Ривенхольд #3. Южный контур

Глава 1. Конечная

Раму я опустил до упора. Она пошла вниз с визгом, по сухому пазу, и в коридор сразу натянуло пыли. Жёлтая и тёплая. Она легла на рукав пальто, на губы. Я сжал зубы, и на зубах скрипнуло.

Шесть суток назад на перроне у меня шёл пар изо рта.

Слева от полотна, шагах в сорока, шли столбы. Просмолённые, серые от солнца, на каждом траверса и по два крюка. Военная магистраль. Трубу положили в землю, по столбам шёл кабель управления, по правому крюку. По левому телеграф. Это я помнил пальцами раньше, чем глазами: на правом крюке хомут затягивают снизу вверх, иначе кабель в жару ползёт.

Провода на них не было. Изоляторы стояли закопчённые, тёмные, на некоторых стекло побито до юбки.

Счёт я вёл от разъезда, где столбы вышли из степи к полотну. Сто восемь. Сто девять.

Двенадцать лет назад я считал их из такого же коридора, в другую сторону. Тогда провод на них висел и гудел на ветру, а за окном лежала та же пыль и та же жёлтая трава. Я досчитал тогда до шестисот сорока, и на разъезде столбы отвернули от полотна в степь. Дальше начинался север.

Сто шестнадцать.

По коридору шёл проводник с подносом. Стаканы в подстаканниках звякнули и замолчали, когда он остановился у меня за спиной.

— Господин пассажир. Раму попрошу.

Он поставил поднос на откидной столик, взялся за ремень рамы обеими руками и потянул вверх. Рама поднялась, пыль осела на стекло изнутри.

— Первый класс, — сказал он. — Купе пятое жалуется. Пыль в чай.

Отвести глаза от изоляторов я не мог. Я отжал защёлку и опустил раму снова. Ладонь положил сверху, на горячее дерево. Нагрелось оно так, что в первую секунду захотелось убрать руку. Я держал.

Проводник посмотрел на мою ладонь, потом на поднос. Чай в стаканах подёрнулся жёлтым.

— Старшего позову, — сказал он.

Он взял поднос и ушёл, не расплескав. Дверь в тамбур хлопнула.

Пока он стоял, я потерял счёт. То ли сто девятнадцать, то ли двадцать один. Пыль попала в левый глаз, я проморгался, и за это время мимо прошло ещё сколько-то.

Начал заново, со столба напротив окна.

На этом столбе одного крюка не было вовсе. На следующем траверса висела косо, на одном гвозде. Земля под столбами была пустая, без тропы. Обходчика здесь не было давно. Обходчик ходит под линией, и под его ногами трава не растёт, даже такая.

На каждом стыке колёса били дважды. Между столбами выходило по четыре стыка.

На сорок втором я увидел белое.

Изоляторы. Фарфоровые, белые, как зубы. Два на траверсе, оба на месте. Траверсу сменили, свежий брус, ещё жёлтый в торце. И провод. Он шёл по правому крюку, натянутый, без провиса между опорами, и на солнце блестел так, что резало глаз.

Следующий столб. То же самое. И следующий.

Я перестал считать.

Провод шёл вдоль полотна от столба к столбу. Я высунулся в окно, сколько пустила рама, по плечи. Ветер ударил в лицо горячим и песком. Впереди путь шёл по равнине прямо, и столбы шли рядом с ним, и на каждом блестело. Там, где они становились мельче спички, блестело тоже.

Где кончается новый провод, я так и не увидел. Он кончался за краем земли.

Позади хлопнула дверь тамбура. Проводник шёл первым, за ним шёл старший, в белом кителе, с цепочкой часов поперёк живота.

Я убрал ладонь с рамы и сам поднял её до верха. Защёлка села. Ладонь была в пыли, серой, в складках. Я стряхнул её о бедро, раз, другой.

— Благодарю, — сказал старший.

Я прошёл мимо них в купе, к чемодану.

Поезд встал под водокачкой. Из хобота в тендер ударила вода, и по крыше вагона дробью пошли брызги. Последний разъезд перед Сарратом. Будка, водокачка, два тополя, у будки на лавке солдат в выгоревшей фуражке.

Ворот рубашки я расстегнул ещё под утро, от жары. Теперь застегнул снова, до верхней пуговицы. Пуговица легла на глиф, и он отозвался под ней тупо, как ушиб.

Чемодан я положил на нижнюю полку и откинул крышку. Китель лежал сверху, как я уложил его в Ривенхольде: по швам, рукав к рукаву. Я вынул бельё, перевернул китель подкладкой вверх и положил на дно. Бельё обратно, поверх. Бритву в футляре сверху. Папку с бумагами комиссии у стенки.

По коридору пошли сапоги. Остановились у пятого купе, у четвёртого. Голос был без вопроса в конце:

— Проверка въезжающих. Документы.

Дверь моего купе откатилась. Контролёр комендатуры протектората, бляха на груди, в руке планшет с листом. Лицо обожжено до цвета кирпича, кроме полосы под ремешком фуражки.

— Документы.

Из внутреннего нагрудного кармана пальто я достал мандат. Листок реестра был приколот к нему булавкой, сзади. Развернул я его на вторые сутки дороги, ночью, под лампой, и с тех пор он держал сгиб. Химический карандаш Лангфорд: «Магистраль Саррат — Гельвин. Выведена из работы вместе с объектом». Дата одиннадцатилетней давности. Заверено подписью.

Контролёр взял мандат двумя пальцами и повернул к окну.

— Уполномоченный комиссии Имперского управления магистралей, — прочёл он вслух. — Дюпре.

Он посмотрел на меня. Фамилия ему не сказала ничего. Её мне вписали указом, когда отправляли на север: фамилия матери. Здесь, на юге, у меня была другая, и меня звали лейтенантом.

— Цель въезда.

— Установить происхождение узла южной военной серии.

Он подождал. Я молчал.

— Гражданское ведомство, — сказал он. — Северное.

— Да.

— В перечне у меня такого нет. Гражданских с севера досматриваем с вещами.

