Ривенхольд #2. Чужой стандарт

Глава 1. Три пальца

Термометр я прижимала к верхнему узлу левой рукой, стоя на табурете. Табурет пережил погром, но одна ножка у него была короче, и я качалась вместе с ним, пока ртуть не встала.

Встала на сорока одном.

Как вчера. Я слезла, положила тетрадь на уцелевший край верстака, придавила её локтем правой и записала левой: «41. Провал на 4-м такте». Четвёрка завалилась на бок, единица вышла похожей на запятую.

Под подошвами шёл такт дома: три толчка подряд, на четвёртом провал. Перемычка держала и сегодня. Первая тетрадь стояла на полке у лестницы в подвал, исписанная до корки. У второй уже загибались углы. Я положила её рядом, а сверху карманные часы с трещиной через циферблат. Стрелки показывали семь.

В дверь постучали.

Дверь я сколачивала сама, одной левой, и она садилась на середине хода. Я упёрлась в неё плечом и дотолкала до конца. В щель сначала пролез латунный бок, потом мальчишка из шестого дома.

— Мамка велела. — Он сунул мне фильтр прямо в живот. — Сказала, вы можете. Раньше тут могли.

Отстойник был тяжёлый, зелёный от окиси. Я взяла его левой и повернула к окну. Сетку внутри забило рыжей кашей до самой горловины. Резьба на горловине была сорвана: витки слизаны на треть окружности, латунь налипла на гребни и замялась в одну сторону.

Крышку на такое уже не посадишь: первый удар в трубе её выплюнет вместе с сеткой.

— Кто его до меня смотрел?

— Дядька с Литейной. Он ключом крутил. Во. — Мальчишка показал обеими руками, как крутил дядька, и чуть не смахнул с верстака банку с винтами.

— Двор третий день за водой к колонке ходит, — сказал он. — А там очередь до угла. Вы к обеду сделаете?

— Сделаю.

Раньше я прогоняла такую резьбу, пока грелся чайник.

Тисочная лапа лежала под верстаком, двумя половинами. Зажимать мне теперь было нечем, кроме струбцины из кармана фартука. Я накинула её на край столешницы, проложила губки обрезками кожи, чтобы не смять латунь, и зажала отстойник горловиной вверх. Барашек довернула левой до скрипа.

Метчик на полдюйма, вороток. Правую кисть я подвела к горловине снизу, от пояса. Выше она не поднималась.

Большой держит метчик за хвостовик. Указательный ведёт. Средний подпирает сбоку. Мизинец висит, безымянный слушается, но тянется за ним и в хват не идёт. Замок на струбцине.

Под гипсом было мокро от пота, и чесалось как раз там, где спица уходила в кожу.

Я повернула вороток левой. Метчик взял первый виток. Второй.

На втором обороте налипшая латунь схватила его за гребни и потянула вбок. Я велела указательному держать. Указательный держал, только через полсекунды. За эти полсекунды ручка воротка ушла на палец ниже края столешницы, и резьба легла косо.

Я выругалась сквозь зубы, тихо, для детских ушей.

— Давайте я подержу. — Мальчишка уже тянул руки к метчику.

— Руки убрал. Корпус подержишь, когда скажу.

Метчик я вывернула назад, по четверти оборота. Косой заход надо было уводить на целую часть резьбы, и целая смотрела в стену. Я ослабила барашек.

— Бери. Двумя руками, через тряпку, он скользкий. Поворачивай на меня. На четверть. Стоп.

Он сопел. Я затянула струбцину снова. Круглое в плоских губках всё равно подавалось под нажимом, кожа поскрипывала.

— Теперь не отпускай. Пока не скажу.

— А долго?

— Сколько надо.

Он переступил с ноги на ногу и посмотрел на дверь. По тупику к Стим-авеню пробежали трое, один на бегу крикнул про вокзал.

Я завела метчик второй раз. Первый виток. Второй лёг как надо. На третьем метчик захрустел налипшей стружкой, я сдала назад на полоборота, чтобы её обломить, и повела дальше. Четвёртый.

С вокзала пришёл гудок.

Длинный, на одной ноте, и уцелевшее стекло в верхней раме отозвалось ему мелкой дрожью.

Мальчишка дёрнулся к двери. Руки у него разжались сами.

Корпус провернулся в губках на палец. Метчик, зажатый в латуни, повело вместе с ним, и он хрустнул коротко, как стекло под каблуком.

В руке у меня остался вороток с хвостовиком. Обломок сидел в горловине вровень с краем и блестел сломом.

Я положила вороток на верстак. Медленно, чтобы не швырнуть.

— Это ж поезд, — сказал мальчишка. — Это ж они приехали.

— Слышу.

Я взяла кернер и упёрла его жалом в канавку обломка. Молоток пришлось дать правой: большой, указательный и средний сошлись на рукоятке, и молоток в них болтался, как ложка в пустой кружке. Бить получалось только от запястья.

Тук. Обломок сидел. Тук. Тук. На седьмом ударе он провернулся назад на волос.

Латунь уступчивая, на ней всё моё везение и держалось.

Через четверть часа обломок вышел. Я поймала его ладонью, пока он не укатился в щель между половицами, и сунула в карман куртки, к мыши и зажигалке.

Гребни в горловине были теперь изжёваны начисто. Полудюймовой резьбе там жить было негде. Я достала метчик на пять восьмых.

Под корпус я забила деревянный клин от разбитого стеллажа, чтобы круглое больше не вертелось, и прогнала пять восьмых сама. Шло тяжело, с остановками, и на последних витках вороток опять ушёл вбок на толщину ногтя. Я его не догнала.

Крышку на пять восьмых, от такого же отстойника, я нашла в тёткином ящике с латунным ломом. Сетку я вырезала из своего запаса, мелкую, столичную.

Крышка села с перекосом. С одного бока на просвет была видна щель. Я вывернула её, намотала на резьбу пеньку и завернула снова. Щель пропала.

Часы показывали половину девятого.

— Держи. Первые два ведра через него вылей, там латунная пыль.

Он схватил отстойник обеими руками, прижал к груди и протиснулся в щель. Я толкнула дверь за ним плечом.

Тупик был пустой, только у колонки курили двое солдат Рэя, и мимо них к Стим-авеню, мимо своего двора, бежал мальчишка с фильтром под мышкой.

За спиной, в углу, щёлкнуло дважды.

Я обернулась.

Бернард лежал там же, где я его оставила с вечера: в углу, под вырванными креплениями, на подстеленном брезенте. Правый штифт торчал из стены с куском кирпича, левый срезан заподлицо. Корпус смят гармошкой, вместо правой гусеницы голые катки. Он опирался на единственную клешню, и окуляры тлели оранжевым в стену.

Те два щелчка я не записала: руки были в латуни. Я сходила к полке за часами и тетрадью.

Латунная пыль въелась мне в линии ладони. Отмывать я не стала: у Бернарда всё равно масло.

Брезент на культе манипулятора размок. Из оборванной линии гидравлики сочилось, ткань потемнела и отвисла вместе с проволокой. Я упёрла одну ручку кусачек в колено, на другую навалилась левой, перекусила скрутку и стянула брезент. Под ним торчали обрывки проводов и медная трубка с расплющенным концом. На конце набухала капля, долго, и падала на половицу.

Новый кусок я отрезала от старого чехла, намотала на культю и прижала локтем правой. Проволоку вела левой, виток за витком. Скрутка вышла кривая. Я подёргала её: держала.

Манометр гидравлики у него на боку стоял на четверти шкалы. Я постучала по стеклу ногтем. Стрелка дрогнула и вернулась на четверть.

Выше она не пойдёт, пока линия дырявая. А линия будет дырявая долго.

Я стукнула костяшкой по помятому боку. Внутри отозвалось глухо, компрессор работал.

Потом я села на пол рядом с его гусеницей, положила часы на колено, тетрадь на другое и прижала левую ладонь к доскам.

Такт дома пришёл сразу, доски были тёплые. Я сидела и слушала, как с медной трубки падают капли. Одна упала мне на рукав, и я её не стёрла.

Внутри у Бернарда щёлкнуло два раза подряд.

Привод подтверждения. Приём команды.

В мастерской никого не было. Я ничего не говорила. Я подняла часы: без четверти десять. Записала левой, криво: «9.45 — два щелчка».

— Бернард, — сказала я. — Повернись ко мне.

Шея у него ходила градусов на десять. Этих десяти окуляру хватило бы, чтобы найти меня.

Корпус не двинулся. Окуляры не мигнули.

Я встала на колени, постучала ладонью по его плечу и сказала громче:

— Бернард. Ко мне.

Он смотрел в стену. Под ладонью у меня гудел дом, своим тактом, и мой голос в этот такт не попадал.

На улице было тихо, только далеко, со стороны вокзала, шипел выпущенный пар, долго, с присвистом. Мне хотелось встать и пойти вымыть руки.

Бернард щёлкнул дважды.

Он упёр клешню в пол, скрипнул шарниром и вдавил единственную гусеницу в доски, так что под траками хрустнуло дерево. Корпус осел на упор и замер.

Я успела положить ладонь на пол.

Через секунду пол дёрнулся. Толчок пришёл снизу, из-под фундамента, один, и банка с винтами на верстаке звякнула крышкой. Стрелка манометра на стене у прилавка подпрыгнула на полделения и медленно сползла обратно.

Такт после толчка пошёл прежний, с провалом на четвёртом.

Я подняла часы. Десять часов одиннадцать минут. Записала рядом с первой строкой: «10.11 — два щелчка, упор. 10.11 — толчок снизу». Цифры у меня налезли одна на другую.

Если он упрётся снова, я положу ладонь на пол заранее и посмотрю, тряхнёт ли через секунду.

Потом я дотянулась до кладки за его спиной. Кирпич был тёплый, теплее, чем утром.

Я надавила ладонью на сустав, и он подался сразу, легко. Клешня разжалась, корпус качнулся и снова сел на брезент.

Он опять смотрел в стену.

Я сунула тетрадь и часы в карман куртки, сняла фартук и повесила на гвоздь.

— Я на площадь, — сказала я в угол. — Сторожи.

Он не щёлкнул.

Входная дверь не запиралась. Я дотянула её снаружи за скобу до середины хода и примотала скобу проволокой к гвоздю в косяке.

У колонки на углу кто-то бросил ведро, полное, и вода в нём подрагивала в такт дома. Вся улица ушла к вокзалу.

Перевязь я застёгивала у колонки, одной рукой, и пряжка дважды упала на мостовую.

