совсем ошалев, Заяц повиновался. Еще никогда в Хардвик не заглядывали знатные дамы. Что им делать в захолустье, откуда до Ноттингема ехать на повозке почти целый день по зарастающим травой дорогам? То, что леди – знатная и богатая, было видно по ее платью из переливчатой ткани, названия которой Заяц не знал, по серебряным украшениям сбруи коня, по красному седлу с притороченным у него арбалетом. Поверх платья леди носила ярко-синий плащ с глубоким капюшоном.

Собаки, отбежав к домам, продолжали гавкать, но уже тише. Джимми бросил лепить пирожки из грязи и, не слушая окликов бабки, затопал к блестящей леди.

— В котором доме живет бегинка? – спросила леди, остановив коня.

— А? Что? – Заяц задвигал ушами и вытаращил глаза, зная, что выглядит сейчас полным идиотом. – О чем вы, госпожа?

— Мой муж упал на охоте с лошади, я оставила его в лесу, чтобы привести помощь. Говорят, здесь живет бегинка, смыслящая в целительстве… Кажется, Мари. Где она?

В руке леди появилась блестящая золотая монета – наверное, сарацинская. На такую монету, небось, можно купить не одного великолепного коня! Заяц заколебался, кусая губу. Джон ничего не говорил о женщинах, только о мужчинах…

Дама откинула капюшон, и парень вздрогнул под режущим взглядом ярко-синих глаз. У него ослабели ноги, он с трудом удержался от того, чтобы бухнуться на колени.

— Госпожа… Я н-не знаю ни… никаких…

— Мари живет там! – пропищал Джимми.

Завороженно разглядывая роскошную гостью, он почти дошагал до буланого коня.

— Нет тут бегинок, не слушайте его, он дурачок, — зачастил Заяц, но дама уже соскользнула с седла, не глядя кинула ему поводья и пошла к дому Пита, на который показал маленький Джим.

Заяц несколько мгновений смотрел в прямую спину под синим плащом, потом выронил поводья, крутнулся на пятке и побежал к лесу.

*

«Забирайся на Тингхилл и труби, — наставлял Маленький Джон. — Труби так, будто ты – архангел, поднимающий мертвых в День Страшного Суда».

Тингхилл, поросший кленами низкий холм, был совсем рядом с деревней, и по пути на вершину Заяц всего два раза переходил с бега на шаг. Добравшись до трех больших камней, он все-таки дал себе передышку — нагнулся и, упираясь руками в колени, подождал, пока перестанет колоть под ребрами и клокотать в горле.

Никто не знал, откуда на холме взялись три камня, зато все в Хардвике сызмальства знали: любое слово, сказанное на вершине Тингхилла, разносится чуть ли не на милю вокруг.

Отдышавшись, Заяц выпрямился, снял с плеча рог и поднес его к губам.

— Ты что это делаешь, парень?

Из-за ближайшего камня вышел бородатый человек в зеленой котте, со взведенным арбалетом в руках.

Заяц, вздрогнув, опустил рог.

— Ты не похож на аутло, малец, — уставившись на Зайца черными непрозрачными глазами, сказал человек. — Откуда у тебя эта штука?

Заяц вжал голову в плечи.

— Нашел в лесу… Я не хотел ничего плохого, господин… Просто решил попробовать, как оно будет трубить…

— Попробовать, вот как? – Бородач перевел взгляд с рога на лицо парня. — В Шервудском лесу трубят только люди короля и вольные стрелки. Ты разве не знал?

Заяц сделал шажок назад и оглянулся, прикидывая, куда бы лучше удрать.

Внизу, между деревьями, мелькнуло то, что было темнее ярко-зеленой весенней листвы. Потом звякнули трензеля, коротко заржал конь. Огибая холм, по лесной тропе цепочкой ехали всадники.

Когда Заяц снова повернул голову, палец арбалетчика мягко давил на спусковой крючок.

Успеть бы прошептать хоть начало молитвы – может, господь услышит ее и помилует душу умершего без отпущения грешника?

Вместо этого парень прижал рог к губам и подул изо всех сил.

Трубный вопль стал его предсмертной молитвой. Карканья ворон, поднятых из леса этим воплем, Заяц уже не услышал.

[1] Перевод Галины Усовой.

[2] Шестой смертный грех – лень.

Глава четвертая. Frank-pladge

Если однажды горячее солнце

Станет холодным, как утренний лед,

Если зима жарким летом вернется

И на песок белый снег упадет,

Если беда, что ничем не измерить,

Рухнет на землю, косою звеня,

Я буду знать всё равно, что ты веришь,

Я буду знать, что ты любишь меня…

Денис Майданов

— Noli, Mater Verbi, verba mea despicere; sed audi propitia et exaudi…[1]

Дверь распахнулась, захлопнулась, и Мари обернулась, не успев сказать «amen».

— Прости, что прервала твою молитву.

Мари оперлась рукой на лавку, над которой висел большой деревянный крест, рука надломилась, и девушка застыла в неловкой позе, глядя на стоящую у порога рыжеволосую женщину.

— Госпожа Катарина…

— О, ты меня узнала? Да, это я. Катарина Ли. Жена твоего любовника.

Катарина сделала несколько шагов и остановилась. Ее лицо с россыпью веснушек стало белым, как снятое молоко. Мари поняла, куда глядит хозяйка Аннеслея — на тюфяк со скомканным одеялом и на погасшую свечу на полу рядом с постелью.

— Шлюха, – тихо сказала Катарина. – Шлюха, забывшая обеты. Бесстыжая похотливая девка.

Мари поднялась и стиснула руки у груди, крепко переплетя пальцы.

— Госпожа…

— Молчать!

Катарина шагнула вперед и ударила Мари тыльной стороной ладони по лицу с такой силой, что та, вскрикнув, чуть не упала. Прижав руку к щеке, Мари почувствовала под пальцами липкое: камень кольца разорвал ей кожу.

— Чем ты опоила Джона?

— Я не….

— Я приказала молчать, — сквозь зубы прошипела Катарина и тут же задала новый вопрос: — Где твой монашеский наряд, бегинка? Откуда у тебя это платье?

Под взглядом Катарины Мари почувствовала себя голой и, всхлипнув, крест-накрест закрылась руками. Никогда в жизни у нее не было такого роскошного наряда, она долго отказывалась его принимать и до сих пор чувствовала себя неловко в голубом шелке с вышитыми красными цветами. Но Джон, заказавший платье у лучшего ноттингемского портного в тот день, когда Мари согласилась уйти из ордена, говорил, что в этом наряде она прекраснее королевы.

— Опусти руки, — велела Катарина. Девушка послушалась, и Катарина показала пальцем на серебряный крест на груди Мари. – Это снято с какой-нибудь несчастной, убитой на Королевском Пути?

— Джон никогда не убивал жен…

Еще одна хлесткая пощечина обожгла лицо Мари.

— Грязная лживая тварь!

Мари опустила голову. Красные капли падали на изящное шитье, на ажурную перекладину креста.

Целую вечность в комнате было слышно только тяжелое дыхание двух женщин, потом Катарина спросила:

— Ты обучена грамоте?

Мари изумленно вскинула глаза.

— Госпожа?

— Я спросила – ты умеешь читать и писать? Даже тупая шлюха вроде тебя может понять такой простой вопрос.

— Ум-мею, госпожа.

— Ты напишешь Джону письмо. Напишешь, что крутила с ним только ради его разбойничьих денег. Напишешь, что тебя нашел бывший любовник и предложил больше, чем может дать неотесанный английский мужлан. – Катарина подошла к столу, вынула из широкого рукава замшевый футляр и положила на столешницу. – Назови Джона каким-нибудь прозвищем, каким называла его во время ваших гнусных любовных утех. – Катарина достала из футляра бронзовую чернильницу с крышкой, свернутый пергамент и, напоследок — перо. – Напиши, чтобы он не смел тебя искать: ты никогда не вернешься в Англию, где любовники такие же никудышные, как вино.

Катарина через плечо нетерпеливо взглянула на Мари.

— Поторопись! И целуй мне руки за мою доброту. Когда напишешь, тебя увезут в Борнмут и посадят на любой корабль, отплывающий в Гавр. А там ползи хоть в какой-нибудь бегинаж, хоть в бордель. Говорят, ваши бегинажи мало чем отличаются от борделей.

— Джон меня любит, — шепотом сказала Мари. – Он не поверит этому письму.

— Тебя ждет ад, руанская ведьма!

Хозяйка Аннеслея резко развернулась к сопернице, и Мари отшатнулась. В глазах Катарины, из синих сделавшихся черными, она увидела настоящий ад — ледяную адскую бездну.

— Джон любит меня, тварь! И снова станет моим, когда ты исчезнешь! Пиши!

— Нет. — Бывшая бегинка вытерла кровь с лица и покачала головой. — Не буду.

— Ты…

Перо сломалось в руках Катарины.

— Джон говорит — наша любовь не может быть грехом, — крепчающим голосом сказала Мари.

Катарина прошипела такое ругательство, что Мари невольно перекрестилась, но тут же выше подняла голову.

— Джон говорит — мы стали мужем и женой по древнему обычаю more danico.[2]

— По обычаю шлюх и прелюбодеев?!

Катарина рванулась к Мари, но та не двинулась с места, только крепко сжала кулаки.

– Он добьется развода, даже если ему придется просить об этом епископа кентерберийского. А потом мы обвенчаемся в церкви. Он так сказал.

— И ты веришь этой чудовищной лжи?!

Две женщины теперь стояли лицом к лицу.

— Верю.

— Ты обезумела, бегинка, — выдавила Катарина.

«Это вы обезумели, госпожа», — подумала Мари, но вслух сказала только:

— Я люблю Джона.

— Так любишь, что готова из-за него угодить в ад?

Несколько бесконечных мгновений хозяйка Аннеслея и бывшая бегинка смотрели друг на друга; ни одна не хотела отвести взгляд.

Наконец Катарина выплюнула короткий хриплый смешок.

— Если так любишь его – забирай.

Швырнув на пол изломанное перо, она подошла к двери, распахнула ее и пронзительно свистнула – таким свистом охотники подзывают сокола, если нет манка.

Тяжело дыша, дрожа с головы до ног, Мари повернулась к выходу. Деревенские псы зашлись лаем, послышался мягкий топот копыт, зазвенели трензеля, раздались грубые голоса, потом истошно взвизгнула собака, зашелся плачем ребенок.

— Джон! – крикнула Катарина.

Она шагнула в сторону, и дверной проем заслонила огромная тень. В комнату вошел человек в темно-зеленой котте: ему пришлось нагнуть голову, чтобы не стукнуться ею о притолоку.

— Эта мразь говорит, что любит тебя, Джон, — сказала Катарина. — Покажи ей, как ты умеешь любить.

Накинув на голову капюшон, Катарина Ли вышла и захлопнула за собой дверь.

* * *

– Посмотрите на нее. Вы только посмотрите! Вы когда-нибудь видели такую красоту?

Дик Бентли нежно погладил храп кобылы, украшенный белым пятнышком. Вороная прядала ушами, фыркала, недоверчиво косила на незнакомых людей, но к Дику явно прикипела всей душой.

– Ее зовут Фейри, и она моя!

Физиономия молодого конокрада, всегда готового огрызнуться, резануть насмешливым словом, выплюнуть проклятие, выражала забавное обожание.

– Сколько отдал? – спросил Кеннет.

– Семь фунтов серебром барышнику из Ньюарка. И она стоит каждого потраченного пенса. – Бентли прижался щекой к атласной шее лошади.

– Хватит миловаться с кобылой, Дик, — сказал я. — Мы и так тебя заждались.

– Милуйся со своей кобылкой, а я буду миловаться со своей, — отмахнулся Бентли. — Это первая лошадь, которую я купил, а не украл!

– Купил на награбленные деньги, — подколол Вилл.

– Не бойся, не на последние. – Хлопнув по туго набитой седельной суме, Дик сел рядом со Стивом, но так и не выпустил повод из правой руки. – Ну? Мальчишка, который принес стрелу Робина, сказал – сегодня до полудня быть там, где-я-сам-знаю-где. Ну, я здесь. И даже поспел до полудня. О чем разговор?

– Робин придумал, как нас угробить, — мрачно сказал Кеннет Беспалый.

Локсли стукнул кулаком по колену.

— Брось, всё будет не так уж трудно.

— Что «не так уж трудно»? – подозрительно спросил Дик.

— Робин хочет поймать оборотней на ричардово серебро, — объяснил Стивен.

Король Ричард вернулся в Англию ранней весной, выкупленный из плена за немыслимую сумму в сто тысяч марок. Еще пятьдесят тысяч должны были выплатить австрийскому герцогу в течение полугода, в залог чего в плену остались шестьдесят знатных людей из королевской свиты. По всей стране продолжался чрезвычайный сбор, и в Ноттингемшире то шепотом, то в полный голос раздавались крамольные речи: дескать, Англии дешевле обошелся бы король, сложивший голову в боях за Святые Земли.