Он положил ладонь на крышку чемодана. Ладонь была широкая, сухая, в белых трещинах на костяшках. Я подумал о том, что в шести сутках к северу никто не стал бы класть руку на мои вещи. Одно слово, и он убрал бы её и встал бы смирно.

Слово было застёгнуто под верхней пуговицей.

Я отщёлкнул замки и поднял крышку сам, до половины. Бельё. Папка. Бритва в футляре.

Контролёр наклонился. Пальцем отвёл край рубашки. Из-под неё вылез обшлаг кителя, сукно с кантом. Когда я поднимал крышку, бельё съехало к петлям, и рукав вышел наружу.

Он смотрел на обшлаг. На кант. Пуговицы на обшлаге не было видно, она ушла под бельё.

— Служили?

— Служил. Здесь.

Палец контролёра лежал на канте ещё секунду. Потом он убрал руку, выпрямился и отцепил от планшета лист. Повёл по нему пальцем сверху вниз. Остановился. Поднял на меня глаза ещё раз, дольше, и опять опустил в лист.

Из кармана гимнастёрки он вынул штамп и подул на него. Перевернул мандат и придавил штамп в углу, рядом с булавкой. Фиолетовая рамка, число внутри.

— Дюпре, уполномоченный, — сказал он и вернул мандат. — Вас встречают.

— Кто?

— В листе указано: встречают. Больше ничего.

Он козырнул и вышел. Дверь откатилась за ним до упора и отскочила на ладонь.

Я закрыл крышку чемодана и защёлкнул замки, сперва левый, потом правый.

Копия мандата ушла в Столицу по линии штаба на другое утро после того, как Лангфорд положила его мне на карту. Из Столицы, значит, и пришёл лист контролёра, раньше моего поезда.

Вагон дёрнуло. Сцепки лязгнули от паровоза к хвосту, и тополя за окном пошли назад, сперва один, потом второй.

Мандат я сложил по старым сгибам, вчетверо, штампом внутрь. Булавка опять кольнула палец сквозь бумагу. Я убрал его во внутренний нагрудный карман, к остальному, застегнул карман на пуговицу и положил сверху ладонь.

Подножка была горячая даже через подошву. Я сошёл на перрон с чемоданом в правой, и свет ударил сверху, белый, без тени. Тень была только под навесом, полосой вдоль стены вокзала.

Пахло горячей смазкой от букс и пылью. Из-за путей тянуло полынью, сухой, горькой, и ещё чем-то кислым, вроде овечьего двора. Так здесь пахло и в день, когда я уезжал. Я узнал запах раньше, чем вывеску на фронтоне. Буквы на вывеске выгорели до розового.

Конвоя на перроне не было. Офицера комендатуры не было. Носильщик с тележкой, две женщины в платках с узлами, у колонны дежурный по станции на табурете, красной фуражкой себе в лицо.

Комендант Саррата знал, когда приходит поезд. Поезд здесь приходит один.

Под навесом, у торца, стояла машина. Чёрная, открытая, на дверце белой краской: «Упр. протектората». Мотор работал, и от капота шёл дрожащий воздух. Человек у машины бросил окурок, наступил на него и пошёл ко мне по краю тени.

Светлый китель, без знаков рода войск. Перчатки в левой руке. Остановился в двух шагах.

— Господин уполномоченный. С приездом.

— Благодарю.

— Уполномоченный Директората господин Сейл просит вас сегодня к ужину. В восемь. — Он подал конверт. — И машина. На всё время вашего пребывания она в распоряжении комиссии.

Сверху на конверте легли ключи, на кольце, с жестяной биркой.

Чемодан я поставил к ноге и взял конверт. Ключи соскользнули на ладонь и остались на ней. Бумага плотная, кремовая. Клапан запечатан белым сургучом.

Белый сургуч я видел на счётчике лавки, на ящиках, в которых из города увезли двоих, на свёртке, который сейчас лежал у меня в кармане, слева, под мандатом. Свёрток с этим сургучом я вёз шесть суток, чтобы сравнить, а сургуч ждал меня здесь, в конверте, на перроне.

Я перевернул конверт. Надпись была тушью, писарским почерком, с нажимом на заглавных: «Его Высочеству».

Адъютант смотрел мне в лицо. Глаза у него были светлые, ресницы выгорели. Он не моргал и не отводил глаз.

Конверт я положил обратно ему на перчатки. Сверху ключи.

— Здесь есть уполномоченный комиссии. Других нет.

Он не убрал руки. Конверт полежал на перчатках и не съехал.

— Как скажете, господин уполномоченный. — Он отступил к машине и открыл заднюю дверцу. — До города три километра по солнцу. Коменданта предупредили, что уполномоченного встречает управление протектората. Он вас не ждёт на вокзале.

Кожа сиденья блестела. От неё тянуло нагретым лаком.

Я взял чемодан правой. Левая висела вдоль бока пустая. На вес левую я не брал с тех пор, как Штерн снял бандаж, и здесь брать не собирался.

— Позвольте чемодан, господин уполномоченный.

— Не нужно.

Я пошёл по перрону. Носильщик посторонился с тележкой. Дежурный у колонны поднял фуражку с лица и опустил обратно.

Машина осталась справа. Мотор урчал на холостых, и от него тянуло бензином. Адъютант стоял у открытой дверцы, держа конверт в перчатках. Я прошёл в шаге от него, мимо дверцы, мимо горячего капота.

За спиной щёлкнула дверца. Негромко, до упора.

Впереди, в конце навеса, были ворота на привокзальную площадь, а у ворот из земли торчал серый стояк с круглым циферблатом.

Стояк выходил из земли у самого столба ворот, по пояс. Труба в три пальца толщиной, серая от пыли, наверху тройник. На тройнике манометр в латунном ободе, сбоку кран отбора. Маховичок крана был выкрашен красным, и краска была свежая: на солнце она блестела, а у основания штока натекла каплей и застыла.

Всё остальное на стояке было старое. Хомут на трубе съела ржавчина, под ним на бетоне лежала рыжая шелуха. Клеймо на ободе я знал. Такие ставили на линиях при мне, и своими руками я закрепил их с полсотни.

Чемодан я поставил на землю, к ноге.

