Римская альтернатива: ещё одно золото
Глава 1
Старый император умирал. Умирал, оставляя великую империю в один из самых, наверное, важных моментов ее истории – один из тех, когда воля властителя определяет, быть государству триумфатором или побежденным.
Империя вела войну. Войну тяжелую, высасывающую из казны деньги со скоростью лесного пожара – но войну нужную, войну необходимую. Лимес – укрепленная граница Римского государства – необходимо было отодвинуть подальше, дабы варварские вторжения более не могли угрожать его жизненным центрам.
Маркоманны и их союзники были обязаны пасть, став еще одним пунктом в длинном списке покоренных квиритами народов. И пусть они этого еще не знали, но именно их поражение могло бы стать тем фундаментом, утвердившись на котором Рим стал бы попросту непобедим.
Умирающий император, «отец отечества», как называл его сенат, это понимал. Понимал всю необходимость завершения этой тяжелой войны. Завершения победой, триумфом, никак не беззубым миром. И осознание того, что он бросает государство в такой важный момент, терзало его сердце.
Марк Аврелий оставлял империю сыну, молодому и неопытному Луцию Коммоду. И, хотя тот и был умен не по годам, нравился народу, легионам и даже многим сенаторам, Марк не мог быть уверен, что сын справится с искушениями той огромной власти, что вскоре ему достанется. Нет, отец верил в него, верил в то, что верные соратники помогут парню справиться – но нет-нет, да и закрадывался в душу властителя великого государства червячок сомнения и страха. Что, если Луций не преуспеет в борьбе с собственными страстями и слабостями? Что тогда будет с империей?
Ведь сенат не хочет вести войну. Не хочет давать на нее деньги – совершенно демонстративно не обращая внимания на действия самого императора. Даже когда он продавал золотую посуду из собственного дворца, сенаторы не дали на войну ни песчинки золота…
Сумеет ли Коммод то, что не удалось его отцу? Сумеет ли победить цинизм и наглость сенаторов и не стать при этом тираном?
Будучи стоиком, Марк Аврелий верил в то, что всякие причины успехов и неудач следует искать в себе самом. В своих ошибках, деяниях, мыслях. Но в этот самый момент, на пороге смерти, на пороге самой, что ни на есть, неизвестности, в момент страха и ужаса, он проиграл борьбу самому себе и взмолился всем известным ему богам, прося их помощи и покровительства. Взмолился так яростно, так истово, так искренне, как только может это делать столь великий человек.
Старый император умирал. Умирал, не зная, что ждет его империю. Умирал, не зная, услышаны ли его мольбы.
«Философ на троне» понятия не имел, что только что изменил историю.
Глава 2
Луций Элий Аврелий Коммод, ставший властителем огромного государства всего-то в девятнадцать лет, узнал о смерти отца достаточно быстро – уже через несколько дней – и принял эту истинно печальную весть достойно, как и полагается настоящему римлянину, благородному сыну благородного отца.
Друг и соратник молодого императора, Марк Сергий Максим, будучи старше всего-то на год, ледяному спокойствию римского владыки ничуть не удивился. Коммод с детства, лет эдак с одиннадцати отличался необычайным умом, хладнокровием и силой характера. Видимо, «благословение Юпитера» наложило свою тень.
Немногим была известна история с этим самым «благословением». Марк был одним из тех людей, кто знал ее достаточно неплохо, поскольку его отец был одним из самых близких людей великого Аврелию.
Мальчишкой, Коммод поругался с одним из своих греческих наставников и выбежал на улицу, под дождь. О чем они спорили, Максим не знал, но то, что в тот день бушевала гроза, и будущего властителя империи ударило молнией, было весьма распространенной информацией. Интересно другое – Коммод выжил, хоть и провалялся в постели почти месяц, странно бредя и разговаривая на неизвестных никому языках.
А потом, в один прекрасный солнечный день очнулся от своего полусна и встал. Встал другим человеком. Пообщался со «знанием». Так свой болезненный опыт назвал десятилетний ребенок.
Как бы то ни было, радости Аврелия не было пределов – ибо многие из его детей умирали от болезней и несчастий. Любовь его к сыну только выросла, чем Коммод и не преминул воспользоваться.
Мальчишка, ставший настоящим любителем лошадей, требовал себе не маленьких римских лошадок – но нисейских коней из далекой Персии, красавцев, носящих на себе катафрактов. И, несмотря на громадные цены, получал желаемое. Всего через несколько лет юноша был обладателем нескольких стремительно растущих конезаводов, приносящих неплохие деньги.
Впрочем, конезаводы были не единственным увлечением парня, и другие его задумки и предприятия выглядели весьма неплохо – если и хуже конезаводов, то не намного. Так он демонстрировал отцу, что на уроках слушал наставников более чем внимательно и его образование вполне достойно сына императора.
Доказывал он это самым разным образом - не только разводя коней и управляя поместьями. Луций попробовал себя в философии и науке, высказав несколько воистину интересных дополнений к теории движения планет, объясняющих смену дня и ночи и следование зимы за летом. Более того, на этом молодой мыслитель не остановился и создал целую систему исчисления, которую назвал «позиционной». Она была настолько стройна и удобна, настолько сложна и проста одновременно, что мигом породила целую бурю споров в академических кругах римских мыслителей.
Коммод так растрогал этим отца, прозванного «философом на троне», что получил от него титул соправителя – а ведь на тот момент парнишке было-то всего лишь шестнадцать лет… Воистину, уже тогда в юноше можно было разглядеть признак будущего величия и увидеть черты таких титанов, как Август или Цезарь.
Как бы то ни было, известие о смерти отца настигло его в войсках, ведущих тяжелые бои. Германцы сражались из последних сил, но и римская армия была истощена. Империя находилась в очень тяжелой ситуации – по провинциям прокатилась чума, налоговые поступления падали, в армию пришлось набирать уже и гладиаторов, и даже рабов… Народ устал, причем не только простой – элита устала не меньше. Всё, буквально всё кричало о том, что надо заканчивать эту войну как можно скорее.
- Сенат считает, что нам следует срочно заключить с германцами мир, - посланник римской аристократии, один из влиятельнейших людей империи, префект Таррутений Патерн склонил голову. – Мы истощены, провинции волнуются и того и гляди начнут восставать.
Префект прибыл в войска удивительно быстро – казалось, в Риме о смерти Аврелия узнали чуть ли не быстрее, чем в Маркоманнии.
Коммод выслушал Патерна стоя. Но смотрел на небеса. Там в вышине парил орел, и именно за его полетом следовал взгляд Луция. За последние полчаса он не проронил ни слова.
- Мы попросту не можем далее сражаться, мой император, - Таррутений был сама любезность. – Нам надо заключить мир, пока Рим еще может сражаться. Так мы получим больше.
Вместо ответа Коммод извлек из ножен на поясе длинный кинжал, с которым не расставался практически никогда, и начал его подбрасывать, каждый раз ловя за рукоятку.
Патерн, чувствуя себя все более неловко – молчание затягивалось – недоуменно оглянулся, пытаясь найти поддержку у окружающих.
- Мой добрый друг Тиберий, что скажешь ты об этом, несомненно, интересном предложении? – Префекта не обманул добрый голос молодого правителя. Долгие годы общения с сенаторами научили его слышать самые незаметные намеки. Император был недоволен.
- Я. Считаю. Это. Изменой, - Тиберий Клавдий Помпеян, один из лучших военачальников Марка Аврелия, произнес эту фразу как приговор. Он яростно мотнул головой и сжал руку в кулак, всем своим видом демонстрируя несогласие.
- Изменой? – в голосе Коммода послышалось удивление. Он даже повернулся к стоящему рядом полководцу.
- На грани измены, - поправился старый генерал. – Мы почти победили. Еще два, может три года – и они не смогут более сражаться.
- Если только не падем раньше, - префект не собирался сдаваться так просто. В конце концов, от успеха этого мероприятия зависело очень многое в римских раскладах. – Несомненно, наши легионы сильны. Но нам нужна передышка. Еще три года такой войны – и Рим не выдержит. Уже сейчас многие провинции на грани бунта. Я боюсь даже представить себе, что может произойти, если мы… Вы, мой император, не остановите этот кошмар.
То, как Таррутений Патерн произнес «Вы» сделало бы честь любому актеру. Будучи опытным политиком, он знал, как оттенками голоса передать восхищение, тревогу и мольбу одновременно. И был уверен, что Коммод поддастся его убеждениям.
Самого императора префект за серьезного противника не считал. Мальчишка – он и есть мальчишка. Вот Помпеян – это гораздо хуже. Опытный и авторитетный вояка мог выпить немало крови. Но и конфликтовать с ним префект не хотел и не собирался.
- А как считаешь ты, Марк, - Коммод повернулся к Максиму и склонил голову, словно жаждал услышать ответ от своего друга и телохранителя.
Марк не ожидал вопроса. Нет, у него было свое мнение – но он не ждал, что оно заинтересует правителя, пусть даже тот и был ему другом детства… Однако, вопрос прозвучал, и сейчас несколько взоров прожигали парня насквозь.
Глубоко вдохнув, Максим начал говорить.
- Луций, ты знаешь мою позицию. Я скажу то, что думаю, даже если тебе или кому-то это не понравится. Или промолчу.
Коммод кивнул. На самом деле, за такой вот взгляд на жизнь он особенно ценил своего товарища. Тот не бросал пыль в глаза, говорил как есть – и порою это было очень полезно.
- Я знаю, друг. Говори.
- Мы деремся с варварами уже не первый год. На самом деле, эта война – одна из тяжелейших в истории Рима. Мы деремся с сильным, смелым и умелым врагом. И мы – побеждаем, - после этих слов настороженный и жесткий взгляд Помпеяна, смотревшего на Марка с подозрением, смягчился. А вот в глазах префекта мелькнула ненависть. Мелькнула – и пропала. Никто не обратил на это внимания. Зря.
- Если мы остановимся сейчас, в нескольких шагах от победы – мы проиграем. Поскольку это будет значить, что все наши жертвы были напрасны. Если же Рим проявит твердость – я уверен в нашей победе, - Марк замолк на несколько секунд. Затем усмехнулся и развел руками:
– В конце концов, это же варвары. Мы что, отступим перед ними?
Патерн, видя что Коммод согласно кивает головой, поспешил вмешаться:
- Это не поражение!!! Мы просто передохнем, а затем все равно получим свое! Нет никакого смысла завершать все это сейчас!
- Есть! – Тиберий не собирался оставаться в стороне от спора. Громыхнув доспехом, он врезал кулаком по столу. – Мы уже строим здесь крепости. Провинции Маркоманния и Сарматия скоро станут реальностью. Надо просто дожать…
- Это не «просто дожать»! – префект перебил генерала. – На какие деньги мы будем вести эту войну еще три года?! На какие, скажите мне, деньги? На ваши, Тиберий? Казна пуста!