— Дик, ты же последние дни пропадал в Ньюарке? Скажи, там слышали, что на Троицын день ричардовы деньги повезут из Ноттингема в Йорк? – спросил Робин.

— Не слышал разве что глухой. – Бентли прищурился на Робина. – Ты распустил эти слухи?

Локсли с улыбкой дернул плечом.

— При чем здесь я? Просто в «Весельчаке» слишком много болтают. Кто-то принес туда этот слушок, и он пошел гулять по округе, как шалый пес…

— Говорят, деньги повезут почти без охраны, — перебил Дик. – Еще говорят, что шериф придумал погрузить в повозку якобы горшки с воском, а на самом деле под воском в них будет полно серебра. После того, как все об этом узнали, хитрость будет не слишком хитрой.

Робин улыбнулся шире.

— Да, я тоже думаю, что Певерил снова даст маху.

В его голубых глазах плясали знакомые хулиганские огоньки, и я не без сожаления постарался их загасить:

— Робин, ты придумал полную дурь. Если вервольфы клюнут на приманку, они первым делом утыкают стрелами возницу и тех, кто будет при повозке, а уж после проверят, что там, в горшках.

— Я ведь сказал, что сам сяду на передок. На мне под плащом будет кольчуга, которую пробьет не каждый наконечник…

— «Не каждый», ну-ну, — покачал головой Стивен.

— …И толстый поддоспешник. Чтобы изображать хоть какую-то охрану, хватит пары конных…

— Хочешь, чтобы я подставил под стрелы Фейри? – Дик согнул свободную руку в оскорбительном жесте. На его пальце блеснул перстень с изумрудом, отобранный у епископа Герфорда. – А это видел?

— Дьявол, мне плевать, какие лошади будут идти за повозкой! — Робин начал злиться. – Если будет нужно, я куплю хоть целый табун. Дело не в лошадях, в людях. Повозку должны сопровождать хотя бы двое, иначе никто не поверит, что шериф, какой он ни есть идиот, дал везти серебро единственному человеку. Я сойду за возницу, двое из вас поедут за повозкой, а остальные будут идти по лесу вдоль дороги и ждать, пока вервольфы…

Сквозь громкий голос Локсли, сквозь пение птиц раздался далекий зов охотничьего рога, и я крикнул:

— Тихо!

Вороная кобыла шарахнулась, чуть не вырвав повод из руки Бентли. Все парни уставились на меня.

— Ты что? – спросил Робин.

— Тсс…

Я прислушивался, повернувшись в ту сторону, но звук рога не повторялся.

— В чем дело, эй?

— Трубили где-то на западе, — сказал я.

— Кто-то охотится, и что?

— На западе Хардвик.

— А в Хардвике Мари, да-да. – Робин возвел глаза к небу. — Послушайте, у нас еще есть время до Троицына дня, чтобы как следует все обдумать…

— Обдумывайте без меня. – Дик поднялся и поправил переметную суму. – А я хочу успеть в Мифсон до темноты.

— Уезжаешь? – Робин привстал. — Совсем?

— Да.

Бентли взметнулся в седло, за которым был приторочен лук. Некоторое время Дик смотрел на нас, а мы смотрели на него. Без единого слова Бентли повернул лошадь и поехал с поляны – сперва шагом, потом рысью.

Когда всадник исчез из виду, скрылся за кустами, из которых на поляну неделю назад выбрела девчонка, уцелевшая при нападении «вервольфов», Робин снова сел, обвел нас глазами и махнул рукой:

– Вы все уже не здесь.

– И тебе тоже нечего здесь делать, — мрачно сказал Стивен.

– Небось, уже купил повозку? – спросил Аллан-э-Дэйл.

– Купил, — уныло признался Робин. — И горшки. Выторговал три дюжины у горшечника в Менсфилде. Полдюжины послал в подарок жене шерифа.

Аллан с Мачем засмеялись.

— А что, повозка нам пригодится, — сказал я. – Шарахнем по башке нашего графа Шервудского, погрузим на повозку и вывезем из Ноттингемшира. Раскладывать его по горшкам необязательно.

— Пошел к чертям… — вяло огрызнулся Локсли.

— Робин, твой план безумен, — серьезно сказал Тук.

Тот, кого мы привыкли называть «фриаром», расстался с потрепанной сутаной и вырядился в полосатые шоссы и шерстяную желтую тунику до колен; его зарастающую волосами тонзуру прикрывала маленькая островерхая шапочка. Было очень непривычно видеть Тука в нарядной мирской одежде. Раньше он ходил с длинной палкой, призванной изображать посох смиренного странствующего монаха, но сегодня явился на поляну Великого Дуба с арбалетом, повесив на пояс вместо четок коробку с арбалетными болтами и арбалетный крючок.

— Мы знаем Шервуд лучше проклятых ликантропов, — продолжал бывший фриар, будущий студиозус. – И, возможно, сумеем обнаружить их раньше, чем они пристрелят нашего хитроумного стратега. Но мы не знаем, сколько их, не знаем, как они вооружены, не знаем, кто дает им приют. Три ограбления за неполную неделю, шесть трупов — и ни следа тех, кто охотится в наших владениях на двуногую дичь. Кто-то укрывает ублюдков, а мы так и не выяснили, кто именно.

— Какая разница...

— Погоди, Робин. Дай мне договорить, иначе получится totum revolutum.[3] Какая разница, спрашиваешь ты? Я отвечу — большая. Одно дело столкнуться с бродягами, недавно сменившими жизнь землепашцев на жизнь аутло, другое – с бандой опытных головорезов. Ликантропы действуют, как опытные головорезы. И я ставлю свой новый арбалет против сломанной стрелы: их нанял и укрывает шериф. В этом деле охотник он, а мы – дичь. Если мы последуем твоему плану, некому будет заказать молитвы за упокой нашей души… Разве что Барсуку, когда до Эдвинстоуна дойдет весть о том, что вольные стрелки дали себя прикончить и переловить.

Дальнейшие споры я слушал вполуха, расхаживая по поляне. Мне не давала усидеть на месте нарастающая тревога.

Зайцу было велено трубить трижды, но рог прозвучал всего один раз. Парень мог сколько угодно притворяться придурком, но он прекрасно умел считать до трех. Если же он решил подуть в рог просто ради забавы, я приколочу его длинные уши к притолоке дома Пита!

Робин возразил Туку в том смысле, что нам удавались и более опасные дела. Стивен, ругаясь, начал тыкать в проплешину на своей голове, оставленную арбалетным болтом на память об одном таком «удавшемся деле». Мач напомнил, что его и Вилла ждут не дождутся лондонские серебряные мостовые. Аллан начал сочинять балладу о Робине Гуде, горшечнике и жене шерифа, а поскольку арфы при нем не было, аккомпанировал себе хлопками ладони по колену.

Рог трубил всего один раз. Может, Робин прав и это всего лишь охота. На западе, у границы с Дербиширом, лежали владения барона Роже. Но когда старый хрыч выезжал охотиться, рога его ловчих поднимали дьявольский тарарам, они не стали бы трубить всего один раз…

— Джон, а ты что скажешь?

Я отмахнулся, продолжая ходить. Я и вправду был уже почти не здесь. Я хотел очутиться в Хардвике, а еще лучше – на пути в Йорк, вместе с Мари.

«Ох уж эта frank-pladge», — сказала она при прощании, и я мысленно с ней согласился.

Frank-pladge, круговую поруку, ввели победители-норманы, чтобы обезопасить себя от мести побежденных саксов. За убийство выходцев из Франции теперь отвечал не сам убийца, как в старые времена, а вся община; в народе этот закон называли frank-pladge. Но у вольных стрелков Шервуда была своя круговая порука. Мы всегда стояли друг за друга, и если один из нас лез в пекло, за ним в пекло лезли все остальные. Это помогало нам выжить... или наоборот. Я никогда не подсчитывал, сколько раз шервудская порука меня спасала, а сколько у меня из-за нее появилось шрамов. Я просто принимал ее, как законы природы или погоду – ветер там, жаркое солнце или дождь. Но сейчас она разрывала меня пополам.

Рог трубил один раз.

Я должен быть в Хардвике, чтобы убедиться – с Мари все в порядке.

Робин снова готовился сунуть бедовую голову в капкан.

Я должен вправить ему мозги.

Я должен быть в Хардвике…

— Эгей, этак ты скоро протопчешь тропинку вокруг костра!

Вздрогнув, я понял, что уже не хожу туда-сюда, а наматываю круги вокруг кострища, вокруг двух обрубков поваленного ствола, на которых сидят вольные стрелки, а они смотрят на меня, забавляясь, на время позабыв о своих спорах.

Сделав еще несколько шагов, я очутился перед Робином.

— Брось разыгрывать из себя шерифа ноттингемского, Локсли.

— Шерифа? – Он высоко поднял брови.

— Да. Это работа шерифа — ловить разбойников…

— Уж кому, как не нам, это знать, — засмеялся Робин.

Он перестал ухмыляться, когда я придвинулся ближе, почти нависнув над ним своим немаленьким ростом.

— Ты не шериф, не граф и не лорд, обязанный защищать своих людей и вершить правосудие на своих землях.

— Верно, не граф. И, хвала Деве Марии, не шериф ноттингемский. — Робин встал, но все равно продолжал смотреть на меня снизу вверх — я был на голову выше его. — Но меня выкупала из плена вся округа.

— И?..

— Я заплатил мамаше Хемлок за платье и нож, которые она мне одолжила. Расплатился с жестянщиком за наушничество, — теперь Робин говорил очень тихо, вряд ли его слышал кто-то, кроме меня. — Но как быть с теми, кто внес за меня свои фартинги и пенни? Разве это не…

Он запнулся, хотел еще что-то сказать, но моя тревога, наконец, пересилила желание проверить, осталось ли в башке Робина хоть немного здравого смысла.

— Поговорим после, — сказал я и пошел с поляны, на ходу подобрав свой лук, который раньше прислонил к бревну.

— Джон, эй, ты куда?

— Ничего без меня не делайте, — оглянувшись на ходу, бросил я. – Если в Хардвике раздобуду лошадь, вернусь задолго до заката.

[1] «Не презри моих слов, о Мать Предвечного Слова, и благосклонно внемли просьбе моей». (лат.) Из молитвы Святого Бернарда.

[2] More danico – датский брак – языческий обычай заключать браки без благословения церкви. В северных областях Франции и Англии more danico долго существовал даже после повсеместного принятия христианства. В датском браке был рожден Вильгельм Завоеватель.

[3] Totum revolutum (лат.) – полный сумбур.

Глава пятая. Вервольфы

Погляди — что за рыжие пятна в реке?

Зло решило порядок в стране навести.

Рукояти мечей холодеют в руке,

И отчаянье бьётся, как птица, в виске,

И заходится сердце от ненависти…

Владимир Высоцкий, «Баллада о ненависти»

До Хардвика было не больше двух миль по прямой, но в лесу не бывает прямых путей. Мне часто приходилось сворачивать, огибая то кусты, то тесно растущие молодые деревья, и перекидывать лук из руки в руку, чтобы не цепляться за ветки. Сперва я слышал за спиной голоса вольных стрелков: парни пошли было за мной, но, когда я припустил бегом, отстали, ругаясь.

Выскочив на заросшую травой дорогу, связывавшую Хардвик с внешним миром, я сбавил темп, то шагом, то трусцой обогнул Тингхилл… И тревога, тихо поскуливавшая во мне, взвыла волком: ветер донес до меня запах дыма, крики и собачий лай.

Я помчался так быстро, как не бегал даже после турнира серебряной стрелы, когда за мной гнались конные наемники шерифа. Колчан лупил по спине, под ребрами резало, в горле жгло. Перед ольховником, в который ныряла лесная дорога, недалеко от ворот палисада, я заставил себя остановиться и, согнувшись, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов: немного с меня будет толку, если я влечу в Хардвик с языком на плече.

Слегка отдышавшись, я вышел из кустов уже со стрелой на тетиве… И вместо самой тихой и захудалой деревушки Ноттингемшира увидел преддверие ада.

Дом старосты Голдвина полыхал вулканом, по двору крутились всадники, сквернословящие на французском и на английском, над Хардвиком висел серый дым. Если бы дул юго-западный ветер, горела бы вся деревня, но слабый северный сносил огонь к самому крайнему дому — тому, где я оставил Мари. На доме Пита уже занялась свисающая над застрехой солома.

Все это я заметил на бегу через распахнутые настежь ворота, а ворвавшись в них, чуть не споткнулся о труп собаки, располосованной почти пополам. Перепрыгнув через убитого пса, я выкрикнул имя Мари, но едва расслышал собственный голос за треском горящего дерева, воплями мужчин и женщин, лаем и сумасшедшим лошадиным визгом.

Пожар никто не тушил, жители Хардвика вытаскивали из ближайших к нему домов все, что могли поднять, возле сваленного в кучу скарба жались друг к другу плачущие дети, тявкали ощетинившиеся псы. Неподалеку от ворот лежал староста Годвин с арбалетным болтом в груди, у его руки валялись окровавленные вилы с одним обломанным зубцом. Над телом стояла на коленях и выла жена Годвина, Джейн… уже не жена, а вдова… за ее спиной билась на боку оседланная лошадь с пропоротым брюхом.

