Ризакура: Война

Глава 1

Меня зовут Тачибана Кёске. И я... проснулся полуголым посреди пустого школьного коридора?

Нет. Не подумайте. Я не наркоман или типа того.

Хотя... Любой, кто не знаком с моей историей, скажет, что я под веществами.

Всё дело в том, что меня зовут не совсем Кёске. Моё настоящее имя — Тачибана Нурарихён. Да, в честь ёкая.

Спросите,о чём думали мои родители, когда меня так называли? Я и сам до определённого времени не знал.

Это из-за проклятия Ризакуры.

Ризакура... Это... Как бы попроще объяснить? Проще говоря, Ризакурой называют ёкая, которого тупо проигнорировали все люди. Вот прям все!

А очень зря. Ведь Ризакуры — очень мстительные существа, и любого, кто их осквернит, подвергают мучениям, то есть проклятию.

И вот я удостоился чести оказаться под проклятием Ризакуры. Суть его в том, что я всю свою жизнь буду сталкиваться с паранормальщиной. Абсолютно в любой момент меня может попытаться убить ёкай-Ризакура.

Самое страшное в этом то,что избавиться от этого проклятия можно, только родив ребёнка. Мало того, что этим единственным способом могут воспользоваться только женщины, так в добавок они не могут полностью нейтрализовать проклятие. Этот чёртов ад будет происходить уже не с ними, а с их ребёнком.

Так и случилось со мной.

Моя мать родила меня только ради собственной выгоды, а так она детей вообще ненавидела.

Отец ещё нормально ко мне относился, но мать...

Единственное, что, по её мнению, я сделал за всю свою жизнь полезного, — так это избавил её от проклятия.

Вернёмся к моему имени.

Когда я поступал в начальную школу, родители сами сказали мне, что отныне меня зовут Кёске.

Нурарихёном меня назвали только из-за проклятия. Потому что в его условиях также говорится о том, что детей можно называть только именами ёкаев.

Но зачем вообще менять имя? — спросите вы. Всё просто. Имя — это печать. Клеймо. Приманка. Каждый раз, когда кто-то произносил «Нурарихён», он, сам того не зная, шептал приглашение в мой адрес. Звал того, кто рыскает в тенях, игнорируемый всеми. Кёске — это щит. Слабый, тонкий, но щит. Попытка спрятаться. Правда, как видите, не особо успешная.

Я медленно поднялся с холодного линолеума, потирая затекшую шею. Вокруг было тихо. Слишком тихо. В школе не бывает такой тишины, даже ночью. Воздух был густым и застоявшимся, будто этим коридором не пользовались годами, хотя я точно помнил, что вчера здесь бегали на перемене.

В карманах — пусто. Телефон, ключи, даже ученический билет — всё исчезло. Остались только поношенные джинсы, в которых я уснул дома. Вернее, пытался уснуть.

«Опять,» — без эмоций констатировал я про себя. Проклятие редко действует напрямую. Оно не пришлёт на меня монстра с клыками и когтями посреди толпы. Оно меняет правила. Подкручивает реальность. Создаёт вот такие... карманы одиночества. Места, где ты остаёшься наедине с тем, что обычно прячется.

Из дальнего конца коридора, у двери в старый заброшенный кабинет химии, послышался звук. Как будто кто-то медленно, с усилием волочит по полу мокрую тряпку. Шшш-шлёп. Шшш-шлёп.

Сердце ёкнуло, но я лишь вздохнул. Страх — роскошь. Страх заставляет смотреть, а смотреть — значит замечать. Замечать — значит признавать его существование. А это именно то, чего хочет Ризакура. Признание. Внимание. Чтобы на него посмотрели.

Я отвернулся от звука и начал идти в противоположную сторону, к лестнице. Правило номер один: не смотреть. Правило номер два: не бежать. Бег — это тоже форма признания. Ты бежишь от того, что считаешь реальной угрозой.

Шшш-шлёп. Шшш-шлёп.

Звук стал ближе. В воздухе повеяло запахом старой сырости и чего-то кислого, как прокисший бульон. Я ускорил шаг, но не побежал. Взгляд упёрся в грязно-жёлтую стену впереди.

Кёске, — будто прошелестело у меня в голове. Голос был похож на скрип ржавых петель.