- Так, быть может, сенаторы помогут ее наполнить? – вкрадчиво поинтересовался Коммод. И, хотя свой вопрос он задал очень негромко, прозвучал тот подобно громовому раскату. – В конце концов, можно считать это весьма патриотичным и выгодным вложением…
Патерн, на секунду потерявший над собою контроль, с ужасом подумал, что именно этого в Риме и боялись больше всего. Марк Аврелий, «добрый император», «отец отечества», «философ на троне» - он избегал легких и простых путей. Он стал портить монету, переплавлял золотую посуду из своих дворцов, назначал специальных ответственных за сбор налогов в провинциях… Но не трогал состояния сенаторов и магнатов. Он их уважал. Коммод… Коммод еще юноша – и как любой юноша радикален. Если ему будет не хватать денег, он возьмет их там, где найдет, где будет удобнее и быстрее. И где же в Римской империи есть такое место? Сенат приходит на ум первым, не так ли?
Тем не менее, Патерн был опытным политиком, и, понимал, что пытаться переубедить молодого императора сейчас можно даже и не пытаться. Тот уступать не будет – это же первое его решение, да еще и принятое публично, и он в любом случае, просто из мальчишеского упрямства, откажется менять свое мнение. Значит, надо пойти в обход. Согласиться на частичное продолжение войны, отложить решение на чуть более позднее время, и только после этого попробовать снова воздействовать на мальчишку. Ну а если он будет противиться… Что ж, всегда есть вероятность несчастья. Смертельного.
Правда, последнее префекта пугало до дрожи. Сын Аврелия был компромиссной фигурой для многочисленных клик, борющихся за власть. Это прекрасно понимал старый император – потому-то всерьез никто и не возражал против мальчишки на троне. Коммод устраивал все стороны. Но если его убрать… Может случиться все, что угодно. Вплоть до гражданской войны.
Как бы то ни было, сейчас у Патерна особенного выбора не находилось.
- Как мне кажется, мой император, в любом случае, прежде чем решать вопросы войны, нам следует решить вопросы мира. Наш долг состоит в том, чтобы достойно проводить вашего отца. Рим и империя истинно скорбят по столь великому и благородному мужу.
Коммод неопределенно кивнул. Префект вздохнул, изображая глубокую печаль.
- Я полагаю, вы должны вернуться в Рим…
- Нет, - решительный ответ императора, даже не давшего Патерну закончить предложение, удивил всех. – Мое место – в войсках. Легионы также скорбят по моему отцу. Они сражались вместе с ним и заслужили видеть, как я скорблю вместе с ними. Рим подождет.
«Достойный ход, - Марк и Тиберий подумали практически одно и то же. – Этим самым он увеличит свою популярность в легионах, и покажет народу, что даже под таким удобным предлогом не бросит свой пост… И этим заработает уважение плебса…»
- Но часть пленных, захваченных в последних боях, будет отправлена в Город. Пусть в амфитеатре Флавиев проведут Игры. Пусть варвары проливают свою кровь.
«Собственно, не только уважение – но и любовь плебса», - закончил мысль Марк.
- Мой господин, - в шатер Коммода бочком протиснулся солдат. В руках он держал свернутый свиток. – Срочное послание…
- От Антемия, - Тиберий уже отобрал свиток у солдата и, мельком взглянув на печать, передал его императору.
Коммод, приняв свиток, пробежал его глазами, а затем, подняв голову, попросил всех оставить его.
- Мне нужно время для размышлений. Мы продолжим беседу завтра утром.
***
День молодого императора последние годы начинался абсолютно одинаково. Коммод просыпался незадолго до первых лучей Солнца, обливался холодной водой и выпивал стакан воды. Некоторое время посвящал дыхательным упражнениям, после которых час или полтора разминался.
Нынешнее утро прошло точно также. Старый центурион, проверяющий часовых, только лишь уважительно кивнул, увидев отжимающегося Коммода. Рядом, как всегда, торчал неизменный Максим.
- Марк, друг мой, разомнемся с клинками или лучше поборемся? – Вопрос заставил задуматься. В конце концов, соратник и телохранитель императора предложил борьбу. Как-никак, после известия о смерти родного отца Луций может лишний раз допустить опрометчивость в поединке и, пусть острия мечей будут затуплены, лучше не рисковать…
- Борьба так борьба, - Коммод кивнул и начал стаскивать с себя доспех. В рассветном свете он выглядел слово герой древних мифов – высокий статный красавец, с благородными чертами лица, стройным телом и широкими плечами. И плавными движениями опасного хищника – сняв кирасу, Коммод одним движением перетек в начальную стойку.
Центурион невольно засмотрелся. Он был старым солдатом, многое повидавшим на своем веку и большую часть жизни проведшим в легионе. И сейчас молодой император и его друг, схватившиеся в дружеском поединке, выглядели так, будто сам Марс приложил к ним руку. Мощь, чувствующаяся в каждом их движении, восхищала и завораживала.
«Нам бы таких рекрутов – и германцы подчинились бы уже давно», - мысль в голову вояки пришла сама собой. Вот Максим ошибся и, взмахнув руками, перелетел через Коммода, тяжело рухнув на землю. Сгруппироваться у него не получилось – не дал император. Еще мгновением спустя переместившийся чуть в сторону Коммод легонько стукнул соперника по колену. Если бы он ударил в полную силу, то Марк уже никогда не смог бы ходить.
- Соберись, друг, - император протянул товарищу руку. Тот не спешил ее брать, пытаясь прийти в себя.
- Кха, - наконец, воспользовавшись предложенной помощью, Максим поднялся на ноги.
- Удачный бросок, Луций. Ты был исключительно быстр.
- Оставь эти славословия, Марк. Ты просто ошибся, я увидел и воспользовался. Не больше и не меньше.
Спорить Марк не стал.
- Еще разок?
Ответить Максим не успел – рядом с императорским шатром появился Помпеян. Старый военачальник был гладко выбрит, одет в доспех и выглядел весьма решительно.
- Доброго тебе утра, Тиберий, - поприветствовал Коммод своего полководца. – Уже спешишь на мой совет? Я бы послал за тобой…
- Я хотел бы обсудить вопросы продолжения войны, мой император.
Вместо ответа Коммод кивнул легату на свой шатер, предлагая высказывать свои мысли внутри.
- Пройдем, Тиберий. У меня тоже есть идеи. Возможно, мы найдем решение, устраивающее всех.
- Таких не бывает, мой император. Всегда есть недовольные. Просто потому, что очень часто люди хотят противоположного.
- Ты считаешь, что продолжать войну – необходимо. Таррутений считает иначе, - Коммод уже застегнул на себе пояс с ножнами и вновь вытащил любимый кинжал. – И вы оба правы.
Внутри походного шатра императора было весьма уютно. Не так много вещей напоминало о том, что они находятся в полевом лагере наступающей римской армии. Меха, шелк, выделанная кожа… Коммод не отказывал себе в комфорте, отличаясь этим от своего отца. Нет, при необходимости он с легкостью бы обошелся и без всей этой роскоши, но в данный момент император не видел в аскетизме смысла.
Усевшись на стул и пригласив Помпеяна последовать своему примеру, Луций налил себе в кубок разбавленного лимонного сока.
- Таррутений прав в том, что мы на грани. Казна несет слишком большие потери от этой войны. Ты прав в том, что отсутствие триумфа для нас равнозначно поражению. Чего, естественно, допустить никак нельзя, - в перерывах между рассуждениями Коммод неторопливо опустошал кубок.
- Вы правы. Если мы не победим – мы проиграем. Другого выхода нет. Поэтому мы должны продолжить сражаться, - Помпеян согласно закивал.
Задумавшийся император не обратил на его слова никакого внимания.
- Проблема в том, что нам нужна решительная победа. Но долго вести войну, дабы достичь триумфа, мы не в состоянии. Отсюда вопрос: как нам победить? Точнее, вопрос будет стоять так: как нам победить быстро? Я думал над этим всю ночь, Тиберий. Всю ночь. И вот, что пришло мне в голову. Нам нужно еще несколько легионов здесь. Два или, может, три.
Помпеян снова кивнул, но все-таки возразил:
- У нас нет на это средств, мой император. И нет людей. Мы и так набираем в легионы всякий сброд. Сформировать и вооружить три, даже два новых легиона – это практически невыполнимая сейчас задача. А очередное повышение налогов вызовет бунты в провинциях. И сформированные легионы будут заняты их усмирением… И снова не попадут сюда. Поэтому, мы должны победить тем, что есть сейчас.
Коммод хитро улыбнулся.
- А зачем нам набирать новые легионы? У нас ведь еще много старых…По всей империи. В Галлии, например. Или в Сирии.
- Но Персия…
- А мы не будем забирать оттуда все легионы. Пара когорт отсюда, несколько оттуда, центурия здесь – центурия там... Так мы наберем достаточно сил здесь, не ослабив смертельно наше присутствие на других границах, - Коммод щелкнул пальцами, а затем сжал их в кулак. – А потом мы начнем решительное наступление. И победим.
Помпеян, изначально несколько настороженно отнесшийся к идее императора, подумал, что в принципе рискнуть таким образом можно. В конце концов, прямой и непосредственной угрозы именно сейчас от Персии нет. В Галлии и Британии тоже есть возможность снять некоторое количество солдат.
- Мы уже по максимуму воспользовались перебрасыванием сил… Из Сирии и Британии и так забрали множество солдат. Больше из этого не выжмешь, - после недолгого размышления полководец все еще сомневался.
- Ну, друг мой Тиберий, если даже и не три, то уж два легиона мы с этого получим. В крайнем случае, серьезно ослабим себя в Британии. На недолгий срок.
В шатер заглянул Максим и, дождавшись кивка от Коммода, запустил внутрь Таррутения Патерна.
- А, Таррутений, проходи, мой друг, проходи и присаживайся, - замерший у входа префект благодарно кивнул и прошествовал к столу. – А мы с Тиберием как раз обсуждали, где нам взять дополнительные силы. Дабы сократить времена военных трудностей для нашей любимой империи.
В вычурности слов молодого императора Патерн не запутался и все же заметил, что войну Коммод прекращать не собирается. По крайней мере, вот так сразу. А еще ему очень не понравился тот факт, что Тиберий Помпеян пришел к шатру властителя римского государства раньше него. И, очевидно, успел повлиять на юношу.
- Я еще раз вынужден сказать, мой император, что казна истощена. Нам скоро нечем будет платить солдатам. Воистину, мы не сумеем продержаться еще несколько лет. А набор новых легионов только ускорит крах, никоим образом не решив проблемы, - сдаваться префект все-таки не стал и попытался спасти ситуацию.
- Ох, Таррутений, спасибо за совет. Но я не собираюсь набирать новые легионы. Мне хватит и тех, что уже есть у Рима. А что касается денег… Думаю, наш дорогой Сенат все же должен помочь своим согражданам, ведущим столь тяжелые бои здесь, на границе цивилизованного мира. Думаю, небольшие займы будут восприняты с благодарностью. В конце концов, лучшие граждане империи должны показывать пример всем остальным. Так что, мой добрый друг, в дополнение к организации Игр во славу моего отца, я поручу тебе и эту, столь важную задачу. Сообщи сенаторам о моей просьбе. Убеди их помочь своими кошельками благородному делу.
Патерн, наблюдающий за лицом Коммода, за тем, как спокойно и властно тот практически открытым говорит текстом ему о том, что собирается ограбить Сенат для удовлетворения собственных амбиций, только лишь кивнул. В конце концов, он старался. Теперь судьба мальчишки – вина самого мальчишки и никого больше.