На Стим-авеню пахло кашей и мазутом. К раздаче на ближней площади стояла очередь, и хвост её выходил на проспект: женщины с кастрюлями, двое детей с одной миской на двоих. Раздатчик черпал половником по краю, не доливая, и каждый, отходя, заглядывал в чужую посуду.

Над заводскими трубами на горизонте стоял пар. Восемь столбов, как на прошлой неделе.

Старая Скверна по цоколям за эту неделю высохла. Она лежала на камне матовой чёрной плёнкой, до высоты колена, и нигде не поднималась выше. Я поскребла её ногтем левой. Плёнка раскрошилась в пыль и пахла пережжённым сахаром. Эта уже не растёт. Эта только осыплется.

Две недели назад я вставила регулятор в Сердце под Магистратом, и Магистрат лёг. С тех пор город жил на армейском пайке и приказах Илара. Инженеров он попросил у Столицы сам. С инженерами ехала комиссия. Неделю назад, на крыше, Илар показал мне депешу: комиссия едет установить, кто обрушил Магистрат. Далеко ходить ей не придётся.

Чем ближе к вокзалу, тем гуще шли люди. У моста меня притёрли к перилам, перевязь съехала, и спицы стукнули о чугун. Я притянула правую к себе и дальше шла боком, левым плечом вперёд.

На площади пахло иначе.

Свежей краской, струганой сосной и новым железом. Серы не было совсем.

У дальней платформы паровой кран снимал с открытых вагонов эшелона ящики и ставил на брусчатку рядами. Доски светлые, на каждом ящике чёрный трафарет. «Клапан предохранительный». «Труба, секция». «Измеритель давления». На шнуре каждого ящика сидела белая пломба.

Белый сургуч я видела трижды: на пакете столичной поверки, на тёткиных письмах и на щупе в Казначействе.

Ближний ряд стоял у самого оцепления. Между двумя досками одного ящика осталась щель в палец шириной, и в щели блестело стекло. Я поднырнула под руку какого-то возчика, присела у ящика и прижалась к щели глазом.

Манометр. Новый, в стружке. Стекло без единой царапины, шкала до шестисот, цена деления пять, стрелка тонкая, как волос. Под шкалой клеймо завода и номер поверки.

В Ривенхольде я работала по манометрам, у которых стрелка заедала, а стекло держалось на замазке. Палец в щель пролезал. До ободка оставалось с полпальца.

Лезть к ящику при оцеплении было глупо. Я потянулась к доске. Чужая рука в перчатке перехватила мою за запястье и отвела от ящика раньше, чем я коснулась доски.

— Руки от груза, гражданка.

Солдат корпуса, в новой шинели. Пальцы у него сошлись на моём запястье с запасом.

— Я шкалу читаю.

— Читайте с тротуара.

— С тротуара у вас шестьсот и цена деления пять. Это я уже прочла. — Я высвободила руку. — Если бы я пришла за вашими клапанами, я бы взяла что-нибудь полегче. Этот на пуд, а у меня рука одна, и та занята.

Солдат посмотрел на перевязь, на спицы, торчащие из марли, и лицо у него стало кислое.

— Отойдите от ящиков.

Я отошла.

Против вокзала стояла трибуна из тех же свежих досок, под ней вдоль каната стояло оцепление. Глашатай с рупором вышел к перилам, откашлялся в рупор, и площадь притихла.

— Советник Имперского управления магистралей Ирэна Лангфорд, председатель государственной комиссии!

Невысокая женщина в дорожном пальто кивнула площади.

— Инженер-полковник Бруно Хоффман, командир инженерного корпуса!

Широкий, в шинели нараспашку. Он смотрел мимо толпы, на ящики и кран.

— Уполномоченный Директората инфраструктурной безопасности при комиссии Габриэль Сейл!

Этот поклонился, неглубоко.

Илар стоял с краю, рядом с Лангфорд. Китель, левый рукав заправлен за ремень. Спина прямая, подбородок поднят, и по нему нельзя было сказать, что под кителем у него шов.

— Ваше Высочество, — глашатай повернулся к нему с рупором, и два слова разошлись по всей площади.

Толпа качнулась к трибуне, и меня понесло, пока грудью я не упёрлась в канат. Отсюда, снизу, я видела подмётки сапог Илара и край его кителя.

Вдоль каната шёл солдат гарнизона с планшетом и записывал стоящих. Шинель прожжённая, здешняя.

— Фамилия?

— Вандерхольт.

Карандаш остановился.

— Вандерхольт? — Он сказал это громко, на половину площади. — Та самая?

Головы вокруг начали поворачиваться ко мне. Одна, другая, дальше по рядам, как стрелки на щите, когда по сети идёт волна. Женщина рядом со мной отодвинулась на полшага. Сзади кто-то сказал «лавка».

Я подняла глаза на трибуну.

Голова Илара не повернулась. Он слушал Лангфорд, наклонившись к ней на палец. Потом передал ей папку, кивнул Хоффману и пошёл к дальней лестнице. Сапоги простучали по ступеням вниз, раз, другой, и я перестала их слышать.

Солдат дописал мою фамилию и пошёл дальше вдоль каната.

Я отступила от каната на шаг. Сама. Тетрадь в кармане стукнула меня по бедру.

Потом развернулась и пошла против толпы. Люди расступались передо мной быстрее, чем по дороге сюда.

Такое я уже видела. При чужих он и раньше говорил мимо меня, будто диктовал в протокол.

Сегодня этот протокол слушала вся площадь.

Глава 2. Передача дел

Полковник Красс снимал с карты красные фишки и бросал их в жестяную коробку из-под патронов. Каждая стукала о дно отдельно.

Я стоял у торца стола и считал. Двадцать шесть. Двадцать шесть мест, куда я за тринадцать суток посылал людей с этого стола.

Магистрат лёг грудой вместе со своим зданием за двое суток до того, как я встал к этому столу, и власти в городе, кроме Гвардии и моего слова наследника, не осталось. Инженеров я просил у Столицы сам. Комиссию Столица прислала в придачу. Сегодня я отдавал ей город.

Зелёные он оставил на местах.

Фуражку Красс положил на край столешницы тульёй вниз, шинель застегнул до горла. Гарнизон у него стоял в казармах за рекой, и туда он хотел к ужину.

— Сдаточная ведомость, — сказал он и взял лист. — Патрули — по сменному графику, приложение один. Склады Казначейства вскрыты, выдача по норме, урезанной на четверть. Кухни на четырёх площадях. При каждой из одиннадцати управ по взводу, картотеки изъяты и опечатаны, приложение два.

Он читал быстро и глотал окончания.

Хоффман подошёл к карте последним. Шинель нараспашку, как на трибуне, и от сукна тянуло угольным дымом эшелона. На город он смотреть не стал. Наклонился к нижнему углу, где у Красса была наклеена легенда, и прочёл её всю, от красной фишки до чёрной, водя пальцем по условным знакам. Только потом выпрямился и оглядел сектора.

Лангфорд стояла в расстёгнутом дорожном пальто напротив меня через стол с копией ведомости, и карандаш у неё шёл по строкам на полстроки впереди голоса Красса.

Сейл сидел у стены на стуле, папка на колене, и писал. Поднимал глаза на каждую фишку, которая падала в коробку, и опускал их обратно на лист. Писал он дольше, чем Красс говорил.

— Теплотрассы, — сказал Красс. — Прорывов на старых трассах шесть. Устранены.

— Девять, — сказал я.

Красс поднял глаза от листа.

— Шесть заварено, Ваше Высочество. Три взяты хомутами, их вели отдельно, как работу в ходе.

— Где отдельно?

Он перевернул лист, потом второй. Прочёл приложения до конца и вернул их на место. Хомутов в приложениях не было.

Все девять я тринадцать суток назад накрывал пальцем на этой карте, одну за другой. Все сидели на трассах довоенной прокладки.

Я взял у него ведомость и положил на карту. Лист поехал по гладкому картону, и я придавил угол коробкой с красными фишками. Макнул перо в чернильницу Красса и зачеркнул «шесть» одной чертой, так, чтобы прежнее читалось. Сверху вписал: «девять, из них три на хомутах, давление на них не поднимать». Поставил инициалы.

Наклоняться было хуже, чем писать. На вдохе под рёбрами слева упёрлось, как упиралось все эти дни, и последнее слово я дописал на выдохе.

— Где хомуты? — спросил Хоффман.

Я показал. Три отметки, все на одной ветке, вниз по склону от четвёртого сектора.

Хоффман достал из кармана шинели огрызок синего карандаша и обвёл их на своей копии. Потом послюнил палец, стёр одну обводку и обвёл заново, пошире.

— Довоенный фланец под хомутом, — сказал он. — До первого полного давления.

— До первого, — сказал я.

Красс надел фуражку и снял её снова. Коробку с фишками я ему не отдал, пока он не подписал исправление рядом с моими инициалами.

Лангфорд перевернула свою копию.

— Распределение, — сказала она. — Гражданское управление городом, склады Казначейства, кухни и управы переходят к комиссии с сегодняшнего дня. Имперская Гвардия и гарнизон полковника Красса остаются под командующим. Магистральная сеть и её узлы — за инженерным корпусом.

Хоффман кивнул карте.

Лангфорд отчеркнула прочитанное ногтем и перешла к следующей строке.

— Лавка в Тупике Медных Игл вносится в перечень стратегических объектов как узел магистральной сети. Охрану объекта несёт комиссия.

Сейл перевернул страницу у себя на колене.

Днём на площади солдат с планшетом прокричал фамилию Аделин так, что слышала трибуна. Я головы не повернул.

Я положил перо.

— У объекта стоит взвод капитана Рэя, — сказал я. — С того дня, как лавку вскрыли. Прошу оставить его при объекте. В подчинении комиссии, если так нужно по мандату.

Лангфорд ответила, не заглядывая в копию.

— Нет, Ваше Высочество. Стратегический объект комиссия охраняет своими людьми, так записано в мандате.

Она загнула палец на руке, в которой держала копию.

— Взвод стоит у объекта по вашему устному приказу. Акта нет. В ведомости полковника Красса его тоже нет.

Красс заглянул в ведомость ещё раз.

Лангфорд загнула второй палец.

— По этому объекту вы сторона: в протоколе досмотра стоит ваша подпись. Взвод снимается с Тупика завтра с утра, пост комиссии заступает на его место.

Голос у неё был тот же, каким она читала про кухни.

— Принято, — сказал я.