Я стиснул зубы. Нет. Сегодня я — Кёске. Ученик второго класса старшей школы. Ничего больше.

Нурарихён, — настойчивей, громче. Теперь это звучало прямо у левого уха, холодным выдохом.

Я резко обернулся, поддавшись инстинкту. И на мгновение — всего на долю секунды — увидел.

Тень. Искажённую, растянутую, будто отражённую в грязной луже. У неё не было чётких контуров, только смутное впечатление чего-то сгорбленного, волочащегося. И два тусклых, блёклых пятна на месте лица. Пятна, которые смотрели прямо на меня.

В тот миг, когда наши взгляды встретились, тишина взорвалась. Оглушительный, пронзительный визг, как звук разрываемого металла, заполнил всё пространство. Свет в редких работающих светильниках замигал бешено, и длинные тени зазмеились по стенам, потянувшись ко мне.

Проклятие активировалось. Я его увидел. Теперь оно может действовать.

Я рванул с места, забыв все правила. Лестница была уже близко. За спиной грохот, будто что-то тяжёлое и мокрое с силой швырнули на пол, и тот самый влажный шлепающий звук ускорился, превратившись в частые, жадные хлопки.

Ноги подкашивались. Я влетел на лестничный пролёт, почти не касаясь ступенек. Внизу, в темноте первого этажа, горел одинокий аварийный фонарь. Островок нормальности.

Я прыгнул с последних пяти ступенек, больно приземлившись на пятки, и бросился к стеклянным входным дверям. Они были заперты на тяжелую цепь. Сквозь стекло была видна пустая ночная улица, фонарь, лужа под дождём. Мир. Настоящий мир.

Я застучал по стеклу кулаками, крича что есть мочи. Но звук был глухим, будто меня заперли в аквариуме. За спиной на лестнице что-то тяжко и влажно шлёпнулось.

Обернуться — смерть. Смотреть — смерть. Я прижался лбом к холодному стеклу, закрыв глаза, и начал шептать, заглушая собственный стук сердца и приближающийся шорох:

— Меня зовут Кёске. Тачибана Кёске. Я ученик. У меня завтра тест по истории. Я не видел тебя. Я не знаю тебя. Тебя нет. Тебя нет. Тебя...

Влажный, противный холод обвил мою лодыжку. Как щупальце из слизи и тени. Боль пронзила кость, холодная и жгучая одновременно.

В этот момент где-то в здании, далеко-далеко, громко хлопнула дверь. Послышались голоса — уборщиков? Охранника?

Холодная хватка ослабла на миг. Исчезла. Давящая тишина и густота воздуха рассеялись, как дым. Я услышал привычный скрип половиц, шум дождя за окном, гул холодильника в учительской.

Я упал на колени, обхватив руками дрожащее тело. На лодыжке остался синевато-багровый след, похожий на отпечаток длинных гнилых пальцев. Он побледнеет через пару часов. До следующего раза.

Я — Тачибана Кёске. И это моя обычная, проклятая жизнь. Школа, дом, попытки учиться и... постоянная игра в прятки с тем, чего не должно существовать. С тем, что ненавидит быть невидимым.

И хуже всего то, что иногда, в самые тихие моменты, я ловлю себя на мысли: а что, если проклятие — это не просто наказание? Что, если это единственное, что делает меня... заметным? Даже если лишь для чего-то самого ужасного на свете.

Я поднялся, потер синяк и потянул дверь. Цепь с лёгким звоном упала на пол — она была не закреплена, а просто накинута. Как будто кто-то специально оставил мне лазейку. Или ловушку.

Выбравшись на улицу, под холодный осенний дождь, я сделал глубокий вдох. Пару часов до рассвета. Пора домой. Завтра снова уроки. Снова придётся быть Кёске.

Но в кармане, которого, казалось бы, не было, я нащупал маленький, холодный и совершенно незнакомый предмет. Я не стал его доставать и смотреть. Не сейчас. Потому что знал — это оно снова оставило мне сувенир. Напоминание.

Глава 2

Дождь стучал по асфальту ровно, монотонно, как будто отбивал такт для моего возвращения. Шёл я медленно, почти волоча ноги. Синяк на лодыжке ныл тупой, глубокой болью, напоминая о том, что холодные пальцы тени могли схватить куда сильнее. Но я не смотрел на него. Не давал себе посмотреть.