Стекло манометра затянуло пылью, как войлоком. Под ним угадывалась стрелка, тёмная полоса, и больше ничего. Я провёл рукавом по стеклу, от ободка к ободку. Пыль ушла на сукно жёлтой полосой.

Шкала до десяти атмосфер. Красная черта на шести, рабочая метка на четырёх, процарапана по эмали.

Стрелка стояла на четырёх.

По выписке, которую Лангфорд приколола к моему мандату, эта магистраль одиннадцать лет назад была выведена из работы. Мёртвая труба показывает ноль. Или то, на чём стрелку застало, когда давление ушло и стрелка прикипела к оси.

Я поднял правую руку и постучал ногтем по стеклу. Два раза, у самого ободка, там, где удар доходит до оси. Так стучала бы Аделин и щурилась бы на стрелку.

Прикипевшая стрелка от такого стука не шелохнётся.

Стрелка вздрогнула. На волос вниз, на волос вверх, и встала на прежнее место, на четыре.

Я постучал ещё раз. Она вздрогнула снова и вернулась.

— Эй! Господин!

От будки у ворот шёл сторож. Старик в выгоревшей рубахе навыпуск, на поясе бляха, в руке палка. Шёл он быстро, припадая на правую ногу, и пыль вставала за ним до колен.

— Отойдите от трубы. Военная линия. Посторонним не подходить.

— Чья линия?

— Военная. — Он остановился в трёх шагах и упёр палку в землю. — Приказ управления протектората. Отойдите, господин.

Я положил ладонь на трубу стояка, ниже тройника. Металл нагрелся на солнце, как подножка вагона. Я подержал ладонь. Под ней, в глубине металла, раз за разом толкало. Слабо, как пульс через перчатку. Толчок, пауза, и опять толчок.

Сторож смотрел на мою руку и сопел. Палку он перехватил поудобнее.

Мёртвую трубу никто не стережёт. На мёртвой трубе кран не красят.

Ладонь я убрал. На ней остался серый отпечаток пыли, и я не стал его стирать. Взял чемодан правой и отступил на шаг, к воротам.

Сторож опустил палку.

Стрелка за стеклом, в разводах пыли, стояла на четырёх.

Глава 2. Комендант

Дежурный стукнул в дверь костяшкой и открыл, не дожидаясь ответа.

— Уполномоченный комиссии, господин полковник.

Ждал я с третьего часа, на скамье под окошком дежурного: комендант был на объезде. Дежурный за это время черпал кружкой из бака в углу, каждый раз до риски, и бак закрывал крышкой.

С чемоданом в правой я вошёл.

Ставни в кабинете были прикрыты, свет лежал на полу полосами. Под потолком ходил вентилятор, четыре лопасти, и на каждом обороте в нём цокало. Бумаги на краю стола приподнимали углы и опускали.

Человек за столом отложил перо и поднялся. Погоны полковничьи.

Матис Дорн. Двенадцать лет назад он был лейтенантом соседней роты, в тех же погонах, что и я. Потом его перевели на дальнюю границу. Так мне сказали, и я не проверял.

Он вышел из-за стола. Виски у него выгорели или поседели, при таком свете не разобрать.

— Лейтенант, — сказал он и протянул руку.

Так меня здесь и звали. В роте, в соседней роте, на всех постах линии до Гельвина. Рука сухая и жёсткая. Пожал он один раз и отпустил.

— Полковник.

— Машину Сейла, видно, отпустили. — Он посмотрел на чемодан, потом на мои брюки, серые от пыли до колена. — Пешком шли.

С вокзала я шёл час. На столе у него, слева, стоял телефон, трубкой к креслу. За этот час кто-то успел ему позвонить.

Я поставил чемодан у стула. Из нагрудного кармана достал мандат, развернул по сгибам и положил на стол перед ним. Листок реестра на булавке лёг сзади, сгибом вверх.

Дорн наклонился над бумагой, не садясь. Прочёл первую строку.

— Дюпре, — сказал он.

Без запинки. Двенадцать лет назад он этой фамилии не слышал.

Дальше он читать не стал. Выпрямился. Листок на булавке и печать Лангфорд внизу так и остались непрочитанными.

Мандат я забрал и сложил.

На стене за его креслом висела карта протектората, наклеенная на холст. Железная дорога шла по ней сверху вниз, до Саррата. От Саррата на юго-восток уходила магистраль, двойным пунктиром. В конце пунктира было закрашено бурым: промзона Гельвин.

На буром стояли фишки. Деревянные кружки на гвоздиках, с номерами рот тушью. Пять штук, тесно. Крайняя справа была с буквой «К».

Пост Кадир. Наша.

Бумага вокруг фишек выгорела до серого. Дырка от гвоздика у каждой была одна, под ней самой. Карту в этом кабинете с тех пор не перекалывали ни разу.

Дорн проследил, куда я смотрю.

— Не трогали, — сказал он. — Снимать некому.

Вентилятор цокнул над нами и пошёл на новый оборот.

— Мне нужен архив протектората, — сказал я. — По Гельвину.

— По мандату — что положено.

— И ещё одно. Особый пропуск, выписанный в Ривенхольде через поверку. Ривенхольд — Саррат, южная линия. Дело комиссии.

Он сел. Взял перо, обтёр его о край промокашки и обмакнул. Подтянул к себе чистый лист из стопки.

Я ждал. Перо у него шло без нажима, строка за строкой. Потом оно остановилось, и он расписался внизу.

Про пропуск он не сказал ничего. Вентилятор цокал над столом, пока он сушил записку промокашкой.

Записку он сложил вдвое и положил на край стола, ко мне. Выдвинул ящик и достал ключ на деревянной бирке. На бирке выжжено «3».

— Архивариусу, — сказал он. — Подвал, лестница от дежурного. Комната в офицерском крыле, третья. Вода в баке до утра.

Он поднялся и положил ключ на записку, биркой ко мне.

Зачем я приехал на юг, он не спросил. За весь разговор он не задал ни одного вопроса. Кто не спрашивает, тот ответ уже знает. Или не хочет, чтобы ответ прозвучал в его кабинете.