Лангфорд достала из папки акт передачи и положила передо мной. Два листа, скреплённых в углу. Подпись Красса там уже стояла, подписи комиссии тоже.

Лист лёг на карту углом на реку. Я прижал его локтем левой руки, прямо бандажом, и пряжка ремня врезалась в бок. Правой обмакнул перо.

Илар Дюпре. Командующий.

Перо я оставил на карте поверх зелёной фишки четвёртого сектора. Лангфорд взяла акт двумя пальцами за угол, подула на подпись и убрала лист в папку.

Зал пустел по частям. Красс ушёл первым, с фуражкой в руке, и надел её уже в дверях. Хоффман унёс свою копию карты свёрнутой в трубку и по дороге задел ею косяк. Лангфорд ушла с ним, на ходу застёгивая пальто.

Телеграфисты за дальними столами сдавали смену. Кто-то двигал стулья.

Я собирал со стола свои бумаги одной рукой и складывал стопкой.

— Ваше Высочество. Минуту, если позволите. Наедине.

Сейл стоял у окна, с папкой под мышкой. Он показал ладонью на угол стола, ближний к окну, где карта кончалась и начиналось голое дерево.

Я подошёл. Из окна тянуло холодом, стекло в раме было старое, с пузырями.

Сейл положил на край стола два письма, рядом, подровнял их по кромке и отступил на шаг.

— Столица пишет комиссии о вас дважды, — сказал он. — Мне нужно вписать командующего в акты. Я не хотел бы разойтись со Столицей в титуле.

Я взял верхнее. Бумага плотная, штабная. «Комиссии надлежит принять город у Его Высочества наследника, командующего Имперской Гвардией в Ривенхольде». Подпись секретаря Имперского Штаба. Штаб ответил на депешу, которую я подписал, и ответил моими же словами.

Отложил. Взял второе.

«Затребовать у бывшего Старшего Смотрителя четвёртого сектора Дюпре отчёт о телеметрии сектора за пять лет». Подпись за Директорат инфраструктурной безопасности, росчерк длинный, с петлёй.

Даты стояли одни и те же.

— Пишут по-разному, — сказал я.

— Первое от Штаба, Ваше Высочество. Второе от Директората. Директорат при комиссии представляю я.

— Вижу.

Сейл кивнул. Он взял оба письма, сложил одно на другое и открыл папку.

— Чтобы между нами не оставалось неясности, — сказал он, укладывая письма. — Код уничтожения, подтверждённый на мостике, никто не отзывал. Директорат считает его в силе до разъяснения.

За спиной у меня уронили стул. Телеграфист извинился в пустой зал.

Я знал это и без него. На мостике по этому коду столичная гвардия назвала меня изменником Империи и навела на меня деструкторы. Столице хватило восьми часов, чтобы подтвердить приказ, пока я шёл по коллектору. На отзыв за две недели времени у неё не нашлось.

— Кто разъясняет?

— Столица, Ваше Высочество. Когда разъяснение придёт, вы узнаете о нём первым.

— Благодарю.

Вдох упёрся под рёбра на половине. Дальше я говорил на том, что было.

Сейл достал из папки ещё лист. Бланк комиссии, отпечатанный, графы по линейке. Он подвинул его ко мне и прижал пальцем одну строку.

«Звание и статус командующего».

Он протянул мне своё перо, стальное, казённое. Я взял со стола свою ручку.

На колпачке у неё ястреб. Неделю назад, на крыше лавки, я сказал, что меня они не тронут, потому что у меня герб.

Я снял колпачок зубами и поставил его на подоконник ястребом вниз.

Лист на гладком дереве поехал сразу. Я придавил край бандажом и вписал в графу: «Наследник Империи. Командующий Имперской Гвардией». Буквы вышли мельче моих обычных.

— И подпись под графой, если можно, — сказал Сейл. — Для порядка.

Я расписался так же, как под депешей в Штаб.

Илар Дюпре. Наследник.

Сейл достал промокашку, приложил её к подписи и прокатал ребром ладони. Поднял, посмотрел на неё на свет. Потом взял опросный лист за края и вложил его в папку между двумя письмами. Штабное сверху, директоратское снизу, моя подпись посередине.

— Благодарю вас, Ваше Высочество. Это всё, что мне было нужно.

Он застегнул папку на две пуговицы, сначала нижнюю. Поклонился неглубоко, как на трибуне.

— Ваше Высочество.

Штатские ботинки простучали по коридору и затихли раньше, чем он дошёл до лестницы.

Я стоял у окна. Ручка была у меня в руке без колпачка, и на пальце осталось синее пятно.

— Дежурный, — сказал я в зал. — Капитана Рэя ко мне в кабинет.

Рэй пришёл в девятом часу. По сапогам было видно, что до Тупика и обратно он ходил сам.

Он положил на стол три папки, одну на другую.

— Сводки трёх застав по вашему приказу, Ваше Высочество. Задержанные за десять дней с закрытия ворот. Опись морга по неопознанным. Список карантина.

Приказ я подписал тринадцать дней назад. Заставы с тех пор стояли в двойных нарядах, и писарям было не до сводок.

— Садись.

Он сел на край дивана, фуражку пристроил на колено. Воротник у него был расстёгнут на один крючок. Я промолчал.

В кабинете пахло сургучом и остывшей печкой. Лампа на столе коптила с одного края.

Стол у меня был узкий. Заставы я разложил на нём, в три стопки, по воротам. Морг пошёл на диван рядом с Рэем, и Рэй отодвинулся к подлокотнику. Карантин лёг на сиденье стула.

Фамилию сменить можно за один вечер. Рост, возраст, руки и выговор меняются хуже, и искать надо по ним.

Я начал с морга.

Опись вёл фельдшер, почерком, который к концу каждой страницы съезжал вниз. Номер, где подобран, пол, возраст на глаз, рост на глаз, особые приметы. Мужчин за пятьдесят среди неопознанных было семеро. Я читал каждого до конца. Двое обгоревших, подобранных у суконной мануфактуры. Один утонувший в коллекторе, рост ниже моего на голову. Один с татуировкой речника на предплечье. Трое без особых примет лежали в одном цехе на доках, в робах, под одной балкой.

Руки фельдшер описывал только тогда, когда на них чего-то не хватало.

Человек, который учил меня стрелять, поправлял мне локоть двумя пальцами, молча, и ждал, пока я выдохну.

Я закрыл опись и оставил её на подлокотнике.

Карантин был короче. Список по баракам, фамилия, возраст, откуда. Столичных в нём не было вовсе. Люди из четвёртого сектора, с доков, с Литейной. Возраст стоял у всех, выговора не стояло ни у кого. Выговор пишут только на заставе, когда человек говорит, откуда идёт.

Я перевернул последний лист и вернул список на стул.

Рэй сидел, опустив голову, и смотрел, как у него на колене лежит фуражка. Один раз глаза у него закрылись, и он открыл их сам. Я ждал, что он спросит, кого я ищу. Он не спросил.

Заставы.

Южная и восточная сводки шли по спискам: фамилия, откуда, куда, причина задержания, кем отпущен. Отставной фельдфебель с поддельным пропуском. Двое грузчиков, которые лезли через решётку водостока. Женщина с ребёнком, отпущенная к утру. Выговор писарь восточной ставил тем, кого задерживал: «говорит по-столичному», «говорит по-южному». Столичных за десять дней там было трое. Двоим было под тридцать. Третьему было семьдесят четыре, и отпустили его к дочери под расписку. Северная давала своих задержанных списком в самом конце, одиннадцать фамилий, и того, кого я искал, среди них тоже не было.

Я отложил и их.

Потом взял северную ещё раз, с первой страницы. До списка она была устроена иначе. Её писарь шёл по ночам, строкой на ночь: смена заступила, смена сдала, задержано столько-то. Там, где никого не задерживали, так и писал: «Задержанных нет», и ставил подпись начальника смены. Почерк был с нажимом, на всех страницах одинаковый.

Я повёл пальцем по строкам сверху вниз.

Строки шли одна под другой, без пропусков. Ночь, когда рухнул Магистрат: задержано четверо, все отпущены утром по спискам Гвардии. Вечерняя смена следующего дня заступила, подпись. Утренняя смена сдала пост, подпись.

Палец у меня остановился между ними.

Ночной строки там не было. Под вечерней сменой сразу стояла утренняя.

Я перелистал сводку до конца. Все остальные ночи стояли на месте, каждая своей строкой.

— Рэй.

Он поднялся с дивана сразу, фуражка упала на пол.

— Здесь. Ночь после обрушения. Почему нет строки?

Рэй наклонился над столом и прочёл то место, куда я держал палец. Прочёл ещё раз, шевеля губами.

— Не знаю, Ваше Высочество. Сводку переписывал писарь заставы, с поста журнала не выдают. Мне её отдали готовой.

— Журнал где?

— На посту. На северной.

Я взял со стола карандаш и обвёл пустое место между вечерней строкой и утренней, два раза, пока линия не легла жирно.

Северную сводку я сложил пополам и положил на сейф, отдельно от остальных двух.

Рэй поднял фуражку с пола и стоял, держа её в руке.

— Машину к половине шестого, — сказал я.

Глава 3. Столичная пломба

К шести в мастерской стемнело, и лампу я зажгла от зажигалки Илара, со второго раза. Вечерний замер вышел тот же, сорок один. Я вписала его в тетрадь под утренний и поставила её на полку у лестницы в подвал, к первой.

В Тупик въехала машина и встала у моей двери. Свет фар пролез в щели между досками и лёг на пол полосами.

В щель мне было видно колонку. У неё стояли двое солдат Рэя в прожжённых шинелях, а на шаг ближе к моей двери — третий, в шинели корпуса, с винтовкой у ноги.

Дверь толкнули снаружи. Она проехала до середины и села. Толкнули ещё раз, вежливо, и она не двинулась.

— Сейчас, — сказала я и упёрлась в неё плечом.

Первой вошла Лангфорд, боком, не задев косяка. Дорожное пальто застёгнуто, в руке фонарь, под мышкой блокнот в клеёнке. За ней секретарь с рулеткой, потом Сейл с саквояжем и техник корпуса с деревянным ящиком. Эти двое остались у прилавка.

— Добрый вечер, — сказала Лангфорд мастерской. — Длина помещения.

Секретарь присел у порога и зацепил крючок рулетки за доску. Лента с треском поползла через мастерскую, мимо моих ботинок. Я отступила.

— Одиннадцать шестьдесят, госпожа советник.

Лангфорд записала.

У верстака она остановилась, тронула винт струбцины пальцем в перчатке, заглянула под верстак, где лежали половины тисочной лапы, и пошла в угол.