— Мари-и!

Не увидев ее среди суетящихся женщин, я рванул к дому Пита.

Клочья дыма расплескал мчащийся ко мне всадник. Беспощадно задавив желание заметаться в поисках укрытия, я остановился, оттянул тетиву быстрым плавным движением и отпустил так, как десятки раз показывал мне Робин: как будто тетива перерезала пальцы. Всадник с мечом в руке был уже близко, Робин Гуд наверняка смог бы всадить стрелу в любое звено его короткой кольчуги, но я облажался, к дьяволу оправдания вроде сбитого долгим бегом дыхания и слезящихся глаз. Стрела воткнулась в седло у ноги верхового, тот занес меч…

Женский голос, прозвучавший пронзительней визга умирающей лошади, выкрикнул что-то на французском. Я выдернул из колчана следующую стрелу, уже понимая, что выстрелить не успею, но всадник вдруг свернул и промчался мимо, обдав меня запахом конского пота и смерти.

Крутнувшись, я посмотрел ему вслед и возле палисада увидел Катарину в алом платье под синим плащом. Она сидела на своем буланом жеребце, ее уложенные кольцами рыжие волосы полыхали огненной короной — еще одна частица кошмара среди множества мельтешащих вокруг кошмаров.

— Уезжай! – крикнул я. – Скачи отсюда!

Вместо того, чтобы дать шпоры мотающему головой коню, Катарина стала его успокаивать. Мне некогда было урезонивать упрямую жену; вернув стрелу в колчан, я побежал дальше, распахнул дверь и ворвался в полную дыма комнату.

— Мари!

Лук выпал из моей руки. Рухнув на колени, заходясь кашлем, я пополз туда, где валялся сброшенный с кровати тюфяк и виднелось голубое платье.

— Мари…

Приподнимая ее, я уже знал, что она мертва. Ее платье, то, что от него осталось, было в пятнах крови, ее лицо…

Я запрокинул голову и закричал.

Жар и дым ударили меня гигантским кулаком, постарались вколотить крик обратно мне в глотку, но я продолжал вопить. Как можно кричать так громко там, где почти нельзя дышать? Остатками рассудка я попытался заставить себя умолкнуть – и понял, что дикий звериный крик раздается внутри меня.

Мне хотелось лечь рядом с Мари и сдохнуть, но, выпустив безжизненное тело, я стал пробираться к выходу.

Вывалившись наружу, я сделал несколько шагов, согнулся и начал давиться кашлем. Перед глазами мелькали красные круги, уши как будто залило воском, шум вокруг был еле слышен, но крик во мне продолжал звучать. Упершись руками в колени, я сблевал желчью, выпрямился и вытер ладонью рот, а после предплечьем — слезящиеся глаза. В серо-черной дымке маячили силуэты конных.

— Кто…

Меня опять согнуло, да так, что я упал на колени.

— Кто?..

— Хочешь знать, с кем тебе изменила подружка?

Я поднял голову. Сказавший это человек был огромным. Я видел его смутно, как через затянутое бычьим пузырем окно, но мне показалось: в седло коня, медленно двигающегося мимо, взгромоздился камень с вершины Тингхилла.

— Видать, я понравился ей больше, чем ты. – Он развернулся и поехал обратно. — Пташка любила меня так жарко, что на доме занялась крыша.

Многоголосый хохот.

Я начал вставать.

— Ну и я не оплошал. И знаешь, чего скажу? Сколько я прошуровал баб, а такой горячей суч…

Ухватив ногу в суконной обмотке, я выдернул ее из стремени и неистовым толчком сбросил великана с седла. Тот грянулся о землю со сдавленным кряканьем, его конь, почуяв свободу, метнулся прочь от огня, и в тот же миг я прыгнул, вырывая из ножен на боку охотничий нож. Вервольф едва успел приподняться, как я навалился на него и вколотил клинок по рукоять в вытаращенный глаз под ободком круглого шлема. Ублюдок сдох сразу, но я колол снова, и снова, и снова, превращая щетинистую морду в кровавое месиво… Нож сломался о наносник шлема, я напоследок ударил обломком, сблевал в изувеченную физиономию, скатился с трупа и встал.

Волосы на лбу и ресницы у меня слиплись от крови, я бросил сломанный нож и вытер лицо рукавом. Из треска горящего дерева, ругани на саксонском и французском вырвался крик:

— Il a tué Ralph![1]

— Да. – Я сплюнул. – И вас… всех… убью…

Из было много, верховых головорезов с мечами, копьями и бродексами, с арбалетами у седла; сквозь наплывающий сзади дым я заметил у деревенского колодца трех пеших лучников. И верховые, и пешие носили зеленые котты, зеленые накидки с капюшонами, гамбезоны под зелеными плащами. Ликантропы, как окрестил их Тук. Вервольфы, как называли их остальные вольные стрелки. Саксонская и норманская шваль, ошметки вернувшихся из Святых Земель отрядов крестоносцев, отлично поднаторевших насиловать, грабить и убивать.

При большом везении я успею прикончить одного-двух перед тем, как остальные прикончат меня.

Я наклонился и вытащил меч из ножен убитого.

— Кто… первый?..

Сзади припекало так, что котта, похоже, уже тлела у меня на спине. Я поудобнее ухватил обмотанную шершавой кожей рукоять и пошел прочь от горящего дома, торопя свою замешкавшуюся смерть.

Ликантроп с бродексом, гикнув, поскакал мне навстречу.

Катарина, о которой я совсем забыл, снова завопила на французском, но я не стал искать ее глазами, я глядел только на приближающегося оборотня. Он занес оружие, собираясь вышибить мне мозги, а я приготовился увернуться, если сумею, и…

Головореза смело с седла, он грянулся о землю в пяти шагах от меня, я едва успел убраться с пути разогнавшегося коня. В шее оборотня, над воротником зеленого плаща, торчала стрела. За распахнутыми воротами палисада стоял Дик Бентли с луком в руках, его вороная кобыла нервно танцевала за спиной хозяина.

— Убирайся…

Вместо крика из моей глотки вырвался еле слышный хрип. Оборотни заворачивали коней, разглядывая нового врага.

— Уходи… – Я показал мечом на лес.

Бентли заколебался, оглянулся на Фейри, но тут из ольховника выбежали Робин и Вилл, а за ними — остальные вольные стрелки. Дик подскочил к своей кобыле, с пронзительным воплем несколько раз хлопнул ее по крупу, гоня прочь, и присоединился к тем, кого frank-pladge, круговая порука, вела прямиком в пекло.

Я с отчаянием глядел на этих сумасшедших. Слава богу, у них хватило мозгов, едва ворвавшись в ворота, рассыпаться в поисках укрытия. Большинство бросились к старому общинному амбару, а Вилл и Мач побежали к пустым бочонкам, сложенным пирамидой в двадцати шагах от ограды. Мач добежать не успел. В нескольких шагах от укрытия он упал сперва на колени, потом – на бок. Вилл, выскочив из ненадежного убежища, метнулся к товарищу, лучники у колодца снова натянули луки…

И тут дом Пита с оглушительным треском рухнул. Меня накрыло волной удушающего дыма, я бросился вперед, не видя толком, куда бегу, просто пытаясь вырваться туда, где можно будет вдохнуть воздух, а не расплавленный свинец.

— Tout cru! – заорали в дымной кутерьме, где всадники скакали вправо и влево. — Берите аутло живьем!

Кашляя, задыхаясь, я споткнулся, упал навзничь и понял, что не хочу вставать. Голова раскалывалась так, будто ликантроп все же рубанул меня бродексом, я никак не мог вдохнуть полной грудью и тупо глядел в голубое небо, измаранное дымными клочьями. Между клочьями туда-сюда мелькали стрелы: лучники-ликантропы и вольные стрелки стреляли навесом, надеясь уложить врага, не попав в своих. Парни влипли в эту заварушку из-за меня, значит, все-таки надо было встать.

Я кое-как поднялся на колени и увидел неподалеку бородача в зеленой котте: перекосив морду в злорадной ухмылке, он целился в меня из арбалета.

— C'est pour Ralph, Wolf…[2]

— Loin de mon mari!..[3]

Между мной и арбалетчиком возникла Катарина, как язык пламени, вспыхнувший в дыму.

Ее отбросило назад, она взмахнула руками в широких алых рукавах и упала. Когда я вскочил, она была уже мертва, в ее груди торчал арбалетный болт.

Будь у вервольфа лук, он успел бы всадить в меня пару стрел за те мгновения, что я оглушенно смотрел на Катарину. Но бородач все еще стоял, согнувшись, и обеими руками тянул тетиву вверх, когда я прыгнул к нему и рубанул мечом по ключице. Оборотень сложился пополам и упал на свое греховное оружие, заливая его кровью.

Меня схватили за локоть, я попытался ударить свободным кулаком, но удержал руку, узнав Вилла.

— Мач?.. – прохрипел я.

— Убит.

— Точно убит?.. – с идиотской надеждой переспросил я. – Или…

— Трудно быть не точно убитым со стрелой в глазу! Треклятые твари, треклятый дым, у меня осталась последняя треклятая стрела…

Статли рванул ремень у меня на плече, пытаясь снять с меня колчан. Приближающийся топот копыт заставил нас обоих повернуться в ту сторону: Вилла — с последней стрелой на тетиве, меня – с мечом, за который я скорее держался, чем его держал.

Вынырнув из дыма, конный вервольф резко осадил пегую лошадь, но глядел он не на меня, не на Вилла и не на убитого арбалетчика, а на тело Катарины.

— Рыжая сука сдохла! – взвыл он. – Кто нам теперь заплатит?

— Получи свою плату, мразь!

Оборотень вскинул щит, стрела Статли ударила в намалеванный на щите крест. Еще никогда я не слышал от Вилла таких ругательств, какие он выплевывал, пока мы с ним бежали к амбару.

Длинный общинный амбар, тянувшийся в пяти шагах от палисада, видел лучшие годы, должно быть, еще во время смуты Стефана и Матильды. С одной стороны щель между потемневшей, латаной-перелатаной амбарной стеной и частоколом перегораживал высокий дровяной сарай, с другой стороны этой узкой щели стояли с луками в руках Робин Гуд и Дик Бентли: Робин — возле угла амбара, Дик – за поставленными друг на друга двумя бочонками.

Пробегая мимо Локсли, я чуть не споткнулся об одну из стрел, воткнутых в землю у его ноги. Робин выругал меня, а Кеннет ухватил беспалой рукой за котту и оттащил подальше, вглубь убежища.

— Башка цела? Ты весь в кровище, Джон…

У меня не хватило дыхания на ответ. Выронив меч, хватая ртом воздух, я повалился плечом на подгнившую стену и закрыл глаза. Кто-то – наверное, Вилл – сорвал колчан с другого моего плеча. Я не сопротивлялся, лука у меня все равно не было, он сгорел в доме Пита вместе с…

Я согнулся, давясь всухую: раньше я уже выблевал все, что мог, вывернул наизнанку и желудок, и горло, и душу.

— Скачут сюда! – крикнул Робин.

Короткий тенькающий звук отпущенной тетивы, еще один, и еще.

Снаружи то нарастал, то затихал невнятный шум, из которого иногда вырывались крики на французском и на саксонском.

— Они подожгли амбар! — завопил у меня над ухом Аллан. Из вольных стрелков только у нашего менестреля был такой пронзительный тенор.

Я выпрямился, огляделся, потряс головой, прогоняя пляшущие перед глазами красные и черные круги, и спросил:

— Все здесь?..

— Кроме Мача, – горестно ответил Тук. – Не видать нашему Мачу лондонских серебряных мостовых…

— Они подожгли амбар, — лихорадочно повторил Аллан. — Надо убираться отсюда!

— Как? – спросил Тук. — Частокол слишком высок, мерзавцев слишком много, и они рвутся заполучить наши шкуры. Слышишь, что они орут?

— Что?

— «Trente Shillings contre huit» — тридцать шиллингов против восьми. Ликантропы хотят взять нас живьем, чтобы сдать шерифу. За нас с тобой, Аллан, Певерил даст тридцать за живых и только восемь за мертвых, а за Робина и Джона – больше, много больше...

«Рыжая сука сдохла! Кто нам теперь заплатит?»

Я снова затряс головой, как будто мог вытрясти из нее воспоминание об этом крике.

— Ищите выход! – рявкнул Дик, пробегая мимо.

Бентли помчался по узкой бреши между палисадом и амбаром, пробуя на ходу каждый кол. Я знал: он напрасно ищет лазейку. Моими щедротами эта часть палисада была новой, сработанной на совесть, перелезть через нее или разрубить мечом колья с мою ногу толщиной не было ни малейшего шанса, а дровяной амбар, перегораживавший дальний выход, был еще выше частокола.

Место Дика уже занял Статли с моим колчаном на бедре.