В кармане лежала та вещь. Маленькая, твёрдая, холодная даже сквозь ткань джинсов. Я не вытаскивал её. Знание было опаснее незнания. Иногда незнание — единственная защита. Если я не увижу, что это, я смогу притворяться, что это просто камушек, случайно закатившийся, или старая монета. Любая ложь была лучше правды, которую могло принести с собой это «подарок».

Мой район спал. Окна тёмные, лишь кое-где тускло светились ночники или экраны телевизоров. Я подошёл к своему дому — обычному, серому, ничем не примечательному. Дверь открылась без скрипа. В прихожей пахло старым деревом, чистящим средством и тишиной. Пустой тишиной.

Родители, вернее, то, что от них осталось, давно уже жили отдельными жизнями под одной крышей. Отец пропадал на работе, мать — в своих мирах, которые она строила из обид и равнодушия. Для них я был решённой проблемой. Перенесённым проклятием. Фоновым шумом.

Я прошёл в свою комнату, не включая свет в коридоре. Здесь было моё царство — книги, разбросанные конспекты, компьютер с потухшим экраном. Нормальность. Иллюзорная, хрупкая, но всё, что у меня было.

Только теперь, за закрытой дверью, я позволил дрожи пройти по телу. Сбросил мокрую куртку, сел на кровать и наконец заставил себя заглянуть в карман.

Пальцы наткнулись на что-то гладкое и плоское. Я вытащил.

На ладони лежал старый, потемневший от времени школьный значок. Такие носили лет двадцать-тридцать назад — с эмалью, потускневшей до цвета грязи, и едва читаемой надписью: «Старшая школа №3». Не нашей. Я никогда не видел такого значка в нашем городе.

Я перевернул его. На обратной стороне, тонкой, почти стирающейся гравировкой, была нацарапана дата: 12.11.1998. И ниже, ещё мельче, будто чьим-то ногтем: «Видишь меня».

Ледяной комок сжался у меня под рёбрами. Это был не просто сувенир. Это была карта. Приглашение. Или, может быть, объявление войны.

Ризакура редко оставляла следы в физическом мире. Обычно это были лишь синяки, чувство холода, ощущение взгляда в спину. Но предметы… предметы были опасны. Они закрепляли связь. Делали историю осязаемой.

Я положил значок на стол, отодвинув его подальше, как скорпиона. «12.11.1998». Что произошло в тот день? И почему именно эта дата? Почему именно мне?

Ответа не было. Было только тикающее в тишине чувство, что правила снова изменились. Что проклятие не просто хочет меня пугать. Оно хочет, чтобы я искал. Чтобы я смотрел.

Но смотреть — значит признавать. А признавать — значит подписывать себе приговор.

Я лёг, уставившись в потолок. За окном начинало сереть. Скоро рассвет. Скоро снова придётся быть Кёске — обычным учеником с обычными проблемами. С тестом по истории, с недосыпом, с пустым взглядом на уроках.

Но в уголке сознания, тёмном и холодном, уже шевелился вопрос. Вопрос, который я боялся задать даже самому себе: а что, если когда-то, в 1998 году, в некой третьей школе, уже был кто-то, как я? Кто-то, кого тоже звали не своим именем? Кто-то, кто не справился?

И главное: что, если этот значок — не просто напоминание? Что, если это эстафета? И теперь я должен не просто выживать. Я должен узнать, что случилось тогда. Потому что, возможно, это единственный способ понять, что должно случиться со мной сейчас.

Я закрыл глаза. В ушах снова зазвучал тот влажный, шлёпающий звук из коридора. И сквозь него — шёпот, едва различимый, будто доносящийся из-за толстой стены:

Нурарихён… найди…

Утро наступило. Но в комнате, даже с первыми лучами солнца, стало не светлее, а только холоднее.

Глава 3

Утро в школе было серым и обыденным. Именно таким, каким и должно быть утро в старшей школе — сонные одноклассники, запах дешёвого кофе в учительской, монотонный голос преподавателя у доски. Я сидел за партой у окна, делая вид, что записываю лекцию по истории, но на самом деле просто водил ручкой по бумаге, рисуя бессмысленные узоры.