Бернард лежал на брезенте, лицом к стене. Она посветила ему в окуляры. Окуляры тлели оранжевым и за светом не повернулись.

— Голем, повреждён, на учёт.

Секретарь приложил рулетку к корпусу, от катков до макушки, и задел брезент на культе. Я натянула брезент обратно и прижала проволоку пальцем, пока он записывал цифру.

— Там задняя комната, — сказала я. — Через неё идёт обратка.

Я обогнала Лангфорд, открыла дверь и держала левой, пока она светила на трубу под потолком.

Выходя, Лангфорд сказала «спасибо» двери, которую я держала.

У задней стены, возле лестницы в подвал, она остановилась сама. Каркас на этой стене шёл низко: медная полоса по кладке на высоте пояса, у лестницы она ныряла в пол. Выше лежал голый кирпич.

Лангфорд поставила фонарь на пол. Стянула перчатку, зажала её под мышкой вместе с блокнотом и положила ладонь на кирпич, на уровне своего лица. Всей плоскостью, пальцы врозь.

Я клала ладонь на эту стену каждое утро, прежде чем лезть с термометром на табурет. Пальцы врозь, как у неё.

Лангфорд переложила руку выше на ладонь, подержала там и сняла. Достала блокнот и записала две строки.

Медь греет кирпич до пояса. Там, где стояла её рука, меди нет. Кирпич там я мерила утром и в полдень, и оба раза он был тёплый.

— Вы и подпись со стены возьмите, — сказала я и стукнула костяшкой по кирпичу, где только что лежала её рука. — Раз она у вас тут за хозяйку.

Лангфорд дописала строку и натянула перчатку, палец за пальцем.

Глупо. Я поставила лампу на верхнюю ступеньку и начала сама.

— Контур фундамента замкнут на арматуру, кабель посажен на угольник стяжным болтом. Держит одиннадцатый день. Каркас греется от контура, на верхнем узле сорок один. Такт — три толчка и провал на четвёртом, это перемычка. Выше меди кирпич тоже греется. Откуда, пишу во второй тетради.

Лангфорд слушала и смотрела на стену. Карандаш у неё стоял на бумаге и не двигался. Когда я кончила, она повернулась ко мне.

— Благодарю вас. — Потом секретарю: — Запишите. Контур фундамента, кабель на временном креплении, температура каркаса сорок один. Со слов проживающей.

Перо у секретаря скрипело долго. «Проживающей» — слово длинное.

Столичный диплом с отличием, первая категория. Проживающая.

Я взяла лампу со ступеньки за дужку. Лангфорд подняла свой фонарь и посветила вниз, в подвал. Внизу блеснула вода.

— Узел магистральной сети, — сказала она секретарю. — Перечень стратегических объектов, номер позиции уточните в штабе. Охрана — пост комиссии.

Лампа у меня в руке качнулась, и тень от перил съехала по стене вниз.

Лангфорд обернулась к прилавку.

— Господин Сейл, счётчик ваш.

И отступила от лестницы к стене, освобождая проход.

Сейл поднял саквояж. Он прошёл мимо меня, близко, сказал «позвольте», и от него пахнуло спиртом.

Я пошла вниз третьей, держась левой за стену.

Внизу пахло илом и мокрым свинцом. У пустого постамента вода стояла по щиколотку, чёрная, и из неё высовывался барашек стяжного болта, кривой, облепленный илом.

Сейл остановился на последней сухой ступеньке и посветил на барашек, потом на кабель над ним.

— Самодельное соединение, — сказал он. — Отметьте.

Техник поставил ящик и записал в книжку, лизнув карандаш.

Счётчик висел справа от лестницы, на уровне третьей ступеньки: чугунный корпус, пять барабанов под стеклом, сбоку кран обвода с красным маховиком. Я протёрла стекло рукавом. Ноль, четыре, семь, один. Пятый барабан переползал с двойки на тройку.

Тетради остались наверху, на полке над лестницей. Карандаш был в кармане. Я прижала гипс к боку и написала на нём левой, по белому, поверх старых пятен: «0471 — 2/3». Цифры вышли крупные и поехали вниз по марле.

— Позвольте, госпожа Вандерхольт.

Сейл встал рядом, протёр стекло платком и прочёл вслух, раздельно:

— Ноль. Четыре. Семь. Один. Три.

Пятый барабан за это время встал на тройку целиком. Техник записал.

— Кран обвода закрыть, — сказал Сейл.

Техник взялся за маховик.

— Обвод держит контур, — сказала я.

— Понимаю.

Сейл достал из саквояжа тонкую книжку в серой обложке, открыл на закладке и повернул страницу к моей лампе.

— Пункт девятый. «При опломбировании прибора учёта на стратегическом объекте обводная линия перекрывается, запорная арматура пломбируется совместно с прибором». Прочтите сами, если угодно.

Я прочла. Слово в слово, и пункт отчёркнут на полях карандашом, по линейке.

— Благодарю, — сказал Сейл и закрыл книжку.

Маховик пошёл туго, с писком. На третьем обороте в трубе за стеной зашипело и смолкло. Четвёртый техник довёл до упора и отнял руки.

Сейл сел на вторую ступеньку, достал из саквояжа спиртовку с латунной крышечкой и зажёг. Огонёк встал синий.

Проволоку он продел через головки двух винтов на крышке счётчика, потом через спицу маховика и свёл концы. Скрутил плоскогубцами, три витка, и хвосты откушенной проволоки сложил в спичечный коробок.

Потом развернул вощёную бумагу. Палочка сургуча в ней была белая. Он грел её над спиртовкой, пока кончик не обвис, и сургуч лёг на скрутку густо, в палец толщиной. Одна капля сорвалась с палочки мимо и упала на ступеньку у его ботинка. Сейл посмотрел на неё и оставил.

На печатку он подышал и прижал её к сургучу. Подержал, считая про себя: губы у него шевелились. Отнял.

— Сорвётся пломба — отвечать мне, — сказала я.

Сейл посмотрел на меня поверх печатки.

— Вам, — сказал он.

Гул за стеной ушёл ниже.

Я услышала это ступнями раньше, чем ушами. Толчок, толчок, провал, толчок. Провал пришёл на третьем такте и дальше приходил только там. Дом держал контур, но держал его теперь на другой ноге.

Я положила ладонь на кладку рядом со счётчиком. Кирпич дрожал мельче, чем утром, и чаще.

Сейл дул на пломбу. Техник вытирал руки ветошью. Ни один из них не поднял головы.

Сейл положил на колено лист акта, придавил его саквояжем и стал писать. На слове «проволока» он остановился и пересчитал витки скрутки пальцем.

Потом поднял глаза выше, на полку. Тетради стояли там корешками наружу. Сейл поднялся к ним на несколько ступенек, взял верхнюю и полистал там же, стоя. На странице с утренней записью он задержался. Четвёрка там лежала на боку.

Он поставил тетрадь обратно, корешком к корешку, и спустился к своему акту.

— Рабочие записи оператора, — сказал он, записывая. — Две тетради. Оставлены на месте.

Слово «оператора» он написал без запинки.

Потом накрыл спиртовку крышечкой, и огонёк погас. Сейл сложил акт вчетверо и поднялся по лестнице, техник за ним. Их шаги простучали через мастерскую к двери.

Я стояла на нижней ступеньке, в воде, с ладонью на кладке.

Раскладушка за прилавком стояла на тех же досках, что грели меня всю неделю, и доски под ней теперь толкали с пустым местом на третьем такте. Я лежала одетая и держала ладонь на полу, пока где-то за рекой не пробило полночь. Потом зажгла лампу и пошла вниз.

Нижние ступеньки были мокрые, вода к ночи поднялась на палец. Я поставила лампу на третью ступеньку, рядом со счётчиком, и пломба оказалась у меня перед лицом.

Белый кругляш размером с пуговицу от шинели. По ободу буквы, в середине номер, края оплыли и застыли волной.

«Вам», — сказал Сейл. Хозяина в описи нет, в описи есть проживающая.

Отковыривать я её не стала, хотя хотелось. Поднесла ноготь левого большого к самому краю, туда, где сургуч сходил на нет, и надавила.

Край подался. Ноготь ушёл в него на волос и встал. Ни трещины, ни крошки. Когда я отняла палец, на краю остался мелкий полумесяц и на глазах начал заплывать.

Я вытерла ноготь о штанину.

Капля лежала на второй ступеньке, там, где её оставил Сейл. Белая горошина, сплющенная снизу, с хвостиком. Я поддела её ногтем. Она пристала к дереву и отошла с лёгким щелчком, целиком.

Холодная капля была твёрдая, как галька. Лампу я переставила ниже, на первую ступеньку и взяла каплю тремя пальцами правой.

Большой держит. Указательный держит.

Стекло было горячее. Я подержала каплю над ним, у самого верха, где поднимается жар. Капля заблестела с одного бока.

Я велела пальцам повернуть её другим боком. Указательный пошёл через полсекунды, большой ушёл раньше него, и капля выскользнула. Щёлкнула о ступеньку и ушла в щель у кирпича.

Я выковыряла её ногтем левой, лёжа грудью на ступеньках, и второй раз грела уже на ладони, над самым стеклом, пока ладонь терпела. Потом растёрла сургуч между большим и указательным.

Он потянулся.

Между пальцами встала нить, тонкая, белая, в полпальца длиной. Я развела пальцы шире. Нить истончилась, но держала. Крошек не было.

Серебряный кончик щупа, горячий, из кожуха сферы. На нём белый кусочек, и ноготь у меня под ним.

Пакет столичной поверки на лабораторном столе, белая печать на бечёвке: лаборант снял её целиком, одним куском. Тёткин конверт, тонкий, белая капля на клапане.

Магистратские печати на повестках я ломала ногтем, и они сыпались на стол бурой трухой.

Я растёрла сургуч ещё раз. Нить встала опять, такая же. Такая же была на щупе.

Я поднялась к полке, сняла вторую тетрадь и открыла её с конца. Я придавила тетрадь гипсом и оторвала от последнего листа угол, по сгибу.

Сургуч я положила на середину клочка и завернула в четыре сгиба. Концы закрутила.

Свёрток я опустила во внутренний карман куртки, к зажигалке. Зажигалка была холодная. Пуговицу на кармане я застегнула левой с третьего раза.

Потом задула лампу.

Наверх я шла в темноте, по стене, левой рукой. Раскладушка скрипнула, когда я легла, и больше я не вставала.