Сам префект прекрасно понимал, как отнесутся сенаторы к просьбе о «займе». Вой будет стоять знатный. И то, что заговор возникнет, было практически неизбежно. Неужели мальчишка этого не понимает? Ну ладно сам Коммод, но ведь Тиберий Помпеян – циничный политикан, опытный солдат – неужели этого не видит он?
И вот тут в голову Патерна пришла следующая мысль, потрясшая его своей очевидностью. Именно. Помпеян прекрасно понимает, что сама угроза даже части их состояний, заставит Сенат принимать меры. Быть может, случится даже и восстание против молодого императора.
Вот только легионы – за него. За Коммода, сына великого Аврелия. А значит, любой мятеж сенаторов подавят. И – как когда-то Нерон – мальчишка отрубит сенаторам голову. А потом заберет их состояния. Обеспечив себе тем самым достаточно средств как для войны, так и для ублажения плебса. Игры – это только первый шаг.
Вспомнив, как относился к боям гладиаторов умерший император, Патерн горько усмехнулся. Какая ирония – в честь доброго и миролюбивого философа будут проливать кровь. Просто, чтобы добиться расположения черни.
И если сенаторы не восстанут открыто, но придумают отравление или убийцу – Помпеяну так будет даже лучше. Просто потому, что тогда он получит власть уже открыто. И резню в Сенате отменять не будет.
Опытный и циничный человек, префект признался себе, что план Тиберия попросту безукоризнен, со всех сторон. Старик действительно хорош, и с ним надо быть настороже. И поддерживать хорошие отношения.
Таррутений Патерн, принявшись заверять императора – и Тиберия Помпеяна – в своей преданности и дружбе, даже и подумать не мог, что эта идея принадлежала вовсе не полководцу, а не достигшему двадцатилетия «мальчишке».
Луций Элий Аврелий Коммод только учился править. И интриговать. Но он всегда был хорошим учеником – и учился весьма быстро. Молодой волк уже умел показывать зубы, пусть этого никто еще пока не видел.
Глава 3
Если бы кто-нибудь мог посмотреть на выстроившиеся перед императором легионы с высоты птичьего полета, то он, безусловно, отметил бы абсолютную ровность рядов, выстроенных будто по линейке, четкость и монолитность солдатских порядков, отдельно стоящих центурионов и знаменосцев… Римская армия, хоть и потрепанная, все еще представляла собою внушительное зрелище.
Невдалеке, метрах в тридцати от первой солдатской шеренги, на могучем вороном жеребце восседал закованный в броню Коммод, горой возвышаясь над окружением. Крашенный в черный цвет пластинчатый доспех, столь же темные волосы, обхваченные широким серебряным обручем, и полная неподвижность властителя Рима делали императора похожим на спустившегося с Олимпа Марса. Хотя, будь Коммод несколько старше и отрасти он бороду, его вполне можно было бы представить и в виде самого Юпитера.
Максим, находясь чуть позади замершего императора, в очередной раз отметил, что сейчас его друг больше похож на персидского катафракта, чем на римского воина. Впрочем, учитывая известную любовь Луция Коммода к лошадям, это было неудивительно.
Вспомнив, с каким выражением лица смотрел на сына великий Марк Аврелий, какой нежностью и добротой лучились его глаза при виде смеющегося сорванца, играющего с лошадьми – Максим даже улыбнулся. Да, веселые были деньки…
Тогда неожиданная страсть к лошадям выздоровевшего Коммода казалась всем милым капризом долго болевшего ребенка. Но уже скоро скептики оказались посрамлены – мальчишка не разлюбил свое занятие и спустя два, и три года. И, при этом, стал гораздо серьезнее, чем до болезни. Стал строже относиться к себе и остальным.
А ведь он только начинал взрослеть. Милый и добрый юноша, он вдруг научился быть жестким и иногда даже жестоким, учился принимать решения и давать команды. Конечно, паренек менялся не только внутренне, но и внешне – тянулся ввысь и раздавался в плечах, на глазах лишаясь подростковой угловатости.
Сложно сказать, что изменялось сильнее – внешность или разум мальчишки. Максим склонялся к последнему варианту. Естественно, это было вполне объяснимо, ведь Коммода учили лучшие из лучших – уж об этом отец-император позаботился. Учили всему – философии и математике, военному делу и искусству управления людьми, механике и даже езде верхом… Поэтому-то никто не удивлялся успехам парня. И они – эти успехи – вызывали у Марка Аврелия только лишь гордость за своего отпрыска, обещающего стать величайшим властителем в истории Рима. И эта гордость разжигала в душе «философа на троне» ту самую теплоту, которая запоминалась абсолютно всем общавшимся с великим императором.
Так или иначе, детское увлечение лошадьми оказалось довольно полезным делом. Сейчас за спиной Коммода замерла в неподвижности сотня преторианцев, облаченных в такие же, как у него, черные доспехи.
Сотня ставших катафрактами прирожденных всадников из разных провинций. Излюбленное детище молодого императора, его главная надежда и основа будущей римской армии, армии нового порядка.
Максим, на правах друга, был одним из немногих посвященных в планы Коммода. Тот с детства был восхищен мощью персидской кавалерии. И хотел создать нечто подобное.
Конечно, он понимал, что это не простая задача. Понимал, что исходного материала для создания качественного кавалериста в Парфии гораздо больше. Больше прирожденных всадников, больше годящихся для боя коней… Но Римская империя была не таким уж и маленьким государством – и в ней тоже имелись области, предрасположенные к коневодству. Иллирия, Нумидия – и теперь еще и Сарматия. Идущая уже долгие годы война с маркоманнами и их союзниками помимо всего прочего должна была дать Риму еще одну провинцию с населением, годящимся для создания по-настоящему сильной кавалерии.
Коммод планировал в дополнение к легионам создать, может и не самое многочисленное, но отменно обученное и прекрасно вооруженное кавалерийское войско. Свою личную армию, резерв – эдаких триариев на новый лад, применяемых тогда и там, где важно не только (и не столько) количество войск, но и их качество.
Первые шаги на этом пути император уже сделал и весьма успешно – доказательством чего была та сотня, что сейчас расположилась за его спиной.
- Мой отец мертв, - громкий голос Коммода прервал размышления Максима. – Он умер здесь, на границе, сражаясь с варварами во имя империи. Он бился рядом с нами. Бился, чтобы наши земли не знали грабежа. Бился, чтобы обезопасить наши дома, наших сыновей и жен. Бился, чтобы Рим процветал.
Император сделал паузу. И в эту же секунду, словно повинуясь неслышному сигналу, легионы ударили по щитам.
– Я – сын своего отца. И я не предам его память. Я не предам память павших в боях солдат, храбро сражавшихся под знаменами великого Аврелия. Я буду сражаться, как сражался мой отец, как сражались наши братья – и добьюсь победы. Или паду, если это будет нужно богам, - Коммод вытащил из ножен клинок. Сверкающая на Солнце полоса стали в его руке казалась молнией Юпиитера. И снова легионы ударили по щитам. – Мы все устали. Устали биться, день за днем и месяц за месяцем. Но мы – надежда римского народа.
С каждым предложением Коммод повышал голос. Он почти кричал.
- Мы те, кто стеной стоит на пути варварства и беззакония. Мы те, кто несет свет цивилизации. И мы – не сдадимся. Как не сдался Сципион. Как не сдался Цезарь. Как не сдался Траян. Мы – победим. Потому что мы – римляне!
- Слава императору! – крикнул кто-то из центурионов.
- СЛАВА! – единым выдохом отозвались легионы.
Таррутений Патерн, издалека наблюдая за этой картиной, только лишь пожал плечами. Он и без этого представления прекрасно осознавал, что сейчас легионы любят Коммода. Но будут ли они также любить своего императора через год или два? Тот еще вопрос. Здесь, на границе империи, во время тяжелой войны, ободряющих слов было явно недостаточно. На сколько их еще хватит? На месяц? На два? На полгода? Любой более-менее разбирающийся в военном деле человек с легкостью докажет, что победа вовсе не так уж и близка. И, рано или поздно, солдатам это надоест.
Но сейчас Коммод слишком популярен в войсках – даже полный идиот это поймет, стоит ему взглянуть на лица легионеров.
Префект Рима, Таррутений Патерн, поправив плащ, повернул коня и направил его в сторону виднеющейся недалеко дороги. Пришло время отправляться в Город – здесь же его миссия была закончена. Сенаторов «порадуют» известия о персональных сборах для казны. Предстояло обдумать линию своего поведения – как и с кем разговаривать. В конце концов, некоторые шансы у Сената еще оставались.
Уже подъезжая к дороге, Патерн услышал позади еще один торжествующий выкрик легионов. Ораторствовать Коммод тоже уже научился.
***
Смерть великого Аврелия и переход императорского трона его молодому сыну в Риме были восприняты достаточно спокойно. Простой народ ждал от своего нового правителя улучшения экономической ситуации, изрядно подпорченной все никак не заканчивающейся войной, ну а сенаторы и магнаты находились в твердом убеждении, что Коммод продолжит традицию своего отца и трогать их не будет.
И потому вести, принесенные префектом, стали здесь настоящим шоком. Сенат никак не мог поверить, что ему смеют настолько нагло и цинично угрожать, не боятся грабить практически публично и столь бесстыже унижать. И, главное, кто? Мальчишка, получивший трон только лишь милостью компромисса? Причем получивший его мгновение назад?
Люди, еще вчера считавшие, что война фактически позади, были возмущены и даже разгневаны. Учитывая популярность молодого императора в легионах и его отсутствие в Риме, шансы избежать поборов оказывались минимальны. И чувство бессилия приводило их в бешенство.
Патерн же, сообщив сенаторам «просьбу» об «инвестициях» и о «добровольных» займах, едва ли не сразу же после этого сделал в казну большое пожертвование. Пару раз выступил с громкими патриотичными речами, публично пообещал дать казне еще денег (пусть на этот раз взаймы) и восхвалял Коммода везде, где его только могла слышать толпа.
При этом в личных беседах с разгневанными сенаторами и просто богатыми людьми, он совершенно не стеснялся высказывать некие «сомнения» в правильности продолжения войны. И «выражал сожаление» по поводу новой денежной нагрузки на состоятельных граждан.
Ясное дело, поднаторевшие в интригах и ораторском искусстве сенаторы умели читать между строк и понимать скрытые смыслы. То, что префект не слишком доволен решением императора становилось для них очевидным и вызывало соответствующую реакцию…
Заговора еще не было – что и не удивительно, времени прошло-то всего чуть-чуть – но недовольный ропот становился все громче. И злее.
Патерн, однако, идиотизмом не страдал, прекрасно осознавая, что Коммод (или дергающий за ниточки Тиберий) только и ждет момента. Стоит сформироваться хоть какой-то более-менее серьезной идее по его устранению – соглядатаи донесут. После чего бунтовщиков перережут, их имущество изымут в казну – и остальная часть Сената даже и пикнуть не рискнет.
В последнем Патерн был более чем уверен – в конце концов, он за много лет узнал своих коллег более чем неплохо.