Двое стрелков с легкостью могли бы удерживать вход в это Фермопильское ущелье, пока не кончатся стрелы, но вскоре «ущелье» превратится в кузнечный горн. Сверху раздавался громкий зловещий треск, жар тек с крыши волна за волной, вместе с жаром тек густеющий дым. Между мной и Алланом упал большой клок горящей соломы.

Отчаянно ругаясь, Дик вернулся из своей прогулки к сараю. Я поднял меч и вместе с Бентли, Алланом, Кеннетом и Туком подался к выходу из щели, туда, где стояли Робин и Вилл и где было немного легче дышать.

— Sortez, les affamés![4] – закричали снаружи.

— Вылазьте, все равно выкурим вас, как барсуков из норы!

– А после поторгуемся с шерифом!

«Рыжая сука сдохла! Кто нам теперь заплатит?»

Робин повернулся и посмотрел на меня. Взгляд этого парня мог быть красноречивей проповеди ноттингемского аббата. Я очень боялся, что Локсли спросит про Мари, но он сказал только:

– Осталась одна стрела.

– У меня есть две! – Статли ухитрился выкрикнуть это, как ругательство. – Аллан, Кеннет, как у вас?..

— Пусто, — отозвались те в один голос.

— Мы нужны им живьем, значит, нас не пристрелят, когда мы выйдем, — сказал я.

— Пристрелят, зарубят, живьем оттащат шерифу – конец один, – вперемешку с кашлем яростно прохрипел Дик.

Встав рядом с Робином, я поглядел на распахнутые ворота. Неподалеку от ворот лежала опрокинутая повозка; ее бок был утыкан стрелами. Рядом с повозкой валялся мертвый вервольф с двумя стрелами в спине. За повозкой легко могли укрываться двое-трое, и черт знает сколько еще оборотней поджидали добычу во дворе.

Дым и жар вокруг быстро густели; скоро они прижмут нас к земле, и мы наверняка будем уже без сознания, когда амбар обрушится и устроит нам аутодафе.

— Так близко… — тоскливо просипел рядом со мной Аллан-э-Дэйл.

Он смотрел на Шервудский лес за открытыми воротами – и вправду такой близкий и в то же время далекий, как Луна.

Мы с Локсли переглянулись.

— Придется рискнуть. — Робин вытер слезящиеся глаза. — Может, кому-то из нас пове...

Я вырвался из-за амбара прежде, чем он договорил.

Стрела свистнула над моим плечом. Из глубины двора властно завопили:

— Живье-о-ом!..

Под этот крик я помчался не к воротам, а к повозке. Странно, что у меня еще хватало сил на бег.

Из-за повозки мне навстречу махнул оборотень с мечом, в гамбезоне под коротким плащом. Сбоку, из-за колеса, выпрыгнул лучник с лонгбоу, но, едва натянув лук, с воплем его уронил: арбалетный болт вырвал порядочный кусок из его рукава и плеча. Значит, Тук тоже покинул «барсучью нору». Оборотень в гамбезоне попытался секануть меня по ногам, но я подпрыгнул и ударил мечом сверху вниз с такой силой, что многослойный поддоспешник распластался вместе с прикрывающей его зеленой тканью.

Краем глаза я заметил, как Дик Бентли выбежал за ворота, услышал его пронзительный свист. Примчалась Фейри на зов или нет, я уже не увидел: оборотень с рассеченной спиной, падая, ухитрился рвануть меня за ногу. Я рухнул на умирающего, упустив меч, и на меня тут же насел раненый лучник с ножом в руке. «Из этой свалки мне уже не встать», — отстраненно подумал я, но спустя секунду еще один болт воткнулся лучнику между глаз, а меня схватили подмышки и поставили на ноги.

— Какого черта?.. — вместо благодарности просипел я.

Все вольные стрелки были здесь – кроме Дика.

Тук с разряженным арбалетом.

Робин и Вилл – это они помогли мне подняться.

Стивен, Аллан-э-Дэйл, Кеннет — с пустыми колчанами, с бесполезными луками в руках.

Я оглянулся на ворота. Они были закрыты. Но будь они даже распахнуты настежь, нам было бы не прорваться сквозь кольцо всадников, медленно кружащих по перепаханной копытами земле. Оборотни ездили вокруг нас, держа оружие наготове, а мы все теснее сбивались в кучу — плечо к плечу, спина к спине.

Потом один из верховых придержал коня, и между двумя всадниками прошел человек в зеленой накидке с капюшоном, с луком в руке, с колчаном на правом бедре и мечом на левом. Его одежда, сапоги, длинные волосы были испятнаны копотью.

— Задрипанная деревня, – сказал он, вытирая ладонью грязное лицо. – Вшивая дыра. Потерять здесь больше людей, чем за месяц осады Акры... Слегка досадно, э, Томас?

Всадник на пегой, в щите которого все еще торчала стрела Вилла, хмуро проговорил:

— Больше погибших – больше добычи выжившим. Было бы что делить.

Оборотень в зеленом оглянулся на двор, похожий на поле битвы. Посмотрел на амбар, который пылал все яростней, выбрасывая в небо полотнища дыма и огня. Всё оставшееся от прошлогоднего урожая вот-вот должно было превратиться в золу, та же участь ждала запасы в дровяном сарае, и от уцелевших домов вперемешку с причитаниями неслись пожелания чужакам провалиться в ад. Ветер усиливался, менялся на южный; еще немного — и во всем Хардвике станет жарче и дымнее, чем в аду.

Длинноволосый уставился на вольных стрелков, слегка склонив голову набок. Так охотник смотрит на добытую, но еще не разделанную дичь.

— Раз все пошло не так, как задумывалось, придется брать, что есть, — сказал он. — Томас, Хьюго, свяжите голодранцев. После определим долю каждого.

При словах «свяжите» вокруг меня раздалось глухое рычание, а я подался вперед и нагнулся за мечом. Человек, которому я развалил спину, уже перестал хрипеть и замер, рукоять лежащего рядом с ним меча влипла в кровавую грязь.

— Не тронь.

Я едва расслышал эти слова за шумом пожара, но они были сказаны так, что, не коснувшись меча, я вскинул голову и взглянул на длинноволосого. Огонь отражался в его маленьких глазах, худое лицо с острым подбородком делало его похожим скорее на крысолака, чем на вервольфа.

– Тронешь меч — останешься без руки, – веско пообещал он.

Робин рванул меня за локоть, вернув в нашу тесную стаю.

Теперь все вольные стрелки стояли лицом к крысолаку, спиной к воротам. Всадники прекратили кружение и взяли нас в разомкнутое полукольцо.

— Ваши руки и ноги нам не нужны, голодранцы! – Крысолак слегка повысил голос, чтобы его было слышно за треском и стонами погибающего амбара. – И то, что у вас промеж ног, нам тоже не нужно, хватит ваших шевелящихся языков. А мы умеем убеждать людишек шевелить языками. Сейчас вас свяжут, поговорим в другом месте. Будете рыпаться – изувечим. А может, нам сойдут только ваши головы, я еще не решил.

— Поторопиться бы, Хью, – беспокойно сказал один из вервольфов. – Шериф, наверное, уже послал своих людей проверить, почему на западе графства небо в дыму.

— О! А я-то, грешным делом, думал — вас нанял шериф! – с натужной веселостью воскликнул Тук. – Но если вы сами не стремитесь встретиться с людьми Певерила, конечно, нам стоит поговорить, ingenue[5] — без веревок, без угроз, без…

Вилл чуть не захлебнулся рычанием.

— Говорить с этими мразями? О чем, о Маче?! – Статли махнул в ту сторону, где лежало тело младшего шервудского стрелка. Неподалеку алело платье Катарины.

— Это ты убивал в Шервуде, называясь Робином Локсли? – спросил длинноволосого Робин.

Верхняя губа крысолака дернулась в намеке на усмешку. Его выпуклые глазки быстро обшарили главаря вольных стрелков, и усмешка престала быть намеком.

— Ублюдок Локсли – кровожадная тва-арь, — издевательски растягивая слова, сообщил крысолак. – На его душе сто-олько безбожных грехов… – Длинноволосый легко коснулся пальцами полосатого оперения стрел в своем колчане. – Но сегодня шервудские разбойники переплюнули все-е свои прежние кровавые дела: разграбили и сожгли целую деревню. Один из банды Локсли был убит, но мерзавцы не пощадили никого из здешних землепашцев. Прикончили все-ех, даже женщин и де…

Робин кинулся на крысолака.

Все случилось так внезапно и быстро, что ни вольные стрелки, ни вервольфы не успели даже выругаться. Локсли замахнулся луком, чтобы вышибить врагу мозги, но в руках крысолака вместо лука уже был меч. Клинок перерубил тисовый стержень пополам, а обратным движением саданул Робина плашмя по плечу, опрокинув в кровавую грязь. Нога в сапоге опустилась на левую кисть Локсли, и тот подавился криком.

— Веревку, Томас! – приказал крысолак.

Томас, спешившись, снял с луки седла свернутую веревку.

Мы не сводили глаз с длинноволосого и Робина, поэтому не заметили, откуда рядом взялась Джейн. С тонким нечленораздельным воплем она воткнула в спину Томаса вилы с обломанным зубцом, валявшиеся раньше рядом с телом ее мужа. Бог знает, как щуплая женщина смогла нанести удар такой силы, что концы двух зубцов вышли из кожаной бригандины на груди вервольфа. Томас выпучил глаза, широко безмолвно разинул рот, выплюнул густую кровь – и рухнул. Древко вил закачалось над его спиной, вырвавшись из руки Джейн.

— Убивайте их! – завизжала вдова старосты, повернувшись к жителям Хардвика, сгрудившимся у своих домов. – Убивайте иродов!

Она размахивала руками в накатывающем дыму — неистовая растрепанная фурия.

Первым на ее вопль откликнулся Коулт: кинувшись к ближайшему всаднику, Стив шарахнул его луком по ноге так, что лопнула тетива. Отчасти удар достался чалому коню, который с испуганным ржанием понес завопившего седока вглубь двора.

Я сделал ход почти одновременно со Стивом: вырвал-таки меч из кровавой грязи и прыгнул к крысолаку. Длинноволосый легко уклонился, избежав удара в лицо, но его движение позволило Робину высвободить руку из-под давившего ее сапога и откатиться в сторону.

Мы с крысолаком обменялись несколькими ударами, и с каждым его ударом я удивлялся, что еще жив. Против такого проворного и умелого рубаки у меня было исчезающе мало шансов, но схватка получилась недолгой — нас разделил обезумевший чалый, уже без седока, за ним бежали вилланы Хардвика с рогатинами, топорами, вилами и просто с палками.

— Убивайте!.. – снова заголосила Джейн.

Ее вопль оборвался на самой высокой ноте: стрела с полосатым оперением воткнулась ей в грудь, вторая – в живот, и вдова наверняка была уже мертва, когда ее смял конь.

И все перемешалось в дымно-кровавом хаосе.

Я попытался высмотреть в этом хаосе лже-Локсли, но вместо него увидел настоящего Локсли: Робин вскочил на повозку, которую вернули на колеса, и, подняв перед собой зеленый щит, прокричал:

— Шервуд! Шервуд!

Надо было пробиваться к воротам, уходить в лес, всем – и жителям Хардвика, и вольным стрелкам — но вместо этого Вилл и Аллан тоже вспрыгнули на повозку. Робин перевернул щит горизонтально, поставил его ребром на борт, а Аллан с Виллом, опустившись на одно колено по разные стороны щита, изготовились к стрельбе: наверное, выдернули стрелы из повозки и из спины убитого мародера. Надолго этих стрел не хватит, да и прикрытие из одного щита получилось так себе. Тех, кто были перед повозкой, вообще ничто не прикрывало. Кеннет встал перед ней с подобранной где-то секирой, Тук – с арбалетом (сколько у него еще осталось болтов – один? два?), Стивен и вовсе прислонился к колесу, держа лук с лопнувшей тетивой, как шест, которыми любили драться местные простолюдины.

Еще в первые дни знакомства с Робином Гудом я заметил, что общение с ним пагубно влияет на рассудок. Ничем другим не объяснить того, что у повозки сгрудились почти все местные вилланы, которые вместе с вольными стрелками кричали:

— Шервуд! Шервуд!

А некоторые даже:

— Локсли! Локсли! Локсли!

В мужские голоса вплетались женские, у правого колеса пищал: «Локсли!» малец чуть выше этого самого колеса.

Крики заглушил душераздирающий шум: угол амбара рухнул, рассыпавшись на десяток костров. Ветер хлестнул нас черными едкими крыльями, я ожесточенно протер глаза… Потом протер снова, и вместо жара меня обдал ледяной озноб.

Из ольховника рысью выехали всадники – в кольчугах, бригандинах, шлемах, с длинными мечами, секирами, бродексами, пиками. На концах пик полоскали тремя хвостами прямоугольные вымпелы. Всё новые воины, вооруженные до зубов, появлялись из леса и ехали к воротам по двое, по трое в ряд, насколько позволяла ширина тропы; передние уже подняли коней в галоп.

— Люди шерифа! – вскрикнул кто-то из вилланов – скорее испуганно, чем с радостным облегчением.