Стучали в заднюю дверь, два раза, костяшкой.

Я спала одетая, и встать было делом одной руки: упереться левой в край раскладушки, сесть, спустить ноги. В окне было черно. Засов я отодвинула ладонью.

Илар стоял на пороге без кителя. Шинель без погон, застёгнута на одну руку, левая под ней, на бандаже. От него пахло сургучом и бумагой, как в кабинете, где плохо топят, и немного горелым.

— Разбудил, — сказал он.

— Разбудил. Заходи.

Кухня у меня тесная, медь по стенам, плитка вся в трещинах. Я тронула конфорку, и она заурчала, сразу, без подачи.

Илар взял чайник правой и подставил под кран. Кран я открыла левой. Трубы подумали, плюнули ржавым и пустили воду толчками. Он держал чайник, не качнув, пока я не закрыла.

Банку с кофе я поскребла ложкой по дну. Ложка вынесла серую пыль.

— Тот же, — сказала я.

— Вижу.

Он поставил чайник на конфорку и сел на ящик у стены, спиной к меди. Садясь, он тронул правой нагрудный карман шинели и убрал руку на колено.

Я достала с полки две кружки. Рядом лежали мои часы с трещиной, стекло к стене. Я перевернула их: двадцать минут шестого.

— Что опечатал Сейл?

Голос у него был тот, каким спрашивают дежурного.

— Счётчик. Кран обвода перекрыли и опломбировали вместе с ним, одной проволокой. Пункт девятый, он мне показал в книжке.

— Ещё что?

— Лангфорд перед ним обошла лавку с секретарём. Всё обмерили, Бернарда поставили на учёт. Я теперь проживающая.

Он кивнул. Ложку я взяла со стола левой, и рука по дороге прошла у меня мимо груди, мимо кармана, где лежал свёрток. Я насыпала пыль в кружки, поровну.

— Что с домом?

— Гудит ниже. Провал был на четвёртом такте, теперь на третьем. Держит.

— Долго?

— Посмотрю по тетради.

Чайник зашумел. Илар потянулся с ящика, снял его правой и налил, сначала в мою кружку, потом в свою. Пар поднялся ему в лицо, и он не отвернулся.

Он смотрел на мою правую руку. На гипсе, поверх пятен, стояли мои цифры, съехавшие по марле.

— Это что?

— Показания. Сняла до пломбы. Сейл потом прочёл их вслух для акта, и у него вышло на одну больше.

— На одну.

— Барабан шёл.

Я одёрнула куртку на груди, ладонь прошла по пуговице внутреннего кармана и ушла вниз, к фартуку.

Спросить было просто: что у тебя в кармане. Пять слов. Тогда он спросит про мой, тем же голосом, каким спрашивал про Сейла. Я взяла кружку и отпила. Кофе был жидкий, горький, пах ржавчиной.

У входа в Тупик посигналила машина, раз и ещё раз.

Илар поднялся. Правая у него опять прошла по нагрудному карману, сверху вниз, до пуговицы.

— Я на северную заставу, — сказал он.

Он допил стоя, в три глотка, поставил кружку на плитку и пошёл к двери. Между мной и медью на стене места было на одного, и он прошёл у меня за спиной.

Ладонь легла мне на затылок, поверх спутанных волос. Тёплая, тяжёлая. Я услышала, как он вдохнул: коротко, до половины, дальше у него не шло.

Ладонь ушла.

Я стояла лицом к плитке. Конфорка урчала. Сзади стукнул засов, и под окном прошли шаги, к Тупику. Хлопнула дверца машины, мотор ушёл к Стим-авеню.

Вторую кружку я мыла левой, под краном, который опять плевался. Вытерла её краем фартука и поставила на плитку вверх дном, рядом со своей.

Потом я прижала ладонь к куртке, к внутреннему карману. Свёрток за ночь согрелся от меня и под пальцем подавался, как край пломбы под ногтем.

Глава 4. Северная застава

В четыре на плацу сменился часовой. Сапоги прошли под окном, стукнул о камень приклад, и опять стало слышно, как в печке оседает зола.

Я выдвинул ящик стола. Он шёл туго и на середине перекашивался, его надо было подать вверх. Конверт лежал там, где я его держу, под пачкой чистых бланков лицом вниз.

Жёлтая плотная бумага. На клапане остался белый сургуч, сорванный почти месяц назад. Печать по краю слома читалась наполовину: дуга века и под ней короткие штрихи. Глаз резали грубо, ножом, без лупы.

Северная сводка лежала на сейфе, сложенная пополам. Я перенёс её на стол и прижал сгиб чернильницей. Карандашный овал на месте ночной строки за ночь никуда не делся.

Письмо я положил справа от сводки.

Один лист, без подписи, без даты. Текст я знал наизусть и читал его с конца. «Уходи, пока ворота не закрыли». Нажим на последнем слове, хвост у «з» уходит под строку.

Сгибов было два, поперёк листа: втрое, под узкий тубус. Я провёл ногтем по каждому. Бумага на них вылохматилась до ворса. Поверх сгибов по всему листу шла мелкая сетка заломов: это я его тогда скомкал, в кабинете, и потом расправлял ладонью на колене.

Запах кожи из бумаги выветрился. Лист пах моим ящиком, сургучом и пылью. Края у него были целые. Палёную записку про Офелию, покойную тётку Аделин, я тогда смял и бросил в канаву, а этот лист сохранил.

Я надавил ногтем на сургуч, на край слома. Он был твёрдый, как в тот день, и ноготь соскользнул. На ногте остался белый жирный след, как от свечи.

Этот человек учил меня стрелять. И врать. Записки он мне тоже складывал втрое.

Я положил лист на сводку, рядом с овалом. Правый край листа приподнялся по старому сгибу.

В дверь стукнули один раз.

Рэй вошёл без фуражки, с листком из аппаратной. Глаза у него были красные, воротник застёгнут на все крючки.

— Ваше Высочество. Комиссия подтвердила созыв командующих. В девять, в штабе.

Он положил листок на край стола, подальше от письма.

— Машину вы велели к половине шестого. На северной к семи будем, не раньше, объезд у руин. К девяти обратно не успеть.

— Знаю.

— Разрешите, я съезжу сам. Журнал перепишу слово в слово, к обеду он будет у вас.

Я взял карандаш и постучал им по овалу на сводке.

— Эту тоже переписывали.

Рэй посмотрел на овал и больше ничего не предлагал.

— Иди. Зайдёшь через четверть часа.

Дверь за ним закрылась.

Поле у сводки было широкое, писарь оставлял его под пометки. Я написал там два слова, имя и фамилию. Карандаш был тупой, и буквы вышли толстые.

Лоран Вейс.

Я прочёл их про себя.

Полоску я оторвал вдоль поля, от верхнего края до нижнего. Бумага рвалась плохо, с волокном. Сложил её вдвое и положил в пепельницу.

Зажигалки при мне давно не было. Спички лежали в ящике, в картонном коробке. Первая сломалась о тёрку, вторая зажглась.

Полоска занялась с угла. Она выгнулась, почернела и свернулась. Буквы продержались на чёрном дольше бумаги, серые, потом пропали. В кабинете запахло горелым.

Я сложил письмо по старым сгибам, втрое, и убрал в конверт. Китель я расстегнул одной рукой и стянул с правого плеча, левый рукав снимался дольше, через бандаж. Повесил китель на спинку стула. Шинель висела на гвозде у двери, погон на ней не было.

Рэй постучал, когда я просовывал в рукав правую руку.

— Сначала в Тупик Медных Игл, — сказал я. — Оттуда на северную.

— В Тупике в шесть наш пост снимается, Ваше Высочество. Комиссия заступает.

— Пост сдадут без тебя. Дежурному скажешь: командующий на заставе. До Тупика я пешком.

— Есть.

Он посмотрел на пепельницу и вышел.

Конверт я опустил в нагрудный карман шинели и застегнул клапан. Шинель застегнул на одну руку. Потом погасил лампу.

В пепельнице лежал чёрный завиток бумаги. Я закрыл за собой дверь.

Из Тупика Рэй увёз меня, едва я вышел от Аделин. Через город ехали полтора часа. Стим-авеню у руин перекрыли, объезд шёл по набережной. На каждом перекрёстке Рэй сбрасывал ход перед патрулём. Во рту у меня держался её жидкий кофе с ржавчиной.

Северная застава стояла там, где кончалась булыжная мостовая: два кирпичных столба, ворота из железных полос, караулка с трубой. За воротами поднималась насыпь окружной ветки, она огибала город с востока. Ветер шёл с севера, мокрый, с угольной гарью.

Рэй остался у машины. Я пошёл к караулке.

Лейтенант вышел навстречу, на ходу затягивая ремень, и встал в дверях.

— Куда? Посторонним к воротам нельзя. Кто такой?

Потом он увидел пряжку бандажа под распахнувшейся полой и поднял глаза на лицо. Рука у него пошла к козырьку.

— Ваше Высочество. Виноват.

— Журнал выхода. Ночь после обрушения Магистрата.

Он не отступил из дверей. Достал из-за обшлага сложенную бумагу и развернул её передо мной.

— С сегодняшнего утра, Ваше Высочество. Нарочный привёз в шесть. Документы поста выдаются через реестр комиссии, по запросу.

Бланк комиссии, отпечатанный, графы по линейке. Внизу подпись секретаря, чернила свежие.

— Я его не забираю, — сказал я. — Откройте при мне.

Лейтенант посмотрел на бумагу, потом через моё плечо на дорогу, где стояла машина.

— Под вашу ответственность, Ваше Высочество.

— Под мою.

Он сложил бланк, убрал обратно за обшлаг и отступил в караулку, пропуская меня.

В караулке пахло мокрыми тулупами, махоркой и керосином. Печка в углу гудела. Двое солдат у окна поднялись с лавки и встали к стене.

Журнал лежал на полке над столом, толстая книга в брезентовом переплёте, углы обиты жестью. Лейтенант снял его обеими руками, положил на стол и стал листать от конца. Страницы шли по ночам: смена заступила, ворота закрыты, отметки о выходе, смена сдала. Почерки менялись от ночи к ночи.

На одной странице он остановился и придержал её ладонью.

Правый верхний угол у неё был отчёркнут красным карандашом, косой чертой.

Страница была почти пустая. Под строкой о закрытии ворот стояла одна запись. Почерк медленный и с нажимом: так пишет человек, которому писать приходится редко. Выход, один человек. По особому пропуску. Печать: белый сургуч, глаз от руки, закрытый. Маршрут, переписано с пропуска: «Ривенхольд — Саррат, южная линия». Посадка на разъезде за заставой. Подпись постового, крестик вместо росчерка и фамилия печатными.