Даже и самые храбрые из сенаторов не рискнут выступить открыто, не имея за спиной решающего преимущества. Учитывая легионы императора, ни о каком преимуществе говорить не приходится. Да и плебеи не особенно поймут – почему их налогами душить ради Родины можно, а богатеев – нет? Так что и с этой стороны Коммод в выигрыше. Тем более что озаботился устроить Игры. И пусть с хлебом в Риме определенные проблемы, зато вопрос относительно зрелищ Коммод уже решил. На какое-то время…
Естественно, префект был не один такой умный – в некоторых беседах еще несколько человек высказали подобные мысли. Не напрямую, понятное дело.
Через несколько недель осторожного прощупывания настроений некоторых сенаторов и просто богатых людей, у Патерна сформировался план действий.
- Вы уверены, Таррутений, что уговорить мальчишку оставить войну – невозможно? – нынешний собеседник Патерна, его ближайший коллега, сопрефект претория Тигидий Перенн задал этот вопрос не просто так. Ему не хотелось рисковать существующим положением без серьезных оснований. Одно дело, если Коммод в принципе не согласен на мирное решение вопроса с маркоманнами. И совсем другое – если шанс есть.
- Более чем. Более того, как мне тут сообщили, он еще и укрепился в своем мнении относительно грабежа, - Патерн отставил в сторону тяжелый кубок с вином и, тяжело вздохнув, протянул собеседнику письмо.
Тигидий с интересом пробежался по нему глазами.
- Наше бедное государство, — громко прочитал он вслух, — должно сносить жадность этих богачей! Только многочисленные смертные приговоры могли бы вернуть старый порядок, но наш император слишком добр. Возможно ли называть проконсулами и наместниками тех, которые думают, что провинции даны им сенатом и императором для того, чтобы они могли жить в роскоши и обогащаться? И притом чем, как не кровью государства и имуществом провинциалов!
Закончив чтение, Тигидий поднял взгляд и помахал листом.
- Это еще что за бред?
- Письмо. Его писал какой-то провинциал нашему дражайшему Помпеяну. Еще когда Марк был жив. Теперь тот не постеснялся поделиться им с мальчишкой. У тебя в руках копия, - Патерн пожал плечами и одним глотком допил вино.
- Он будет грабить наместников? Ему что, жить надоело? Провинции и так на грани бунта. Одна искра – и вспыхнувший пожар сожрет империю! – сопрефект был в шоке.
- Не думаю, что до этого дойдет. Просто теперь Коммод уверен, что плач насчет нищеты и бедности – просто хорошие отговорки. Много брать он не будет… Но на пару когорт хватит, я уверен, - Патерн снова пожал плечами. – Так или иначе, эти идиоты все равно устроят заговор. Что-нибудь пафосное и глупое. Коммод их перережет, заберет денег, и, как я очень надеюсь, закончит войну. В таком случае даже и грабить особо никого не придется. Кроме невезучих придурков.
- Тогда в чем идея? – слова Патерна показались Тигидию весьма логичными. С этой стороны стратегия Коммода выглядела действительно неплохо.
- В том, что после того, как наш дражайший император вырежет идиотов, любви в Сенате к нему будет немного. Плюс – он расслабится. Тогда-то мы и ударим.
- А вот с этого места поподробнее…
***
- Мы сформировали еще два подразделения, Луций. Скоро они прибудут сюда, - Марк, только что получивший весть из Иллирии, протянул императору свиток. Коммод, потратив на его чтение несколько секунд, коротко кивнул.
- Мы почти победили, Марк. Они уже готовы сдаться.
Слова императора, произнесенные скучающим голосом, прозвучали для его друга несколько самонадеянно. Впрочем, Максим не стал их как-то комментировать, только лишь заломив бровь.
- На днях наши дозоры обнаружили крупный лагерь германцев. Больше сотни солдат. Нам повезло – никто из варваров не ушел. Половину – перебили, половину – взяли в плен. И одним из плененных оказался вождь. Мелкая сошка, не более того. Но кое-что он знал.
Коммод сделал паузу. Не ради театральных эффектов, к которым, надо сказать, был неравнодушен, а просто, чтобы смочить горло вином.
Марк терпеливо ждал продолжения, не задавая вопросов. Он вообще был молчаливым, предпочитая говорить по делу и не болтать попусту языком. Одна из черт, за которые его любил император.
- Так вот, они хотят переговоров. Ибо уже на грани. Но перед ними собираются нанести нам несколько чувствительных ударов. Чтобы укрепить свои позиции и выглядеть сильнее, чем есть на самом деле.
- Раз они хотят просить о перемирии, значит, сил на борьбу у них уже почти не осталось, верно? – Коммод повернулся к другу. Тот кивнул. – И если вместо того, чтобы пропустить чувствительный удар, мы нанесем свой, пользуясь подкреплениями из Иллирии и Британии… Они признают поражение. И перейдут под нашу власть.
- Но почему? Ведь еще недавно они собирались сражаться до конца? Что же так сильно на них повлияло? Смерть твоего отца наоборот должна была придать им сил? – Марк действительно не понимал, почему германцы собирались сдаваться.
- Они, судя во всему, на нее и надеялись, - Коммод мрачно усмехнулся и с силой воткнул любимый кинжал в столешницу, проткнув ее насквозь. – Варвары считали, что смена власти в Империи дает им неплохие шансы на перемирие вместо капитуляции. Отец был стар – и потому они сражались. Надеясь не на победу – а на отсутствие поражения. Как видишь, хороший план.
- Сенаторы… - Марк все понял. Приезд Патерна – а за ним и еще нескольких представителей богатейших семей Рима – отлично демонстрировал настроения элиты. Они не хотели продолжения войны. Они не хотели продолжения этих иссушающих Империю боев и сражений. И не будь Коммод столь настойчив… Действительно, у германцев был шанс.
Но теперь, когда им стало понятно, что новый римский властитель не остановится ни перед чем, чтобы покорить их – смысла продолжать борьбу не было. Им не победить – и варвары, какими бы глупыми их не представляли в Риме, это прекрасно понимали. Сейчас, по большому счету, у них оставался только один шанс – это сами римляне. Предательство Сената, восстание в крупной провинции… Все, что угодно – но от самих маркоманнов более ничего не зависело. Только лишь время их агонии.
- Именно, Марк, именно. Люди Тиберия уже принесли новости из Италии. Богачи не хотят делиться состояниями ради нашей победы. Недовольство растет. Призывов к измене еще нет, по крайней мере открыто – но за этим дело не станет.
- Пусть только рискнут, - Марк кровожадно оскалился. – Оторвем им их глупые предательские бошки.
- Оторвем, - согласно кивнул Коммод. – И конфискуем состояния. Но если заговор будет масштабным, для усмирения могут потребоваться войска. И их будет неоткуда брать, кроме как отсюда. Это может дать германцам надежду – и добавить ожесточенности.
- Чего нам совершенно ненужно, - закончил за Коммода Марк. – Мда, задачка…
На несколько минут в шатре установилась тишина. Наконец, император, словно что-то надумал, одним движением выдернул кинжал из столешницы и, вышел из шатра. Марк, очнувшись через секунду, выскочил следом.
Коммод смотрел на небо. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая немногочисленные облака в розовый цвет. Легкий ветерок, играющийся с волосами императора и придавая тому какой-то несерьезный вид, принес в расположение римских войск вечернюю прохладу.
- Нам надо нанести упреждающий удар, Марк. Нанести его быстро, жестоко и неотвратимо.
- Германцы – сложный противник, Луций.
- А я не имею в виду варваров, мой друг.
- То есть?
- Сенат. Их надо спровоцировать. Самых глупых и наглых. Спровоцировать сейчас, когда они не готовы – и тут же раздавить. Тогда остальные затаятся. Не будут действовать нахрапом, будут выжидать.
- И дадут нам время разобраться с германцами… Хорошая идея – но как мы это сделаем?
- О первой фазе позаботился Таррутений.
- Но он же против войны? – Марк меньше всего ожидал услышать имя префекта претория.
- Нет, дружище, ты не прав. Он не против войны как таковой – он просто считает, что мы не способны ее закончить триумфом. Патерн хороший полководец и просто не знает всего, что знаем мы. И он не в восторге от идеи с растрясанием мошны Сената.
- Предаст?
- Сейчас – сильно сомневаюсь. Он не дурак, и прекрасно понимает, что сила за мной. Не зря чуть ли не первым пожертвовал денег в казну. Понимает, куда ветер дует, - Коммод запрокинул голову и рассмеялся.
- Может, все-таки, обойдется? – Марк неожиданно даже для себя выдал идею. – Видя, что префект за нас, что легионы за нас, что есть те, кто не стесняется жертвовать в казну…Ведь может же быть так, что даже самые глупые и наглые попросту не рискнут?
- Одним богам сие известно, друг. Но я уверен – рискнут. Открыто-то нет, но отравить, или пырнуть кинжалом – попытаются сделать точно. В этом я уверен также как в том, что Солнце всходит на востоке, – Коммод горько ухмыльнулся. – Рим уже не тот, что был во времена Сципиона. Отдавать всего себя во славу Отечества уже не столь популярно. По крайней мере, в Риме – точно.
- Рим – это еще не вся империя, Луций, - Марк, родившийся в Испании, знал, о чем говорил.
- Не вся, - Коммод согласно кивнул. – Но важная ее часть.
- Среди римлян еще много достойных людей, Луций.
- Поэтому-то я все еще и надеюсь на победу, дружище. Эта прекрасная земля даст Риму второе дыхание. Взяв ее, мы отдохнем от войны. Укрепим границы, оживим торговлю, науку и ремесла. Мы излечим Рим и римлян от последствий Чумы, Марк.
- Тебя понесло в философию, Луций. Нам еще надо победить.
- Да. И нам нужна сакральная жертва. Я должен получить деньги Сената и добиться капитуляции германцев. Патерн разозлил римских магнатов. Надо их лишь только чуть подтолкнуть, а затем конфисковать у осмелившихся все подчистую. Этого нам хватит на год. Вполне достаточно времени, чтобы дожать колеблющихся варваров. И я это сделаю.
Последний луч уходящего светила подсветил фигуру стоящего на холме императора. Пурпурный плащ и отливающие багрянцем в закатном Солнце доспехи придавали ему зловещий вид – издалека могло показаться, что он облит кровью.
Забавно: сына «философа на троне» Вселенная грозила превратить в «палача на троне», еще до того, как он на этом троне побывал.
Знак судьбы.
***
Во внутреннем дворе большого и красивого дома в Риме тихо журчал небольшой фонтан. Звуки льющейся воды и колышущихся от слабенького ветра деревьев, вместе с безоблачным синим небом и запахами вкуснейшей пищи должны были создавать обстановку гармонии и спокойствия. Но не создавали.
- То есть как? Что значит «обязательное участие»? Что это вообще такое – «инвестирование с возвратом»? – не так давно вошедший в Сенат Гай Юний, уже неоднократно об этом пожалевший, нервно расхаживал перед двумя своими приятелями и принесшим известие рабом. – Как это понимать?! Чего этот мальчишка о себе возомнил? Император без году неделя, а уже превращается в тирана. Да как он смеет требовать – нет, вы послушайте!