— Это не люди шерифа, — отозвался я, глядя на гербы на гонфалонах и каплевидных щитах. – Это… смерть.

Между мной и Туком спрыгнул с повозки Локсли, уже без щита.

— Это йоркширцы, Джон? Кажется, я видел герб с тремя колоколами, когда граф осаждал замок Ли.

— Может, есть и йоркширцы, но больше шотландцев. Месть за Хантингтона пришла.

Закрытые ворота не смогли остановить поток всадников; несколько ударов секирой – и створка рухнула, а потом разлетелась в щепы, измолоченная множеством копыт.

Вервольфы, из победителей «голодранцев» внезапно превратившиеся в противников большого, отлично экипированного отряда, рассыпались на небольшие кучки и попытались вступить в переговоры с вновь прибывшими. Это было ошибкой. Шотландцы не вступали в переговоры, не рассуждали о том, связывать противников, калечить или убивать. Они просто убивали, не слушая обращенных к ним криков, игнорируя всякие там: «Le Nom De William…»[6]

Они убивали тех, кто направлял на них оружие; тех, кто просто держал оружие; тех, кто, бросив оружие, пытался спастись бегством. В деревне лютовал железный вихрь, и затянутые в него вервольфы превращались в изувеченные останки. Крысолака и еще троих, потерявших коней и отбивающихся пешими, загнали в горящий дровяной сарай, их мучительные вопли оборвала рухнувшая крыша.

Двое вилланов и мальчишка забились под повозку. Остальные крестьяне побросали оружие и, крестясь, взывали к Святому Бертрану. Я услышал, как старый Пит, тоже прибившийся к нашему маленькому отряду, спросил Тука, не нагрянули ли в Хардвик мстители господни? Тук промолчал.

«Мстители господни» прочесали деревню от ворот до дальнего конца (оставшиеся там женщины, старики и дети бросились в проемы между домами), и медленно поехали обратно.

— Теперь наша очередь, — обреченно сказал Стив и сдавленно застонал.

Я посмотрел на него: Коулт зажимал ладонью руку выше локтя, под стрелой, воткнувшейся почти по оперение. Когда его подстрелили? Я не заметил.

— Не наша, — сказал я. – Моя.

Графа Хантингтона, шотландского принца, убил я, мне и держать ответ.

Пусть. Я устал, до смерти устал, на моих зубах скрипел горький пепел, нутро было опалено так же, как шкура, я чувствовал себя пустым и выжженным, во мне не осталось больше страха.

Высокий шотландец с суровым длинным лицом, в кольчуге с капюшоном, раздвоенные полы которой покрывали бока громадного вороного коня, направился прямиком к нашей повозке. За ним следовал отряд, только что выкосивший дюжину убийц и не потерявший убитыми ни одного человека. Чуть позади и справа от главаря ехал знаменосец, уперев в стремя пику с вымпелом; острие пики было окровавлено, на сером гонфалоне растопырил лапы алый скалящийся лев. По левую руку командира шотландцев держался молодой парень в хауберке.[7]

Высокий воин остановил коня рядом с повозкой и нахмурился, водя по нам взглядом. Черные от копоти, взъерошенные, грязные, забрызганные кровью вольные стрелки напоминали чертей после неудачной попытки живьем затащить грешников в ад. Жители Хардвика выглядели немногим лучше; отличить их от вольных стрелков можно было по тому, что под суровым взглядом шотландского вояки вилланы один за другим начали опускаться на колени. Никто из стрелков на колени не встал. Аллан спрыгнул с повозки и подставил плечо качнувшемуся Стиву.

— Который? – спросил высокий шотландец.

Я подался было вперед, но юнец в хауберке поднял руку в кольчужной перчатке и показал на Робина.

— Вот он. Робин Локсли.

Главарь шотландцев посмотрел на парня в хауберке и кивнул. Тот медленно спешился и потянул из ножен меч.

Я не хотел защищаться, но проклятая frank-plage заставила меня взяться за рукоять трофейного меча. Не глядя ни вправо, ни влево, я знал: остальные стрелки тоже приготовились к безнадежной драке.

Парень в хауберке не смотрел ни на кого, кроме Робина. Обнажив меч, он опустился на одно колено и положил меч у ног главаря шервудских разбойников.

— Клянусь в верности и препоручаю тебе, Роберт из Локсли, жизнь мою, тело мое, твердыни и владения мои, — громко сказал он. — Да помогут мне в честном служении тебе, моему сюзерену, Святые Угодники и Бог Отец наш.

[1] Il a tué Ralph! (фр.) — Он убил Ральфа!

[2] C'est pour Ralph, Wolf (фр.) – Это тебе за Ральфа, волк.

[3] Loin de mon mari (фр.) – Прочь от моего мужа.

[4] Sortez, les affamés! (фр.) – Выходите, голодранцы!

[5] Ingenue (лат.) – откровенно.

[6] Le Nom De William (фр.) – Именем Вильяма…

[7] Хауберк – длинная кольчуга с капюшоном и рукавицами.

Глава шестая. Урок

Истома ящерицей ползает в костях,

И сердце с трезвой головой не на ножах,

И не захватывает дух на скоростях,

Не холодеет кровь на виражах.

И не прихватывает горло от любви,

И нервы больше не внатяжку: хочешь — рви,

Провисли нервы, как верёвки от белья,

И не волнует, кто кого — он или я.

…Не пью воды, чтоб стыли зубы, питьевой

И ни событий, ни людей не тороплю,

Мой лук валяется со сгнившей тетивой,

Все стрелы сломаны — я ими печь топлю.

Владимир Высоцкий, «Песня конченного человека».

Даже под гипнозом я не смог бы по порядку пересказать события последующих дней. Время то тянулось мутной серой лентой, то скручивалось петлями, то рвалось. Пространство тоже. Кажется, такое творится с пространством-временем возле черной дыры. Иногда я и проваливался в нечто вроде черной дыры, но всякий раз меня выплевывало обратно.

Жаль.

В Эдвистоуне мы оставили раненого Стивена в доме Дикона Барсука. Мне больше запомнилось не прощание со Стивом и Диконом, а Келли, дочь убитого вервольфами горшечника. Девчонка тенью следовала за Барсуком и в доме, и во дворе, тараща из-за его спины огромные испуганные глаза. Один раз она тихо спросила, придут ли оборотни сюда?

Помнится, Вилл Статли, показав на повозку, которую Робин в Хардвике пытался превратить в кароччо[1] – в нее свалили доспехи и оружие убитых – коротко ответил:

— Из ада не возвращаются.

После Эдвинстоуна время-пространство пошло петлять еще круче. Я ехал на пегой лошади убитого вервольфа в конце отряда шотландских рыцарей, направляясь черт знает куда и черт знает зачем, не зная, Ноттингемшир вокруг, Халламшир или уже Йоркшир. Какая разница? Вокруг были все те же леса, все те же зеленые поля, перемежающиеся с полями, на которых шла первая пахота. Бредущие за плугом крестьяне останавливали быков и с опаской глядели на конный отряд под знаменами с незнакомыми гербами. В деревнях мужчины и женщины с застывшими напряженными лицами выносили нам эль, подавали еду, и я глотал эль, как воду, не чувствуя ни крепости, ни вкуса. Вся еда воняла горелым и не лезла в глотку, пара кусков – и я начинал давиться.

В самом начале пути суровый предводитель шотландцев попытался со мной поговорить, но наш «разговор» закончился на первых двух его словах:

— Сэр Рейнольд…

Давненько меня так не называли! После того, как я женился на Катарине, ее отец, Ричард Ли, посвятил меня в рыцари, и под именем Рейнольда Гринлифа я два месяца служил командиром шерифских наемников, успешно их дезорганизуя. Моя служба закончилась тем, что я выкрал из тюрьмы попавшего в плен Робина Локсли и вместе с ним вернулся в Шервудский лес – песни об этом до сих пор распевали везде и всюду.

«Ступай, Рейнольд, служить ко мне,

Чем худо у меня?

Получишь двадцать золотых

И доброго коня».

И вот одет Малютка Джон

Шерифовым стрелком,

Но и теперь Малютка Джон

С изменой не знаком…

А ведь не измени я Катарине, не влюбись я в Мари, обе они сейчас были бы живы!

Вороной шотландца прянул от моего сумасшедшего лающего смеха. Шотландец пристально на меня посмотрел, дал шпоры коню, ускакал вперед и больше не пытался со мной заговаривать.

Вольные стрелки пытались, не раз, но, кажется, я разучился издавать членораздельные звуки.

По вечерам отряд останавливался в поле или на большой лесной поляне, там ставили палатки, разводили костры, а я бросал пегую кобылу на милость слуг, уходил на край лагеря, ложился на первую попавшуюся взятую из обоза подстилку и пытался заснуть. Черта с два. Стоило мне закрыть глаза, как меня начинали рвать на куски демоны по имени Если Бы.

Если бы я забрал Мари и уехал в Йорк, оставив Робина самого разобраться с вервольфами…

Если бы я позволил Мари жить со мной в лесу, как она просила…

Если бы я вовремя понял, на что способна Катарина…

Если бы я бросился в Хардвик, едва заслышав пение рога…

При воспоминании о том, сколько времени я впустую потратил на поляне Великого Дуба после того, как рог протрубил беду, я вскакивал и начинал бродить по лагерю, пугая людей и лошадей.

Еще в Шервуде нас накрыла необычная для конца мая жара — как будто огонь горящего Хардвика не хотел со мной расставаться. День за днем я плавился в этом огне, воспалившиеся ожоги на моей спине и плечах липли к мокрой камизе, но я не позволил Туку смазать их какой-то целебной дрянью. Пусть лучше беспокоят ожоги, чем Если Бы. Демоны и днем редко оставляли меня в покое, только монотонное покачивание в седле иногда позволяло забыться.

Я тащился в хвосте отряда, за мной ехало три повозки: две со всяким походным скарбом, одна — с трофейным оружием и доспехами. Этой повозкой правили по очереди вольные стрелки.

Где-то к полудню мне удалось основательно задремать, как вдруг меня тронули за ногу, и я вскинулся со злобным ворчанием. Рядом с моим стременем шагал Кеннет.

— Замок уже близко, — сказал он.

С силой проведя ладонью по глазам, я окончательно проснулся.

Судя по коротким теням, недавно перевалило за полдень, но вокруг было слишком сумрачно. Проклятая жара наконец-то спала, порывами налетал прохладный ветер, взметая поднятую копытами дорожную пыль. Впереди клубились тучи, и при виде зубцов высоких каменных башен на серо-синем грозовом фоне я впервые за несколько дней понял, где именно нахожусь. Мы приближались к замку Лавто.

В прошлом году мы с Робином Гудом решили зазимовать в его родной деревне и проходили через эти места. Зазимовать в Локсли нам не удалась, мать Робина не пустила сына даже на порог, и в замок нас почему-то никто не пригласил, но я наслышался о нем от местных. Лет сто назад барон Уильям де Лавто поставил в месте слияния двух рек, Дон и Шиф, деревянные укрепления. Где укрепления и защита сильного владыки – там и город, и рядом с замком появился Шеффилд. Город быстро разросся, теперь он славился отличными мастерами, особенно оружейниками. Замком по-прежнему владела семья де Лавто, как и львиной частью здешних земель, а другие земли, в том числе деревушка Локсли, принадлежали графу Хантингтону…

— Замок близко, — настойчиво повторил Кеннет.

Я с трудом разлепил губы, чтобы ответить:

— Вижу.

— А на что он похож, видишь?

Я молча пожал плечами.

— На западню, — сказал Кеннет. – Лучше не соваться туда, откуда потом не выберешься. Мы в Халламшире, ноттингемскому шерифу нас здесь не достать, но кто знает, что на уме у этого Ангуса?

— Какого Ангуса? – Кеннет так старался что-то до меня донести, что я заставил себя задать хоть один вопрос.

— Ты до сих пор не знаешь, как зовут шотландца, который вытащил нас из Хардвика? – удивился Беспалый.

— Нет. Какая разница?

— Гиле Крист. Граф Ангус. Так называют его слуги, а еще – «мормэр».[2] Мальчишка, объявивший Робина своим сюзереном, – Бэйн Таллок. Черт знает, почему он решил стать вассалом аутло. Может, он сумасшедший, говорят, среди шотландцев много таких, вспомни вот Гая Гизборна. А может быть, он — наживка.

— М-м?

— Парень исчез во время первой же ночевки, и никто не говорит, куда он делся. Небось, не захотел лезть в ловушку, в какую направил нас. Не-ет, лучше уйти в лес, пока не поздно.

Я посмотрел туда, куда показал Кеннет. Меньше чем в полумиле от дороги темнел Локсли-Чейз – лес, окружавший половину деревень в Халламшире и южном Йоркшире, на юго-восток тянувшийся аж до Ноттингемшира, где он сливался с Шервудом.

– Не слушай его, Джон. — Кеннета оттёр от моей кобылы Вилл Статли. – Я лично не собираюсь бежать, и Тук с Алланом тоже. В замке нас ждет выпивка, вкусная еда, отдых, крыша над головой. Глянь на эти тучи, Кен. Вот-вот ливанет, а ты нацелился в лес!