Значок лежал в рюкзаке. Я не мог оставить его дома — после прошлых случаев я усвоил, что такие вещи нельзя прятать. Они всё равно найдут способ вернуться. Лучше держать их при себе, под присмотром, даже если от одного прикосновения пальцы коченеют.

— Тачибана? — голос учителя вырвал меня из оцепенения. — Ты вообще здесь?

Я поднял голову. Весь класс смотрел на меня. Кто-то хихикнул.

— Здесь, — ответил я ровно. — Извините, задумался.

Учитель хмыкнул и продолжил лекцию. Я снова уставился в окно, но краем глаза заметил движение. Кто-то смотрел на меня. Не так, как смотрят одноклассники, когда хотят спросить ручку или списать домашку. По-другому. Внимательно. Изучающе.

Я повернул голову.

На меня смотрела девушка, которую я раньше не видел. Она сидела через ряд, ближе к двери, и её глаза — тёмные, почти чёрные — были устремлены прямо на меня. Когда наши взгляды встретились, она не отвела их, как сделал бы любой нормальный человек. Она продолжала смотреть, чуть склонив голову набок, будто изучала диковинного зверя в клетке.

Странно. Очень странно. Я запоминал лица. Это была привычка, выработанная годами проклятия — знать всех, кто тебя окружает, чтобы вовремя заметить чужака. Но эту девушку я видел впервые. Короткие тёмные волосы, неестественно бледная кожа, школьная форма, сидящая мешковато, словно чужая. И эта неподвижность. Она почти не моргала.

— А это кто? — шепнул я соседу по парте, парню по имени Сакамото, с которым мы иногда перекидывались парой слов.

— Кто? — не понял он.

— Вон там, — я чуть кивнул в сторону незнакомки. — Новенькая?

Сакамото посмотрел туда, потом на меня, потом снова туда. На его лице отразилось искреннее недоумение.

— Там никого нет, Тачибана. Ты чего?

Холодок пробежал по спине. Я снова посмотрел на то место. Девушка сидела там же. Смотрела на меня. И теперь, кажется, чуть заметно улыбалась.

— Шутки у тебя, — буркнул Сакамото и отвернулся к доске.

Я не стал спорить. Я просто смотрел на неё, а она — на меня. Так прошла вся оставшаяся лекция. Никто из учеников не обращал на неё внимания. Учитель тоже. Как будто её действительно не существовало.

Как будто она была одной из них.

Прозвенел звонок. Класс зашумел, задвигался, засобирался на перемену. Я встал, не сводя глаз с таинственной девушки. Она тоже поднялась — плавно, без лишних движений, словно тело ей было непривычно и она училась им пользоваться.

Я двинулся к ней, лавируя между одноклассниками. Она ждала, не делая попытки уйти или приблизиться. Просто стояла и смотрела.

Когда между нами оставалось метра два, я остановился.

— Ты меня видишь, — сказала она. Это был не вопрос. Голос у неё оказался низким, чуть хрипловатым, но в то же время странно мелодичным. Как старая пластинка.

— Вижу, — ответил я. — Кто ты?

Она наклонила голову в другую сторону — этот жест начинал меня нервировать.

— Меня зовут Махиру. Рёко Махиру. Но это имя мне дали люди. Моё настоящее... — она запнулась, словно подбирая слова, — ... моё другое имя тебе ничего не скажет.

— Кагэ-онна, — выдохнул я, сам не зная, откуда взялось это слово. Оно просто всплыло из глубин памяти, выученное когда-то из старых записей отца о ёкаях.

Её глаза чуть расширились — первый настоящий эмоциональный отклик за всё время.

— Ты знаешь. Интересно. — Она шагнула ближе. От неё не пахло ничем. Вообще ничем. Ни духами, ни мылом, ни даже запахом кожи. Пустота. — Я искала тебя, Нурарихён.

— Кёске, — автоматически поправил я. — Меня зовут Кёске.

— Для них — да, — она кивнула в сторону шумящих в коридоре учеников. — Для меня — нет. Я вижу твою тень, Нурарихён. Она длиннее, чем должна быть. И в ней что-то есть.

Я невольно посмотрел себе под ноги. Обычная тень. Моя. Но теперь, когда она сказала, мне показалось, что да — края чуть расплывчатые, чуть темнее, чем положено.

— Чего ты хочешь? — спросил я прямо. С ёкаями лучше не играть в игры.