На поле, против слова «закрытый», постовой нарисовал этот глаз. Дуга, под ней штрихи вниз, разной длины. Срисовывал он долго и два раза вёл одну и ту же линию.

Я провёл пальцем по записи от первого слова до последнего. Потом ещё раз.

— Почему этой ночи нет в сводке?

— Особые пропуска в сводки не переписывают, Ваше Высочество. Так положено. Начальник смены отчёркивает угол, писарь страницу пропускает. — Он тронул красную черту ногтем. — Задержанных в ту ночь не было. Вы задержанных и спрашивали.

Приказ поднять задержанных я писал сам, на чистом бланке, первым пунктом. Писарь переписал то, о чём его спросили, и ни строкой больше.

Я достал блокнот и положил его на соседнюю страницу журнала, чтобы не ездил. Лейтенант убрал ладонь.

Переписывал я правой, буква в букву, с его сокращениями и точками. На слове «Саррат» карандаш остановился над бумагой, и с грифеля на строку упала крошка. Я сдул её.

Южную линию я знал. По ней меня двенадцать лет назад отправили сюда, на север.

Дописал до конца. «Посадка на разъезде за заставой». Подпись постового я тоже переписал, с крестиком.

Глаз я перерисовал с его рисунка: дуга, штрихи разной длины и одна линия, наведённая дважды.

Письмо без подписи, без даты, бумага из рук в руки. Всё, чтобы по нему нельзя было прийти к тому, кто писал. И тот же человек, если это он, показывает постовому пропуск со станцией, и постовой её переписывает. Человек, который учил меня врать, лишней строки в чужом журнале по ошибке не оставил бы.

На поле блокнота, против маршрута, я поставил вопросительный знак.

Печка в углу стрельнула, и один из солдат у стены вздрогнул.

Я закрыл блокнот и убрал его в карман, к письму.

— Кто стоял на воротах в ту ночь?

Лейтенант посмотрел на подпись с крестиком и повернулся к двери.

— Вестовой. Рядового с третьего поста сюда. Бегом.

Третий пост стоял на дальней стрелке, и рядового ждали почти час. Вошёл он в караулку боком, придержав дверь, чтобы не хлопнула. Лет двадцати, уши красные от ветра, ремень затянут на последнюю дырку. Увидел лейтенанта, потом меня и вытянулся у порога.

— Рядовой третьего поста по вашему…

— Ты стоял на воротах в ночь после обрушения?

— Так точно, Ваше Высочество.

— Кто выходил после закрытия?

— Не видел, Ваше Высочество. Не помню.

Большие пальцы он прижал к швам так, что побелели ногти. Глаза у него ушли на лейтенанта и вернулись. На полке за спиной лейтенанта лежал журнал, и рядовой туда не смотрел.

— Пойдём, — сказал я. — Покажешь.

На улице ветер ударил в грудь и распахнул полу. Я придержал её правой. Рэй у машины выпрямился, я качнул головой, и он остался.

Постовой открыл калитку в воротах своим ключом. Петли взвизгнули.

— Отсюда он пошёл куда?

— Туда, Ваше Высочество. Вдоль насыпи.

Мы пошли по тропе под насыпью. Шпалы наверху были чёрные от мазута, между ними лежал мокрый шлак. От них пахло креозотом. Рядовой шёл на полшага сзади и слева и каждые несколько шагов оглядывался на караулку.

Шагов через шестьдесят он остановился.

— Здесь он встал.

На столбе у стрелки висел фонарь, стекло закопчённое, днём не горел.

— Зачем встал?

— Постоял, Ваше Высочество. Минуту, может.

Я встал там же, под фонарь, и повернул голову к насыпи.

— Взыскания не будет, — сказал я. — Подписывать ничего не надо. Что ты его выпустил, ты сам и записал, под своим крестиком. Записал правильно.

Рядовой переступил с ноги на ногу. Потом отпустил плечи, отнял руки от швов и подул на пальцы.

Со стороны города, за воротами, загудел заводской гудок. Долго, на одной ноте. Девять. Штаб начал без меня. Я дослушал гудок до конца.

— Какой он был?

— В штатском. Пальто тёмное, длинное, ниже колен. Шляпа вот так. — Он приложил ребро ладони к бровям. — Лицо от фонаря прятал. Я фонарь поднял, а он голову к насыпи.

— Багаж?

— Ни чемодана, ни свёртка. Руки пустые.

— Пропуск?

— Уже в руке держал, как к калитке подошёл. Я только рот открыл, он уже протягивает. Двумя пальцами держал, вот так, за уголок.

Он показал, указательным и средним.

Теми же двумя пальцами мне когда-то поправляли локоть на стрельбище. Молча.

Карандаш у меня в кармане был, и блокнот был. Я их не достал.

— Дальше.

— Дальше пошёл. Медленно. Я на него смотрел, пока в темноте не пропал, долго смотрел. Он ни разу не обернулся.

Тропа поднялась к разъезду. Платформа там была короткая, дощатая, на три вагона, у её края стояла будка стрелочника. Из трубы на будке шёл пар и рвался на ветру.

Рядовой поднялся на платформу первым и отошёл к краю, давая мне место. Доски под ногами были скользкие.

Рельсы уходили на юг, в обход города, до поворота за водокачкой, и дальше их видно не было. Я смотрел вдоль них.

Рядовой смотрел туда же. Он вытер нос рукавом шинели и сказал, ни к кому:

— Шёл так, будто ворота для него и открыли.

Глава 5. Повестка

Скрутка на культе у Бернарда съехала ещё вчера, когда по ней прошлась рулетка секретаря, и за день брезент отошёл от корпуса на два пальца. Я размотала проволоку до конца. Край брезента прижала к корпусу струбциной, через лоскут кожи, чтобы губки не драли краску, и начала заново.

Илар сидел на табурете у верстака, спиной к лампе. Пришёл он в седьмом часу, с заднего хода, сказал «добрый вечер» и сел. От шинели пахло креозотом и мокрым ветром. Про заставу он ничего не рассказывал, и я ничего не спрашивала.

— Держи, — сказала я.

Он взял свободный конец проволоки правой и держал, пока я вела её левой вокруг культи. Первый виток лёг плотно, к самому краю. На втором проволока взяла петлю, я отпустила её назад на полвитка и повела снова. Третий я затягивала плоскогубцами, упираясь коленом в каток.

Окуляры у Бернарда тлели в стену. Шея не повернулась, только в корпусе что-то щёлкнуло, один раз, как в часах перед боем.

— Терпи, — сказала я ему. — Сейчас подтяну и отстану.

В дверь постучали костяшками, три раза. От стука она подалась внутрь.

Я отдала плоскогубцы Илару и пошла открывать. Дверь пришлось приподнять за ручку, снять с порога и дотолкать плечом.

На пороге стоял посыльный в шинели корпуса, с сумкой на ремне через плечо. Молодой, щёки обветренные, под мышкой книга разноски в холщовом чехле. За его спиной, у колонки, горел фонарь поста, и под фонарём стоял часовой комиссии с винтовкой у ноги.

— Госпожа Вандерхольт?

— Она.

Он расстегнул сумку, достал сложенный лист и подал мне. Я развернула его о косяк, прижимая локтем, и поднесла к лампе.

Бланк комиссии, графы по линейке, чернила фиолетовые. «А. Вандерхольт, наследница имущества О. Вандер в Тупике Медных Игл». Ниже: явиться завтра к десяти часам во временную канцелярию комиссии на Центральной площади, документы иметь при себе.

На крыше Илар повернул ко мне депешу нижней строкой. Одно слово с неё теперь стояло в графе, после моей фамилии, выведенное чужим пером, с нажимом.

Наследница имущества. Имущество было тут же: верстак, расколотый вдоль, и голем, у которого брезент на культе опять висел на одной струбцине.

— Распишитесь в получении.

Посыльный вытряхнул книгу из чехла, открыл на закладке и подал мне химический карандаш. Я положила книгу на верстак, рядом с локтем Илара, прижала страницу гипсом и расписалась левой.

Карандаш ехал, куда ему хотелось. «В» вышла пузатой, остальное покатилось под горку и кончилось за краем графы.

Посыльный взял книгу и повернул к свету. Под обложкой у него была подколота бумага, и я узнала её по углу: копия протокола досмотра, с печатью Управления внизу. Там стояла моя прежняя подпись, правой, с крупной прямой «В» и коротким росчерком вверх.

Он смотрел то на копию, то в графу. Брови у него сошлись.

Я подтолкнула лампу по верстаку к своему гипсу. Спицы блеснули.

— Та была до этого, — сказала я.

Посыльный посмотрел на спицы, кашлянул и дописал в графе сбоку, мелко: «левой рукой». Потом поднял глаза на табурет у верстака.

Илар встал. Лампа осветила ему лицо, и посыльный вытянулся, прижав книгу к шинели.

— Ваше Высочество.

Одиннадцать метров шестьдесят от порога до задней стены, и на них два наследника: одному отдают честь, другой подают химический карандаш.

— Я буду на допросе, — сказал Илар посыльному. — Как командующий.

— Слушаюсь, Ваше Высочество.

Посыльный опустил книгу на край верстака и повёл карандашом по следующей графе.

— Госпожа Вандерхольт явится в сопровождении?

— Нет, — сказала я.

Илар успел набрать воздуху. Я слышала, как он его набрал.

Посыльный записал. Писал он медленно, выговаривая про себя по слогам: «без со-про-вож-де-ни-я». Закрыл книгу, убрал в чехол, козырнул Илару, потом, помедлив, мне и вышел.

Дверь он за собой не дотянул, и из щели потянуло холодом. Повестка на верстаке приподнялась углом и поползла к краю.

Я прижала её ладонью. Струбцину сняла с Бернарда, и брезент на культе тут же отвалился на сторону. Губки я навела на угол повестки, через тот же лоскут кожи, и завернула винт до упора.

Илар смотрел на лист, прижатый к дереву. Потом сел обратно на табурет и взял с верстака конец проволоки.

Повестку я несла во внутреннем кармане, сложенную вчетверо, и на углу у неё остались две вмятины от губок струбцины. Карман оттопыривался. Там же лежали мышь, зажигалка, свёрток из тетрадного листа и конверт с бумагами, и на каждом шаге всё это вместе упиралось мне в рёбра.