— Нам не привыкать сидеть в лесу под дождем, — упрямо сказал Беспалый.

— Это чужой лес. И здешний шериф еще меньше ноттингемского любит аутло. Спроси-ка Робина, почему он ушел из Локсли-Чейза в Шервуд?

Я невольно взглянул вперед, туда, где в голове отряда маячил горанфлон с рычащим львом. Где-то там, недалеко от шотландского мормэра, должен был ехать Робин Гуд. В последний раз я видел Локсли то ли вчера, то ли сегодня утром: его сажали на спину гнедого жеребца, и трудно было сказать, кому это нравилось меньше – коню или седоку. Жеребец, которого удерживал слуга, недовольно мотал головой, а Робин ругался и клялся, что еще один день верхом – и он вернется в Ноттингем и сдастся шерифу. На дыбе и то было уютнее, чем в этом проклятом седле!

— Живей! – заорали впереди. – Подгоните кляч!

Двое всадников проскакали по обочине дороги, стремясь попасть из середины отряда в его начало. Позади меня возницы закричали на усталых лошадей.

— Нас встречают! — крикнул Тук.

Я обернулся: Аллан правил повозкой, Тук стоял в ней во весь рост, одной рукой придерживаясь за плечо менестреля, другой заслоняя глаза от пыли.

– В замке опустили мост! – сообщил бывший фриар. — Надеюсь, нам перепадет кубок-другой хорошего вина. Меня уже тошнит от кислого эля.

— Что вам перепадет, дураки, так это виселица и палач, — зловеще пообещал Кеннет.

— На кой тащить нас в другое графство, чтобы там повесить? – Вилл облизнул облепленные пылью губы и сплюнул. – Виселиц и дыб хватает и в Ноттингемшире. Если бы шотландцы сдали нас шерифу Певерилу, они сразу получили бы кругленькую сумму — тридцать против восьми, помнишь? – но они же не сдали! Брось трусить, Кен…

Я перестал прислушиваться к спору, закрыл глаза и, несмотря на суматоху вокруг, опять провалился в дремоту, из которой меня вытряхнул гулкий стук копыт моей пегой кобылы по деревянному настилу моста.

Одним из последних я проехал под решеткой между двумя высокими башнями. За мной громыхала повозка, которой по-прежнему правил Аллан; рядом с повозкой, настороженно озираясь, шагали Тук и Статли.

Кеннета я нигде не увидел.

*

До сих пор мне приходилось бывать только в двух замках: в небольшом обветшавшем Аннеслее, которым владел мой тесть, норманский рыцарь Ричард Ли, и в Ноттингемском замке, королевской твердыне, где в отсутствие короля заправляли кастелян и шериф. Шеффилдский замок выглядел так же внушительно, как и ноттингемский, хотя стоял не на высокой скале, а на пологом холме. От первоначального деревянного мотт-и-бейли[3] ничего не осталось, все укрепления, какие попались мне на глаза, были каменными: две широкие круглые надвратные башни, соединенные парапетом над двойной решеткой, зубчатые стены с бойницами, квадратные бастионы, донжон, утыкающийся верхушкой в тучу.

В просторном внешнем дворе мне сразу пришлось спешиться, чтобы протолкаться через толпу встречающих и только что прибывших. Шум и гам здесь стояли почище, чем на больших ярмарках под стенами Ноттингема.

Ведя за собой пегую, морщась от головной боли, я добрался до конюшен, возле которых здешние конюхи и слуги шотландцев обихаживали усталых коней, и привязал повод к ближайшей коновязи. Подойдя к колоде, из которой поили лошадей, я поплескал водой на лицо и напился. Меня спросили, чей я слуга и какого черта бездельничаю. Я не ответил. Больше ко мне не приставали, может, потому, что мой вид не располагал к дотошным расспросам, а может, потому, что к конюшням с истошным визгом подскакала крупная свинья. К визгу перепуганной беглянки прибавилось ржание коней, смех и ругань в адрес растяпы, упустившего свинью.

Зверея от шума, я пошел дальше. Мне было все равно, кто позаботится о пегой кобыле, все равно, куда подевались в этом бедламе Аллан, Вилл и Тук. Мне хотелось одного: найти какой-нибудь тихий и спокойный уголок… побыстрее, прежде чем я кого-нибудь убью.

Оставив позади конюшни, кузню, еще какие-то надворные постройки, пройдя между двумя тесно стоящими строениями, поднявшись по узким каменным ступенькам, я наконец-то очутился там, где не было ни людей, ни животных. Небольшой двор с трех сторон ограничивали деревянные стены, разорванные лестницей, с одной – внешняя каменная стена. Слева стоял широкий стол; рядом с проходом, по которому я сюда попал, была вкопана в землю низкая скамья.

Я с облегчением опустился на дальний ее конец и прислонился к деревянной стене. Зашипел, сполз на землю, сел так, чтобы не тревожить ожоги на спине, вжался плечом в угол. Положив голову на вытертое множеством задниц сиденье, я некоторое время смотрел на тучи за каменными зубцами, слушал отголоски суеты в нижней части замка и считал редкие раскаты грома. После пятого раската я уснул.

В кои-то веки демоны Если Бы оставили меня в покое.

*

— …Все равно не понимаю, к чему такая спешка.

Я поднял голову.

Во дворе разговаривали люди.

Кажется, зря я не послушал Кеннета и не ушел в Локсли-Чейз — в лесу было бы спокойнее.

— Сэр Роберт устал после долгой дороги, — продолжал один из засранцев, вторгшихся в мое убежище. – Скоро будет дождь. Почему нельзя отложить урок на завтра?..

— Дождь уроку не помеха. И моя дорога была еще длинней, сэр Ричард, – ответил второй засранец. – Может, она еще не кончена. Может, завтра с утра я отправлюсь дальше, в Скиптон.

— Думаете, де Ромили заплатят вам больше, мессир Гарсент? – спросил некий сэр Ричард.

Теперь я достаточно проснулся, чтобы разглядеть подлюг, укравших мой первый за много дней сон без сновидений. Сэр Ричард был дылдой в длинной тунике, мессир Гарсент — невзрачным невысоким человечком. Его можно было бы принять за слугу небогатого господина, но сэр Ричард разговаривал с ним уважительным тоном. Рядом с Ричардом стоял граф Ангус, шотландский мормэр. И я не удивился, увидев, что сюда приперлись и шервудские парни — Вилл Статли, Аллан и Тук – а впридачу «сэр Роберт», то бишь Робин Гуд. Тук нянчил большую деревянную кружку, Вилл что-то жевал.

— Моя плата — не только деньги, — заявил сэру Ричарду мессир Гарсент. – Меня кормит моя bona fama,[4] слава мастера меча. Я учил сражаться юного короля Ричарда...

— А принца Жоффруа отказались учить, как я слышал, – вступил в разговор граф Ангус. – Можно узнать, мессир, почему?

— Джофф больше любил кропать стишки, чем драться, — ответил мессир Гарсент. – Я отказался от него после первого же урока и правильно сделал. Если бы после парижского турнира[5] стало известно, что я учил неудачника, это не прибавило бы мне bona fama.

— Всего один урок, и вы поняли, что сын короля станет неудачником?

— Первый урок всегда показывает, есть у человека core[6] или нет. Выйдет из него толк или нет. Это даже не урок, я называю это conflictatio.[7]

— Давайте уже начнем вашу конфликтатию, страсть как хочется выспаться и пожрать, — сказал Робин Гуд.

Его словам проаккомпанировал гром. Тучи застелили небо над замком, во дворе теперь было сумрачно, как вечером. Наверное, поэтому меня никто не заметил – кроме мессира Гарсента, который бросил на меня беглый взгляд, прежде чем повернуться к дюжему парню, держащему в охапке кучу барахла.

— Положи туда. – Мессир махнул в сторону стола. – И помоги Локсли одеться.

Парень свалил свою ношу на стол и взял из кучи стеганый гамбезон.

— Вашим учеником станет сэр Роберт из Локсли, мессир, — сказал Ангус, сделав многозначительное ударение на слове «сэр».

Мастер меча пожал плечами.

— Меня позвали в Скиптон учить младшего сына де Ромиля, — сообщил он. — В этом замке я хотел остановиться всего на день-другой, отдохнуть, переждать непогоду, но задержался на неделю, когда узнал, что тут ждут прибытия Робина Локсли. Я учил немало знатных людей, в том числе Симона де Монфора… Слышали о нем?

Ангус и сэр Ричард переглянулись. Мормэр покачал головой, Ричард спросил, о котором Симоне де Монфоре идет речь.

— О сеньоре де Монфоре-л'Амори, — ответил мессир. – Вы о нем обязательно еще услышите… когда-нибудь. Но уже сейчас спросите кого угодно по обе стороны пролива: знает ли он о Робине Локсли? И вам утвердительно ответит любой, хоть знатный, хоть простолюдин.

— А шериф Ноттингемский будет отвечать о-очень долго, — засмеялся Тук. Развалясь на скамье, он прихлебывал из кружки.

Тук подпрыгнул и выплеснул часть содержимого кружки себе на колени, когда я встал, подошел и уселся рядом.

– Джон! Тьфу ты, господи, напугал! Мы искали тебя, но ты как сквозь землю…

По голосу Тука было слышно, что он уже немало выпил.

Отобрав у него кружку, я сделал несколько глотков. Из таких больших посудин обычно пьют эль, но там оказалось вино — крепкое и сладкое.

— Э, всё-то не выпивай, — запротестовал Тук. – К тому же на голодное брюхо…

— Сейчас ливанет, — сказал Вилл, усевшийся по левую руку от меня.

С неба уже сыпалась мелкая водяная пыль, и, вернув кружку Туку, я подставил лицо под освежающую морось.

— Если в Робине Локсли есть core, я останусь и буду его учить, — говорил мессир Гарсент. — Если нет – пойду дальше, в Скиптон. Сейчас я покажу своему предполагаемому ученику две основные стражи и две защиты…

— Нет. Пусть покажет он.

Перестав наслаждаться небесной влагой, я посмотрел на Локсли. Уже облаченный в гамбезон, с баклером[8] на левой руке, он стоял в дальней части двора и показывал на меня деревянным мечом.

Наступила короткая пауза. Многие уставились на меня, как на какого-нибудь диковинного зверя. Вид у меня наверняка и вправду был зверообразный: за все дни пути я ни разу не брился и не менял заскорузлую от крови одежду.

— Хотите, чтобы вам дал урок этот оборванец? – нарушил молчание мастер меча, тоже успевший вооружиться деревянным мечом и баклером.

— Да, — ответил Локсли.

— Это Рейнольд Гринлиф, — сообщил мессиру граф Ангус. — Если вы наслышаны о Робине Локсли, должны были слышать и о сэре Рейнольде.

— О, — вглядываясь в меня, сказал мессир. – Рейнольд Гринлиф… Маленький Джон, правая рука Робина Гуда. Да, наслышан. И немало.

— Джон покажет мне, что к чему, или никакой конфликтатии не будет, — заявил Робин.

Где он успел набраться графских замашек? Усвоить такой властный тон?

— Я уже показывал тебе, что к чему, — медленно сказал я. – Но ты слишком туп, чтобы чему-нибудь научиться.

— Неужто? – Локсли, паскудно ухмыляясь, покачал в руке деревянный меч.

— Да.

— Ученик был плох или учитель?

— Ладно… Если хочешь, преподам тебе еще один урок.

Мне не хотелось двигаться, но все-таки я поднялся.

— Гамбезон, сэр Рэйнольд? – спросил мастер меча.

Я покачал головой. Он не стал настаивать, чтобы я надел защиту, подошел и отдал мне свой кожаный баклер. Я с трудом просунул левую руку в рукоять, тесноватую для моей большой лапы. В мою правую руку вложили деревянный меч, утяжеленный залитым внутрь свинцом и все равно чересчур легкий.

— Ну, покажи мне еще разок, что к чему, — подзадорил Робин, ударив мечом по щиту – его баклер был не кожаным, а деревянным.

Я сделал шаг вперед… Вино предательски бросилось мне в ноги, и я споткнулся.

Локсли засмеялся. Это отрезвило меня лучше холодного дождя. Выпрямившись, я пошел через двор.

Робин, продолжая постукивать мечом по щиту, двинулся мне навстречу.

Из-за зубчатой стены накатил удар грома.

Я ускорил шаг.

— Первая стража, сэр Рейнольд! – окликнул Гарсент.

Вместо того, чтобы встать в стойку под названием «первая стража», я с разгону ударил мечом из «позы гнева», целя в левое плечо Локсли. Таким ударом можно было сломать противнику ключицу, в гамбезоне он или нет, но Робина не оказалось там, где он стоял секунду назад. Отскочив вбок, он попытался заехать мечом мне по ноге. Я парировал, наши деревянные клинки с треском столкнулись… Треск в сотню раз громче раздался в небе, и во двор обрушился ливень.