Записку и ключ я забрал со стола вместе. Бирка была тёплая, ящик стоял на солнечной стороне.

Дорн сел обратно, придвинул кресло. Перед ним лежала бумага, с которой он поднял голову, когда я вошёл. Исписанная до половины. Он перевернул её лицом вниз.

Лестница в подвал начиналась за спиной дежурного. Ступени бетонные, середина у каждой стёрта. Внизу запахло бумагой и мышами.

У двери с решёткой стоял умывальник, жестяной, с носиком. Я тронул носик снизу. Сухо. Рядом на гвозде висел ковш, и в ведре под ним воды было на два пальца.

Архивариус сидел за столом под лампой. Старик в чёрных сатиновых нарукавниках, воротник застёгнут, несмотря на жару. Записку Дорна он развернул и отнёс от глаз на всю длину руки. Прочёл дважды, шевеля губами на подписи.

— Мандат, — сказал он.

Мандат он прочёл так же, на вытянутой руке, весь, до печати Лангфорд.

— Какой район?

— Гельвин.

Он снял с крюка переносную лампу, подкрутил фитиль и пошёл вглубь. Я за ним.

Стеллажи шли до потолка, на торцах эмалевые таблички по районам. Пламя в стекле качалось от его шага, и тени от полок ложились то вправо, то влево.

У таблички «Гельвин» он остановился и поднял лампу.

Папки стояли корешок к корешку, серые, с номерами. На второй полке сверху в ряду был просвет шириной в три пальца. В просвете стояла картонка, прислонённая к соседней папке.

Пыль на полке лежала толстым серым слоем. В просвете доска была чистая: прямоугольник с острыми краями, на который пыль не успела сесть.

Картонку я вынул из просвета. Надпись была чернилами, писарским круглым почерком: «Дело о демонтаже объекта. Промзона Гельвин. Передано в Столицу по запросу Директората». Ниже подпись, мелкая, с наклоном влево. Ниже дата.

Трое суток назад. До Саррата мне тогда оставалось трое суток пути.

Архивариус смотрел на картонку у меня в пальцах. Я вернул её в просвет, с тем же наклоном к соседней папке.

— Подпись ваша?

— Моя. Передача по описи. Запрос был по форме.

— Реестр выдачи.

Лампа у него в руке не дрогнула.

— Реестр по мандату можно, — сказал он.

Он вернулся к столу, отпер нижний ящик и вынул книгу. Толстую, в коленкоре, листы прошиты шнуром, и концы шнура запечатаны в сургуч на корешке. Положил под лампу. Нашёл закладку и раскрыл.

Левый лист он оставил мне. На правый лёг растопыренной пятернёй, всеми пальцами.

— Гельвин, — сказал он. — Выдача по мандату. Прочее не по мандату.

Я наклонился.

Гельвин занимал полстраницы: ведомости караулов, приказы по постам. Мой палец остановился на середине.

«Акт демонтажа объекта промзоны Гельвин и вывода из работы магистрали Саррат — Гельвин». Дата одиннадцатилетней давности. Та же, что на листке Лангфорд у меня на булавке, день в день.

В графе подписей их было три.

Первая — капитан, фамилия длинная, с росчерком через всю графу. Вторая — инженер, буквы мелкие, налезали одна на другую. Обе я видел впервые.

Третья была короче. Чин и фамилия вписаны от руки: «Лейтенант М. Дорн». Под ними росчерк, заглавная «Д» с длинным хвостом вниз, через строку.

Записка Дорна лежала на углу стола, под лампой, развёрнутая. Внизу, после слова «Полковник», стояла та же «Д». С тем же хвостом через строку.

Блокнот я раскрыл рядом с реестром и стал переписывать карандашом. Номер. Наименование, слово в слово. Дату. Подписи по порядку, с их сокращениями и точками, и хвост у «Д» провёл до низа следующей строки, как в реестре.

Архивариус смотрел на мой карандаш. Пятерня его так и лежала на правом листе. Он ничего не сказал.

Грифель на последней точке хрустнул. Я сдул крошку с бумаги и закрыл блокнот.

Реестр я закрыл сам, обеими руками. Коленкор был тёплый от лампы.

Архивариус взял книгу, отнёс к железному шкафу в стене и запер на два оборота. Ключ на цепочке ушёл к нему в жилетный карман. Записку Дорна он сложил и убрал туда же.

Потом протянул руку к шнуру над столом и дёрнул. Лампа погасла. Осталась только переносная, с подкрученным фитилём, у него на столе.

Наверху дежурный в окошке не поднял головы. За дверью комендатуры было уже темно. Внизу у крыльца стояла чёрная открытая машина с белыми буквами на дверце. Фары горели. Адъютант стоял у переднего крыла, в светлом кителе, и держал перчатки в левой руке.

— Господин уполномоченный. Господин Сейл просит вас. Ужин он отменил, кабинет открыт.

Адъютант открыл заднюю дверцу. Изнутри пахнуло нагретой кожей, хотя солнце село час назад.

— Далеко?

— Два квартала, господин уполномоченный.

— Пешком.

Он закрыл заднюю дверцу и сел за руль. Я сошёл с крыльца. Машина тронулась следом и пошла рядом, у моего левого локтя, на первой передаче. Фары лежали на мостовой впереди меня двумя пятнами, и моя тень уходила в них длинная, до угла.

У колонки на углу стояла очередь. Женщины с вёдрами, мальчишка с бидоном на тележке. Колонка была на замке, цепь продета через рычаг. Свет фар прошёл по ним, и они отвернулись.

Управление протектората было трёхэтажное, белёное, с часовым у входа. В коридоре второго этажа пахло мокрой тряпкой. Под окном в конце коридора уборщица отжимала тряпку в ведро, полное до краёв.

Адъютант открыл дверь и встал у косяка.

Сейл поднялся из-за стола. Китель застёгнут доверху, левая рука в перчатке. Тот же, что на помосте в Ривенхольде. Загара на нём не было.

— Ваше Высочество. Садитесь, прошу.

В углу кабинета была раковина, белая, с латунным краном. Из крана капало. Капля набиралась, отрывалась и била в фаянс.