Илар ушёл в Управление затемно, до того как я встала, и табурет задвинул под верстак. На верстаке под его кружкой лежал листок из блокнота, в две строки: «Без сопровождения. Я в Управлении».

На углу площади я подняла глаза на башню Биржи. Нутро Часов я когда-то перебирала руками, и голова с тех пор задиралась сама. Стрелки стояли там, где встали. Я опустила глаза на мостовую и прибавила шагу.

Канцелярию комиссии устроили в доме рядом с Биржей. Часовой у двери взял повестку, прочёл, потом вытянул из-за обшлага карманные часы и щёлкнул крышкой.

— Без шести, — сказал он, вернул мне повестку и открыл дверь.

В комнате пахло сырой известью. Длинный стол собрали из двух, по шву между ними шла щель в палец. Посередине, лицом к двери, сидела Лангфорд, перед ней лежала папка на тесёмках. Сбоку, за отдельным столиком, стенографист в нарукавниках пробовал перо на промокашке. В дальнем конце стола сидел Сейл и писал. Когда я вошла, он поднял глаза, кивнул и вернулся к листу.

— Садитесь, госпожа Вандерхольт, — сказала Лангфорд. — Документы при вас?

Стул стоял напротив неё. Я села, расстегнула куртку и полезла левой во внутренний карман. Пальцы прошли по бумажному хвостику свёртка и взяли конверт.

Бумаги в конверте лежали трубкой. Первым я вытянула диплом. Он свернулся обратно, как только я его отпустила, и я раскатала его по столу гипсом, от края к краю. Потом свидетельство. Потом патент, сложенный вдвое, с протёртым сгибом.

Лангфорд взяла диплом. Читала она его целиком, от шапки до регистрационного номера, и губы у неё не двигались. Дошла до подписи ректора. Перевернула лист лицом вниз и положила перед собой.

— Подлинный.

Свидетельство она прочла так же, до номера.

— Подлинное.

Патент она развернула по сгибу, придержала ногтем протёртое место и дочитала до печати.

— Подлинный.

Три бумаги лежали перед ней стопкой. С моей стороны стола была видна одна изнанка, серая, с печатью, проступившей насквозь.

— Допуск к стратегическим узлам, — сказала Лангфорд. — Класс, дата выдачи, кем выдан.

— Нет.

— Не получали?

— Не получала.

Лангфорд положила ладонь на стопку.

— Диплом с отличием. Пять лет университета. Патент. И ни одного допуска к стратегическим узлам.

Сказала она это тем же голосом, каким позавчера у меня в мастерской сказала «длина помещения».

— Когда в Казначействе пошла вразнос сфера, — сказала я, — допуск у меня никто не спрашивал. Тамошние техники к постаменту подойти не смогли. Я подошла.

Стенографист поднял перо и посмотрел на Лангфорд. Она кивнула ему: пишите.

— Сфера Казначейства в перечень стратегических объектов не входит, — сказала она. — Узел под вашей лавкой входит. Номер позиции мне вчера прислали из штаба.

Нажима в голосе не было. Сейл у себя перевернул страницу.

Я выпрямилась на стуле, и гипс стукнул о край стола.

— У меня статус консультанта Магистрата. Первой категории, с правом технического вмешательства.

— Я знаю.

Лангфорд развязала тесёмки, перебрала листы в папке, не вынимая, и достала один. Жёлтая бумага, наверху штамп: «Копия. Архив Управления». Ниже писарским почерком шли мои строки.

— «Консультант первой категории с правом технического вмешательства в узлы четвёртого сектора», — прочла она вслух. Палец её спустился к нижнему краю листа. — Выдан Магистратом.

Она положила копию рядом со стопкой, лицом вверх.

Эти слова я когда-то читала на гербовой бумаге, с золотым тиснением поверх оттиска, и вела по золоту ногтем. На копии золота не было. Писарь переписал всё до запятой и слово «Магистратом» украсил завитком.

Я дотянулась и провела ногтем по завитку, там, где на моём листе лежало золото. Ноготь прошёл по жёлтой бумаге и ни за что не зацепился.

Левую я убрала на колено. Пальцы на ней собрали штанину в складку, и я их разжала.

Мои бумаги Лангфорд собрала, подровняла стопку, постучав торцом о стол, и двинула её ко мне. Стопка проехала по доскам, запнулась о шов и остановилась у моего гипса.

Лучшие бумаги в моей жизни, и те легли ко мне спиной.

Лангфорд обмакнула перо и открыла папку на чистом листе протокола. Первое слово на нём было напечатано: «Вопрос».

Стопка лежала у моего гипса. Я её не трогала.

Лангфорд вписала что-то после напечатанного слова и подняла голову.

— Госпожа Вандерхольт. Кто в ночь обрушения вывел узел под Магистратом в разнос?

Стенографист поставил перо на бумагу и ждал. Перо Сейла тоже встало, и стало слышно, как гудит печка.

— Я, — сказала я.

Стенографист поставил в строке точку.

— По порядку, — сказала Лангфорд.

— Сердце из подвала моей лавки лежало на стальном столе, в лаборатории под Магистратом. Сгоревшую обмотку я выдрала, контур закоротила напрямую, мимо предохранителей. Кольцо-регулятор поставила в центральный паз. Потом вывела узел в форсаж. Верньер крутила левой, правая уже тогда была не рабочая.

Говорила я так, как пишут в журнал смены.

— Дальше вы видели, — сказала я.

— Кольцо вошло в паз свободно?

— С щелчком. Паз под него делали заранее.

Она записала это сама, в тетрадь. Потом подняла перо.

— На какое значение вы вывели узел?

Цифры встали у меня под языком, все пять, в том порядке, в каком я тогда шевелила над ними губами. Я прижала язык к зубам.

— На предел прочности узла.

— Число, госпожа Вандерхольт.

— Предел прочности.

Лангфорд подождала. Стенографист держал перо над листом, на кончике собралась капля, и он снял её о край чернильницы.

Лангфорд обмакнула своё перо и написала в протоколе сама, никому не диктуя. Буквы я прочла вверх ногами: «Значение назвать отказалась».

Сейл поднял голову. Перо осталось у него в пальцах, над листом. Он смотрел на мою левую руку, лежавшую на столе, и смотрел долго, пока я не убрала её на колено.

Печка в углу щёлкнула дверцей.

Стенографист дописал, прокатал лист промокашкой и перенёс его через стол ко мне вместе с пером. Строки шли плотно. В самом начале стояло моё «Я», с точкой.

Внизу оставили графу. Расписаться хотелось правой, по-старому, с росчерком вверх. Перо я взяла левой. Подпись поехала так же, как вчера в книге посыльного: пузатая «В», дальше всё под горку, и хвост ушёл за линейку. Второй раз я расписываться не стала.

Лист Лангфорд приняла за края и посмотрела подпись на свет. Подула на неё, положила протокол в папку, поверх копии из архива, и закрыла её.

Перо так и осталось у меня в левой. С него капнуло на изнанку диплома.

Тесёмки Лангфорд стянула бантом.

— Вы знаете этот узел лучше всех в городе. Именно поэтому я не могу вас к нему пустить.

Глава 6. Булавки на карте

Булавки Хоффман держал во рту, штук пять, головками наружу, и вынимал по одной. Картон под картой Красса был плотный. Булавка входила до половины, дальше он дожимал её ногтем большого пальца, пока бумажный флажок не ложился к самой карте.

На флажках чернилами стояли номер узла и день монтажа.

Адъютант корпуса, лейтенант с тонкой шеей, стоял у его локтя и читал по списку: номер, квартал, улица. Хоффман находил место, втыкал, адъютант ставил в списке галочку. Зелёные фишки Красса лежали там же, где позавчера, и флажки вставали рядом с ними.

Часы над дверью аппаратной показывали начало девятого. Протокол вчерашнего созыва лежал у меня на краю стола, под чернильницей. В девять, когда его подписывали, я был за северной заставой. График монтажа там шёл приложением, одиннадцать узлов, и против каждого — «утверждено».

Хоффман вынул изо рта следующую булавку и повёл пальцем вниз, к реке. Палец остановился на четвёртом секторе.

— Стим-авеню, — прочёл адъютант. — Камера у мостовой. Кожевенная, угол. Тупик Медных Игл, два двора.

Палец Хоффмана прошёл по всем четырём точкам и вернулся на первую.

Второй двор у Тупика я знал. Там колодец на вводе в лавку, с него уходит боковая ветка, и манометр на этой ветке я дважды в сутки снимал с телеметрии сектора.

Я поставил палец рядом с его пальцем.

— Инженер-полковник. Эти четыре — мой сектор.

Хоффман вынул оставшиеся булавки изо рта и положил их на край карты, в ряд.

— Слушаю, Ваше Высочество.

— Угол у Кожевенной. Узел по сводкам неисправен с того года, как я принял сектор. Заявку на замену я подавал каждый год. Возвращали с пометкой: давление в квартале в норме.

— Было в норме?

— Было. — Я передвинул палец. — Стим-авеню. Та же графа, дольше. Я по ней ездил двенадцать лет.

— Тупик. Ввод в лавку. По отчётам Управления мастерская на консервации, и цифры в них как у консервации. Я ходил туда сам, три раза за один месяц, и каждый раз клал ладонь на фасад с северной стороны. Кирпич был тёплый.

Хоффман слушал, наклонив голову к карте. Булавку он так и держал над Тупиком.

— Манометр что давал?

— Скачок. Через четверть часа после каждого пика по городу.

— Сколько?

Я не ответил сразу. Цифры у меня были, мои, снятые моей рукой. В журнал Управления они не ушли ни разу.

— Сводки сектора шли в Счётную палату.

Хоффман поднял глаза на карту, туда, где у Красса на месте Магистрата был заштрихован карандашом квадрат.

— Под завалом, — сказал он.

— Под завалом.

Я прикинул. По Стим-авеню — два раза в сутки, двенадцать лет, выходит под девять тысяч проездов, если не вычитать лазарет. К Кожевенной — раз двадцать за пять лет, с заявкой в кармане. И ни одной строки, которую можно положить на этот стол.

— Отложите одну, — сказал я. — Любую из четырёх.

— На какой цифре мне её отложить, Ваше Высочество?

Этого вопроса я ждал с той минуты, как поставил палец на карту. Адъютант опустил карандаш.

— У меня город без тепла и одиннадцать узлов на графике, — сказал Хоффман. — Этот узел я ставил везде, где меня посылали, и везде он держал норму. Принесёте цифры — я пересмотрю любую булавку. Сам приду смотреть.