Когда-то мое знакомство с главарем шайки шервудских разбойников началось с драки на мосту. Локсли орудовал шестом, я пустил в ход свои каратистские навыки и успел неплохо ему навалять, прежде чем он сшиб меня в ручей, где ему помогли одержать победу быстрое течение и скользкие камни на дне. Сейчас мы как будто снова дрались в реке, мгновенно вымокшие насквозь, с липнущими к лицам волосами. И опять Локсли ухмылялся, как тогда, сукин сын, но теперь у меня было оружие, которым я умел сражаться.

Меня учил биться на мечах Олифант, телохранитель Катарины, громадный угрюмый сакс. Робина не учил никто, но некоторое время его выручало удивительное проворство. Он ухитрялся уходить от моих выпадов или парировать их баклером, пока очередной удар не разнес его маленький деревянный щит на куски. Локсли качнулся и чуть не упал.

— Сэр Рейнольд! – услышал я сквозь шум ливня крик графа Ангуса. – Довольно!

Я ударил снова, Локсли извернулся угрем, чудом разминувшись с деревянным клинком.

— Хороший удар! — стряхивая с руки обломки щита, выдохнул он. — А что ты скажешь… на это?

Перехватив меч двумя руками, он попер на меня, лупя, как лупят шестом в драке простолюдины. Но не это взбесило меня до алых пятен перед глазами, до стука крови в висках. Мерзавец в точности повторил свои слова, сказанные во время той драки на мосту! Тогда он вызвал меня на бой отчасти из задиристости, отчасти из озорства. Сейчас, после всего, что случилось, ему все еще хочется озоровать?!

Я налетел на него, нанося удары то щитом, то мечом, не слушая криков тех, кто просил меня остановиться. И мессир, и Ангус кричали: «Довольно!» и «Хватит!», но я прислушивался к их крикам не больше, чем к раскатам грома и шуму воды, хлещущий во двор. Еще один удар – и Локсли упал на колени, вскинул меч наискось, прикрывая голову.

Откинув легкий кожаный щит, я обрушил свой меч на деревянный клинок, и еще раз, и еще, превращая его в такие же щепки, в какие только что превратил баклер главаря аутло.

— Джон, уймись!

Краем глаза я увидел, что ко мне бегут шервудские парни, разъезжаясь ногами по грязи, что граф Ангус вытаскивает из ножен свой отнюдь не деревянный меч.

— Сейчас вы лишитесь своего претендента, — сказал ему сэр Ричард.

Почему-то это спокойное замечание отрезвило меня лучше громких криков; остатками рассудка я заставил себя удержать руку, занесенную для очередного удара. Локсли уронил жалкие остатки своего меча, вскинул голову и посмотрел на меня, одурело щурясь. По его лицу текла размытая водой кровь.

— Вставай! – заорал я. – Вставай, чертов ублюдок!

Он встал – не сразу, с трудом, и гаркнул, раскинув руки:

— Назад!!!

Вилл, Тук и Аллан остановились, не добежав до нас нескольких шагов.

— Не подходить!!!

Этот крик Робина остановил и шотландского графа, который замер с обнаженным мечом.

Локсли вытер лицо, сплюнул кровь и поглядел на меня из-под мокрых волос. Он больше не ухмылялся.

– Ну? Выдохся, сэр Рейнольд?..

Я отшвырнул меч и кинулся на него с кулаками.

Сейчас я был не в лучшей форме, и Локсли, перехватив мою руку и резко дернув, выбил меня из равновесия. Мы вместе рухнули в грязь, подняв тучи брызг, и одновременно сели.

— Ей изуродовали лицо! – прорычал я и ударил Локсли в скулу. Он почему-то не попытался перехватить мой кулак или закрыться. Голова у него мотнулась. – Её… — Я не смог сказать, что еще сделали с Мари, подавился желчью при одной мысли об этом. — Она умирала там одна, пока ты трепался о горшках и засадах! Пока я…

Локсли молча смотрел на меня, опустив руки, и я вдруг вспомнил, как вытаскивал его из тюрьмы под Замковой скалой. Недавно снятый с дыбы, он выглядел примерно так же.

В тот день нас обоих спасла Мари, укрыв у себя в бегинаже. «Бог поможет. Он всегда помогает», — услышал я ее тихий голос, убеждавший нас, что все будет хорошо – мы сумеем выбраться из Ноттингема.

Где был бог, когда над ней издевалась мразь, назвавшаяся моим именем?!

Где был я сам?!

Новый громовой раскат, оглушающий, как пушечный выстрел, как будто вскрыл что-то во мне, и запрокинув голову, я разразился криком, которым давился столько безнадежных дней. С Хардвика дикий, нечеловеческий вопль звучал у меня в голове, а теперь хлестал из меня, как кровь из рассеченной артерии, как гной из лопнувшего нарыва… Пока не иссяк.

Охрипнув, обессилев, я опрокинулся на спину. Робин попытался меня удержать, схватив за котту на плече, но не смог.

Я лежал в грязи, дрожа, глядя на тучи, за которыми не было бога, а Локсли сидел рядом, держа руку на моем плече.

По-прежнему молотил дождь, тучи иногда пропарывал мерцающий разряд, за ним плелся гром, уже не такой громкий.

В конце концов Робин потянул меня за одежду, и я сел. Тук и Статли помогли мне подняться. Робин остался сидеть в грязной жиже, не замечая протянутой руки Аллана.

Ни на кого не глядя, слегка пошатываясь, я прошел мимо Ангуса, мимо сэра Ричарда, мимо мастера меча и пошлепал вниз по ступеням, по которым текла дождевая вода.

[1] Кароччо – повозка-алтарь, которую во время битвы окружали храбрейшие воины. На ней водружался штандарт, священники, стоя на этой повозке, вели службу во время боя, а трубачи рядом с ними воодушевляли воинов. Кароччо часто использовались в средневековой Италии.

[2] Мормэр (гэльское «лорд моря») – титул шотландской высшей знати. На средневековую латынь это переводилось как «граф» или «герцог». Мормэры были правителями областей или провинций, номинально подчинялись королю, но пользовались большой самостоятельностью.

[3] Мотт-и-бельи – раннесредневековый деревянный замок, обычно состоявший из палисада и донжона.

[4] Bona fama (лат.) – добрая слава.

[5] Принц Жоффруа Второй Плантагенет, один из сыновей короля Генриха Второго, старший брат Ричарда Львиное Сердце, был убит на рыцарском турнире в Париже.

[6] Core (лат.) – сердцевина, суть.

[7] Conflictatio (лат.) – проба.

[8] Баклер – маленький щит, который еще называли «кулачным». Размером с небольшую тарелку, он использовался как для парирования, так и для нанесения ударов.

Глава седьмая. Два пенса

Даже когда на губах твоих кровь,

Даже когда я не прав,

Даже когда я веду безнадежный заведомо бой,

Даже когда ты не видишь ни целей, ни прав,

Даже когда не останется сил

И я упаду в крови и грязи,

Ты слышишь — будь на моей стороне всегда,

Потому что я так просил…

Александра Павлова

Не знаю, как долго я блуждал по дворам замка и куда в итоге бы забрел, если бы за мной не увязался мессиров слуга. Бормоча что-то на непонятном языке, парень хватал меня то за рукав, то за локоть, подталкивал вправо, влево, и я тупо шел туда, куда меня направляли.

Наш путь по дворам, по лестницам и галереям закончился в комнате, где исходила паром огромная деревянная бадья. Я пошел прямиком к ней, на ходу срывая с себя одежду, не беспокоясь о том, что в комнате то и дело появляются слуги с ведрами. Сбросив последнюю мокрую тряпку, я залез в посудину, в которой поместилась бы даже лошадь, погрузился по грудь, закрыл глаза и, наверное, отключился, пока на меня выливали все новые ведра горячей воды.

Не помню, как я выбрался из бадьи, но как-то выбрался, потому что проснулся уже не в ней, а на чем-то мягком. Меня разбудил свет, просочившийся сквозь закрытые веки, и в первые секунды я сонно удивился: почему не слышно пения птиц, раз уже рассвело? Потом меня тряхнуло острое ощущение направленного на меня пристального взгляда. Еще пару секунд я потратил на напрасные попытки нашарить рядом оружие, а не найдя, вскочил и встал в кошачью стойку, готовый бить и защищаться.

— Я уж думал, вы проспите неделю, — сказал человек, который сидел на большом сундуке.

— Вы кто?..

— Мне случалось задавать такой вопрос женщинам, в чьей постели я просыпался, но еще никогда меня не спрашивал об этом мужчина, проснувшийся в моей.

Теперь я его узнал – в том числе по легкому акценту, похожему и непохожему на французский.

— Мессир Гарсент…

Мастер меча отсалютовал мне кружкой и сунул в рот кусок сыра, взяв его со стоящей на сундуке деревянной тарелки.

— К вашим услугам. И мне хотелось бы получить обратно мою постель.

Я оглянулся на низкую деревянную кровать с тюфяком и смятым шерстяным одеялом. Поморщившись, ощупал свою лопатку и спину, куда смог дотянуться. Здесь и там были налеплены нашлепки из ткани, пропитанной чем-то липким и пахучим… ярко-желтым, как убедился я, осмотрев свои пальцы. Ссадины на костяшках тоже были обмазаны желтым.

— Вы должны мне два пенса, — жуя, заявил Гарсент.

— За что?

— Моя мазь стоит недешево, а Бык потратил на вас три унции.

— Бык?

— Мой слуга. Мозгов у него не больше, чем у быка, но он старательный и усердный… Иногда даже чересчур.

Гарсент поставил кружку рядом с тарелкой, взял лежащий возле сундука сверток и швырнул мне. Я машинально поймал увесистый ком.

— Дар гостеприимства от сэра Ричарда. Самая большая одежда, какая нашлась в замке. Ваша старая годилась разве что на подстилку для псов. Оденетесь или так и будете стоять в одном кресте?

Я бросил сверток на кровать. Кроме тряпок в нем обнаружились пахнущие свежей кожей низкие сапоги и ремень.

Одеваясь, я посматривал на Гарсента. Раньше, в сумрачном дворе, он показался мне невзрачным; сейчас, в комнате, сидя боком к окну, мастер меча выглядел просто крестьянским подростком. Невысокий, худой, с коротко постриженными волосами цвета дорожной пыли, в короткой коричневой тунике, перехваченной широким ремнем, в таких же коричневых шоссах. Я не мог представить, чтобы этот тип учил короля Ричарда, который всегда требовал себе самого лучшего. По лицу с острым подбородком и высокими скулами, с резкими складками у рта, Гарсенту можно было дать и тридцать лет, и пятьдесят. Темные глаза под серыми бровями разглядывали меня с раздражающей въедливостью.

— Есть что выпить? – спросил я, осторожно натягивая поверх льняной камизы котту из добротной синей ткани. Сукно затрещало под мышками, но выдержало.

Мессир молча протянул мне кружку. Я надеялся, что там вино, на худой конец – эль, но там оказался чуть теплый бульон.

— Умыться и сделать все остальное, что нужно человеку после долгого сна, можно там. — Гарсент махнул рукой в сторону гобелена на стене.

Вернув ему пустую кружку, я босиком прошлепал за гобелен. В комнатенке, освещенной пробитым высоко крошечным окном, и вправду оказалось все, что мне сейчас было нужно. Я даже соскоблил многодневную щетину с физиономии, которая в маленьком серебряном зеркале казалась совершенно чужой. На лбу красовался синяк, на скуле – большая ссадина: пару раз Локсли неплохо мне заехал. Ссадину усердный Бык измазал желтым.

Когда я вернулся, мессир сидел на кровати, и я занял освободившееся место на сундуке, чтобы натянуть сапоги. Кроме низкой кровати и сундука здесь ничего не было, зато узкое окно было забрано толстым стеклом – такую роскошь я видел только в нескольких комнатах ноттингемского замка.

— Кто учил вас драться? – спросил Гарсент.

— Олифант. – Сунув правую ногу в сапог, я стал затягивать ремешок на голенище.

— Я научу лучше.

— Мне нечем заплатить за уроки. И я все равно ухожу.

— Куда?

— Куда-нибудь. – Затянув ремешок на втором голенище, я встал и потопал. Сапоги слегка жали, но должны были разноситься. – Все вперед и вперед… пока не свалюсь с края земли.

Гарсент приподнял бровь, рассеченную коротким шрамом.

— А если у земли нет края?

— Что же, по-вашему, земля — шар? — не удержался я.

— Я странствую почти всю жизнь, сэр Рейнольд, и знаком со множеством странников, но никогда не слышал, чтобы кому-нибудь удавалось добраться до края мира.

— Может, потому что все смельчаки падали за этот край? До свиданья, мессир. Спасибо за бульон и за постель.

— Постель и бульон я уступил бесплатно, но за мазь вы должны два пенса.

Эти слова остановили меня у двери.