На столе стоял графин. Сейл взял его правой и налил два стакана, полных. Один поставил передо мной. Свой выпил до половины, не садясь, и сел.

Я сел напротив и выложил мандат.

— Дело о демонтаже объекта в Гельвине, — сказал я. — В архиве протектората его нет.

— Директорат запросил его для проектирования. — Сейл кивнул на мандат и не тронул его. — Старые линии восстанавливают по старым чертежам, господин уполномоченный. Других чертежей нет.

Он отодвинул графин. Из стола достал трубку бумаги, перетянутую резинкой, снял резинку и раскатал по столу. Углы придавил: один графином, другой своим стаканом, третий пресс-папье, четвёртый держал левой, в перчатке.

Карта протектората. Та же, что у Дорна на стене, только свежая и без фишек. Старые магистрали шли по ней чёрным. Поверх чёрного, по линейке, синим карандашом были проведены другие линии. Они расходились от промзоны Гельвин к посёлкам, по кружку на каждый.

— Восстановительная партия Директората, — сказал Сейл. — Чинит старые магистрали протектората. Посёлкам нужна вода. В Эрме она идёт по часам. Утром и вечером.

Слово «вода» он произносил так, как в Ривенхольде на бирже произносят «эфир».

Он снял левую с угла. Угол карты завернулся трубкой. Палец в перчатке пошёл по синей линии вверх. Мимо кружков, мимо разъезда, по двойному пунктиру до Саррата. Остановился на вокзале.

— Вы сегодня постучали по манометру у перрона, господин уполномоченный. Сразу с поезда. — Палец постучал по бумаге, два раза, у самого кружка. — Четыре атмосферы. Это вода.

Капля в раковине ударила в фаянс.

Пыль со стояка так и осталась у меня на пальцах правой руки, серая в складках.

Мой стакан стоял у края карты, полный. По стенке изнутри шли мелкие пузырьки. Я отодвинул его от себя, к графину.

Сейл посмотрел на стакан. Допил свой. Потом взял со стола мой мандат, сложил по сгибам, как он был сложен, и протянул мне через карту.

— Вы здесь от гражданского ведомства, Ваше Высочество, или от себя?

Мандат он держал за угол. Я взял его за другой.

— Уполномоченный комиссии Имперского управления магистралей, — сказал я. — Установить происхождение узла южной военной серии.

Он разжал пальцы.

Я встал. Мандат ушёл во внутренний карман, к остальному. Стакан остался стоять у графина. Вода в нём не шелохнулась.

Адъютант у двери посторонился, на полшага. Я прошёл мимо него в коридор. Уборщица у окна подняла ведро и понесла его к лестнице, двумя руками, не расплескав.

Бак в комнате стоял на табурете у двери, оцинкованный, с краном внизу. Я открыл кран над тазом. Вода пошла тёплая, с ржавчиной в первой струе. Пыль со стояка смылась с пальцев серыми нитками и ушла на дно таза.

Комната была узкая: кровать, стол у окна, лампа под жестяным абажуром. Ставни я закрыл на крючок, и мотыльки бились теперь в них снаружи, глухо, вразнобой.

Блокнот лежал на столе раскрытым. Строка из реестра. Три подписи. Хвост у «Д» через строку.

Часы в коридоре пробили час. Потом половину.

В дверь стукнули. Два раза, негромко.

Я встал и отодвинул задвижку.

Дорн стоял в коридоре без кителя, в рубашке с закатанными рукавами. Под мышкой он держал книгу, толстую, в зелёном переплёте с кожаными углами. Он вошёл, прикрыл дверь за спиной и сам задвинул задвижку до упора.

Садиться он не стал. Подошёл к столу, отодвинул лампу к стене и опустил книгу под абажур. На обрезе, по корешку, было выдавлено: «Ст. Саррат. Книга прибытия и выбытия».

Из книги торчала полоска промокательной бумаги. Он открыл на ней.

Страница была разлинована по графам: число, поезд, вагон, фамилия или документ, откуда, куда следует, отметка выбытия. Почерк дежурного, писарский, с нажимом.

Палец Дорна лёг на одну, у нижнего края, и ушёл в сторону.

Число — за шестьдесят суток до моего поезда, поезд с севера, вагон второго класса. В графе фамилии стояло: «Особ. пропуск». Откуда: «Ривенхольд». Куда следует: «Саррат». Южная линия. В графе выбытия пусто.

Ворота у нас закрыли в ночь после обрушения Магистрата, тогда этот пропуск и прошёл заставу. От заставы до Саррата шесть суток, и сошёл он здесь на шестые, день в день.

Я сел. Дорн стоял у стола и молчал.

Я перевернул страницу. Фамилии, документы, и в графе выбытия у каждого отметка: поезд на север, «гостиница», «к месту службы». Я вёл пальцем по графе сверху вниз и переворачивал. Числа вверху шли подряд, без пропусков.

Особого пропуска среди уехавших на север я не нашёл. В гостиничных отметках тоже пусто.

Я дошёл до последней исписанной страницы. Последняя строка на ней была моя. «Дюпре. Уполномоч. комиссии. Ривенхольд». Выбытие: «Офицерское крыло комендатуры». Рукой дежурного, свежими чернилами.

Между той строкой и моей было семьдесят две страницы. Я пересчитал их по обрезу, большим пальцем, дважды.

След кончался на перроне. Человек сошёл с поезда, а дальше книга о нём не знала.

Лампа у стены щёлкнула, в абажур ударил мотылёк, пробравшийся в щель ставни.

Дорн расстегнул нагрудный карман рубашки. Достал лист, сложенный вчетверо, развернул и положил поверх книги, на мою строку.

Лист был с машинки, через копирку, буквы бледные. Шапка: «Промзона Гельвин». Ниже столбец. Фамилия, инициал, дата, посёлок. Подписи под столбцом не было.

Я стал считать.

Первая строка — за сорок дней до того, как я сошёл здесь на перрон. Последняя — за восемь. Девятнадцать фамилий за тридцать два дня. Чаще чем через день.

Посёлки. Эрма. Эрма. Инженерный. Эрма. Я вёл карандашом по полю, не касаясь бумаги. Эрма — восемь раз. Остальные по одному, по два.