— Цифры в моих заявках, — сказал я. — Узлы четвёртого сектора числились неисправными при нормальном давлении в квартале.

— Благодарю вас, Ваше Высочество. — Он повернулся к адъютанту. — Лейтенант, запишите: со слов командующего, узлы четвёртого сектора числились неисправными при нормальном давлении в квартале.

Адъютант записал на поле списка, мелко, в две строки.

Хоффман взял у него перо, вывел на флажке номер и сегодняшний день и воткнул булавку в Стим-авеню. Дожал ногтем. Следом встали Кожевенная и оба двора у Тупика, с днями позже.

— Сегодня, с десяти. Первый. — Он повернулся ко мне. — Улица людная, Ваше Высочество, а караула у меня нет. Прошу взвод гарнизона в оцепление.

Бланк наряда у адъютанта был уже заполнен: взвод, улица, час. Пустой оставалась графа подписи. Он положил бланк передо мной, на край карты, прямо на Литейный мост.

Бумага поехала по картону. Я придавил её бандажом и расписался, пока она стояла.

Илар Дюпре. Командующий.

Бланк я отдал адъютанту.

Я снял с крюка шинель и стал просовывать правую руку в рукав. Оцепление я проверю сам.

Канат натянули от фонарного столба до водосточной трубы на углу, поперёк мостовой. Солдаты гарнизона стояли вдоль него через три шага, спиной к работе. Хоффман уехал на следующую точку в четверть двенадцатого, оставив здесь бригадира и пятерых монтажников.

Я стоял у каната. Дышал я верхом, иначе упиралось под рёбрами.

Решётку у мостовой монтажники поддели ломами вдвоём и оттащили на тротуар. Из камеры поднялся пар, пахнуло ржавчиной и мокрым кирпичом. Старая арматура сидела внизу в бурых наплывах, болты фланцев заросли так, что граней было не видно. Задвижку выше по улице перекрыли ещё до меня. Фонари над Стим-авеню стояли тёмные, все до поворота.

Бригадир, сухой, в брезентовой куртке поверх мундира, держал на планшете чертёж узла, прижатый зажимами.

— Старое режем, — сказал он. — Вниз ставим целиком.

Он пошёл вверх по улице вдоль старой трубы, сверяясь с планшетом. Я пошёл за ним по своей стороне каната.

Шагах в двадцати выше узла бригадир остановился.

Из трубы торчал отвод, короткий, загнутый книзу, гнутый по месту, без лекала. На нём сидел рычажок, а на конце рычажка висел грузик, литой, с кулак. От отвода вниз уходила трубка тоньше карандаша и пропадала под мостовой, в шов между камнями. Под отводом на трубе торчал старый сливной кран с барашком, рыжий от ржавчины.

Бригадир посмотрел в планшет, потом на отвод, потом опять в планшет.

— На чертеже нет. Дефект, снять.

Монтажник привязал к рычажку бирку корпуса. Второй надел на трубу труборез и пошёл вокруг неё, подкручивая ролик на каждом обороте. Металл заскрипел тонко, на одной ноте. Отвод отошёл со щелчком. Трубку, уходившую под мостовую, откусили кусачками у самого камня и забили в неё деревянный чоп.

Кран остался на обрубке. Монтажник навернул на него колпак, колпак прошёл два витка и встал.

— Прикипело, — сказал монтажник.

— Он закрыт, — сказал бригадир. — Дотянешь на обходе.

Отвод полетел в ящик у машины. Ящик отозвался железом.

Я пролез под канатом. Солдат подвинулся. Отвод лежал в ящике поверх ржавых болтов, грузик свесился на рычажке к стенке. Я вынул его правой. Тяжелее, чем выглядел. Грузик качнулся и стукнул меня по запястью.

Отвод я положил на борт ящика и придавил коленом. На ручке ящика висела связка пустых бирок на проволоке. Одну я снял, прижал к доске рядом с отводом и написал карандашом: «Стим-авеню, двадцать шагов выше узла». Ниже число и час.

Проволоку пришлось крутить одной рукой, придерживая конец зубами. Скрутка вышла кривая. Я подёргал её, она держала.

Отвод я положил обратно, как лежал.

Бригадир стоял рядом, с журналом монтажа в руке.

— Ваше Высочество, снятое склад принимает по бирке корпуса. Вторая бирка на браке — вмешательство в приёмку. Я обязан записать.

— Пишите.

Писал он стоя, журнал на колене, и слюнил карандаш через слово, так что к концу строки губа у него посинела. Прочёл вслух, ни к кому не обращаясь:

— «Командующий вмешался в приёмку снятого».

Внизу на тали висел новый клапан. Цепь скрипела, и он поворачивался к нам то пломбой, то манометром. Серая краска на нём ещё мазалась, у монтажника на рукавице остался след. Клапан сел. Фланцы сводили ломиком, по волоску, а бригадир слез на две ступени и махнул мне.

— Прокладки паронитовые, по стандарту. — Он ткнул в планшет. — Вот пункт. Болты крест-накрест, момент по таблице. Ключ с лимбом, поверенный.

Я навалился на край камеры, чтобы видеть ключ. Под рёбрами упёрлось, я переждал. Стрелка на лимбе доходила до риски, и монтажник снимал руку, как с горячего. На всех болтах, до последнего.

— Фланцы сошлись?

— Щупом проверено. Пункт шесть.

— Опора?

— Новая. Вот.

Я ждал, что на каком-нибудь вопросе он полезет в планшет и станет листать. Палец у него стоял на нужной строке раньше, чем я договаривал. Спрашивал я, пока вопросы не кончились, и про опору спросил второй раз. Он показал ту же строку.

— Открывай, — сказал бригадир наверх.

Задвижку выше по улице провернули в три приёма. Труба у моего колена загудела, стукнула один раз и дальше гудела без стука. Под клапаном зашипело и перестало.

Стрелка нового манометра пошла от упора. Шкала до шестисот, цена деления пять. Стрелка дошла до двухсот и встала.

— Двести, — сказал бригадир. — В допуске.

Я смотрел на неё, пока от ветра не заслезились глаза. Она не дрогнула.

Фонари над Стим-авеню загорелись от камеры вверх, один за другим, до поворота. Горели все, и ни один не мигал.

Ящик со снятым двое монтажников подняли в кузов машины корпуса, за ручки. На борту по трафарету шла белая надпись: «Склад снятых узлов». Под ней номер машины и знак корпуса.

Машина тронулась. Я достал блокнот, положил его на левую ладонь, у бандажа, и переписал надпись с номером.

— Сержант. Оцепление снять.

Курьер комиссии вошёл в оперативный зал в начале четвёртого. У стола он щёлкнул каблуками и раскрыл книгу на закладке.

— Реестр выдачи копий, Ваше Высочество. Акты о безопасности города, командующему при осадном положении. Распишитесь в получении.

Графы шли по линейке: номер, что выдано, кому, подпись. Я прижал страницу локтем левой. Перо обмакнул до половины и расписался.

Курьер подул на строку, закрыл книгу и положил передо мной лист, сложенный вдвое. Потом козырнул и вышел.

Копия на бланке комиссии, текст от руки, фиолетовыми чернилами.

«На основании собственных показаний оператора, данных сего числа, А. Вандерхольт отстранить от работ на узле под лавкой в Тупике Медных Игл до окончания следствия. Дверь подвала опечатать сегодня к шести часам. Рабочие записи оператора изъять к делу». Ниже мандат комиссии, номер пункта и подпись: И. Лангфорд. Рядом, мельче, подпись секретаря, заверившего копию.

Я дочитал до подписи. Вернулся на первую строку и прочёл ещё раз, от «На основании». Собственных показаний. Утром, в десять, её спросили, и она ответила. В десять я держал канат на Стим-авеню. Посыльному я сказал, что буду на допросе, а утром оставил ей на верстаке: «Без сопровождения». Она при мне сказала посыльному «нет», и он записал это по слогам. Оцепление подвернулось потом, и я за него взялся.

Перо я так и не положил. Держал его над листом, пока чернила на кончике не засохли коркой.

В дверь стукнули один раз. Рэй вошёл с фуражкой в руке и остановился у стола. На распоряжение он смотрел сверху, вверх ногами, и прочёл его быстрее меня.

— Ваше Высочество. Разрешите в Тупик. К шести там будет команда комиссии.

Я молчал.

— Люди у меня под рукой, пятеро. — Он переступил. — Прикажете — стоять у двери.

Я положил лист на стол и встал. Шинель висела на крюке у двери, я снял её правой и перекинул через руку. Сукно было ещё сырое после Стим-авеню, пахло угольной гарью.

От Управления до канцелярии на Центральной площади двадцать минут шагом. До шести оставалось два с половиной часа.

Я стоял у крюка, с шинелью на руке.

Подпись под распоряжением стояла Лангфорд, по мандату. Основание было Аделин: её показания, её голосом, в протокол. Против этого у меня было одно слово, которое я пишу после фамилии, когда нужно, чтобы бумагу дальше не читали.

Шинель я повесил обратно на крюк. Петля на вороте села на него не сразу, я поправил.

— Никуда, — сказал я. — Пост там комиссии. Иди.

Рэй посмотрел на крюк, на шинель, потом на меня. Надел фуражку.

— Есть.

Дверь за ним закрылась.

Я пошёл к карте. Флажок на Стим-авеню адъютант корпуса днём сменил: на новом было приписано «поставлен, норма», и воткнул его адъютант криво, наискось, флажок лёг на соседний квартал. Я вынул булавку. В картоне рядом с утренней дыркой осталась вторая. Флажок я воткнул в утреннюю, прямо, и дожал ногтем, как Хоффман.

До шести я разбирал сводки патрулей. Часы в зале отбили шесть. Я дописал строку и поставил точку.

Рэй вернулся в седьмом часу. С ним был тот же курьер, с той же книгой.

— Второй акт, Ваше Высочество, — сказал курьер и раскрыл реестр.

Моя строка стояла на странице, и под ней была пустая. Я прижал книгу локтем и расписался. Перо на середине фамилии разошлось, и дальше строка пошла двойной. Переписывать я не стал.

Курьер ушёл. Рэй положил лист на стол, передо мной, и отступил на шаг.

Копия акта. Тот же бланк, та же подпись секретаря. «Дверь подвала лавки в Тупике Медных Игл опечатана до окончания следствия. Изъято: рабочие записи оператора, две тетради».

Тетради стояли у неё на полке у лестницы в подвал, корешками наружу. У второй загибались углы.

Я положил акт на распоряжение и подровнял их по краю.