У меня не было двух пенсов. Если не считать «дара гостеприимства сэра Ричарда», у меня вообще ничего не было, кроме медного нательного креста: Мари отдала мне свой, когда я привез ей ажурный серебряный крест из Ноттингема. С крестом Мари, даже если он стоил бы два пенса, я не расстался бы ни за какие сокровища. Все остальное – поясной кошель с монетами, золотой перстень, даже пустые ножны от охотничьего ножа – я отдал Питу, который поклялся устроить Мари королевские похороны. О теле Мача должен был позаботиться его отец, мельник из Руттерфорда. Моя доля разбойничьих денег и доля от несостоявшегося выкупа Робина остались запрятаны в шервудской чащобе, куда я вряд ли когда-нибудь вернусь.

— У меня нет денег, — повернувшись к Гарсенту, сказал я.

— Сожалею, но тогда вы не сможете покинуть замок. Сэр Ричард не потерпит, чтобы один его гость потерпел ущерб от другого.

— Стребуйте мой долг с Локсли, или с Вилла Статли, или с Тука, или…

— Я не жонглирую должниками. Вам придется остаться в замке, сэр Рейнольд, пока вы не расплатитесь.

— Интересно… И что помешает мне уйти?

— Несколько обстоятельств. – Мессир принялся загибать пальцы. — Во-первых, ворота закрыты. Во-вторых, караульным у ворот дан приказ не выпускать вас без разрешения сэра Ричарда или моего. В-третьих, решетка опущена. В-четвертых, мост поднят…

— И все это – из-за двух пенсов? А поставить лучников и арбалетчиков на стенах сэр Ричард не забыл? Вдруг я сбегу, спустившись по веревке со стены?

— Можете попытаться. Но за стеной – реки Дон и Шиф, а в них, говорят, водятся громадные щуки.

— Натасканные на людей?

Как я ни всматривался в Гарсента, я не мог углядеть на его безвозрастном лице ни намека на улыбку.

— Говорят, недавно щука сожрала упавшую в реку большую гончую, притравленную на медведя, — серьезно сказал мастер меча. – Сожрать безоружного человека гораздо проще, чем такую гончую.

Подумав, я взялся за медную пряжку нового ремня, сделанную в виде двух сцепившихся хвостами драконов.

— Этот пояс стоит больше двух пенсов…

— Вы принимаете меня за старьевщика? – оскорбленно вскинул голову Гарсент. – Я – мастер меча, сэр Рейнольд. Я не торгую барахлом!

— Значит, вы торгуете только мазью? Я не просил меня ею расписывать, да еще так густо!

— Да, Бык слегка перестарался. Но благодаря ему ваши раны вскоре заживут, а два пенса за три унции мази, рецепт которой известен только мне, – смехотворно малая цена.

Мастер меча надо мной издевался. С покерфейсом.

Я повернулся и вышел.

Гарсент не пытался меня задержать, только крикнул вслед:

— Когда раздобудете два пенса, я попрошу караульных выпустить вас!

*

Во дворе, куда я спустился, выпутавшись из лестниц, галерей и переходов внутренних зданий, по-прежнему было людно, но без прежней хаотической суеты. Все занимались будничными делами: через двор везли на тачках сено, служанки шли с полными ведрами молока, двое псарей вели на сворке взбудораженных псов. За высокими стенами не видно было солнца, а судя по свету, сейчас могло быть хоть раннее утро, хоть вечер.

Я остановился посреди двора, прикидывая, как бы найти шервудских парней, чтобы взять у них два пенса, как вдруг откуда-то сверху донесся знакомый сигнал охотничьего рога.

— Где это? – спросил я у подростка, проходившего мимо с корзиной хлеба под мышкой.

Паренек остановился, с опаской взглянул на меня (для чего ему пришлось сильно задрать голову) и ответил:

— Сэр Роберт Локсли голосят… сэр.

— Знаю. Я спросил — где он?

— На левой надвратной башне, сэр… Теперь мне уши оборвут, — жалобно пробормотал парнишка, когда я взял из корзины ковригу и отломил большой кусок.

Свежевыпеченный хлеб благоухал так, что можно было захлебнуться слюной, а я уже забыл, когда в последний раз что-то жевал.

— Скажешь, что хлеб взял Рейнольд Гринлиф, — с набитым ртом сказал я. – Тогда твои уши останутся целы.

Может быть.

Рог не унимался: делал паузу и снова выводил призывный сигнал. Его подсказки помогли мне не заплутать среди множества надворных построек, и вскоре я добрался до ворот. Они и вправду оказались закрыты, к ним прислонялись два вооруженных заспанных угрюмца. При виде меня угрюмцы перестали зевать и выпрямились, один – скрестив руки на широкой груди, второй – поглаживая рукоять бердыша. Оба сверлили меня подозрительными взглядами, но ни один не окликнул, когда я свернул к левой надвратной башне.

Башня была высокой, как самомнение Ричарда Львиное Сердце. Добравшись, наконец, до верха винтовой лестницы, я шагнул в низкую дверь и очутился на просторной каменной площадке, где меня приветствовали прохладный ветер, яркий солнечный свет и прерывистый звук охотничьего рога.

Робин Локсли, сидя на парапете между двумя каменными зубцами, прислонясь спиной к одному из них, посылал в рассветное небо зов, на который в Шервуде уже сбежались бы все оказавшиеся в пределах слышимости вольные стрелки. Здесь что-то никто не торопился сбегаться.

Робин не сразу меня заметил – звуки, исторгаемые рогом, заглушили мои шаги. Я уже стоял рядом, когда Локсли опустил рог и упер его в бедро, глядя на равнину перед замком.

— Ну, и зачем это? – спросил я.

Робин Гуд вздрогнул, но не обернулся.

— Чтобы Кеннет знал — он может без опаски прийти в замок, — негромко ответил вожак аутло. — Ночь была лютой, лило почти до рассвета.

— Кен не придет, он слишком умен. Мне нужно два пенса.

— Ты тоже думаешь, что нас заманили в ловушку? — Мои слова о двух пенсах Локсли пропустил мимо ушей.

— Откуда мне знать, это ж не я столько дней ехал бок о бок с шотландской знатью.

Локсли, наконец, повернулся ко мне. Его лоб был расписан ссадинами, во всю скулу разлился синяк, нижняя губа распухла, и у меня мелькнула мысль, что я вполне мог его убить, в неистовстве лупя деревянным мечом. Но вместо вины во мне толкнулась злость: все ссадины Робина были измазаны желтым.

— Это ты подговорил Гарсента потребовать с меня два пенса, — обвинил я.

— Что? Я? Нет!

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, потом Локсли спрыгнул с парапета и со вздохом признался:

— Да.

— Зачем?

— Иначе ты бы молча ушел, просто исчез – и поминай, как звали. Так?

— Так. И я все равно уйду. Где Тук, Аллан, Вилл?

— Вилла я в последний раз видел в обнимку с какой-то бойкой девицей. Аллана – за столом в нижнем дворе: он тренькал на новой арфе и развлекал балладами оруженосцев и слуг. Тук, небось, где-то дрыхнет… Не удивлюсь, если в винном погребе. Сэр Ричард щедр на угощение и выпивку.

— Хм. И где тут можно напиться?

Робин долго молча смотрел на меня, трогая языком ссадину на губе. Потом сказал:

— Когда умерла Марианна, я пил, как монах, но легче не становилось…

— Заткнись.

— Помнишь, что ты мне тогда говорил?

— Локсли. Хватит.

— Да, так ты и говорил: «Локсли, хватит». А еще говорил, что память в вине не утопишь, зато в нем можно запросто утопить ум и душу...

— Провались ты в ад, — сквозь зубы сказал я. — Психотерапевт.

— Что, кто? Как ты меня обозвал?

— Неважно.

Я шагнул к парапету, положил на него руки и уставился на реку, блестящую под яркими солнечными лучами, на лес за рекой, на крыши деревушки между деревьями, на зеленые пастбища и распаханные поля, на шпиль церкви слева между тесно стоящими городскими домами. Наверное, уже лето. Начало благодатной поры. Мир вокруг замка Лавто, умытый недавним ливнем, мог бы быть прекрасным, но был тусклым и плоским, как декорации, вырезанные из грязного картона.

Из камышей поднялась цапля, полетела низко над водой. По широкой тропе вдоль реки медленно ползла повозка, за ней бежала собака. Сейчас мы с Мари могли бы ехать в такой же повозке по дороге на Йорк…

Невероятным усилием воли я задавил эту мысль, прежде чем во мне снова начал звучать безумный крик.

Все мысли вылетели у меня из головы, когда Локсли пропел:

— Шли лихи-ие эскадроны приаму-урских партиза-ан…

Повернувшись, я дико уставился на него. За последние дни мне часто казалось, что я схожу с ума. В пути я несколько раз видел Мача, то в какой-нибудь деревне, то в лагере, то на дороге. Он появлялся впереди, всегда спиной ко мне, и я был уверен: вот сейчас он повернется, и я увижу стрелу в глазу и мертвое неподвижное лицо. Но каждый раз это оказывался какой-то незнакомый парень, похожий на Мача только ростом и копной светлых волос… И вот теперь я, значит, все-таки сбрендил.

— Всю дорогу от Редфорда до Блиса ты горланил это, снова и снова, — объяснил Локсли. — Лошади рвались из постромок от твоего воя, даже Аллан зажимал уши. Так что лучше ругайся на своем варварском языке, только не пой.

Я совершенно не помнил, чтобы я пел, но поверил Робину на слово: парень двенадцатого века никак не смог бы изобразить строчку из песни, которую любил тянуть мой дядя во время семейных застолий. Кажется, мое сумасшествие отменялось.

Не то, чтоб разумом моим я дорожил; не то, чтоб с ним расстаться был не рад…

— Два пенса, — сказал я.

— У меня нет ни фартинга, Джонни.

Я молча оглядел Робина с головы до ног, от щегольской шапочки до остроносых башмаков из мягкой кожи, от богато расшитого ворота туники до полосатых шоссов. Даже его старый охотничий рог висел на перевязи, расшитой серебряной нитью, а тунику перетягивал пояс с золотой пряжкой в виде головы волка.

Под моим красноречивым взглядом Локсли неловко передернул плечами.

— Граф Ангус сказал — негоже его племяннику ходить в наряде, который впору разве что леснику.

— Племяннику?

Из двух парней, стоящих сейчас на площадке надвратной башни, спятил вовсе не я.

— Граф Ангус женат на младшей сестре Дэвида Хантинтона. Если я действительно сын Хантингтона, значит, Ангус – мой дядя.

Я засмеялся, если можно было назвать смехом отвратный скрип, резанувший слух мне самому.

— Таких бастардов, как ты, у Хантингтона наверняка до чёрта и в Англии, и в Шотландии. Добрый дядюшка Ангус разъезжает везде и всюду, собирая своих незаконнорожденных племянников и осыпая их подарками?

— Нет. Он хочет…

Плещущий шум заставил нас посмотреть вверх. Над башней летели дикие лебеди — так низко, что, вскочи я на парапет, я смог бы дотронуться до одной из птиц. Тени машущих крыльев замелькали по моему лицу, по лицу Локсли; два трубных крика — и клин унесся к лесу, в который ныряла широкая дорога, Королевский Путь на Йорк.

Я повернулся и пошел к двери, через которую сюда попал.

— Джон, ты куда?

— Куда-нибудь, — не оборачиваясь, ответил я.

— Разве ты не хочешь узнать, почему…

— Не хочу.

Чего я хотел – это быть уже в дороге, шагать вслед улетевшим лебедям, не думая ни о чем, кроме как где бы заночевать и чем бы набить брюхо.

— Останься хотя бы до Варнавы![1] – попросил Локсли.

— Нет.

— Тогда я пойду с тобой.

Это заставило меня обернуться.

— Нет. Попрощайся за меня с парнями. Может, я их уже не встречу.

— А два пенса?…

— Любой оруженосец отдаст их за мой пояс.

На лице Робина, как тени пролетающих птиц, замелькали растерянность, вина, тоска, злость и черт знает что еще… А потом он как будто опустил забрало. Сунул руку за спину, и мне в лоб полетел замшевый мешочек. Машинально его поймав, я растянул завязки, заглянул внутрь и приподнял бровь.

— Ни фартинга, вот как?

— Там и вправду нет ни фартинга, только пенни и шиллинги, — бесстыдно сказал Локсли. И быстро добавил, когда я запустил пальцы в кошель, чтобы вытащить две монеты: — Бери всё. Тогда ты сможешь купить оружие. Может, там хватит и на коня.

Крутнувшись на пятке, он вспрыгнул на прежнее место, а я завязал кошель.

Я был уже на полпути к двери, когда за моей спиной зазвучал рог: вой одинокого волка, напрасно кличущего свою стаю.

«С паршивого волка хоть шерсти клок». Я подвесил кошель к поясу.

Сигнал оборвался надсадным хрипом.

— Это еще кто? – вокликнул Локсли. – Его я не звал!

Поколебавшись, я вернулся и посмотрел через парапет.

По дороге к замку мчался всадник на вороном. Мне сперва примерещилось, что это Дик верхом на Фейри, но вскоре я понял, что ошибся. Это был человек в белом сюрко, и он гнал коня так, будто за ним по пятам шел ураган.

[1] День Святого Варнавы – 11 июня.