Восьмая Эрма стояла в четырнадцатой строке. «Тамаль, А.». За двенадцать дней до моего приезда. Ниже Эрмы в столбце не было.

Дорн смотрел на лист. Он положил на него руку, всю, пальцами к фамилиям, и рука закрыла столбец до середины.

Про подпись в реестре я не спросил. Он не стал объяснять.

Пальцы на листе у него лежали спокойно. Читал ли он одиннадцать лет назад то, под чем расписался, я не знал.

Потом он убрал руку. Лист остался лежать на вокзальной книге, на моей строке.

— Официально — ушли на заработки.

Глава 3. Город без него

Дежурный корпуса ждал у лестницы помоста, с суточным листом на дощечке. Карандаш был привязан к дощечке бечёвкой, и бечёвка заиндевела колом.

— Госпожа консультант. Лист на шесть утра, все ветки. Смена у меня в восемь.

Цифры стояли в графах столбиком, его рукой, одна под другой. Внизу пустая строка, и против неё моя фамилия, отпечатанная ещё при комиссии.

— Сейчас.

Дощечку я обошла и поднялась на помост.

Мороз за ночь прибил пар к колодцам. Над каждой задвижкой он висел низко, по колено, и оседал на перилах мохнатым инеем. Доски под сапогом звенели. Рукавицу с правой я стянула зубами и сунула под мышку.

Ввод Тупика. Ладонь на подающую, за задвижкой, где чугун без мешковины. Горячо, рука уходит сама. Стим-авеню то же. Кожевенная мягче, толчок в ней запаздывал, как всю неделю. Держит.

Внизу хлопнула калитка, и по лестнице затопали, тяжело, через ступень. Полковник Красс поднялся на помост в шинели, застёгнутой до горла, с листом рапорта в руке. Встал передо мной в двух шагах, каблуки вместе. Иней с перил осыпался ему на рукав.

— Госпожа консультант. Разрешите доложить.

Ладонь у меня лежала на трубе доков, и я кивнула, не снимая её.

— Ночь в городе без происшествий. Патрулей двенадцать, сменены в шесть ноль-ноль. Мороз к утру двадцать три.

Верхний город. Три котельные на склоне шли в одну трубу, и под ладонью она гудела, как печь с открытым поддувалом. Литейная.

— Задержаны двое, за кражу угля с товарной. Оба в комендатуре.

Читал он с листа, не сбиваясь, и пар от его слов уходил вверх, к пару колодцев.

Третий квартал стоял в схеме последним. Его маховик торчал из колодца у самого края помоста, и колодец под ним парил жиже остальных.

Стекло манометра ветки я протёрла рукавом. Стрелка стояла на ста восьмидесяти. На дощечке у дежурного против Третьего было выведено: сто девяносто.

— В шесть было сто девяносто?

— Было, госпожа консультант. Своими глазами.

Я положила ладонь на трубу. Тёплая. Руку с неё убирать не хотелось. На доках я едва терпела, здесь можно было греться, и это было плохо.

Обходная линия длинная, до бараков она гонит воду через весь квартал, и деление, потерянное у колодца, на дальнем конце съедает градусы. Значит, к вечеру дальний круг в большом бараке остынет до инея на досках, и Штерн опять потащит лежачих к котлу.

Маховик ветки оброс инеем до спиц. Я взялась за обод. Большой упёрся сверху, указательный лёг на спицу и повёл, средний подхватил снизу. Безымянный и мизинец торчали в сторону, на морозе. Маховик стоял. Я налегла плечом, и он пошёл, туго, с хрустом льда в сальнике. Четверть оборота.

Ладонь я вернула на трубу и держала.

— Рапорт в канцелярию комиссии к восьми ноль-ноль, — сказал Красс.

Он сложил лист, вынул из-за обшлага записную книжку и раскрыл её на чистой странице. Карандаш встал над бумагой.

— Какие будут распоряжения?

Сказал и замолчал. Карандаш висел над страницей.

Под ладонью толкнуло, сильнее прежнего. Ещё раз. Стрелка дрогнула и поползла, по волосу.

Красс снял фуражку. Подержал её на отлёте, потом перехватил обеими руками и стал мять околыш, как мнут мёрзлую рукавицу, пока она не отойдёт. Уши у него на морозе сразу налились красным.

— Для журнала гарнизона, — сказал он. — Чтобы записать: доложено.

Стрелка дошла до ста девяноста. Труба под ладонью нагрелась у самого колодца, потом и выше, под мешковиной.

— Вот так и стой, — сказала я стрелке.

Красс ждал. Дежурный переминался, и доски под ним позванивали.

Дощечку я взяла у дежурного. Бечёвка натянулась и стряхнула лёд. Против Третьего, на поле, я вписала: «7.45 — 180. Доворот ¼. 190». Писала крупно, с нажимом, по-другому правая теперь не умеет. На последнем ноле грифель хрустнул, и ноль я дописала обломком. Мизинец не согнулся и лёг на лист отдельно, прямой, и тащился за рукой по инею на бумаге.

В пустой строке я расписалась. Подпись вылезла за край строки на полпальца.

— По Третьему сто девяносто, — сказала я дежурному и отдала дощечку. — В обед потрогайте трубу у колодца. Рукой.

Он сунул дощечку под мышку и побежал вниз, к смене.

Красс закрыл книжку, пустой страницей внутрь, и убрал её за обшлаг. Расправил фуражку на кулаке и надел. Козырнул мне, на помосте, на глазах у караульного у ворот. Потом спустился, через ступень, и калитка за ним хлопнула.

На рукаве у меня осталась крошка грифеля. Я её сдула.

В канцелярии комиссии топили так, что иней сошёл у меня с фартука ещё в коридоре и закапал на половицы.

Лангфорд вышла из кабинета сама.

— Госпожа Вандерхольт. Зайдите.

Дверь за мной она закрыла и повернула ключ. Бинт на правой руке был свежий, белый до синевы.

Окно кабинета выходило на площадь. Напротив стояла Биржа, и над фронтоном Часы. На минутной стрелке лежал снег, валиком во всю длину. Стряхнуть его было некому.