— Хочу предложить сделку, — просто ответила Махиру. — Ты носишь проклятие Ризакуры. Оно делает тебя видимым для нас. Для всех нас. Но это также делает тебя уязвимым. Рано или поздно ты не справишься. Их слишком много, а ты один.

— И ты предлагаешь помощь? — усмехнулся я. — За просто так? Ёкаи не помогают людям бескорыстно.

Махиру улыбнулась — на этот раз шире, и в этой улыбке мелькнуло что-то... нет, не злое. Скорее, печальное.

— Ты прав. Я хочу кое-что взамен. Я хочу, чтобы ты помог мне вспомнить.

— Вспомнить?

— Я не помню, как умерла, — сказала она буднично, как говорят о погоде. — Знаю, что была человеком. Знаю, что стала Кагэ-онна — тенью-женщиной. Но как и почему — провал. Пустота. Это мучительно — иметь пустоту там, где должна быть история. Ты поймёшь когда-нибудь. Память — это то, что делает нас собой. Без неё мы просто... существуем.

Я молчал, переваривая информацию. Она была человеком. Стала ёкаем. Это многое объясняло — и её поведение, и то, что она ищет контакта, а не просто охотится.

— Почему я? — спросил я наконец. — Почему не какой-нибудь экзорцист или медиум?

— Потому что ты связан с Ризакурой, — терпеливо объяснила Махиру. — А Ризакура — это ёкай, которого игнорировали. Которого не замечали. Моя смерть связана с тем же. С невниманием. С тем, что кто-то отвернулся. Я чувствую это. И ты — единственный, кто может понять. Кто может найти то, что спрятано в тенях.

Я вспомнил значок. Старую школу. Дату.

— Девяносто восьмой год, — сказал я, скорее для себя. — Третья школа.

Махиру вздрогнула. Впервые на её лице отразилось что-то похожее на страх.

— Откуда ты...

Я вытащил из рюкзака значок, не показывая его остальным, просто чуть приоткрыл, чтобы она увидела. Её реакция была мгновенной — она отшатнулась, словно от удара, и её тень на стене дёрнулась, распалась на несколько кусков, которые потом с трудом собрались обратно.

— Это моё, — прошептала она. — Это был мой значок. Я носила его. В тот день...

Она замолчала. Её глаза — и без того тёмные — стали совершенно чёрными, без белков.

— В тот день, — продолжил я осторожно, — что случилось?

— Я не помню, — голос её сорвался на шипение. — Но то, что лежит в том месте... оно хочет, чтобы я вспомнила. Оно зовёт меня. И если я вспомню — я исчезну. Или стану чем-то худшим. Я не знаю. Но я чувствую — мне нужен проводник. Кто-то, кто пойдёт со мной. Кто сможет смотреть и не сойти с ума. Ты — единственный, кто на это способен.

Звонок на урок прозвенел неожиданно громко. Махиру моргнула — и её глаза стали обычными. Она снова стала похожа на странную, бледную девушку, а не на ёкая.

— Подумай, Нурарихён, — сказала она, отступая к двери. — Я приду за ответом. У тебя есть время до заката. После заката тени становятся длиннее. И голоднее.

Она вышла в коридор и растворилась в толпе учеников. Буквально растворилась — я видел, как она прошла между ними, и никто даже не повернул головы. Как будто сквозь воздух.

Я сел обратно за парту, положил значок на стол и уставился на него. 12.11.1998. Двадцать с лишним лет назад. Девушка, ставшая тенью. Ризакура, оставляющая мне подсказки.

И выбор: идти в неизвестность или остаться в одиночестве, вечно оглядываясь через плечо.

— Тачибана! — гаркнул учитель. — Ручку возьми, урок идёт!

Я взял ручку. Сделал вид, что пишу. Но перед глазами стояла только дата и вопрос, который теперь жег изнутри:

А что, если принятие помощи от ёкая — это не спасение? Что, если это следующий уровень проклятия?

***

После уроков я не пошёл домой. Вместо этого направился в школьную библиотеку — старое, пыльное место, куда редко заглядывали ученики. Библиотекарь, пожилая женщина с вечно недовольным лицом, даже не подняла головы, когда я вошёл.

Мне нужны были газеты. Старые. За 1998 год.