Резко остановившись, грузный сенатор, пунцовый от возмущения и немалого количества вина, возмущенно уставился на свиток, который держал в руках. Было заметно, что сейчас в новоиспеченном представителе «элиты» Римской империи сражаются противоречивые чувства. С одной стороны, ему хотелось швырнуть это грязное…бесстыдное…наглое послание в огонь, разорвать его на кусочки, залить водой или еще как-нибудь уничтожить. С другой стороны, то, что он держал в руках, требовало внимательного и вдумчивого анализа.
На днях вернувшийся в Рим из деловой поездки в Африку, где у него имелись поместья, Юний был потрясен изменившейся ситуацией. Не поверив шепоткам про будущие «грабежи», как беззастенчиво именовали требования Коммода богачи, он отправил посланца к своему старому другу, имеющему большие связи по всей империи.
И вот теперь сенатор получил ответ. Новоявленный император требовал денег. Точнее, «вложений в дело защиты Отечества». Которые, «без всякого сомнения», «будут вознаграждены».
Это было невозможно - но было. Завуалированная угроза про «неучастие в благородном деле» дополнялась размытым обещанием все вернуть. Даже с процентами. Когда-нибудь. В будущем. Далеком. Может быть.
С одной стороны, император вроде как просил в долг – это Юний понимал. С другой стороны, больше эта просьба походила на приказ. И насчет возврата гарантий не было никаких.
«Инвестирование», вон даже какое слово подобрал. Как будто резня варваров – это создание винокурни или кирпичного завода. И ведь сам Коммод это прекрасно понимает: Юний был осведомлен о его успехах в качестве управителя конезаводов. Или можно вспомнить и другие дела, созданные мальчишкой с помощью отца и денег желающих угодить великому Аврелию подхалимов. Последних вокруг сына императора всегда хватало – многим разумным людям казалась неплохой мысль о «подарке» возможному наследнику.
Более того, на одном из таких дел как-то раз неплохо заработал и сам сенатор (тогда еще будущий). Вложившись, по совету все того же приятеля, в одно из довольно спорно выглядящих предприятий, задуманных мальчишкой, Юний всего через пару лет продал свою долю, увеличившуюся в цене раза эдак в три. Использование «горючего камня» для изготовления весьма и весьма неплохой стали оказалось довольно-таки прибыльным делом… Пусть даже сначала представлялось глупостью, причем довольно дорогой. Все эти механизмы, меха, добыча сырья. Но незадолго до этого приятель получил отличную прибыль с другой затеи молодого Коммода – хитро выдуманных ткацких мастерских, соединенных с мельницами и использующих множество странных механизмов для производства ткани. В тот раз Юний вложиться не рискнул – и прогадал. Второй такой ошибки сенатор не сделал.
Но это было «давно и неправда». Сейчас же уважаемого патриция глубоко возмутило требование денег. Причем, судя по всему, совсем даже и не символических. Доля в предприятии – это одно. Пусть и рискованном. Но вкладывать серьезные средства в войну с варварами, причем войну с непонятным исходом и перспективами... Да это даже идиотизмом назвать трудно!
Ну, получит империя новые земли – кому с этого толк? Легионерам и нищим оборванцам, которые на халяву наберут себе «поместий»? Или, быть может, самому Коммоду, который запишет эту победу на свой счет – тем самым застолбив местечко в истории. Да еще и арку отгрохает, триумф проведет… Но какой с этого прок ему, простому и скромному торговцу Гаю Юнию Цестию? Что он будет с этого иметь? Патриотический экстаз? Чувство имперского величия? Или, быть может, мифические проценты с «инвестиций»?
Ни тебе производства, ни тебе гарантий – ничего…
- Стоп, - громко произнес вслух сенатор, нервно притоптывая обутой в дорогущую сандалию ногой по белоснежным мраморным плитам.
В голову ему пришла нехорошая мысль. В те разы он тоже был совершенно не уверен в исходе дела. Причем во второй раз – даже больше, чем в первый. Шутка ли, по-новому плавить металл! Может, и сейчас точно такой же случай? Он просто не видит чего-то – как не видел с тканью, как не видел с железом?
- Нет, ну теперь-то точно ошибиться нельзя? – Юний продолжал размышлять вслух, отвечая собственным мыслям. Приятели, знакомые с этой его привычкой, Цестия не прерывали. Раб, сжавшийся в углу двора, у одной из обрамлявших его колонн, естественно, молчал тоже, только лишь молясь про себя всем известным ему богам, дабы злость господина не обратилась на него.
– Это же война, не водяные мельницы или печи с горючим камнем? Какой с нее прок? Сплошные расходы и никаких денег…
С другой стороны, может, потребовать в качестве платы долю от захваченного, в виде рабов? Или, что точно лучше, земли и рабов? А что – построить там поместье, выращивать лен. Поставить такие же мельницы, как у мальчишки и его прихлебателей и стать еще одним крупным производителем ткани…Хм.
Отточенный ум купца, закаленный сотнями и тысячами торговых битв, пытался вычленить возможность для получения прибыли даже в таком, не слишком очевидном предприятии. Конечно, строительство еще нескольких кораблей для собственных интересов придется отодвинуть на пару лет вперед – но надо иметь дело с той ситуацией, что есть, а не стой, что хочется.
- Дорогие друзья, мне нужно поразмыслить над сложившейся ситуацией, прежде чем делать какие-то выводы. Не следует делать оные поспешно, - толстяк усмехнулся. – А пока предлагаю отдохнуть. У меня есть несравненные прелестницы из Африки. Уверяю, друзья, вам понравится…
***
Неопытному и неискушенному человеку спальня Юния могла бы показаться простоватой. Искушенный, напротив, сразу бы понял, насколько же роскошная здесь обстановка. Великолепное ложе из драгоценных пород дерева, слоновая кость, малахит…Роскошь здесь присутствовала, это точно. Пусть и выполненная в минималистичном стиле.
Сенатор, аккуратно придерживая скачущую на нем рабыню, задумчиво смотрел в потолок. Его мысли занимала возникшая из ниоткуда проблема, и даже вся красота привезенной из Александрии девчонки, вместе со всем ее умением и старанием, отвлечь Юния не могли.
«Вот ведь негодяй, - пожаловался сам себе Юний. – Даже рабыню отодрать с удовольствием не могу из-за него. Ну как так можно…»
- Господин, я что-то делаю не так? – девушка прекратила изображать наездницу и смущенно взглянула на хозяина. Сегодня он был не слишком активен и больше смотрел в потолок, чем на нее. А уж в чем-чем, а в любовании красивым телом совсем не старый еще господин себе не отказывал никогда.
Взгляд Юния обрел осмысленное выражение.
«И правда, чего это я? Надо отвлечься. В конце концов, решать что-то именно сейчас мне не обязательно. И так я весь замотанный – даже развлечься некогда. Все дела, дела…»
Вместо ответа Юний одним движением стряхнул девушку с себя, перевернул ее на живот и навалился сверху. Концентрироваться на удовольствии торговец умел ничуть не хуже, чем на сделках…
Полчаса спустя, тяжело дышащий сенатор спустился обратно во двор. Приятели все еще развлекались – не удивительно, оба были гораздо моложе. Веселый мужской смех, дополняющийся стонами отданных для развлечения рабынь, нарушал идиллию внутреннего дворика не хуже недавнего гнева самого Юния.
Глотнув вина и умывшись прохладной водой из фонтана, сенатор вновь задумался над сложившейся ситуацией.
Богатые люди Рима оказывались под серьезным давлением. Молодой император не щадил их состояния, требуя весьма и весьма значительные суммы. Оказываться в рядах «добровольных» источников имперской казны Юнию совершенно не хотелось, ибо его купеческая жилка не чувствовала в этой бойне ну хоть какой-нибудь приличной прибыли. А вот проблем – навалом.
Экстраординарные поборы с народа уже привели к значительному обеднению последнего. А это снижало прибыли купца. Если же на эту дурацкую войну без толку угрохают еще и состояния богатых людей…Мда, империю ждут нелегкие времена. Неужели это непонятно этим воякам? Хотя…солдафоны, чего с них взять. Небось, поймали мальчишку приманкой воинской славы – ну какой юноша не представлял себя древним героем, Геркулесом там, или Ахиллесом, разящим врагов в бою? Вряд ли Коммод другой – вот вояки его и подловили на крючок. И теперь этот ребенок мечтает о триумфе, вместо того, чтобы думать об экономике.
И ведь изначально-то парнишка не без потенциала. Верно угадал, что сейчас, когда после Чумы ощущается такая мощная нехватка рабочих рук, можно заменять рабов механизмами. В конце концов, всю эту хитрую механику в своей основе придумали еще греки – но применить ее для производства…Это было неортодоксальной идеей. И очень умной.
И вот, вместо того, чтобы вкладывать деньги в такие вот, без всякого сомнения, перспективные вещи, мальчишка играет в войну. И это очень нехорошо.
Очередной взрыв громкого смеха отвлек Юния от его мыслей. Раздраженно поморщившись, и пригубив свеженалитого в кубок из красного «имперского стекла» вина, сенатор зашел в дом.
«И вот тоже – «имперское стекло». Прекрасная ведь штука, и тоже мальчишка поучаствовал. Хотя по слухам, сам мальчишка называл это стекло «муранским». С чего? Ладно, «имперское» - первые партии кубков мастера-стеклодувы делали красного и рубинового цветов…»
- И зачем ему вся эта война? Зачем ему эти варвары? Ведь такой потенциал уходит в мусор… - Юний покачал головой и грустно вздохнул. - Может, можно как-нибудь отодвинуть вояк от мальчишки? Уговорить его прекратить эту бессмысленную бойню и сконцентрироваться на том, что получается лучше всего? И на том, что дает гораздо большие перспективы, чем все эти варвары вместе взятые?
- Мой дорогой Гай, это пытался сделать сам Таррутений Патерн. И у него не вышло, - женский голос, неожиданно для сенатора прозвучавший в пустой комнате, заставил его вздрогнуть. Увлеченный своими размышлениями, он совершенно не заметил вошедшей в дом гостьи.
- Анния, моя дорогая, какой сюрприз! - Юний широко улыбнулся, всем своим видом демонстрируя радушие, одновременно лихорадочно вспоминая, не пробормотал ли он себе под нос чего-нибудь опасного. Ибо светить недовольством молодым императором перед сестрой этого самого императора было не самым умным поступком.
С Аннией Луциллой Юний познакомился не так уж и давно, но уже успел стать ей близким другом – обзаводиться крепкими связи с самыми разными влиятельными (и не очень) людьми, сенатор умел как ничто другое.
- Мой братец должен был быть умнее и не играть в эти дурацкие войны, - Луцилла, покачала головой. – Есть множество гораздо более умных занятий…Но мой муж слишком уж на него влияет.
Сестра нынешнего императора, собственно, и оказалась целью знакомства Юния из-за супруга – Тиберия Клавдия Помпеяна. Сенатор рассчитывал получить парочку армейских заказов.
Теперь, выходит, Помпеян является частью серьезной проблемы. Интересный расклад…
- Анния, дорогая, может вина? Или, желаешь попробовать какого-нибудь кушания? Сегодня рабы приготовили просто фантастическое мясо, - Юнию срочно требовалось выиграть время, хотя бы чуть-чуть. – Опять же, я не люблю есть в одиночестве, а мои друзья несколько…эээ…заняты.