Лангфорд села. Из папки вынула три листа, сколотых в углу, и положила передо мной на сукно, лицом ко мне.

— Утренней почтой из Столицы. Копия председателю комиссии.

Бланк Директората с гербом, машинопись без единой помарки. Внизу третьего листа подпись, узкая, с длинным росчерком назад. Сейл.

— Пункт четвёртый, — сказала Лангфорд и прочла, не беря листов: — «Обрушение здания Магистрата квалифицировать как саботаж, совершённый оператором объекта».

«Предлагаю квалифицировать как саботаж». Это Сейл сказал над моими тетрадями, при комиссии. Теперь те же слова кто-то вбил в бумагу машинкой.

Листы я взяла в руки. Бумага плотная, в Ривенхольде такой не делают. Я провела пальцем по четвёртому пункту, от начала строки. Литеры легли глубоко, и с обратной стороны каждое «о» прощупывалось бугорком. «Оператор объекта». Фамилии в строке не стояло. В Тупике Медных Игл оператор один, и в деле комиссии под моими показаниями три мои подписи, правой рукой.

Я прочла до конца. Сперва шёл график монтажа узлов нового стандарта, за ним отказы клапанов, «вследствие вмешательства на абонентской стороне», потом форсаж Сердца в ночь обрушения, по показаниям оператора. Последним шёл оператор объекта. Подпись, число.

К первому листу я вернулась и прошла все три ещё раз, пальцем по левому полю, строку за строкой.

Мостика в рапорте не было. Мешка с брикетами не было.

Ни слова о девяти серых брикетах, которые прыгали по решётке у меня перед лицом, фабричных, в промасленной бумаге, с одной маркировкой. По трём листам Сейла Магистрат лёг от одного форсажа.

Палец у меня остановился на подписи. Под ногтем была ржавчина с маховика.

— Следствие приостановлено, — сказала Лангфорд. — Приостановлено, и только. Заключения комиссии нет. Столица ждёт от комиссии ответа на эту квалификацию, и ответ пойдёт за моей подписью.

Она подвинула к себе чернильницу и обтёрла перо о край.

— От вас мне нужно объяснение под протокол. По пунктам. Спокойно.

Перо так и осталось у неё в пальцах. Я положила ладонь на рапорт, на четвёртый пункт.

— На меня в Директорате лежит бланк с кодом уничтожения, «Цель номер два», его никто не отзывал, и Илар сказал мне об этом сам.

Лангфорд не подняла глаз. Взяла со стола химический карандаш, послюнила и написала на полях против пункта четвёртого, мелко. В конце строки карандаш надавил, и точка прошла насквозь. Лист она повернула ко мне.

«Со слов консультанта: код уничтожения на оператора объекта, “Цель номер два”, не отозван». Время. Её подпись.

— Пометка уйдёт в Столицу вместе с ответом комиссии, — сказала Лангфорд. — Под ней моя подпись. Под вашим объяснением будет ваша, и моя рядом, как председателя. Две подписи.

Из ящика она вынула чистый лист, с печатью комиссии в верхнем углу, и положила рядом с рапортом, край к краю. Перо положила сверху, ручкой ко мне.

Перо я взяла. Большой, указательный. Средний подтянулся и лёг под ними. Ручка была тёплая от её пальцев.

Тетрадь у меня была новая, тонкая, исписанная на четыре страницы: суточные листы гибрида, столбиком. Я достала её из кармана фартука, открыла на пятой и обмакнула перо в чернильницу Лангфорд.

Лангфорд смотрела, как я пишу, и не останавливала.

«П. 4. Саботаж, совершённый оператором объекта. Сейл». Буквы вышли крупные, на две клетки каждая. На фамилии перо зацепило клетку и брызнуло.

Перо я положила на сукно, ручкой к ней.

— Объяснение принесу завтра, — сказала я. — По пунктам. Сегодня оно у меня выйдет злое.

Лангфорд посмотрела на брызги в моей тетради.

— Завтра в десять. При секретаре.

Она собрала три листа, выровняла их о стол, постучав ребром, и вложила в папку комиссии. Чистый лист с печатью лёг сверху. Тесёмки она завязала бантом, туго, и потянула за оба конца.

Тетрадь я сложила пополам и убрала в карман фартука, к струбцине.

Фартук я с вечера не сняла, так в нём и легла, и угол тетради в кармане всю ночь упирался мне в бедро. Разбудил стук. Кулаком, в нижнюю филёнку, потом ногой.

Окуляры Бернарда у двери подвала разгорелись и повернулись к входной.

— Вандерхольт! У меня кипяток по полу!

Засов я отодвинула на ощупь. Марта стояла на пороге в мужской куртке поверх ночной рубахи, с лампой в руке, и от подола у неё шёл пар.

— Где?

— В комнате. У стены. Хлещет.

Сумку я сняла с гвоздя у верстака. Ключ лежал сверху, где я его оставила, рукоятью к ремню. Пакля в банке, сурик, отвёртка. Струбцина в кармане фартука, к тетради.

Пар в комнате стоял до потолка, и лампа в нём стала жёлтым пятном. Под сапогами хлюпало. Половик у окна плавал, кот сидел на шкафу, поджав лапы, и смотрел в воду.

Я присела у порога и повела ладонью по полу к окну. Вода у порога тёплая, под батареей горячей, у плинтуса в углу такая, что пальцы сами поджались. По обоям вверх шла мокрая полоса. Обратка от батареи уходила вдоль стены к стояку, и на муфте у самого угла из резьбы била струйка, веером, в половик.

— Только стояк не перекрывайте, — сказала Марта. — Мороз. До утра я тут околею, и кот со мной. Нельзя так, под давлением?

— Нельзя. Сорвёт резьбу, и будет вам кипяток до потолка.

Вентиль стояка торчал у пола, барашком вверх. Я обмотала его краем фартука и повернула до упора. Барашек обжёг через ткань.

Марта выругалась, длинно и со вкусом, про меня и про того, кто клал ей трубы. Лампа у неё в руке ходила ходуном, и свет плясал по стене.

— Лампу ровнее, — сказала я через плечо. — Ругаться можно и светя.