Я нашёл подшивки в дальнем углу, на нижних полках, покрытых толстым слоем пыли. Ноябрь 1998-го. Я пролистывал страницу за страницей, вглядываясь в мелкий шрифт, выискивая хоть что-то о школе №3.

И нашёл.

Заметка была маленькой, на последней полосе, между объявлениями о продаже коров и некрологами.

«Трагедия в школе №3: пропала ученица»

Дальше — пара строк: «12 ноября, после окончания занятий, ученица второго класса Рёко Махиру не вернулась домой. Поиски, организованные полицией и волонтёрами, результатов не дали. Школа продолжает работу в обычном режиме. Администрация выражает соболезнования семье».

Всё. Ни слова больше. Никакого расследования, никаких версий, никаких свидетелей. Как будто девочка просто исчезла — и всем стало всё равно.

Я пересмотрел все номера за ноябрь и декабрь. Ничего. Ни опознания, ни похорон, ни арестов. Тишина.

Кто-то очень постарался, чтобы эта история забылась. Кто-то очень влиятельный. Или... что-то.

Я закрыл подшивку и задумался. Если Ризакура дал мне этот значок, значит, он хочет, чтобы я копнул глубже. Но зачем? Обычно ёкаи просто охотятся, пугают, мучают. Они не оставляют улик. Они не играют в детективов.

Если только... если только это не часть игры. Более сложной. Более жестокой.

— Нашёл что-нибудь интересное?

Голос раздался прямо над ухом. Я вздрогнул и резко обернулся.

Передо мной стояла девушка. Не Махиру. Другая. Светлые волосы, почти белые, заплетённые в две длинные косы. Большие глаза необычного фиалкового цвета. Школьная форма на ней сидела идеально, но что-то в ней было... ненастоящее. Кукольное.

— Ты кто? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Урева Лили, — представилась она и улыбнулась. Улыбка была ослепительной и совершенно пустой. — Я новенькая. Перевелась сегодня. А ты Тачибана-кун, да? Тот самый, о котором говорят?

— О котором говорят? — переспросил я настороженно.

— Ну да, — Лили присела на край стола, болтая ногами. — Который видит то, чего не видят другие. Который разговаривает сам с собой в коридорах. Который боится теней.

Я промолчал. Это было слишком точно. Слишком конкретно для простой новенькой.

— Не бойся, — Лили наклонилась ближе, и я почувствовал исходящий от неё холод. Не обычную прохладу кондиционера — а глубокий, пронизывающий холод, от которого сводило зубы. — Я не причиню вреда. Пока. Мне просто интересно, что ты делаешь в библиотеке, копаясь в старых газетах? Ищешь что-то? Или кого-то?

— А тебе какое дело? — огрызнулся я.

— Самое прямое, — она перестала улыбаться. Глаза её — фиалковые, красивые — стали твёрдыми, как лёд. — Потому что то, что ты ищешь, связано со мной. Косвенно. Но связано.

Я смотрел на неё, и постепенно понимание приходило само собой. Белые волосы. Холод. Красота, которая не согревает, а морозит.

— Юки-онна, — сказал я тихо. — Снежная женщина.

Она кивнула, и в этом кивке не было ни удивления, ни злости. Только спокойное принятие.

— Моя история тоже началась не здесь, — сказала она. — Я не всегда была тем, чем стала. Но я помню ту школу. Третью. Я помню ту девочку. Махиру. Мы были... не подругами. Но я её видела. Иногда. В те дни, когда снег ложился на землю.

— Ты была человеком? — вырвалось у меня.

Лили отвела взгляд. Впервые за весь разговор она отвела взгляд.

— Была. Очень давно. И я тоже не помню, как умерла. Только холод. И одиночество. И потом — снег. Вечный снег внутри.

Она встала, поправила юбку и посмотрела на меня сверху вниз.

— Махиру предложила тебе сделку. Я знаю. Я чувствую её присутствие здесь, в этом здании. Она хочет вернуть память. Но будь осторожен, Тачибана-кун. Не все воспоминания стоит ворошить. Некоторые лучше оставлять там, где они лежат — в могилах.

— Ты хочешь сказать, что мне не стоит помогать ей?

— Я хочу сказать, — Лили наклонилась к самому моему уху, и от её дыхания заиндевели волосы на виске, — что у неё есть враги. У неё — и у всего, что связано с той школой. И если ты пойдёшь с ней, эти враги станут твоими. А они не прощают.