- Ах, Гай, ты такой милый. Конечно, я не против составить тебе компанию, - Луцилла улыбнулась и протянула руку. – В нашем доме так скучно. Мой дражайший муж все время пропадает на войне. Представляешь, с легионерами он проводит гораздо больше времени, чем со своей женой!
- Он защищает наше государство и добрых граждан Рима от варваров, - Юний подбирал слова очень осторожно. Вдруг это все провокация?
- Брось, Гай, - Луцилла покачала головой. – Причина вовсе даже и не в этом. Просто ему нравится чувствовать себя древним героем. Эдаким Сципионом. А так как Карфаген уже давно принадлежит Риму – приходится воевать с варварами.
Прикрыв рот ладошкой, Луцилла хихикнула.
- Тебе виднее, Анния.
- Конечно виднее, - оторвав от грозди винограда несколько ягод, девушка одну за другой отправила и в рот. Причем, словно издеваясь над Юнием, делала это нарочито медленно, словно пыталась его соблазнить – что подчеркивалось как взглядом, так и пару раз мелькнувшей грудью. Не то, чтобы у нее получалось – в конце концов, сенатор не был мальчишкой, да и у него хватало красивых и страстных рабынь. Причем одна такая только недавно радовала его плоть.
Но эти игры в соблазнение включили в голове патриция совершенно другие мысли. Выгодно ли ему будет спать с сестрой императора? Будет ли эта связь полезна? Или наоборот, принесет одни убытки и разочарования? Быть может, эта связь опасна? Или, наоборот, обеспечит Гаю Юнию Цестию безопасность?
Напряженно прикидывая все варианты, рассчитывая вероятности и оценивая возможные прибыли и убытки, Юний не забывал «играть лицом», изображая некую заинтересованность и интерес. Но не слишком сильный – ведь он же еще не принял решение.
- Ммм, Гай, у тебя прекрасный виноград…И когда уже принесут обещанное мясо?
- Я немедля отдам соответствующие приказания, - Юний церемонно склонил голову. – Пока же прошу тебя обратить внимание на эти прекрасные фрукты.
После чего сенатор буквально вылетел из комнаты.
- Ты! – шедший мимо раб был остановлен тычком по ребрам. - Скажешь на кухне, чтобы тащили сюда мясо, вино и фрукты. И побыстрее!
Раб, низенький и щуплый нумидиец, активно закивал и буквально испарился.
Юний прислонился к колонне и обессилено прикрыл глаза.
- Ладно, - его бормотание не казалось особенно вдохновляющим. – В конце концов, отверженная баба всегда злее отодранной. Придется, братец, поднапрячься.
С сомнением посмотрев себе на живот, а затем и чуть ниже, сенатор покачал головой и тяжело вздохнул. С сомнением прислушался к доносящимся со второго этажа звукам. Приятели все еще развлекались.
- Молодежь, - с понимающей и немного завидующей усмешкой прокомментировал Юний очередной взрыв хохота. – Ничего, зато мы свое опытом возьмем.
И с решительным выражением лица направился к своей гостье.
- Анния, дорогая, я все же невероятно рад, что ты меня навестила. Я так скучал по нашему общению, пока разбирался с делами в этой далекой Африке…
***
«Однако, ничего себе, - Юнию, выжатому до капли, даже такая простая мысль показалась трудноватой. – Рабыни и рядом не стояли…не лежали»?
Сенатор был истерзан. Луцилла с какой-то дикой ненасытностью вытягивала из него все силы до тех пор, пока их не осталось совсем. Куда уж там рабыням…
- Боги, даже думать тяжело, - бормотание прозвучало настолько жалко, что продолжать он не стал. Только лишь окинул взглядом порванную тогу из шелка: жертву страсти сестры императора.
Придерживаясь за стенку и прислушиваясь к колотящемуся сердцу, Юний на подрагивающих ногах направился к столику с фруктами и свежим соком.
За окном уже темнело – по крайней мере, парочку факелов во внутреннем дворике слуги уже зажгли. И, пока Солнце опускалось за горизонт, окрашивая мраморные колонны розовым цветом, сенатору предстояло оценить итоги состоявшегося разговора, скрепленного таким вот, неоднозначным способом.
«Не кровью, но соитием, - Юний усмехнулся. – А что, отличная фраза. Прямо-таки «чрез тернии – к звездам». Надо где-нибудь записать».
Впрочем, делать этого сенатор не стал. Задачка, поставленная ему Луциллой и обстоятельствами, выглядела достаточно сложной, чтобы отвлекаться.
«Ну и семейка. Сначала братец заявляет, что ему нужны мои деньги для своих дурацких игр в войну, затем сестренка заявляет, что считает необходимым отправить мальчишку на тот свет, - Юний покачал головой. – Хочет быть женой императора. Понравилось, видимо».
Нет, возможный выигрыш в случае успеха действительно был велик. Одни только налоговые послабления позволят ему спокойно настроить ткацких мастерских, как у Коммода, перекупить стекольное производство и вообще увеличить состояние раз эдак в десять или пятнадцать буквально за несколько лет. Если дело выгорит – Юний будет богаче, чем был когда-то Красс.
Проблема в том, что может и не выгореть. Мальчишка все время находится в войсках и в Риме в ближайшее время появляться даже и не планирует. А значит, заговор серьезно осложняется – как прикажете убивать человека, окруженного парой тысяч верных солдат, каждый из которых провел в боях столько времени, что может дать сотню очков форы любому убийце?
Конечно, самым лучшим решением было бы другое. Согласиться с Луциллой, дать немного денег…а Коммода убили бы германцы в одном из бесчисленных столкновений. Дешево и эффективно.
Вот только нет никаких гарантий, что эти дурацкие варвары доберутся до императора. До Аврелия, например, не добрались. Надеяться на такую вероятность – по меньшей мере, глупо.
Юний снова тяжело вздохнул и почесал грудь. Сильно рисковать не хотелось. Но если не рисковать – придется принять участие в «инвестировании». То есть, по факту, отдать здоровенный кусок собственного состояния, в никуда и с непонятными перспективами.
Это огорчало. Сильно. Или риск, или практически однозначная потеря денег. Такой расклад сенатору был не по душе.
Отойдя от окна и бросив взгляд на спящую Луциллу, Юний направился в своей кабинет. Любимое место для работы.
Здесь ему всегда было уютно и комфортно. Удобный стол, отличный шкаф со свитками, несколько плетеных сидений…И его главное украшение – огромная карта на всю стену, показывающая известную римлянам Ойкумену.
- Леонид, - в комнате неслышно возник закутанный в плащ человек. Этот невысокий совершенно лысый мужчина когда-то был рабом. Пока не стал служить молодому торговцу Гаю Юнию Цестию, выполняя разные мелкие поручения. Не совершая при этом ни единой ошибки. Со временем поручения становились все более важными все более деликатными, а потом как-то так вышло, что грек, родившийся, правда, в Сирии, стал незаменим.
Юний, однако, умел ценить верность и профессионализм. Раб получил вольную…и остался рядом с бывшим хозяином.
- И что ты об этом думаешь?
Юнию не потребовалось уточнять. Леонид всегда знал о происходящем в доме все. Как – это оставалось для сенатора загадкой.
- Вы зря ругались перед друзьями, господин. В случае, если вы…рискнете, - произнес после секундной паузы слуга, - они могут стать проблемой.
Голос грека, абсолютно такой же серый и незапоминающийся, как и его внешность, прозвучал очень рассудительно.
- Могут, - кивнул сенатор, зажигая тем временем свечи. – А могут и не стать. Вопрос в оценке рисков.
- Да, - не стал спорить слуга. – И они велики.
Юний ничего не ответил. Он и сам это прекрасно понимал.
- Сможешь найти правильного человека для работы в Сарматии? – для чего именно «правильного» было понятно. Сейчас у сенатора было только одно дело в новообразованных провинциях.
- Нож или яд? – уточнил грек.
- Без разницы. Главное, чтобы сделал работу, - Юнию не понравилось, как все это прозвучало. На какую-то секунду, он вдруг почувствовал себя... странно. Похожее чувство у него было в детстве. Тогда отец взял его с собой в Альпы - ехал туда по каким-то своим делам. В том путешествии они частенько находились весьма высоко, и взгляд в пропасть вызвал в маленьком Гае точно такие же ощущения, что и сейчас. – Но никакого фанатизма. Я еще ничего не решил, поэтому действуй максимально осторожно. Просто найди исполнителя.
- Вас никак не свяжут с этим, господин, - грек склонил голову.
- Надеюсь. Иначе нам крышка. Я уверен, мальчишка нас уберет. А если не он – то уж Помпеян точно. Просто из предосторожности.
Слуга коротко кивнул.
- И знаешь еще что…Подумай над проблемой моих друзей. Ничего не делай – только подумай, прикинь варианты, – Юния аж передернуло, когда он представил своих молодых приятелей мертвыми. Все же кровь он не любил. – Потом скажешь. А теперь иди. Мне надо поразмышлять.
- Да, господин.
Грек исчез также незаметно, как и появился.
Тем временем, ночь окончательно вступила в свои права. Юний, выйдя на небольшой балкончик, оперся о перила, задумчиво глядя на звезды. Луна была прикрыта одним из немногочисленных облачков.
Сегодня он, возможно, сделает самую большую ошибку в своей жизни. С другой стороны, в случае успеха его ждало огромное, непредставимое богатство.
Будучи человеком прагматичным и рациональным, Юний не любил неоправданного риска. Пока что он не совершил еще ничего плохого. Не считая оттраханной Луциллы, конечно, но это не в счет. Поэтому действовать надо осторожно, очень осторожно. Надо продумать действия на случай провала. Оставлять все на волю случая – дело некомпетентных глупцов. Он не такой.
В том, что Леонид найдет исполнителя, Юний не сомневался. Грек всегда выполнял порученное. Но этого было мало.
- Надо оставить следы к другим… Без всякого сомнения, это будет правильно. Всегда нужен козел отпущения. Да и при успехе пригодится, - снова поддавшись вредной привычке, сенатор проговаривал свои мысли вслух. Впрочем, здесь ему было некого опасаться.
Глава 4
Сотня римских кавалеристов в черных доспехах и темно-красных плащах неспешно двигалась вдоль наезженной тропы где-то в Сарматии. С самого утра капал мерзкий дождик, мелкий, противный и будто бы какой-то липкий. Естественно, это не улучшало настроение солдат.
Максим, внимательно смотря по сторонам, беззвучно ругался. В этих землях существовала весьма серьезная угроза атаки – именно поэтому все до единого бойцы ехали в броне и с надетыми шлемами.
Больше всего раздражало именно это, а не какой-то там дождь. Тем более в жарком и душном августе.
Если бы не выматывающее ожидание нападения, Марк сейчас бы даже наслаждался поездкой, любуясь природными красотами новой провинции Империи. Правда, местные еще не приняли для себя эту простую истину – что их земля им больше не принадлежит – но у них еще будет шанс это осознать.
Коммод ехал неподалеку. Сейчас, в точно таком же плаще, что и его охрана, он ничем не отличался от обычного бойца. По крайней мере, сходу выделить его в массе солдат было бы непростой задачей. Единственно, его могучий жеребец явно выглядел крупнее и злее лошадей остальных кавалеристов.