Свет встал. Ругань пошла тише, в нос.

Струбцину я вынула из кармана, развела губки винтом и посадила на обратку перед муфтой, у самого бурта. Довернула. Теперь трубу держало железо, там, где раньше держал бы мизинец, и при рывке ключом она не провернётся.

Ключ я достала из сумки. Рукоять у него я сточила сама, на круге, под три пальца: выемка под большой, выемка под указательный, под средний, а дальше рукоять кончалась гладким торцом. Безымянному там места не было.

Зев на муфту. Потянула. Ключ сорвался с граней и ободрал мне костяшки о стену.

Марта ахнула за спиной. Лампа не шелохнулась.

Я перехватила, большой в выемку до самого дна. Правый сапог в стену, под подоконник. Потянула на себя всем телом, спиной.

Резьба стояла. Потом под ключом хрустнуло, ржавчиной, и муфта пошла, на полоборота, и встала опять.

Хватит и полоборота.

Из резьбы торчала старая пакля, чёрная, гнилая, в рыжих хлопьях. Я выковыряла её отвёрткой, клочьями, на мокрый пол. Сурик в банке загустел от мороза, и я размяла его пальцем, прежде чем мазать. Мазала по резьбе. Паклю мотала по ходу витков, туго, конец под палец, и сверху опять сурик.

Я потянула снова. Муфта пошла легче, потом туже, ещё туже. Под ключом подалось и село. Из-под края выдавился рыжий валик сурика.

Течь сошла на каплю. Капля набухла под муфтой, сорвалась в лужу. Следующей я ждала, подставив ладонь. Ладонь осталась сухая.

Я открыла стояк. Барашек опять через фартук, до упора.

В стояке заурчало. Потом в батарее ударило, раз, другой, железом по железу, как молотком изнутри, и стук пошёл по рёбрам к дальнему краю. Марта поставила лампу на подоконник и положила обе ладони на батарею. Подержала. Убрала и вытерла о куртку.

— Греет, — сказала она.

Встать я не стала. Села, где была, на мокрые доски, спиной к стене, рядом с лужей. Мокрое сразу прошло до кожи.

Лужа лежала от окна до порога. Текло в неё из угла, из муфты, которую кто-то затянул на гнилую паклю.

Тетрадь я раскрыла на коленях, на чистой странице за пунктом четвёртым. Карандаш был в сумке.

Марта сняла лампу с подоконника и подержала надо мной, не спрашивая.

Я написала две строки, крупно, с нажимом, на клетку шире, чем надо.

«Кто привёз брикеты. Кто поставил узел».

Тетрадь я захлопнула. Ключ ушёл в сумку. Струбцину я свинтила с обратки и убрала в карман фартука.

Марта сходила к плите и поставила на мокрый пол передо мной кружку. В кружке был кипяток, пустой, без заварки.

— Чай кончился, — сказала она.

К полудню сурик так и сидел у меня под ногтями, рыжими серпами, и щёлоком не брался. С ними я и просидела с десяти у Лангфорд, при секретаре, над объяснением по пунктам. Секретарь смотрел на мои ногти дольше, чем в пункты. Костяшки на правой подсохли коркой.

Бернард стоял у верстака боком, подставив мне плечо. Новая рука держалась на четырёх болтах через накладку, и за неделю один болт отошёл: при подъёме клапан у плеча давал люфт на волос и щёлкал. Я ввела ключ под кожух и наживила гайку изнутри, вслепую, на ощупь.

— Стой смирно. Сейчас дотяну, и щёлкать перестанет.

Окуляры у него притушились.

В дверь стукнули, коротко, костяшкой, и она сразу открылась. Из Тупика натянуло морозом по полу.

Капитан Рэй закрыл дверь спиной. Шинель в инее по плечам, под мышкой блокнот шифровальщика в клеёнке, толстый, прошитый шнуром.

— Госпожа консультант. С юга шифрогруппа. Одна, полная, сорок слов.

Ключ у меня соскочил с гайки и звякнул о кожух.

Я его нашла пальцами, надела обратно на грани. Головы не повернула.

— Читайте.

Рэй прошёл к верстаку, встал у торца, под лампой, и раскрыл блокнот на закладке. Читал он стоя, как читал бы Крассу рапорт.

— «Прибыл в Саррат. Комендант Дорн, служили рядом. Дело о демонтаже Гельвина забрал в Столицу Директорат за трое суток до меня».

Гайка пошла. Полоборота, ещё полоборота. Болт под кожухом перестал вилять и сел.

— «Магистраль у вокзала по реестру мертва. Под давлением. Четыре атмосферы».

Ключ я положила на верстак.

Мёртвую трубу, даже глухую, за сутки высасывают сальники и стыки, резьба вроде Мартиной. К утру в ней ноль. Если там стоит четыре, трубу кормят, насосом или с головы. Значит, кормят и завтра, и через месяц будут кормить, пока кто-то держит на той стороне задвижку.

— Четыре, — сказала я. — Так и стоит?

— Прописью, госпожа консультант.

— «Пропуск Вейса отмечен на вокзале, след обрывается».

И остановился. Палец у него лёг на следующую строку и остался на ней.

В печке осела зола. Бернард поднял окуляры на Рэя, потом на меня.

Правую я вытерла о фартук и протянула за листом.

Рэй смотрел в блокнот.

— Расшифровка остаётся в журнале, госпожа консультант. Читается вслух. Лист из журнала не выдаётся. Так положено.

Рука у меня висела над верстаком. Три пальца вперёд, безымянный и мизинец прямые.

Рэй положил блокнот на верстак. Прижал страницу ладонью у корешка, другой рукой взялся за край и потянул. Лист оторвался по сгибу, с тихим треском. В блокноте остался корешок с номером, узкий, в палец шириной.

Лист он вложил мне в пальцы.

Бумага тонкая, серая, строки карандашом, печатными буквами. Окно над верстаком заросло инеем до самой форточки, и свет от него шёл белый, плоский. Я подняла лист к лампе.

Сорок слов, все его. Последняя строка стояла отдельно, ниже остальных.

«Сейл здесь. Жарко».