Она выпрямилась, улыбнулась своей кукольной улыбкой и направилась к выходу.

— Удачи, Тачибана-кун. Ты мне нравишься. Ты не смотришь на меня как на монстра. За это я дам тебе совет: сегодня в полночь не выходи из дома. Что бы ни случилось, что бы ни звало — не выходи. Завтра будет новый день. А сегодня... сегодня тени будут охотиться.

Дверь за ней закрылась, и в библиотеке снова стало тихо. Только пыль медленно кружилась в лучах закатного солнца.

Я посмотрел на газету. На заметку о пропавшей девочке. На дату.

Сегодня было 12 ноября.

***

Домой я вернулся затемно. Отец уже ушёл на ночную смену, мать заперлась в своей комнате — оттуда доносилось приглушённое бормотание телевизора. Идеально. Никто не спросит, где я был, и не заметит, если я исчезну.

Я сидел на кровати и смотрел на значок. Лили сказала не выходить. Махиру сказала прийти до заката. Солнце уже село. За окном было темно, только фонарь тускло освещал пустую улицу.

Кого слушать? Ту, что была тенью? Или ту, что стала снегом?

В кармане завибрировал телефон. Я достал его — экран светился в темноте, показывая входящее сообщение с неизвестного номера.

«Она придёт за тобой. Не открывай. Не смотри в окна. Не слушай голоса. Л.»

Лили предупреждает. Значит, верит, что опасность реальна.

Я положил телефон на тумбочку, лёг и уставился в потолок. В комнате было тихо. Слишком тихо — даже холодильник на кухне не гудел, хотя должен был. Даже часы на стене остановились, хотя я их заводил утром.

Время замерло.

А потом началось.

Сначала — шёпот. Тонкий, едва слышный, как комариный писк. Он шёл из угла комнаты, из тени, которую отбрасывал шкаф.

— Нурарихён... ты обещал подумать... я жду...

Голос Махиру. Но другой — тягучий, липкий, проникающий в уши, как холодная вода.

Я зажмурился и начал шептать, как учил себя годами:

— Меня зовут Кёске. Тачибана Кёске. Я ученик. Я сплю. Это сон. Этого нет.

— Это есть, — ответил голос, теперь уже прямо надо мной. — Открой глаза. Посмотри на меня. Ты же хотел помочь. Ты же хотел узнать правду. Я покажу тебе. Только открой глаза.

Я не открывал. Я сжимал веки так сильно, что в глазах заплясали искры.

— Открой глаза, Нурарихён. Или я открою их за тебя.

Что-то холодное и влажное коснулось моего лица. Поползло по щеке, к веку. Пальцы. Тонкие, длинные, ледяные пальцы.

Я закричал — и проснулся.

Сердце колотилось где-то в горле. Я сидел на кровати, мокрый от пота, и судорожно хватал ртом воздух. Комната была обычной. Часы тикали. Холодильник гудел.

Сон. Просто сон.

Я перевёл дух и посмотрел на тумбочку, где оставил значок.

Его там не было.

Вместо него лежал клочок бумаги, вырванный из тетради в клетку. На нём корявым, детским почерком было написано:

«Ты проиграл. Ты посмотрел. Теперь ты мой. Жди в полночь. Я приду по-настоящему. Р.М.»

Я скомкал бумагу и отбросил в угол. Руки тряслись.

Лили предупреждала. Она знала. Знала, что Махиру не остановится перед сделкой, что она придёт сама, если я не приду к ней.

Я посмотрел на часы. 23:47.

Тринадцать минут до полуночи.

Я встал, подошёл к окну и выглянул на улицу. Фонарь горел ровно, освещая пустой тротуар. Никого. Ничего.

Но в тени, которую отбрасывал соседний дом, что-то шевелилось. Что-то длинное, тонкое, извивающееся.

Оно ждало.

Я отошёл от окна, запер дверь на задвижку, задернул шторы. Сел в углу комнаты, спиной к стене, лицом к двери. В руках — ничего. Только дыхание и стук сердца, отсчитывающий последние секунды.

Если Лили не врёт, если её совет был правдой — у меня есть шанс пережить эту ночь.

Если нет...

Часы показали полночь.

В коридоре раздались шаги.