Из рощи в нескольких стадиях впереди вылетел один из разведчиков передового дозора. И, судя по тому, как он нахлестывал свою кобылу, ничего хорошего сообщать он не собирался.
- К бою! – коротко рявкнул Марк. Это его заботой была охрана императора. Коммод, конечно, мог бы командовать и сам, но никогда этого права у своего друга не забирал.
Сейчас же император только лишь коротко кивнул, словно подтверждал приказ Максима, и спокойным и плавным движением вытащил из петли копье и проверил, как в ножнах ходит его меч.
Клинок Коммода был настоящим произведением искусства. Сделанный из стали, выплавлявшейся с помощью горючего камня в новых печах Британии, закаленной и отпущенной, откованный настоящим мастером. Лезвие этого меча напоминало пламя, застывшее в металле. Достаточно длинный, чтобы им было удобно рубить с коня, но не слишком тяжелый, чтобы им нельзя было пользоваться одной рукой.
Многие считали это оружие игрушкой – но только не те, кто видел его в деле. Марк, например, однажды наблюдал, как Коммод разрубил этим мечом одетого в доспех человека. И было кое-что еще: раны от этого меча не заживали. Еще когда Аврелий был жив, в одной из стычек, едва не закончившейся для Коммода отправкой домой, тот ранил одного из напавших на него варваров. Как потом выяснилось – вождя.
Аврелий собирался использовать его, чтобы обменять на некоторое количество пленных римлян, но, несмотря на все усилия лекарей, варвар скончался. Потом было еще несколько подобных случаев. И при этом Максим точно знал, что Коммод не наносит на свой меч яд.
Тем временем, дозорный уже достаточно приблизился к отряду императора, чтобы можно было рассмотреть детали. Впереди явно шел бой – боец был с ног до головы залит кровью и, из последних сил прижавшись к лошади, ее понукал.
Из рощи высыпалась немаленькая группа сарматов, стремительно разворачиваясь в подобие боевого строя.
Марк аккуратно тронул поводья, переведя своего жеребца на рысь, и выехал вперед. Что-то было не так – разведчик даже не притормозил, только лишь чуть скорректировал свой путь.
- Враааг! – неожиданно заорал один из бойцов авангарда, мимо которого буквально пролетел дозорный. Или, точнее, переодетый дозорным варвар.
Поняв, что его раскрыли, сармат распрямился и швырнул в Марка дротик, больше похожий на короткое копье. Хорошо швырнул, сильно. И точно. Но, однако, безрезультатно – Марк оказался быстрее, отбив его щитом.
Больше ничего варвар сделать не успел. Коммод вдруг оказался рядом с ним, и коротким и резким движением всадил копье в лицо. Сармат даже не успел вытащить меч.
- Идиот, - спокойно прокомментировал император. – Смертник. Принял тебя за главного, из-за шлема. Я тебе про это уже говорил. Нечего выставляться.
- Мы это обсуждали, Луций, - тихо ответил Марк. – Меня должны отличать и видеть собственные бойцы.
Коммод спорить не стал.
- В любом случае очевидно, что в роще нас ждала засада. С другой стороны, из-за этого придурка, - император кивнул на труп варвара, - они поняли, что мы о них узнаем, и решили принять открытый бой, хотя сегодня счет явно в их пользу.
В дозоре было четыре человека – и Коммод вполне понятно записал ребят в покойники.
Тем временем, императорский отряд без какой-либо паники развернулся из походных порядков в боевой строй и начал неторопливый разбег. Две ощетинившиеся копьями группы людей стремительно сближались.
В сарматских рядах не было даже и тени замешательства. Не без оснований считая себя лучшими всадниками, чем римляне, да еще и имея некоторое количественное превосходство, они надеялись на победу. Естественно, они пока еще не сталкивались с новой кавалерией Рима в бою. Да еще и ведомой лично императором.
Звук столкновения прозвучал подобно раскату грома. Сарматы не ожидали, что противостоящие им бойцы будут закованы в прочную броню и не хуже них будут управляться с лошадьми.
Щитом отбив или, точнее, отклонив направленное на него копье, Марк ударил в ответ. Но не в бойца противника, а в его лошадь. Почему-то от римлян такого приема не ждут – это, за свою военную карьеру, он уже выяснил.
Следующий удар, оставив застрявшее копье, Марк нанес уже мечом, активно продираясь сквозь вражеские ряды. Впрочем, ему было полегче – вперед вырвался сам Коммод, сеющий вокруг себя смерть. Его копье уже сломалось, и он действовал клинком. От чего, впрочем, варварам было только хуже.
Огромный вороной конь Коммода от своего хозяина не отставал, вовсю кусая сарматских лошадей. Сам император, уже весь измазанный вражеской кровью, продолжал свое продвижение сквозь варваров с методичностью работающего от водяной мельницы механизма.
Вот еще один солдат противника попытался ткнуть копьем римлянина. Безуспешно. Коммод уклонился, одним движением отрубил наконечник и, возвращая клинок, перерубил варвару горло. Попытавшийся добраться до императора с другой стороны сармат тоже не добился успеха – его удар Коммод принял на щит, конем толкнул вражескую лошадку и мечом располосовал падающему всаднику бок. Подняться с земли тот уже не успел – его попросту затоптали.
Бой не продлился еще и нескольких минут, но уже заканчивался. Лучшие кавалеристы Рима смяли сарматский отряд, пользуясь превосходством в броне, лошадях и оружии.
Два десятка варваров попытались отойти обратно к роще, но такого шанса им не дали – некоторые из преторианцев Коммода неплохо стреляли из лука. В том числе, с коня.
- Хорошая драка, - император был абсолютно спокоен, как будто бы и не было только что стычки, закончившейся сотней трупов. – Потери?
- Убитых трое, - Марк уже переговорил с десятниками. – Кроме того, в третьем десятке есть тяжелый, у него сломаны ноги. В седьмом десятке тоже, парню проткнули копьем бедро. У остальных мелкие ранения, ничего серьезного.
- Ясно, - несмотря на то, что погибших было немного, Коммод не выражал особого удовлетворения результатами битвы. – Включая дозорных, мы потеряли семерых. И еще неизвестно, станут ли в строй тяжелые. А это уже девять. За один бой мы потеряли почти десять процентов нашего лучшего отряда.
- Но ведь варвары потеряли почти полторы сотни человек! – попытался оправдаться Марк. – И посмотри, Луций: явно ведь не шелупонь какая-нибудь. Приличные бойцы.
- Это ничего не меняет, - император, закончив протирать куском ткани свой клинок, убрал тот в ножны и выпрямился в седле. – Это лучшие всадники Рима. Они должны быть более эффективны.
- Один к пятнадцати, по-твоему, недостаточно? Против хороших воинов, не против шайки какого-нибудь сброда, - Марк решительно не собирался сдаваться.
- А каковы были бы потери при столкновении с персами? – Коммод тоже уже начал раздражаться и слегка повысил голос. – Один к трем? И что? Пара битв – и прощай лучшее подразделение римской армии? Впрочем, ладно, не будем сейчас об этом. Просто учти, что ребятам нужно больше упражняться.
Еще три часа спустя римский отряд прибыл в лагерь. Последний представлял собою классическое передовое укрепление. Выстроившиеся по линейке ряды палаток, укрепленный кольями защитный вал, довольно глубокий ров, бдительные часовые... В общем, образец дисциплины и трудолюбия легионеров.
Дождь, моросящий с самого утра, неожиданно усилился. Коммод, подъехав к шатру командующего, спрыгнул с коня, стащил с головы шлем и подставил непослушную шевелюру под льющуюся с неба воду. При этом он закрыл глаза и улыбался, словно вспоминал что-то радостное.
Выглядел при этом император несколько страшновато – кровь поверженных им варваров никуда не делась и сейчас, размазываясь по черным доспехам, явно прибавляла картине зловещий оттенок.
Марк подумал, что последнее время даже побаивается своего собственного друга. Эта его улыбка, кровь на доспехах и плаще, холодные, изучающие глаза, в которых, порою, проскальзывает что-то страшное, вызывающее глубоко внутри очень неприятную дрожь.
Коммод менялся. Он все меньше походил на того парнишку, рядом с которым рос Максим. Иногда ход его мыслей оставался абсолютно непонятным, причем не только отдельным людям, но вообще всем. И близким тоже.
И глаза. Они навсегда изменились после того удара молнией, но сейчас… Сейчас они пугали. Даже вот только случившаяся битва – Коммод действовал в ней как механизм. Четкие, выверенные движения. Никакой жалости, никаких сомнений, постоянный контроль обстановки.
Сам Марк так не мог. Нет, он видел нечто подобное – благо, на войне был не первый день. Но одно дело, когда подобным образом действует ветеран с двадцатилетним опытом постоянных сражений, и другое дело – вчерашний мальчишка.
Сверкнувшая молния оторвала Максима от размышлений. Несколько секунд спустя докатился и отзвук грома. Коммод открыл глаза, встряхнул головой и прошел в шатер.
- Тиберий, - коротко поприветствовал он сидевшего внутри военачальника
- Луций, вы уже добрались. Как прошла дорога? – Помпеян был в хорошем расположении духа. Только недавно он получил весть из Рима о размере взносов. Сенат даже еще не начали грабить, а деньги уже текли. Пока еще не рекой, но уже довольно сильным ручейком.
- В паре миль отсюда мы столкнулись с крупным отрядом сарматов, - Коммод уже снял плащ и наливал в кубок горячего вина. – Судя по всему, они должны были вас отрезать от войск Марция Вера. Полагаю, скоро они нанесут тот самый «удар отчаяния». По крайней мере, они явно к нему готовятся.
Коммод сделал глоток.
- И да, мы вырезали всех этих ублюдков. Почти полторы сотни человек. Мои парни потеряли семерых. Еще парочка серьезно раненых.
- Луций, тебя не задели? – Помпеян, внимательно слушавший императора, слегка расслабился.
- Это не моя кровь, - спокойно прокомментировал Коммод. – А пока скажи мне, какие новости в Риме?
- Взносы от сенаторов и магнатов растут. Мы пока еще никого не трогали, действовали только угрозами и увещеваниями – и уже есть эффект. Если все так и будет продолжаться, то нам даже не потребуется их резать, - Помпеян развел руками. – Уже сейчас у нас хватит денег, чтобы вести войну еще где-то полгода. Если не увеличивать армию, конечно, - добавил он после небольшой паузы.
- И это хорошо, - император закончил пить вино и сейчас с помощью Марка стаскивал с себя доспехи. – Еще что-нибудь?
- На твоих заводах смогли сделать «облачное стекло».
- С помощью олова, как я и предлагал?
- Да. Даже прислали образчик, - Помпеян вытащил из стола красивый кубок из непрозрачного белого стекла молочного оттенка. – Говорят, среди богатеев новая мода: иметь в коллекции наборы из всех видов «имперского стекла».
Коммод поднял бровь.
- Да, вот так вот. Признаюсь, я и сам не удержался. Такого больше нигде нет.
Император усмехнулся.
- Пусть уж лучше тратят деньги на безделушки, чем на заговоры. Сейчас я иду спать, а завтра мы обсудим, как именно нам окончательно сломить сопротивление варваров.
***
- Римляне оказались сильнее, чем мы ожидали, - небольшая стоянка на одном из лесистых склонов Карпат была почти не видна в темноте. – Наших воинов перерезали, как баранов.
- А римский император?
- Жив-здоров. Зацепить не смогли.
- То есть он там все-таки был? Нам не солгали?
- Да, вождь, был. В этом наш человек полностью уверен.
Этот мало кому понятный разговор, происходящий между двумя почти не видными в темноте фигурами, на самом деле значил довольно много.
Успех «удара отчаяния», как назвал план вождей германских и сарматских племен Коммод, висел на волоске. Отрезать один из аванпостов Рима на сарматской территории не получилось. Потеря же сотни с лишним хороших воинов и вовсе пришлась некстати.
С другой стороны, информация от шпионов о прибытии римского императора оказалась верна. Слуга кого-то из могущественных римлян не солгал, что могло значить только одно: в стане врага есть разлад.
Невысокий, кривоногий, но с широкими плечами и длинными руками вождь Балломор, сын Балломора, выглядел настоящим образчиком варвара, как их представляли себе добропорядочные граждане Вечного Города. Длинные спутанные волосы и какой-то мутный взгляд только лишь дополняли картину.
Вот только за этой не самой аристократичной внешностью прятался острый ум человека, возглавившего противостоящую Риму силу. И никому не стоило его недооценивать.
Сейчас он удовлетворенно кивал своим мыслям. Если его задумка выгорит и объединенному войску сарматов удастся уничтожить один из легионов и убить, пленить или хотя бы ранить Коммода, то шансы на выгодное перемирие вырастут в разы.
Отпустив посланца, вождь предался размышлениям. Сон, еще недавно манивший в свои объятия, как рукой сняло.
«Еще одна возможность, - мрачно подумал Балломор. – Всего одна, других не будет. Если мальчишка вывернется и из этой ситуации – нам крышка».
Себя он не обманывал – если даже Рим находился на грани истощения от этой войны, то представьте себе, что творилось среди противостоящих ему племен. Брожение среди мелких вождей уже началось, о чем Балломор прекрасно знал. Все чаще раздавались голоса, предлагавшие капитуляцию. Пока что они звучали тихо, но с каждым днем ситуация ухудшалась. С этим ничего нельзя было сделать, и чувство собственного бессилия приводило храброго воина в бешенство.
«Рим силен, это точно. Мальчишка, опять же, оказался не лучше своего папаши. Даже, пожалуй, и хуже. Для нас», - вождь негромко выругался.
Как там выразился Коммод? «Пока толстый сохнет, худой сдохнет»? Какое точное выражение – и как подходит к нынешней ситуации.
Все расчеты на то, что новый римский император изменит политику и заключит мир, рухнули. Наоборот, даже усилил нажим. И останавливаться не собирался.
Единственно, на что еще можно было надеяться – успех планируемого удара – очевидно, само по себе не поможет. Коммода не остановит потеря даже двух легионов. А значит, римлянин должен умереть.
И в самом Вечном Городе у Балломора есть союзник, желающий того же.
Варвар криво ухмыльнулся и вышел из шатра. Закинул голову и посмотрел на звезды, крохотными яркими точками усеявшие черное небо. Он не привык сдаваться. В конце концов, Солнце же не сдается – и каждое утро побеждает тьму. Небольшой шанс еще есть – и он будет биться до конца. И победит.
О том, что вместо победы его может ждать смерть, Балломор старался не думать.
***
- Это их единственный шанс на хоть какую-то позицию на переговорах, - Коммод был свеж и весел, словно не он еще вчера рубил людей в фарш. – Других не будет. И, как я считаю, они прекрасно это понимают.
Внимательно слушающий разговор друга с Помпеяном, Марк не забывал осматриваться по сторонам.
Легион гудел. Непосвященному могло бы показаться, что в лагере царит хаос: люди носились туда-сюда, по одному и группами, с оружием и без, с какими-то грузами и донесениями. Увидеть в этом переполохе систему было непросто. Но она здесь имелась. Как, собственно, и цель.
Только что прибывшие из дальних дозоров разведчики сообщили о множестве небольших отрядов противника, стекающихся со всей Сарматии. В Маркомании тоже присутствовало шевеление – явно для того, чтобы римляне не могли сманеврировать силами.
И Тиберий Помпеян, и Коммод, и другие полководцы империи не могли не заметить, что это что-то новенькое. Всю эту войну варвары старательно избегали крупных сражений, прекрасно понимая, что с испытанным механизмом римской армии на таких условиях лучше не сталкиваться – сомнут. Как смяли когда-то галлов.
Однако постоянные мелкие стычки, рейды и небольшие сражения становились все менее эффективными. Ибо войну на истощение германские и сарматские племена выиграть уже не могли. Новый император с достойным упорством продолжил начинание своего отца, и отступать не собирался.
Варварам был необходим крупный успех. Конечно, на катастрофу, сравнимую с катастрофой в Тевтобургском лесу, рассчитывать было бы глупо, но при некоторой толике удачи добиться улучшения – пусть даже и тактического, а не стратегического – Балломор вполне мог.
Сейчас, в солнечный день, видя всех этих легионеров, Марк не мог представить себе, что уже через неделю-другую многие из них будут мертвы. И он, возможно, тоже.
Нет, соратник императора верил в победу Коммода, верил в стойкость римских солдат и мастерство Помпеяна. Но в этот момент, глядя в безоблачное, невероятно синее небо, Марк видел лишь только кровь, смерть и боль. И он не знал почему.
Коммод заметил пустой взгляд товарища, которым тот обвел как гудящий растревоженным ульем лагерь, так и присутствующих. Знаком попросив Тиберия сделать паузу, неслышно ступая подошел к другу.
- Марк Сергий Максим! - Марк, на какой-то момент ушедший в себя, вздрогнул и поднял глаза.
- Составишь компанию? Хочу прогуляться. Ты вообще какой-то сегодня больно задумчивый. А как же охрана моего бренного тела? Вдруг Тиберий решит на меня напасть? Кто же меня защитит? – Коротко хохотнув, Коммод увлек друга за собой.
- Какое-то у меня странное чувство, Луций. Как будто все наши успехи не по-настоящему, - Марк сказал первое, пришедшее на ум. И только спустя несколько мгновений понял, что это именно то, что он ощущает. – Как будто мы не должны здесь быть. И поэтому умрем. Точнее, я умру.
Коммод ничего не ответил и никак это не прокомментировал. Он настойчиво шагал к небольшой группе деревьев, возвышавшихся на вершине холма, на котором раскинулось римское укрепление.
Наконец, дойдя до отбрасываемой деревьями тени, Коммод остановился и повернулся к другу.
- Марк, я не буду говорить тебе, что ты настоящий воин, истинный римлянин и просто храбрый и умный человек. Ты не раз бывал в бою и никогда не трусил. Я в жизни не поверю, что ты испугался. Тем более сейчас, когда мы побеждаем, - Коммод положил другу руку на плечо. – Может, тебе пора жениться?
Скептическое выражение лица Марка довольно ярко продемонстрировало его отношение к предложенному императором решению.
- Нет? Ну, мое дело предложить. Тогда давай-ка разомнемся? Выбьем из твоей порою глупеющей башки эту дурь.
- Дело не в страхе, Луций. Это…не знаю, как объяснить. Какое-то странное чувство, - Марк зажмурился и потер лоб, словно у него болела голова.
- Вот и отлично. Значит, ничего нам не помешает, - Коммод протянул другу непонятно откуда взявшийся учебный клинок. У него в руках был такой же.
Марк еще ничего не успел понять, как император нанес удар. Рефлекторно поставив блок, мгновением спустя получил чувствительный тычок в руку и выронил меч.
- Соберись! – как-то даже и зло сказал он сам себе, поднимая оружие с покрытой выгоревшей под жарким Солнцем травой земли.
Впрочем, Коммод вновь оказался сильнее, пусть ему на этот рад потребовалось не два, а четыре удара.
- Действительно, Марк, соберись. А то, если ты так будешь драться, мне придется отправить тебя в Рим. И женить.
Прячущаяся в уголках рта Коммода улыбка показала его ближайшему другу, что он шутит.
- Смотри, как бы тебя самого не женили, мой дорогой принцепс, - Марк нанес серию ударов и даже почти достиг цели, но в последний момент Коммод убрал ногу, в которую намечался укол. Провалившись в атаке, Марк закономерно получил несильный удар по макушке.
- Нееет, я же император. Кто ж меня заставит жениться? Сестренка всех распугает, уж поверь. Луцилла совершенно не собирается быть второй женщиной империи. Ее устраивает только лишь первое место, - снова перейдя в атаку, Коммод нанес несколько ударов, окончившихся, впрочем, ничем.
- Ну, может быть, тебя повяжет какая-нибудь бойкая дочурка одного из достопочтенных сенаторов, - Марк резко сместился влево и, чуть присев, хлестнул клинком по ногам. Движение было очень быстрым и Коммоду с большим трудом удалось увернуться, отпрыгнув назад. Не давая ему восстановить равновесие, Марк рванул вперед.
Почти получилось – Коммод блокировал удар в последний момент. Нанести еще один он другу не позволил, сократив дистанцию.
- Вот, это уже больше похоже на моего знакомого Сергия Максима, - одобрительно хмыкнув, император улыбнулся. – Почти достал. Еще чуток и было бы два-один.
- У меня последнее время с тобой постоянно «еще чуток», - Марк покачал головой. – Ты серьезно свое мастерство поднял. Слишком быстр для меня, даже в доспехах.
- Знаешь, мне известно только несколько методов, чтобы отвлечь мысли от нехороших раздумий и грустных воспоминаний, - перестал улыбаться Коммод. – И, кроме работы и упражнений приличных среди нет. Даже вино не поможет, а лишь усугубит.
То, что император ежедневно тратит на спорт и клинки минимум час (а нередко случалось, что и два, и три, и даже четыре), секретом не было ни для кого. Тем более для Марка. А вот то, что Коммод порою занимается этим, чтобы забыться…
- Что тебя гнетет, Луций? – друзья прекратили едва начавшуюся тренировку и опустились в тени раскидистого дуба, своей листвой прикрывшего их от жаркого Солнца.
- Мы же вроде пришли сюда дабы твою душу врачевать, не мою, - на сей раз вместо вполне обычной ироничной или саркастической ухмылки на лице Коммода появился грустный оскал. – О моих потерях и сожалениях мы поговорим в другой раз.
- Луций? – мелькнувший на мгновение взгляд товарища пробрал Марка до костей. – О каких потерях ты говоришь? О чем? Или о ком? Имеешь в виду своего отца?
Вместо ответа Коммод поднялся с травы и, отряхнув плащ, направился к шатру Помпеяна. Разговаривать ему резко расхотелось. Марк, ругнувшись и проклиная свой язык, поспешил следом.
Дуб, раскачивая ветками в такт потянувшему с севера прохладному ветерку, печально шелестел листвой, как будто древнее дерево что-то чувствовало и пыталось сказать глупым короткоживущим людям, как будто пыталось их о чем-то предупредить. Но его никто не слушал.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге