Рим. Новый Порядок. Том 3

Глава 50

931 (178) 2 августа, Рим, Палатиум

Двери распахнулись, и мы с отцом одновременно взглянули на вошедшего.

В зал уверенно ступил уже знакомый нам епископ римской христианской общины — Елефтерий. Аудиенции он добивался ещё ранее, но из-за свадьбы и последовавшей за ней суеты ему, по правде, повезло, что его приняли сейчас, а не через месяц или два.

Он держался прямо и спокойно. Если пришел, значит, ему есть что сказать. Он не производил образ глупца, беспокоящего власть понапрасну.

Сначала отец намеревался принять его без меня, но затем, рассудив, что именно я лучше разбираюсь в подобных вопросах, предпочёл спихнуть разговор на меня. Общаться с этим стариком наедине мне тоже не хотелось, и мы решили как и в прошлый раз — показать единство власти, приняв его вместе.

Как и прошлый раз Елефтерий почтительно поклонился и произнёс:

— Аве Августы! Да пребудет с вами свет Логоса и да озарит он вас мудростью.

Мы ответили сдержанно, но благожелательно:

— Сальве, почтенный епископ Елефтерий. Мы рады видеть вас в здравии. С какой целью вы пришли сегодня?

Он вновь слегка склонил голову.

— Прежде всего позвольте выразить моё почтение Августу Коммоду и поздравить его с вступлением в брак. Мы, христиане Рима, рады этому союзу и молим Бога благословить вашу семью. Мы также ценим вашу щедрость и то, что вы не забываете о простом народе.

Я же, услышав это, на миг внутренне поморщился.

После свадьбы мне довелось ознакомиться с отчётами о расходах. Сумма, выделенная на дары гражданам Рима, оказалась ошеломляющей — шестнадцать миллионов динариев! Даже сейчас, вспоминая её, я испытывал… в общем, впадал в осадок.

Жест был необходим — символический, политический, почти сакральный. Но я не мог избавиться от мысли, что подобными конгиариями Императоры все же избаловали народ. Сомневаюсь что подачки оживят экономику города. Вероятнее всего, деньги уйдут на погашение долгов, будут зарыты в землю «на чёрный день» или потрачены на еду, одежду и развлечения. Производство от этого не вырастет.

Впрочем, ни один мускул на моём лице не дрогнул. Подобные рассуждения были не для этой встречи. Даже отец не до конца принимал мои доводы, когда я пытался говорить с ним о том, как мы могли эти деньги использовать на дело. Есть праздники — и есть дела, и все.

— Благодарю вас, епископ, за добрые слова, — спокойно ответил я.

Он слегка поклонился и продолжил:

— Чтобы не отнимать у вас лишнего времени, скажу сразу: нам удалось собрать епископов из разных провинций Империи. На этом собрании мы обсудили возможное решение по поводу книги, которая смутила вас и могла стать камнем преткновения.

Мы молча слушали, ожидая продолжения. Епископ вынул из складок одежды свиток папируса и осторожно передал его нам.

— Здесь, Августы, список записи, которые я велел вести во время собрания. По ним вы сможете увидеть, кто и какие мысли высказывал, и к какому решению мы в итоге пришли.

Довольно великодушно с их стороны, отметил я про себя. Было очевидно: для них крайне важно обрести положение признанной веры, которую не станут притеснять.

Я развернул свиток и пробежал его глазами. Он оказался объемным, и быстро прочитать всё было невозможно, поэтому я сразу обратился к заключительной части, где было сформулировано принятое решение: изъять книгу из общественного обсуждения, оставив её чтение на личное усмотрение.

— А это не будет опасно? — спросил я. — При таком подходе возможны разные толкования этой книги.

— Не волнуйтесь об этом, — спокойно ответил Елефтерий. — Мы будем присматривать за теми, кто берётся за её изучение, чтобы не возникало ошибок.

Я ничего не ответил. Чрезмерный надзор вряд ли принесёт пользу. Отложив свиток, взглянув на отца лишь слегка кивнул.

— Мы изучим это внимательнее, — сказал Марк Аврелий. — Благодарим вас за переданный текст. Уверен, он будет нам интересен.

— И всё же, — добавил я мягко, — если говорить откровенно, как бы вы сами оценили это собрание? Какие впечатления у вас остались?

Елефтерий задумался. Вопрос был непростым, и было видно, что Август ожидает не официального ответа, а личного мнения.

— К сожалению, не все братья доверяют этому эдикту, — наконец сказал он, вздохнув. — Некоторые задавались вопросом: что будет, если в будущем появятся Императоры, которые отменят ваши труды по укреплению мира?

— Вопрос справедливый, — кивнул отец. — Но если вы пришли к согласию, значит, нашли для себя и ответ?

Гость немного помялся.

— Я высказал мысль, что если мы сумеем быть полезными Империи, то вряд ли гонения на нас возобновятся.

— И как вы полагаете, в чём именно вы могли бы быть полезны? — с интересом спросил отец, скрестив руки на груди.

Епископ лишь вздохнул, давая понять, что готового ответа у него нет.

А я в этот момент задумался. Это они конечно молодцы что подумали об общественной пользе. И тут меня озарило. Я вновь взял свиток и начал внимательно искать в нём упоминания участников собрания.

— А скажите, Елифтерий, — протянул я, вчитываясь в свиток, — сколько времени вам потребовалось, чтобы собрать ваших братьев? Я спрашиваю не из праздного любопытства. Мы с отцом тоже собирали учёных со всей Империи для Университета и хорошо представляем себе, насколько это непросто.

— В этом нет тайны, Август, — коротко кивнул епископ. — Нам потребовалось около четырёх месяцев, чтобы разослать приглашения и дождаться прибытия братьев в Рим. Впрочем, смогли прийти не все. Те, кто находился слишком далеко, просто не успели бы добраться вовремя. Мы сочли, что собрано достаточное число, и дальнейшее ожидание стало бы затруднительным.

— Понимаю, — задумчиво произнёс я, поднимая взгляд от свитка. — И ещё я отметил для себя, что у вас прекрасно налажена связь между общинами. Это… весьма ценно. Вы даже не представляете, насколько порой сложно поддерживать живое общение с провинциями.

Отец внимательно посмотрел на меня, пытаясь уловить направление мысли.

— Вы предлагаете нам заняться доставкой корреспонденции? — осторожно уточнил Елифтерий, явно стараясь не сделать поспешных выводов.

— Можно было бы и этим заняться, — ухмыльнулся я. — Работа немалая и, безусловно, важная для Империи. Но есть дела и поважнее.

Я ненадолго замолчал, обдумывая мысль. Епископ из уважения не стал спрашивать. Отец же, хорошо зная меня, терпеливо ждал продолжения.

— Вот вы сказали, что среди братьев были и более скептически настроенные к эдикту. Не связано ли это с тем, что в некоторых провинциях им приходится куда тяжелее, чем вашим общинам в Риме?

— Истинно так, — вздохнул епископ. — Иные чиновники слишком враждебно настроены к нашей вере и, как я слышал, даже вопреки эдиктам не отказываются от притеснений.

— Вот как? — нахмурился отец.

— И, как я понимаю, управы на них нет?

— Если бы она была… — с горечью вздохнул Елифтерий.

— Как вы полагаете, — выпытывал я, — и после вашего официального признания их отношение не изменится?

— Мне сложно судить, — осторожно сказал он, прекрасно понимая деликатность вопроса. — Я не хотел бы опорочить честных людей, которые исполняют волю Августов.

— Честных мы обсуждать не будем, — отмахнулся я. — Те, кто честен в делах, обычно честен и с людьми. Они могут быть строги, но против закона не пойдут. Но мы знаем, что те, кто подвержен порокам, нарушив одно, нарушают и многое другое. И нам было бы интересно понять, так ли это в случае с вашими притеснителями в провинциях.

— Братья нередко пишут о мздоимстве, клятвопреступлении, воровстве и иных нарушениях закона, — всё так же осторожно ответил епископ. — Но, разумеется, лишь в тех случаях, когда это напрямую касалось общин.

— А нам было бы весьма полезно почитать! — почти с нарочитой оживлённостью воскликнул я.

Осознав излишнюю театральность, продолжил уже серьёзно:

— Я полагаю, вы вправе писать обо всех злоупотреблениях, которые касаются ваших братьев. Но будет ли богоугодно, если братья станут сообщать и о прочих злодеяниях, что им доводится замечать?

Епископ пристально посмотрел на меня, прекрасно уловив смысл сказанного. И едва заметно улыбнулся краем рта.

— Богу угодна всякая борьба со злом, — ответил он. — Ибо сказано: кто обидит одного из меньших, тот обидит Его. А разве не меньшие — те, кто не может противостоять злу?

— Это разумно, — задумчиво вмешался отец. — Если ваши общины будут доносить до нас несправедливости, творимые от нашего имени, нам будет проще и быстрее с ними бороться.

“А они будут писать, как дятлы, во имя Господне” мысленно усмехнулся я и лишь кивнул.

— Именно поэтому нам и могут быть полезны ваши общины по всей Империи. Пусть братья делятся болью от той несправедливости, которую они видят. А мы примем меры. И ещё…

Я задумался. Взвешивая мелькнувшие сомнение, чуть замешкавшись, сказал:

— А еще, приходите ко мне через два дня. Вечером. Я познакомлю вас с одним полезным человеком. Это станет залогом нашей крепкой дружбы с христианами. Тогда и поговорим с вами более подробно.

— Я рад, что Господь указал нам путь мира, — поклонился епископ, понимая, что разговор завершён.

После прощания, когда за ним закрылась дверь, отец повернулся ко мне:

— Ты хочешь, чтобы они доносили на наместников и чиновников?

— Не только, отец. Я укажу им путь служения Богу в нашей Империи. И они будут сообщать обо всём, не только из провинций, но везде, где бы ни находились.

— Нарушений много, — нахмурился он. — Если наказывать всех, работать будет некому. А если оставить как есть, они поймут, что их слова бесполезны. Прекратят это дело.

— Прекратить будет не так просто, заключив клятвы Империи — напомнил я. — Епископ подпишет. И, на самом деле, я сделаю лучше.

— Расскажешь? — спросил отец.

— Обязательно. Но позже.

И мысленно погрузился, размышляя как лучше все это обыграть. В мои руки попал очень ценный инструмент. И стоило подумать, как использовать его с наибольшей пользой.

***

931 (178) 6 августа, Рим, Палатиум

Я всё же был несколько наивен, полагая, что после свадьбы смогу свободно распоряжаться своим временем. Рим не отпускал.

Впрочем, нельзя быть настолько бесчувственным, чтобы сразу оставить Криспину одну. Она покинула отчий дом и пока ещё чувствовала себя скованно и неуютно в новом. Все мои родственники были для неё незнакомцами. Особенно странно выглядели мелкие пикировки Люциллы за трапезами. Я несколько раз ловил себя на том, что удивлённо смотрю на сестру, пока наконец не сделал ей замечание — оставить мою жену в покое. Отец, заметив это, молча взглянул на дочь, и та поняла, что лучше не продолжать.

Младшая же сестра, Фаустина, напротив, приняла нового члена семьи более благожелательно. Мать оставалась молчаливой. В последнее время она вообще выглядела неважно, — возможно, свадьба слишком её утомила. Надеюсь, что это пройдёт. Отец же наблюдал за всеми семейными забавами стоически. Нужно было перейти действительно серьёзную грань, чтобы он вмешался.

Я старался быть особенно внимателен к Криспине, понимая, насколько ей нелегко. Поэтому как муж и просто как мужчина я счёл своим долгом поддержать её в этом доме.

Впрочем, жена была лишь одной из причин, удерживавших меня в Городе. Помимо этого, отец попросил меня помочь с накопившимися административными делами, которых после праздника оказалось немало. Кроме того, он напомнил о некоем раввине Йехуде, с которым нам предстояло вскоре встретиться.

— Отец, — вздохнув, ответил я тогда, — я понимаю, что ты переписываешься с этим учителем и желаешь такого же благополучного исхода, как с епископом. Но, боюсь, здесь это невозможно.

— Почему же? — хмуро спросил он.

— Для римлян эти веры кажутся схожими. Но между ними есть глубокие различия, которые понимают прежде всего они сами. Бог христиан — Бог всех людей. Он объявил все народы равными и послал своих учеников нести учение всем. Царство Христа — на небесах. Здесь же они лишь готовятся к нему после смерти. Для иудеев же Царство — это то, что Бог обещал им на земле много поколений назад. И эта земля, ныне являющейся частью нашей Империи. Их Бог — Бог только для иудеев. Все прочие для них… отступники и неверные, с которыми отношения по самому учению крайне сложны. Христиане — это новое. Иудеи — это старое, за которое они цепляются…

Я тогда задумался. Да, мне были известны некоторые претензии к их Писанию, но они были убедительны для человека иного времени. Здесь они не сработают, люди мыслят иначе.

— Мне понадобятся их книги. Тора. Должна быть и Септуагинта, на греческом. Я должен внимательно прочитать их тексты, чтобы нам было о чём говорить с этим раввином, — наконец выдал я.

Это стало ещё одним делом, которым пришлось заняться без промедления.

Вообще заметил, что в последнее время, помимо своей воли, всё больше втягиваюсь в религиозные вопросы.

Когда я говорил Елевтерию, что познакомлю его с полезным человеком, сначала я думал о Домициане Нигере, префекте разведки Претории. Но, потом понял: это скорее контрразведка, но и разведка нужна. Поразмыслив, понял что надо сделать иначе — не стоит связывать христиан напрямую с моими службами.

Пусть они будут формально независимы.

Поэтому я познакомил его с Валерием Нумием, префектом Кустодии, внутренней безопасности Претуры, которую курирую лично. Так я становился связующим звеном между христианской сетью и государственными структурами, распределяя сведения по необходимости и в нужное время.

Решив, что это оптимальный вариант, я отложил личное знакомство с Нигером на будущее — если в нём возникнет необходимость. Но пока я ее не видел.

Связав Елевтерия с Кустодией, я дал чёткие указания: все донесения направлять через неё. Разумеется, я ознакомил его и с обязательствами о сохранении тайны. Сначала он испугался всякого рода клятв, но я пояснил: здесь нет присяги богам, от которых христиане уклоняются. Они клянутся Империи, а Бог — лишь свидетель.

После недолгих колебаний он подписал всё, как я и ожидал.

Исключений не будет. В Империи все равны — и в правах, и в обязанностях. Отец был прав: христиане слишком долго уклонялись от гражданского долга. Теперь, выйдя из тени, им предстояло понять, что значит быть гражданином.

Я взглянул на ручеёк песчинок в часах, установленных на столе. Их течение с одной стороны завораживало, а с другой — внушало тревогу: беспощадное течение времени. Подумав об этом, я усмехнулся недавно прочитанной истории из Писания, где Бога просили остановить солнце, для добивания врагов.

Ранее я не занимался мерой времени. С детства моя жизнь была строго регламентирована, и я подчинялся тем ритмам, которые были заданы. Однако, недавно я понял, что лавина дел требует иного, более уважительного отношения ко времени. Потому я и попросил себе набор песочных часов.

Тертуллиан сильно удивился, указывая, что в Палатиуме имеются клепсидры. Но я не хотел связываться с ними: их обслуживание слишком суетно, а я не желал, чтобы обслуживающий раб маячил в кабинете, отвлекая меня своим присутствием. Для измерения отрезков времени песочные часы подходили отлично.

Мне преподнесли часы с чуть мутным стеклом, но вполне позволяющим следить за ходом песка, богато инкрустированные и вставленные в деревянный каркасы.

С облегчением я отметил падение последних крупинок — можно было закончить чтение Писания. Свернув свитки, я отложил их в сторону и потянулся к папке с тем, что давно хотел изучить. Но, замерев, отложил её обратно, взял чистый папирус и писало, перевернул самые малые часы и вывел на листе:

«В делах часто встречаются такие, что не вызывают ни вдохновения, ни желания ими заниматься. Я бы сказал, что таких дел большинство. Но избегать их не следует. Они делают нас сильнее, закаляют и даруют чувство торжества, триумфа по завершении. Это чувство лучше любого вина и самой красивой женщины на ложе.

Как быть с такими делами? Никто не взбирается на гору сразу. Уставая, путник делает привал. Так и в делах: если ты уже не различаешь слов при чтении, если мысли ускользают при слушании, если руки дрожат и темнеет в глазах — сделай отдых в этом деле.

Отвлекись на что-то дорогое и любимое, но помни: это отдых для новых сил. Есть соблазн продлить его. Вспомни тогда Одиссея: путь его был долог, но он никуда не исчез. Так и дела твои будут ждать, но если вернёшься к ним после чрезмерного отдыха, трудность возрастёт вдвойне.

Потому помни о целях. Они — наш маяк, не позволяющий заблудиться. Окончив отдых, продолжи путь, и сквозь пот и кровь достигнешь того, что эти дела перестанут быть для тебя тяжкими.

Когда-то тебе было трудно стоять на ногах, сделать первый шаг, сказать первое слово, начертать первую букву, прочитать первое имя. Тогда тебе помогали родители и учителя. Теперь же ходьба естественна, как и многие иные дела.

Отдых нужен, чтобы не выгореть, как полено в огне. Без него в делах рождаются равнодушие, апатия и бессилие. Мир тускнеет, окрашиваясь лишь в серое, и всё перестаёт приносить радость. Тогда, даже завершив дела, ты не ощутишь удовлетворения.

Добро и зло смешаются воедино. Это признак беспорядка, Хаоса. Он лишь кажется безобидным, но в нём скрыта великая опасность и для человека, и для окружающих.

Потому помни об отдыхе и смене дел, но доводи всё до конца и вовремя. Тогда будешь счастлив».

Я отложил писало и критически перечитал написанное. Это следовало оформить лучше — чище, короче, яснее. Но как черновик для «Этики», которую я всё ещё писал, этого было достаточно. Часы вовремя показали, что и это следует отложить в сторону.

Перевернув большие часы, я наконец погрузился в дело, которое грело мою душу своей целью, но требовало небывалого усердия. Легко произнести сакраментальные слова вроде: «Кассе — быть!». Но насколько легко их выкрикнуть, настолько же трудно воплотить их в жизнь.

Это дело, пожалуй, нагляднее всего показывало этапы пути от идеи к реальности. Закон принят. Но это лишь право на существование. Теперь же следовал следующий этап: сложная работа по оформлению, institutio. Сейчас закон нужно было разложить на нормативные разъяснения, сенатские постановления, эдикты, рескрипты и инструкции — мандаты. Очень много инструкций — прокуратурам, легатам, магистратам, префектам, охранникам, кассирам и множеству других. Составление типовых контрактов — на найм, открытие депозита, кредита, страховки и тому подобное.

Затем вставал не менее трудный вопрос — как встроить новый орган в уже существующую систему. Взаимосвязь с фиском и аэрарием, правила отчётности, уточнение источников поступлений, расходов, расчётов, переводов.

Всё это следовало проверить на целостность и непротиворечивость. Попытка написать Устав Кассы была ещё одной, отдельной, сложной задачей — прежде всего потому, что подобного раньше не делал никто. Никто не ставил целью формализовать работу такого финансового инструмента.

Отдельным пунктом шла проверка новых людей, привлекаемых к работе Кассы. Хотя бы минимальная проверка и досье должны были быть заведены на каждого. За отсутствием собственной службы безопасности Кассы я переложил это на дивизию Корнелия Регула — Экономиков (Custodes Aerarii). Совесть немного грызла, но в этот раз я задвинул её поглубже, утешая себя тем, что и так тону в делах.

Корнелию я передал лишь общие соображения о нужной работе, изложенные в спешке на нескольких листах. Пусть сам думает — это его задача. И надо признать, он подошёл к ней ответственно. Медленно поначалу, но дело сдвинулось с мёртвой точки. К тому же это стало хорошей тренировкой для дивизии перед настоящими делами, что их ждут.

Прошедшие одобрение преторианцев новые сотрудники приступали к работе. При отборе людей, были случаи когда приходилось выбирать между надёжностью и умением — и далеко не всегда эти качества сходились в одном человеке. В этом случае я выбирал надежность, умения — дело наживное. При этом до меня доходили и туманные намёки на некоторую излишнюю подозрительность Экономиков. Стоило бы самому проверить, как именно они проводили отбор и чем так напугали людей.

Пока сотрудников было немного, я просматривал назначения и обязанности каждого лично. Впрочем, их должности скорее номинальны. Впереди их ждало обучение новому делу. Учить предстояло всех, от младших служащих, ведущих записи и счёт, до тех, кто будет распоряжаться людьми и средствами от имени Кассы. И тут вновь во весь рост встала проблема различий и отсутствия единых стандартов между провинциями.

Я распорядился начать обучение с новой математикой и новыми цифрами, ибо при старых способах Касса захлебнётся в предстоящих вычислениях. Меры пока взял для города Рима. А расширение Кассы в провинции должно будет сопровождаться постепенным обучением.

В начале будет трудно, но гнилое и устаревшее лучше вовсе не допускать к работе Кассы. Где необходимо, пусть делают дополнительные записи по-старому для пояснений, но люди сами устанут от них и со временем откажутся.

Это лишь первый взгляд всё это казалось интересным. На деле же работа оказалась изматывающей, требующей внимания к каждой мелочи. Я мог лишь интуитивно представлять, как должна работать Касса. В прошлой жизни я не работал в банковской сфере и судил о ней скорее как клиент. Часто приходилось вносить правки, вспоминая упущенные детали, перепроверять как свои мысли, так и проделанную работу других. Проект пока был полностью в ручном режиме.

***

931 (178) 10 августа, Рим, Палатиум

Я поднял взгляд от записей, лежавших передо мной, и оглядел зал совещаний.

Что мне нравиться в этой эпохе, в этой Империи: стоит лишь назвать дело — и тебе сразу скажут, к кому следует обратиться и с кем надлежит иметь дело.

Сегодняшний разговор касался ни много ни мало Университета. А поскольку по замыслу это должен был быть «город в городе», требовался по-настоящему внушительный консилиум.

Рядом со мной находился отец. Его присутствие было необходимо для обсуждений, но и для придания этому собранию полной законной силы. Далее располагались представители Курии Порядка из проекта Минервы — те, кому предстояло аккумулировать, осмысливать и охранять знания Империи. Рядом с ними чиновники из проекта Прометея — Университет подчиняется им напрямую, по смыслу.

По правую руку сидел кубикуло (а cubiculo) — администратор-помощник со стороны отца, назначенный координатором обсуждения и посредником между нами и будущими исполнителями. За ним — рационобус (а rationibus Augusti), ответственный за финансы: расчёт стоимости, этапность работ и распределение средств.

Далее располагались приглашённые специалисты: архитекторы, которым предстояло выработать общую концепцию застройки; инженеры и префект фабрум — человек, сведущий в строительной логистике, материалах, организации рабочих и мастерских.

С другой стороны зала, с важным видом, находился представитель службы водоснабжения. Его можно было понять: без воды не возводится ни одно крупное сооружение, и эта служба крайне важна в любом городе во все времена. Также вопросы санитарии он отвечал.

Рядом с ним — специалист по публичному праву, отвечающий за юридическую сторону проекта и определение статуса участка, который предстояло выбрать. За ним — агрименсор (землемер), чьей задачей было оценить качество земли, ориентацию, разбивку, дороги и границы.

Помимо непосредственных исполнителей был приглашёны и представители консилиума учёных, участвовавших в разработке куррикулумов. Им предстояло понять, что именно мы строим, — ведь именно они станут конечными пользователями Университета.

Помимо фактических исполнителей были приглашен и представитель комнсилиума ученых что участвовали в работе по курикруллам. Ему предстоит понять что мы строим, так как они и будут конечные пользователи Университета.

Все приветствия и вступительные слова были произнесены. Присутствующие взяв табулы в руки для записей, подготовив иные свитки для дела, уставились в ожидани на нас. Значит, пора было озвучить задание.

— Университет — это не просто школа, — начал я. — Это пересечение всех знаний. А значит, ему требуется соответствующее место. Это будет не одно здание, а комплекс. Город знаний. Подобный Палатию по масштабу, но предназначенный не для власти, а для разума.

Учёные в волнении зашевелились — нечасто им доводилось слышать столь приятные слова. Архитектор и инженеры, напротив, собрались и посуровели, вникая в предполагаемый масштаб работ.

— Нужно выбрать место, — повторил я. — Но место не под одно здание. Нам потребуется пространство для множества построек и возможность расширения в будущем. Представьте себе каструм: сначала временный лагерь, который со временем превращается в укреплённую крепость.

Инженер согласно кивнул. Агрименсор на мгновение задумался и произнёс:

— Августы, если речь идёт о большом участке земли, с возможностью дальнейшего расширения, то о застройке в самом сердце Города не может быть и речи. Там всё плотно занято: храмы, форумы, частные владения. Земля дорога. Это невозможно.

Юрист поддержал его кивком.

— Есть предложение рассмотреть Транстиберин. Там ещё встречаются свободные участки. Близость к Тибру упростит доставку материалов, транспорт. К тому же, в этом районе немало чужеземцев — врачей, учителей, греков.

Я скептически посмотрел на него. Агрименсор поспешно развёл руками:

— Разумеется, есть и неудобства. Репутация района… не лучшая. Для Университета в том виде, как вы его описали, место может оказаться неподходящим.

Юрист фыркнул. Инженер добавил:

— И близость к реке увеличивает риск подтоплений.

— Давайте искать подходящее место, не перебирая все возможные варианты, — подвёл итог отец.

— Я ещё хотел упомянуть Марсово поле… но, пожалуй, не стоит тратить на это время.

— А что с Марсовым полем? — заинтересовался я.

— Да нет, — агрименсор почесал макушку и мотнул головой. — Эта земля имеет иное значение. Там достаточно храмов, портиков. Да и возможны конфликты.

— Мы собираемся возводить Военную Академию, — пояснил я. — Возможно, именно Марсово поле подойдёт для неё. Но это разговор для другой встречи.

— Понимаю, — кивнул агрименсор. — В таком случае наиболее подходящим мне видится Эсквилин. Места там достаточно. Есть акведуки, дороги, сады, казармы. И он не слишком удалён от центра Города.

Юрист задумчиво перебирал бороду:

— Да… если мы хотим, чтобы Университет был доступен, но не оторван от Города, там можно подобрать подходящий участок.

Я мысленно прикинул расположение — восточная часть Рима. Возможно, существовали и более дешёвые варианты, но если скупиться сейчас, потом придётся выслушивать насмешки потомков. Делать нужно сразу хорошо.

— Что скажут остальные? — спросил отец.

В целом все согласились, каждый — в рамках своей компетенции. Думаю, все понимали, во что это выльется, но считать чужие деньги — не их забота. Лишь рационобус выглядел несколько озадаченным.

— Если все согласны, тогда опиши нам, Коммод, что именно следует строить, — обратился ко мне отец.

Я снова вчитался в записи:

— Для Университета будет организовано десять факультетов. Десятый — экспериментальные мастерские. Остальные должны быть приспособлены для обучения не менее ста учеников каждый. Факультеты могут размещаться в отдельных зданиях либо в крыльях одного комплекса — для экономии пространства, но так, чтобы ни один не мешал другому.

Фундамент следует закладывать с расчётом на максимально возможное число этажей, какое инженеры сочтут допустимым. Здания необходимо располагать так, чтобы в первой половине дня учебные залы были освещены солнцем. Тени не должны перекрывать соседние строения.

У Университета также будет центральный управленческий блок — место для управления делами, приёма гостей и проведения публичных выступлений. Перед ним — форум, где смогут собираться все ученики и учителя для особых случаев.

Я мельком поднял взгляд на архитектора: тот быстро делал пометки. Остальные слушали внимательно и сосредоточенно. Продолжил описывать факультеты:

— Стены должны сохранять прохладу летом и тепло зимой. Учебный период будет длиться с осени до весны. Летом — отдых для учеников и время наведения порядка для самого Университета.

— Простите, Август, — с виноватым видом перебил меня один из греческих учёных.

— Что? — я на мгновение сбился.

— Почему обучение должно начинаться осенью? Разве не разумнее начинать весной — как символ начала — и завершать осенью? Тогда зима станет временем отдыха, и не придётся заботиться о тепле.

Я на мгновение завис. Вот что значит мыслить шаблонами из прошлой жизни. А ведь вопрос был разумным. И вправду — почему обязательно осенью? Летние каникулы? Что ж… простите меня, римские мальчики и девочки.[1]

— Да, это звучит разумно, — наконец произнёс я после короткого раздумья. — Но смена времени обучения не отменяет главного требования к постройкам. Они должны быть возведены так, словно предназначены для вечности. Чтобы и спустя века, глядя на Университет, люди ощущали его смысл и величие.

Мне было непросто объяснить иначе, что я хочу видеть Университет пригодным для обучения при любых условиях — и в холод, и в зной, и при смене климатических периодов. Но такие доводы были понятны и убедительны — все согласно кивнули.

Затем я перешёл к расположению самих факультетских зданий: рассказал о лекториях для занятий в малых группах и об аудиториях, рассчитанных на большие собрания; о взаимном расположении корпусов и проходов между ними — обо всём, что должно было обеспечить спокойствие и удобство обучения.

— Однако я буду рад услышать ваши мысли и предложения, — подвёл я итог. — Ни один человек не способен охватить всё в одиночку. Именно поэтому вы здесь.

— Для более точных выводов, Август, будет лучше, если вы сначала опишете весь замысел целиком, — заметил архитектор. — Сейчас мы можем поспешить с решениями.

Я кивнул.

— Хорошо. Что касается учебных зданий, я изложил все свои соображения. Пойдём дальше. Библиотека — это кладезь Университета. Она должна располагаться так, чтобы быть одинаково доступной для всех факультетов. При этом в ней будет и публичная часть, открытая для граждан. Поэтому вход должен быть устроен удобно для внешних посетителей, но так, чтобы они не могли проникнуть в запретные зоны Университета и получить доступ к хранилищам.

В библиотеке необходимо предусмотреть лектории, где посетители смогут читать на месте. Они должны быть хорошо освещены.

Хранилища же книг следует защитить от главных врагов знания: огня, воды и вредителей, портящих свитки. А также от излишнего света, который со временем выжигает написанное. Они должны быть тёмными, сухими и прохладными.

Я продолжал описывать библиотеку такой, какой видел её в идеале: вместилище огромного объёма знаний, устроенное так, чтобы избежать судьбы Александрийской в будущем.

Затем я перешёл к общежитиям для учеников.

— Их следует устраивать по образцу инсул, но с лучшими условиями. Это будет место не только для сна, но и для занятий. В перспективе, если возникнет потребность в обучении девушек, необходимо предусмотреть отдельные жилые корпуса, дабы не смущать юные умы и сохранить порядок.

После этого я описал необходимость стадиона, столовых для завтраков, обедов и ужинов, складов для хозяйственных нужд, мастерских и прочих построек, без которых Университет не сможет существовать как цельный организм.

Когда стало ясно, что я закончил, вопросы посыпались со всех сторон.

Учёных, к примеру, заметно смутило упоминание о том, что в будущем в Университете смогут обучаться и девушки.

— Знание выше деления, — пояснил я. — Сейчас я сам не вижу необходимости в их обучении, тем более равным юношам. Но если мы говорим обо всех знаниях, то нельзя забывать и о тех, что касаются женщин. Мы редко задумываемся о том, что должны знать и уметь наши дочери и жёны. На самом деле умение разумно вести хозяйство полезно и им. К тому же, задумывались ли вы, как именно они ткут? Я уверен, что ремесленная изобретательность и новые приёмы способны ускорить этот труд. Сделать одинаковым по качеству. А для этого необходимо понимание и обучение делу, пусть и ограниченно.

Я отдавал себе отчёт, что мои слова звучат необычно для римлян. И всё же я не видел простого и быстрого способа изменить положение дел — да и нужно ли было спешить? Эмансипация имеет свои риски перегибов. Между тем огромное число женщин либо вовсе не участвует в хозяйственной жизни Империи, либо делает это крайне нерационально.

Путь же я видел через то, чем они занимаются уже сейчас: текстиль, управление домом, ограниченные административные функции.

Обсуждение на эту тему продолжилось, но в итоге мне удалось убедить присутствующих в разумности таких рассуждений, тем более что я ясно дал понять: ни о каком сломе обычаев речи не идёт.

Успокоив учёных, мы смогли вернуться к обсуждению технической стороны Университета. Вопросов было немало, и не на все я имел готовые ответы. Тогда мне на помощь приходил отец, отвечая от нашего общего имени.

Так, к примеру, я вовсе не задумался о необходимости устроить на территории святилище Минервы. Замечание оказалось справедливым — идея была не просто хорошей, а необходимой.

— Тогда, — предложил я, — статую Минервы следует установить так, чтобы она протягивала руку в сторону входа в Университет. А у самого входа воздвигнем статую Прометея — не как божество, но как образ. Он будет держать в вытянутой к богине ладони пламя, а другой рукой — жестом приглашать внутрь.

Композиция всем пришлась по душе. Мы внесли её в записи, чтобы не упустить при дальнейшей проработке.

Так, обсуждая детали, мы разрешили множество вопросов — и времени на это ушло куда больше, чем на само изложение первоначальных требований.

———

1 - Коммод не мог знать с чем связано историческое начало обучения осенью. Для него — нового, горожанина, патриция, замечание античного учителя прозвучало довольно убедительным и разумным.

***

931 (178) 12 августа, Рим, Палатиум

В очередной раз отложив уже наскучившее Писание, я вздохнул. Встав, прошёлся по кабинету. Слишком много сидячей работы в последнее время. Надо бы размяться. Хоть с тем же Драго на Стадиуме. Я буквально чувствовал, как тело требует развития и нагрузки. Увы, ему я уделяю внимания куда меньше, чем хотелось бы.

Взяв со столика у стены кубок с разбавленным вином, я попытался немного успокоиться. Увы, я не настолько искусный теолог, чтобы быть способен разрешать любые споры и противоречия. А в случае с евреями меня и вовсе охватывало чувство безысходной тоски. Я перебирал разные тезисы и аргументы, казавшиеся подходящими, но все они выглядели слабыми, неубедительными.

Надо отвлечься. Даже если я не смогу решить этот вопрос в ближайшее время, вряд ли произойдёт нечто страшное. Иногда разумнее отложить проблему — до тех пор, пока не найдётся решение.

Я решил нагрузить тело упражнениями, чтобы выбить из головы надоевшие мысли. Размявшись, опустился на пол и стал делать отжимания, затем снова поднялся, разогрелся и перешёл к приседаниям. Так продолжалось до тех пор, пока на лбу не выступил пот, а дыхание не стало глубоким и тяжёлым. Зато пришло чувство приятной усталости.

Переведя дух, я вернулся в кресло и пододвинул к себе папку с ещё одним важным и непростым делом — производствами.

Легко декларировать, но куда сложнее вникать в дела, продумывая их до мелочей. Я пока учусь этому. Цель ясна — необходимо модернизировать производство Империи в целом, причём так, чтобы выстроить взаимозависимость провинций, переплетая их интересами. Только так идеология может быть скреплена делом. Слова без дел пусты.

Сколько у меня времени, чтобы доказать свой путь, свою философию? Пока кредит доверия существует. Я ясно понимал, что он относится не столько ко мне лично. Увы, стоит быть более скромным в способностях. Я знал, что во многом лишь выражаю ожидания — хотя нет, не совсем так. Я выражаю Надежду и элит, и простых граждан на спокойное, надёжное и ясное будущее. Чума и войны, как бы цинично это ни звучало, помогли мне быть услышанным.

Сложность же заключалась в том, что я сам должен был учиться тому, что намеревался изменить. Из истории я знал: фабрикам и заводам предшествовали мануфактуры, а им — распределённые мануфактуры. Но одно — знать это как явление, и совсем другое — суметь организовать подобное на практике. Облегчало положение то, что сами римляне уже нащупывали этот путь. Производства укрупнялись, водяные механизмы применялись, мастерские объединялись. Но масштаб оставался фрагментарным и локальным. К тому же я ясно понимал: Италия и провинции находятся на разном уровне богатства, организации и ремесленной культуры.

Начинать следовало с простого. Потому я взял за основу то, в чём нуждался больше всего, — папирус. Его текущее производство с трудом покрывало существующие потребности, а с началом работы Университета спрос неизбежно возрастёт. Да и сама бюрократическая машина Империи поглощала папирус в огромных объёмах.

Нужно было найти организаторов нового производства и рабочих. Объяснить новый принцип иной организации труда — разделение на простейшие операции, составление чёткого плана, исключение простоев, непрерывность работы вне зависимости от сезона. Значит, требовались и запасы сырья с учётом объёмов работ. Задача заключалась в определении новой производительности. Увы, рассчитать это заранее я не мог. Нужны были эмпирические данные. Хотя бы понять, насколько возможно увеличить производительность? Насколько удешевить продукт?

Конечно же, в одиночку я не мог со всем этим справиться. Ещё в Капуе я дал задания вулканцам, и теперь они начали приносить мне необходимые записи. Хотя бы о том, как сейчас производится папирус и в каком состоянии находится это производство. Разумеется, это был не их уровень задач — они должны быть планировщиками. Но, во-первых, пока ещё нечего планировать на их уровне, а во-вторых, им необходимо понять, как всё работает с самого низа. Если хочешь бросить камень, сначала нужно поднять его, оценить вес, форму и убедиться, что он не рассыплется в момент броска.

Теперь я внимательно проверял их материалы. В некоторых было именно то, что мне требовалось. В других встречались ошибки — а значит, придётся давать новые пояснения, чтобы они точнее понимали, чем занимаются.

Особенно меня заинтересовала одна докладная, где вулкановец рассматривал важнейший элемент производства — самих рабочих. Следовало учитывать, что никакого рынка труда пока не существует, как и готовых специалистов. Нужно было ясно понимать, кто станет работать за ту плату и в тех условиях, которые мы можем предложить. На первых порах — рабы и вольноотпущенники. Но рабов к сложному производству не подпустишь. Выходило, что это ещё один фактор, толкающий к изменению существующих общественных отношений. Рабов будет не хватать, а производство — усложняться. А значит, придётся улучшать условия для работников.

В докладной также указывались возможные проблемы с ремесленными коллегиями, которых вполне устраивал нынешний порядок. Впрочем, это до тех пор, пока им не разъяснят масштаб задуманного и наглядно не покажут, как может измениться их доход. Прибыль способна прорвать плотину вредных традиций.

Также было очевидно, что вытянуть всё это без государственного заказа будет крайне сложно. Мы нуждаемся в них, а они — в нашем стабильном спросе. Кажется, нечто подобное уже происходило в истории — в эпоху Мэйдзи в Японии. Государство должно задавать правила игры. Я хорошо помнил уроки истории: частная инициатива необходима, но императорская власть не позволит ей дорасти до уровня, на котором она начинает подменять собой власть. Для этого нужны экономические и законодательные регуляторы.

Пока на ум приходили мысли о том, чтобы сделать стратегические производства собственностью Империи. В нашем случае — императорской собственностью. Строго говоря, это не государственная форма, но по факту — именно она. Менять само устройство — дело будущего.

Следующим шагом могло стать участие Империи в крупных производствах в качестве пайщика. Хочешь расти — пожалуйста, но тогда ты связываешь свою судьбу с Империей навсегда.

Третий путь — самый сложный, но и самый надёжный: устроить так, чтобы частные производства неизменно имели в числе своих контрагентов императорские производства и склады. В таком симбиозе, находясь в стабильном и выгодном партнёрстве, трудно питать дурные мысли. Зависимость становится обоюдной, а интерес — общим.

Все эти соображения ещё предстояло рассмотреть со всех сторон и, возможно, вынести на обсуждение.

Параллельно я делал пометки и по другим видам производства, если находил подходящие решения. Пока же решил ограничиться составлением перечня тех производств, которые можно было бы организовать в каждой провинции. Следующим шагом неизбежно станет логистика. Если гвозди дешевле производить в Британии, но требуются они в Каппадокии, а путь займёт полгода, — подобное предприятие теряет всякий смысл.

Глава 51

931 (178) 16 августа, Рим, Палатиум

Я сидел за столом и нервничал, хотя внешне старался этого не показывать. Когда же в последний раз чувствовал себя так? Положив руки на стол, выпрямил спину, закрыл глаза и начал делать глубокие вдохи и выдохи.

В конце концов, я знал и заранее предупреждал отца, что разговор будет сложным. Мой же промах заключался в том, что я позволил эмоциям взять верх над разумом. Что ж — наглядный урок, который стоит запомнить. Его следствием, впрочем, стала беспорядочность мыслей. Я поморщился.

Отец тоже сидел с напряжённым видом и, заметив моё состояние, положил руку мне на плечо и произнёс:

— Ты порой слишком строг к себе, Люций. Да, мы все поощряем ответственность, но не стоит вредить самому себе. Пусть эта встреча станет знакомством. Ничего дурного случиться не должно. А если сегодня мы ничего не добьёмся, то подумаем, как подойти к этому в следующий раз.

Я с благодарностью взглянул на него и кивнул. Напряжение отпустило меня. Я вновь обрел своё обычное состояние. Вовремя. Двери открылись.

К нам вошёл раввин Йехуда ха-Наси — на вид мужчина лет сорока с небольшим, а может, и всех пятидесяти. Ростом он был чуть выше среднего. Тёмные глаза, как у большинства восточных народов. Телосложением — не худ, скорее плотен: человек, чья жизнь проходит больше в размышлениях и беседах, чем в движении.

Я мельком всмотрелся в широкое лицо с выраженными скулами. Оно так же внимательно изучало нас на ходу. Образ завершала ухоженная борода с проседью — не та «растрёпанная грива» патриархов, а борода учёного, главы. Волосы были зачёсаны назад и также тронуты сединой.

Все его движения выражали уверенность — медленные, сдержанные, властные.

Оценив это, я обратил внимание на одежду. Ходили слухи, что он очень богатый человек. Но показного богатства он не демонстрировал. На нём была длинная шерстяная туника светлого, кремового цвета, поверх которой был накинут плащ из плотной, но качественной ткани. Никаких украшений, никаких знаков власти. И — без пурпура. Понимает.

Простая перевязь пояса, добротные сандалии хорошей работы завершали его облик. Для знающих этот вид не вводил в заблуждение. Тем не менее аскезу, которую он демонстрировал, мы оценили.

Остановившись на почтительном расстоянии, он поклонился — так, как умеют восточные люди: выражая уважение и одновременно сохраняя достоинство.

— Salvete, Imperator Caesar Marcus Aurelius Antoninus Augustus — princeps sapientiae et moderationis.

— Salvete, Imperator Caesar Lucius Aurelius Commodus Augustus.[1]

Мы тоже вежливо приняли это приветствие. Оно было настолько нейтральным насколько это было возможно.

— И мы приветствуем тебя, Йехуда ха-Наси, учитель и наставник иудеев. – ответил отец.

Он указал на кресло перед нами:

— Прошу, садись. Нам предстоит долгий разговор; негоже гостю стоять.

Приняв приглашение, раввин сел, и мы продолжили разговор. Я пока больше слушал. Вступление было лишь попыткой понять оппонента. Ранее я просил отца не вести беседу сугубо по-римски, а последовать восточному обычаю. Отец лишь фыркнул на моё предложение, заметив, что его удивляет моё мнение о нём, ибо он хорошо знаком с восточной этикой. Мне осталось лишь извиниться за бестактность.

Теперь же, слушая гостя и наблюдая за его позой, я старался понять, как следует действовать. Он демонстрировал подчеркнутое уважение — но холодное, отстранённое. Словно показывая, что готов выслушать предложения, но не торопится их услышать.

Наконец разговор плавно перешёл к положению иудеев.

— Уважаемый Йехуда, — вступил я, — позвольте мне задать вам вопрос. И простите мою юность, если невольно скажу лишнее.

Раввин внимательно посмотрел на меня, принимая моё вмешательство. Мне показалось, что он отлично понимает мою роль на этой встрече.

— Я понимаю, Август, что юности свойственно любопытство и ошибки. Так мы и приходим к мудрости. Однако в Риме я нередко слышал, что мудрость может приходить раньше, чем седина. И я буду рад ответить вам.

Я слегка кивнул, принимая лесть, и спросил:

— Пусть не удивляет вас то, как мы ведём дела. Отец учит меня, а я стараюсь быть почтительным сыном, как велят обычаи. Именно поэтому мне известно о письме, которое вы направили нам. Вы верно описали, что иудеи несут наказание за дела прошлого, и выражаете надежду на снисхождение. Что вы считаете возможным изменить сейчас для вас?

Раввин медленно кивнул, словно принимая мои слова, и не торопился с ответом.

— Понимаю, Август. Вопрос сложный, и вряд ли мы сразу найдём решение, которое удовлетворит всех. Я был бы лжецом, если бы не желал отмены всех наказаний, и был бы глупцом, потребуй я мелочь, отвлекая вас от важных дел. Смею надеяться, что таковым не являюсь. Потому со смирением выслушал бы то допустимое, что согласятся изменить Августы.

— Мы тоже не хотим прослыть ни глупцами, ни несправедливыми, — ввернул я ему обратно. — Что ж, если речь идёт о торге, следует помнить: в нём обе стороны что-то отдают и что-то получают. Нам ясно, чего хотите вы. Но что получим мы?

По мере разговора ко мне понемногу возвращалась уверенность. Йехуда становился понятнее — он говорил так, привычным мне образом. Возможно, я слишком себя накрутил?

— Много ли могут дать хозяевам побитые рабы? Много ли могут дать бедняки сборщику податей? Много ли может дать Риму народ, рассыпанный, как песок на берегу моря? — тихо, но веско произнёс раввин, поднимая глаза.

Он не смотрел с вызовом, не смотрел с осуждением и не смотрел раболепно. В его взгляде была горечь и сожаление. О содеянном ли — или о боли за свой народ? Думаю, второе. Ибо, говоря это, он не терял достоинства.

— Вы, римляне, цените прямоту и честность. Задаёте такие вопросы — и ждёте таких же ответов. Я попробую ответить, хотя для нас это нелегко. Я много думал над тем, что мы могли бы предложить. Увы, всё это было бы либо наглым, либо оскорбительным, либо бессмысленным. Нам действительно нечего предложить великому Риму.

Я посмотрел на него, прищурившись, не торопясь с ответом. И Йехуда продолжил:

— Однако, прибыв в Рим, я говорил со своими соплеменниками. Они поведали мне удивительную историю: как христиане, также бывшие в опале, обрели милость. И даже их учитель, Елевферий, удостоился общения с вами. Это заставило меня задуматься. Не удивляйтесь тому, что мы немало знаем о происходящем среди христиан. Многие иудеи прельстились их ложным учением, но не все разорвали связи со своим народом.

Мне всё это нравилось всё меньше. Плохи те шпионы, которые сами находятся под надзором более искусных. Следовало обдумать это позже.

— Я понял, что существовала некая книга, оскорблявшая Августов, и что условием примирения для христиан стал отказ от опасной, возбуждающей, толкающей к гибели книги. Тогда я понял, чего вы желаете на самом деле. Ваше новое учение стремится к миру в Империи. Это достойное желание. И достойны уважения будут те, кто последует ему. Потому я думаю, что мог бы приложить все свои силы — как учитель — к тому воспитанию почтения к Риму и к соблюдению наставлений вашей мудрости.

Наконец он это произнёс. Было видно, что эти слова дались ему нелегко.

— Вы правы, Йехуда, — ответил отец. — Мир нужен всем. Не только римлянам, но и вам. Многие иудеи занимаются торговлей, но разве возможна она в землях, охваченных гневом и огнём? Закон должен защищать свой народ, а не губить его.

Я кивнул, соглашаясь с отцом.

— Я восхищён вашей проницательностью и мудростью, учитель Йехуда, — добавил я. — Вы предложили именно то, что мы ожидали. И если мы избрали путь прямоты и откровенности, то давайте последуем ему и дальше. Не ради оскорбления, но как шаг к доверию.

Учитель благодарно склонил голову, принимая наши слова.

— Я согласен с отцом: Закон должен защищать народ. Я лишь добавлю — Закон должен защищать настоящее и будущее народа. Мы, римляне, усвоили одну простую истину: жизнь меняется. Как дитя вырастает в юношу, затем в мужа и старца, как семя становится могучим кедром. И на каждом этапе следует жить в согласии с возрастом и обстоятельствами. Не может старец вести себя как дитя, а дерево — как семя. То, что было справедливым и верным в прошлом, может оказаться тем, что должно остаться в прошлом. Жизнь требует новых правил, поправок и изменений. Я знаю, что и ваш народ понимает эту мудрость и следует ей.

Раввин, понял что именно тут и начинаются настоящие переговоры, подобрался, и даже как-то предвкушающе сверкнул глазами.

— Понимаю вас. - кивнул он. – Действительно мир меняется. Но есть и некоторые неизменные истины. Наш народ видел и Египет в свой силе, и Ниневию что внушала страх как лев. Мы видели Вавилон и его падение. Даже эллины с Александром прошли через наши земли в Восточном Походе. Теперь мы видим вашу Империю. Мы понимаем что нужно жить в мире, но стоит ли менять Закон который позволил нам выжить тысячи лет?

Я поджал губы, значит раввин согласен но некие уступки, но выгрызать нужно будет в сложной борьбе.

— Мы не заставляем вас менять Закон так, чтобы вы исчезли как народ - нахмурившись ответил отец – В нашей Империи живут много народов, которые смогли найти свое место, и найти выгоду от того что подчиняются Империи. И вам было бы легче и проще жить, если бы последовали в этом другим.

— Ну что ты, отец, – поднял я руку - не стоит оскорблять нашего гостя. Ведь иудейский Закон учит тому что это избранный народ. А сравнивать с остальными народами для них это грех. Но согласитесь, что именно это и осложняет вам жизнь в отношениях с остальными народами. Вы не можете жить сами по себе, не имея ни с кем дела, не завися ни от кого. Но в то же время вам приходится часто толковать как вести себя с остальными народами, не теряя чести и не согрешив. Особенно, когда вам приходится много путешествовать по миру и встречать самые разные народы. Не находите это как наказание и попытка урока вам, когда вы потеряли свою землю и вас рассыпали как песок на берегу моря? Ведь находясь в своей земле легко соблюдать Закон. А время так изменилось что встали новые испытания. Думаю вам нелегко. Но проще будет если примите мир каким он есть, а не как хотелось бы.

Учитель напряженно слушал меня, пытаясь понять издеваюсь ли я над ним. Что же, этим можно играть в обе стороны - Закон как их сильная сторона, так и слабая одновременно.

— Наш Бог порой насылает испытания. Тем, кого Он любит больше, тем и дано больше. И испытания сложнее, — ровным голосом сказал учитель. — В нашем Писании есть история о праведном Иове, который прошёл тяжкие испытания. Бог отнял у него всё, даже здоровье. Но, пройдя их с достоинством, он был вознаграждён сторицей.

— Если так, то почему вы просите о снисхождении для своего народа? — с наивным видом спросил я. — Тогда не стоит просить об облегчении испытаний, дабы не разгневать Бога и не умалить их значение, так?

Да, учитель, конечно, поспешил с ответом — я не мог поверить такой удаче. Тем не менее не стоило загонять его в угол.

— Но все мы понимаем тщетность таких размышлений. — в примиряющем жесте я поднял руки — Это не выгодно ни нам, выступать в образе Искусителя, ни вам, так как вы не добьетесь ничего. Мы, согласны, что нам даются разные испытания которые должны пройти с достоинством. Но тут есть спорный вопрос о роли самого человека. Принять безропотно фатум? Это легкий путь которому следуют многие, даже среди римлян. Или же принять испытание как вызов, как задачу которому мы должны найти решение. Всеми своими силами, мыслями, словами и делами. Мне вспомнилась одна притча по этому поводу, если позволите.

Учитель согласно кивнул.

— Один благочестивый человек, почитавший своего Бога и веривший Ему беззаветно, плыл по морю. Разразилась буря, и корабль потерпел крушение. Он оказался в воде, но плавать не умел. Зацепившись за доску, он безустанно молился Богу о спасении.

Случилось так, что рядом проплывала рыбацкая лодка. Его заметили и стали звать, чтобы он перебрался к ним. Но он ответил: «Меня Бог спасёт, плывите дальше». Рыбаки пожали плечами и уплыли.

Он продолжал молиться, и вскоре к нему подплыла торговая лодка. Купцы также предложили ему помощь, но он ответил им так же, как и рыбакам. И они уплыли.

Наконец к нему подошёл корабль знатного человека, который смилостивился и велел спасти его. Но и это предложение он отверг. Вскоре силы покинули его, и он утонул.

Душа его предстала перед Богом, Которому он молился. И там, со слезами, он спросил:

— Господи, я был верен Тебе, я молился Тебе — почему Ты оставил меня и не спас?

И Бог ответил ему с печалью:

— Я трижды посылал тебе помощь, но ты отверг её.

Отец и Йехуда молчали, потрясённые историей. А я заключил:

— Мораль проста: не следует принимать фатум без разума. Нужно уметь распознавать и принимать протянутую руку, когда она подаётся от чистого сердца.

— Это… поучительная история, Август, — поклонился Йехуда. — Я убедился, что слухи о вашей мудрости не лгут. Простите мне моё снисхождение.

Я тоже благодарно поклонился, приняв признание без тени гордости.

— Тем не менее, если бы вы вернули нам Тору, наставлять народ стало бы куда проще.

— А ты уверен, что она вам нужна? — спросил отец с деланным удивлением.

— Не понимаю, что вы имеете в виду, Август, — напряжённо ответил Йехуда. — Это наш Закон, которого нас лишили. Без него трудно говорить о каком-либо договоре.

— Позвольте пояснить, Йехуда, что имел в виду отец, — я вновь взял на себя примирительную роль. — Здесь нет оскорбления. Просто подумайте сами: Тора и была тем учением, которое привело нас с вами к нынешнему положению. Если мы позволим вернуть её в прежнем виде, пожар вспыхнет вновь. В этом нет сомнений — вопрос лишь времени. А мы с вами стремимся уладить разногласия.

— Я полагаю, у вас есть предложение? — нахмурился Йехуда.

Он всё ещё пытался сохранить диалог, хотя было очевидно: инициатива ускользала из его рук.

— Есть, — кивнул я. — Не сочтите за дерзость, но я искренне старался изучить Писание перед нашей встречей, чтобы избежать заблуждений и лучше понять вашу позицию.

Йехуда осторожно кивнул, но заметил:

— Вы мудры, Август, однако должны понимать: воля Бога настолько превосходит наше разумение, что без наставника, без разъяснений, легко впасть в ошибку.

— Согласен, — ответил я. — Но я не ставил перед собой цели постичь ваше учение в полноте — лишь ознакомиться с ним. И потому хочу изложить одну мысль. Вы скажете, верно ли я её понял и не допустил ли ошибок.

— Я буду рад это обсудить, — неуверенно произнёс Йехуда.

Моя уверенность смущала его и не позволяла понять, к чему я клоню. С одной стороны, внимание Августа к их вере должно было бы радовать. С другой — а не лучше ли было бы обойтись без этого внимания? Эти мысли не отражались на лице учителя, но их нетрудно было угадать.

— Когда-то ваш народ был уведён в плен Вавилоном, а Иерусалим разрушен вместе с Первым Храмом. Верно я говорю?

— Да, так и было, — согласился учитель.

— Спустя время персы позволили иудеям вернуться в Иерусалим. Вам разрешили восстановить город и его стены, — продолжил я. — Насколько я понимаю, ради порядка и безопасности области. Как я полагаю для защиты от Египта. Иначе в чём был бы смысл?

— Да, так написано, — сдержанно ответил Йехуда.

— Похоже, изгнания из Иерусалима вам не внове, — заметил отец. — Я не злорадствую. Напротив, вижу, насколько тяжела была и есть ваша судьба.

Йехуда молча кивнул, принимая слова.

— Если я верно понял, — продолжил я, — после возвращения у вас уже не было собственного царя. Земли оставались под властью Персидской Империи. Закон заменил царя. Зато жрецы и учителя Закона обрели большее влияние — их не опасались как возможных мятежников. Именно тогда и выяснилось, что народ во многом утратил знание Закона.

Я сделал короткую паузу.

— И когда Храм был восстановлен, в Святая Святых были обнаружены свитки, кажется Ездрой. Закон был вновь собран и зачитан народу. Народ, можно сказать, заново узнал, — я намеренно подчеркнул это, — по каким правилам ему жить, молиться и приносить жертвы. Об этом говорится в книге Неемии.

— Да, так и было, — осторожно ответил Йехуда. — Хотя о том, что свитки были найдены именно в Святая Святых, в книге не говорится. Это уже из нашего учения, из слов наставников. Я поражён… откуда вы это знаете.[2]

«Ну что ж, — подумал я, — тактичен я с жрецами, как слон в лавке. Объяснить это просто не выйдет».

— У Империи есть способы узнавать то, что ей необходимо, когда приходит время, — ответил я с каменным лицом. — Я не стану вдаваться в подробности. Но могу поклясться чем угодно: это не было добыто через оскорбление вашего народа, вашей веры или обычаев. И в этом пути нет греха. Считайте, что так сложилось потому, что сам Бог пожелал, чтобы это знание в итоге послужило благу вашего народа.

Раввин неподвижно смотрел на меня, словно пытаясь разглядеть нечто скрытое. Наконец он медленно кивнул.

— Я верю вам, Август. И пусть мой Бог будет свидетелем ваших слов. А если вы солгали, или в этом есть грех, — пусть Он судит и накажет.

Я так же спокойно кивнул. Нужно было успокоить его и вернуть разговор в нужное русло.

— В сущности, я хотел сказать вот что, — продолжил я. — В вашей традиции уже случалось, что Закон был утрачен и забыт, а затем собран вновь и открыт народу. И для своего времени это было благом. Теперь же я вижу много сходства с теми событиями. И думаю, вы ничуть не хуже Ездры — и способны воссоздать Закон так, чтобы он был приемлем и для вашего народа, и для Империи, в которой вы живёте.

Раввин задумался, а мы терпеливо ждали, что он скажет.

— Когда я шёл на встречу с вами, мне казалось, что я готов ко всему, — вздохнул он. — Я тоже готовился, как и вы, Августы, к этой встрече, надеясь извлечь из неё нечто полезное. Но всё же оказался не готов к тому, что услышал. Я вижу, что вам не безразлична судьба нашего народа, и что вы желаете одновременно и порядка в вашей Империи, и не истребления народа.

Сделав паузу, он продолжил:

— Возможно, в этом есть воля Бога, которую нам ещё предстоит постичь. Ибо нельзя назвать нашу встречу простой. И кто я таков, чтобы противиться ей? Мои помыслы и прежде были направлены на устранение вражды. На самом деле я уже занимаюсь той работой, о которой вы говорите, Август. Я собираю те крупицы мудрости и знания нашего народа, что сохранились, и очищаю то, что может смущать умы и вредить нам самим. Это долгая и трудная работа. Но если наши мысли сходятся, то, быть может, мне станет легче продолжать её.

Мы кивнули, поняв намёк на содействие.

— Пока же мне нечего вам предоставить, — с тихим вздохом добавил Йехуда.

— Поймите и нас, — ответил отец. — Мы не можем идти на послабления, не видя результата. Но раз вы начали эту работу, вы должны довести её до конца. Тогда мы сможем обоснованно снять с вас тяготы, ознакомившись с тем, чему вы учите.

— Я даю вам обещание, — сказал я, подняв руку, — что мы не нарушим своего слова, если вы приведёте учение в такой вид, при котором иудеи будут воспринимать прочие народы Империи без превосходства, без гордыни и презрения. Пусть это будет так: первые среди равных. Бог даровал вам одну мудрость, которой вы следуете и которой учите, другим народам — иную. Но все мы созданы Богом, от Адама и Евы, а значит — братья. И Богу судить, кто прав, раз Он сам смешал языки.

Йехуда медленно кивнул.

— Ваши слова разумны. Я запомню их и подумаю, как они соотносятся и переплетаются с нашим учением.

Глядя на него, я почувствовал, что этот раввин — именно тот, кто нам нужен. Он желал блага своему народу, был открыт к разговору, умён и не питал ненависти к Империи. Его ответ не был согласием — но было бы глупо требовать его сейчас. Тем более что решения принимает не он один. Итога ещё не было, но тонкая нить уже нащупана. А этот очаг беспокойства следовало погасить. Империя должна выжить — вопреки ожиданиям всяких верующих.

———

1 - Приветствую тебя, император Цезарь Марк Аврелий Антонин Август — владыка мудрости и умеренности. Приветствую тебя, император Цезарь Луций Аврелий Коммод Август.

2 - Для раввина вполне понятно, то, как рассказал историю Коммод-римлянин. Где-то он упрощает, ошибается, где-то выражается в парадигме Рима, пытается узреть политические интересы в восстановлении Иудеи. Это в реальности не было направлено против Египта, но Йехуда понимает кто ему рассказывает. В целом его сильно напрягло лишь то, что знает и как читает Коммод их Писание. Но покинуть встречу обиженным, на эмоциях, без никаких результатов, — было бы глупо.

***

931 (178) 16 августа, Рим, Палатиум

Завершив разговор с раввином, рабочий день не был ещё оконченным. На этот день было назначено ещё одно важное собрание, которое уже несколько раз откладывалось, и испытывать терпение исполнителей дальше было бы неразумно.

Предстояло обсудить выбор места и общие принципы обустройства Военной Академии. Имея за плечами недавний опыт работы над Университетом, я подошёл к подготовке куда основательнее, и именно этим объяснялась ожидаемая затянутость обсуждения.

Среди приглашённых были уже знакомые мне исполнители — агрименсоры, инженеры, чиновники снабжения. Но место учителей заняли давние знакомые: дуксы Маркоманской войны. Стратеги с бесценным, ещё свежим опытом, который было бы непростительной ошибкой отложить до следующего испытания.

Несмотря на то что проект Марса в данный момент не являлся приоритетным, я всё же уделял ему внимание по мере возможности. Ранее, ещё до того как пришло время обсуждать само строительство, я отдал ряд указаний начать некоторые работы.

Первой задачей, которую я обозначил каждому стратегу отдельно, — стало составление Книги Памяти Войны. По сути, это должны были быть мемуары. Как источник они, разумеется, не отличались бы точностью, но мне было важно понять, что сохранится и можно почерпнуть в коллективной памяти. Я дал лишь самые общие указания: писать о том, что запомнилось, удивило, заставило задуматься или встревожило; фиксировать идеи, наблюдения, заметки по войне. Объём значения не имел — пусть каждый пишет так, как может.

Второй задачей стала работа над Военным уставом. Дело это было непростым: следовало облечь боевой опыт в форму правил, не убив при этом живую инициативу. Война слишком часто ставит перед командиром непредвиденные обстоятельства, и потому требовалось найти баланс между необходимым формализмом и живой инициативой.

Хорошим в этом проекте было и то, что работа над этим проектом могла начинаться ещё до появления утверждённых куррикулумов и даже без окончательно выбранного места — в отличие от Университета.

На первом этапе Военная Академия мыслилась как единый центр: архив, школа кадров, своего рода генеральный штаб и одновременно авангард военной мысли. В будущем эти функции следовало бы разделить, но при нехватке людей и опыта разумнее было временно соединить их воедино.

Именно так я и сформулировал требования на совете. Район для размещения Академии и примерные размеры уже были более или менее ясны — Марсово поле. Этот вопрос занял меньше всего времени: там существовало лишь два или три подходящих участка. Потому, памятуя об опыте с Университетом, я представил довольно подробный перечень требований к будущей Академии.

— Академия должна быть защищённым местом, — говорил я. — Как каструм. Здесь мы будем учить военному делу с юных лет, и будущие центурионы, легаты, стратеги должны ещё в её стенах привыкать к тяготам службы.

Сделав паузу, я вспомнил, как уже прежде убеждал в необходимости учить военному делу с детства:

«Мы обучаемся в семьях, но опыт у всех разный, а легион — един. Даже ремесленников учат своему делу с малых лет, хотя их труд мирный и неопасный. Военному же тем более следует учиться с ранних лет. Если щенка оставить весёлым и игривым, он не станет сторожевым псом. Его воспитывают с первых дней. Так и мы улучшим наши легионы, если будем растить воинов в военных условиях с детства».

После этого никто не стал спорить — напротив, многие сетовали, что до сих пор подобного не было устроено, вспоминая собственные ошибки юных лет.

— Академию следует беречь, как аквилу. У легиона есть своя аквила, а у всей армии Империи ею станет Академия. И отношение к ней должно быть таким же. Это — храм нашего отца Марса.

Поскольку основной и первой функцией Академии должно было стать обучение, именно этому аспекту я уделил наибольшее внимание: строительству защитной стены с башнями, казармам зимнего типа для проживания, лекторам, аудиториям, библиотеке, архиву, арсеналу, складам, стадионам и различным снарядам для физической подготовки — как индивидуальной, так и групповой.

Описал элементы тренировок, уже опробованные в Капуе, — те, что показали свою полезность и практическую применимость. Также были предусмотрены кузница и мастерские, где ученики смогут не только наблюдать, но и сами учиться чинить оружие и снаряжение.

Не забыл и об артиллерии: для неё должен быть выделен отдельный полигон с самыми передовыми орудиями — как полевыми, так и осадными. Для будущих артиллеристов планировались более интенсивные занятия по математике. При необходимости они смогут проходить экстерные курсы в Университете.

Также я дал распоряжение разработать отличительную форму для тиронов — молодых курсантов Академии. Предварительно это должна была быть стилизованная и легко узнаваемая нашивка на тунике — на плече или груди, а также коричневый пояс с синей полосой, как первый знак принадлежности к военному сословию. По окончании обучения они будут получать синий пояс и медный перстень.

— Почему именно медный? — спросил Нигер. — Можно ведь позволить хотя бы серебряные.

— Я думал об этом, — ответил я. — Но разве серебро — металл воина? Железо — вот его стихия. Но железо ржавеет. А медь тускнеет, но не так быстро. Заботясь о блеске перстня, воин будет снова и снова вспоминать об Академии. Именно об этом я думал, выбирая медь.

— Тогда можно бронзовые, — задумчиво сказал Нигер. — Они ценнее и прочнее. И на войне бронза тоже имеет цену. К тому же она темнеет со временем — и может так же напоминать об Академии.

— Можно, — согласился я. — Я буду только рад, если для этих перстней со временем будет использоваться особый сплав — такой, чтобы его нельзя было подделать. Но это уже дело будущего.

В детстве я помнил, с каким восхищением разглядывал военную технику в музеях. Это важно не только для науки, но и для воспитания. Сейчас же в Риме даже не возникало мысли о систематическом хранении образцов вооружения и снаряжения. Потому я уделил немало времени объяснению задач и смысла Военного музея — Военного Зала Памяти.

Я предложил, чтобы в нём хранились и списки всех героев, когда-либо и где-либо павших в войнах Империи. Начать следовало с последней — Маркоманской войны. Это будет непростая задача, которая всколыхнёт легионы, но необходимая. Я уверен, воинам понравится идея, что имена их братьев высечены и сохранены в Зале Памяти в Риме.

В будущем такие сведения должны будут собираться своевременно; соответствующие указания мы в скором времени распространим по всем частям.

Далее я поделился мыслью о создании Единой Императорской Стратегической Коллегии при Академии. Органа, который будет вести учёт угроз и войн не с точки зрения отдельного лимеса или провинции, а с позиции всей Империи. Учёт сил, их состояния и размещения, разработка упреждающих планов защиты Империи, а также подготовка кампаний за её пределами.

В целом подобный опыт у Рима уже есть, но я хотел выделить его, усилить и, главное, систематизировать. Конечно же, во главе этой Коллегии должен стоять Император — тем самым подтверждая не только свой титул, но и военный смысл власти.

Затем речь зашла о сборе военной литературы, проверке и обновлении знаний: что устарело, что требует пересмотра, а что необходимо дополнить. Отдельно я указал на важность систематической разведки данных о соседях Империи — прежде всего о тех, кто доставляет нам наибольшие тревоги: племенах лимеса в Европе, Африке и Аравии, а также о государствах — как клиентских, так и враждебных, прежде всего Парфии.

— И, разумеется, мы не упустим важнейший момент — храм Академии, — я перешёл к новой теме. — Храм может быть посвящён лишь Марсу-Отцу. В нём будет высечена статуя Марса, сурового и неподвижного, в застывшей позе. Он не увещевает и не зовет — он дозволяет. Он даёт право служить войне.

Сделав паузу, я вспомнил, как долго мы обсуждали эту композицию с отцом, прежде чем пришли к нынешнему решению. Имея подобный ансамбль у Университета, было бы упущением не создать его и для Академии — но с иным, более строгим смыслом.

— У входа будет размещён постамент. Спиной к вратам, преклонив одно колено и склонив голову, стоит Ромул — сын Марса, принимающий от отца не благость, но дозволение и долг. По обе стороны от него — женщина и мужчина. Женщина — Disciplina, она держит щит, предназначенный Ромулу. Мужчина — Virtus, с копьём, которое также вручает ему. Disciplina и Virtus обращены взором так, что смотрят одновременно и на Ромула, и на каждого входящего. Их лица суровы и испытывающи: достоин ли ты вступить на путь воина?

Я обвёл взглядом присутствующих. Все замерли, мысленно выстраивая этот образ.

— Это восхитительно… — вымолвил Максимин. — Это… выражает всё. Всю нашу суть.

После этих слов заговорили почти все сразу: обсуждали, как элементы ансамбля сочетаются друг с другом, как каждый из них работает на общий смысл, какие дополнительные значения можно в нём прочесть.

Мы с отцом лишь едва заметно улыбались, довольные произведённым впечатлением.

После этого последовали обширные обсуждения, касающиеся обустройства Академии и её защиты. Все понимали: то, что мы в неё закладываем, нельзя оставлять без должного внимания.

***

931 (178) 17 августа, Рим, Палатиум

Я не стал откладывать то, что задело меня при вчерашнем разговоре с раввином. Поэтому с раннего утра я передал записку Валерию Нумию через Тертуллиана — разговор с епископом требовал поспешности.

Вечером, когда на город уже начали опускаться первые сумерки, я принимал обоих в своём кабинете.

Епископ выглядел обеспокоенным — я выдернул его слишком резко и без пояснений. Что ж, со временем ему придётся к этому привыкнуть.

— Вчера у нас с отцом был гость, — начал я. — Иудейский учитель Йехуда ха-Наси. Ты слышал о нём?

— Слышал, — утвердительно кивнул епископ.

— Деталей того разговора я раскрывать не могу, но кое-что из сказанного касается и тебя, — я позволил себе немного интриги. — Как думаешь, о чём шла речь?

— Увы, не могу знать, — развёл руками епископ. — Тем много. Но, полагаю, всё сводится к желанию получить дозволение на свободу веры, подобно тому, что получили мы.

— Да, — кивнул я. — Их беспокоит то, что мы, несмотря на заявления в эдикте, по-прежнему суровы к ним. Когда же я спросил его, что он может предложить нам взамен, знаешь, что он ответил?

Епископ заметно успокоился и задумался. Спустя некоторое время он пожал плечами:

— Не думаю, что он мог предложить вам нечто существенное. Слишком силён страх и подозрение к ним, особенно в тех провинциях, где они разожгли огонь восстания.

— Верно, — согласился я. — Веры им нет. Но они начали оглядываться и присматриваться: не нашёлся ли уже кто-то, кто сумел получить от нас дозволение.

Я почти прямо высказал это. Епископ вскинул брови — сначала в удивлении, затем задумался и нахмурился.

— Если вы позвали меня, — медленно произнёс он, — значит, он упоминал нас. А следовательно, сказал вам нечто, что вам не понравилось. Но нам нечего скрывать от вас, Август. Тем более после данных слов. Если же среди нас есть глупцы — укажите их, и мы исправим это.

— Нет, Елифтерий, — устало ответил я. — Он не сказал ничего, что бросило бы тень на вас. Но он упомянул, что у вас было разногласие по одной книге, что вы собрались и решили этот вопрос. После этого мы стали относиться к вам благосклоннее. Для него это стало примером того, что можно сделать, чтобы добиться нашего расположения. И в целом нам всем будет спокойнее, если он в конце концов пойдёт тем же путём. Меня же тревожит иное — то, как легко он узнаёт о ваших внутренних делах. Особенно после данных слов.

Поняв суть претензии, епископ заметно побледнел.

— Не пугайся, — предупредительно поднял я руку. — Это не твоя ошибка. Просто о таком мы ещё не успели задуматься. И, по правде говоря, раввин оказал нам услугу, вскрыв это. Намеренно или нет — неважно. Важно другое: между христианами и иудеями существуют каналы общения. И по ним они узнают о том, что происходит у вас. Меня это не устраивает.

Я сделал короткую паузу.

— Плохи те дознаватели, что сами находятся под тайным взором. Потому я и предупреждаю тебя: подумай хорошо, кто и что знает. Кому и что ты говоришь. Я не думаю, что твои братья действуют со злым умыслом. Скорее — по неведению, по привычке, по слабости. Но нам от этого не легче.

Я чуть подался вперёд.

— Возможно, стоит выявить тех, кто не порвал связей с иудейскими родными и может невольно вынести лишнее. И отстранить их от дел, которые мы с тобой ведём. А лучше — использовать эти пути в свою пользу. Раз канал течёт в одну сторону, почему бы не повернуть его вспять? И при этом не обязательно говорить братьям прямо. Зачем причинять им боль и разрывать их на части?

Я откинулся на спинку кресла.

— В общем, действуй с разумом. Главное я обозначил. Остальное ты в силах додумать сам.

Епископ выглядел задумчивым.

— Подумай сам, — продолжил я. — Значит, от нас вы прячетесь, всё делаете втайне, а ваши враги по вере знают о вас больше, чем римляне. И уверен ли ты, что они узнают всё это ради блага? Потому речь идёт не только о наших делах, но и о ваших.

Я намеренно выделил последние слова.

Епископ слушал внимательно и сразу понял, что я имею в виду.

— Благодарю за предупреждение, Август, — кивнул он.

— В этом и состоит порядок Империи, — развёл я руками. — Тех, кто полезен и помогает нам, мы оберегаем. Я рад, что ты понял, к чему всё это может привести. Надеюсь на благоразумие. Не действуй грубо.

Он молча кивнул.

— Но есть ещё один момент… — я намеренно растянул слова. — Возвращаясь к тому, о чём мы говорили: иудеям нет полной веры. Есть обещания что-то изменить. Но когда именно и что именно изменится? И все ли примут эти изменения? Я уверен, что Йехуда не владеет умами всех иудеев. Как поступят те, кто с ним не согласится? Ведь и у вас на соборе не все пришли к единому мнению, верно?

— Верно, — вновь кивнул епископ. — Вы рассуждаете справедливо, и ваши опасения обоснованны. Не все послушают этого раввина. Есть и такие, кто скрывается, кто шепчет яд в сердца, кто продолжает лелеять старые надежды.

— Вот видишь, — спокойно ответил я. — И мы с тобой будем глупы, если не станем наблюдать за глупцами, способными сжечь город, в котором мы живём.

Я посмотрел Елифтерию прямо в глаза.

— Потому, Елифтерий, я считаю необходимым наблюдение. Пусть ничего худого не случится — тем лучше. Но если случится? Предупреждён — значит вооружён. Нам важно следить за иудеями до тех пор, пока изменения, о которых говорит Йехуда, не будут действительно приняты. И сделать это разумнее всего сможете вы.

Елифтерий выглядел задумчивым, с заметным сомнением.

— Но… следить за целым народом? — осторожно произнёс он. — Праведно ли это? Мы готовы обличать зло, когда оно уже совершено…

— Именно, — мягко, но твёрдо перебил я. — Зло, которое уже совершено. А нам важно удержать сердца от греха прежде, чем он станет делом. Предупредить, а не оплакивать последствия.

Я на мгновение помолчал.

— Вспомни Каина и Авеля. Каин ожесточился сердцем, и Бог предупредил его, прежде чем была пролита кровь. Иудеи сейчас похожи на Каина — они стоят перед выбором. Мы понимаем, что зло может быть совершено. Но не допустить его — разве это не благодеяние?

— Понимаю… вы правы, Август, — неуверенно произнёс Елифтерий. — Но поймите и нас правильно: у нас просто нет таких сил, чтобы наблюдать за каждым. Это выше наших возможностей.

— Понимаю, — кивнул я. — Возможно, я выразил свою мысль не совсем верно и тем самым вас напугал. Да, следить за всем народом — это и впрямь чрезмерно и невозможно. Я говорю о другом. Нужно наблюдать в целом. Обращать внимание. Если вы заметите что-то странное: необычные встречи, подозрительных гостей, частые поездки — это уже в пределах ваших сил.

Я сделал паузу.

— Я не жду многого. Но если будет замысел, если что-то начнёт складываться — я надеюсь, что именно вы это заметите. Просто потому, что вы смотрите внимательнее других.

Епископ, выслушав меня, заметно успокоился и кивнул.

— Да, если мы узрим нечто необычное, мы предупредим вас, Август, — заверил он.

На этом наш разговор завершился. После того как они ушли, я остался в кабинете, заложив руки за голову, и задумался — не перегнул ли я палку с этим наблюдением?

Но… иудеи вызывали у меня необъяснимое беспокойство, когда думаю о них. Не доверяю я им.

Глава 52

931 (178) 21 августа, Рим, Палатиум

Решив самые срочные дела и на время отложив религиозную тему, я вернулся к тому, что находилось в моём личном ведении.

Одним из таких дел была Кустодия Претуры — внутренняя безопасность, которую всегда должен курировать Август. В данном случае отец делегировал это мне: во-первых, потому что именно я инициировал все преобразования и лучше других понимал, к чему стремлюсь; во-вторых — как проверку моей зрелости в ведении дел. Но одно — знать, чего хочешь добиться, и совсем другое — понимать, как к этому прийти.

Мне повезло заполучить Валерия Нумия — человека, сочетающего в себе принципы и беспринципность. Звучит противоречиво, но именно таков идеал для этого дела. Он должен быть честен и ответственен за порученное, но при этом готов использовать приёмы, которые могут претить простому и прямому человеку, но остаются необходимыми. Это под силу лишь тому, кто живёт по принципу: цель оправдывает средства — при условии, что сама цель остаётся чистой.

Свои знания о новом деле я передавал Валерию лишь интуитивно, без чётких наставлений. Однако он понимал с полуслова и вскоре начал проявлять собственную инициативу в развитии Кустодии.

Пока успехи были скромны. Но Кустодия — инструмент, который куют годами, а порой и поколениями. Чего можно добиться за неполный год?

Тем не менее сейчас я читал его донесения — аккуратные, хоть и не всегда ровные по почерку. Уже по тому, как человек подаёт информацию, можно многое понять о его мышлении.

Свитки были сгруппированы по дивизиям, за которыми велось наблюдение. Это уже говорило о порядке. Внутри каждой группы они были разложены одинаково. Заметив это, я невольно улыбнулся: порядок начинал проступать сам.

Я начал изучение с первой дивизии — Имперской Кустодии, то есть охраны семьи. Комплектовать её, как и остальные дивизии, оказалось непросто. С одной стороны существовали строгие требования к этому делу. С другой — требовалось обеспечить нужную численность и при этом не унизить действующих преторианцев.

Мы исходили из того, чтобы на командные должности — декурионов и центурионов — назначить тех немногих, кто действительно соответствовал установленным критериям. Однако пришлось включить и некоторых, кто подходил не полностью, но доказал личную верность и уже успел себя отметить. Такие люди должны быть ближе, под присмотром. Рядовыми же назначали менее подходящих, но без откровенных нареканий.

Они несли службу в Палатиуме, сопровождали членов нашей семьи и исполняли церемониальные обязанности там, где это требовалось.

Валерий в первую очередь взялся проверять, как именно они несут охрану. Несколько раз предпринимались попытки проникновения в Палатиум: незаметно, в открытую, через подкуп. В целом службу несли хорошо. Однако на менее заметных постах охранники порой расслаблялись.

Откровенные попытки проникнуть в Палатиум провалились. Но в двух случаях, когда нанятые актёры в богатых одеждах передавали подарки, уверяя, что их ждут и у них важные дела, — их пропустили. Этих охранников сразу взяли на заметку.

Затем начали наблюдать за их досугом: кто и как отдыхает, куда ходит, где и сколько тратит. Здесь также вскрылось несколько подозрительных деталей, тем более что в числе отмеченных оказались два декуриона и один центурион. Пока за ними лишь наблюдают.

Параллельно начали тихо собирать папки на командный состав. Пока краткие: имя, происхождение, служба, должность, заметки. Я просматривал их лично. Некоторые заставляли задуматься.

Отложив эти свитки, я подвинул следующие — Эксплораторы Претуры. Я понимал, что их название созвучно легиону, проходящему обучение в Капуе, однако по сути это была разведка в чистом виде — просто каждый занимался своим полем. Их задачей являлась тихая, незаметная агентурная работа. Сейчас они выехали в провинции, налаживать сети как в легионах, так и в городах, а также среди клиентских племён. Это, безусловно, потребует времени.

Поскольку это тайная служба, наблюдать за ними было сложнее. Они и сами держались настороженно, постоянно оглядываясь. Пока всё ограничивалось наблюдением за досугом и составлением личных дел. Информации ещё слишком мало для выводов. Однако, судя по их собственным донесениям, работа действительно ведётся.

Следом шли Военные Инспекторы — контрразведка. Объём данных по ним был сопоставим с разведкой. Они вместе с эксплораторами выехали в провинции, в первую очередь — в легионы, где и налаживают свои сети. В целом это одни из самых малочисленных дивизий: людей, подходящих для такой службы, оказалось немного.

А вот свитков по Политикам оказалось значительно больше. Сама дивизия не самая многочисленная, но и не столь велика, как Охрана или Гарнизон. Зато люди там оказались самыми ушлыми и скользкими — как и всё, что касается политики. Донесения от них поступали неохотно и не спеша; пока они лишь «налаживали работу». Но, читая их отчёты, я не мог понять главного — в чью именно пользу они её налаживают.

Я знал, что в Претуре есть подобные кадры, не вполне чистые на руку. Моё рассуждение было простым: дав им работу по профилю, я сделаю их более полезными. Пока же пользы было немного. Хорошо было то, что их изолировали от остальных преторианцев. Плохо — что внутри дивизии они стали более консолидированными и свободными в действиях. Свитки пестрели записями о том, кто, когда и в чей дом заходил. Разбираться в этом следовало отдельно. Я сделал пометку и отложил их: с наскоку здесь было не понять, что именно всё это значит.

Решив для ясности просмотреть раздел досуга у Политиков, я только хмыкнул: с этим у них всё было в порядке — жили они красиво.

Далее я перешёл к делам Экономиков, Кустодия Айрарума — дивизии Квинта Регула. В целом я знал, чем они занимаются: Регул, мой друг ещё по Германской войне, докладывал достаточно подробно, и я сам немало размышлял над вопросами экономической безопасности. Пока у них было больше учёбы, чем реальной работы. Тем не менее заметки Нумия я тоже внимательно прочитал — такие вещи не стоит пропускать. В целом дела в дивизии шли нормально, и я не сомневался, что немалую роль в этом сыграло моё пристальное внимание.

Вздохнув, я уставился на самую объёмную кипу свитков — донесения по Гарнизону Рима. По сути, это была крупнейшая дивизия: туда стекались все, кто не вписывался в профильные подразделения. Да и сам Город немал — для поддержания порядка требуется множество преторианцев.

Читая донесения, я быстро понял: передо мной вторая клоака Претуры. Те, кто был поумнее и повлиятельнее, сумели проскочить в Политики. А вот остальные, ненадёжные и скользкие, укомплектовали Гарнизон. В целом это не было срочной угрозой, но такие Авгиевы конюшни нельзя оставлять без внимания — их нужно вычищать медленно и последовательно.

Складывалось впечатление, будто эти люди решили, что я отдал им Город «на кормление». Взятки, связи с теневыми личностями, покрытие попрошаек и мелких воришек, вымогательства у хозяев лавок и таверн, прочие нарушения службы — читая всё это, хотелось схватиться за голову.

Закончив с этими донесениями, я взялся за последние свитки — Экзекуторы, которые теперь находились в Капуе. Я сразу распорядился, чтобы Нумий отправил туда соглядатая — под видом серва или наёмного рабочего. Он наблюдал за ними постоянно, даже тогда, когда я сам был в лагере, и регулярно присылал отчёты.

Здесь, впрочем, всё было проще. Это были прямые, незамысловатые люди, не склонные к размышлениям. Их дело — исполнять. Таких я и подбирал. Возможно, иногда нужны и более умные, способные к инициативе и нестандартным решениям, но как часто это действительно требуется? Экзекуторы должны делать ровно то, что им приказано.

Когда они оставались без дела, начинали сходить с ума. Но стоило им заменить Эксплораторов на Дороге Мучений — и вся глупость выходила из них вместе с потом и кровью. Так что здесь всё было ясно: инструмент грубый, но надёжный.

Я сложил локти на столе и задумался. Спустя некоторое время ко мне вошёл Нумий. Я кивком указал ему на стул напротив.

— Я изучил донесения. Уже лучше, чем раньше. Так и продолжай. Вопрос пока один: неужели всё настолько плохо с Гарнизоном?

Валерий на мгновение задумался, затем ответил:

— Нарушений много. Но если рассуждать здраво — не все этим занимаются. Иначе Город уже давно бы бунтовал. Есть лишь несколько когорт, которые погрязли в откровенно дурных делах. Остальные… кто-то пользуется мелкими поблажками — бесплатной едой, подарками, но не наглеет. Есть и те, кто несёт службу добросовестно. Мои люди отмечали случаи, когда они вмешивались в беспорядки и наводили справедливый порядок.

Я кивнул, соглашаясь со своими мыслями.

— Есть ещё какие-нибудь замечания, наблюдения? — спросил я.

На этот раз Нумий задумался надолго. Я терпеливо ждал, понимая сложность вопроса.

— Мне кажется… — неуверенно начал он. — Дивизии стали обособляться. Первое время было трудно выделять людей: все общались друг с другом, как прежде. А в последнее время мы всё чаще держимся внутри своих дивизий. Дело… задания… они становятся основой разговоров и общения. Я сужу и по нашей.

Он вновь задумался, а затем сказал уже увереннее:

— Да, думаю, парни привыкают к тому делу, к которому приставлены. Общаются и со знакомыми из других дивизий, но это уже не то, не так, как со своими.

Это радовало. Впрочем, процесс был мне понятен: общее дело всегда сплачивает и формирует коллектив.

— Это хорошо. Продолжайте наблюдение.

Нумий молча поднялся, отдал воинское приветствие и вышел. А я остался за столом, размышляя: наказать и изгнать — дело нехитрое. Гораздо сложнее понять, где взять тех, кем их заменить.

***

931 (178) 25 августа, Рим, Палатиум

После заседаний, посвящённых Университету и Военной Академии, неожиданно обозначилось ещё одно обсуждение — строительство здания Курии Порядка. Того самого здания, которому предстояло со временем стать аналитическим центром Империи.

Отец был заметно недоволен. Слишком много строек, слишком объёмные заказы — всё это ложилось серьёзной нагрузкой. Я не стал с этим спорить: дело действительно не было срочным.

— Но, отец, — всё же возразил я, — что нам стоит уже сейчас поручить проект и выбор участка? Пусть строительство и не начнётся в ближайшее время, но лучше заранее определить, где и что будет возведено, чтобы позже не сожалеть о занятом удобном месте. К тому же и сам проект здания потребует времени.

Я на мгновение задумался и добавил:

— Пока Курия Порядка размещается в Палатиуме. Вначале это было не слишком удобно, но мы привыкли, и сами службы уже работают. В отдельном здании им, безусловно, будет лучше, однако я согласен — это можно отложить.

Отец некоторое время молчал, затем проворчал:

— Если речь лишь о выборе участка и начале архитектурных работ — тогда я согласен.

Поэтому это заседание собрало уже почти всех знакомых лиц, но на этот раз места учёных и стратегов заняли советники из действующих проектов.

— Пока мы обсуждаем лишь выбор участка и облик самой Курии, — пояснил я. — Строительство может начаться позже. После Университета или Академии.

Архитектор согласно кивнул:

— Это разумно. Иначе строительство окажется куда сложнее и дороже.

Было заметно, как и другие исполнители незаметно выдохнули, приободрившись.

— Самый важный вопрос, который нам стоит решить сейчас, — выбор участка и его закрепление, чтобы не упустить, — продолжил я. — Если для Университета можно было выбрать окраину, а для Академии место было очевидным, то для Курии Порядка придётся искать землю в самом Городе. Причём так, чтобы она находилась рядом с нами, с Курией Юлия и другими зданиями управления. Что скажете?

Все задумались. Дольше всех — агрименсор. Он склонился над свитками и планами, разложенными перед ним.

— Насколько большой участок требуется? — наконец спросил он.

— Думаю, сопоставимый с Курией Юлия, — ответил я после короткой паузы. — Возможно, даже больше. Эта Курия должна будет вместить более тысячи служащих.

Разговор вновь стих — все углубились в расчёты.

— Мест не так много, как может показаться, — наконец произнёс агрименсор. — Центр Рима плотно застроен. Я бы предложил склон Палатинского холма со стороны Форума. Рядом Виа Сакра, Форум и Палатиум.

Мы переглянулись. Замысел был хорош, но застраивать окрестности Палатиума не слишком хотелось.

— Есть ли иные варианты? — спросил отец.

— Можно рассмотреть участок между Форумом Траяна и Форумом Августа, — ответил агрименсор. — Место тоже удачное и достаточно близкое.

— Хорошее место, — согласился отец. — Думаю, стоит выбирать между этими двумя.

— Я бы не хотел чрезмерно застраивать пространство вокруг Палатиума, — высказался я. — Не спорю, место там превосходное, но для будущих замыслов его всё равно не хватит. Возможно, центр стоит расширять.

После этого разговор оживился: начали взвешивать доводы «за» и «против», а также предлагать новые варианты.

— Что же, тогда выберем участок между Форумами Траяна и Августа, — после долгих споров решил отец. — Этот участок следует учесть на будущее, чтобы его не застроили чем-либо случайно.

— Не волнуйтесь, всё будет сделано, — с облегчением кивнул агрименсор.

— Раз так, — вступил архитектор, понимая, что теперь очередь за ним, — давайте определим, как должно выглядеть здание и какие требования к нему предъявляются.

Я развернул свиток с подготовленным описанием и огласил:

— Здание должно выражать два принципа. Первый — Порядок. Второй — Логос, универсум. Тем самым оно будет воплощать новую философию Нового Стоицизма. Само здание должно быть предельно функциональным и предназначенным в первую очередь для работы. У него должен быть главный вход, из которого можно попасть в любой раздел Курии. Каждый раздел — это отдельный проект, и сам он должен отражать идею того дела, которому служит.

Я продолжал описывать Курию, переходя от общего к частностям. Указывал, что здание должно включать подземные, скрытые этажи — для архивов и закрытых отделов, — и одновременно тянуться вверх, подчёркивая устремлённость к порядку и смыслу.

В нём должен быть вместительный аудиториум, сопоставимый с залом сенаторов в Курии Юлия, предназначенный для общих собраний, докладов и стратегических обсуждений.

Далее заседание прошло уже привычно и даже слегка скучно — чувствовалось, что все устали от подобных обсуждений. Благо в ближайшее время не предвиделось иных строительных проектов, сопоставимых по масштабу.

Под конец мы ещё раз подчеркнули, что этот проект не является срочным: сейчас важны лишь первые два. Курию же мы будем продумывать постепенно, без спешки. Мне казалось, что это пойдёт ей на пользу — в ней мы сможем воплотить все новшества, опробованные в Университете и Академии, а от ошибок постараемся избавиться.

Так, как мне виделось, она станет третьей по очереди, но первой по полноте воплощения.

***

931 (178) 31 августа, Рим, Палатиум

Сегодня мой день рождения.

День особенный — и, признаться, заставивший нас немало поломать голову над тем, как именно его провести.

Дело в том, что существует старый порядок, знакомый и понятный. Когда я был лишь Цезарем, этот день носил скорее семейный характер. Теперь же я Август, пусть и младший, и мой день рождения — dies natalis Augusti — перестал быть частным событием, превратившись в публичный акт.

Сложность заключалась в ином. Мы провозгласили новую философию. Если ранее Август воспринимался как живое божество или, по меньшей мере, как носитель божественной сущности, то теперь мы сознательно отодвигали этот образ в сторону. Август объявлялся проводником Логоса, хранителем порядка, понтификом — но не объектом поклонения.

Это меняло не только смысл, но и саму форму праздника.

Во-первых, следовало отказаться от обязательных жертв Императору как живому божеству — тем более в день его рождения. Менялись формулы, менялся и характер приношений.

Но, как известно, природа не терпит пустоты. А потому, во-вторых, необходимо было наполнить этот день новым содержанием — таким, которое соответствовало бы нашему мировоззрению и не разрушало, а переосмысливало традицию.

А раз дело касалось общественного, то именно этой части и предстояло измениться. Частное же мы оставили как есть — оно никого не касалось, кроме нашей семьи. И даже я не решился бы затрагивать семейные традиции.

Утро начиналось как прежде. Я стоял в кругу семьи: рядом — молчаливая и слегка взволнованная Криспина, позади — отец и мать, далее, согласно возрасту и положению, расположились сестры и другие родные, оказавшиеся в этот день с нами.

Я подошел к семейным Ларам и возложил жертву моему личному гению. Для моего нынешнего сознания в этом было нечто отстраненное, почти формальное, но для римлян это часть веры, укорененной в быту. Ритуал — и ничего более.

Остальные стояли молчаливыми свидетелями. Никаких громких поздравлений, гимнов или песен.

После этого мы направились в атриум Палатиума, где нас уже ожидали гости. И вот здесь начинались изменения, которые мы решили внести.

Мы установили жертвенник Логосу.

Над тем, каким он должен быть, мы спорили долго. Если персонифицировать — то каков Логос? Мужчина или Женщина? Старец или Младенец? Я же доказывал отцу, что Логос не имеет рода. Будучи извечным, он превыше деления на мужское и женское. А значит, выразить его в одном обличии — уже умалить его сущность.

То же касалось и возраста. Логос не может быть ни млад, ни стар — он вне времени.

Если эти доводы разум принимал легко, то вопрос о том, является ли Логос личностью или же он — чистая Идея, оставался открытым. Мы с отцом склонялись ко второму. Для нас Логос был порядком, законом мира, а не существом.

Но и здесь мы решили не доходить до крайностей. В Империи есть и иудеи, и христиане, и множество иных людей, для которых бог немыслим без личного образа. Идея им чужда. А раз так — зачем спорить? Пусть каждый верит так, как считает верным, пока не найден неопровержимый ответ.

И именно здесь возникала главная трудность: как выразить в форме то, что по своей природе предельно абстрактно?

Мы с отцом подошли к жертвеннику. Я стоял чуть позади него: он — Понтифик Логоса, я — Младший Понтифик Логоса.

На белом мраморном постаменте, опираясь на четыре угловые опоры, покоился мраморный шар. Он был полым; внизу имелось отверстие. По окружности шар обрамляли семь лучей, каждый — из разного вещества: золото, серебро, медь, железо, олово, свинец и седьмой — в виде стеклянной колбы с заключённой внутри ртутью. Так была выражена полнота материи Логоса, от благородного к тяжёлому, от твёрдого к текучему.

Отец взял серебряный кувшин и вылил воду в выемку у основания. Внутри образовался замкнутый водный круг — знак жизни и движения, элемента воды Логоса.

Затем под шар в бронзовую чашу мы вылили масло, и отец поджёг его. Огонь выразил силу и энергию. Свет, поднимаясь снизу, наполнил полость шара и засиял приглушённым, матовым блеском. В поверхности были оставлены крошечные отверстия, сквозь которые прорывались тонкие яркие лучи. Так являлись свет и мудрость Логоса — как звезда, освещающая путь. Дым и колебание пламени завершали образ последнего элемента — воздуха.

На это действо были приглашены сенаторы, префект города, консулы, понтифики и другие должностные лица, уже знакомые с римским ритуалом. Мы держались сдержанно и молчаливо, выражая почтение Логосу без излишней пышности.

Затем я взял чашу с вином и зерном и, следуя древнему обычаю, совершил краткое возлияние.

— Pro ordine et concordia Imperii![1] - отчётливо возвестил я.

После паузы я продолжил, уже осознанно выходя за пределы привычной формулы:

— Мы признаём Логос началом всего сущего. Он — источник порядка в мире. Мы — тень и свет его порядка. Империя есть его выражение и воплощение. Служить ему — значит служить благу и устойчивости всех, кто живёт под властью Империи. Логосу мы клянёмся в верности.

Присутствующие, поражённые новизной формулы, молча кивнули, принимая сказанное как должное.

На этом ритуал был завершён. Понтифики отметили проведённое действо в своих табулах, фиксируя формулы и порядок обряда.

После этого гости кратко выразили своё почтение и стали расходиться. Нас же с отцом ожидали дальнейшие приёмы: день оказался скорее рабочим, чем праздничным. Нас посетили различные знатные гости, клиенты, союзники и просто друзья — все они в сдержанной форме выражали признание и почтение нам как Августам и Понтификам Логоса.

Пояснения о том, как следует проводить этот день в провинциях, мы разослали заранее, однако я понимал, что новый порядок утвердится не сразу. Для этого потребуется время. В Риме же всё прошло так, как мы и задумывали: без личных жертвоприношений императору, лишь с произнесением новых формул, обращённых прежде всего к Логосу и его Порядку.

Вечером мы устроили Cena Augustorum — скромный пир, в согласии с нашей семейной стоической традицией. Мы просто собрались вместе и за неспешной трапезой беседовали, вспоминали разные случаи из прошлого, позволяли себе лёгкие шутки.

Женщины вели себя более сдержанно, как того требовал обычай. Криспина старалась перенимать манеру поведения матери, входя в роль Августы: она была немногословна и осторожна, однако в ней уже начинала исчезать прежняя скованность и пугливость. Она чувствовала мою поддержку и потому держалась увереннее, не выходя за установленные рамки. Понемногу она начинала осознавать, что является частью моей чести — dignitas, хотя до самостоятельного политического актора ей было ещё далеко.

За пиром она стала заметно более разговорчивой, чем днём, когда оставалась скорее молчаливой тенью, выражая благочестие и уважение к обряду. Я старался поддерживать её участие в беседе, отвечал на реплики, давал пояснения. В её глазах я видел радость и благодарность.

Лишь к Люцилле она держалась настороженно — между ними явно пробежала некая кошка. Я не стал вникать в причины, решив, что женщины сами уладят это между собой: моё вмешательство скорее усугубило бы ситуацию, да и забот у меня хватало.

Под конец вечера все решили преподнести мне скромные, личные подарки. Это было приятно.

Криспина вручила мне свиток.

— Я нашла редкий свиток с размышлениями Сенеки. Подумала, тебе будет интересно, — сказала она, слегка покраснев.

Я открыто улыбнулся:

— Спасибо, Криспина. Этот свиток всегда будет лежать у меня на столе.

Сёстры подарили некоторые элементы одежды — фибулы, пояс. Отец же вручил мне свиток с сочинениями малоизвестного стоика: раз он выбрал его сам, значит, стоит внимательно изучить.

Так и закончился этот день.

Сегодня мне 17 лет. Я уже взрослый — и всё ещё в самом начале пути, полного ожиданий и надежд.

———

1 - Во имя порядка и согласия в Империи.

Глава 53

931 (178) 2 сентября, Капуя, близ лагеря тренировки Эксплораторов

Все же как прекрасны римские дороги!

Я был в превосходном расположении духа, двигаясь на Буцелии лёгким аллюром. Гнать уже не имело смысла — мы были близки к лагерю и до темноты успевали без труда. Могли бы и быстрее, но я был не налегке: увы, анты не умели ездить верхом, и потому для них пришлось организовать крытую телегу, которую, впрочем, весьма резво тянула пара крепких жеребцов.

Я с чистым сердцем покинул Рим, поцеловав слегка опечаленную Криспину на прощание и оставив отца разбираться с делами в Городе.

Мне же не терпелось собственными глазами увидеть, как продвигаются дела в лагере.

Наконец вдали показалось поле, над которым возвышались стены нашего лагеря. Я перевёл коня на шаг, дожидаясь отставших спутников.

Вскоре нас заметила стража. Был подан сигнал — наши штандарты они узнали сразу, а о моём прибытии были уведомлены заранее. Ворота предусмотрительно открылись, и мы без задержек направились прямо к претории, где нас уже ожидали Флавий Декстер, Аркадий и префект Экзекуторов Публий Таррунтенний Патерн.

— Приветствуем тебя, Август! — по-военному отчётливо приветствовал меня Флавий Декстер, как префект каструма.

— Рад видеть вас, друзья! — широко улыбнулся я, пребывая в приподнятом настроении. — Скучали?

— У нас не было времени для скуки, Август, — ухмыльнулся Декстер и, тут же посерьёзнев, добавил: — Мы рады вас видеть.

Остальные командующие сдержанно выразили то же самое. Вместе мы направились в деревянное здание претории.

— Ну а у вас как обстоят дела, префект Таррунтений? — обратился я к главному Экзекутору.

— Тренируемся согласно вашим указаниям, Август, — скупо ответил префект.

Вообще, он по характеру был немногословен. Это могло создать ложное впечатление человека скверного и неприятного, но я знал, что это лишь черта его натуры. Он привык исполнять приказы без лишних обсуждений. Но как командир же он уже проявлял непререкаемый авторитет и высокую компетентность.

— Это хорошо, — кивнул я. — Что же, друзья. С делами в Риме я на время закончил…

— С чем мы вас и поздравляем, Август! — тут же вклинился Декстер.

Остальные, улыбаясь, выразили одобрение моему новому статусу.

— Спасибо вам, — улыбнулся я.

А затем, уже серьёзно, продолжил:

— Раз с делами окончено, нас ждут суровые тренировки. И я, Люций Август Коммод, обещаю, что они вам понравятся. Но сперва я хочу услышать подробнее, как обстоят дела. Говори ты, Декстер.

— Наша когорта не прекращала обучение велитов верховой езде. Сарматы оказались хорошими учителями, так что теперь можно сказать, что они уже не падают и не мучают коней.

Аркадий скупо улыбнулся.

— Мы получили от кожевников новые сёдла и снаряжение для коней, — подхватил он. — Вначале было сложно и нам, и коням. Но теперь могу сказать, что польза есть — управлять стало легче. Правда, переобучение займёт время. Велитам проще учиться с подпорками для ног. Плохо лишь то, что пока нам выдали всего пять комплектов.

— Всего пять? — я вскинул брови. — Это мало! При таком темпе они укомплектуют когорту лишь к концу следующего года. Я поговорю с мастерами.

— Наша дивизия уже сносно проходит ту полосу, что вы установили, Август, — доложил Патерн. — Но что дальше?

— Дальше надо продолжать, префект, — ответил я. — «Сносно» — это лишь начало пути. Нам же нужно проходить её как звери: ловко, как белки, ползти, как змеи, прыгать, как лягушки, и красться, как кошки. Но к вашим тренировкам мы добавим и бои — подлую борьбу.

— Это как? — спросил Аркадий.

— Увидите завтра. Хочу вас немного удивить, — ответил я загадочно. — Что же, Патерн, на этом пока всё. Вы можете идти.

Он поднялся, попрощался и вышел. Я же обратился к Эксплораторам:

— Некоторые тренировки у вас будут общими с ними. Но теперь появятся и отличия. К упражнениям для тела я добавлю упражнения для ума.

— Какие именно? — удивился Декстер.

Я хлопнул в ладони, и в помещение вошёл Тертуллиан, неся в руках предметы, незнакомые воинам. Ещё в Риме мне пришла мысль разнообразить обучение интеллектуальными занятиями. Первым на ум пришли шахматы, но, обдумав всё, я решил начать с более простого.

Я взял из рук Тертуллиана лист пергамента, развернул и разложил его на столе.

— Что это? — с любопытством спросил Декстер, разглядывая лист.

— Это поле, — провёл я рукой по разметке. — Как видите, оно разделено на квадраты — чёрные и белые. Обратите внимание на буквы сбоку и цифры снизу. Это для удобства обозначения каждого квадрата.

Я снова провёл рукой:

— Вот эта линия — А, затем Б, В и так далее. А колоны идут по числам: первая, вторая и далее. Каждый квадрат можно найти по линии и колонне: например, А5, Г2, Е2. Заметьте, цифры даны по новой системе счёта — так вы быстрее к ней привыкнете.

— Похоже на центурии в легионе, — заметил Декстер.

— Похоже, — согласился я. — Это поле учит видеть пространство сверху и запоминать его. В будущем это облегчит чтение и рисование кроков.

Я взял у Тертуллиана деревянную шкатулку и высыпал на стол чёрные и белые фишки. Заказал их из мрамора — чёрного и белого, размером с динарий. Для таких фишек используют обрезки, которые мастера обычно выбрасывают, так что стоили они недорого. Я заказал десять комплектов и столько же полей.

— Игра называется — «лягушки», — пояснил я. — Выставляются они вот таком порядке.

Далее я объяснил нехитрые правила.

— …Если ваша лягушка дойдёт до конца вражеского поля, она становится царицей и начинает прыгать вот так…

Все смотрели с явным интересом.

— Думаю, проще будет понять, если сыграем, — предложил я. — Давай с тобой, Декстер. Твои лягушки — белые, мои — чёрные.

Я показал на деле несколько приёмов, не объясняя их. Первую партию я выиграл. Вторую — тоже. Затем вызвался Аркадий. Он играл осторожнее, и победа далась мне уже с небольшим перевесом. Потом опять победил.

— Думаю, будет лучше, если вы сыграете между собой, — предложил я. — А я прослежу, чтобы правила соблюдались.

И оказалось что игра увлекла их настолько, что оторваться было невозможно. Воины — люди азартные.

— Могу показать вам и другую игру, она называется «донативы», — добавил я. — Она похожа на «лягушек», но здесь цель не забрать чужие фигуры, а избавиться от своих. Смотрите…

И я показал им игру в поддавки. Тут им пришлось сложнее: трудно было перестроить мысль — не захватить и уничтожить, а отдать и избавиться.

Я решил не торопить их и дать как следует усвоить правила. Спустя полтора часа я всё же привлёк их внимание:

— Этим играм вы обучите всех наших Эксплораторов. Но занятия телом не должны пострадать из-за них. Я привёз десять комплектов — думаю, этого вам хватит.

Я указал на то, что ранее занёс Тертуллиан.

— Если же понадобится больше, вы уже сможете изготовить их сами. Это несложно и недорого. А завтра утром я жду всех Эксплораторов на форуме.

После этого, попрощавшись, я ушёл в свою комнату — отдохнуть после дороги. Тертуллиан уже распорядился, чтобы мне подали ужин, и я решил до утра избавиться от лишних мыслей.

Следующий день, утро

Я осматривал четыреста моих Эксплораторов. Все они стояли в привычной для легиона стойке. Вроде бы прошло не так много времени с нашей последней встречи, но я всё же с затаённой надеждой ожидал увидеть изменения. Разумеется, их не было — это были не вчерашние фермеры.

— Приветствую славную Первую когорту Легиона Последнего Слова!

— Аве, Император! Аве, Август Коммод! — рявкнул строй, распугав нескольких птиц, отдыхавших в тени.

— Вы славно потрудились за время моего отсутствия. Как я слышал, вы стали чуть ловчее беременных белок. Ходят слухи, что вы даже научились отличать, где у коня морда, а где хвост.

Эксплораторы молча слушали.

— А раз так, — ухмыльнулся я, — пришло время для более взрослых игр.

Обернувшись, я подозвал к себе антов, что прибыли со мной.

— Это ваши наставники по бою в лесу. Впрочем, их умения пригодятся не только там: для ночных вылазок, тихого снятия охраны и других дел, где требуется не столько доблесть, сколько незаметное проникновение.

Я указал на одного из них:

— Вот этого парня зовут Дрого. Он из племени антов, что живут в далёких восточных лесах. Там жизнь сурова, и выживают, как звери. Потому и воюют они не грудь к груди, а из тени. Выживают умом, а не одной лишь силой.

Я сделал паузу и добавил:

— Поэтому не смотрите на них свысока. Они вас ещё удивят.

Затем я повысил голос:

— Но это не значит, что они лучше вас! Вам тоже есть чему их научить: языку, порядку, жизни в лагере.

Я обвёл строй суровым взглядом.

— Думаю, недавний урок, показавший пользу обучения сообща между римлянами и сарматами, вы усвоили. Потому хорошо подумайте над тем, что я сказал сейчас. Вы кажетесь мне людьми разумными, и я надеюсь, что мне не о чем волноваться. Ведь не стоит, верно?

— Нет! Не стоит! — выкрикнул Декстер, и его тут же подхватили остальные.

Далее мы занялись знакомством и обустройством моих рабов.

— Как нам к ним относиться? — спросил Декстер. — Они станут Эксплораторами?

— Пока они инструкторы боя — так к ним и относитесь. Они мои рабы. А станут ли они Эксплораторами, зависит от них самих. Шанс есть. Но им придётся постараться. Они должны быть так же хороши во всём, как и наши парни.

— Понял, — задумчиво буркнул Декстер.

Уже после обеда мы начали разминку и первые пробы боя. Анты, стараясь произвести впечатление, сражались яростно и жёстко.

— Нет, Драго, — покачал я головой. — Не так. Подумай, что ты в лесу. Ты вражеский лагерь уже изучил, путь выбрал, и тебе нужно проникнуть тихо. Твоя задача — убрать охрану, не подняв шума.

Он задумался, затем кивнул и коротко что-то объяснил своим. Тренировки сразу изменились. Анты стали двигаться легче, тише, без лишних движений.

Все бои проводились деревянными кинжалами. Они старались подкрасться сбоку, сбить с ног, повалить и завершить схватку как можно быстрее. Порой они даже зажимали рот ладонью, показывая, как удержать противника, чтобы тот не закричал.

Это были не техничные по форме бои, но в них чувствовался стиль — звериный, резкий. Многое строилось на ловкости и внезапных рывках. Эксплораторы к такому бою не привыкли, потому чаще проигрывали, стараясь взять силой.

Но анты уже понимали, чего я от них ожидаю и чему они должны обучить. Видя, что противник стремится навязать силовую борьбу, они отскакивали, изматывая его.

Я не оставался пассивным наблюдателем — комментировал, указывал на ошибки как своих, так и антов. Некоторые приёмы показывал сам, помня их из прошлой жизни.

— Вам нужно знать тело, — говорил я. — Тело даже самого сильного воина остаётся телом обычного человека. Есть точки, где боль ломает волю. Есть приёмы, где малое усилие выводит из строя. Самое простое — залом руки за спину.

Я осторожно продемонстрировал приём на одном из воинов.

— Видите: при таком вывихе невозможно стоять устойчиво. Каким бы сильным он ни был, вернуть руку он не сможет, пока вы его удерживаете. Смотрите как легко он подставляет мне шею сзади, стоит ему вот так надавить. Тут уже просто нанести удар в шею.

Я отпустил воина и обвёл взглядом строй:— Подлый бой — это искусство. Победить врага как можно быстрее, с наименьшими усилиями и движениями. Быстро. Ловко. Смертельно. У вас не будет времени драться со всеми подряд. Ваша задача — выполнить задание, проникнув туда, куда нужно. Если перед вами лагерь и цель — захватить вождя, не нужно побеждать всю охрану. Только тех, кто стоит на самом коротком, незаметном и тихом пути.

Спустя некоторое время я закончил с ними и направился к Экзекуторам — не стоило забывать и о них.

Пока я собрал лишь командующих и префекта в Претуре для совета. Когда с формальностями было покончено, я обвёл их взглядом и спросил:

— Ну, говорите. Как вам тут?

На лицах отразилось лёгкое непонимание.

— Хорошо, Август, — сухо ответил префект. — Тренируемся.

— А как вам кажутся эти тренировки теперь?

Командиры замялись.

— Интересные, — наконец произнёс один из центурионов. — Вначале было сложно. Хотя со стороны казалось, что ничего особенного.

Он вздохнул.

— Это всё, что вы можете сказать?

— Нам не до конца ясно, где мы сможем применить эти навыки, — осторожно ответил другой центурион.

— Если вам непонятно, значит, нужно спрашивать, — спокойно сказал я. — Если вы не понимаете цели, вы не сможете тренироваться, выкладываясь полностью. Когда из вас делали легионеров, вам ведь объясняли, что и зачем вы делаете?

— Так, — ответил первый центурион.

— Ваша задача — наказывать тех, кто решил, что законы и приказы Императора можно не слушать. Иногда это будет мелкий чиновник, которого достаточно привести в чувство. Но может случиться, что вразумлять придётся аристократа.

Я спокойно продолжил:

— У него хорошо охраняемая вилла. Посылать туда легионеров — значит тратить силы Империи и поднимать шум в провинции или городе. А там могут быть и верные граждане. Легионеры же не слишком щепетильны, когда входят в город. Они могут ошибиться и наказать не тех.

Я внимательно посмотрел на них, пытаясь понять, доходит ли смысл.

— Поэтому проще отправить вас — дивизию Экзекуторов. А чаще будет так — даже не всю дивизию, а одну квадру или вовсе полцентурии. Империя велика, и мест, где требуется навести порядок, много. Действовать вам придётся малыми силами. А значит — быть готовыми ко всему. Уметь проникнуть на охраняемую виллу. И так же уметь вырваться из города, где вспыхнул бунт и где вам уже не место.

Теперь уже на лицах трибунов и центурионов проступило понимание.

— То, что вы делаете на Дороге Мучений, — продолжил я, — развивает вашу выносливость. Но не строевую. Не ту, что нужна в линии. А ту, что требуется для выполнения задачи. Иногда это будет один напряжённый день. Иногда — десять. Взобраться на стену. Проползти по трудному пути. Долго идти, не показываясь и не выдавая себя. Всё это — лишь основа ваших новых умений.

Я выдержал паузу.

— Эксплораторы уже начали изучать особый вид боя. Он нужен им, когда приходится действовать в тылу врага. Но он будет полезен и вам. Ваши задачи во многом схожи. Разница лишь в том, что ваш враг находится внутри Империи. Поэтому с завтрашнего дня вы тоже начнёте обучаться у моих инструкторов-рабов.

Пока особого воодушевления я не увидел. И это было понятно: пока не увидишь и не попробуешь, трудно понять, о чём идёт речь.

— Позже, — продолжил я, — мы устроим учебные бои между вами и Эксплораторами. Скрытые проникновения. Взаимные вылазки. Каждая победа будет учитываться. А в конце те, кто покажет лучший результат, получат ценный донатив.

Вот это уже послужило настоящим стимулом.

— И ещё, — добавил я после короткой паузы, — приоткрою вам часть планов. Уже в следующем году вы отправитесь в одну из провинций. Там вам предстоит применить всё, чему вас здесь научат. Эта кампания… — я на мгновение задумался, подбирая слово, — станет проверкой для вас. Для всей дивизии.

Теперь уже все подтянулись и посерьёзнели. Это было понятно: времени вроде бы достаточно, но оправдать ожидание Императора — дело крайне серьёзное и вместе с тем почётное.

Следующий день

Я вызвал Камилия Эгнация и Тимофея в преторию лагеря. Там я ждал их вместе с Декстером и Аркадием.

Наконец мастера вошли, заметно сдержанные и настороженные. Вызов в преторию редко означал добрую весть. Позади моего кресла возвышался штандарт легиона, а аквила, словно живая, давила своим немым взором на вошедших.

— Салве, Авгутст! Мы прибыли по твоему зову. — первым поклонился кузнец

— Сальве, Эгнаций. Сальве Тимофей — ответил я — Как идут у вас дела?

— Работы много, Август — поморщившись ответил кожевник — После того как мы выдали воинам новые седла и снаряжение, они не дают нам передышки. Вопросы, просьбы, правки… Можно подумать, что от их слов я смогу…

Он запнулся и высказался чуть осторожнее:

— …работать быстрее, чем позволяют руки.

— Сколько комплектов вы способны изготовить за месяц? — спросил я прямо.

Тимофей задумался, что-то начал высчитывать по пальцам, загибать, что-то тихо боромоча Потом поднял глаза:

— Если заниматься только этим — около тридцати. Если сильно напрячься — тридцать пять.

Я мысленно рассчитал для когорты.

— Значит, чтобы снабдить одну когорту, вам потребуется почти год, — покачал головой. — А ведь это даже не легион.

Декстер рядом едва слышно хмыкнул. Тимофей вздохнул.

— Ни один мастер не может в одиночку снабжать даже когорту, не говоря уже о большем. Нужны другие мастера. Нужно расширять мастерские… Но…

Он замолчал, не договаривая очевидное.

— Я пока не хочу делится знаниями с другими мастерами. – покачал я головой.

Я подался вперёд и спросил спокойно, но жёстко:

— Скажи мне прямо, Тимофей. Есть ли у тебя мысли, как работать быстрее, не нарушая качества?

Кожевник переглянулся с кузнецом. Оба тяжело вздохнули.

— Мы не знаем как, — наконец сказал Тимофей. — Мы работаем так, как нас учили. Да, приходил твой советник, говорил о переменах… но ты же понимаешь…

Я хлопнул ладонью по столу.

— Всё я понимаю, уважаемые! Вы боитесь, что ваше мастерство уйдёт к другим. Что вы научите — и мастеров станет слишком много.

— Не только это! — в сердцах вырвалось у Тимофея. — Ты знаешь, сколько учатся мои подмастерья? Один — пять лет, другие — по три, по два. И им всё равно далеко до меня. Учить больше — не значит делать быстрее!

— Тимофей, хватит говорить глупости, — резко перебил я. — Теперь слушайте меня.

Я сделал паузу, давая словам лечь.

— Я не зря приходил к вам с советниками и смотрел, как вы работаете. — я выделил каждое слово. — Я понимаю о чем мы с вами говорим.

И продолжил:

— Я не люблю повторять, но скажу, чтобы вы запомнили. Я понимаю ваши страхи. Много мастеров — ниже цена. Ниже цена — меньше почёта. Раз я это понимаю, значит я это учитываю. Мне не нужны ни плохие, ни обиженные мастера. Решение лежит в другом.

Я сделал паузу, чтобы они запомнили.

— Сейчас мастер делает всё сам. Кроит, шьёт, правит, собирает. Так работают мелкие ремесленники. Но есть иной уровень.

Я наклонился вперёд.

— Мастер — это тот, кто знает весь путь вещи от начала до конца, но сам делает лишь часть. Остальное выполняют руки. Не мастера. Рабочие. Каждый — одно и то же, снова и снова.

Они слушали, не перебивая.

— Ни один из них не станет мастером. Если даже твои подмастерья, работая рядом с тобой годами, не смогли тебя превзойти, то эти тем более. Ты становишься не мастером ремесла — а мастером процесса. Это выше. Это дороже. Больше рабочих — больше вещей. Больше вещей — больше денег. И платят им меньше чем подмастерьям. Потому что их работа простая. Ваша доля кажется меньше от того что больше рабочих. Но!

Я поднял указательный палец вверх.

— Ты зарабатываешь не на доле, а на количестве изделий. Смотри. Пусть с тридцати комплектов ты берёшь по тридцать денариев за каждый. В месяц — девятьсот. После кожи, металла, платы рабочим и прочих трат у тебя остаётся около четырёхсот, может четырёхсот пятидесяти.

Сделал короткую паузу, давая цифрам осесть.

— А теперь представь другое. Ты делаешь не тридцать, а сто комплектов. Это уже три тысячи денариев. Расходы, конечно, вырастут — кожи и рук потребуется больше, — но не втрое. На каждом комплекте ты будешь терять меньше, чем раньше. И в итоге у тебя останется не четыреста… а тысяча, а то и полторы.

Я посмотрел ему в глаза.

— Так что больше, Тимофей? А я думаю, что при хорошем порядке и больше выйдет.

Оба молчали.

— И последнее, — добавил я уже тише. — Нужен большой заказ — ты нанимаешь людей и делаешь его. Заказ закончился — оставляешь самых толковых, с остальными рассчитываешься. Мастерская не простаивает и не надрывается. Она работает под любой объём и под любую задачу. Она дышит вместе с нуждой Империи.

Тимофей почесал затылок, задумчиво.

— А… в кузнице так можно? — осторожно спросил Камилий.

Я позволил себе улыбнуться.

— Не просто можно, а нужно!

И уже спокойнее, разложив перед собой папку со свитками, я обратился к ним:

— Подойдите. Садитесь. Сейчас я ещё раз, подробно и в расчётах, покажу вам, что именно нужно сделать. Первую когорту мы снарядим куда быстрее, чем за год.

Они подошли и уселись ближе к столу.

И мы углубились в детали — в числа, этапы и порядок работ, которые я тщательно продумывал и собирал всё это время, понимая, что мне предстоит не просто ускорить производство, а дать бой старому укладу.

А вот после того, как я разъяснил им новый порядок труда, начались самые тяжёлые переговоры — торг о долях.

Пока для них не существовало самого понятия того, что идея и порядок — это уже вложение. Поэтому мне пришлось упирать на иное: на предоставляемую возможность устроить новое дело. Во-первых — гарантированный заказ. Во-вторых — мастерские, которые они получали в пользование. В-третьих — рабов, без которых расширение было бы попросту невозможно.

Особенно яростно сопротивлялся Тимофей, настаивая ещё и на освобождении от пошлин.

Мне приходилось нелегко: нужно было удерживать лицо и Августа, и стоика, не скатываясь ни в угрозы, ни в мелочный торг, а вновь и вновь возвращая разговор к пользе сотрудничества.

Долю я обозначил сразу — сорок. Они упирались в пятнадцать. В итоге мы сошлись на тридцати.

Я смотрел им вслед со смешанным чувством облегчения и глухой неприязни: в новой жизни я ещё не привык к тому, что моей воле сопротивляются так яростно — и при этом требуют, чтобы я оставался добродетельным.

***

931 (178) 5 сентября, провинция Сарматия, поселение Партиска

Фарзой резко проснулся. Чувство тревоги и беспокойства всё ещё не отпускало.

Хотя над ними и не издевались открыто, поголовно в рабство не обращали, правила были озвучены ясно — и их исполнения требовали без уступок.

После того глупого сопротивления в своей общине он понял, насколько оно было бессмысленным. Часть их людей отдали римлянам, часть забрали языги, жадно разглядывая самых красивых девушек. Их не обесчестили и не зарезали после утех — просто увели. Без выкупа.

От прежнего состояния общины осталась лишь малая часть. Фарзой это понимал. Победитель волен распоряжаться добычей как ему угодно. Могли угнать всех в рабство — и никто бы не воспротивился.

Но их собрали и объявили: эти земли отныне принадлежат Риму. Им дали время на сборы, и они двинулись сначала на закат, а затем на полночь — в земли языгов.

Шли они неторопливо. По дороге их нагоняли другие караваны их же племени, также сопровождаемые воинами языгов. Так Фарзой познакомился с другими старейшинами — теми, кто тоже решил, что жизнь общины важнее гордости и глупого упрямства.

В этом выборе они находили друг в друге поддержку, оправдывая принятое решение и понемногу успокаивая совесть.

Пару дней назад они добрались до главного поселения языгов — о нём воины рассказывали с гордостью, охотно делясь тем, как изменилась их жизнь.

Уже на подходе было видно, как кипит работа. В дубравах слышались удары топоров, телеги с лесом тянулись к поселению. Навстречу им попался караван торговцев, уходивший в земли Рима. Люди шли расслабленно, свободно. Охраны было немного — обычно в варварских землях купцы держатся настороже. Проходя мимо, на них смотрели скорее с любопытством, чем с презрением.

Партиска — так называли это место языги. А земли эти теперь именовали провинцией Сарматия. Воины всю дорогу твердили, что языги и роксоланы — братья, и жить им надлежит в мире. После недавних боёв с этим было трудно согласиться, но никто не спорил. Кто же не хочет мира, особенно когда за спиной уже нет силы?

Это было уже не просто поселение, привычное их прежней жизни. Фарзой никогда не бывал в чужих землях, но слышал рассказы торговцев о греческих городах. Теперь, глядя на Партиску, он угадывал в ней то, о чём прежде только слышал.

Для себя он решил: это скорее город, чем поселение.

Место было обнесено глубоким земляным рвом, а стены поднимались из крепких, плотно пригнанных брёвен.

— Oppidum Partiscum. – наконец подал голос вечно дремавший римлянин, сопровождавший их. — Non est magna.[1]

Он был здесь скорее для соблюдения порядка и всю дорогу больше бездельничал: никто не устраивал беспорядков. Иногда он перекидывался словами на своём языке, понемногу приучая их к нему.

— Oppidum est? — спросил Фарзой — Non est urba? [2]

Тит фыркнул.

— Roma urba est. Partiscum parvum oppidum est. — пояснил он малопонятно. [3]

Фарзой не всё понял, но уловил главное: у римлян есть разные имена для разных мест. Значит, Партиска — всего лишь оппидум, пусть и небольшой. А Рим… Рим — это нечто иное.

Войдя через ворота, он увидел нечто новое. В поселении сразу угадывалось что-то чуждое: ровные улицы, здания не жались друг к другу и не прижимались к земле. Всё здесь было разделено и упорядочено.

Вот рынок. Вот мастерские. Вот дома для жителей.

Все, кого он видел, были заняты каким-нибудь делом. Никто не бездельничал. Где-то строили, с рынка доносились голоса торгующихся купцов. Ближе к центру он заметил, как возводят здание из камня — там звучала римская речь.

По дороге он уже встречал римлян, идущих свободно и без опаски. Наметанным взглядом Фарзой различил в двоих военных — вероятно, командиров. Возможно, центурионов, хотя они были одеты не в доспехи, а в туники, украшенные вышивкой.

Мимо прошёл ещё один римлянин — чем-то похожий на того, что когда-то выдавал себя за торговца в их разорённом селении.

— Вот там, — показал рукой Тит, — здание сената. Завтра с утра вам туда. А пока вас разместят вон в тех домах.

Он указал на длинные деревянные строения со скатными крышами.

После того как их разместили, Фарзой решил ещё прогуляться. Он видел, что город в основном населяли языги, но римляне здесь тоже были — и не чувствовали себя чужими.

На рынке он заметил ещё одного за столом: тот что-то писал и торопливо объяснял сразу двум — языгскому и греческому торговцам.

Дома удивляли. В них чувствовалась сила и основательность, даже несмотря на то, что почти всё пока было построено из дерева.

Подойдя к мастерским, он увидел ещё двух римлян — кузнеца и плотника. Они работали не покладая рук, наравне с остальными. Это было для него внове: он никогда не слышал, чтобы римляне охотно селились в диких землях. Здесь же они ходили свободно и уверенно. И Фарзой понял: это знак. Римляне доверяют этому месту.

И вот теперь, вспоминая всё это, он оделся в то лучшее, что у него осталось, — и направился к главному зданию, возвышавшемуся над остальными. К Сенату.

Он остановился, внимательно присматриваясь. Было видно: строили его языги, но учили римляне. Здание было ровным, прямоугольным, без лишних украшений. Вокруг — чисто, утоптано, словно само место приучили к порядку.

Он вошёл вместе с остальными собратьями, следом за старейшинами языгов. Те держались важно и, пожалуй, даже с лёгкой надменностью.

Внутри вдоль стен стояли скамьи. В центре зала был устроен очаг. Пространства было много — непривычно много. Ничто не давило, не нависало.

Роксолан разместили ближе ко входу, в полутени. Им пояснили просто: сегодня им следует смотреть и понимать.

Старейшина языгов поднялся, обвёл взглядом всех присутствующих — и своих, и роксоланских старейшин — и громко провозгласил:

— Сенат собран!

Рядом с ним сидел римлянин в белых одеждах. Время от времени он наклонялся и что-то негромко пояснял старейшине.

Видимо, сами языги пока еще учатся у римлян.

— Сегодня к нам присоединились братья роксоланы, — произнёс старейшина. — Поприветствуем наших младших братьев.

Старейшины сдержанно выразили внимание: приподнялись со скамей и слегка склонили головы. Фарзою это показалось унизительным, но он, как и остальные, промолчал и ответил таким же поклоном “старшим братьям”.

— Мы знаем, что вам сейчас нелегко, — продолжил старейшина. — Война вырвала вас из домов. Мы сочувствуем вам и разделяем эту боль. Но такова воля богов. Кто мы такие, чтобы противиться гневу богов войны?

Он сделал паузу. В зале стало тихо.

— Но не всё так плохо, как вам кажется сейчас. Мы позаботимся о том, чтобы вы обустроились на наших землях. Никто больше не станет вас обижать. А если такое случится — вы вольны сказать об этом здесь.

Он развёл руками.

— Мы собрались для того, чтобы решать судьбу племени и судить по справедливости. И справедливость эта — одна для всех. Так нас учат римляне, и в этом мы узрели мудрость. Каждый соплеменник должен чувствовать себя свободным и защищённым, если он трудится на благо племени и Империи.

“Красивые слова, — хмыкнул про себя Фарзой. — Посмотрим, как будет на деле”.

— Поэтому сегодня мы собрались, чтобы решить судьбу наших братьев, — продолжил старейшина. — Наделить их землёй. Помочь обустроиться до зимы. Пристроить к делу.

Римлянин рядом с ним что-то негромко нашептал. Старейшина выпрямился и добавил:

— И обучить порядку.

Он обвёл взглядом собравшихся.

— Кто что может сказать?

Спустя полдня Фарзой с облегчением покинул здание Сената.

Он ожидал, что языги будут единодушно настроены против роксоланов. Но реальность оказалась иной. Весь этот сбор превратился в нескончаемую череду споров, брани и взаимных обвинений. Старейшины ругались, плевались, насмехались друг над другом, вырывали и вымаливали уступки.

То один предлагал расселить всех роксоланов по разным поселениям языгов, то другой возражал, что так они не смогут отстоять свои права. Зачем вообще заботиться об этом? — не понимал Фарзой. Эти споры были ему чужды и непонятны.

Одни требовали, чтобы часть старейшин уступила какие-то земли, о которых он даже не слышал. Те отвечали, что это невозможно, и предлагали другие. Фарзой был уверен, что речь идёт о самых худых землях, и спор идёт лишь о том, какие именно окажутся самыми негодными. Но стоило зайти разговору о помощи в обустройстве — как решения вдруг менялись, и всё начиналось заново. Теперь те же самые земли расхваливали как удобные и плодородные, легко поддающиеся освоению.

Затем начинались попытки переложить ответственность. Назначали одного — тут же находился другой, требовавший поставить над ним проверяющего, потому что «этому нельзя верить», и он, мол, уже разгневал всех возможных богов.

Это вызывало у Фарзоя одновременно ужас, смех и странное чувство притяжения.

Да, они спорили. Да, ругались. Но в итоге вопросы, ради которых собрались, были решены. И, что удивительно, не самым худшим образом. Раздор между старейшинами не позволял никому протолкнуть решение, губительное для роксоланов. Всегда находился кто-то, кто указывал на подвох и ломал чужой замысел. Это стоило обдумать.

Даже после того, как объявили отдых, они не разошлись сразу. Старейшины подходили друг к другу, шептались, переговаривались. Подходили и к роксоланам — пока лишь знакомились, присматривались, осторожно намекали на возможную помощь.

Этот Сенат был совсем не похож на то, к чему он привык. У них решения принимал вождь — силой, при поддержке ближников и родни. Или он сам, в их отсутствие, решал судьбу селения единолично.

Здесь же все были равны. Никто не хотел уступать. Никто не желал склоняться перед старшими. И всё же им приходилось договариваться, искать общее решение, объединяться — не по доброй воле, а потому что иначе было нельзя.

А римлянин всё это время сидел в стороне, с чуть скучающим видом, словно наблюдал нечто давно знакомое.

Может и у них в Риме так же всё происходит?

———

1 - Oppidum — это обозначение укрепленных поселений. “Поселение Партиска. Небольшое.”

2 - Это поселение? Не город?

3 - Рим это город. Партиска это маленькое поселение.

***

931 (178) 18 сентября, Пергам

Клеон обвёл взглядом собравшихся — тех, с кем он успел сплотиться ещё по дороге из Рима. В доме были пресвитеры и епископы из Смирны, Антиохии, Сирии — те, кто не принял решений, принятых там.

— Два месяца прошло, — произнёс он глухо. — Два месяца. И что изменилось?

Он сделал паузу и медленно обвёл всех взглядом.

— Посмотрите вокруг, братья. Где и как мы собираемся. Кто из вас решится выйти свободно в город? Кто скажет: теперь можно?

Он обвел всех взглядом. Никто не ответил. Кто-то опустил глаза. Кто-то сжал край плаща.

— Даже сегодня городской эдил не оставил нас в покое, — продолжил Клеон. — Всё расспрашивал, зачем мы собираемся, кто мы такие. А в Риме у Елифтерия таких преград нет. Он теперь вхож в дом Цезаря.

Кто-то тяжело вздохнул.

— Вот и весь ответ, — подвёл черту Клеон. — Рим далёк. А магистрат и стража — рядом.

— Значит, договор в Риме ничего не значит? — осторожно спросил кто-то.

— Почему же, — криво усмехнулся Клеон. — Значит. Бог рассудит. Ведь сказал Христос: судят не по словам, а по делам.

В доме повисла тяжёлая тишина. Все были угрюмы и молчаливы. Каждый понимал, к чему это может привести, но никто не хотел первым произнести вслух те мысли, что грызли изнутри. В конце концов, в каждой семье бывают разлады. Бывает, что братья заблуждаются — а потом осознают и каются. Стоит ли спешить с отречением от братьев?

Этот невысказанный вопрос витал в воздухе.

— Смотреть надо на дела, а не на слова, — тихо подтвердил Поликарп из Смирны. — Пока же мы остаёмся отверженными. Но это не должно нас пугать. Впервые ли, братья? Главное — чтобы Христос не отвернулся от нас. А потому пусть всё остаётся, как есть. Нет причин для перемен, что бы ни говорил Елифтерий.

— Братья просят подробно записывать всё зло, что нам причиняют, — подал голос пресвитер из Сирии. — Всё, что видим, посылать в Рим.

— А толку? — махнул рукой Клеон. — Впрочем, вреда в этом не вижу. Пишите. Не стоит из-за этого малого ссориться с заблудшими. Может быть, увидев всё это, они и одумаются.

Все согласно кивнули. Никто по-настоящему в это не верил, но решили, что вреда не будет.

Клеон помолчал и добавил:

— До тех пор — всё по-старому.

Они разошлись молча. Без споров. Каждый унёс с собой одно и то же чувство: Рим где-то говорит, а здесь — пока ничего не слышно.

Глава 54

931 (178) 22 сентября, Капуя, лагерь тренировки Эксплораторов

Моё присутствие однозначно взбодрило лагерь. Люди заметно собрались, и каждый старался выложиться до предела.

Сегодня я решил уделить внимание Экзекуторам — нельзя допускать перекосов.

Надо признать: преторианцы хороши. Пусть в самой Претуре хватает проблем, но сюда отбирали опытных воинов. И хотя их гордыня порой переходила меру, но она имела под собой основание.

За время, что начали тренировки, они отбросили прежнее пренебрежение и взялись за дело всерьёз, когда пришла их очередь пройти Дорогу Страданий. Сыграло роль и то, что раньше они насмехались над Эксплораторами — а потому не могли позволить себе показать результат хуже.

Я мысленно ещё раз похвалил себя за эту идею: она дала куда больше преимуществ, чем ожидалось.

Теперь преторианцы с упорным огнём в глазах снова и снова проходили Дорогу, оттачивая координацию и взаимодействие. Тело уже помнило последовательность испытаний, но требования росли: каждый проход должен был быть быстрее предыдущего. Здесь закаляли не только мышцы, но и рефлексы, и выносливость.

Не желая упускать возможность укрепить и тело, и авторитет, я проходил полосу вместе с ними. И всё же — хуже, увы, я отстал в тренировках. Молодое, непривычно крепкое тело выручало, лишь упорство и упрямая воля позволяли мне не сойти с дистанции и не опозориться. Иногда я ловил на себе оценивающие, а затем одобрительные взгляды опытных воинов. Ведь для них Император прежде всего — воин. И я это ожидание оправдывал.

После отдыха от Дороги мы продолжили развитие борьбы. Теперь это было уже не просто обучение, а скорее коллективное исследование — совместное осмысление самого боя. Мы закладывали основы и логику Тихого Искусства. Все понимали: мы ступили на новую, ещё не протоптанную тропу знания. Анты лишь указали направление, но и они сами не были мастерами этого пути.

Теперь мы думали и отрабатывали связки. Спорили, доказывали, отвергали и возвращались к идеям снова. Я тоже участвовал наравне со всеми, пытаясь облечь в слова и форму тот общий опыт, который знал из прошлой жизни.

Многие принципы усваивались почти интуитивно — стоило лишь кому-то их чётко сформулировать. Так было, например, с обсуждением эргономичности: минимум движений — максимум результата. Воины и так постигали это с первых дней службы, но теперь мы выводили интуитивное и подсознательное в область осознанного знания.

Помимо самой практики, я старался в конце каждого дня осмысливать увиденное и записывать выводы на папирус. Этот опыт был слишком ценен, чтобы оставить его лишь в памяти живых носителей.

Пока мы отрабатывали основы: отслеживание окружения, тихий шаг, незаметное сближение и смерть в один удар. Цель идеала был прост и ясен — один удар, одна смерть. Но всегда с готовностью к неудаче, а значит — к такому же стремительному и смертоносному второму удару.

Вместе с тем мы размышляли и о схватке одного против двух и более противников, о нелетальном выведении из боя — ради плена или чтобы избежать лишней крови. Я старался донести до них простую мысль: доблесть состоит в том, чтобы нести смерть лишь тем, кому она предназначена, и не проливать её без нужды. Это были новые, непривычные идеи для воинов. Но они были понятны и, главное, справедливы.

После обеда я проводил время в беседах с Экзекуторами, прямо в их казармах. Точнее осторожное знакомство. Я опасался вывалить свои идеи напрямую, поэтому мы просто разговаривали: о тренировках, о трудностях, о том, что даётся легче, а что — тяжело. Я слушал, задавал вопросы и понемногу вбрасывал мысли, внимательно наблюдая за реакцией преторианцев. Мне было важно понять, как они мыслят и что думают на самом деле.

Дело это было непростое. Вряд ли взрослые и опытные воины станут чрезмерно откровенничать с тем, от кого зависит их судьба. Я знал это ещё по прошлой жизни: люди редко говорят прямо тому, кто стоит выше их. Этого, пожалуй, и не преодолеть — да и не нужно. Я не хотел, чтобы кто-то по глупости решил, будто он мне ровня. Мне не нужна новая аристократия, которая однажды возомнит, что вправе решать, кто будет Императором и как ему править.

И всё же следовало нащупать некие духовные нити — не дружбу и не равенство, а осторожное доверие. Это осложнялось тем, что передо мной были взрослые люди со сложившимися взглядами, привычками и интересами. К тому же все они были старше меня. Да, они слушали меня — но я ясно понимал причину: я Август, и за моей спиной стоит Марк Аврелий.

Однако положение было не безнадёжным. Это уже не времена Республики, когда граждане позволяли себе вольность слова, но ещё и не те будущие века Восточной Империи, где иерархия окончательно задавит личность.

И всё же я понимал, что времени у меня не так много: уже в следующем году мне понадобится, чтобы они действовали по моему слову — без колебаний и лишних вопросов.

— Общее дело — это истинная римская идея. С ней наши отцы воздвигли Империю, и нам надлежит её сохранить, — я обвёл взглядом преторианцев.

Я знал: все понимают, что мы собрались не ради праздных бесед. Затяни я разговоры — и меня сочтут нерешительным или трусливым, а этого я позволить не мог.

— Но нам мало сохранить. Нам нужно приумножить. А это невозможно, если каждый понимает общее дело по-своему или искажает его в свою пользу.

— Что вы имеете в виду, Август? — спросил один из центурионов.

— То, что, теряя смысл общего дела, человек начинает думать лишь о своей мошне. Каждый — в меру своих возможностей. А это разрушает Империю так же, как землетрясение разрушает храм.

Сделав паузу я продолжил:

— Есть старая притча, которую рассказывают и греки, и сирийцы. Трое друзей — орел, сом и рак нашли мешок зерна и решили утащить его в укрытие. Но каждый тянул по-своему: один вверх, другой в воду, третий назад. Все устали, а мешок так и остался на месте. Хоть дело общее было у них.

— Я слышал подобное у греческого учителя, — заметил один из центурионов. — Там было иначе, но смысл тот же.

— Притчи меняются, но мораль остаётся, — подтвердил я. — Однако Империя сложнее мешка зерна, и сил в ней куда больше, чем трое. Именно поэтому наши отцы избрали Принцепса — судью интересов. Чтобы либо все навалились разом, либо получили свою долю по справедливости. Хотя довольных всё равно не будет.

— Почему же? — спросили.

— Потому что лишь Император видит всё целиком. Остальные видят себя, соседей, соперников. И каждому кажется, что его обделили. Но мешок нужен всем. Иначе какое же это общее дело?

Преторианцы задумались. Думаю, что некоторые уже примеряют сказанное к себе.

— Приведу пример, — продолжил я. — Вы получаете жалование из Фиска. А Фиск наполняется налогами провинций. Теперь представьте, что сборщики думают прежде всего о своей выгоде. Они берут понемногу — каждый уверен, что это мелочь. Им вообще нет дела, что деньги которые они воруют предназначены для Претуры. Но однажды в Фиске может оказаться пусто.

Я внимательно следил за их лицами.

— Тогда Императору придётся просить вас подождать. И ваше недовольство будет справедливым. А кто-то решит, что нужен другой, более щедрый Август. Так Порядок начнёт шататься не из-за воинов, а из-за тех, кто крадёт в тени и не несёт за это гнева.

Это был опасный пример. Я знал это. Но он был необходим. Было видно что я их одновременно озадачил, и пример был не совсем приятный.

— Вы преувеличиваете, Август, — осторожно возразил центурион. — Фиск Императоров не может опустеть.

— Я и сказал ранее — каждый видит не всё, — спокойно ответил я. — Мы платим не только вам. Есть траты, о которых вы просто не думаете — и это естественно. Так думает каждый. Но каждый, кто берёт по щепотке из мешка Империи, уверен, что другим хватит. А есть и другая притча — о мешке, который все считали полным, пока он не оказался пуст.

Я сделал паузу.

— Вот на кого я хотел обратить ваше внимание: на тех, кто остаётся в тени. Кто нарушает Порядок и тем самым вредит нашему общему делу — в том числе и вашему. Порядок выгоден всем. Без него общее дело распадается.

— Значит, надо наказать этих сборщиков? — хмуро спросил кто-то из центурионов.

— Если он путает свою мошну с Фиском. — пояснил я, — Император защищает общее дело всех. А вы защищаете Императора, чтобы слово его было исполнено. Какой толк в эдиктах и законах, если какой-нибудь сборщик в Египте решит, что Император далеко и не видит, как он ведёт дела?

Я обвёл их взглядом.

— Для общей пользы нужно, чтобы даже в самом далёком углу Империи каждый понимал: Император ожидает исполнения закона. Потому что от этого зависит общее дело. Порядок держится не только на вершине, но и на самом низу. Даже от последнего, самого ничтожного исполнителя зависит, будет ли соблюдён Порядок. А если он нарушает порученное ему, его ждёт наказание. И это наказание исполните вы. В этом задача вашей дивизии. Пока каждый знает, что закон будет исполнен, Фиск не покажет дна никогда.

— Это как требование нести дозор в лагере и проверка — не спят ли легионеры, — медленно сказал один из центурионов. — А если заснул, то наказать его перед всеми.

— Да, — кивнул я. — Именно так.

По рядам прошёл лёгкий шум. Напряжение спало: стало ясно, что от них ожидают. Это привычный для солдата порядок — только перенесённый за стены лагеря.

Я облегченно вздохнул. Разговоры ещё будут. Но главное уже произошло: они поняли не слова — они поняли задачу. Дальше должно быть проще.

***

931 (178) 3 октября, Капуя, лагерь тренировки Эксплораторов

Сегодня мне вспомнилась простая истина: когда дело действительно важно, нельзя ограничиться приказом — нужно убедиться, что его поняли так, как ты задумал. Почему? Потому что между словами и делом всегда стоит человек.

Когда я прибыл в лагерь, у меня состоялся жёсткий разговор с Тимофеем и Камилием. Я прямо и ясно объяснил, что от них требуется, и на этом успокоился, решив, что мастера наконец осознали преимущества нового порядка, который я им подробно разложил. Дальше, как мне казалось, они должны были сами всё устроить. Зачем стоять у них над душой и мешать работать?

Поэтому этот вопрос я отодвинул в сторону, посчитав его второстепенным, и сосредоточился на тренировках — важном деле и, признаюсь, интересном лично мне.

Однако пять дней назад выбили меня из привычного порядка.

Во-первых, прибыли табуны трофейных роксоланских коней, о которых я договорился ранее. Пертенакс — или те, кому он поручил отбор, — прекрасно понимали, для кого предназначены эти животные, и потому выбрали лучших. Аркадий и его эквиты лишь одобрительно цокали языками, осматривая каждого коня по отдельности. Даже я, не будучи большим знатоком, видел: все они дышали силой, были ухожены и крепки. Казалось, и сами животные сознавали свою ценность — держались гордо, независимо, с презрительным фырканьем на окружающих.

Аркадий, однако, сразу остудил общее воодушевление. Он пояснил, что кони отобраны из разных табунов и ещё не привыкли друг к другу. Среди них много вожаков, которые только начинают выяснять своё положение. Поэтому расселять их нужно с большой осторожностью, иначе они попросту перегрызут друг друга. В этом я полностью положился на опыт сарматов: по признакам, ведомым лишь им, они уверенно сортировали коней.

— Август, кони превосходны, — сказал Аркадий. — Теперь когорта полностью укомплектована, как вы и задумывали: по два коня на каждого. Наши прежние кони, конечно, уступают этим, но мы к ним привыкли, потому оставим их себе. Пусть велиты тренируются на новых. Только им нужно подбирать самых смирных. Тут есть и необъезженные жеребцы — я бы не советовал подпускать к ним новичков.

Он помолчал и добавил уже тише:

— Жаль только, что со снаряжением всё ещё плохо. Это сильно усложнит приручение. Лучше бы им сразу привыкать к новым седлам.

— Как это — плохо? — удивился я. — Тимофей до сих пор не увеличил производство? Понятно, что они не могли изготовить всё сразу, но ведь комплектов должно было стать больше.

Аркадий лишь тяжело вздохнул, ничего не ответив. Я почувствовал неприятное напряжение и направился к мастерским, чтобы разобраться. И там выяснилось то, что стало во-вторых за этот день.

Хотя на словах я был убедителен и мастера вроде бы согласились с моими доводами, на деле всё оказалось куда печальнее. Я стал расспрашивать их, стараясь понять истинные причины того, почему новый порядок до сих пор не организован. В ответ следовали какие-то путаные оправдания, которые по мере разговора всё яснее показывали: они говорят не до конца откровенно.

— Уважаемые, — сказал я спокойно, но твёрдо. — Не надо лгать. Я не собираюсь вас ругать или наказывать. Но мне нужно понять настоящую проблему. Чего вы боитесь мне сказать?

Тимофей переглянулся с кузнецом, помялся ещё немного и, наконец, вздохнув, ответил:

— Прости нас, Август. Тогда ты всё это действительно красиво и ясно объяснил. Но мы привыкли работать так, как работаем сейчас. Нам трудно понять, как всё устроить по-новому. И… — он замялся, — трудно делиться ремеслом с чужими…

Когда они поняли, что за откровенность не последует наказания, разговор пошёл легче. Стало ясно: передо мной не упрямство, а страх перед неизвестным. Я понял, что криком и угрозами здесь ничего не добиться. В конце концов, мастера могли просто уйти и поискать себе другое место. И тогда мне стало ясно ещё одно: если я не смогу убедить и переучить этих людей, то вряд ли смогу убедить кого-то ещё.

Я мысленно усмехнулся, вспомнив рассказы из прошлой жизни о попаданцах, которым всё давалось легко: мастера сразу верили, соглашались и исполняли. Либо я был не таким героем, либо неправильные мастера мне попались.

Так или иначе, я понял: если хочу результата, придётся взять всё под личный контроль. Мы снова сели за стол. Я подробно выяснил текущее положение дел, а затем, чертя на табуле, начал вслух разбирать шаги, необходимые для изменений. Мастера постоянно меня поправляли, указывая, где я что-то упускаю или неверно понимаю. Спорили, считали, снова спорили. Так прошёл остаток дня — до самой темноты, с короткими передышками, спорами, новыми расчётами и планированием.

На следующий день, утром, невыспавшийся и усталый, я быстро позавтракал и направился к мастерским для продолжения переустройства.

Увидев меня, Тимофей слегка вздрогнул. По виду он тоже был измотан, но всё же подошёл, чтобы обсудить дела на день.

— Значит, пока делаем запас заготовок для первого шага, — пояснил он, указывая на подручных, уже получивших задания.

— Верно. Много новых рабочих тебе пока много не нужно. Но через час-два прибудут первые пятеро. Учишь их тому, что сейчас делают твои подмастерья. Завтра твои люди займутся заготовками для второго шага, — повторил я то, что мы за предыдущий вечер уже выучили наизусть.

Тимофей молча кивнул.

Я направился в кузницу проверить, как Камилий следует нашим договорённостям. У него дела шли не так плохо: как мастер он был силён, но опыта управления ему явно не хватало. Он метался от одного дела к другому, сбившись с привычного порядка. Я понаблюдал немного и подозвал его.

— Камилий, не пытайся охватить всё сразу. Что для кузницы сейчас главное?

— Уголь, — нехотя ответил он.

— Верно. Значит, занимайся обжигом. Это долгое дело. Но оставь пару очагов для обучения рабочих, которые придут сегодня. Покажешь им, как жечь уголь, и пусть занимаются только этим. Ни к чему другому их пока не привлекай. Понятно?

— Понял, Август, — хмуро ответил он. — Жду людей. Я думал, пока они не пришли, можно было бы сделать ещё что-нибудь, чтобы кузница не простаивала.

— Это неприятно, но необходимо, — ответил я. — Представь, что ты переехал на новое место. Ты ведь тоже не сразу начал бы работать в полную силу. Сейчас мы обустраиваемся. Потом простоев не будет.

Так, в режиме постоянного контроля, и прошёл весь день. Я устал даже больше, чем на тренировках. Беспокойство лишь усиливало усталость: всё ли я делаю правильно, ничего ли не упустил, не ошибся ли в расчётах или объяснениях. Внутри тревога не отпускала, но внешне я сохранял спокойствие и уверенность, держa страхи в узде.

Все эти дни я почти не отходил от мастерских. Ведь они не существуют сами по себе: им нужны поставки сырья, которые шли либо из окрестных сёл, либо из самой Капуи. Мои изменения затронули и этот порядок. Пришлось улаживать дела с поставщиками — уговаривать, объяснять, а порой и подкупать, чтобы сэкономить время и нервы.

За эти дни к нам пришли новые рабочие. Их обучали самым основам и лишь одной, простой операции. Ни одного полного комплекта пока изготовлено не было: шло обучение и накопление заготовок для каждого этапа. Мне приходилось на ходу пересчитывать планы, подправляя их исходя из реальной производительности труда.

Но лёд тронулся!

Если в первые дни мастера были лишь уставшими и хмурыми, то теперь я видел: они начали наглядно понимать, о чём я им толковал.

Сегодня утром, глядя в глаза Тимофея — такого же невыспавшегося, как и я, — я заметил в них огонёк азарта. Наконец он проникся идеей.

— Сальве, Август! — бодро приветствовал он меня. — Сегодня мы увидим, правы ли вы были! Пусть боги будут мне свидетелями: если у нас всё получится, я принесу щедрые жертвы всем богам ремесла! Ха-ха! Даже не верится, что мы на это решились. Сам бы я никогда не отважился на такое безумие.

Я смотрел на его взбудораженность и отлично его понимал, сам чувствуя предвкушение и волнение.

— Сальве, Тимофей. Пусть будет мне свидетелем Логос: я тоже возложу с тобой жертву богам, — ответил я. — Но думаю, боги благоволят дерзким и смелым. А если что-то не выйдет — мы переделаем, исправим и заставим это работать так, как нужно нам!

Тимофей не удержался и заразительно рассмеялся. Я тоже рассмеялся. Каким бы стоиком я ни был, радоваться жизни и моменту необходимо. Ведь стоик — это не унылый нытик, а человек, который умеет держать себя в руках и всё же ценить удачу, радоваться моментам жизни.

Сегодняшний день стал первым, когда мастерские заработали в полную силу. Всё пришло в движение: каждый делал своё дело, не мешая другим. Помогло и то, что за предыдущие дни мы накопили запасы заготовок — никто не простаивал и не ждал.

Уже к полудню кожевник торжественно преподнёс мне первый готовый комплект: сбрую, узды, стремена и седло.

— Вот, Август, плод нового труда, — с гордостью протянул он мне изделия.

Я взял уздечку и внимательно осмотрел её.

— И как тебе кажется качество, Тимофей? — спросил я.

Он на мгновение задумался.

— Если бы я делал всё своими руками, можно было бы и лучше, — наконец сказал он. — Но будем снисходительны: здесь много новых людей. И тем удивительнее, что, не понимая всего мастерства, они вместе смогли сделать это. Эта сбруя не лучшая из возможных, но ни один мастер не будет её стыдиться. Она хороша.

— Именно, — кивнул я. — Новый порядок не даёт вещей твоего уровня, но даёт достойное качество и позволяет делать их быстрее.

— Теперь вам нет нужды беспокоиться за воинов, — успокоил меня кожевник. — Работы ещё много, это займёт месяцы, но уж точно не год, как раньше.

— Я благодарен богам, что ты наконец это понял, Тимофей, — устало улыбнулся я.

Это было тяжело, но я справился.

И, глядя на эти вещи, я понимал: сейчас Тимофей принёс мне не просто сбрую. Мы вместе породили нечто куда более важное — новый способ труда.

***

931 (178) 4 октября, Капуя, лагерь тренировки Эксплораторов

Сегодня утром я решил вернуться к основным делам лагеря, ради которых, собственно, и находился здесь.

С производством, кажется, удалось сдвинуть дело с мёртвой точки. Вечером Тимофей с неподдельным воодушевлением вручил мне второй комплект, сетуя, что не успел закончить третий. Я резонно заметил ему, что люди ещё не вошли в ритм: когда руки привыкнут к делу, они будут работать и быстрее, и чище. Три комплекта в день — вполне достижимая цель.

Внутренне я и сам был поражён: увеличить производительность почти втрое. Но за этим не стояло никакого чуда — лишь расчёт, порядок и упорный труд.

Я вышел из претуры и медленно оглядел лагерь. Был ранний час. Ночь неохотно уступала место рассвету, и вокруг стояла тишина — ещё около получаса до пробуждения лагеря. Лишь на дальних башнях несли дозор часовые, охраняя покой лагеря.

Слева я заметил раба, подбиравшего мусор у одной из построек. Хотя лагерь и был военным, здесь находились не только воины. Хозяйственных забот хватало с избытком, и если бы ими занимались сами военные, то на военное ремесло просто не осталось бы должного времени. Потому, как и в любом римском лагере, здесь использовали рабов, берегя силы бойцов.

Я потянулся, негромко зевая. Раб на мгновение отвлёкся и посмотрел в мою сторону. Я сжал кулак, разгоняя кровь в ладони, и медленно повторил это движение ещё дважды. Затем, не глядя на него, пошёл вдоль постройки и свернул за угол.

Укромных мест в лагере было немного, но в определённое время суток их всё же можно было найти.

Я остановился и неторопливо огляделся. Вокруг никого не было. Ни шагов, ни голосов. Спустя короткое время за спиной раздался едва различимый шёпот:

— Голодные волки могут сожрать даже Императора.

— Мудрый Император держит рядом волкодавов, — так же тихо ответил я.

— Сложно тренироваться ночью, — тихо начал докладывать раб. — Нужно и делом заниматься, и отдыхать. Свет приходится зажигать — это привлекает внимание. Мы старались держаться отдельно, но появились вопросы. Остальные рабы смотрят на нас с подозрением. Трудно быть ими во всём. И ещё… тренировки всё равно создают шум.

Я задумчиво кивнул.

— Да. Это была неудачная мысль. Отложите ночные занятия. Пока просто наблюдайте и запоминайте. Когда Экзекуторы уедут, я займусь вашими тренировками уже открыто.

— Некоторые Эксплораторы могут удивиться, если увидят нас тогда. Нас всё же запоминают.

— Не волнуйтесь об этом, — спокойно ответил я. — У вас будет отдельная квадра в лагере. Туда не будут заходить без нужды. Даже сейчас все уже привыкают не соваться туда, где располагаются Экзекуторы. Об этом пока не волнуйтесь. Что ещё?

— Кожевник наблюдательный. Присматривался к нам, расспрашивал, кем мы были раньше. Мы отвечали, как учили. Он отстал, но, думаю, понял, что мы не простые рабочие.

Я кивнул, принимая сведения. Раб продолжил — коротко, по существу, передавая то, что он и остальные успели заметить за прошедшие дни.

Ещё в Риме я понял, что мне нужны в лагере глаза и уши. Я обсудил это с Валерием. Мы согласовали тайные знаки, способы передачи сведений и правила наблюдения. В этом было две выгоды: Кустодия получала практику внедрения, а я — понимание реального настроения в лагере.

Идея понравилась Валерию. Он начил её творчески развивать дальше. Дивизия у него была небольшой, но он задумал, чтобы через такие задания со временем прошли все — поочерёдно, меняясь, чтобы не примелькаться и все получили опыт в разных условиях.

С моим кортежем в лагерь прибыли самые опытные — им отвели роль координаторов. Они должны были меньше всех привлекать внимание и служить связующим звеном со мной. Остальным же предстояло самим найти способ устроиться в лагере. Это тоже было испытанием на сообразительность.

Сначала задача оказалась непростой. Всё же это был лагерь с особым режимом, а не проходной двор. Но вскоре нашёлся самый доступный путь — через рабов.

В Капую прибыл торговец, оказавшийся достаточно удачливым, чтобы договориться с префектом лагеря о поставке рабов по выгодной цене. Я наблюдал за этим со стороны, не вмешиваясь. Феликс долго сомневался, расспрашивал, придирался к мелочам. Даже пожаловался мне на какого-то «неправильного торговца».

Я лишь усмехнулся и сказал:

— Уж не думаешь ли ты, что тебе продают соглядатаев? Может, торговец из Парфии?

— Да нет… не думаю, — задумчиво ответил он.

Со своей стороны я передал нужный сигнал, чтобы торговец скорректировал поведение и нашёл более убедительное объяснение. Намёк был понят. Феликс решился на покупку — хозяйство росло, рабочие руки были нужны.

Так Кустодия сдала первый экзамен. Со скрипом, но сдала. Они учились — и я не был строг в оценках.

Неожиданно помог и набор рабочих в мастерские. Здесь удача буквально свалилась моим волкодавам в руки: возможностей стало даже больше, чем нужно. Правда, возникла новая проблема — как проводить ротацию и как выводить людей. Раба продать легко, а вот незаметно вывести — куда сложнее.

Пока они искали решение. Я дал понять, что в крайнем случае выведу их сам, но это будет означать провал и раскрытие. Этого не хотел ни я, ни они.

— Решили, как выводить рабов? — спросил я, выныривая из коротких раздумий.

— Есть мысль, чтобы рабы захворали, — с готовностью прошептал он. — Вряд ли медик станет пристально к ним приглядываться.

— Станет, — спокойно ответил я. — Они стоят денег.

— Вопрос с медиком мы решим, — уверил он. — Есть мысль. Он посоветует от них избавиться. Префект не станет тянуть. А тут как раз появится наш торговец. Префект на него набросится, а тот, чтобы загладить вину, предложит заменить рабов новыми.

Я ненадолго задумался.

— Попробуйте, — сказал я наконец. — Но помните: это работает один раз. Во второй раз возникнут вопросы — и к медику, и к торговцу, и к самим рабам.

— Придумаем что-нибудь, — усмехнулся он.

— Нет, — покачал я головой. — От этой роли вам нужно отходить. Для разовой задачи где-нибудь в провинции — годится. Особенно если второй раз подсунуть настоящих рабов, чтобы вытащить своих. Но для частой ротации это плохое решение.

Он задумался на миг.

— Тогда остаётся путь вольноотпущенников при мастерских, — тихо сказал он. — Можно разругаться с мастером из-за малой платы, уйти. А заказ горит — он найдёт новых.

— Это лучше, — кивнул я. — Значит так: выводите своих, но заменяйте их настоящими. Без следов. Чем проще — тем надёжнее.

— Понял. На этом все.

Я уже собирался закончить разговор, но, окинув взглядом лагерь, уловил новую мысль.

— На полдень от лагеря, в полутора милях, есть небольшой бор, — сказал я негромко. — Пусть свободные обустроят там скрытый лагерь. Туда выводите рабов. Там же проводите тренировки. А еще…

Я на мгновение замолчал, прокатывая замысел в голове, выискивая изъяны:

— Попробуйте наладить тайное сообщение между лагерем и тем бором. Мне нужно знать, насколько скрытным получится путь, и сможете ли вы при необходимости исчезнуть отсюда. Это будет проверка. По результатам — награды. В дополнение к уже оговорённому.

Он замешкался лишь на мгновение, затем поняв что нет времени коротко кивнул:

— Попробуем. Лагерь в бору обустроим.

Он тихо цыкнул — знак, что разговор следует закончить. Я резко обернулся и прикрикнул:

— Чего тебе нужно раб? Делать нечего? Пошёл прочь!

Он правдоподобно попятился и исчез за постройками.

Я ещё раз внимательно осмотрел лагерь. Всё было тихо. Случайных свидетелей не было. Мы успели всё обговорить.

Обратно я возвращался в хорошем расположении духа. Возможно, я и не самый лучший правитель, но мне удалось наладить управление и контроль сразу над тремя структурами. На большее меня пока не хватало.

Теперь я мог сопоставлять донесения Кустодии с собственными наблюдениями в лагере. Я знал, о чём перешёптываются Экзекуторы и Эксплораторы, кто старается, а кто просто ради жалованья. Уже вырисовывался список тех, на кого можно опереться, и тех, кто внушал сомнения. Даже эти краткие, сухие донесения давали много пищи для размышлений.

Хорошему настроению способствовало и то, что с Экзекуторами, по всей видимости, не предвиделось серьёзных проблем. Как я и предполагал, эти преторианцы оказались людьми прямыми и простыми. Им нужна ясность, достойная плата и признание службы. Пока среди них не выявилось тех, кто замышлял бы сложные или тёмные дела. Да, имелись мелкие нарушения — но это была не угроза, просто реальность жизни. А в итоге это давало мне понимание, как с ними говорить дальше и чего от них ожидать в Египте.

При мысли об Египте настроение всё же помрачнело. Слишком сложным был этот гнойник. Слишком уверенно чувствовали себя люди, привыкшие считать, что Рим далеко и не всё видит. Местные не забыли, что когда-то были великой державой, да и птолемеевское наследие по-прежнему отравляло управление провинцией.

Что ж. Сложные болезни требуют сложного лечения. Думаю, для некоторых шагов время настало.

Глава 55

931 (178) 6 октября, Малая Азия, Сарды, дом епископа Мелитона

Закончив утреннюю молитву перед началом работы, Филимон перевёл дыхание и тяжело вздохнул.

Дел в последнее время навалилось много. Однако он привык работать неспешно, но основательно — старая привычка, ещё со времён службы счетоводом. Это ремесло требовало внимания, аккуратности и хорошей памяти. Всем этим Филимон был наделён с детства. Потому его и избрали диаконом. Потому Мелитон и доверил ему это дело.

Взглянув на разложенные на столе свитки, он упёрся руками в стол и закрыл лицо ладонями.

— Господи Боже мой… — тихо прошептал он. — Дай мне мудрости и сил довести это дело до конца. Ты каждому даёшь крест по силе его…

Всего неделю назад в Сарды прибыл брат от епископа Рима. Он передал короткое послание их епископу Мелитону.

Мелитон был настоящим пастырем — заботливым, осторожным, не склонным к спорам. Даже на летнем собрании, когда между епископами возникли разногласия, он ответил просто и без нажима:

— Пусть другие, осенённые большей мудростью, решат. А мы поступим по слову старших. Моё слово Марк Аврелий знает, так как я писал ему о возможности сосуществования Империи и наших братьев. Елифтерий тоже знает мое слово, я доверюсь ему.

Получив римское послание, он не стал ничего скрывать и показал его Филимону, так как не имел привычки утаивать что либо от диаконов.

Послание было кратким: «Если видите несправедливость — запоминайте её. Если знаете о вреде для общего порядка — не скрывайте. Не торопитесь. Не осуждайте. Сохраняйте. Присылайте нам. Император желает защитить братьев».

Филимон вдумчиво перечитывал эти строки.

Они удивили его. Он знал о решениях летнего собора, знал и о том, что согласия между всеми епископами не было. Более того — в последние дни всё чаще приходили братья из Эфеса и Пергама, жалуясь, что на местах ничего не изменилось. Стража по-прежнему давила, магистраты придирались, общины ютились в тени.

Он не мог с ними спорить — факты были на их стороне. И всё же где-то внутри теплилась надежда, не дававшая ему окончательно согласиться с мрачными словами братьев.

— Тебе, брат Филимон, и заниматься этим, — спокойно сказал тогда епископ Мелитон. — Передай всем нашим общинам. Я же воздам хвалу Богу, за то что услышал он мои молитвы, и Император обратил внимание на наши беды.

И поразмыслив добавил:

— Только займись этим в меру. Как бы нам не посеять ветер и пожинать бурю.

— Но… что именно делать? — опешил Филимон.

Такого поручения он прежде не получал. Обычно письма были о стойкости, о терпении, о вере в страданиях. В них утешали, наставляли, укрепляли дух.

А здесь требовалось иное. Не слово — дело. Не проповедь — память. Не суд — запись.

— Передай те же слова братьям, заслуживающим доверия, — пояснил епископ. — Пусть рабы расскажут, если их обижают или если видят в делах хозяев то, что нарушает закон. Пусть вдовы говорят, если с них берут больше положенного. Рабочие и мастера — если от них требуют лишнее. Пусть братья запоминают, но не спорят. Мы запишем, а потом решим, что достойно внимания Рима. Ты и сам знаешь немало того, как нам препятствуют дуумвиры, эдилы и сборщики налогов.

Он на некоторое время задумался и добавил:

— Видимо, пришло время, чтобы мы нашли в себе волю назвать то неправедное, что видим. Если до сих пор мы были без права и без гласа, то теперь Господь подаёт нам знак — подать голос. А кто должен услышать, тот услышит. И начать надо с малого.

— Значит, брат Елифтерий был прав, когда писал нам, что Августы желают мира? — осторожно спросил диакон.

— Посмотрим, — так же осторожно ответил Мелитон. — Хотелось бы, чтобы так и было. Но не стоит отдавать сердце тому, что может его ранить. Нам заповедано быть рассудительными. Потому так и поступим.

— А как быть с братьями из Пергама?

— Не спорьте с ними. Это дело поручено нам, и за свои дела мы ответим Господу. Он всех рассудит. Но мне не видится зла в том, чтобы Император услышал нас.

Филимон задумался о деле и уточнил:

— Думаю, мы можем многое узнать в этом городе. Хотя у нас нет силы, чтобы с нами считались, именно это и помогает делу — с нами не считаются. Мы можем собрать сведения и в магистрате: входа туда свободного нет, но есть братья из рабов, что там служат. Можно узнать о снабжении города, счетах, связях. И о делах стражи тоже — там немало скрытого.

— Ты верно уловил суть, брат, — кивнул епископ. — Так и поступай. А потом принесёшь всё мне, и мы решим, что отправить дальше.

Вот он и занимался этим все эти дни. Вначале нужно было оповестить братьев, что само по себе оказалось непросто и порой занимало по нескольку дней. Но постепенно дело пошло по цепочке, распространившись на все общины их округа.

Некоторые братья даже не стали ждать и наблюдать — особенно сестры. Они сразу начали рассказывать всё, что знали и помнили. Филимон поначалу оказался к этому не готов, но вскоре взял за правило всегда держать при себе хоть что-нибудь для записей. Обилие сведений могло запутать любого, какой бы памятью он ни обладал.

Конечно, было немало и мелких придирок, которые вначале Филимон со всем усердием собирал. Но епископ, решивший просмотреть записи, велел такое не заносить.

— Август не станет покупать разбитое корыто сестре Агафии, которое ей спихнул стражник, — пояснил он.

Однако встречались и важные сведения, о существовании которых Филимон прежде и не догадывался. Он с изумлением понял, насколько хорошо братья и сёстры знали город и его обитателей, их дела и скрытые связи. Просто раньше он никогда не спрашивал об этом. А теперь, словно прорвало плотину, люди начали говорить о том, что не звучало ни на собраниях, ни на исповеди. Там учили говорить о личных грехах, о душе и совести, но многое из происходящего в самой жизни города оставалось вне поля церковного внимания — не по злой воле, а по привычке.

И, глядя на этот ручеёк сведений, собравшийся за столь короткое время, Филимон ужаснулся. Он понял, что это лишь начало. Его поразила мысль о том, сколько злодеяний совершается каждый день — и как редко он прежде задумывался об этом.

— Как Господь терпит их всех?.. — прошептал он.

Глаза предательски увлажнились.

А ведь это лишь один город. Разве можно думать, что в других иначе? Вряд ли другие города лучше. Как же тогда Империя ещё стоит? Почему не пал с небес огонь, не вверг мир в геенну?

Собравшись с духом, он всё же вернулся к делу. Братья переписали некоторые отчёты — хорошо, что в общинах заранее учили грамоте даже рабов. Теперь это пригодилось. Там, где смысл был не до конца ясен, они просто переписывали увиденное на грязных клочках, угольком, как умели. Теперь Филимону предстояло разбирать всё это, вглядываясь в торопливый, корявый почерк.

Часто попадалось то, что не заслуживало внимания. Опыт счетовода помогал сразу отличать пустое от важного. Но встречались и по-настоящему интересные записи — их он уже аккуратно переписывал на чистый папирус.

В какой-то момент ему пришла тревожная мысль: эти сведения обладают такой силой, что даже без вмешательства Императора ими можно было бы урезонить некоторых влиятельных граждан города.

Подумав над этим, он покачал головой. Не стоит испытывать судьбу. Епископ говорил, что удача — от демонов, и молиться ей нельзя, ибо благословение даёт лишь Господь. Филимон всё ещё не до конца избавился от старых представлений, но знал одно: демонов лучше не тревожить без нужды.

Император собирает это всяко неспроста. Нужно посмотреть, к чему это приведёт, и не вмешиваться самоуправно. К тому же те самые граждане могли и не испугаться, а разозлиться — и тогда будет только хуже. Силы у них нет. Теперь вся их сила — лишь надежда на Императора.

Он ещё раз внимательно просмотрел записи, касавшиеся магистрата — самого ненавистного для него места. Вздохнув, Филимон попытался утихомирить свои чувства. Негоже ему ненавидеть тех, кто по неведению творит зло… Так учил Христос.

Но по неведению ли?

Мысль эта возникла предательски и уже не отпускала. Читая всё это, трудно было поверить, что они действуют из глупости или незнания. Их зло было осознанным.

Собрав все записи, он направился к епископу.

— Добрый день, отец! — приветствовал он Мелитона, занятого чтением какого-то списка.

— А, брат Филимон! Заходи, — кивнул епископ.

— Не помешал? — с сомнением спросил диакон.

— Нет-нет. Это чтение не важнее дел. Я так понимаю, ты принёс сведения для Рима?

— Да… Но тут такие сведения, что я и не знаю, стоит ли отправлять всё Риму. И будет ли от этого толк?

Епископ нахмурился, взял записи и начал читать. По мере чтения выражение его лица менялось — от удивления к тяжёлой сосредоточенности, затем к задумчивости.

— Не думал, что мы сможем собрать столько, — наконец вздохнул он. — Здесь сведений столько, что впору вводить легионы.

— Может, обойдётся? — с надеждой спросил Филимон.

— Я и сам в это не очень верю. Но если по справедливости…

— Вот и я задумался о многом, пока работал над этим, — подхватил диакон. — Столько всего творится… Как Бог это терпит? Неужели Содом и Гоморра были хуже? Накажет ли Император? А если Император накажет всех — что останется от города?

Мелитон проницательно посмотрел на него и, вздохнув, ответил:

— Нам сказано: не судите. Теперь я лучше понимаю, почему. Думаю, Августы и Елифтерий знают, что происходит. Нам же велено не смущаться умом. Эти сведения, должно быть, нужны им, чтобы навести порядок. Какой — ведает лишь Бог. А нам надлежит быть чистыми в помыслах, делах и словах, достойными детьми Божьими. Господь всё видит.

Филимон, помолчав, вздохнул:

— Вы, как всегда, мудры, отец Мелитон. Благодарю вас, что уберегли моё сердце от греха. Но как быть со всем этим? Отправим всё — или лишь часть?

— А какой смысл в части? — удивился епископ. — Нельзя быть истинным лишь частично. Отправим всё.

Решив это, они принялись обсуждать, как доставить столь ценные записи до Рима в целости и сохранности.

***

931 (178) 11 октября, Эксвилинский холм, Табулариум строительных работ Университета

Когда за последним вошедшим закрылась дверь, Луций Веттий Вигор, главный архитектор, вздохнул с облегчением. Он давно привык работать в подобных условиях, но всё же особенно ценил тишину во время работы, тем более при столь важных обсуждениях, как сегодняшнее.

Он вновь обвёл взглядом собравшихся. Справа от него сидел Гай Юний Севериан — куратор от Курии Порядка. Тот обычно не вмешивался в обсуждения, больше следя за тем, чтобы при строительстве проект соответствовал замыслам Августов. В целом пользы от него было немного, но и вреда он не приносил.

За Северианом расположился агрименсор Секст Юлий Приск. С ним Луций был знаком по прежним работам и считал, что им повезло с таким человеком. Прямолинейный и практичный, Приск смотрел на собеседников так, словно измерял каждого взглядом. Своё дело он знал превосходно. Сейчас именно его люди снаружи поднимали шум — мерили участок, определяли розу ветров, угол падения света, уклоны и водоотводы, деля землю колышками и натянутыми верёвками.

Далее взгляд Вигорa остановился на счетоводе Публии Кальвии Руфе. Он мысленно поморщился: тот с самого начала вёл себя так, будто оплачивать строительство ему предстояло из собственного сундука. Впрочем, встречались Луцию и куда более тяжёлые люди; этот, по крайней мере, не слишком мешал, особенно когда Севериан одёргивал его.

С другой стороны стола сидел его помощник — младший архитектор Тит Флавий Поллион. Его назначили по рекомендации Курии Порядка. Для Луция он пока оставался человеком новым и малоизвестным. Молодость Поллиона порой проявлялась в неожиданно смелых идеях. Пока что Вигор не составил о нём окончательного мнения: больше теоретик, чем практик.

И, наконец, последний из присутствующих — тот, кто вошёл последним. Квинт Корнелий Лабеон, магистр риторики, назначенный советом учителей и педагогов. Как объяснили Луцию, именно этим людям предстояло преподавать в Университете, и потому мнение учителя по практическим вопросам сочли полезным.

— Сальве, уважаемые, — приветствовал всех Вигор. — Продолжим обсуждение устройства Университета.

Он разложил на столе свиток с картой и записями по участку, к которым они пришли за прошедшее время. Участок был большим - даже больше императорской виллы. Но имея ввиду сколько им предстояло тут воздвигнуть, то не казалось что земли много. Ему казалось что даже нужно будет еще добавить. Благо с восточной стороны было достаточно свободной неиспользованной земли. Пока она не нужна, но Вигор имел ее ввиду.

— Я думаю что нужно начать думать над центральным зданием - предложил он, вынырнув из размышлений. - Ясно что лучшее место для него тут — он указал на карте — но теперь настло время подумать как это выразить в форме. Августы нам дали пояснения о том зачем она нужна, и чем будут заниматься в нем. Но, мы понимаем что это будет то что уивдят все кто придет к Университету. Это лицо и оно должно выражать смысл Унивреситета.

Все озадаченно кивали, хотя было понятно что пока не было мыслей как это воплотить.

— Я думаю что нет иного пути как сделать его по подобию Пантеона. - наконец предложил Вигор - ведь именно он идеей Окулюса идеально выражает космос. А разве Унивреситет не тоже самое предлагяет для изучения? Тем более это уже проверенный опыт, мы уже знаем как измерять такое здание.

Все задумались.

— Идея хороша, - неожиданно высказался Севериан - Но мы должны учитывать не только форму, но и смысл Университета. А идеи у Пантеона и Унивреситета, несмотря на схожесть разные. Пантеон созерцает комос, служит и поклонятеся ему. А Университет мыслит о том как познать этот самый космос. А потому, не думаю что форма может быть той же самой.

— К тому же мне интересно как вы видите обустройство в нем? - подал голос и ритор Лабеон — Я отлично знаю как выглядит Пантеон и бывал там не один раз. Тут соглашуть с Юнием - это форма хороша для созерцания, о том чтобы думать о бытии, смысле жизни, смотреть в небо. Но оно слабо в практичности. Как там обсутроить все необходимые кабинеты?

— Об этом не волнуйтесь - уверил его Вигор.

— Вы хотите чтобы лишь один центральный блок нам стоил как Пантеон - сузил глаза Руф – а ведь Университету нужны будут еще факультеты. И вооьще - как будут выстроены факультеты рядом с этим учебным Пантеоном?

Агрименсор как пёс учуявший след вперился в карту уже думая о расположении факультетов.

Остальный задумались. Вигор уже понял что его идея не вызвала всторг. А потмоу он уже думал о том как это изменить, или придумать что-то новое.

— Да, не может одно здание вместить всё - задумчиво проговорил вновь Севериан - Пантеон это центр… н все собирает в себе. А Унивреситет разносит по факультетам….

— Но ведь нужен центр - возразил Лабеон – Идея хороша, но меня волнует лишь то как это будет использовано . Для учебы должно все быть использовано без лишнего созерцания. Это хорошо для школ философии, но не тому что задумал Август.

— Не все же должно быть центром - разумно упомняул Приск - Мы должны подумать над тем чтобы центральный блок идеально сочетался с факультетами. И я тут не так много решений как может касаться. Мы должны учитывать место. Идея в виде Окулюса для центрального блока мне кажется удачной. Я смотрю на это как измеритель. И почва хорошо выдержит такое здание. Но не больше размеров Пантеона.

— Мы не сможем превзойти их - задумчиво прокомментировал Поллион. — Но что если центр будет входом?

Вигор на мгновение задумался над смыслом вопроса. И просиял:

— Это хорошая идея. Центр как вход, а занчит все к нему не сходится, а расходится. Предлагаю лучевую схему…

И он начал обводить угольком на свитке для наглядности.

— Вот тут будет центральный блок. Вот Окулюс, а от него идут лучи что ведут к факультетам. И вот тут сожно расположить первый, тут второй, третий, можно развернуть - к нему луч идет посредине. Да, и он не мешает соседним. Вот четвертый - да, коридор будет более длинным минуя предыдущий, но это не страшно, ученики и учителя смогут пройти в него не под палящим солнцем…

И стал выстраивать радиально факультеты, некоторые ближе, другие дальше, но так же соединенные с центральным блоком либо коридором, либо дорожкой. Все слушали внимательно и пока не перебивали.

Наконец Поллион высказался:

— Это выглядит восхитительно. Нужно все рассчитать, но кажется что лучше не придумать.

— Да, это именно идея Университета - вымолвил Севериан - Это космос который мы изучаем. Мы входим в этот храм учения, и каждый луч озаряет Логос в его целостности. Каждый факультет это часть, но все они сходятся воедино. И единое состоит из них. Знание не сходится - оно расходится, в познаниии. И это уже не Пантеон, это форма порядка знаний и из изучение. Мы не поклоняемся космосу, мы его понимаем.

— Да, — протянул Лабеон – лучше вас я не скажу. Мне нечего добавить. А главное выглядит практично.

— Ну, тут вот этот серверный коридор всегда будет в тени - указал Приск - но на превый взгляд выглядит интересно. Тогда я дам указания для измерений по этой схеме - нужно понять если нет тут изъянов.

— Раз мы поняли как это будет расположено, то давайте посчитаем все это - встрял Руф.

Совещание перешло в более практическую фазу. Но Вигор не тяготился расчётами — напротив, он всегда испытывал к ним особую склонность. Более того, его увлечение лишь усилилось после тех новшеств в счёте и измерениях, которые ввели Августы. Лишь разобравшись в их смысле и пользе, он по-настоящему оценил силу новых способов вычисления. Неделями он упражнялся в них, пересчитывая прежние проекты, привыкая к иной строгости и порядку. Теперь работа с числами доставляла ему почти физическое удовлетворение.

Пока же требовались лишь самые общие прикидки — те, что со временем неизбежно будут уточняться и возрастать. Но уже сейчас нужно было понять порядок сумм и общий масштаб затрат, а также наметить, как распределять расходы по этапам строительства.

В этой части Вигор работал главным образом с помощником, агрименсором и счётоводом. Ритор и Севериан наблюдали со стороны, постепенно теряя интерес.

— Я убеждён, что Университет не должен уступать Пантеону, — с жаром доказывал Вигор. — Колонны следует заказывать в Египте, а мрамор и строительный камень — из провинций. Разумеется, мы выразим всё иначе. Ни о каком подражании речи не идёт.

— Такое решение возможно лишь с согласия Августов, — сухо возразил Руф. — Вы понимаете, во что обойдётся подобная щедрость.

— Как скажешь, — пожал плечами архитектор. — Но я уверен, что они утвердят.

— А если нет? — не уступал счётовод. — Давайте считать так, словно согласия не будет. Какие материалы мы тогда можем использовать?

Спор продолжился по каждому пункту: материалы, подрядчики, объёмы работ, сроки. Нужно было определить количество рабочих на каждом этапе, решить, сколько потребуется рабов от подрядчиков, вольноотпущенников и квалифицированных мастеров.

Параллельно вставали вопросы логистики и перевозок — работы по подготовке участка следовало начинать без промедления.

— Здесь и здесь грунт нужно срезать, а вот тут — подсыпать, — показывал агрименсор. — Для этого потребуется не менее двухсот рабочих. Срок — около двух недель.

— Быть может, вы позовёте меня, когда речь зайдёт о размещении лекториев и аудиториев? — с надеждой спросил Лабеон. — Должен признать, в этих подсчётах я мало полезен.

— Разумеется, — кивнул Вигор. — Думаю, следующее совещание состоится через неделю или две. К тому времени у нас уже будет что показать.

Ритор с явным облегчением распрощался с собравшимися и покинул деревянный табуларий в сопровождении Севериана, который также решил, что расчёты — не его дело.

Выйдя на улицу, Лабеон оглядел участок, где уже суетились рабочие.

— Трудно поверить, что нам довелось замыслить столь великое дело, — мечтательно произнёс он. — Это будет нечто сродни новому чуду света. Не могу дождаться, когда всё это обретёт форму.

— Полностью разделяю ваше чувство, магистр, — кивнул Севериан. — Лишь бы у Августов хватило сил довести всё до конца. Ведь помимо этого они задумали ещё и Военную академию. Как бы это вновь не отразилось на налогах… Волнения возможны. Увы, не все способны понять великие замыслы.

***

931 (178) 12 октября, Капуя, лагерь тренировки Эксплораторов

Я внимательно просматривал донесения, доставленные накануне из Рима, но сосредоточиться на содержании было непросто — мысли то и дело ускользали, уступая место глухому, сдерживаемому волнению.

Наконец дверь отворилась, и Тертуллиан впустил гостя, которого я ожидал.

Я поднял голову от свитков и внимательно вгляделся в вошедшего. Прошло почти четыре года. Срок, казалось бы, небольшой, но время не щадит никого — особенно тех, кто проживает жизнь в строю. Морщин стало больше, в волосах проступила седина, плечи утратили прежнюю прямоту. Но всё это были лишь внешние следы. Взгляд остался тем же: цепкий, насмешливый, с тем самым неукротимым огнём, который я помнил.

— Salve, Augustus, — произнёс он, приложив руку к груди. — Марций Фуст прибыл по вашему зову.

Я улыбнулся, поднялся из-за стола и, подойдя ближе, обнял своего прежнего наставника.

— Инструктор Фуст, — ответил я. — Рад видеть вас. Боги мне свидетели, отыскать вас было непросто.

Он усмехнулся, слегка прищурившись.

— И зачем же старому, потрёпанному ветерану понадобилось внимание Императора? — с иронией спросил он. — Неужели вы решили вновь взяться за тренировки? Или в Риме перевелись учителя?

— Вы по-прежнему проницательны, наставник, — усмехнулся я в ответ. — Как видите, и по моему виду, и по месту встречи несложно догадаться, в чём я нуждаюсь.

— Ха! Волчонок научился шутить, — оскалился Фуст. — Значит, не безнадёжен. Воин, который не умеет смеяться, никогда не заслужит благоволения Марса.

— Выходит, Марс окружён одними шутниками? — заметил я. — Впрочем, Отца можно понять. Провести вечность среди тупиц — и боги не выдержали бы.

— Начинаешь постигать истину, — оскалился Фуст.

— Не будем обсуждать дела стоя, — сказал я, указывая на кресло. — Прошу, садись.

Затем я обернулся к Тертуллиану, молча стоявшему у двери:

— Тертуллиан, принеси нам вина.

Он без слов направился к столику у стены, взял поднос с фруктами и небольшим кувшином, поставил перед нами кубки, разлил вино и так же бесшумно удалился, оставив нас наедине.

— За встречу, наставник, — поднял я кубок, салютуя.

— За встречу, Augustus, — кивнул он, отвечая тем же жестом.

Мы сделали по глотку, перекусили фруктами и некоторое время молчали. Молчание было спокойным, но внимательным: мы изучали друг друга, не отводя взглядов. Фуст прекрасно понимал — его вызвали не ради вина.

— Как тебе жизнь на покое? — наконец спросил я.

— Моя ферма в Норике? — ответил он, усмехнувшись глазами. — Жилось бы сносно, если бы к моему дому не явился посланник Императора.

— Через год-другой ты бы покрылся плесенью, — заметил я. — Или замучил бы рабов до смерти, или сам угас без дела. Скажи, каково это — жить без службы?

Фуст внимательно посмотрел на меня, покрутил кубок в руке и поставил его на стол.

— Скучно жить без дела, — признал он. — Но и рвать жилы, как прежде… я своё отслужил. Потому и не понимаю, чем могу быть вам полезен.

Я тоже отставил кубок. Что ж — мы не греки, чтобы ходить вокруг сути часами. В этой прямоте и была своя сила.

— Ты слышал о Военной Академии?

Инструктор неопределённо пожал плечами.

— Кое-что слышал. Я стар, но не слепой. По дороге к тебе остановился в Городе. А раз уж я ветеран, зашёл в храм Марса. Трудно было не заметить весь тот шум и беспорядок на Марсовом поле.

— И что говорят ветераны? — с любопытством спросил я.

— Дело хорошее, — кивнул Фуст. — Но слишком много суеты. Слишком много слухов. Говорят, там будут учить всяких сынков сенаторов, а потом сразу назначать их легатами и трибунами. Я, впрочем, решил, что это чушь. Потому и жду, когда осядет пыль и станет видно, что на самом деле построено. Да и касается это меня мало.

— Что ж, тогда послушай, для чего всё это, — сказал я.

Я вкратце рассказал о замысле: не терять опыт, сохранить его и объединить; создать одну большую кузницу военачальников.

Фуст слушал внимательно, но с лёгкой иронией.

— В целом верно, — сказал он после паузы. — Но ты упускаешь главное. Легион принимает себе старших. Император может назначить легата, но центурионам должны доверять сами легионеры. Они должны знать, кому вверяют жизнь.

Он подался вперёд.

— Как, скажи мне, легионеры Тринадцатого будут доверять центуриону, которого ты пришлёшь из Рима? Он не знает земли. Не знает людей. Не знает, кто из местных врёт, кто помогает, а кто продаст за горсть серебра. Легион — он живой. А ты хочешь, чтобы воинов повёл в бой человек, который видел только камень Рима? Командующими не учатся — ими становятся.

— Ты прав, — кивнул я. — Академия не заменит службы. Но она может сократить путь становления. Да, этот центурион придёт без опыта — но не без знаний. И он не будет сидеть за свитками. Академия будет и лагерем.

Я говорил спокойно, без нажима.

— Кто заменит всех центурионов в легионе? Мы не собираемся менять всех разом. Новые люди будут подчиняться старшим, тем, кто уже прошёл больше. Они начнут с малого: дозоры, порядок, работа. В бой они не пойдут первыми. Как и все, начнут с третьего ряда. Пусть докажут делом, что достойны доверия. Легионеры должны доверять центуриону — но и центурион должен научиться доверять им. Доверие требует времени — тут я согласен. Без этого никак.

Фуст долго смотрел на меня, затем тихо спросил: — Ты знаешь, что значит быть центурионом? Сколько боёв он проходит? Это честь — и приговор. Мало тех, кто переживает больше пяти сражений.

Он сжал пальцы, словно удерживая древко пилума.

— Варвары давно поняли, кто для нас важнее всего. Центуриона видно издалека. Потому и бьют в него первым — дротиками, камнями, чем угодно. Центурия без центуриона обречена. Вот почему легионеры должны ему верить.

Мы некоторое время молчали, словно отдавая дань тем, кто пал именно так. Тяжёлая правда. Затем, вздохнув, глядя прямо на наставника, ответил:

— Именно поэтому и нужна Академия. Когда так часто гибнут центурионы, из легиона вымывается опыт. Он слабеет в долгих войнах — как в той, что была недавно. Я хочу, чтобы опыт не исчезал. Чтобы у армии был тыл, который не даст ей рассыпаться.

Я чуть помедлил, подбирая слова.

— Ты прав: каждый легион — живой. Почти как отдельное племя. В этом его сила: традиции, память, привычки. Но в этом и слабость. Опыт редко выходит за его пределы. Если в Тринадцатом нашли удачное решение, Второй Италийский может о нём даже не узнать. Разве что случайно — если кого-то переведут. И не всегда услышанное применят.

Я развёл руками.

— А потом возникает нужда перебросить Второй на помощь Тринадцатому. И цена за то, что они учатся с начала, может оказаться слишком высокой. Для Империи полезно, чтобы легионы делились лучшим. Академия может стать тем местом, где этот опыт собирают и передают дальше — как мать, что растит сыновей и отпускает их в разные концы Империи.

Подумав, я продолжил уже спокойнее:

— Знание местности важно. Но мы постоянно двигаем легионы. Сегодня Британия, завтра Армения или Сирия. Я хочу, чтобы в Академии учили обо всём. Да, многое может не понадобиться. И прослужит весь срок в одном месте. Но однажды то, что ему вбили в голову много лет назад, может спасти жизнь. А ты сам сказал: живой центурион — живая центурия.

Фуст слушал уже без усмешек. Он опустил голову, затем вздохнул и взглянул на меня:

— Может, ты и прав, Молодой Волк. Ветераны часто понимают слишком поздно, что опытом нужно делиться. Мир меняется…

Я резко поднял голову:

— Тебе не было обидно, что мы так долго возились с германцами? Да, они хорошие воины. Но мы — Рим! Мы — Империя! У нас легионы! Нас должны бояться и уважать. А мы вязли в этой войне…

Я почти прорычал:

— Я хочу, чтобы все варвары лимеса ложились спать со страхом перед нами и с ним же встречали день. Чтобы мы прошли по ним, как на триумфе! Чтобы каждый знал: римская армия — это боги для всех остальных. Чтобы между нами и ими была пропасть, которую не перейдёт ни одно племя.

Фуст сжав губы слушал меня. А потом, взяв кубок, воздел его вверх и сказал:

— За Рим!

— За Рим! За Империю! — повторил я.

Отпив, уже спокойнее добавил:

— А то, что выбивают наших центурионов, — мы придумаем, как изменить. Мы всегда находили решения. Как Траян против даков. Как многие до него. И этим тоже будут заниматься в Академии: новое оружие, новая броня, новые построения, новые команды.

— Так чего ты хочешь от меня, Август? — прямо спросил Фуст.

— Ты мне нужен в Академии.

Фуст некоторое время молчал, затем фыркнул:

— Я — в Академии? Что я там буду делать? Я слышал, что туда уже собрали Нигера, Помпеяна, Максимиана — достойные стратеги. А я кто?

— А ты наставник, — ответил я, глядя ему в глаза. — Думаешь, Академии нужны одни стратеги? У них будет своё дело, у тебя — своё. Хороший стратег ещё не значит хороший учитель. В Академии будут учить, а не воевать. Кто лучше тебя сумеет выбить спесь из всяких сынков и заставить их заслужить звание тиро? Я знаю тебя. Потому и позвал. Если ты не боишься настоящей работы — я скажу, чем тебе предстоит там заниматься.

— Я боюсь?! — Фуст вскинул брови. — Да я перестал бояться ещё тогда, когда ты молоко пил.

Он осёкся, затем, уже тише, добавил:

— Если для меня есть дело в Академии — я возьмусь за него. Поэтому я здесь.

— Я знал, что могу положиться на тебя, наставник, — лицо моё просветлело. — Если ты не устал с дороги, я хочу показать тебе лагерь. По пути расскажу подробнее, чем тебе предстоит заняться. Слышал ли ты о Дороге Мучений?

— Нет.

Я усмехнулся:

— О… ты её оценишь, наставник Фуст.

И я с тайным удовольствием ждал возможности показать ему то, что выросло из той пыли, которую он когда-то заставлял меня глотать, — чтобы я «заслужил уважение легионеров». Впрочем, это было лишь малой жизненной радостью. На деле я ясно понимал: впереди нас ждёт немало споров — о порядке инструктажа, о строгости отбора, о самом уставе, в создании которого моему бывшему наставнику предстояло принять деятельное участие.

Глава 56

931 (178) 14 октября, Рим, термополия Салия.

К часу ужина улицы Рима всегда оживали. Люди спешили занять места в знакомых табернах и термополиях, пока лучшие блюда не разобрали, а разговоры не перешли в крик.

Термополия Салия была из таких мест. Её держал сам Салий — муж одной из двоюродных племянниц Публия Сульпиция Кандия. И именно поэтому здесь можно было не только поесть лучше обычного, но и поговорить без лишних ушей.

Подойдя к входу, Кандий уловил запахи восточных приправ. Это было место не для бедняков, но Салий всегда держал для него и его людей отдельные цены — в память о том, кто в своё время помог получить разрешение и поставить дело на ноги.

— Рад видеть вас, достопочтенный Кандий, — сам хозяин выглянул из-за прилавка. — Прошу, пройдите в cenaculum posticum. Там никто не помешает. Ваши гости уже прибыли прямо перед вами.

— И тебе доброго дня, Салий, — степенно ответил Кандий. — Кто именно прибыл?

— Да всё ваши спутники, — ухмыльнулся хозяин. — Тот проныра из Бетики и фабер с лицом будто выпил у меня кувшин уксуса.

— Хорошо, Салий. Подождём ещё двоих — потом сделаем заказ.

Вот уже немало недель Кандий, по поручению юного Августа, искал людей, способных мыслить иначе — механиков и инженеров, которых можно было бы привлечь к делу в Египте.

Задача оказалась сложнее, чем казалось сначала.

Прежде всего нужно было понять саму суть производства папируса, по совету Коммода. Кандий начал именно с этого — но из Рима это было непросто. Даже римляне, давно жившие в Египте, и греки, торговавшие папирусом, знали лишь конечный результат. Они рассказывали что заходили в небольшие мастерские, договаривались с мастерами о количестве, но почти никто не думал о том как его изготавливают.

Не только сам Кандий, но и все его коллеги из Вулкана напрягли все свои связи для того чтобы узнать нужную информацию. Пришлось собирать сведения по крупицам: из разговоров купцов, из рассказов перевозчиков, из обрывков слухов. Время в Египте текло совсем иначе, и работали там иначе, чем в Италии.

Со временем общая картина сложилась. Но это был лишь первый шаг.

Однако Кандия трудности не пугали. Напротив — именно в таких сложных делах он видел возможность улучшить своё положение, если сумеет довести их до конца.

Найти тех, кто мог бы наладить механическую работу этого процесса было не проще чем понять как делают папирус. Инженеров и механиков было куда меньше, чем он когда-либо предполагал. То есть, до этого он вообще не думал о том сколько их. Это были не рабы, которых можно купить десятком на рынке. Каждый из них уже был при деле — и стоило выдернуть одного, как где-то тут же возникала проблема.

Когда об этом доложили Августу, тот долго хмурился и сказал с грустью:

— Мы живём во времена, когда таких людей всегда будет не хватать. Запомните это навсегда. Возможно, через десять лет Университет поможет нам в этом деле. Но думается мне, и тогда их будет не хватать, хоть будут больше, чем сейчас.

Тем не менее, он попросил отца, а тот через легатов временно выделить фаберов из армии.

Так в Риме появился Люций Анний Фирм — военный фабер, привлечённый необычными задачами. О сути дела ему сказали туманно, из-за секретности, но он что-то решил для себя, а потому прибыл в Рим примерно десять дней назад. Он был немногословен, смотрел на городских прохожих диковато, но сразу чувствовалось — перед ними опытный мастер.

Именно Фирм помог случайно выйти на знакомого ему ingeniarius metallorum Гая Лициния Примигена.

— Сальве, Люций! — окликнул его незнакомый прохожий. — Давно тебя не видел! Неужели ты выбрался из своей легионной мастерской? Решил изменить жизнь?

Фирм сначала нахмурился, вспоминая, но затем вдруг расплылся в улыбке и раскинул руки:

— Гай, как же рад я тебя видеть! Какая встреча! Фортуна нас свела! Знакомься — Публий Сульпиций Кандий, куратор работ механических самого Августа. Кадий, это Гай Лициний Примиген — сбежал от работы для армии, когда его позвали в серебряный рудник Бетики. Нам ты нужен!

После формальных приветствий Примиген рассказал, что действительно является инженером — пусть и уже бывшим. Рудник истощился, хозяину он стал не нужен, и вот уже полтора месяца он искал в Риме нового патрона.

Так, уже в узком кругу, после подписания обязательных клятв о неразглашении, Кандий изложил им то дело что поручил Август.

Эти мастера сразу вспыхнули интересом когда он пересказывал им о идеях Коммода насчет роли механики в производстве и то что им предстояло сделать.

— Август говорит дело, да продлят его дни боги. — кивнул Примиген. — Я то отлично понимаю то что он толкует. Не все понимают, что стоит вложить сотню другую ауресов, чтобы сделать работу легче рабочим. Раб или свободный — без разницы. А ведь если посчитать, то они бы остались бы прибыли от лучшей работы.

— А вы слышали о новой математике? — спросил их Кандий.

— Только слышал, но не изучал - мотнул головой инженер.

И тогда Кандий начал объяснять.

Фабер и инженер буквально преобразились когда поняли ее. Они перебивали друг друга, спорили, хватались за кубки, словно одержимые духами повторяли как же поможет им в расчетах.

И всё же Кандий понял после разговора с мастерами о деле: этими двумя дело не ограничится.

— Нет, — грустно покачал головой Примиген. — Нам нужен ingeniarius aquarum. Или хотя бы machinator aquarum. Механизмы на суше мы сделаем. Но вода… у нее свои секреты. Ошибка там стоит слишком дорого. У нас был такой человек на руднике.

— И где он сейчас? — сразу спросил Кандий.

— Долго без дела он не сидел. Его давно переманивали в Дакию, на новые разработки. Он туда и ушёл. И вряд ли согласится на наше дело. У него семья, четыре дочери. Старшая уже на выданье. Такие люди выбирают надёжное и понятное.

Кандий задумался.

— Август предлагал искать через магистратуры, — задумчиво выдал он. — Или через коллегии. Там нередко всплывают споры между мастерами и подручными. Иногда слишком толковые помощники становятся неудобными. От таких бывают рады избавиться — особенно без шума.

Он сделал паузу.

— Я начал искать. Пока немного. Но познакомился с одним полезным человеком — аудитором водных дел. Он обещал подумать.

И, как оказалось, не зря.

Именно этот аудитор сообщил, что нашёл подходящего кандидата. Кандий пригласил всех на встречу и взял с собой мастеров — чтобы понять, стоит ли юноша того, что ему предложат.

Ждать пришлось недолго. В cenaculum вошёл знакомый аудитор, Тит Помпоний Апер, а рядом с ним — незнакомый молодой человек.

— Сальве, Сульпиций Кандий, — приветствовал его Апер. — Всё ли у тебя в порядке?

— Сальве, Помпоний Апер, — кивнул Кандий. — У меня всё хорошо. А ты с кем пожаловал?

— Прошу знакомьтесь, — аудитор слегка отступил в сторону. — Сервий Октавий Лабер. Лучший machinator aquarum, которого я знаю. Хоть и молод, но умом превосходит многих старших.

Кандий мысленно усмехнулся. Смыслы он уловил сразу: лучший из тех, кого Апер мог предложить, и, скорее всего, человек неудобный — возможно спорил со старшими. Впрочем, на большее он и не рассчитывал. Те, кто прочно сидел на акведуках, в такие дела не ввязывались.

— Прошу, присаживайтесь, — сказал он вслух. — За блюда этой термополии могу ручаться. Салий учился у греков и даже знает восточные блюда. Правда, её не все могут оценить. Салий! — окликнул он хозяина. — Принеси наш заказ, как договаривались.

Хозяин вскоре вернулся с медным подносом. Кувшин с вином источал аромат трав и специй, рядом лежал тёплый хлеб тонкого помола — такой, что свёл бы с ума и сытого.

— Прошу, уважаемые, — сказал он, ставя поднос на стол. — Это для разогрева. Горячее будет скоро. Приятного аппетита.

Когда Салий удалился, Кандий разлил вино и разломил хлеб. Некоторое время все молчали, отдавая должное еде. Но куратор не забывал о цели встречи и украдкой наблюдал за новым гостем.

Лабер уже не выглядел совсем юным, как описал его аудитор, — скорее, лет под тридцать. Держался уверенно, но в движениях сквозила напряжённость или неуверенность. Он слишком резко взял кубок и жадно отпил, словно стараясь унять волнение. Пока сложно понять что это за человек.

— Вино превосходное, — заметил Апер. — Интересно, какие травы он добавляет? Хотя вряд ли поделится. Хозяева никогда не выдают своих секретов.

— А иначе будут к ним ходить? — фыркнул Примиген. — Каждый держится за секреты, что приносит лишний доход.

— Верно, — кивнул аудитор. — Но мы всё равно едим в термополиях. Даже узнай секрет — кому его передать? Жене? Она приготовит так раз в год, что и забудет. А нести в другую термополию — бессмысленно. У каждого своё место, где кормят лучше.

— Не все готовы платить за вкус, — заметил Кандий. — Мы можем. Но вольноотпущенник или наёмник скорее поест в таберне, чем в отдельном кенакулуме. Но должен признать — все хозяева всё равно ревниво стерегут свои секреты, да и друг от друга тоже.

— Всё решает расстояние, — наконец вмешался Люций Анний Фирм. — Я ем там, где ближе к дому. Пусть где-то и готовят лучше, но если идти две-три мили — туда выберешься лишь по особому случаю. Как сегодня. Потому как повезет — есть ли поблизости достойная термополия или таберна.

— Тоже верно, — с лёгкой грустью согласился Апер. — По службе и так наматываешь мили. А ещё и за едой далеко ходить… Потому и питаемся там, где приходится. Сюда я редко заглядываю — вряд ли смогу часто навещать Салия.

Пока они неспешно коротали время за разговорами о еде, Салий с сыном разнесли блюда: свежий козий сыр, мёд, орехи, оливки, а затем поставили на стол миски с тушёной птицей, приправленной травами, и густой ароматной чечевицей.

— Такой птицы вы не попробуете ни в одной другой таберне Города, — с гордостью заметил Кандий.

Блюдо действительно разительно отличалось от привычной простой пищи.

— Всё это греческое влияние, — с усмешкой отозвался Апер. — Они ценят еду не за сытость, а за вкус. Но, признаюсь, устоять перед их изысками сложно.

Они неспешно поужинали, запивая вино, обмениваясь малозначительными новостями Города и лениво обсуждая достоинства блюд. Лабер заметно расслабился, хотя по-прежнему больше слушал, чем говорил.

Когда трапеза подошла к концу и Салий унёс пустую посуду, он поставил на стол кувшин с уваренным виноградным соком — хозяин знал, что гостям предстоит разговор без затуманенной головы.

— Скажи, Лабер, — наконец перешёл к делу Кандий, — как давно ты работаешь на акведуках?

— Почти девять лет, уважаемый Кандий, — с готовностью ответил механик водных дел. — Начинал на Anio Vetus, ещё при прежнем кураторе. Сначала — на распределительных узлах ниже Яникулума. Потом перевели на Aqua Marcia. Там я отвечал за участок перед входом в город, где весной скачет давление. Последние два месяца — на Aqua Claudia. Не на арках, а под землёй. Там чинят редко, но если что-то ломается — останавливается полквартала.

— Это хорошие места, — удивлённо заметил Примиген. — Немногие за десять лет успевают поработать на таких акведуках. Ты уверен, что хочешь сменить службу?

— Работа хорошая и уважаемая… — замялся Лабер.

— Но наш друг немного повздорил, не разобравшись, на Клавдиевом акведуке, — снисходительно усмехнулся Апер.

Молодой человек бросил на него укоризненный взгляд, но аудитор лишь махнул рукой.

— Нет смысла это скрывать, поверь мне, юноша. Патроны хотят понимать тех, с кем имеют дело. Утаишь — подозрений будет больше. Это тебе бесплатный совет. Уважаемому Кандию нужен такой механик, как ты, но он хочет знать, кто ты есть. А если начнёшь юлить — не возьмут, и от недовольства Элиев тебе не укрыться.

— Так в чём же было дело? — с интересом спросил Кандий.

— Когда я осматривал свой участок, — ответил Лабер, — я заметил свежую врезку. Незаконную, не согласованную. Я её перекрыл и доложил. А потом выяснилось, что отвод шёл на виллу уважаемых Элиев. И они… заплатили.

— Обычное дело для акведуков, — пояснил Апер. — Желающих много, воды не хватает. Трудно смириться с тем, что акведук идёт над твоей землёй, а пользоваться им нельзя.

— Но это снижает давление в трубах! — сгоряча выпалил Лабер. — Потом жалуются десятки домов. А ведь они платят за воду.

Аудитор лишь пожал плечами, промолчав. Кандию же стало ясно, в чём суть проблемы этого человека. И, по правде сказать, это была удача. Редко когда механики уходили с акведуков из-за таких вещей. Он знал об этой беде, как и любой житель Города, и в целом понимал логику знати. Но прежде чем делать выводы, стоило проверить, насколько хорош этот парень в деле.

— А ты знаком с водяными мельницами? — спросил его Кандий. — Сложны ли они?

Лабер ответил не сразу. Он задумался, подбирая слова, а затем произнёс:

— Самому мне не доводилось иметь с ними дело. Но вряд ли в них есть что-то чрезмерно сложное. Главное — обеспечить правильный уклон и нужную силу воды. Ну и выбрать подходящее место… В общем, есть над чем подумать. Гораздо яснее станет, если знать, где именно предстоит строить.

Кандий переглянулся со своими мастерами. Те поняли его без слов и тут же включились в разговор, задавая вопросы уже как мастера — мастеру. Сам куратор в тонкости не вникал, но внимательно слушал, стараясь запомнить главное: отвечать за успех предстояло ему.

— Надо брать, — коротко оценил фабер.

Инженер согласно кивнул:

— Думаю, вместе мы разберёмся.

Кандий молча подвинул кожаный кошелёк аудитору.

— Как я и говорил, буду очень благодарен за помощь. Ты мне помог, Тит, и я это запомню. Моя дверь для тебя открыта.

Тот, не заглядывая внутрь, убрал кошелёк в заплечную сумку. Поняв всё без лишних слов, он встал и, слегка поклонившись куратору, ответил:

— Всегда рад помочь хорошим людям. Если понадобится ещё помощь — постараюсь быть полезным. А теперь, к сожалению, меня ждут дела. Благодарю за отличный ужин и желаю вам доброго дня.

Когда аудитор покинул их, Кандий повернулся к механику.

— Мы оба понимаем, что твои дела сейчас неважные. И тебе будет лучше на время исчезнуть из Города. Мы убедились, что ты именно тот, кто нам нужен. Но дело, которое я хочу тебе предложить, непростое. Настолько, что прежде чем я о нём расскажу, ты должен подписать вот это.

Он подвинул Лаберу тот самый договор о секретности, который ранее подписали остальные.

Механик с недоверием взял папирус и внимательно вчитался. Остальные молча ждали, понимая важность момента.

— Я, конечно, слышал о новом законе… — наконец взволнованно произнёс Лабер. — Но не думал, что когда-нибудь столкнусь с ним сам.

— На деле всё не так страшно, — спокойно пояснил Кандий. — Если не болтать лишнего. Выпивать любишь?

— Нет… то есть по случаю, но в меру, — поспешно ответил механик.

— Уже легче. Те, кто теряет меру, перестают быть хозяевами своего языка. Жена, дети есть?

— Есть. Жена и двое детей…

— С ними о деле не говоришь, — отрезал куратор. — Ни с кем не говоришь. Даже если откажешься от предложения, эту бумагу ты всё равно подпишешь. Но, признаться, я не думаю, что ты откажешься от такого патрона, как Август.

Лабер широко раскрыл глаза. Кандий усмехнулся и подтолкнул папирус к нему.

— Подписывай и не бойся. Будешь делать то, что от тебя просят, — жизнь наладится. И куда лучше прежнего.

После того как ему показали, как ставить отпечаток пальца, и он подписал свиток, куратор аккуратно свернул его и сказал механику:

— Дело, которое нам поручил сам Август, касается водяных мельниц, которые предстоит построить в Египте…

— В Египте? — невольно воскликнул молодой человек.

— Не кричи, — поморщился Кандий. — Да, в Египте. И не волнуйся: поедешь не один, возьмёшь семью, там всё устроим. Но отправимся туда не скоро. Сначала надо придумать сами механизмы.

Он немного подумал, затем вздохнул:

— Но прежде спрошу тебя вот о чём. Ты знаешь, как делают папирус?

— Нет, — мотнул головой механик.

— Не переживай – почти никто этого толком не знает, — усмехнулся куратор. — Так что слушай. Есть в Египте одна огромная река — Нил. На её берегах растёт особая трава - тростник…

И он кратко и ясно объяснил, как египтяне превращают эту траву в папирус.

— Запомнил? — спросил он и тут же продолжил, не дожидаясь ответа. — А теперь забудь. Всё это к делу почти не относится. Наша задача — сделать такие мельницы, которые будут быстрее и лучше людей прессовать листы папируса. И вообще подумать, что из этого процесса можно переложить на механизмы — быстрее, ровнее, качественнее. Август сказал прямо: нам нужно очень много папируса.

Чем хороша термополия Салия так это тем, что Кандий был уверен: у её стен нет ушей. Никто лишний не узнает, о чём здесь говорят.

И в этот вечер, собрав нужных мастеров за одним столом, он понял: дело по созданию папирусных мельниц будет доведено до конца.

***

931 (178) 15 октября, Египет, Александрия, Мусейон

Записав последние значения дробной части в очередном расчёте, Гермипп устало вздохнул и жадно припал к кубку. Затем, нахмурившись, вновь взглянул на числа и решил проверить их ещё раз — не допустил ли он ошибки.

Беззвучно шевеля губами, он цепко следил за ходом деления, пока наконец не удовлетворился результатом и не кивнул сам себе. Лишь после этого Гермипп медленно и осторожно перенёс итог в чистый свиток, отведённый для окончательных значений.

Недовольно отметив, что свет лампы уже недостаточно ярок, он поднял взгляд к ночному небу. Оно раскинулось над ним тёмным и бесконечным полотном — загадочным, манящим. Сколько тайн скрыто в этих звёздах? В такие мгновения он особенно остро ощущал, насколько ничтожны человеческие попытки постичь порядок Логоса. И всё же — не тщетны. Путь труден и запутан, но именно этим он и притягателен.

Лишь в последние дни Гермипп ясно осознал одну простую истину: даже пройденный путь, если пройти его вновь, способен открыть то, что ускользнуло прежде. Будучи честным с самим собой, он сомневался в необходимости повторного вычисления длины года. Но как учёный, разработавший более совершённый способ работы с дробными величинами, он не мог игнорировать требования точности.

Сумеют ли они превзойти своих учителей — тех, кто более двух столетий назад заложил основы юлианского календаря?

Созерцание звёзд завораживало и постепенно отпускало напряжение изнурительных измерений и расчётов. Оно настраивало на философский лад. И на воспоминания.

Гермипп уважал философию, но математика всегда была ему ближе. И тем удивительнее казалось теперь, что даже в его любимой науке открывались новые зерна философии. Универсальный язык Логоса… По коже пробегали мурашки, когда он пытался постичь глубину этого смысла. Выходило, что они сейчас — словно дети, только начинающие произносить первые слова своей жизни. А ведь этот язык несравнимо совершеннее и глубже всех тех, на которых люди говорили.

Способны ли греческий или латинский соперничать с ним, когда он раскроется во всей полноте? Возможно, тогда и они покажутся варварскими — подобно тем речам, что доносятся от чужаков.

Прикрыв глаза, он предался воспоминаниям.

После того ошеломительного успеха, которого он добился, Левкий предложил вновь пересчитать календарь. Тогда все были полны сил и надежд. Механики начали размышлять о том, как усовершенствовать гномоны, избавив их от колебаний. Другие задумались, можно ли улучшить диоптрии и визирные рамки для более точной фиксации равноденствий. Затем встал вопрос о роли водяных часов и о том, как совместить показания разных методов для повышения точности наблюдений и расчётов.

Ради этого многие почтенные горожане пожертвовали средства на дело науки, желая содействовать созданию более совершенных приборов. Это позволило довольно быстро собрать улучшенные механизмы. Внешне они казались теми же самыми, но на деле были иными — уже рассчитанными на более точные и быстрые вычисления.

После этого в Мусейоне откликнулись три разные школы, каждая взявшись за расчёты самостоятельно. Это должно было помочь и в точности — чтобы избежать ошибок в наблюдениях, — и в скорости: всем не терпелось понять, стоят ли полученные результаты затраченных сил и времени.

Гермипп вздохнул с блаженством. Это было то самое чувство, которое он всегда испытывал при удачном приближении к цели.

Осеннее равноденствие прошло уже двадцать дней назад. Настало время самых напряжённых и изнурительных расчётов. Все три школы ревностно следили за небом, не желая по небрежности или глупости упустить нечто важное.

Последние вычисления были прекрасны. Кто сказал, что красивы лишь целые числа? Даже дробные части завораживали своей сложностью и точностью. Но недостаточно было просто созерцать эту красоту — следовало вывести её совершенство. Здесь уже решающую роль играли сверки с древними записями из архива, которые Левкий охотно предоставлял для работы.

Рано было говорить о выводах, но он чувствовал: появились первые проблески успеха. Это ощущение успокоило сердце и дало уверенность, что они идут верным путём. Пусть другие школы ещё не представили свои результаты, по их лицам было видно — они заметили то же самое. В новых расчётах есть отличие.

Но следовало сохранять самообладание. Сколько раз он сам ошибался, позволяя чувствам взять верх? И сколько раз видел то же у своих учеников. Нет, они лишь в начале пути, и осторожность нужна до самого конца. Тем более впереди было весеннее равноденствие — решающий момент. К нему они подойдут готовыми и внимательными, не отвлекаясь ни на веселье, ни на праздники.

Он открыл глаза и посмотрел на звёзды с тихим вызовом. Да, они далеки и полны тайн. Но люди ещё докажут, что достойны называться детьми Логоса. Однажды они заговорят с ним на его собственном языке.

***

931 (178) 18 октября, Рим, центр

От мыслей отвлек шум улиц, к которым приближался епископ.

— Эй, куда то лезешь? - послышался впереди ругань свойственная рабочим. - Не видишь что тут работы? Сворачивай давай, тоже мне нашел место где вести свои телеги?

— Какие работы?! - не менее возмущенный возглас послышался – Мне товар в домус через две улицы везти!

— Так и вези в обход! Я тут уже устал всем объяснять. В центре Города строить — хуже кары небесной… Эй, а ты давай по этой дороге быстрее вывози мусор к причалам. Шевились! Я слежу за тобой!

Эти крики заинтересовали Елифтерия и он решил полюбопытствовать.

Потоки повозок меняли направление, что вызывало недовольство у состоятельных горожан. По мере приближения слышался стук — разбирали стены.

— Осторожнее собирай в ту кучу кирпич. Не видишь что он еще хорош? Куда ты его собрался выкинуть?

— Тут один управляющий из домуса попросил…

— В обход меня решил?! Да я тебе сейчас палок всыплю! Быстро веди к этому дурню, что решил обратится к тебе… Сейчас поговорим!

Епископ крепче прижал под мышкой мешок с донесениями из ближайших провинций. Перед встречей с обозначенным преторианцем он перечитал их внимательно. Сведения были серьёзные. Он даже колебался — стоит ли нести всё Августу. Но в итоге, вздохнув, понял: воспользоваться этими знаниями мог только он. И за это ему обещали главное — спокойствие братьев.

Найдя удобное место, он осмотрелся.

Расчищали большой участок. Это не было похоже на обычный дом. За крышами, не очень далеко, виднелась Курия Юлия, дальше — Форум. Земля здесь стоила дороже золота. Места тут не так много, хватало разных построек уже полузабытых святилищ. И что из этого следовало? Значит, строят нечто государственное.

Там, где сейчас сновали рабочие, он припомнил старое святилище. Видимо, его переносили. Или просто снесли?

Его это не огорчало. Смотреть на капища ложных богов ему никогда не нравилось.

— Смотрите, римляне! — выкрикнул, выскочивший вдруг откуда-то, взъерошенный старик в жреческих одеждах. — Это творится на ваших глазах! Боги забываются! Святилища рушат!

— Успокойся, жрец, — оборвал его управляющий. — Твоё святилище ветхое. Мы переносим его на окраину. Там и даров будет больше от проходящих вилан. Или твоим ларам милее пыль и грязь?

— А что вы тут вообще делаете? — спросил прилично одетый прохожий. Один из тех немногих, что решили поглазеть на работы.

— Сносим ветхие здания, расчищаем землю, разве не видно? — пожал плечами управляющий — вы бы знали как тут все построено, то решили бы что безопаснее спать на горящем стоге сена.

— Но ведь не просто так сносите? Что тут будет строится? — спросил другой.

— А я знаю? — уставился на него управляющий - Нам заплатили расчистить участок — от того угла и до этого. Ну, еще вот те пристройки тоже снести нужно будет. Потом придут агрименсоры, будут мерить. У них и спрашивайте.

Елифтерий, с любопытством, молча слушал. Никто не знал, что именно появится на этом месте. Но все сошлись на том что без воли префекта города и самих Августов здесь ничего бы не началось.

Он вновь посмотрел на опустевший фундамент святилища. Мысль, что капища исчезают из центра Города, согрела его. В этом виделся знак. Возможно, не всё происходит случайно. Возможно, Императоры действительно движутся по пути, который угоден Господу.

Эта мысль придала ему сил и утвердила что он выбрал верное решение в содействии с Императорами. “Господь мудростью своей указывает путь” мысленно подумал он.

И, выбрав обходную улицу, направился к Палатиуму.

Глава 57

931 (178) 21 октября, Рим, Палатиум.

Сервий Октавий Лабер с тревожным восхищением и неверием осматривал зал. Не каждый мастер может похвастаться тем, что вошёл в Палатиум.

Он даже представил лица прежних недоброжелателей — осмелятся ли они теперь вредить инженеру, служащему самому Августу? Мысль была приятной. Но он тут же одёрнул себя: с Фортуной шутить не стоит.

Он оглядел собравшихся за длинным столом инженеров, механиков и мастеров — не только те, кого нашёл Сульпиций, но и люди, приглашённые другими советниками. Каменщики, кузнецы, строители водяных машин, мастера подъёмных механизмов. Некоторые переговаривались вполголоса, другие молча осматривали помещение.

Ему уже пояснили, что подписав договор в термополии, Лабер стал носителем тайн новой структуры — Курии Порядка, учреждённой самими Августами.

— Ты теперь работаешь на Курию Порядка, Лабер, — объяснил ему тогда Кадний. — Тут все устроено иначе. Курия делится на проекты. Мы — проект «Вулкан». Имя бога выбрано не случайно. Всё, что касается ремесла и механического искусства, — наша забота. Но заниматься будете тем, что по вам силам и что действительно принесёт пользу.

Теперь, сидя в Палатиуме, Лабер яснее понимал масштаб сказанного. Речь шла не о мастерской, не о механизмах для одного города, и даже не провинции, а о целой Империи. От этой мысли дух захватывал.

Дверь отворилась. Вошли кураторы. Сульпиций Кандий занял место во главе стола.

— Салве, — произнёс он спокойно, но твёрдо. — Повторяться не стану. Вы знаете о тайне этих собраний. Мы начинаем работу. Не ради праздного любопытства, а ради пользы. Мы должны думать о ремесле нашей Империи. Но это не означает, что уже завтра всё начнут менять по нашему слову.

Он сделал паузу.

— Всё, что мы создадим, сначала будет испытываться в хозяйстве Августа, который благосклонно позволил нам использовать для опытов. Никаких безумных затей. Ошибки обойдутся дорого — и спросят строго.

Один из незнакомых инженеров поднял руку:

— Чем именно нам предстоит заниматься? И каков будет наём?

Кандий кивнул.

— Платить вам будут как при обычном найме — 50 денариев в месяц. Это первые полгода. Но за каждое удачное решение — отдельное вознаграждение. Зависит от вклада, который рассудит Август, но можете заработать от 100 до 2000 денариев. Через шесть месяцев пересмотрим условия в зависимости от вашей ценности для проекта, но плата будет не меньше 100 денариев в месяц. А задачи просты в словах и сложны в исполнении: улучшать всё, что движется, поднимает, качает, давит, мелет или кует.

В зале послышались тихие смешки.

— Водяные мельницы. Насосы в шахтах. Подъёмные краны. Прессы для масла и вина. Механизмы кирпичных печей. Дорожные устройства. Всё, что может ускорить труд и уменьшить потери.

Он посмотрел на них внимательно.

— Я хочу передать вам тот принцип что составил Август Коммода для нас. Первый и главный принцип проекта: механическое искусство — основа богатства и прочности Империи.

В зале повисла тишина.

Для мастеров и инженеров эти слова были очевидны — они жили этим ремеслом.Но услышать их из уст представителя Августа — что Император выразил их собственные мысли — значило больше, чем простая похвала. Это означало признание.

И, возможно, впереди будет множество работ, за которые он станет платить щедро. Этот принцип воодушевлял.

Далее кураторы стали разъяснять те положения, к которым пришли ранее. Они говорили о разделении работы на отдельные операции и о том, что это позволяет поручать простейшие действия людям без полного обучения ремеслу. Речь шла и о том, как устроить дело так, чтобы избежать простоев.

— Это нелепость! — наконец воскликнул один из мастеров. — То, что вы предлагаете, не будет работать. Я десять лет учился своему ремеслу, и вы хотите сказать, что я смогу поставить мастерскую с вольноотпущенниками, которые ничего не смыслят в моём деле?

— Соглашусь, — поддержал другой. — Быть может, ваши рассуждения о работе без простоев и звучат разумно, но всё остальное… Зачем нас сюда позвали? Учить нас ремеслу? Я полагал, что от нас требуется выполнять заказы, а не слушать наставления. Это совсем не то, о чём я договаривался изначально.

Лабер не спешил высказываться. Он редко имел дело с устройством мастерских и лишь приблизительно представлял, как организуется производство. Сам он знал акведуки и всё, что связано с ними. Однако в словах кураторов ему чудилось зерно рассудка.

Ещё некоторое время мастера выражали недовольство. Советники никого не прерывали; один из них лишь изредка делал записи на табуле. Наконец Кандий поднял руку, требуя тишины.

— Достойные мужи, мы ценим возражения по существу. Но если вам что-то не по нраву, попытайтесь прежде понять, в чём именно причина. Некоторые замечания справедливы. Однако вы должны помнить: мы в начале пути и ищем наилучшее решение. Истина рождается в обсуждении.

Он обвёл собравшихся взглядом.

— Не думайте, что мы не размышляли о сказанном вами. Позвольте ответить на некоторые из ваших замечаний. Цель не в том, чтобы из каждого подручного сделать мастера. Речь идёт о простых операциях, которые могут выполнять помощники, не владея всем искусством. Подобно рабам, которые помогают в деле, но не становятся равными хозяину по знанию.

Затем он подробнее остановился на том, что вызывало наибольшие опасения. Некоторые мастера по-прежнему смотрели недоброжелательно и фыркали, но другие уже слушали задумавшись.

— И да, мы признаём: такой порядок не годится для всякого ремесла. Для инженеров и для мастеров, где требуется тонкая и точная работа — для скульпторов, для тех, кто расписывает стены, — это не подойдёт. Но простые подготовительные действия можно поручать помощникам. Так ведь поступают и теперь.

После этих слов ещё несколько мастеров заметно успокоились и стали слушать более благожелательно.

— Поэтому мы составили перечень дел, где, по нашему разумению, возможно облегчить труд, — продолжил он. — Прежде всего это производство кирпича и обработка камня, мельничное дело, кузницы, рубка леса и работа с древесиной. А также всё, что служит войне: доспехи, оружие и метательные машины. Об этом вам и предстоит размышлять. По этим направлениям мы и разделим вас.

— Но что мы можем сделать? — воскликнул один из мастеров. — Вы полагаете, что можно устроить лучше? Но как? У меня есть мельница, и я знаю её от основания до крыши. Мне трудно представить, что в ней можно изменить — всё уже работает на пределе.

— Вот именно — на пределе, — заметил один из кураторов. — Но решения не бывают лёгкими. Нам прежде всего нужно желание улучшать. Если мы будем лишь роптать, всё останется как есть, и Август сочтёт наш труд бесполезным. Вы желаете этого?

Мастера притихли.

— Вы говорите, у вас мельница. Какая? Водяная или приводимая мулами? Сколько у вас работников? Кто чем занят? Сколько времени и сил это требует? Есть ли труд, который можно облегчить устройством вместо человека? Запоминайте всё. В нашем деле нужно научиться задавать вопросы — даже такие простые, какие задают дети. Мы сами были свидетелями, как Август расспрашивал кожевника и кузнеца. Из их ответов мы многое поняли о ремесле — не для того, чтобы похитить секреты, а чтобы увидеть, что можно изменить.

Он сделал паузу.

— Беда Империи не в том, что у нас плохие мастера или что их мало. Беда в том, что каждый мастер стоит особняком. Каждый держится за свои тайны и боится утратить их. Вспомните, как вас учили. Вам приходилось больше работать, чем учиться. Учителя неохотно открывали вам всё до конца. А иные, быть может, не открыли никому. Разве не так?

— Так, — нехотя отозвался один из них.

— И мастера редко советуются друг с другом. Каждый сам по себе, каждый своим умом доходит до одних и тех же приёмов. Август однажды заметил: если бы воины на поле вели себя как мастера в мастерских, не было бы ни строя, ни тактики, ни побед. Легионы сильны тем, что каждый воин знает своё место и может положиться на соседа. А кто сражается каждый сам за себя? Варвары. У них нет порядка, они не любят подчиняться. Потому мы и одерживаем верх.

Отпив из кубка, он продолжил:

— Если бы мастера научились доверять друг другу и работать сообща — не только в делах налогов или цен, но и в самом ремесле, — выиграли бы все. Можно было бы совершенствовать мастерство, не теряя прибыли, а умножая её.

— Если вам кажется, что мы лишь говорим, — взял слово Кандий, — приведу пример. Юный Август теперь обустраивает лагерь в Капуе, и там уже изменил порядок работы кузнеца и кожевника. Ранее они изготавливали не более тридцати комплектов снаряжения в месяц. Теперь, по донесению, достигли ста.

В зале поднялся гул. Если это правда, значит, дело действительно может приносить большие выгоды.

Лабер же подумал о другом: если одни усовершенствуют своё производство, а другие останутся по-старому, разница вскоре станет слишком заметной. Он слышал от знакомого сирийского торговца, как подобные перемены разоряют тех, кто медлит.

После того как обсуждения улеглись и каждый высказал своё мнение о сказанном советниками, инженеры и мастера сошлись на том, что при должном размышлении всегда можно найти место для улучшения.

Лишь тогда советники приступили к разделению собравшихся на группы. В каждой находился один мастер, который подробно рассказывал об устройстве своей мастерской или производства, а остальные вместе с ним обдумывали, что можно изменить. Советники также переходили от одной группы к другой, слушали ход рассуждений и направляли их, подсказывая, в каком русле следует искать решение.

Лабер вместе с уже знакомыми ему инженерами и Каднием отошёл в дальний угол зала, подальше от остальных. Куратор тихо сказал им:

— То, что обсуждают другие, касается нас лишь отчасти. Если среди их предложений найдётся нечто полезное, я сообщу вам. Наша же задача иная — при помощи механики увеличить производство папируса, подобно тому, как Август изменил порядок работы в своём лагере.

Они расположились вокруг невысокого круглого стола. На нём лежали свитки с описанием нынешнего способа изготовления папируса.

— Я полагаю важным, — продолжил куратор, — что мастерские следует разместить у реки, где можно поставить водяное колесо. Но что именно оно будет приводить в движение и каким образом — это вам предстоит решить.

— Мы уже говорили, что трудно рассчитывать механизмы и их расположение, не зная самого места, — возразил Лабер. — Вы сказали, что мастерскую следует устроить в Египте, на Ниле. Но реки различны. Я пока мало знаю о Ниле. Нужно знать его ширину, глубину, уклон, силу течения, разливы. Без этого едва ли мы сможем что-либо разумно спроектировать.

— Согласен, — кивнул куратор. — Вот свитки, которые могут быть нам полезны. Здесь описание Нила у Плиний Старший — он подробно пишет о реке и о папирусе. А здесь выдержки из «География» Страбона, также касающиеся Нила. Можешь взять их с собой для чтения. Что же до самого места — ты прав, это важно. Но уже сейчас мы можем определить, что потребуется мастерской, а на месте лишь приспособить устройство к условиям. Так же, как продумывают устройство каструма до прихода легиона.

— Верно сказано о каструме, — пробасил фабер Фирм. — Его всегда приходится вымерять заново, но мы заранее знаем, каким он должен быть и как расположить в нём улицы.

— Тогда решим, какие здания понадобятся мастерской, — сказал Примиген.

Он взял табулу и стал выводить список, проговаривая вслух:

— Во-первых, склад для тростника. Во-вторых, помещение для его просушки. В-третьих, место, где его будут резать на полосы. В-четвёртых, участок для плетения, склеивания и пресса. В-пятых, место для полировки и окончательной обработки листов. В-шестых, помещение для сушки готовых листов. И, наконец, склад для хранения папируса.

— Кроме того, потребуется помещение для управляющих, — добавил куратор, — и столовая для работников. Если мастерская будет расположена вдали от города, понадобится и барак для отдыха. Возможно, небольшая баня. И склад для инструментов и запасных частей.

Инженер молча внес эти замечания в список. Затем они стали рассуждать о последовательности помещений, об их взаимном расположении и требованиях к каждому. Обсуждали, какие из них нуждаются в приводе от водяного колеса и как лучше подвести к ним силу воды.

Выходило, что даже не зная точного места, им было над чем размышлять.

Фабер набросал первое расположение построек. По мере обсуждения в схему вносились исправления и дополнения.

— Имейте в виду, что в будущем производство можно расширить, — заметил куратор. — Сейчас речь идёт лишь об одной установке для испытания. Но впоследствии возможно устроить несколько колес последовательно. Известно, что в Галлии на склоне холма один хозяин поставил до шестнадцати водяных мельниц для помола зерна.

— Любопытно, — пробормотал Лабер. — Но следует помнить: важен уклон. Для водяного колеса потребуется не менее трёх локтей падения на пятьдесят или шестьдесят шагов.

— Что прежде всего важно для работы водяного колеса? — спросил куратор.

Лабер на некоторое время задумался. Он смотрел на свитки, затем тяжело вздохнул.

— Моё ремесло слишком зависит от места. Если склад и его размеры можно продумать, находясь в Риме, то с водой так не выйдет. Нужно понять силу течения, разливы, глубину. Думаю, дамба потребуется в любом случае. Но говорить о её размере и материалах пока рано. Если река сильно мелеет, придётся устроить и подпорную плотину, чтобы колесо получало силу круглый год. Следует также решить, каким будет само колесо: горизонтальным или вертикальным. Возможно, понадобится отводной канал, где его будет проще установить.

— Если рассудить, — заметил фабер, — большой силы от колеса нам и не потребуется. Я вижу главное применение в том, чтобы приводить пресс — быстро и надёжно сжимать листы.

— Быть может, — задумчиво произнёс Примиген, — стоит подумать и о другом. Резать тростник на полосы — работа долгая и утомительная. Что толку в быстром прессе, если не хватит подготовленных полос? А если придумать устройство, которое будет резать тростник быстрее?

Все на некоторое время замолчали.

— Есть смысл в твоих словах, — наконец сказал фабер, потирая подбородок. — Думается мне, над этим стоит поразмыслить. Возможно, это и не столь трудно.

— Нужно сделать работу как течение, как поток. — оживился Лабер. — Представьте ложе, в которое укладывают стебли. Сверху их прижимают. Пусть ложе движется вперёд и назад, подобно ложу баллисты, а на пути будут закреплены лезвия.

— Любопытно, — глаза фабера загорелись. — Дайте мне табулу. Попробуем набросать, как это можно устроить.

И работа закипела. Детали главным образом продумывал Фирм; Примиген помогал ему в расчётах. Лабер поначалу наблюдал, но, поняв, что сейчас больше пользы принесёт иное, взял один из свитков и углубился в чтение о Ниле. Следовало узнать реку, силу которой им предстояло покорить.

***

931 (178) 28 октября, Рим, Марсово поле

Марций, хотя вернулся в Город лишь накануне, не стал терять времени и уже на следующий день отправился на Марсово поле после встречи с Августом.

То, многое, что он увидел там, сделало его ещё более немногословным и задумчивым. Да, это был уже не тот тиро, которого он когда-то гонял в лагере Карнунтума. Теперь перед ним стоял муж, умеющий размышлять. Это Фуст замечал ещё тогда, на учениях. Но теперь он своими глазами видел, к чему ведёт Август.

Среди воинов Коммод пользовался известным уважением — во многом благодаря Марку Аврелию, взявшему его в поход ещё в юные годы. Но Фуст не решился бы сказать, что легионы доверяют ему так, как доверяли отцу. Его старания оценили, как и проявленный ум, но солдатам нужны победы. Им необходимо убедиться, что за ним стоит военная Фортуна.

Да, Марк Аврелий обладал этим доверием. Все помнили, с какими трудностями ему пришлось столкнуться, когда на ослабевшую Империю обрушились германцы. Они всегда нападают, когда чувствуют слабость.

Фуст за годы службы не достиг бы своего положения и признания, если бы учился лишь колоть гладиусом. Он умел и любил читать. И знал, что во времена принцепса Августа Октавиана германцы нанесли коварный удар в час, когда вспыхнуло Иллирийское восстание. Прославленный Вар на Рейне потерял три легиона в проклятых северных лесах, и после того Империя отказалась от продвижения за Рейн. Этот позор до сих пор отзывался эхом в памяти легионов.

А маркоманы, квады, лонгобарды и прочие племена напомнили не только о прежнем унижении, но и о своём неизменном нраве — испытывать Империю всякий раз, когда им кажется, что она ослабла.

Он остановился на краю площади наблюдая издали, как на месте будущей Академии рабочие возводили деревянные бараки — видимо, там им предстояло зимовать. С площадки неспешно выезжали повозки с волами, гружённые вынутой землёй: готовили основание под будущий фундамент.

Фуст не был строителем. Но, проведя большую часть жизни в каструмах и походных лагерях, где приходилось и копать, и распределять людей по работам, он понимал, что происходит. Сейчас лишь выравнивали участок и готовили грунт до холодов. Тепло ещё держалось, но ясно было: пройдёт месяц — и начнутся холодные дожди. Снега, как в северных провинциях, здесь не ждали, но сырость изматывает не хуже стужи.

Для легионеров такая погода не была бы помехой. Но здесь — не поход и не осада. В мирном строительстве здесь, в Италии, берегут людей. Да и после недавней чумы к здоровью рабочих стали относиться осторожнее.

В этот момент из одного из бараков вышли знакомые фигуры — Тиберий Клавдий Помпеян в сопровождении Гая Песценния Нигер и Квинта Кандида. Это было кстати. Фуст направился к ним, остановился на должной дистанции и произнёс:

— Ветеран Тит Маций Фуст приветствует военачальников!

Помпеян остановился и внимательно посмотрел на него.

— Приветствую тебя, ветеран Фуст… — он нахмурился, стараясь что-то припомнить. — Не ты ли был тем инструктором, что обучал Августа в лагере?

Остальные тоже заинтересованно посмотрели на него.

— Верно. — кивнул он — Август Коммод проходил тренировки под моим присмотром.

— Хорошо ты за ним присмотрел. — сдержанно улыбнулся Помпеян. — Он приобрёл верное понимание значимости военного искусства и военного порядка. А теперь, как видим, задумал интересные идеи.

— В этом нет моей заслуги, — честно признал Фуст. — Я укреплял его тело. Умом занимались другие. Когда я впервые его увидел, он уже показал свой характер и ум. Я лишь наблюдал.

— Согласен — подтвердил Нигер. — Он проявлял способности с самого начала. Наша задача — направить его к верному пути.

— Верному пути? — переспросил Фуст.

— Пути воина, — пояснил ему Помпеян — Disciplina et virtus. Таким, каким должен быть Император.

— Тому, которого легионы признают своим. — добавил Нигер. — Кто ценит по заслугам, а не происхождение.

Фуст задумичиво кивнул. Помпеян внимательно посмотрел на него.

— Ты что-то хотел Фуст? — спросил Помпеян — Может, ты хочешь чтобы мы устроили тебя в Академии?

Фуст вытащил из поясной сумки свиток и протянул его Помпеяну:

— Вы правы, я бы хотел работать в Академии. И Август уже призвал меня.

Помпеян медленно взял свиток, некоторое время глядя в глаза инструктору, затем развернул его и внимательно прочёл мандат. Коммод назначал Фуста старшим инструктором Академии и подробно обозначал его обязанности.

— Рад видеть, что Август умеет находить нужных людей, — наконец кивнул он, после прочтения. — Дел предстоит много, и это помимо начала полноценного строительства. Нам также поручено составить отдельные разделы Устава. Работа выходит обширная. Ты, как понимаю, займёшься главой о подготовке и тренировками?

Фуст молча кивнул.

— Это дело вам ближе, чем нам, — продолжил Помпеян. — Раз ты получил распоряжение из рук Августа, значит, был в его лагере в Капуе? О нём много говорят, но сведений мало. Чем он там занят?

Фуст слегка усмехнулся.

— Вы ведь подписывали клятвы о неразглашении, как и я. Думаю, понимаете, что многого сказать не могу. Скажу лишь то, что там точно не готовят легион. Но тренировки он мне показал. Чтобы я смог повторить их в Академии. Признаться, он и меня заставил задуматься.

— О чём же? — с интересом спросил Нигер.

— Не слишком ли усердствовал я в прежние годы, — ухмыльнулся Фуст. — Не упал ли он слишком сильно на моих тренировках. Потому что то, что он показал…

Он замолчал, подбирая нужные слова, не сболтнув лишнее.

— Особенное. — наконец выдал он — Не каждый выдержит.

— Значит, нам остаётся ждать, когда вы устроите это здесь, — с живостью заметил Помпеян.

— Для этого я и прибыл, — ответил Фуст. — Хотел бы увидеть, как будет располагаться Академия и где отведут место для тренировочных площадок и стадиона.

— До ужина ещё есть время, — взглянул на небо Помпеян. — Вернёмся к стройке. Познакомлю тебя с архитектором и агрименсором. Есть наброски плана, успеем обсудить.

Они вместе направились обратно к бараку.

— Фуст, как тебе сама идея Устава? — спросил по дороге Нигер.

Инструктор задумался.

— Пока не знаю. Большой пользы не вижу — возможно потому, что сам всё это знаю и привык обучать без свитков. Но если записать то, что мы и так используем, может, обучение пойдёт быстрее. Не придётся повторять одно и то же сотни раз. Только вот все ли смогут читать?

— Смогут, — нехотя ответил Помпеян. — А кто не умеет — научим. Как пояснил Коммод, дело будущего чтобы в Империи все дети могли читать. Не знаю зачем это, и будет ли от этого польза. Академия не для простых легионеров. Если готовим тессариев, центурионов, трибунов и легатов, им без грамоты не обойтись.

— Польза будет. — высказал мнение Кандид — Если мы будем им готовить к тому месту когда их отправить, то наши легионы уже будут более опытными. А еще легионы перебрасывают с Востока на Дунай и обратно. Если военачальники будут помнить записанный опыт ветеранов, это сбережёт людей.

— В прежние войны не раз случалось, что опытные центурионы гибли, и их знание уходило вместе с ними, — добавил Помпеян. — Так хотя бы останется memoria aeterna службы.— И ветераны будут при деле, — заметил Фуст. — Здесь их опыт пригодится. Я отлично отдыхал, но Август сказал, что ещё нуждается во мне — потому я и вернулся. Пусть учат те, кто знает цену строю.Он высказал всё без лишних слов, и остальные поняли его с полуслова. Не всем легко после отставки. Многие имели опыт который пропадал для армии.

После того как они перезнакомились в табулариум оперис — временной конторе строительства Академии, — Фусту развернули чертежи будущего комплекса. Восковые таблички и свитки с нанесёнными линиями лежали на широком столе. Теперь, видя замысел воочию, он начал понимать, что именно Август намерен сделать с армией. Масштаб поражал.

Ему указали границы участка, уже размеченного агрименсорами: где разместятся тренировочные плацы, конюшни, оружейные помещения, беговая дорожка для состязаний и общий campus exercitationum. Обсуждались размеры — в актах и шагах, с учётом построений манипул и работы кавалерии.

Фуст внимательно выслушал, затем спокойно и по-деловому изложил свои требования: ширину плацев для одновременной отработки строя, расположение конюшен с учётом ветра, расстояние до оружейных складов. Писцы немедленно занесли всё в таблички.

Когда они вышли наружу, воздух уже остыл. Над холмом сгущались сумерки, и в дыхании ощущалась вечерняя свежесть. Фуст с облегчением втянул её полной грудью — до весны с этими приготовлениями было покончено.

— Предлагаю поужинать вместе, — сказал Помпеян. — Раз уж мы берёмся за одно дело, нам предстоит немало разговоров об Уставе. Ты начал делать заметки?

— Пока нет, — ответил Фуст, покачав головой. — Но за ужином можем обсудить, с чего начать и как выстроить работу.

Несмотря на усталость, они направились в дом Помпеяна. Предложение Коммода затронуло каждого из них глубже, чем они ожидали. Их влекла не только служба — их влекла возможность создать труд, который переживёт их самих. Оставить имена в истории. Сформулировать то, чего прежде не было даже у греков.

***

931 (178) 30 октября, Рим, Палатиум

Марк Аврелий молча обвёл взглядом присутствующих — советников из проекта Мидаса и назначенных управляющих новой Кассы. Свет осеннего дня падал через узкие окна, ложась полосами на столы с разложенными свитками.

Император едва заметно задержал дыхание. Сын отсутствовал — всё это время находился в своём лагере под Капуей.

Недовольство было лёгким — скорее привычкой видеть его рядом в государственных делах. Марк понимал: Коммод не предаётся праздности, как многие юные отпрыски сенаторских домов, проводящие дни среди стихотворцев, актёров, возниц и мимолётных увлечений. Даже скачки почти не занимали его — редкость для юноши его возраста.

Более того, в делах Кассы Коммод порой разбирался лучше многих, удивительно точно проникая в суть и подмечая детали, которые ускользали от опытных администраторов. И всё же, Марк, следуя своим убеждениям, не стремился уклоняться от трудного и не всегда понятного ему дела.

Взглянув на свитки разложенные на столе, он вновь отметил, каким непростым путём проходит идея, прежде чем стать законом, и сколько усилий требуется, чтобы им начали пользоваться.

— Начнём, — коротко сказал он. — Работы проделано немало. Теперь следует проверить, все ли изложено верно.

Заседание было важным: утверждались окончательные регламенты, определявшие порядок движения средств, отчётность, пределы полномочий и систему контроля. Всё должно было действовать без личной прихоти — по правилу, по форме, по установленному порядку.

Принятый летом закон устанавливал лишь право, но этого было мало. Поэтому все это время шла напряженная и кропотливая работа по созданию самого механизма Кассы.

Поочерёдно зачитывались сенатские постановления и подготовленные рескрипты, которые предстояло подписать императору, — для установления порядка работы и взаимодействия Кассы с коллегиями, магистратами и сенатскими комиссиями.

Затем последовали инструкции — и им, казалось, не было конца.

Инструкции для охраны Кассы. Для счетоводов. О внесении имён в табулы и ведении счётных книг, о выдаче средств по распоряжению, их перемещении и выдаче. Для управляющих отделениями Кассы — о хранении и перевозке денег. Об отчетности и отправления в главную Кассу для архива.

После двух часов чтения Марк Аврелий произнёс:

— Инструкции кажутся разумными. С этим покончено?

— О нет, Август, — ответил управляющий, лицо которого показалось Марку знакомым: он не раз видел его рядом с Коммодом. — Остаются положения, касающиеся чеканки монеты, объёма её выпуска, качества и порядка обращения по Империи.

Марк на несколько мгновений замолчал, обдумывая услышанное.

— Предлагаю сделать перерыв на полчаса. Затем продолжим.

Присутствующие заметно облегчённо вздохнули, поднимаясь из-за стола. Каждому требовалось время, чтобы осмыслить всё сказанное.

Подозвав управляющего к себе, он спросил:

— Напомни, как тебя зовут?

— Луций Плавтий Феликс, — поклонился тот. — Август Коммод назначил меня одним из управляющих в Совете Кассы — со стороны Императора.

— Да, припоминаю, — кивнул Марк. — Скажи, Феликс, что ещё нам предстоит обсудить?

Феликс взяв со стола свиток, развернул его и ответил:

— На самом деле, ещё многое, Август. Пока мы утвердили лишь общее ведение дел Кассы и устройство будущих отделений в Империи. Далее — чеканка монеты, затем выдача займов, порядок взыскания долгов, морские займы и договоры страхования судов, товаров, зданий. Сбор налогов, выплаты легионам…

Марк внимательно слушал перечень того, что предполагалось возложить на Кассу.

— Теперь, когда ты это перечислил, мне кажется, что у Кассы будет слишком… — он замялся. — Слишком много дел. Справится ли она?

— Дел действительно будет немало, — кивнул Феликс. — Но мы не станем вводить всё сразу. Сначала откроем Кассу в Риме — для хранения вкладов и простейших операций. Проверим порядок на самом понятном. Затем постепенно добавим займы и страхование. И лишь после этого откроем отделения в ближайших городах Италии, чтобы научиться управлять делами на расстоянии.

Марк некоторое время молчал, затем спросил:

— Совет управляющих способен будет следить за всей работой Кассы? Сумеем ли мы вовремя пресекать злоупотребления?

Феликс на мгновение задумался.

— Август Коммод уделил много внимания безопасности Кассы. Его также особенно тревожила возможность обмана. Мы постарались предусмотреть главные опасности. Но лишь в работе станет ясно, не упустили ли мы чего. Порядок пересмотра инструкций также предусмотрен — их можно будет заменять достаточно быстро. Осмелюсь сказать, такой защищённости казны ещё ни у кого не было. Касса будет действовать надёжнее, чем нынешние aerarium и fiscus.

— Как я понимаю, сегодня мы не успеем всё обсудить? — наконец спросил император.

— Боюсь, нет. Накопилось слишком много документов, требующих утверждения.

— Хорошо хотя бы, что по ним нет прений.

— Мы работали над ними особенно тщательно, — слегка склонил голову Феликс.

— Успеют ли нанятые служащие изучить всё это до открытия Кассы?

— Вполне. — заверил управляющий — Многие положения уже сейчас заучиваются и отрабатываются на практике.

Марк внимательно посмотрел на него.

— А если потребуется изменить порядок этих положений?

— Речь идёт о счёте денег, проверке их пробы, а также об особых способах удостоверения и передачи средств, — пояснил Феликс. — Эти способы предложил сам Коммод, с использованием отпечатков пальцев. Изменения возможны, но маловероятны.

Марк коротко кивнул.

— Понял.

Он ещё раз с лёгким сожалением отметил, что присутствие Коммода придало бы уверенности при утверждении этих регламентов. Разумеется, он направит ему копии для ознакомления, но это потребует дополнительного времени для окончательного решения.

Впрочем, нет нужды перегружать сына всем сразу. Достаточно выделить те положения, которые вызывают сомнения или требуют обсуждения, избавив его от простых и технических инструкций — тем более что часть из них Коммод составлял сам.

***

931 (178) 8 ноября, Капуя, лагерь тренировки Эксплораторов

Я поправил плащ, застёгнутый фибулой. Было раннее утро, и в это время года воздух пробирал холодом. Я всматривался в туман, скрывавший подлесок неподалёку от лагеря.

Сегодня он был нам кстати.

Туман давал возможность отработать тихое и незаметное перемещение Эксплораторов. Мы устроили условную стоянку, подобную тем, что германцы разбивают на ночь во время переходов. Их роль исполняли Экзекуторы — и в этом, признаюсь, было некоторое неравенство — по опыту и выучке они превосходили обычных варваров. К тому же знали, что последует попытка скрытного проникновения, а значит — были настороже.

А так, туман хоть немного уравнивал силы.

Тем более, что туман одновременно помощник и враг разведчика. В лесу, когда видимость сокращается до нескольких десятков шагов, трудно взаимодействовать и передавать сигналы. Малейшая ошибка — и звено теряется в серой дымке.

Я же с Декстером находился на холме, откуда было удобно наблюдать за лесом и стоянкой. Пока что лес оставался тихим и безмятежным, ничем не выдавая начавшуюся операцию.

Сейчас я условно болел за разведчиков — именно их тихое и точное проникновение было важнее, чем отражение нападения на лагерь. Всё же в деле охраны римляне были весьма суровы, и это прежде всего было вопросом дисциплины.

Поскольку это была лишь тренировка, бой велся учебным оружием, а все действия заранее оговаривались. Участники обещали честно выбывать из схватки, если их поразили. Но я знал, как трудно соблюдать такие правила в пылу боя — особенно когда перед тобой противник, которому не хочется уступать.

Наконец на самой грани слышимости послышалась какая-то возня.

— Слышишь? — спросил я легата.

— Кажется, началось, — подтвердил он.

— Как-то слишком шумно, — поморщился я.

— Ну, надо помнить, что там и сарматы, — вздохнул Тит. — А они хороши лишь на конях.

— В бою всё может повернуться по-разному, — отрезал я. — Не должно быть никаких различий между велитами и всадниками.

Тем временем стоянка всполошилась. Экзекуторы сбились в сторону леса и начали орать, как германцы, когда вызывают врага на поединок.

— Вряд ли варвары были бы настолько шумными, — снова заметил я. — Они хорошие воины, хотя и не знают дисциплины. Экзекуторы перестарались.

Легат лишь хмыкнул, показывая своё отношение к ним.

Туман всё ещё держался, не желая рассеиваться.

И вдруг с противоположной стороны леса, в тыл «германцам», начали бесшумно выныривать тени. Я едва их различал. Они двигались беззвучно.

Продвигаясь вперед, разведчики тихо выводили из строя тех «германцев», что ещё не успели столпиться у леса. В шуме лагеря никто не обращал внимания на крики в тылу, которыми пытались предупредить товарищей поражённые.

Но эти крики быстро стихали. Поражённые покорно ложились на землю, показывая, что выбиты из боя. У них действительно не было шансов. Нападавших с тыла было больше, и в рукопашной схватке опыта у разведчиков было больше.

Когда же Экзекуторы наконец заподозрили неладное — было уже поздно. Разведчики обрушились на них со спины, нанося быстрые и точные удары по шее, затылку и ключицам, действуя с неожиданной скоростью и внося смятение.

А когда стало ясно, что стоянка окружена, исход был предрешён. Те, кто поднял шум со стороны леса, воспользовались замешательством, вклинились в бреши строя и сблизились в сверхблизкий бой, быстро добивая остатки защитников.

— Интересно, — сказал я, когда стало ясно, чем закончится схватка. — Хочу знать, чья это была мысль. Хороший план. Они учли, что их ждали. Если бы германцы не ожидали нападения, всё прошло бы ещё быстрее и тише.

— Догадываюсь, кто это придумал, — фыркнул легат. — Это всё твои анты. Наверное, Дрого. Они постоянно предлагают такие вещи. Хитрые!

— Зато есть результат, — возразил я, чувствуя его скрытое недовольство. — Тебе пора смириться. У разведчиков всегда будут такие бои. Для них встретить врага строем — уже поражение.

И когда наконец бой сменился уже разными криками — радости, возмущения и взаимных обвинений, я махнул рукой:

— Пошли. Узнаем, какие потери у Экзекуторов, и заодно предотвратим новый бой.

Когда мы подошли, эмоции уже накалялись. Экзекуторы громко кричали о нечестном бою, а разведчики отвечали им, что «мертвецы» не могут предупреждать о нападении с тыла. Им возражали, — некоторые падали слишком неохотно, уверяя, будто удары были не смертельными.

Успокоив всех, я выразил удовлетворение операцией и раздал критику и похвалу обеим сторонам. Как бы ни старались разведчики, у них тоже оказалось пятеро раненых и двое погибших.

Понимая, что в настоящем бою такие потери могли бы стать реальными, я мысленно поморщился. На сердце неприятно поскребло. Для меня это были бы чувствительные потери — я уже успел привязаться к этим людям, многих знал лично. Не говоря уже о том, сколько сил и денег уходит на обучение таких специалистов.

Отпустив Экзекуторов, я остался с разведчиками и, как обычно, начал разбирать бой.

— Этот бой показывает нам, что могло бы случиться, если бы вы преследовали отступающих германцев, а они заметили бы вас. Тогда они уже понимают, что за ними идут по следу, и будут гораздо осторожнее на стоянках.

Кивнул в сторону леса.

— Сегодня вам помог туман. И правильно — используйте всё, что может помочь скрытому подходу. Но туман бывает не всегда. Поэтому думайте о своём внешнем виде. Разведчик — не павлин, которому нужно привлекать самку яркими перьями. Ваше спасение — незаметность.

Я провёл рукой по плащу одного из бойцов.

— Одежда должна быть тусклой и тёмной. Избегайте красного, жёлтого, синего. Лучше серый, тёмно-зелёный, коричневый. Но думайте головой — всё зависит от местности. В лесу нужен зелёный, в горах — серый или белый. Если снег — можно шить белые плащи поверх одежды.

Немного помолчав, я добавил:

— Есть ещё один способ. Привязывайте к одежде ветки или пучки травы. Это помогает в лесу и в степи. В ближайшие дни я покажу вам, как это делать.

Сделав паузу, я продолжил:

— Но можно подойти к врагу и иначе — выдать себя за своих. Например, если вы захватили соседнее селение и смогли раздобыть одежду. Или подготовиться заранее, если вам поручено проникнуть в укреплённый оппидум варваров.

Я посмотрел на них по очереди.

— Но для этого нужны навыки. Нужно ходить как они, двигаться как они, выглядеть как они. Нужно заранее придумать историю — имя, происхождение, причину, почему вы здесь. Если замешкаетесь в разговоре — вас разоблачат.

Слегка усмехнулся:

— Учите языки. Некоторые из вас их уже знают. Говорите чище. А если не получится — можно придумать другую историю. Скажем, что вы беглые рабы. Хозяев убили, а вы спаслись бегством. Тогда ошибки в речи можно объяснить.

И покачав головой заключил:

— Но и здесь нужна осторожность. Враги не глупы. Они ловят на мелочах. Поэтому мы будем учиться придумывать такие истории. И проверять их.

Завершив занятия с разведчиками, я вернулся в свой кабинет в претории. Меня ждала корреспонденция.

Отец в последнем письме недвусмысленно дал понять, что нет смысла затягивать тренировки и что я буду полезнее рядом с ним.

К письму прилагались и копии регламентов для Кассы — с его пометками. В одних местах он соглашался и уже подписал документы без прений, в других просил моих пояснений или проверки более сложных предписаний.

Я бегло просмотрел их — ничего особенно сложного. Решив не откладывать простые дела, сразу вчитался в тексты и по ходу начал составлять ответ отцу, добавляя необходимые пояснения. Закончив, я удовлетворённо отметил, что ничего править не требуется. Феликс постарался на славу.

Затем я открыл письмо от Фуска. Он писал о своей встрече с легатами Академии и о некоторых вопросах, связанных с составлением Устава. Точнее — передавал несколько довольно сумбурных идей, которые просил меня оформить «так, как никто иной не умеет».

Он писал о целях Устава — единообразии, эффективности и пользе для обучения. Разумеется, не так ясно, но именно это я извлёк из его мыслей.

Решив, что и с этим не стоит затягивать, я составил ему ответ — короткий список пунктов, изложенных ясно и без лишних слов. Меньше слов — больше смысла и никакой двусмысленности. Всё это придётся учить наизусть.

Продолжив читать письмо инструктора, я увидел список ветеранов, которых он предлагал привлечь к работе в Академии. Для этого ему требовался мой мандат. Немного подумав, я решил просто делегировать это право ему — хотя бы в этом избавившись от чрезмерного микроконтроля.

Было письмо и от Помпеяна. Он прислал новые дополнения к списку литературы по тактике, логистике и тренировке. Большинство этих трудов было мне незнакомо. Утверждать то, чего я не знаю, мне не хотелось.

Поэтому я напомнил ему, что следует различать литературу, представляющую лишь историческую ценность, и ту, что действительно полезна для обучения. Ведь каждый автор пишет по-своему, и ради половины нужной главы не стоит заставлять учеников читать целый свиток.

Исходя из этого, я предложил создать учебные свитки, где будут собраны все необходимые знания. При этом следует указывать и те оригинальные труды, на которые опирается изложение.

Я набросал и классическую структуру такого учебника: имя автора или составителей, номер редакции — которые потребуются в будущем, краткое введение, содержание, разделение по главам, заключение, ссылки на источники и, при необходимости, словарь терминов.

Дело это сложное и не быстрое. Но пусть хотя бы начнут двигаться в этом направлении. Однажды мы всё же достигнем берега.

Я прошу прощения что глава так долго не выходила, как видите, получилась большая. Следующие главы, до 62й будут содержать разное количество эпизодов, делая их порой двойными главами, по объему. Это может сказаться на темпе выкладки. Но работа идет! Ваши комментарии и активность бустит автора!

Глава 58

931 (178) 10 ноября, Капуя, лагерь тренировки Эксплораторов

Понимая, что дни мои в Капуе сочтены, я старался как можно больше времени уделять Эксплораторам. Делился мыслями — как очевидными, которые и без того были всем понятны, так и довольно новыми для них. Всем, что только мог придумать для работы разведчиков.

Я оставил Декстеру свои записи с наставлениями о том, как развивать разведчиков дальше. Ведь они должны быть умелы не только в проникновении и быстром устранении противника, но и хорошо ориентироваться на местности, прятаться, маскироваться — словом, владеть всем тем, о чём я уже говорил прежде. Теперь же я постарался свести эти мысли к простым инструкциям и краткому руководству.

Кроме того, мы провели в лагере первый турнир по моей новой игре. Сначала состязались Экзекуторы и Эксплораторы по отдельности, а затем сошлись два чемпиона. Победил, к моему удовольствию, Эксплоратор из сарматов. Впрочем, это было вполне ожидаемо — они оказались прямо одержимы этой игрой.

Со своей стороны я обеспечил финалистов наградами. Лучшие из Экзекуторов получили динарии, а Эксплораторам досталось внеочередное конское снаряжение. Мастерские уже работали на пределе, но Тимофей с Эгацием не могли одномоментно обеспечить всех нужным снаряжением.

Если же финалист уже имел такое снаряжение, он мог выбрать: взять деньги для себя или получить ещё один комплект — чтобы продать сослуживцам или оставить про запас. Финалисты из разведчиков пока ещё не имели собственного снаряжения, поэтому мой жест понравился всем.

К тому же сами воины устроили ставки на победителей. Так что мероприятие всем пришлось по душе и дало людям передышку от постоянных тренировок.

Разведчикам же я настоятельно рекомендовал учить языки. Причём не только германские — я всегда держал в уме и Восток.

Разумеется, выучить всё множество языков было невозможно, особенно если учитывать бесчисленные диалекты и местные говоры. В наше время лишь немногие состоятельные люди могли позволить себе путешествовать по миру. Большинство же редко видело что-то дальше своего селения и ближайшего города. Поэтому из-за этой местечковости речь людей сильно различалась. К тому же отсутствовали и всеобщее образование, и единый стандарт языка.

Но в этом была и своя польза. Иногда можно было отговориться: «Сами мы не местные, прибыли из-за десятого хутора, за тем холмом».

Также я провёл проверку того, сколько снаряжения успели изготовить наши мастера. На сегодняшний день, за месяц ударного труда, вместе с тем, что было произведено ранее, было сделано 120 комплектов из 400 необходимых уже сейчас. А по уму — нужно было бы 800. Но даже я понимал, что это уже из разряда магии.

Поэтому мы рассудили разумно: на время обеспечения когорты «обобществить» столь нужное снаряжение и проводить сменные тренировки. Сотня комплектов уже позволяла отрабатывать любые тактические учения.

Лучше всего осваивались велиты. У сарматов всё ещё были сильны старые привычки: руки так и тянулись искать рога на седле, а ноги привычно сжимали бока коня. Но даже они уже стали увереннее держаться в новом седле и всё реже делали ошибки.

Аркадий со своими сарматами уже успел в полной мере оценить стремена и возможность гораздо устойчивее держаться в седле при уклонениях. Некоторые из них даже пробовали стрелять верхом — вставали на ноги, упираясь в стремена, и производили выстрел.

Я прекрасно понимал, что это далеко не то мастерство далёких степных кочевников, которые могли на полном скаку стрелять даже назад. Для такого нужны долгие годы упражнений.

Но, как мне пояснили, существует два способа стрельбы. Первый — прицельный, когда стрела предназначена для конкретной цели. Второй — навесной, когда точность уже не столь важна, а решающую роль играет сам массовый залп.

Тут я крепко задумался: а как на самом деле стреляли те же степняки? Возможно, они и могли стрелять прицельно, когда не спешили. Но во время манёвров в бою о настоящей прицельности речи, скорее всего, не шло. Лучники стреляли по плотности строя, поражая врага массированным залпом. Для этого тоже требуется умение, но не нужно готовить десятки тысяч Робин Гудов.

Другое дело — мои разведчики. Это никогда не будет огромная масса лучников. Им необходимо точное поражение цели. Но поскольку они учатся стрелять верхом не с пяти лет, такой способ для них вполне оправдан.

Тем более я сам постоянно повторял, что велиты — это прежде всего конная пехота. Их задача верхом лишь быстро добраться до нужного места.

Поэтому я не стал настаивать на стрельбе на полном скаку, решив, что и эта стрельба уже достаточно мобильна. А против пехоты она может оказаться настоящим кошмаром: отскочил конём на двадцать шагов, произвёл выстрел — и снова отошёл. И так раз за разом. Ведь конь устранял главную уязвимость пешего стрелка — неспособность быстро удрать.

Я и сам тренировался с новым седлом и стременами — ведь верховой езде меня учили старым способом. И хотя держался я в седле вполне уверенно, отвергать прогресс было бы глупо. К тому же со стременами я ощущал себя спокойнее.

Но одно изменение тянет за собой другое. Когда я пару раз неловко подвернул ногу, которая соскальзывала вперёд в стремени, я понял, зачем на обуви нужны каблуки. Здесь о них пока не знают. Лишь толстая пятка для усиления износостойкости.

Я уже велел Тимофею подбить мои кальцеи кусками толстой кожи, сделав небольшой каблук. И оказалось, что мои пятки давно ждали этого простого изобретения. Какое облегчение может оказать такое просто решение. Нога перестала скользить, а держаться в стремени стало куда удобнее.

Эту обновку быстро оценили и остальные. К тому же каждый воин у нас немного мастер, а любой легионер обязан уметь чинить свою обувь. Поэтому уже к вечеру многие переделали свои кальцеи, добавив такой же небольшой каблук.

Спустя пару дней они сами признались, что ноги действительно устают меньше, когда каблук удерживает стопу в стремени.

Но я не забывал о своей идее разделения кавалерии на тяжёлую и лёгкую. Тяжёлая всегда идёт позади: она и передвигается медленнее, и не нужна в авангарде. Зато лёгкая конница — это глаза армии. Она обнаруживает врага, выматывает его и завлекает.

Если за ними завяжется погоня, противник будет думать, что имеет дело лишь с лёгкой конницей. Хотя это станет фатальной ошибкой — недооценивать всадников, которые дразнят, отступают и легко ускользают. Ведь, сохраняя связь с тяжёлой конницей, они постепенно увлекают преследователей в удобное место, где тех встречает сокрушительный таранный удар.

Впрочем, это крайний случай, до которого разведчики не должны доводить дело. Тяжёлая кавалерия — последний аргумент.

Именно для неё наши мастера изготавливают второй тип седел — более глубокие, с широкими стременными упорами для лучшей устойчивости. К ним прилагаются длинные сарматские контусы.

Вообще я преследовал две цели. Первая — усилить ударную силу разведчиков. Они будут медленно, но неотвратимо продвигаться туда, куда их ведёт лёгкая кавалерия, тем самым устраняя главную уязвимость тяжёлой армии — ограниченный обзор в сочетании с медлительностью.

Вторая цель — обкатка тяжёлой стремянной кавалерии. Эти всадники в будущем должны стать инструкторами и магистрами тяжёлой конницы. Но пока для её массового развёртывания не было ни ресурсов, ни необходимости.

Поэтому прежде всего я тренировал именно взаимодействие тяжёлой и лёгкой кавалерии, а также разрабатывал сигнальные команды для их согласованных действий.

Взаимодействие для разведчиков, пожалуй, одно из важнейших умений — от него зависит и выживание, и успех. Поэтому именно этому аспекту мы всей когортой уделили самое серьёзное внимание.

Рим уже давно осознал важность логистики и связи, и нужно признать: в этих вопросах Империя обладает самым передовым опытом. Именно поэтому никто не отнёсся с пренебрежением к моим наставлениям:

— У армии связь хороша, — сказал я, — но нам она не подходит. Армия сильна и действует открыто, поэтому её сигналы громкие и надёжные. Но наша задача — оставаться незаметными. Силы у нас ограничены, и потому нам непозволительно общаться беспечно, особенно находясь в тылу врага.

Собравшись с мыслями, я продолжил:

— Разделим способы связи на четыре вида. Первый — передача сообщений верхом между отрядами лёгкой разведки. Гонцы будут двигаться между звеньями звезды, если расстояние между ними не превышает получаса галопа. Второй — сигналы между лёгкой и тяжёлой конницей. Здесь достаточно небольшого числа команд: спокойная обстановка, приближение врага, отдых, отступление, а также указания направления. Если понадобится — добавим новые.

Все меня слушали, соглашаясь.

— Третий вид — беззвучное общение между велитами во время операций. Для этого мы создадим язык жестов, чтобы можно было передавать команды без слов. И четвёртый — условные обозначения на кроках и в письме, понятные только нам. Это позволит передавать разведывательные сведения кратко и точно, отмечая на карте важные детали без длинных объяснений.

После того как идея была изложена, сами разведчики активно взялись за её развитие. Для передачи сигналов на расстояние изготовили специальные штандарты на длинных древках с небольшими разноцветными полотнами.

Зелёный цвет обозначал спокойную обстановку и безопасное перемещение. Я предлагал использовать жёлтый для предупреждений, но меня убедили отказаться от него: издалека его можно спутать с красным. Поэтому вместо него выбрали синий — для сигналов повышенной опасности, внимания, подготовки к схватке, а также для указаний направления, вида и количества угрозы.

Чтобы передавать более сложные сообщения, использовали два флажка одновременно и разработали систему комбинаций. Наблюдая за этим, я невольно отметил, что это напоминало мне морскую сигнализацию между кораблями из моей прошлой жизни.

Для особо важных и опасных сообщений оставался красный цвет.

Язык жестов оказался несложным, хотя требовал времени на запоминание. С кроками тоже особых трудностей не возникло — они уже были известны, но теперь предстояло научить всех их составлять и читать. Ведь сведения должны были передаваться от лучей звезды к её центру, затем другим звёздам, далее к когорте и, при необходимости, к легиону.

Да, у нас была лишь одна такая когорта. Но в будущем мы планировали обучить ещё не менее трёх — так, чтобы из них можно было сформировать целый легион. Поэтому вся система связи создавалась с расчётом на эту будущую структуру.

Также я поручил Декстеру на практике выяснить, как работает наша система связи. Нужно было определить, с какой скоростью передаются сообщения между лучами и звёздами и как быстро сведения доходят до командования при каждом способе связи.

Важно было понять и другое: какое расстояние следует держать между лучами, как передавать сведения о движении противника, когда сама когорта находится на марше, и с какой скоростью может двигаться звезда на условно безопасной территории и в опасной.

Отдельно предстояло проверить различные способы взаимодействия велитов и кавалерии, отработать манёвры, тактики и закрепить их в памяти.

Я не сомневался, что в начале возникнут трудности — особенно со связью. Но впереди была вся осень и зима, а значит времени на неспешное обучение хватало. Весной же я собирался проверить, чего достигла эта когорта, и вывести её на лимес для учений, максимально приближённых к реальным условиям.

Несмотря на немалые затраченные усилия, я чувствовал, что мы движемся в правильном направлении. Армии в любом случае нужна разведка. А то, что мы создавали сейчас, вызывало настоящий восторг у Эксплораторов. Мне не раз говорили, что подобной разведки нет ни у кого — ни по качеству, ни по скорости сбора и передачи сведений.

— Нам бы несколько десятков таких когорт на Дунае — и ни одна мышь не проскочила бы через лимес незаметно! — однажды вечером признался захмелевший Декстер. — Легионы узнавали бы о враге за полдня. Этого достаточно, чтобы подготовиться и размазать любых варваров.

Я же задумался о другом. Возможно, держать Эксплораторов лишь как карательный легион не так эффективно, как использовать их для постоянного патрулирования границы. Это позволило бы удерживать лимес куда меньшими силами.

Территория на десять–пятнадцать миль перед границей находилась бы под плотным наблюдением. Любое движение противника становилось бы известным заранее. А значит можно было бы избежать того логистического коллапса, который произошёл в предыдущую войну.

***

931 (178) 12 ноября, Нижняя Мёзия, Марцианополь, кабинет Фабия

Фабий Децим задумчиво смотрел на свитки с отчётом от Рустика, которые тот принёс накануне. Дел на вилле всё ещё оставалось много, однако опытный виллик уже мог достаточно точно подсчитать урожай этого года, расходы и прибыль.

Фабий доверял ему. Даже несмотря на то, что знал: община взяла виллика в долю. Когда он впервые узнал об этом, то был немало удивлён. Но, поразмыслив, признал, что решение было вполне разумным — и даже ожидаемым. Для людей, ещё недавно бывших рабами, это было по-своему изобретательно. На удивление здравая мысль.

Впрочем, вольноотпущенники нередко доказывали, что хотя когда-то и были рабами, умом они вовсе не обделены. Фабий давно заметил, что такие люди часто проявляли удивительную деятельную силу. Они словно пытаются выгрызть себе новую жизнь, стараясь делами, вещами и деньгами заглушить память о прошлом — как для себя, так и для окружающих.

Сам он, чувствуя ответственность за поручение Августа, нередко навещал виллы, где были устроены их коммуны, наблюдая за тем, как идут дела. Поэтому то, о чём писал Рустик, лишь подтверждало увиденное им самим.

Прошлый год оказался для вольноотпущенников непростым. К тому же они начали работу не с самого начала сезона, и было трудно понять, к чему в итоге приведёт новая арендная система. Было ясно одно — Август будет получать меньше дохода. С этим пришлось смириться всем. И, вероятно, так будет ещё долго.

Но уже в этом году люди работали иначе. Они, казалось, торопились, гнали себя до изнеможения. Трудились упорно и настойчиво. Иногда казалось, что они устают до изнеможения, а всё же на следующий день снова находят в себе силы продолжать.

Прежде всего они начали приводить в порядок дома. Появлялись первые семьи. Люди обживались.

Так как вилла не могла обеспечить всё необходимое, они начали заказывать многое в городе — у ремесленных коллегий. Так поступали не только они. Подобное происходило и в других коммунах — как у ветеранов, так и у пролетариев.

Город быстро почувствовал эти перемены.

Ремесленники оживились, в мастерских появилось больше заказов. Даже в магистратуре, куда Фабия иногда приглашали на беседы, начали задавать вопросы:

— Что происходит на виллах Августа?

Скрывать что-либо он не видел смысла. Напротив, Фабий считал, что открытость может лишь прибавить сторонников. Поэтому он довольно прямо рассказывал о замыслах Августа — о его соображениях и о том, что они пробуют новую арендную систему.

Многие землевладельцы окрестностей, правда, относились к этому прохладно. Они снисходительно улыбались, когда слышали рассуждения о том, что источник рабов когда-нибудь иссякнет. Но при этом всё же просили поделиться результатами — особенно тем, какую прибыль принесут такие хозяйства.

Но Фабий теперь убедился, что считать прибыль в этом деле оказалось куда сложнее, чем он ожидал.

Прибыль — чего именно? Виллы? Общины? Или, может быть, всего города?

Ведь город был неразрывно связан с тем, как идут дела на окрестных виллах.

Да, хозяин земли временно получал меньше. Да и сами общины пока ещё не выглядели полностью самостоятельными — им всё ещё требовалась поддержка. Но урожая стало больше. Цены на рынке в муниципии слегка снизились, и горожане это заметили.

А ещё ремесленники получили множество заказов от вилл — на инструменты, материалы и прочие вещи, которые те не могли производить сами.

В итоге ремесленники заработали больше и заплатили больше налогов.

Это было не так очевидно, и Фабий вряд ли обратил бы на это внимание, если бы не разговоры в муниципалитете. Там подобные перемены замечали быстрее — городские магистраты всегда внимательно следили за доходами города.

Получалось странное на первый взгляд дело: хозяин земли беднел, но при этом многие другие на таком хозяйстве зарабатывали.

Если же общины со временем начнут получать больше прибыли, то они станут больше покупать и больше тратить в городе. А значит, выигрывает и сам город: урожая больше, цены ниже, ремесло оживляется.

Чем дольше Фабий размышлял над этим, тем яснее понимал: то, что задумал юный Август, оказалось куда мудрее, чем выглядело на первый взгляд.

К тому же в свитке Рустика подробно описывалось, что община собирается делать в следующем году. Судя по всему, они не собирались довольствоваться нынешним положением и уже искали способы увеличить прибыль.

Прибавка, скорее всего, будет небольшой. Но для Фабия было важнее другое — понять, как именно они распорядятся хозяйством, которое было им доверено.

В итоге охрану вилл решили почти полностью распустить, оставив лишь несколько человек для присмотра за имуществом, а не за рабами. Это, как и ожидалось, заметно снизило расходы.

Стало меньше простоев из-за больных и умерших рабов. Не нужно было покупать новых. Люди стали есть лучше — казалось, они стараются наверстать всё то, чего были лишены в прошлые годы.

Фабий задумался: пройдёт несколько лет, и у этих вольноотпущенников появятся дети. Старшие останутся в хозяйстве, а младшие, скорее всего, пойдут служить в легионы — как и предполагал Коммод.

Он тяжело вздохнул. Конечно, он сможет рассказать землевладельцам, сколько именно заработал владелец земли. Но вряд ли они захотят услышать всё остальное. Их интересует лишь личная прибыль.

Но смеётся хорошо тот, кто смеётся последним. Настоящая выгода проявится позже. Когда они, наконец, спохватятся и сами захотят перейти на аренду, эти хозяйства уже будут куда опытнее и крепче.

Впрочем, не всё выглядело так радужно.

Как и ожидалось, больше всего трудностей возникло у пролетариев. Среди них тоже встречались толковые и трудолюбивые люди, но им было тяжело жить и работать общиной. Они много спорили и с трудом приходили к согласию. Работать сообща у них получалось хуже, чем у общин вольноотпущенников.

Даже у ветеранов дела шли заметно лучше. Они трудились молча и аккуратно — так, как привыкли служить в легионе. Опыта в земледелии у них было немного, но виллик всегда находился рядом, обучая их.

И там тоже предложили взять его в долю. После недолгих обсуждений ветераны согласились. Это понравилось вилликам.

Поэтому их хозяйства шли хуже, чем у бывших рабов, но заметно лучше, чем у пролетариев.

Двое пролетариев, кстати, попытались бежать. Через две недели их нашли и заставили отрабатывать долг уже как рабов.

Фабий отложил свиток и задумался.

Что ж, год выдался интересным. Но выводы делать ещё рано. Нужно понаблюдать и следующий год — посмотреть, как поведут себя ветераны и пролетарии, и чего смогут добиться вольноотпущенники за три года.

Тогда уже можно будет доложить Августам, каких результатов стоит ожидать от колоната.

***

931 (178) 13 ноября, Рим, Палатиум

И вот я вновь в Палатиуме, прибыв после полудня. Но на этот раз, я пребывал в хорошем настроении, сознавая что успел сделать очень много в лагере, и время проведенное там было продуктивным.

Теперь, можно и уделить больше внимания делам в Городе. Я конечно был в корреспонденции и знал что происходит, разбираясь разными делами, но все же уделял внимание лишь там где требовался мой ответ.

Решив что после всякого хорошего труда, человек достоин хорошего отдыха, я отдал распоряжение Тертуллиану, чтобы подготовили баню, чтобы отмокнуть до самой последней косточки, изгоняя промозглость осени из тела. А потом отдаться в умелые руки массажистов. Есть у нас тут они старый сухой старик, грек. Вроде костлявый, но думаю что мастерству не уступит даже далеким мастерам Серики, где говорят лечат иглами.

А вот потом, чистый и ароматный зайду к отцу. И пусть весь мир подождет.

Так и было, я отдыхал на жарком мраморе, прогреваясь как змея на солнышке. Потом обливался теплой водой, чередуя с холодной, для закалки тела и духа.

А потом заснул в руках старика, который ворчал о том что я давно не был у него и мое тело завязало слишком много узлов. Я обещал ему что теперь уж буду ходить регулярно к нему, но в ответ тот лишь опять что-то неразборчиво пробормотал.

— Надо будет сделать особые столы, старик — промычал я ритмично проминаясь под его руками, держа голову на согнутых руках.

— Это какие еще особые? - подозрительно проскрипел старик.

— Вот как этот, но где моя голова, вырезать дыру, и набить конским волосом матрас, наложить на стол, а сверху обить кожей. Будет удобнее легать, и шея раслаблена, не задыхаясь. И тебе будет легче мять шею и плечи.

— Ммм.. Дыру говоришь? Подумаю.

— Думай, но недолго. Идея хорошая.

Наконец, чистый, пребывая в благодушном настроении я зашел в рабочий кабинет отца.

— Сальве, отец! Вот я и прибыл, как ты того хотел! - улыбаясь приветствовал я его.

Вообще, когда я впервые оказался здесь — ещё мальчишкой, ошарашенным и испуганным, — я был замкнутым и осторожным, всё время находился в тревоге. Это состояние долго преследовало меня, особенно в те годы, когда я пытался понять смысл своей жизни.

Когда же я наконец определил для себя свой modus vivendi, стало легче. Впрочем, нельзя сказать, что это сильно изменило мой характер. Стоицизм вдохновлял скорее на преодоление трудностей, на серьёзное отношение к себе и к миру.

Но по мере того как крепло тело, накапливались знания и укреплялось моё положение в обществе, я словно начал оживать. Особенно после того, как этот мир перестал казаться мне чужим. Я настолько вжился в него, что он стал для меня естественным.

И тогда я начал понимать ещё одну мудрость стоицизма: лишь сильные духом и телом могут позволить себе не унывать.

Уныние, же, — удел слабых. Тех, кто спотыкается о любую трудность, потому что для них любое действие — уже стресс и борьба. Они лишь сильнее истощают себя, не в силах вырваться из этого порочного круга.

Уныние это грех, как говорят некоторые христианские учителя. Но, пожалуй, не только они так учат. То, что называют грехом, харамом или просто недопустимым, становится таким не потому, что какой-то бог однажды запретил это, а потому что люди веками наблюдали последствия. Задолго до них заметили разрушительное влияние этого состояния на человека.

Стоики отвергали уныние потому, что оно противоречит самоконтролю, влияет на суждения и разрушает тренировку ума. Когда же в человеке есть внутренняя лёгкость и уверенность, то подход к решениям трудностей намного эффективнее.

Все эти мысли я не только понял, но и, похоже, впитал, постепенно меняясь.

Поэтому я сразу заметил, как тяжело отец поднял взгляд. Отложив стилус, он потер виски и произнёс:

— Сальве, Луций. Я уж думал, что ты окончательно перебрался жить в тренировочный лагерь. Рад, что ты всё-таки внял моим словам.

— Дела в лагере наладились, — пояснил я, присаживаясь. — И результаты обещают быть обнадёживающими. Хотя, думаю, лучше, если ты увидишь всё своими глазами. Как насчёт совместной прогулки к лимесу весной? Город иногда стоит покидать.

— Город… да, — рассеянно ответил он. — Ты думаешь, он вредит нашему здоровью?

— Не сказал бы, — немного смутился я такому вопросу. — В нашем доме достаточно удобств, чтобы поддерживать здоровье и силы. Но я вижу пользу и в коротких созерцательных перерывах на природе, в тишине. Хотя моё предложение как раз не обещает ни особой тишины, ни покоя. Зато вокруг нас будет гораздо меньше людей.

Отец слабо улыбнулся.

— От них никуда не деться. Либо говоришь с ними напрямую, либо через бесконечную корреспонденцию.

— Нет пока совершенства в нашей Империи, — философски заметил я. — Но мы всё равно будем стремиться к большему порядку.

Я не выдержал и спросил прямо:

— Тебя что-то тревожит, отец? Ты выглядишь неважно. Может, ты заболел?

Отец некоторое время молчал, затем тяжело вздохнул и тихо сказал:

— Твоя мать заболела.

Эти слова словно облили меня ледяной водой. Я смог выдавить лишь едва слышное:

— Ох…

Всё благодушное настроение сорвало, будто внезапным шквалом ветра. Вместо него пришёл стыд — за то, что я уделял слишком мало времени матери и не знал о её состоянии.

Я вспомнил её тяжёлое самочувствие в Карнунте и то, как мы тогда тоже по-настоящему обратили на это внимание лишь тогда, когда она заболела. Да, мы радовались, когда ей стало легче. Вернувшись в Город, к теплу и уюту, я был уверен, что это окончательно восстановит её силы.

Но всё оказалось не так радужно.

Да, она оправилась в какой-то мере, но прежней крепости так и не вернула. Однако она никогда не жаловалась и не хотела показывать свою слабость. Даже на моей свадьбе и на дне рождения она излучала спокойствие и хорошее настроение.

Теперь я понимал, что это была лишь ширма, которой прикрываются матери во всём мире, отдавая свои силы детям.

Все эти мысли вихрем пронеслись в голове, рождая стыд за моё невнимание и непочтение.

Мы некоторое время молчали. Каждый думал о своём, и тишина сама выражала боль и тревогу.

Наконец я тихо спросил:

— И как она? Что говорят медики?

Отец устало провёл рукой по лбу.

— Я пригласил Галена, прервав его дела для Университета, и ещё нескольких лучших врачей, каких смог найти в Городе. Они уже осматривали её. Спорят между собой, но к единому мнению пока не пришли.

Он помолчал.

— Сейчас твоя мать лежит у себя. Можешь проведать её.

— Хорошо. Тогда я пойду к ней. Сейчас же.

Я поднялся, коротко кивнул отцу и, не говоря больше ни слова, направился к покоям матери.

Там, в соседней комнате я застал консилиум медиков. Они негромко переговаривались между собой. В воздухе стоял тот особый запах лекарств и трав, который всегда сопровождает болезнь.

Я подошёл к ним. Заметив меня, врачи прервали свой спор, и мы обменялись приветствиями.

— Что скажете, уважаемые, о болезни моей матери?

— Она очень слаба, — ответил Гален. — Мы пока не определили точный источник её слабости, но дали ей укрепляющие и успокаивающие настойки. Сейчас она спит. Мы внимательно наблюдаем за её состоянием и сделаем всё, что в наших силах, Август.

Слабость… Каков её источник? Да такой же, как у многих женщин нашего времени. Частые роды истощают организм, внешне женщина кажется крепкой. А у матери детей было немало.

Я и сам родился близнецом. Мой брат умер ещё ребёнком. И до нас были дети, близнецы, которые не пережили раннего возраста. Подобные роды всегда оставляют след в здоровье.

К тому же мать пережила смерть многих своих детей. Одни уходили совсем маленькими, другие — уже подросшими. И каждая такая утрата оставляет рану, которая никогда до конца не заживает. Восемь братьев и сестер.

Вообще, я не должен был быть ни Августом, ни Цезарем.

До меня, в 902 году, умерли братья, на которых когда-то возлагали надежды: Тит Элий Антонин и Тит Элий Аврелий. Позже умер Тиберий Элий Антонин в возрасте 4 лет, и уже мой брат-близнец — Тит Аврелий Фульв Антонин умер в 918 году. Марк Анний Вер Цезарь которого я уже хорошо помнил, умер во время войны. А ещё был младший брат Адриан, который прожил совсем недолго.

Зато уже в лагере мать родила Вибию Аврелию Сабину.

Кстати, вот и она — девочка лет восьми — стояла рядом с моими старшими сёстрами: Анния Корнифиция Фаустина и Анния Аурелия Фадилла. Обе уже были замужем, хотя их мужей сейчас рядом не было.

Я также не видел свою старшую сестру Люциллу и Аннию Аврелию Фаустину. Видимо, они либо ещё не прибыли, либо вообще находились не в Городе.

— Приветствую вас, сестрёнки, — сказал я, подходя к ним и крепко обнимая каждую. — Как ты, Сабина?

Девочка подняла на меня печальное лицо.

— Мама болеет, — коротко ответила она.

— Мы все опечалены, Сабина. Я пришёл сразу, как только узнал. Видишь, там лучшие медики обсуждают, как помочь ей. Гален — очень хороший врач. Он не раз лечил и меня, и её. Будем надеяться, что и сейчас сможет помочь.

Она внимательно слушала и молча кивнула.

— Зайдём к ней? — спросил я старших сестёр.

— Люций, она сейчас спит, — устало ответила Корнифиция — Ты можешь просто зайти и посмотреть на неё, но будить не стоит. Мы уже заходили. Посидим пока здесь с Сабиной.

— Спасибо вам, что пришли. А ваши мужья уже знают?

— Сложно такое утаить от мужа, — слабо усмехнулась Фадилла. — Да, они знают. Но будут молчать.

— Хорошо. Пока не стоит распространять слухи, — кивнул я. — А Люцилла и Аврелия?

— Они уже были сегодня, но ушли, — ответила Фадилла.

— Я зайду посмотреть на неё, а потом мы ещё поговорим, — пообещал я.

Я осторожно открыл дверь, которая не издала ни звука.

В комнате было немного душно. В воздухе стоял тот же запах лекарств, что исходил от настоек на столике у изголовья кровати. Света почти не было — окна завесили полотнами, погрузив помещение в полумрак. Лишь пара свечей по углам давала слабое освещение.

Я тихо прошёл по мягкому парфянскому ковру, приближаясь к постели. Там лежала мать. Она спала на боку, лицом ко мне.

Я присел рядом, с болью вглядываясь в её лицо. Сейчас она просто спала, но болезнь уже оставила свой след: кожа приобрела нездоровый оттенок, морщины стали глубже, чем я помнил, а серебряные волосы рассыпались по подушке. Сама была укутана покрывалом до плеч.

Я не смог уйти сразу. Было больно смотреть, но ещё тяжелее — уйти. Я чувствовал ценность каждого мгновения. Сидел, не мигая глядел на неё. Наконец тяжело вздохнул и поднялся, собираясь выйти.

Но мой вздох разбудил её. Уже повернувшись вполоборота, я услышал тихий голос:

— Люций…

— Мама, прости. Я не хотел потревожить твой сон, — сказал я, обернувшись.

— Я ждала тебя, Люций, — слабым голосом ответила она. — Ты не мог потревожить меня. Я рада, что ты зашел.

— Если бы я знал, то пришел бы раньше, — сказал я с сожалением и снова сел рядом.

— Ты вырос, сын, — улыбнулась она. — Теперь ты занят делами. Я каждый день молюсь богам за тебя. Ты наша надежда и наша гордость с отцом.

Я лишь молча склонил голову.

— Каким же ты стал сильным, Люций. Настоящий герой, как Геракл.

— Не перехваливай меня, мама, — слабо улыбнулся я. — Никакой я не Геракл и подвигов, подобных его, не совершал. Да и его судьбы себе не желаю. Я люблю Бруттию.

— Бруттия хорошая девушка. Она будет тебе хорошей женой. Старается.

— Да, я доволен вашим выбором. Но лучше скажи, как ты? Что болит?

— Я просто немного устала, — ответила она с легкой улыбкой. — Ничего не болит. Гален поможет, не волнуйся. Главное, что у тебя все хорошо. Будь внимателен к семье. Ты сейчас увлекся делами и немного забыл о ней. А семья — это важно, Люций. Ты можешь по-настоящему полагаться только на них. Будь чутким к их желаниям.

— Я обещаю тебе, мама, что семья для меня на первом месте. Я позабочусь о каждом по его достоинствам.

— Нет, сын. Ты должен заботиться о всех. Семья важна. Я знаю, что ты нетерпим к невежеству и лени. Порой и такие люди встречаются в семье. Но ты должен не пренебрегать и ими.

Я поджал губы, не желая лгать матери и поступаться своими принципами.

— Пожалуйста, Люций.

— Я дам шанс каждому, мама. Это будет справедливо. Но буду внимателен и к тем, кто станет упорствовать.

Правда, по-своему, мысленно добавил я.

Мама, вероятно, знала меня лучше, чем я думал. Она лишь тихо улыбнулась, понимая, что большего от меня не добиться.

— Но ты зря волнуешься, мама. Не хорони себя раньше времени, хорошо?

— Хорошо. Но я все понимаю. Мне приятно ваше беспокойство, но я готова. Я ни о чем не жалею.

Я лишь промолчал. Мне было неловко говорить банальности, которые ничего не меняют. Мама была слишком умна, чтобы утешаться пустыми словами.

Мы поговорили еще немного. Мама старалась сводить разговор к семье и ее делам. Я понимал, что это важно для нее, и спокойно слушал.

Наконец, сославшись на усталость, она попросила оставить ее отдыхать.

Выйдя из комнаты, я с облегчением вздохнул. Я переживал за нее, но было физически больно видеть слабость любимого человека.

Я подошел к сестрам и ободряюще улыбнулся.

— Мама поправится.

Старшие понимающе кивнули, а Сабина с немой надеждой посмотрела на меня.

— Теперь, когда я вернулся домой, обещаю тебе, Сабина, что мы будем чаще видеться и гулять.

Она кивнула.

— Если ты устала, можешь вернуться к своим играм или тоже прилечь. А мы с сестрами немного поговорим.

— Хорошо, брат. Я пойду.

Она ушла в сопровождении няньки, а я остался с сестрами.

Обе были красавицами — одна восемнадцати, другая девятнадцати лет. И каждая уже мать.

Корнифиция вышла замуж за Марка Петрония Суру Мамертина, представителя старого и влиятельного сенаторского рода. В прошлом году у них родился сын — Петроний Антонин.

У Фадиллы уже была трехлетняя дочь, Плавтия Сервилла, от Марка Педуцея Плавтия Квинтилия — тоже знатного сенатора, который был консулом в прошлом году.

С обоими мужьями я был знаком. Особенно сошелся с Мамертином — достойным молодым человеком, несмотря на то, что он вырос среди избалованной молодежи сенаторских домов.

Отец всегда старался примирить и укрепить отношения со старой сенаторской аристократией. Теперь я все яснее понимал, что в будущем могу оказаться слишком зависимым от них. Это мне не нравилось.

Намек матери я понял хорошо. Вероятно, она разделяла точку зрения отца.

Я же хотел более уравновешенного устройства власти в Империи. Пока сенаторы поддерживают нас и не создают серьезных препятствий. Сохраняются договоренности, заключенные еще с отцом, и это облегчает нам жизнь в Сенате. Но нельзя забывать: Сенат это не вся власть. Есть армия, где сильны уже другие люди.

Кроме того, я строю Университет и Кассу. Все считают их полезными учреждениями, но на деле они создают еще два новых полюса интересов в государстве. И со временем это должно умерить притязания сенаторской знати. Впрочем, раздражать их без нужды тоже не стоит.

Поэтому я и решил пригласить сестер с мужьями к себе — для беседы. Болезнь матери — это не только болезнь. Это еще и политика. Но прежде мне нужно поговорить об этом с отцом. Думаю, его нынешнее состояние во многом связано из-за осложнений, что создает состояние мамы.

Может звучать цинично, но на деле, мы с отцом любим ее. Но это не отменяет то что мы оба — Августы. А это заставляет мыслить не только как муж и сын.

***

931 (178) 16 ноября, Рим, Курия Юлия

Встреча с отцом и мужьями сестер оказалась верным решением. Уже через несколько дней пришел первый ответ со стороны Сената.

Мы старались не распространяться о болезни мамы, но скрыть такое в Риме почти невозможно. Возможно, проболтался кто-то из медиков. А может, сенаторы просто сложили факты: слишком много врачей было приглашено в Палатиум, и слишком часто туда приходили люди из дома Галена.

Как бы то ни было, в Сенате быстро почувствовали слабость. Они не стали играть в сочувствие и соболезнования. Вместо этого попытались воспользоваться моментом.

Сегодня мы с отцом шли на заседание Сената, уже зная, что нас там ждет.

Курия Юлия возвышалась над Форумом, как и прежде — холодная, строгая и полная людей, которые привыкли считать себя хозяевами Республики, даже спустя двести лет после ее конца.

Мы были готовы к их нападкам. Но многое все равно пришлось решать прямо на месте. Иногда в политике приходится думать быстрее, чем говорить.

Я медленно обвел взглядом сенаторов. Сегодня собрались почти все. Несмотря на внутренние противоречия, сенаторы прекрасно понимали себя как силу и ревниво защищали свои интересы. Они могли спорить между собой, враждовать, заключать временные союзы, но когда дело касалось власти Сената, они становились единым целым.

Хотя, как бы им ни хотелось, полного единства у них не будет ни сегодня, ни в будущем.

Слишком многие из них были связаны с нашей семьей — родством, браками, покровительством. Эти связи давали им привилегии и не позволяли мыслить исключительно как сенаторы.

Я смотрел на них и сегодня испытывал к ним почти открытую неприязнь. Раньше я не питал к сенаторам особых благостных чувств, но понимал их роль и силу, поэтому держался сдержанно и разумно. Однако сегодня они решили покуситься на одну из моих главных идей — и сделали это именно тогда, когда мама лежит больной.

Я воспринимал это как двойной удар.

Отец, напротив, выглядел спокойным. Хотя я знал, что и ему это дается нелегко. Но именно так мы и договорились.

Мой взгляд наконец остановился на старом оппоненте. Секст Клавдий Пульхер[1]. Нельзя сказать, что он был особенно вредным человеком. Но, возможно, в нем тлели амбиции, и он явно искал возможность задеть нашу семью. Сегодня он тоже выглядел собранным и внимательно осматривал зал.

Заседание началось привычно, согласно установленному порядку.

— Сенат собирается! — прозвучал голос квестора, разнесшийся под сводами Курии.

Слова прозвучали почти как приговор.

Отец поднялся и спокойным голосом обратился:

— Отцы и призванные. Мы собрались здесь по вашему требованию, чтобы обсудить дела Рима и Империи. Нами было получено письмо, под которым подписались многие из вас. В нем вы высказываете необходимость обсудить положение новых провинций — Маркомании и Сарматии.

Он сделал короткую паузу и медленно обвел взглядом ряды сенаторов.

— Мы готовы вас выслушать. Слово предоставляется Клавдию Пульхеру.

Пульхер медленно с достоинством встал, оглядывая зал и наконец повернулся к нам. В зале притихли последние перешептывания.

— Августы! Отцы и призванные! — начал он — Считаю своим долгом обратить внимание на одну невиданную до сих пор несправедливость. Ведь что есть справедливость? Соблюдение закона! Соблюдение традиций! Но что видим мы в провинциях, названных Маркоманией и Сарматией?

Я примерно знал, что он собирается сказать, и потому не вдавался в смысл, а слушал его скорее как хорошо поставленное представление, лишь следя за словами. На губах невольно появилась лёгкая усмешка. Пульхер это заметил, но виду не подал.

— Мы все помним, — продолжал он, — что там прошла тяжёлая война. Но война закончилась. Был триумф! И вот теперь нам говорят, что бывшие клиенты становятся провинциями Империи. Звучит так, будто римский закон уже установлен на этих землях.

Он сделал паузу.

— Но что же мы видим на деле? В этих провинциях действуют какие-то племенные собрания, которые решают дела так, словно они сенаторы!

По залу прокатился недовольный гул. Публий выдержал паузу и продолжил:

— Если бы это были обычные клиенты Рима, то ни у кого из нас не возникло бы вопросов. Клиенты обязуются служить интересам Рима, торговать с нами и выставлять воинов в случае войны. А в своих делах пусть правят как хотят — будь то царь, тиран или собрание.

В зале раздались одобрительные возгласы. Не все, но многие поддержали его.

Я внимательно следил за нашими союзниками. Да, Публий выступал уверенно и сумел склонить на свою сторону часть нейтральных сенаторов. Но для тех, кто связан с нами союзами, его слова значили меньше. И всё же, если оставить их без ответа, сенат вполне мог поддержать его большинством голосов.

— Но нам говорят, что это римские провинции! — голос Публия стал громче. — И в этих провинциях — немыслимо! — созданы какие-то жалкие подобия сенатов. Торговцы, прибывающие оттуда, уже рассказывают, как эти варвары пытаются изображать наш сенат!

Он презрительно усмехнулся.

— Получается не хуже, чем у бродячих актёров. И граждане начинают смеяться. Но над кем? Над варварами ли? Или над тем, что подобное зрелище подрывает и авторитет нашего Сената?

— Сегодня смеются над ними, а позже над Римским Сенатом! — выкрикнул кто-то из зала.

— Такое нельзя терпеть! — добавил другой.

Зал вновь загудел, грамотно накачивался эмоциями.

— А что будет дальше? — продолжал он, распаляясь. — Захотят греки — и создадут сенат в каждом своём полисе. Потом Африка, Испания, Галлия, Египет! Давайте тогда учредим по сенату в каждой провинции! Какую силу тогда будет иметь наш! Римский! – выделил он — Закон?! Все будут прикрываться решениями своих сенатов! Это конец Римскому миру!

Да, нужно признать речь он хорошо подготовился, да и тезисы его не лишены разумности. Клавдий сделал шаг вперёд, повышая голос, чтобы перекрыть шум.

— Нам постоянно Август говорит о Логосе, о Порядке и о важности единства! Разве не вы, Августы, убеждали нас, что нельзя создавать множество Касс? Что Касса должна быть одна! Но как же Сенат? Теперь их можно создавать сколько угодно?

Он развёл руками.

— Я вижу здесь противоречие.

Зал, неивствуя, взорвался криками и шумом. Сенаторы переговаривались, перебивали друг друга, и гул быстро нарастал.

Даже наши союзники смотрели на нас с явным недоумением, словно спрашивая: как же так? Ситуация становилась опасной. Если сейчас упустить её из рук, Сенат может выйти из-под контроля.

Нужно было отвечать.

Отец повысил голос, пытаясь вернуть порядок.

— И чего же вы требуете, сенатор?

— Мы требуем, чтобы эти собрания были разогнаны! Римский порядок должен быть везде! — торжествующе объявил Клавдий.

— Хорошо. Мы вас услышали. Слово предоставляется Августу Коммоду.

Отцу с трудом удалось утихомирить зал.

Я поднялся со своего места, но не спешил говорить. Я ждал. Сенаторы всё ещё шумели, перебрасывались словами, переговаривались через ряды. Поняв, что я не собираюсь начинать, пока не наступит тишина, они постепенно стали умолкать и шикать на особо неугомонных.

Наконец зал, притихнув, выжидающе уставился на меня.

— Мы благодарны сенатору Клавдию Пульхеру за его усердие в служении Отечеству. Правда, выходит у него это не слишком удачно. Поэтому придется тратить время для разъяснений.

Зал замер полностью. Я произнёс оскорбление, которое невозможно было не понять. Но именно этого я и добивался. Сегодня сполна верну ему долг. Подняв руку продолжил:

— Возможно, мои слова прозвучали резко. Но рассудите сами: как может сенатор так рассуждать о справедливости? По его словам, справедливость — это лишь соблюдение закона и традиций. Удобное определение. Но оно не истинно.

Я сделал короткую паузу.

— Справедливость — это соответствие должному. Но разве должное содержится только в законах и обычаях? Нет! Иначе нам никогда не пришлось бы менять законы и отказываться от устаревших традиций. Тогда не было бы ни обновления, ни движения вперёд.

Сенаторы слушали уже молча.

— Должное всегда обращено в будущее. То, что было справедливым вчера, может оказаться несправедливым сегодня. Но сенатор Клавдий всё время обращает нас лишь к прошлому.

Я слегка развёл руками.

— Простите, отцы и призванные. Я счёл необходимым высказать эти пояснения прежде, чем отвечать на вопрос о тех собраниях. И вскоре вы поймёте, почему это было важно.

Теперь сенаторы уже были готовы слушать.

— По словам Клавдия, война закончилась. Да, был триумф. Но установился ли там прочный мир? Я помню, что Пульхер во время войны находился в Карнунте и видел, как тяжело она шла. Варвары прорвали наш лимес и наводнили провинции. Мы несли тяжёлые потери. И даже когда начали одерживать победы в битвах, сама война была ещё далека от завершения.

Я сделал паузу.

— Я тогда предложил путь к умиротворению племён: чтобы сами племена устраняли наиболее воинственных вождей и передавали власть более мирным старейшинам. Эти собрания — одно из условий мира. Они родились из войны и стали частью мира.

В зале послышались шепотки и усмешки, но в целом сенаторы продолжали слушать.

— Клавдий предлагает нам разогнать эти собрания. Но какие последствия принесёт Империи такое решение?

Я оглядел ряды сенаторов.

— Прежде всего — дурной пример нарушения собственного слова. Римский мир, о котором говорил Клавдий, держится не только нашими легионами — это невозможно. Он держится и нашим словом. Все знают, что слово Рима твёрдо. На этом стоит наша власть. Поэтому нам верны союзники и клиенты.

Теперь зал действительно встрепенулся.

— И что скажут наши союзники? Что слово Рима обесценилось? Что вчера мы говорим одно, а сегодня — другое? Стоит ли тогда доверять нам? Чего будет стоить наше слово?

Я сделал короткую паузу.

— Но и это ещё не всё.

Я пристально посмотрел на сенаторов.

— Во-вторых, такое решение развяжет войну на лимесе. Не все приняли тот порядок, которого так желает Клавдий. Многие бежали на север. Узнав, что мы предали тех, кто доверился нам, они получат поддержку и вернутся с войной.

Я медленно провёл взглядом по залу.

— Провинции будут потеряны. И не только они. Варвары не удовлетворятся малым. Они снова наводнят Паннонию и Рецию. И всё это — в то время, когда мы только строим новый лимес, когда положение там ещё шаткое: старый ослаблен, а новый не завершён.

Я повысил голос.

— Требование Клавдия ударит не только по Сенату и не только по Принципам. Оно ударит по всей Империи — в то время, когда мы ещё оправляемся от войны и чумы.

Зал зашумел сильнее. Но теперь шум был противоречивым: одни поддерживали меня, другие продолжали повторять доводы Клавдия.

— И если вы не верите, я могу напомнить историю. Квинтилий Вар — говорит ли вам это имя?

По залу прошёл лёгкий шум.

— Вы скажете, что тогда нас предал коварный Арминий. Но он лишь воспользовался тем недовольством, которое давно копилось среди племён. Тогда тоже пытались навязать им римский порядок: учили их нашим законам, судили по римскому праву, отнимая влияние у германских вождей и знати. Именно это и вызвало ненависть. Именно это стало искрой восстания.

Я перевёл взгляд на Клавдия.

— Клавдий предлагает нам повторить ту же ошибку.

Я сделал короткую паузу.

— Эти собрания — попытка дать местной знати место в управлении. Но по правилам Рима. Мы учим их тому, что на деле означает Римский мир. Это трудно. Это долго. Это требует терпения.

Я слегка пожал плечами.

— То, что купцы смеются над этим, говорит лишь о самих купцах. Но пристало ли сенаторам обращать внимание на насмешки торговцев?

Теперь сенаторы задумались серьёзнее. Многие уже смотрели на Клавдия Пульхера с заметным сомнением. Сам он стоял неподвижно, стараясь сохранить бесстрастное лицо.

— Поэтому я и говорил, что справедливость должна идти в ногу со временем. Эти меры нужны не для вечного укрепления варварских собраний, а для того, чтобы изменить самих варваров.

— Но как же единство Сената?! — выкрикнул кто-то со своего места. — Это недопустимо!

— А если они примут законы, противоречащие нашим? — раздался другой голос.

Я посмотрел на отца, давая понять, что сказал всё, что хотел.

Марк Аврелий поднялся.

— Что ж, ваши вопросы разумны, — спокойно произнёс он. — Как мы видим, всё не так просто. Но именно для этого мы и собрались — чтобы найти мудрое решение.

Я сел. Зал тоже притих. Сенаторы понимали: сейчас последует предложение с нашей стороны.

— Когда путь впереди неясен и мы сомневаемся, как поступить, стоит вспомнить решения наших предков. Август справедливо сказал вам, что справедливость должна идти вперёд. Но прежде стоит проверить, не оставили ли нам наши отцы примеры, которые уже помогали Риму?

Зал внимательно слушал.

— Коммод убедительно напомнил нам об ошибках прошлого, которых не следует повторять. Но я вспомнил и другие истории, которые, на мой взгляд, могут помочь нам сейчас.

Он сделал короткую паузу.

— Когда Юлий Цезарь покорил Галлию, он понял, что местную знать нужно вовлекать в римскую политику. Именно при нём число сенаторов было увеличено. Тогда Сенат не принял этого решения. Но даже смерть Цезаря не изменила сделанного им. Потому что никто не решился отменить его мудрые меры.

Он медленно оглядел ряды.

— Позднее и другие императоры последовали этому примеру, приглашая в Сенат аристократов из провинций.

Его взгляд остановился на Клавдии Пульхере.

— Например, император Клавдий пригласил галльскую знать. Веспасиан добавил в Сенат аристократов из других провинций. Сегодня мы видим, что их решения были верны и не принесли тех угроз, которых тогда так боялся Сенат.

Он сделал паузу.

— Думаю, и мы можем поступить подобным образом. Из собраний варваров можно выбрать наиболее достойных и пригласить их в наш Сенат. Тогда наше требование распустить их собрания не будет выглядеть унижением их власти и достоинства.

В зале послышался шум.

— Их врагам нечего будет сказать. Мы не предадим тех, кто доверился Риму. Напротив — мы возвысим их. Здесь они научатся тому, как должен действовать Сенат и как служить не только своим провинциям, но и всей Империи.

— Вы предлагаете вновь расширить наш Сенат этими варварами?! — воскликнул один из сенаторов, вскочив со своего места. — Как они смогут войти под эти священные своды, не понимая ни наших обычаев, ни наших речей?

— Это цена единства Сената, — спокойно ответил отец. — А то, чего они не знают, мы их научим.

Он обвёл взглядом зал.

— Так уже было в нашем прошлом. И сегодня никто не посмеет упрекнуть потомков тех, кого когда-то пригласили в Сенат Цезарь, Клавдий или Веспасиан.

В зале повисла тяжёлая тишина. Многие из присутствующих прекрасно понимали намёк. Ещё совсем недавно и их собственные семьи считались здесь чужаками.

Я выразительно оглядел наших союзников в сенате. Многие из них уже быстро просчитывали последствия.

— Recte! Recte! — послышалось из рядов наших сенаторов.

— Ita est! — подхватили уже и многие призванные.

Голоса звучали всё громче и чаще. Шёпот сомнений растворялся в этом гуле — было ясно, что решение склоняется в нашу сторону.

Возможно, некоторые из них уже думают о том, как взять под покровительство наивных новых сенаторов. Но мы будем внимательно следить за тем, кто из старейшин окажется здесь.

Нет. Это будут наши сенаторы.

И зависеть они будут только от нас, если захотят выжить среди этих старых волков сената.

———

1 - Наш старый добрый знакомый: Секст Клавдий Публий. Дело в когномене Публий, который скорее преномен. Автор слегка схалтурил при генерации этого имени. А обратил внимание на это лишь в третьем томе. Изредка, конечно могли использовать преномен как когномен, но не у старых сенаторских родов, где все выверено и просчитано. Автор считает очень плохим литературным решением так поправлять имена в ходе повествования, и скорее всего это будет единичный такой случай. Но решился на такое из уважения к достоверности. Правка будет произведена и во всех предыдущих томах, поэтому лишь первые читатели будут знать об этой оплошности.

Глава 59

931 (178) 28 ноября, Рим, Палатиум

После того как мы весьма успешно решили вопрос с Сенатом, я вернулся к прежним делам.

Одно из них — работа над образовательной системой для будущего Университета. Летом мы собрали коллегию учителей и ученых, но с тех пор я лишь изредка просматривал их записи, стараясь не вмешиваться слишком сильно. И на то были причины.

Во-первых, у меня и без того было достаточно дел. Всё, что любят рассказывать о Цезаре — будто он одновременно занимался десятью делами, — звучит красиво. Возможно. Но нам, принцепсам, приходится держать в голове куда больше. Иногда кажется, что не меньше двух десятков сразу. Я, впрочем, никогда не пытался их считать.

Во-вторых, я уже успел понять, что ученые обладают весьма… особенным мнением о себе и о своих делах. Поэтому не слишком разумно указывать корифеям, что им следует делать.

Я предполагал, что они будут много спорить, ошибаться, иногда находить удачные решения. Но вряд ли сразу справятся с задачей так, как я того ожидаю. А потому будет полезно немного остудить их пыл, когда они представят результаты, которые сочтут достойными.

Ну а если им всё-таки удастся меня удивить — я буду только рад.

Ко всем текущим заботам добавилось и беспокойство о здоровье мамы, которое никак не улучшалось. Это всё сильнее угнетало нас.

Я, как старший брат, решил, что действительно стоит уделять больше внимания семье. Некоторую отдушину я нашёл в том, чтобы проводить время с Сабиной и женой. Бруттия тоже прониклась сочувствием к девочке и постепенно сблизилась с ней, чему я был только рад.

Старшие сёстры регулярно приходили к нам, справлялись о состоянии мамы. Но всё же держали со мной некоторую дистанцию. Я не очень понимал причину этого и был немного расстроен.

Особенно меня напрягала Люцилла. Она взяла за привычку поучать меня по всяким мелочам. То ли пытается заменить мне мать, то ли просто напоминает, что я всё равно её младший брат — непонятно.

Однажды в саду я попробовал поговорить с ней откровенно. Мы были наедине, и я хотел понять, в чём причина нашего разлада. Но, увы, ничего не добился — лишь снисходительного взгляда с её стороны. После этого я стал общаться с ней сугубо формально и как можно короче. Но, похоже, это только забавляло её. Я действительно не могу понять, что у неё на уме.

Остальные сёстры держались дружелюбнее. Но я всё равно чувствовал, что та семейная близость, которая была у нас в детстве, куда-то исчезла.

Вот с таким раздраем в душе, я и зашел в зал где заседали ученые.

— Сальве, мудрейшие! - приветствовал я — Не помешаю вашим спорам?

В зале сейчас заседали лишь семь человек. Всех я не знал, но среди них был Гален — и этого мне было достаточно. При моём появлении они поднялись и, слегка поклонившись, приветствовали меня.

— Сальве, Август, — первым ответил Гален. — Вы никак не можете нам помешать. Возможно, даже поможете.

Некоторые из учёных бросили на моего знакомого недовольные взгляды, но ничем не выдали своего раздражения.

— Смогу вам помочь? — переспросил я, занимая почётное место во главе стола. — Это будет честью для меня, если я смогу хоть чем-то быть полезен мудрейшим.

Гален едва заметно улыбнулся краем рта, уловив мой двойной смысл. Он знал меня лучше других и понимал: если я так долго не вмешивался в их работу, значит, у меня были на то причины, а не безразличие.

— Так о чём же спор? — спросил я.

— Сложности в составлении списков литературы для указанных вами предметов, — ответил один из учёных, по говору явно грек. — И нехватка учителей для всех факультетов. Всё это требует гораздо больше времени, чем думалось изначально.

— Некоторые из факультетов выглядят как совершенно новые науки! — воскликнул другой. — Как можно отделить приготовление лекарств, мазей и настоек от самой медицины? Все наши медики знают и то и другое. А теперь вы предлагаете обучать врачей, которые не будут знать, как приготовить даже простейшую настойку? И наоборот — как те, кто будет готовить лекарства, смогут понимать, от каких болезней они помогают, если у них нет знаний о человеческом теле?

— Я предлагал чередующееся обучение на обеих профессиях, — вздохнул Гален. — Но, должен признать, Август, и мне трудно до конца понять замысел такого разделения. Учителей и без того не хватает, трактаты трудно разделить, а знания учеников могут оказаться поверхностными и сомнительными.

— Это глупость! — не выдержал первый учёный. — Мы, разумеется, благодарны Августу за столь светлую идею единого обучения. Но такое разделение внутри — крайне неудачно.

Я задумался. Увы, я не гений. То, что казалось лёгким, особенно под влиянием книг из прошлой жизни, — оказалось необычайно сложным на деле. Всякий прогресс должен иметь опору. Нельзя перепрыгнуть из первобытной общины сразу в промышленную эпоху. Можно избежать некоторых ошибок, можно ускорить отдельные решения, но эволюцию науки нельзя отменить.

— Если видишь перед собой гору камней, — задумчиво произнёс я, — не стоит хвататься сразу за самый тяжёлый. Иногда разумнее начать с тех, что легче.

Я оглядел собравшихся.

— Признаю: моя идея оказалась преждевременной. Не стоит давать мясо новорождённому. Значит, нужно переосмыслить задачу — и тогда путь к решению станет проще.

Я начал загибать пальцы.

— Если не хватает учителей, если трудно разделить науки, если нет подходящих трактатов — всё это сводится к одному выводу. Нужно сократить число факультетов. Я говорил вначале, что их количество может меняться по необходимости. И сейчас как раз возникла такая необходимость от нужды. Что ж, давайте вместе решим, как можно не разделить знания, а объединить их.

Учёные заметно оживились. Взяв со стола свиток со списком факультетов прочитал вслух:

— Итак, у нас есть десять факультетов: педагогический; управления и экономики; юридический; медицина и фармакология; агрономия и зоотехника; металлургия и материаловедение; инженерия и механика; химия и красители; астрономия и математика; мастерские.

Я на мгновение задумался. О чём я только думал, когда составлял этот список? И ведь лишь теперь словно пелена спала с глаз. Почему никто не сказал мне об этом прямо?! То ли сами не понимали, то ли опасались. Скорее первое: список звучал красиво и внушительно. Часто бывает, что упущения лишь эмпирически обнаруживаются.

Теперь же было ясно: ни объёма знаний, ни числа учителей для такого деления просто не существует. Подобная специализация преждевременна и даже вредна.

Если обучить слишком узких специалистов, Империя столкнётся с другой бедой — отсутствием взаимозаменяемости. К тому же каждому факультету пришлось бы преподавать множество смежных предметов, чтобы ученики хоть немного понимали соседние области знаний. В итоге это обернулось бы лишь чрезмерной перегруженностью обучения.

И эти мысли у меня мигом пронеслись в голове.

В этот момент двери зала открылись, и я заметил двух новых гостей. Вошёл сенатор, а рядом с ним — худощавый подросток лет четырнадцати. По сходству лиц и манере держаться было ясно, что это его сын.

В сенаторских семьях было принято брать сыновей на различные публичные события: и в Сенат, и на судебные процессы, и на публичные выступления. Их водили на философские и риторические собрания, постепенно вводя во взрослую жизнь и обучая наблюдением.

Сенатор приблизился и слегка поклонился.

— Сальве, Август. Приветствую вас, мудрейшие.

По акценту сразу было ясно, что он грек. Лично я его не знал — вероятно, один из провинциальных сенаторов.

— Я сенатор Кассий Апрониан. А это мой сын, Кассий Дион Коккеян. Позволишь ли нам присутствовать?

— Сальве, сенатор Кассий, — кивнул я. — Мы здесь обсуждаем дела науки. Если вам это интересно, вы желанные гости.

— Благодарю, Август. Мы постараемся не мешать, — снова поклонился сенатор. — Мой сын Кассий Дион очень вдохновлён идеей Университета. Потому я не смог отказать ему в просьбе увидеть это собрание.

Юноша слегка поклонился.

— Благодарю вас, Август, за возможность присутствовать.

— Рад, что моя идея находит отклик у молодых людей, — улыбнулся я. — Ведь именно им предстоит учиться в этом месте.

Я сделал лёгкий жест рукой, приглашая их занять места. Сенатор с сыном сели за стол.

А я между тем мучительно пытался понять, откуда мне так знакомы имена этих Кассиев. А ведь память у меня была отменной.

— Мы ранее не общались. Но мне кажется, я уже слышал ваше имя, — не удержался я, обращаясь к сенатору.

— Вы правы, Август, — ответил Кассий старший. — Нам прежде не доводилось беседовать. Я родом из Никеи, в Вифинии.

Юноша рядом с ним немного помедлил, словно решаясь, и всё же заговорил:

— Я должен признать, Август… ваше выступление в Сенате против Клавдия Пульхера было блестящим. Ваши доводы были весьма убедительны. Хотя сначала и Пульхер казался правым.

Я слегка улыбнулся. Это было довольно смело — так вступить в разговор, — но меня это не задевало.

— Благодарю, — коротко кивнул я. — Однако хочу заметить: я лишь стараюсь действовать на благо Рима. У меня нет вражды к Сенату, как иногда любят воображать некоторые.

Я сделал паузу.

— Но вернёмся к нашему обсуждению. — и повторил свою мысль — Нужно объединить некоторые факультеты. А уже в ходе обучения ученики смогут выбирать своё ремесло, а учителя будут направлять их, замечая способности каждого.

— Хорошая мысль, — кивнул один из учёных.

Мы принялись обсуждать, как можно сократить число факультетов. Споры вышли жаркими, но плодотворными. Примерно через час я подвёл итог:

— Итак, мы пришли к шести факультетам. Первый — факультет управления и права. Он объединит прежние управленческий, экономический и юридический. Здесь будут обучать администраторов, экономистов и юристов.

— Это разумно, — заметил Кассий старший, до сих пор внимательно слушавший. — Управляющим необходимо знать законы.

Остальные согласно закивали.

— Второй — факультет Естественных и прикладных наук. Здесь будут изучать природу мира и то, какую пользу эти знания могут принести Империи. Мы объединяем агрономию, зоотехнику, металлургию, материаловедение, химию и искусство красителей. Все эти области укрепляют производство Империи. Задача факультета — разрабатывать новые методы для сельского хозяйства, металлургии и ремёсел.

Решение было не идеальным, но следовало исходить из реальности — и помнить, что это временно.

— Третий факультет — Инженерии и математики. Он объединит прежние факультеты инженерии, механики, астрономии и математики. Его задача — подготовка специалистов в строительстве, гидравлике, механике и астрономии. Именно прикладные задачи.

Вы говорите справедливо, Август, — заметил один из учёных. — Однако не стоит забывать и о чистой науке. Математика не всегда служит ремеслу, но она требует развития.

— Верно сказано. — согласился я и продолжил — Четвёртым остаётся медицинский факультет. Его невозможно соединить с другими. Его задачи прежние — развитие медицины, обучение врачей и создание лекарств.

Гален удовлетворённо кивнул.

— Пятым будет педагогический факультет. Тоже отдельно потому что слишком важен. Именно здесь будут готовить учителей. Без них никакая реформа образования невозможна. Задача: обеспечить новый уровень преподавания и воспроизводство учителей.

Все согласно закивали. Если мы хотели обучить всю Империю, нам требовалось гораздо больше учителей.

— Шестым остаются Экспериментальные мастерские. Они будут самостоятельны, но тесно связаны с прикладными факультетами. Здесь будут создавать инструменты и устройства, необходимые для исследований.

Я оглядел собравшихся.

— Что ж, теперь должно стать проще?

Учёные задумались.

— Хотелось бы также обратить внимание Августа на одно упущение, — подал голос Кассий младший.

— Какое же? — с любопытством спросил я.

— А как же такие важные предметы, как география и история? Не говоря уже об искусствах.

— История и география, говоришь? — нахмурился я.

Юноша немного смутился, но всё же продолжил:

— У меня есть мечта. Когда-нибудь я хотел бы написать историю Рима. От Энея и до наших дней. Именно поэтому меня так привлекло это собрание — я надеялся найти здесь знания и помощь для столь трудного труда.

Я медленно кивнул, пытаясь что-то мучительно вспомнить.

— Это… прекрасная идея. Написать единую историю Рима… — повторил я задумчиво. — Именно то, что нужно нашему Университету. Вы окажете всем нам… нет, всему миру бесценную услугу.

Я оглядел собравшихся.

— И всё же юноша прав. Мы упустили важные области знания. Историю, географию… А ведь без них невозможно по-настоящему понимать мир.

Учёные переглянулись.

Некоторое время никто не отвечал.

— Признаюсь, — наконец сказал Гален немного смущённо, — мы больше спорили о тех науках, которые ближе каждому из нас. И потому сосредоточились прежде всего на нашем факультете.

Тут я заметил, что большинство присутствующих действительно были медиками.

— А где же остальные? — спросил я. — Почему их нет на этом собрании?

— Они приходят в другое время, — пояснил Гален. — Мы поняли, что обсуждения разных факультетов слишком мешают друг другу. Поэтому собираемся по отдельности.

Я задумчиво кивнул.

— Тогда предлагаю создать седьмой факультет — Общий, — сказал я. — В нём будут изучаться науки, которые служат основанием для других. Одни из них будут обязательными, другие — по выбору. Здесь будут преподаваться философия, история, география, картография, музыка, искусство и иные подобные науки. Это решение временное. Со временем мы будем выводить из него отдельные факультеты.

— Звучит разумно, — заметил Кассий старший. — Если человек учится на факультете управления и права, ему совершенно необходимо знать историю и философию. Впрочем… если подумать, они полезны каждому.

— Именно поэтому они и будут собраны в Общем факультете, — ответил я. — Его науками будут пользоваться все остальные. Металлургам полезно знать географию — как и агрономам. Даже лекарям необходимо понимать, где и какие растения растут.

Немного подумав, я добавил:

— Здесь же будет изучение языков — латинского и греческого. Каждый человек в Империи должен уметь правильно говорить, читать и писать на них.

— А иные языки? — с любопытством спросил Кассий.

Я вздохнул.

— Они тоже важны. Но это мы добавим позже. Со временем появится и отдельный факультет языков. Сейчас же он нам не столь необходим. Если мы попытаемся охватить сразу всё, университет никогда не откроется. Лучше заложить прочное основание, а затем развивать его уже во время работы.

После небольшой паузы я продолжил:

— Есть и другая причина. Нам не хватает хороших трактатов. Мы должны иначе смотреть на науку. Конечно, важно знать, кто написал трактат. Но ещё важнее — что именно в нём сказано.

Я обвёл собравшихся взглядом.

— Во многих трактатах есть лишь несколько по-настоящему полезных мыслей. Остальное бывает лишним, ошибочным или даже вредным. Мы тратим слишком много времени, читая целые свитки, чтобы найти одну нужную мысль.

Я постучал пальцем по столу.

— Поэтому нам нужны не списки трактатов, а новые книги — учебники. Их должны составить вы, выбрав из прежних сочинений всё действительно ценное.

Затем я подробно объяснил им идею учебников — так же, как она была устроена в Военной академии.

— Учебник, — продолжал я, — должен вести ученика от простого к сложному. Никаких лишних рассуждений. Всё должно быть изложено кратко, ясно и без пробелов. Учебник для ребёнка должен отличаться от того, который читают взрослые юноши.

Вспомнив одну мысль, я добавил:

— Подумайте, как мы учим детей говорить. Сначала — простые слова. Потом мы соединяем их в простые мысли. Затем добавляем новые слова и более сложные выражения. Точно так же должна строиться и любая наука. Тогда обучение станет проще и быстрее. Старшие не будут тратить время на то, что уже знают, а младшие не будут спотыкаться о то, что ещё не способны понять.

Некоторое время, все молча обдумывали мое предложение.

— Это выглядит разумно, — наконец высказался Гален. — Кому, как не мне, знать, сколько глупостей порой написано в трактатах. Отобрать из них лишь истинные мысли и соединить вместе — это действительно может быть полезно. Но такая работа потребует немало времени.

— Это лишь показывает, что не стоит тратить время на пустые споры, — пожал я плечами.

— Действительно, в трактатах порой трудно разобраться, — согласился Кассий старший. — Но если, Август, вы говорите о том, что нам нужны учебники для младших и старших, то по каким книгам будет учиться сам Университет? Если студентам дать учебники по их возрасту, они могут споткнуться о то, чего не изучали в младших. Как же быть?

— Вы правы, — кивнул я. — Но это лишь временная трудность. Поэтому при Университете будет и школа для младших. Сначала нам предстоит составить именно такие учебники. Старшие ученики тоже пройдут их, но поскольку многое им уже знакомо, это не займёт много времени. После этого они смогут перейти к более сложным книгам.

Я сделал небольшую паузу и добавил:

— Позже всё изменится. Ученики будут приходить в Университет уже подготовленными, потому что изучат эти книги раньше — в обычных школах.

— Значит, обучение нужно рассчитать так, чтобы вначале учесть и эти начальные книги, — заметил Гален.

— Именно так, — кивнул я.

Некоторое время они ещё обсуждали детали. Я видел, что учёные всё же приняли мою мысль. Теперь это было уже не моё предложение, а общее решение. А значит, и работать над ним они будут охотнее и быстрее.

***

931 (178) 12 декабря, Рим, Палатиум

Я работал, как обычно, в своём кабинете. Передо мной лежали отчёты Курии Порядка — прежде всего по проекту «Вулкан». Как раз просматривал один из свитков, когда дверь неожиданно распахнулась.

Сразу поднял взгляд. Тертуллиан обычно входил тихо и старался не шуметь. Но сейчас в дверях стоял именно он — бледный, с ошеломлённым взглядом.

— Что случилось, Тертуллиан?

Он смог лишь вымолвить:

— Ваша мать…

Не раздумывая, на рефлексах, резко вскочил из-за стола. Стул отлетел, опрокинулся с глухим стуком.

Ничего не спрашивая, я направился к двери — к маме. Не хотел слышать продолжения. Не хотел, чтобы спрашивать верного Тертуллиана то, что уже понял сам.

Теперь же, почти бегом, пересекал огромный дом, направляясь к покоям матери. Наконец я достиг её комнаты. В соседнем помещении стояли медики. Они молча складывали свои инструменты на столике.

Я сразу нашёл взглядом Галена. Он не отвёл глаз. Но в его взгляде не было надежды. Наверное, ему приходилось видеть такие взгляды родных умершего тысячи раз. Привык к ним. Для меня же это было впервые.

Я всё ещё не чувствовал боли, на адреналине. Голова оставалась ясной, но сердце билось всё быстрее. Кровь тяжело стучала в висках, и с каждым вдохом дышать становилось всё труднее. Казалось, что мои легкие просто останавливаются. Глубоко вдохнул.

Огляделся — родных рядом не было. Медленно я вошёл в спальню, страшась увидеть то, что уже знал. У ложа на коленях стоял мой отец — Марк Аврелий. Одной рукой он держал левую руку матери, а другой только что закрыл ей глаза. Рядом стояли мои сёстры — Сабина и Корнифиция. Я с болью посмотрел на младшую.

Подойдя, молча обнял Сабину. Она тихо всхлипывала, уткнувшись лицом мне в бок.

— Крепись, сестра… — хрипло сказал я. — Мама избавилась от страданий.

Голова слегка кружилась, и я почти перестал ощущать время.

Потом я также обнял Корнифицию и долго не отпускал её. Мы оба искали утешение в объятиях родного человека.

Наконец я шагнул к отцу. Положив руку ему на плечо, я без слов опустился рядом на колени и взглянул на мать.

И в этот момент меня словно пронзило. Я вдруг ясно понял: я смотрю на свою умершую мать. Она мертва. Её лицо ещё не успело принять печать смерти. Казалось, она просто спит. Черты разгладились, и моя мать, Фаустина, выглядела спокойной и безмятежной.

— Faustina! — воскликнул отец.

Я взглянул на него. Его глаза были красными, а по лицу текли скупые слёзы. Мои глаза тоже предательски увлажнились.

— Faustina! — ритуально повторил и я, взывая к матери.

Дальнейшее воспринималось словно в тумане. В голове стояла тяжесть.

Нас вывели, чтобы провести ритуальное приготовление тела — омовение тёплой водой, натирание благовониями, облачение в лучшие одежды.

Я прошёл к себе и переоделся в чёрную тунику. Волосы были растрёпаны. Когда я брёлпо дому, все молча уступали дорогу. Позже и остальные домочадцы, и рабы облачились в серые и чёрные одежды. В доме развесили траурные полотна.

Когда вернулся, мать уже выставили для прощания. Она лежала на траурном ложе. Вокруг горели масляные лампы, стояли цветы и курились благовония.

Спустя семь дней, 19 декабря

Эти дни дом бесконечно наполнялся людьми — родственниками, сенаторами, клиентами.

Я провёл рукой по щетине. Я никогда её не любил, но именно поэтому и оставил — в знак траура.

Всё это время вокруг шли приготовления к погребению, точнее — к кремации. Но всё происходило словно мимо меня. Были люди, которые знали, как должно проходить всё это, и умели организовать церемонию быстро и без суеты.

Я же большую часть времени сидел у её ложа. Это было не совсем принято, но мне было всё равно. Я знал, что вижу её в последний раз. И хотел запомнить её лицо — прежде чем она исчезнет навсегда.

Отец тоже сильно сдал, хотя держался. Ему приходилось держаться — кроме него некому было. В эти дни мы с сёстрами словно забыли все прежние обиды. Смерть матери примирила нас. Мы все скорбели вместе.

Дом всё это время звенел от плакальщиц. К концу я устал от их голосов. Я бы предпочёл тишину. Но традиции не мне менять.

Позже мать поместили в красивый саркофаг, украшенный золотом и серебром.

Наконец мы выступили из дома и направились к Марсовому полю. Рядом с саркофагом шли самые близкие — семья. За нами следовали сенаторы и приближённые чиновники.

Жрецы-понтифики совершали короткие возлияния и молитвы.

По сторонам процессии несли погребальные знаки и панегирики. Впереди двигались восковые маски предков — imagines.

Процессия шла медленно, сотрясаясь от плача и призывов имени.

— Faustina!

— Faustina!

— Faustina!

Я устал от этого, но стоически терпел. Это была дань уважения к личности мамы. Пусть она и мертва физически. Но все эти люди были живы — и они помнили её. Она жива покуда о ней помнят. Потому это все важно для живых.

Мы достигли площади, где уже всё было подготовлено для погребального костра.

По периметру выстроились преторианцы, отгораживая нас от собравшихся горожан.

Отец вышел вперёд и остановился перед саркофагом.

— Моя любимая и верная жена… — начал он погребальную речь.

Я тоже приготовил слова, произнесу после отца. Сейчас слова казались малозначимыми. Мать их не услышит. Я смотрел на неё и чувствовал, как мысли путаются — не смогу сказать.

Когда отец закончил, он положил руку мне на плечо.

— Скажи, Люций, — тихо попросил он, как закончил свою речь.

Я сделал шаг вперёд. Тишина. Молчу.

— Мать! Фаустина! — начал я. — Ты была женщиной, но была мужественной. Ты дала нам жизнь, детям своим. И отдала свою — ради нас. Ты берегла нас, как волчица своих детёнышей вскормила нас! Ты отдавала нам все силы, учила, всю свою мудрость и любовь.

Я на мгновение замолчал.

— Всякое тело возвращается в небытие… но не имя. Ты жива в наших сердцах. Жива в нашей памяти! Пока мы помним тебя — ты вечна!

Голос дрогнул.

— Теперь ты обрела покой, избавившись от скорби этого мира. Но потеряли твоё тепло и твою мудрость. Мы скорбим о тебе… Наша боль пронзает наши сердца. И лишь память о тебе дает нам утешение….

Я понимал, что сказал всё скомкано, не так, как готовил. Но слова были искренними.

Площадь, видимо почувствовала это, потому ответила эхом:

— Фаустина!

Мы возложили благовония и совершили последние возлияния.

В звенящей тишине отец поднёс факел к дровам. Сухие, пропитанные маслом, они быстро занялись. Огонь трещал и поднимался всё выше, охватывая со всех сторон.

Мы безмолвно смотрели на завораживающие пламя, которое пожирало тело нашей матери. Наконец отец выпустил в небо орла. Птица с пронзительным клекотом взмыла вверх, спасаясь от жара площади. Апофеоз.

Было утомительно, но мы ждали несколько часов, пока костёр догорел и погасли последние угли. Затем пепел и кости бережно собрали в урну. Её передали отцу.

Теперь наш путь лежал к Мавзолею Адриана, где предстояло установить урну и высечь погребальный текст.

После этого начинался девятидневный траур. Но разве можно измерить скорбь днями, если утрату человек носит в сердце всю оставшуюся жизнь?

***

931 (178) 24 декабря, Капуя, лагерь тренировки Эксплораторов

Он отложил письмо Августа, в котором тот благодарил за соболезнования, проявленные ранее легатом, другом Коммода.

Смерть Августы стала ударом для многих. Даже здесь, далеко от Рима, это ощущалось.

Тит не слишком хорошо разбирался в тонкостях политики знати. Но, как и любой честный римлянин, он внимательно следил за тем, что происходит в столице. Всё, что случалось в Риме, рано или поздно расходилось по всей Империи и затрагивало каждого.

Теперь следовало ожидать перемен.

Возможно, лично его это не коснётся. Но всё же события такого масштаба редко проходят бесследно.

Фаустина Младшая, хоть и находилась в тени Марка Аврелия, играла заметную роль при дворе. Она умела смягчать отношения между императором, сенаторами и знатными родами. Теперь этого посредника больше не было. Тит на мгновение задумался, глядя на письмо.

В дверь кабинета префекта претуры постучали.

— Входи! — недовольно крикнул Декстер, прерывая свои мысли.

Вошёл бенефициарий лагеря — пожилой ветеран, к которому все обращались просто: Калига. Почему-то своё настоящее имя он не любил, и хотя Декстер знал его, из уважения тоже называл его так.

— Сальве, префект! — приветствовал он.

— Сальве, Калига, — кивнул ему Декстер. — С чем пришёл?

— Мастер Тимофей прислал новую партию снаряжения для наших. Я провёл осмотр.

Он причислял себя к Эксплораторам, по возможности игнорируя Экзекуторов.

— Ну, и?

— Ни одного дефекта, префект, — ответил тот, глядя прямо в глаза.

— Точно? — сощурился Тит — Ни одного? Калига, я же не поленюсь — сейчас подниму свою задницу и проверю.

Бенефициарий лишь пожал плечами.

— Можете проверить. Мне незачем покрывать мастера. Но, как видите, после того как мы выполнили наставления Августа, дефекты прекратились. Значит, хорошо придумал парень.

— Август, — поправил его Декстер. — Имей уважение.

— Я уважаю его, префект. Как и все в этом лагере. Но он парень, хоть и Август. Не вижу тут неуважения.

Легат невольно поморщился. С Калигой спорить было сложно, а чаще всего и бессмысленно. И он задумался над новостью, которую принёс бенефициарий.

Первые недели после того, как мастера перешли на новый способ производства снаряжения, всё шло хорошо. Пока в лагере находился Август, в партиях находили не больше трёх-четырёх комплектов с дефектами, на что не особенно обращали внимание.

Но дело обрело скверный характер после того, как Август отбыл в Рим.

Количество брака резко выросло. Одновременно вырос и объём поставок. Мастера явно решили, что прибыль зависит прежде всего от количества. Но лучше было меньше, да лучше, чем то, что начали производить. С Тимофеем спорили. Он торговался до покраснения, бился за каждый комплект и уверял, что мелкие изъяны не стоят задержки всей партии.

Декстер мириться с этим не стал. Он описал проблему Августу и высказал своё мнение: новая система искушает мастеров гнаться за объёмом, связывая с ним прибыль, и закрывать глаза на качество.

Ответ пришёл довольно быстро. В письме были чёткие инструкции — и для лагеря, и для мастеров.

Бенефициарию приказывалось не принимать ни одного комплекта с дефектом. Любой изъян мастер обязан был исправить за свой счёт. Более того, новую партию запрещалось принимать, пока полностью не исправлены все комплекты предыдущей.

Но было в письме и обращение к самим мастерам, которое префект зачитал им вслух. Август прямо сказал Тимофею, что увеличение объёма за счёт истощения рабочих — путь к разорению. Производство следует увеличивать не изнурением людей, а улучшением процесса и поиском способов облегчить работу. Благо он сам им показал пример.

Далее, чтобы не было обидно лишь мастерам, он предложил меры дисциплины для самих рабочих. Так как рабочий выполнял одну и ту же операцию и был закреплен за ней, то по дефекту легко определить, на каком этапе возникла ошибка. Если рабочий принимал заготовку и не замечал изъяна, значит он покрывал дефект предыдущего этапа. В таком случае штраф налагался и на него. Пусть каждый будет заинтересован получить заготовку без изъяна.

Кроме того, вводилась хитрая система бонусов. За дефект — штраф. За безупречную работу — небольшой бонус. Но расчёт был сделан так, что три дефекта полностью перекрывали месячную премию. Рабочих, которые более двух месяцев подряд оставались без бонуса из-за плохой работы, — гнать без сожаления.

В конце письма Август приложил расчёты, показывающие, какие убытки понесут мастера, если продолжат работать так же, как сейчас.

— Значит, результат есть… — задумчиво сказал префект. — Ладно. Гляну своими глазами.

Он накинул толстый шерстяной плащ. Даже в Италии зимний ветер был неприятен. Ветераны из Египта рассказывали, что там жара почти круглый год, но та земля лежала далеко на юге.

Выйдя из претория, он взглянул на штандарт. У его основания был закреплён траурный венок. Декстер тихо вздохнул и направился к складам.

Там их уже ждал Тимофей. Кожевник заметно нервничал, прохаживаясь вдоль аккуратно разложенных комплектов. Декстер решил не верить на слово. Он осматривал каждый комплект лично: проверял швы, ремни, крепления, проводил рукой по коже и металлу. Проверка заняла немало времени, но в конце концов лишь подтвердила слова Калиги.

Дефектов не было.

— Значит, теперь ты передал нам триста шестьдесят, — сказал префект, сверившись со списком. — А нужно четыреста.

— Вот об этом я и хотел спросить, — немного замялся Тимофей. — Август тоже говорил о четырёхстах. Как понимаете, ещё сорок комплектов мы сделаем меньше чем за две недели. А что дальше?

Он неловко потер ладони.

— Рабочие волнуются. Хотят знать, чего им ждать. И мне надо понимать… кого держать, а кого увольнять.

Префект внимательно посмотрел на него.

— Ты ведь не глупый человек, Тимофей. Ты должен понимать, что эти четыреста — недостаточно.

Декстер указал на ряды снаряжения.

— Нам нужно восемьсот. И даже больше. Август приказал наращивать запасы.

Он положил тяжёлую руку на плечо кожевнику.

— Так что работайте. До лета без дела вы точно не останетесь.

***

932 (179) 1 января, Рим, Палатиум. Пир Януса

Этот новый год был не таким, как предыдущие. Не было никакого желания праздновать. Но этот день был не просто отметкой начала года. Это был праздник Януса, и теперь он приобретал дополнительную значимость благодаря новой философии.

Для нашей семьи праздник становился уже не столько частным, сколько государственным. К тому же прерывать жертвоприношения считалось опасным для pax deorum — мира между богами и людьми.

Наш траур хоть и закончился недавно по обряду, но не в душе и не в сердце. Непривычно и тоскливо было видеть пустое место за трапезами, где раньше сидела мама.

Мы с отцом всё же решили провести этот пир. Но без гостей, без веселья — только необходимый минимум.

— В этом году у тебя не было заготовлено речи? — спросил меня вчера отец.

— Я начал писать один тезис, — вздохнул я, почесав бородку. — Но он не готов. И не вижу смысла заканчивать его сейчас. Кому и как его озвучить?

— Ты можешь записать его, — пояснил отец. — Мы размножим свитки и разошлём по школам. Пусть не быстро, но люди всё равно смогут с ним ознакомиться.

— Можно и так, — немного равнодушно ответил я. — Хотя мне всегда казалось, что лучше, когда люди слышат слова лично. Но сейчас говорить об этом неуместно. Да и не стоит каждый год добавлять новые тезисы. Пусть сначала усвоят то, что уже было сказано.

— Это тоже верно, — согласился отец. — Если нечего сказать, не стоит говорить пустое лишь ради традиции. Но всё же запиши свои мысли. Они имеют привычку забываться. Потом, когда потребуется, будешь мучительно вспоминать.

— Пока память меня не подводит, — пожал я плечами. — Но ты прав. Лучше записать заранее.

Даже имея хорошую память, мысль рождалась мучительно. Не было ни вдохновения, ни настроения. То, что ещё недавно казалось важным, теперь вызывало странное недоумение — зачем я хотел это сказать.

Я взял свиток со стола в своем кабинете прочитав написанное.

«Двойственность нашего мира полна примеров. Мы видим её во многом: Старое и Новое, Порядок и Хаос, мягкое и твёрдое, лёгкое и тяжёлое. И многие другие подобные.

Это озаряет сущность Логоса, который охватывает всё сущее. Некоторые стоики утверждают, что Логос неизменен. Но тогда наш мир был бы подобно камню, в котором нет жизни. Поэтому я считаю что Логос развивается через все что содержит. Думаю что и Хаос часть Логоса, ведь Логос включает всё. Но Логос меняется не только через Хаос, но и через Порядок.

Не стоит прельщаться Хаосом и оправдывать его, прикрываясь Логосом. Хаос — это распад и гибель. Польза Хаоса нужна лишь для обоснования Порядка, как противоположность. Как сторона борьбы. Хаос есть отмирание, смерть, небытье, старое. Какой разумный будет предан Хаосу, который сожрет любого своего последователя?

Разумный человек ищет Порядок. Именно через Порядок возможна гармоничное развитие Логоса.

Но есть еще одна важная двойственность, заключённая в самом Логосе. Это Слово и Дело. Теория и Практика. Одно не может существовать без другого. Но между ними нет вражды, как между Порядком и Хаосом. Они дополняют друг друга.

Слова без дела — пусты. Дела без слова — слепы. В Империи мы воплощаем Слово через познание мудрости Логоса. Ради этого мы строим Университет, где люди будут учиться понимать Порядок Логоса. Но знание должно воплощаться в делах.

Что же будет в этом случае для нас Делом? Это должно быть источником любому делу, то что рождает богатство нашей Империи. Для этого в нашей Империи создаётся Касса Конкордии. Она будет питать ремесло и хозяйство, из которых рождается богатство Империи, через Кассу будут проводится плата за труд воинов, чиновников и мастеров за свои услуги, службу или товары.

Так Университет и Касса становятся Словом и Делом Империи. Они подобны братьям-близнецам и должны питать друг друга. Каждая из них должна помнить о другой, понимая её важность. Находить в ней помощь. Именно такое рассуждение будет благочестивым, увеличивая Порядок. Если же между ними начнётся вражда, одна сторона станет угнетать другую — тогда появится Хаос, который в конце концов приведёт к гибели Империи. Не допустить этого — долг каждого сознательного римлянина.»

Я отложил свиток. Мысли вроде бы были неплохи. Но выражены они были неровно и скомканно. Мне было бы стыдно показывать этот текст кому-то. Возможно, в следующем году я смогу озвучить этот тезис. Когда сумею придать ему форму, достойную мудрости Логоса.

Также, этот тезис потребует правок в Катехизисе и Манифесте. Но прежде нужно как следует отшлифовать саму мысль о Слове и Деле. И затягивать с этим нельзя.

Позже появится папирус, а затем типография. Когда начнётся широкое распространение наших сочинений, философия должна быть уже ясно и твёрдо оформлена, чтобы не множить различных редакций. Это может быть опасно. Разные толкования со временем превращаются в секты, как оно произошло с христианством в другой жизни.

Глава 60

932 (179) 16 января, Рим, здание Кассы Конкордии

Я поправил свой плащ, который был красив на креплениях фибулами, но, увы, не вполне практичен. Впрочем, теперешние зимы всё же мягче, чем те, что придут в будущем. Холод чувствуется, но он не пронизывает до костей.

— Ну что, заходим? — спросил отец.

— Не вижу причин задерживаться на улице, — слегка поворчал я.

И мы с отцом в компании сестер и нескольких других важных родственников двинулись к дверям Кассы. Также нас сопровождали несколько особо доверенных сенаторов.

Я взглянул на здание. Это было не новое строение и не самое подходящее, но для начала работы сойдет. В будущем будет построено новое здание Центральной Кассы, но сейчас не хочется тратить на это ни времени, ни денег, которых не так и много.

Сегодня мы проводим первое испытание работы Кассы.

Зайдя, я огляделся. Было очень похоже на отделение банка из прошлой жизни. В конце зала находилась огороженная часть, где сидели люди, работающие с наличностью, nummularii. Зал же немного напоминал таберну, где установили с десяток маленьких столиков: с одной стороны сидел служащий, actuarius, обслуживающий посетителя. Им нет необходимости стоять в очереди к тем, кто занят деньгами, — лишь операторы подходят к ним для проведения операций по вложению или снятию средств. Отдельно находится комната с архивными записями, куда также заходят сотрудники для работы с реестрами.

С левой стороны, ближе к входу, находится небольшой закоулок для охраны. Ну а самые важные и ценные комнаты Кассы скрыты от от посторонних глаз.

Возможно, это не самая оптимальная схема, но именно для этого мы и находимся здесь: чтобы проверить где оно даёт сбой, где замедляет работу, где создаёт лишние трудности — и исправить при необходимости.

Встречал нас, назначенный управляющий данной Кассы - mensarius:

— Сальве Августы! Сальве уважаемые! Мы готовы начать работу - слегка склонил он голову.

— Сальве, Летиций. — ответил отец — тогда приступим.

Первым делом мы с отцом осмотрели, как расположились работники Кассы, всё ли приготовлено к началу дня. Это было скорее формальной проверкой, но я не считал нужным пренебрегать ею: следовало убедиться, что в штат не попали рассеянные или безответственные люди, способные засуетиться в ответственный момент. Все служащие сидели спокойно, не выдавая волнения.

Наконец отец присел к первому столику. Напротив нас, рядом замер управляющий.

— Как pater familias рода, я желаю открыть счет для рода Аврелиев в Кассе, — произнес отец согласно заранее утвержденной процедуре.

— Предъявите, пожалуйста, перстень-печать (annulus signatorius) и цензовую запись, — попросил служащий тем вежливым канцелярским голосом, который, кажется, просуществует сквозь любые века.

Наш род будет первым во всем, даже в открытии родового счета, подавая пример остальным. Этот счет не личный, а скорее юридический — к этой идее мы пришли после долгих обсуждений.

Пока мы пробуем упрощенную форму: счет открывает лишь глава рода, так как именно ему принадлежит всё имущество. Он же является гарантом достоверности. Только глава рода может открывать пекулиумы — личные счета членам своего семейства, переводить на них средства или блокировать их. Лишь на такую практику согласятся другие знатные роды Империи: для них это не подрыв власти отца, а новый инструмент контроля. Это залог безопасности и для Кассы, и для семейной иерархии.

Тем временем служащий внимательно изучил предоставленное отцом свидетельство ценза и открыл счетный журнал, который пока был девственно чист. Заполнение реестра заняло некоторое время. После этого он вытащил из шкафчика пергаментную книжку в кожаном переплете. На обложке красовалось тиснение: золотой орел, а под ним аббревиатура CCPI. Под ней чуть мельче - Gens Ratio. Внутри уже был проставлен уникальный номер: CCR-1-GR-1 (Центральная Касса Рима, тип «Родовой», номер один). Выглядело солидно. Открыв, аккуратно внёс имя рода и имя отца, без излишних титулов — Marcus Aurelius Antoninus Augustus.

— Приложите, пожалуйста, ваш перстень в поле родового счета книжки, а также в нашей табуле, — служащий пододвинул всё необходимое.

Рядом управляющий безмолвно наблюдал за процессом, почти не дыша от волнения. Отец молча прижал перстень, оставив четкий оттиск в книжке и журнале Кассы.

— Также прошу оставить отпечаток указательного пальца правой руки здесь и у нас, — служащий предложил небольшую баночку с мастикой и кусок чистого полотна.

Я долго думал, как сделать рабочий способ с отпечатками, и озадачил этим многих. Но среди инженеров «Вулкана» нашёлся умелец, который смог создать удачный состав мастики из сажи, воска и особых присадок, который оставлял четкий след, не стираемый простым касанием. Впрочем, всё равно требовал осторожности.

Поэтому места, где оставлялся отпечаток, обрамлялись рамкой из пергамента с защитным клапаном, который можно было отогнуть для проверки. Так он прикрывал слепок, защищая его от трения.

Дорогим вышел способ, но, возможно, со временем мы обязательно найдем способ упростить и удешевить. Пока же объёмы невелики, и мы могли себе это позволить.

Отец вытер палец от остатков мастики и заметил:

— Тяжело оттирается.

— Понимаю, — ответил я. — Но мы поработаем над составом. К тому же делать это придётся нечасто.

Служащий, словно спохватившись, поспешно добавил:

— Должен пояснить стоимость счета. Родовая книжка стоит двадцать пять денариев. Годовое обслуживание — пять денариев. Сумму можно списать сразу после внесения первого взноса. Плата будет взиматься ежегодно в день открытия счета, без необходимости вашего визита в Кассу. Мы обновим запись в книжке при следующем посещении.

Актуарий перевёл дух и продолжил:

— В случае кражи или потери уведомите нас немедленно. Новую книжку придется оплатить повторно, а также внести штраф в пятьдесят денариев. Поэтому храните её в надежном месте. Когда место в книжке закончится, вы оплачиваете новую без штрафа. В старую мы внесем запись «Volumen Clausum». Она останется у вас для архива, но юридической силы для текущих операций иметь не будет — Касса принимает только последний, действующий том. Допускается открытие нескольких родовых счетов..

Я посмотрел на него с лёгким укором:

— Запомни: условия и плату нужно разъяснять до того, как человек приложит перстень. Только получив согласие, приступай к оформлению. Продолжим.

Увы, не все писцы обладают знаниями торговцев. Отец молча кивнул и обратился к служащему:

— Я знаю эти условия. Но не все сенаторы их знают. Я желаю внести на счёт рода пятьсот денариев.

Служащий, немного смутившись, ответил:

— Простите, Августы. Прошу предоставить монеты. Но прежде я обязан пояснить порядок внесения…

И он начал довольно доступно излагать суть: в нашей Империи деньги разных лет имеют разную ценность в серебре. Эталоном сейчас считаются выпуски моего отца, остальные же оцениваются относительно них. Может быть так что старые серебряные денарии могут стоить дороже, либо дешевле. Служащий протянул внушительный список — таблицу курсов монет относительно «текущего денария».

Ранее я долго размышлял над темой денег. Исследования экономики Империи подтвердили худшие опасения: дисбаланс в торговле с Востоком был огромен. Меня раздражало, что восточные торговцы воспринимают нашу монету просто как кусок серебра, сводя на нет саму идею государственного чекана. Так торговали тысячи лет назад, взвешивая слитки. Торговцы отлично все понимали, но ради выгоды, пользуются нашей слабостью и невозможностью надавить на них.

Однако в ходе размышлений я осознал кое-что похуже. Идея пришла внезапно, когда я сложил воедино факты из прошлого будущего. Археологи находили тысячи кладов с римскими монетами. Это указывало на колоссальное накопление «мертвого капитала». Серебро в Империи было, но при малейшем намеке на кризис люди прятали лучшие монеты в землю, пуская в оборот только худшие. Это лавиной подрывало доверие к деньгам. Экономика задыхалась не только от экспорта серебра, но и от того, что оно переставало двигаться. Касса должна была стать магнитом, вытягивающим эти клады из земли обратно в жизнь.

Другая проблема — настоящий бич нашей эпохи: невероятное разнообразие монет в обороте, чем беззастенчиво пользуются торговцы. У граждан на руках скопились накопления, выпущенные чуть ли не при Августе. Чтобы понять реальную стоимость такой монеты, приходится учитывать количество серебра в ней. Это создает хаос в покупной способности денария. Восточные купцы видят лишь определенный объем серебра. Из-за порчи монеты и истощения шахт современный денарий ценится всё ниже, что подстегивает инфляцию по всей Империи.

Нам бы очень хотелось, чтобы граждане принесли свои запасы в Кассу. Тогда мы смогли бы наконец переплавить всё это разнообразие в единые монеты. Я надеялся, что часть расчетов перейдет в банковские записи, что поможет покрыть дефицит физического серебра. Еще и огромные потоки драгоценного металла уходят на Восток и редко возвращаются. Насчет восточной торговли у меня уже есть смутные идеи, но эти меры будут вводиться постепенно, в будущем.

Возвращаясь к внесению денег: у нас было два пути. Либо принимать всё, что приносят, как обычный денарий без учета чистоты серебра, либо идти по сложной схеме оценки. Взвесив все «за» и «против», мы выбрали второй вариант. Я не желал грабить или обманывать граждан в самом начале пути, ведь доверия к Кассе пока нет. Пусть этот сложный адаптационный период длится столько, сколько потребуется, но люди должны видеть: Касса честна с ними.

— Также должен предупредить насчет порченых и фальшивых монет, — продолжил служащий.

Да, внести деньги — это целая процедура. Отец порывался внести сто тысяч денариев сразу, но я его отговорил. Если мы притащим сундуки сейчас, то считать и взвешивать их придется до глубокой ночи. Мы ведь лишь проверяем систему в деле.

— Если желаете внести на счет более пятисот денариев, — добавил актуарий, — просим уведомлять заранее. В таком случае мы пришлем к вам служащего с охраной. Деньги должны находиться в опечатанных вашим перстнем мешках или сундуках. Ваш управляющий заполнит накладную, а сам пересчет будет произведен в Кассе в присутствии вашего представителя.

Я отметил, что он говорит уже увереннее.

— После этого мы составим акт, который ваш человек заверит печатью, и сумма будет зачислена на счет. Когда вы зайдете к нам с книжкой, мы просто обновим в ней запись. При желании мы выдадим управляющему кирографум (расписку) с расчетами.

— Хорошо, что сегодня у меня лишь пятьсот, — усмехнулся отец, выкладывая на стол увесистый кожаный мешочек.

Актуарий взял со стола небольшой молоточек и ударил им один раз. Не стоит оставлять посетителя, когда нужно работать с наличностью, а кричать в зале — значит создавать неразбериху. Поэтому я предложил простые звуковые сигналы: один стук — нужен нуммулярий для счета денег, два — для выдачи, три — вызов управляющего. Чтобы не приходилось стучать повторно, за залом следит охранник, отмечая, какой стол подал знак.

Вот и сейчас охранник, услышав стук, подал знак свободному нуммулярию. Тот подхватил небольшой столик со всем необходимым и поставил его сбоку. На нем стоял loculamentum — ящик с перегородками, разделявшими его на квадратные ячейки. Также здесь лежала табула, абак для счета и весы с набором мер.

Нуммулярий ловко развязал мешочек и высыпал содержимое в приемный лоток — так было удобнее работать и наглядности. Затем он стал ловко брать по одной монете, на весу проверяя их на звон и распределяя по ячейкам. Мы с отцом не стали брать монеты одного вида, собрав то, что обычно встречаются у граждан.

— Probatus… probatus… improbatus… — негромко проговаривал он качество каждой монеты.

Хорошие летели в правые ячейки, а стертые и повреждённые — влево.

— Dubiosus — проговорил он, когда раздался глухой звон, и отправил монету в отдельную секцию.

Сортировка заняла немного времени. Закончив, он пояснил:

— Хорошие монеты считаем числом и умножаем по курсу таблицы. Изношенные — по чистому весу металла. Сомнительные обговариваем отдельно, либо вы можете забрать их обратно.

Он быстро пересчитал монеты в первой ячейке, где лежали денарии Марка Аврелия, и занес результат в табулу. Потом перешел к денариям Траяна: сверился с курсом и привычно защелкал костяшками абака. Следом пошли монеты времен Августа и даже несколько времён Республики.

Затем он начал взвешивать каждую группу изношенных монет, пересчитывал по содержанию серебра. Сомнительные, которые скорее можно было счесть поддельными, принимались по значительно сниженной цене — фактически на переплавку. Такие лучше сразу изымать из оборота.

Потом он начал каждую группу изношеных взвешивать и считать по знакомому количеству серебра в них. Сомнительные, которые скорее можно назвать фальшивыми пошли с большой скидкой, скорее как лом. Лучше их изымать.

Наконец он свёл все значения и произнёс:

— Пятьсот пятнадцать денариев.

— Даже так? — удивился отец. — Думаю, такие расчёты понравятся многим, и люди захотят увеличить свои денарии.

Актуарий начал вносить записи у себя, а нуммуларий, быстро собравшись, забрал деньги и оставил нас.

— Позвольте внести запись в вашей книжке, — попросил актуарий отца.

Он по заученной форме вписал сумму внесения, используя те самые новые цифры, и приложил печать. Затем добавил строки о вычетах за стоимость книги и обслуживание. Всё заняло не так много времени, как показалось мне со стороны.

— Благодарим вас за использование нашей Кассы, — завершил он. — Желаете ли ещё что-нибудь?

Да, некоторую форму общения с посетителями я ввёл сам. Я пояснил, что к нам будут обращаться самые разные граждане, и достоинство Кассы — в равном и вежливом обращении со всеми. Это приняли не сразу, скорее как очередную причуду Августа. Но мало ли какие причуды бывают у принцепсов? В прошлом Калигула сделал сенатором своего коня! На этом фоне моя просьба казалась даже в чём-то достойной.

— Да, хочу открыть счет peculium для моего сына — Луция Элия Аврелия Коммода.

— Слушаю, Август. Позвольте пояснить условия этих счетов, — кивнул актуарий. — Стоимость открытия — двадцать пять денариев, годовое обслуживание — два…

Выслушав краткие, но дельные пояснения, отец сказал:

— Установите пополнение на этот счёт тридцать процентов от родового. С ежемесячным ограничением снятия не более половины от остатка.

В сущности, эти лимиты нам были не нужны, мы лишь проверяли механизм в действии.

Актуарий вновь занялся записями. Затем достал из ящика книжку, но уже с серебряным орлом на обложке, под которым было выведено: Gens Peculium. Открыв её, он внёс моё имя, указал родовой счет-источник и прочие сведения для регистрации.

— Приложите печать, — попросил он отца.

Это подтверждало, что счёт открыт с ведома главы рода. Ни я, ни кто-либо другой в семье не мог сделать этого без воли pater familias.

— Теперь отпечаток, — сказал он, обращаясь ко мне.

Я повторил то, что ранее сделал отец, оставив четкие оттиски в главной книге Кассы и в своем личной книжке. Вытерев палец, я вгляделся в запись: в неё уже была внесена сумма, переведённая с родового счёта. Мой номер значился как CCR-1-GP-1. Ниже были указаны комментарии — ограничения на снятие и порядок пополнения.

У отца вновь попросили книжку для синхронизации записей.

Затем я попросил выдать мне пять денариев наличными с моего нового счета. Отец же открыл такие же счета для моей жены и младшей сестры, установив ежедневный лимит в пять денариев — по сути, тратить ей их было не на что.

Но мы только начинали путь к разделению личных, родовых и государственных средств.

Ну а после этого наши спутники, всё это время внимательно следившие за нашими действиями, расселись по остальным столикам, желая также открыть счета. Мы же освободили наш стол и отошли в сторону, наблюдая за работой Кассы.

— Пока польза от Кассы одна — перевести деньги из горшков в надежное место и наконец их пересчитать, — заметил отец.

— Да, сейчас большего и не достичь, — согласился я. — Но нам и не следует торопиться. Пусть счета Кассы наполнятся, тогда можно будет испытать и другие возможности.

Я наблюдал за тем, как один сенатор пытался договориться, чтобы пять тысяч денариев ему посчитали прямо на дому, а он уже потом решит, вносить их на счет или нет. Актуарий терпеливо пояснял правила: Касса не работает на выезде без предварительной описи. С некоторым сомнением сенатор всё же согласился привезти деньги завтра.

— И я смогу их снять в любой момент? — грозно спросил он.

— Малые суммы, до ста денариев — незамедлительно, — чеканил актуарий. — Но если вы пожелаете забрать крупный вклад, мы уведомим вас, когда сможем подготовить наличность к передаче. Охрану ценностей Касса осуществляет только в этих стенах. Сопровождение до вашего дома вы должны обеспечить сами.

В этот момент в Кассу вошли трое незнакомцев. Одетые в невзрачные одежды, они походили на бродяг или наёмную охрану. Вынув из-за пазухи длинные ножи, главный крикнул:

— Не двигаться! Деньги на стол! Кто шелохнется — перережу горло!

Я с лёгким сомнением взглянул на этих «грабителей». Вообще-то это были преторианцы из дивизии Кустодии, которых я попросил попытаться ограбить Кассу. Долго пришлось объяснять, зачем это нужно: им казалось странным само предположение, что кто-то решится на подобное. В конце концов я представил это как проверку бдительности охраны — на это они согласились. Но оделись они крайне неубедительно, а крик их выдавал полное отсутствие опыта.

Тем не менее охрана среагировала правильно. Один выдвинул вперёд железную решётку, перекрывая вход. Раздался щелчок — выход оказался заперт. Другой быстро скользнул в боковое помещение, запер за собой дверь и направился за помощью — к вигилам или ближайшему патрулю преторианцев.

Мои «исполнители» этого не ожидали. Я намеренно не посвящал их во все детали.

— Что ты сделал?! — рявкнул главарь на охранника.

Тот отскочил назад, выхватив в левую руку небольшой круглый щит, а правой сжимая дубинку.

— Не глупите. Стойте на месте, пока не прибудет стража, и никто не пострадает, — холодно ответил он.

При этом он двигался так, чтобы оттеснить нападавших от столов и защитить посетителей.

Я наблюдал за происходящим со смесью интереса и лёгкого разочарования: вся сцена выглядела несколько нелепо. Осознав, что выход перекрыт, «грабители» заметно растерялись.

— Эй ты! Открой, и мы мирно уйдём, — обратился главарь. — Мы ошиблись дверью.

— С чего бы? — усмехнулся охранник.

— Я дам тебе денарий! — выкрикнул тот, краснея от бешенства. — Только открой!

Мне даже стало немного жаль их. Но, по сути, они и не пытались действовать всерьёз. Считали, что уже достаточно проявили себя и я вмешаюсь.

Вскоре снаружи послышался шум. Дверь распахнулась — вернулся охранник с вигилами. Решётку отперли, и они ворвались в зал.

Остальные наблюдали за происходящим с немым восторгом, как на редкое гладиаторское зрелище. Кажется, никто всерьёз не поверил, что это настоящее ограбление. В первый же день, в центре Рима, в благополучном квартале — слишком дерзко.

Тем не менее процедуру задержания отработали чётко. «Грабители» бросили на меня быстрый взгляд. Я едва заметно кивнул: всё в порядке.

— Что ж, охрана действовала именно так, как её учили, — заключил я, обращаясь к отцу.

— В ближайшие дни весь Рим будет говорить о том, что Кассу пытались ограбить и не смогли, — усмехнулся отец. — Теперь я не сомневаюсь, что деньги понесут сюда.

Об этом я как-то не задумывался, но предпочёл промолчать. Если он прав — значит, всё сложилось даже лучше, чем я планировал. И я не дурак.

***

932 (179) 18 января, Претория

Оставив кубок с вином, Пертинакс задумчиво оглядел свитки, разложенные на столе.

Эти письма несли опасность и перемены. Казалось, провинции уже достигли порядка, осталось лишь время, чтобы они полностью влились в Империю. Время чтобы северный лимес стал прочным.

Сенат, конечно, имел право на свои требования, но… они были несвоевременны. Он внимательно читал инструкции от Августа; часть из них, уверен, подготовил юный Коммод Август. За время войны Пертинакс успел присмотреться к нему и понять его характер. В свитках подробно описывались ситуация и жесткая позиция Сената. Но требования можно исполнить по разному — право выбора методов исполнения оставалось на усмотрение легата.

Мысли невольно вернулись к курьеру, который принес эти письма. Это был не обычный гонец, а преторианец. В конце встречи тот внимательно посмотрел на Публия и негромко произнес:

— Август просил передать на словах пожелание.

— Какое? — напрягся Хелвий Пертинакас.

— Все должно пройти спокойно. Не дразни племена. Делай по уму. Пусть по букве всё исполнится, но умиротворение по духу превыше всего.

Сказав это, преторианец молча поклонился и ушел.

Слова были мудры. Публий был с ними согласен, но он понимал скрытый смысл: Август дал понять, хоть инструкции и дают право выбора, фактически ошибки легату допускать нельзя.

Спустя два дня

Фарзой сидел поодаль от остальных старейшин, пытаясь сосредоточиться в шумной комнате. Старейшины не умолкали, вполголоса гадая, зачем их здесь собрали.

Он окинул взглядом присутствующих. Четверо языгских старейшин сразу бросались в глаза — главы основных групп, с которыми римляне решали важные вопросы. Их роль была понятна.

Чуть дальше стояли германцы — вероятно, по говору, маркоманы. Они выглядели спокойными и уверенными, словно знали больше остальных. Фарзой не был с ними знаком, но догадывался: такие же, как языгские старейшины — люди, за которыми стоят другие.

Чуть в сторонке были еще германцы, которые угадывались как квады, также шептались между собой, с настороженность кидая взгляды на остальных.

Лишь в углу еще несколько старейшин о чем-то шептались, с беспокойством поглядывая на остальных. По виду они были беднее, чем квады и маркоманы, но на слух тоже были германцами.

Фарзой не понимал лишь, почему именно его пригласили. Но приглашение исходило от legatus Augusti pro praetore Пертинакса, а вожди не смели противиться такому составу.

С тех пор как прибыл в Партиску, Фарзой вел себя осторожно, понимая, что его люди не в том состоянии, чтобы спорить с языгами. Те же вели себя на удивление сдержанно: Да, земли выделили похуже, и еду давали по остаточному принципу, но не унижали и не били. В Сенате он голосовал как все, не стремясь выделяться. Друзей среди главарей не приобрел, но и врагов не нажил — это он считал главным достижением.

Чем же он привлек внимание легата?

Наконец дверь открылась. В зал вошел легат.

— Сальве, старейшины! — приветливо произнёс он. — Прошу садиться.

В центре стоял длинный стол, вокруг которого расставлены изящные резные римские селлы.

— Salve, легат Пертинакс! — вразнобой ответили старейшины.

Все уселись и молча смотрели на римлянина, ожидая начала собрания.

— Надеюсь, дорога не была для вас тяжела? Всё ли устроено должным образом? — начал он спокойно, издалека.

Фарзой мысленно хмыкнул. Этот дом, называемый Преторием, был самым большим и богатым из всех, что он видел. Особенно его поразил тёплый пол — рабы поддерживали под ним огонь в печах, как ему любезно пояснили. Камень оставался сухим и тёплым даже зимой.

Он старался подмечать каждую мелочь, понимая, что засыпать хозяина вопросами было бы невежливо. Он слушал разговоры, ловил слухи и молча присматривался.

На его взгляд, Преторий утопал в роскоши, и остальные старейшины, как бы ни скрывали это, думали так же.

— Благодарим тебя, легат, за гостеприимство и хлеб, — коротко поклонился германский старейшина.

Он говорил медленно; было заметно, что латинский давался ему с трудом. Впрочем, как и большинству здесь. Но простую речь они уже понимали, что очень помогало при общении с римлянами в оппидумах.

Пертинакс благосклонно кивнул:

— Это моя обязанность. Но если у вас есть нужды или просьбы — говорите прямо. Я постараюсь помочь.

Обмен вежливостями продолжился. Легат внимательно уделял внимание каждому. Затем его взгляд остановился на Фарзое.

— Старейшина Фарзой… ты ведь сенатор, который представляет роксоланов? Как тебе живётся в Партиске? Нет ли притеснений?

— Благодарю легата за заботу, — ответил Фарзой на довольно уверенной латыни. — Мне незачем клеветать на наших братьев. К нам относятся справедливо, насколько это возможно.

Пертинакс чуть склонил голову, оценивая его:

— Ты хорошо говоришь на нашем языке. — с легким удивлением отметил легат. — Учился раньше?

— Ранее знал лишь греческий — для торговли. Но по дороге от наших старых земель до Партиски старался учить латинский. В оппидуме достаточно римлян, с кем можно говорить.

— Достойное стремление, — одобрил легат.

Фарзой помедлил, затем всё же решился:

— Позволь спросить, легат…

— Спрашивай. — кивнул тот.

— Что происходит на тех землях… которые нашими были? — от волнения он слегка замялся, подбирая слова.

Пертинакс ненадолго задумался.

— Хм… в этом нет большой тайны, — медленно ответил легат. — Земли приводят в порядок. Раздают наделы ветеранам, закладывают колонии. Эти территории теперь под прямой властью Рима. В переписке Августы упомянули о том провинцию назовут Гетией.

— Гетией? — удивленно переспросил старейшина.

— Именно так. Гетия, — поправил его легат. — Когда-то там жили племена гетов. Мы лишь вернули старое имя.

— Я слышал о таких племенах от дедов, — задумчиво произнес Фарзой.

Легат не ответил. Лишь слегка склонил голову, давая понять, что разговор на этом окончен.

Пертинакс обвел всех внимательным взглядом и, выдержав паузу, наконец произнес:

— Друзья! У меня есть для вас хорошая новость!

Фарзой невольно напрягся: взгляд легата говорил об обратном. Остальные старейшины молчали, ожидая продолжения.

— Я честно докладывал Августам о делах в ваших провинциях. Это моя обязанность, — спокойно пояснил он. — Так правители знают о нуждах всей Империи. Вам трудно представить, насколько она велика и сколько провинций требуют внимания Рима.

Он негромко, но веско припечатал ладонь к столу.

— Но вы должны знать: Августы справедливы. Они наказывают тех, кто не справляется, и возвышают тех, кто доказал, что достоин большего!

Он обвел присутствующих рукой и, чуть смягчив тон, продолжил:

— И ваши дела признаны достойными. В ваших провинциях установлен мир. Вы обустраиваете поселения, поддерживаете порядок и разумно управляете племенами. Мы не нашли ни открытого воровства, ни ложных судов.

При этих словах некоторые старейшины заметно заёрзали.

— И самое важное, — он поднял палец, — вы начали понимать саму суть римского порядка.

Слова звучали лестно, но Фарзой не спешил доверять этому суровому воину. Похвала казалось слишком подозрительной. Он мельком взглянул на остальных — те тоже были напряжены. Мед был сладок, но не отравлен ли?

— Вы уже увидели преимущества этого порядка в ваших оппидумах, — продолжил легат. — Но буду честен: ваши земли всё ещё далеки от процветания других провинций. Даже Паннония и сам Карнунтум, где мы сейчас находимся, стоят выше. Такие перемены требуют времени.

Он чуть наклонил голову, словно признавая трудность пути.

— Для роста городов нужно больше людей и труда. Оппидумы требуют все время камня и дерева, им нужны мастерские. Мастерские должны множиться. Мастерам нужна еда, которую нужно либо вырастить на ваших полях, либо выменять на что-то полезное. Нужно валить лес, заготавливать лес, расчищать земли, налаживать ремесло и торговлю. Дел становится всё больше!

Старейшины кивали: это им было понятно. Пока что легат говорил понятные и верные вещи.

— Но когда людей становится много, — продолжил Пертинакс, — ими становится всё сложнее управлять. Вы сами заметили что дела в оппидумах не похожи на ваши старые селения.

Старейшины слушали, вновь согласно кивая.

— Вскоре вы утонете в количестве разбирательств и просьб, которые посыплются на ваши головы. Вы заметите, что погрязли в старых тяжбах, а не создаёте нового. Не остается ни сил, ни времени.

Слушатели задумчиво нахмурились, обдумывая услышанное, пытаясь понять смысл.

— Мы проходили через это не раз, — небрежно махнул рукой он. — Рим уже знает, что вас ждет, и мы хотим помочь вам заранее.

— В чём же помощь? — напряжённо спросил один из квадов.

— Если в семье отец поручает младшему сыну дело, — ответил вопросом легат, — а тот видит, что тот не справляется… как должен поступить сын?

Он обвел их взглядом.

— Может прийти к отцу и признать неудачу? Или молчать — и тогда отец всё равно увидит что дело загублено?

— Можно попросить помощи, — неуверенно предложил один из языгов.

Пертинакс слегка кивнул:

— У чужих — да. Но чужому придётся потом возвращать долг с интересом. — пожал плечами. — А можно обратиться к старшим в семье. Отец давал им похожие поручения раньше. Брат поможет бескорыстнее, чем сосед. И совет надёжнее.

Старейшины с сомнением переглянулись. Им ли не знать, что между братьями мир царит далеко не всегда?

— Да, старший брат тоже не всегда помогает бескорыстно, — поправился легат, уловив их скепсис. — Но разве не больше пользы будет семье, если родичи помогут друг другу, а не пойдут к чужим?

— Если так рассуждать… верно, — задумчиво произнёс один из маркоманов, почесывая густую бороду.

— Вот и вы для нас — как младшие братья! — провозгласил Пертинакс.

Он дал словам осесть.

— И Рим предлагает вам обратиться к старшим за советом и помощью. А кто у нас старшие братья?

— Кто? — вразнобой спросили вожди.

Пертинакс позволил себе лёгкую паузу.

— Сенаторы Рима! — с торжеством объявил он.

В комнате повисла тяжелая пауза. Старейшины переваривали услышанное.

— Нам… обращаться к сенаторам? — осторожно переспросил один из языгов.

— Именно так, — спокойно подтвердил Пертинакс. — В Курии собраны лучшие люди Империи. Те, кто хранит мудрость предков, кто видит нужды всех провинций и учится ими управлять. Они наверняка смогут помочь вам, ибо видели то, с чем вы ещё только столкнётесь.

Он говорил ровно, без нажима:

— Можно ли отвергать совет тех, кто привёл Рим к величию?

— А Августы? — нерешительно спросил один из маркоманов.

Пертинакс перевёл взгляд на него:

— Марк Аврелий — Принцепс. Его сын — соправитель, который примет власть после него, — пояснил легат. — Первый среди равных. Он стоит во главе, но правит вместе с Сенатом.

Он слегка подчеркнул последнее слово:

— Даже Августы советуются с сенаторами. Без совета мудрейших невозможно управлять такой Империей.

— Но как нам… обратиться к ним? — спросил другой старейшина, явно растерянный.

Остальные закивали, подтверждая, что им тоже ничего не ясно. Фарзой чувствовал, что нить разговора ускользает от него. Но он чувствовал: легат направлял их умело и властно, словно опытный пастух, загоняющий отару в нужные ворота. Без возможности свернуть в сторону.

— Это просто, — спокойно ответил Пертинакс. — Сенаторы находятся в Риме. Значит, и вам надлежит отправиться туда же.

— Ради каждого совета идти в Рим? — нахмурился маркоман. — Легат насмехается?

— Нет, вам не придется ходить туда и обратно, — терпеливо покачал головой Пертинакс.

Он сделал паузу.

— Я сказал это, чтобы вы поняли главное. Август призывает вас в Рим. Ваши провинции обустроились достаточно, чтобы отправить лучших из вас. Лучшие из вас будут приняты там как равные сенаторы.

Старейшины недоуменно переглядывались, пытаясь понять по лицам друг друга, верно ли они расслышали.

— Мы… станем сенаторами Рима? — переспросил кто-то. — Но как? Нам оставить наши собрания?

— Верно, — кивнул легат. — Вы не сможете заседать в двух куриях одновременно. Но, находясь в Риме, вы принесёте своим народам куда больше пользы.

Он говорил ровно, без давления:

— Там вы увидите, как управляются провинции. Сможете обращаться к Августам и сенаторам напрямую с нуждами своих земель. Ваш голос станет услышанным там, где принимаются решения.

Он сделал короткую паузу и добавил мягче:

— Вы уже сделали первый шаг, создав порядок у себя. Теперь настало время следующего — войти в Сенат Рима.

И, словно невзначай:

— Ваши собрания исполнили свою задачу.

Слова повисли в воздухе.

— Чтобы у вас не осталось сомнений, — продолжил он, — у меня есть письмо от Августа. В нём сказано: те из вас, кто будет призван в Рим, получат титул amici Augusti. Понимаете, что это значит?

— Разве мы уже не друзья Августа? — подозрительно спросил один из маркоманов. — Нам говорили, что, сложив оружие, мы становимся друзьями императора!

— Здесь — да, — мягко пояснил Пертинакс. — В ваших землях.

Он слегка наклонился вперёд:

— Но в Риме — всё иначе. Там этот титул означает признание перед всем миром. Это ваша защита. Вы ведь сами знаете, как бывает в семье...

Он выдержал паузу и снисходительно улыбнулся:

— Этот титул даст вам защиту. В Риме много знатных людей. У каждого — свои интересы, свои земли, свои просьбы. Это порождает споры. Вам это знакомо. Но они должны понимать, как вы важны для императора. Если вы — друзья Августа, каждый будет знать: за вами стоит его воля.

Фарзой почувствовал неприятное сходство с тем, как языги называли роксоланов «младшими братьями», забирая у них остатки воли. Но другие старейшины, не прошедшие через унижение изгнания, чувствовали иное. Они с прищуром поглядывали на соседей, с растущим интересом.

— И что… все наши старейшины будут приняты? — наконец озвучил витавший в воздухе вопрос один из маркоманов.

— Сенат велик. Но не безграничен. — веско отрезал Пертинакс. — Чем больше людей в собрании — тем больше шума и меньше решения. Вы сами это знаете. Уверены, что хотите видеть там каждого?

Он обвел их взглядом и добавил тише, доверительно:

— Кроме того, быть сенатором может не каждый. Это требует средств. Жизнь в Риме дорога.

Он позволил себе лёгкую паузу, затем продолжил уже с оттенком гордости:

— Но это того стоит. Тысячи каменных домов, сотни храмов, термы, акведуки… Это нужно увидеть своими глазами, чтобы понять, почему Рим — величайший город мира.

Он чуть улыбнулся:

— После этого немногие захотят возвращаться.

— Если это так дорого… сможем ли мы себе это позволить? — с сомнением спросил Фарзой.

Он заранее знал ответ, но хотел, чтобы его услышали остальные. Пертинакс посмотрел на него спокойно:

— Друзьям Августа не о чем беспокоиться. Он позаботится о вас. — дал легат ожидаемый ответ.

Легат вздохнул и, казалось, немного устал от объяснений. Затем уже негромко, но твердо продолжил, глядя на них:

— Разумеется, всё имеет свою цену. Я вижу сомнения в ваших глазах. Чтобы стать сенаторами Рима, вы должны стать его гражданами. Август дарует вам это гражданство. Но он дает не только права — он возлагает и обязанности. Главное — жить и судить по римскому закону. Если же кто-то не уверен в этом, я могу обратиться к другим старейшинам.

Он медленно обвел взглядом присутствующих; никто не отвел глаз.

— Также Август определил, как будут устроены ваши провинции, чтобы вы могли управлять ими из Рима. Ваши верные люди в тингах станут вашими клиентами. Каждый сенатор имеет клиентов в провинциях. Они станут вашими руками, глазами и ушами на земле.

Он сделал короткую паузу.

— Те, кто пожелает жить по римскому закону, смогут со временем получить латинское право. Это даст им защиту и возможности. Советую вам направлять к этому ваших людей. Помните: гражданин живет по закону Рима, а не по заветам племени. Но принуждать никто не будет. Кто пожелает жить по обычаям предков — пусть живет.

Старейшины слушали внимательно. Пока всё звучало справедливо.

— Насчет ваших собраний. Я собрал вас, потому что именно вы будете призваны в Сенат. Тех, кто доказал свою верность и разумность. Остальных вы распределите сами. Тех из ваших людей, кто делом доказал преданность, кого — в магистратуры городов, кого — судьями.

Он чуть наклонился вперед:

— А прочие старейшины составят новый совет — Concilium Gentium. Он будет обсуждать обсуждать дела провинции и передавать вам их вести и просьбы. Но действовать он будет через вас. Назначьте туда своих клиентов, чтобы сохранить над ними власть.

Лица старейшин понемногу разгладились. Будущее стало понятнее.

— Есть и ещё одна просьба Августа, — как бы между прочим добавил легат.

— Какая? — настороженно спросили.

— В Риме закладывается величайшая школа Империи — Университет. Там будут собраны знания со всех земель. И учиться там будут дети лучших людей.

Он посмотрел на них с искренним сочувствием:

— Вы сами чувствуете, как трудно вам дается язык и письмо. Чтобы править, нужно в совершенстве знать язык, уметь читать и писать. Сейчас вам помогают римляне. Но лучше, если это будут ваши сыновья. Те, кому вы передадите власть и наследство.

Старейшины задумчиво переглянулись. Доводы легата ложились на благодатную почву. Казалось, римляне и впрямь видят в них настоящих друзей.

— Август желает, чтобы вы взяли с собой старших сыновей. Там они станут учениками Университета под защитой Императора.

Фарзой почувствовал, как неприятно сжалось сердце.

— А если нет сыновей? — хрипло спросил кто-то.

— Тогда внука, — спокойно пояснил легат. — Если нет наследника мужского пола, присылайте дочь или внучку. Но я надеюсь, ваши роды крепки.

Пертинакс внезапно посерьезнел, и в его глазах блеснул холод:

— И запомните. Обманывать Августа — плохая мысль. Он может обидеться, и тогда вы перестанете быть его друзьями.

Фарзой ощутил, как взмокла спина. Все его мысли теперь были о внуке Дагисе. Всё, что он делал до сих пор, было ради семьи. Не станет ли этот «подарок» Рима концом его стараний?

— Не бойтесь за детей, — добавил Пертинакс уже мягче. — Мы вернем их вам целыми, здоровыми и образованными. Они станут сенаторами после вас. В Риме много учителей, а в ваших лесах их не найти. Мы и своих детей отдаем в Университет. Ваши сыновья заведут связи с самой знатной молодежью Империи.

И чуть тише:

— И свяжутся с теми, кто правит Империей.

Старейшины начали кивать. Доводы легата казались неоспоримыми.

— И последнее, — Пертинакс выпрямился, подводя черту.

— Еще что-то? — выдавил один из квадов.

— Чтобы всё это свершилось, — чеканя слова, произнес легат, — вы должны сами утвердить это.

Он обвел их взглядом.

— На ваших последних собраниях. Вы сами, своей волей, изберете себя сенаторами от провинций. Сами учредите Консилиум. Назначить магистратов. и судей. Сами проголосуете за отправку детей на обучение.

И заключил, словно забивая гвоздь:

— И завершить официально тинг. Навсегда.

Теперь Фарзою всё стало ясно. Это было блестящее предложение для них. От которого невозможно отказаться. Никто не откажется.

***

932 (179) 20 января, Капуя, лагерь тренировки Эксплораторов

Декстер чуть резче, чем требовалось, дернул поводья. До недавнего времени он не придавал должного внимания тренировкам с новым снаряжением. Будучи в прошлом центурионом, он, как и все легионеры, привык полагаться на собственные ноги.

Назначение легатом давало ему право передвигаться верхом. Но до сих пор ему почти не приходилось никуда выезжать — он был связан административными делами и управлением.

Теперь же, когда когорта наконец получила новое снаряжение, он понял, что обязан участвовать в верховых тренировках, которым теперь занимались почти непрерывно. Борьба и пешие занятия остались лишь для того, чтобы тело не теряло навыков. Но куда важнее стали манёвры, сигналы, быстрое перемещение, отход, развертывание лагеря.

Декстер теперь должен быть со своей когортой.

Как легат, он не мог позволить себе управляться с конем хуже, чем сарматы или хотя бы велиты. Бывшие легионеры, ставшие велитами, поначалу относились к лошадям с опасением. Но теперь, сдружившись с сарматами, уже вполне сносно держались в седле.

С пригорка Декстер наблюдал за учениями тяжелой кавалерии. Те на полном скаку подскакивали к деревянной мишени и били её контосами с двух рук. Но перед самым ударом сарматы невольно придерживали коней, словно боясь ударить на полной скорости.

Легату это не нравилось. Он хмуро обратился к Аркадию, стоявшему рядом:

— Почему они перед ударом придерживают коней? Неужели нельзя ударить на полном скаку?

— Можно, — усмехнулся сармат. — Но тогда контос не попадёт в цель. Попробуйте сами удержать его на полном ходу.

Легат внимательно посмотрел на него:

— Ты испытываешь меня, Аркадий? Решил, если я недавно сел в седло, то можешь насмехаться над легатом?

Улыбка с лица Аркадия исчезла. Он вздохнул и ответил серьезно:

— Легат, я никогда не позволю себе смеяться над вами. Возможно, мне стоило объяснить яснее, чтобы вы не приняли мои слова за шутку. В моем племени почти каждый мальчишка задает этот вопрос. И каждому предлагаем попробовать нанести удар на скаку.

Он чуть кивнул в сторону тренирующихся:

— То, что делают наши воины, не трусость, а расчет. Контос тяжел, и целиться им трудно. А удар одной рукой будет слабым — одна рука всегда слабее двух. К тому же древко наверняка вырвется, покалечив всадника Это опасно. Даже двумя руками мы не рискуем бить на полной скорости.

— Вот как… — задумчиво произнес легат. — Но со стороны кажется, что конница не использует и половины своей мощи.

— Так и есть, — согласился Аркадий. — Мы скачем быстро, чтобы нагнать страх на пеших. Слабые духом ломают строй, и тогда они — наша добыча. Но если строй стоит, мы подходим ближе, бьем с двух рук в щиты. Это всё равно сильнее, чем брошенный дротик или выпад пехотинца. Ударили — отошли, и так раз за разом, пока враг не дрогнет.

Декстер молча наблюдал за тренировкой. Затем тронул поводья и направил коня к воинам. Аркадий последовал за ним.

Они подъехали к краю ристалища, где у стойки были прислонены несколько контосов, чтобы можно было схватить их, не спешиваясь. Наконечники были тупыми — для тренировок.

Декстер, не слезая с коня, выхватил один и взвесил в руках.

— Тяжелый, — признал он.

— Это цена удара с большей дистанции, — пояснил сармат.

Легат попробовал взять копье наперевес, зажав его под мышкой. Из-за огромной длины приходилось держать его почти посередине одной рукой, иначе перевешивало. Тогда он перехватил контос обеими руками, упер правой рукой в локоть, а левой поддержал снизу. Это позволило выдвинуть острие дальше вперед.

Он попытался подать его еще дальше. Стало тяжелее.

Декстер нахмурился и огляделся в поисках решения. Его взгляд скользнул по мотку веревок в углу, для стреноживания и привязи. Затем взгляд скользнул к седлу. У него самого было низкое седло для легкой кавалерии, не имевшее жесткого упора.

Он медленно вернул контос на стойку, спешился и коротко сказал:

— Смените мне седло. На высокое. — приказал он подошедшим конюхам.

Наконец, после всех приготовлений, Декстер с трудом взобрался в новое седло — оно было выше и делала посадку неудобной. Зато, оказавшись в нем, он сразу ощутил надежную опору в пояснице.

— Прямо как походная селла, — усмехнулся он.

Он вновь взял контос, примеряясь к нему из нового положения. Движения стали скованными. С усилием он попытался упереть подток в заднюю луку седла, но при этом пришлось сильно сместиться влево. Положение оказалось неудобным. Даже с упором древко всё равно казалось слишком тяжелым для одной руки.

Сарматы замерли, с неприкрытым любопытством наблюдая за легатом. Один за другим они прекращали упражнения, с молчаливым любопытством наблюдая за легатом.

Чувствуя на себе их молчаливые взгляды, напряжение росло. Он понимал, как нелепо сейчас выглядит, но отступить не позволило природное упрямство.

Понимая, что долго так не выдержит, он направил коня к мишени. Сначала шагом, затем быстрее. Декстер понимал, что затея сомнительная, но хотел дойти до конца. Он ткнул копьем в деревянный щит, пролетая мимо. Контос соскользнул с луки седла, мишень едва дрогнула, а коня вместе с всадником дернуло в сторону.

Он развернул коня и вернулся к стойкам, где его ждал Аркадий.

— Признаюсь, так мы не пробовали… — начал тот.

— Молчи! — рыкнул легат.

Он тяжело дышал, рука ныла от напряжения. Отдышавшись, Декстер обвел взглядом Аркадия и остальных всадников.

— Это был плохой удар! — громко объявил он. — Но дело не в нём.

Он сделал паузу.

— Вы бьете так, как вас учили. Потому что привыкли. Но уверены ли вы, что это лучший способ?! Август показал нам: если подумать — можно стать сильнее. Быстрее. Устойчивее.

Он с воодушевлением повысил голос:

— Может, дело в снаряжении? Такое, которого ни у кого раньше не было? О котором никто не подумал?!

Декстер перевел дух и добавил тише:

— Я не такой умелый всадник, как вы. Но именно поэтому вижу иначе. Как центурион. Как легат. Мои вопросы кажутся вам детскими, но, как учил меня Август, именно в них может крыться ключ к новым решениям.

Он заметил, как преобразились лица всадников. В их глазах больше не было скрытой насмешки — лишь глубокая озадаченность.

— Декстер, мы не осуждаем, — негромко отозвался Аркадий. — Ты прав: любому воину нужен опыт. Если кто-то хочет рискнуть рукой, мы не смеемся. Это цена познания.

Легат уже перестал смотреть волком, слушая.

— Август велик! Мы видим чудеса, что он творит в этом лагере. Боги наделили его мудростью. Но способны ли на такое мы?

— Нужно просто думать, Аркадий, — устало ответил легат. — Просто думать.

Его взгляд снова упал на моток веревок.

— Вы держите контос двумя руками, потому что одной не хватает силы. Верно?

Аркадий, помедлив, кивнул.

— Я попытался перенести упор на седло. Но это неудобно. Удар выходит слабым, да и седло можно развалить. Что, если вынести упор назад?

Сарматы задумались.

— Ты предлагаешь упереть контос в круп коня? — удивился Аркадий. — Но как…

Он запнулся, пытаясь представить эту конструкцию.

— А если сделать петлю и закрепить её на седле? — предложил Декстер. — Как на станке баллисты?

Сарматы молчали, переваривая идею.

— Для ланцей некоторые из нас вяжут ременные петли, — наконец высказался один из всадников. — Для похода. Контос мы держим поперёк — слишком тяжёлый. Но можно попробовать привязать петлю сзади. Второй упор. Для удара.

— Это может выломать луку, — покачал головой Аркадий. — И удар выйдет низким. Ты не достанешь поверх щита.

— Если сделать петлю длиннее…

— И будешь держать одной рукой на весу? — фыркнул другой всадник.

— В длинную петлю сложно попасть на скаку. Надевать долго, — добавил третий.

— Но попробовать стоит, — осторожно подытожил первый.

Декстер прищурился, вспоминая старую службу.

— Я видел у некоторых всадников широкие плечевые ремни для марша. Был у меня один знакомый, мы с ним… неважно. Помню, он называл такую перевязь «телямон».

— Знаю, — кивнул Аркадий. — Но контос слишком тяжёл для телямона. Плечо отвалится через милю…

Он вдруг замолчал.

— Если только не надевать его в момент удара… — медленно добавил он. — Но одной петли мало. Нужен упор на самом древке. Крюк или захват.

Оба невольно посмотрели на верёвки.

— Надо попробовать с веревками, — решительно сказал Декстер, перехватив его взгляд.

Больше часа они провозились, собирая грубое подобие упряжи. Верёвки заменили кожаный ремень, напоминавшую снаряжение гладиаторов: она охватывала оба плеча, но рабочая петля свисала с правого бока. Затем взялись за контос. В древко вбили железный массивный гвоздь и обмотали его верёвкой.

Всё выглядело ненадёжно. Но всем было интересно, сработает ли она.

— Дайте мне, — потребовал Декстер.

Он вновь вскочил на коня с высоким седлом. Ему подали перевязь, он продел в неё руки, поправляя узлы на плечах. Справа болталась короткая петля. С помощью Аркадия он продел в неё контос, уперев в утолщение.

Декстер качнул древком вперед, затем вверх. Вбок.

— Иное дело… — довольно отметил он. — Рука почти не держит вес. Плечо почти не тянет. С кожаными ремнями будет еще лучше.

Он направил коня к мишени. Всадники поспешили занять места для обзора.

Конь пошёл шагом. Затем быстрее. Ещё быстрее, переходя в галоп. Декстер сжал корпус, упёрся в стремена. Все замерли.

Раздался оглушительный удар. Глухой треск. Декстер буквально вылетел из седла, конь унесся вперед. Сам Декстер сорвался в сторону, удержавшись лишь мгновение, прежде чем рухнуть на землю. Контос треснул в месте где был вбит гвоздь и переломился.

Аркадий первым подбежал к упавшему легату.

— Легат! Вы целы?!

Декстер лишь хрипло простонал:

— Спина…

С трудом, кряхтя и опираясь на Аркадия, он поднялся.

— Наверное… ударить в полную силу невозможно, — грустно констатировал он, потирая поясницу.

— Напротив, легат, — ответил Аркадий, и в его голосе звучало искреннее уважение. — Вы доказали, что возможно.

Декстер поднял на него взгляд.

— Но меня выбросило из седла!

— А кто учится скакать, ни разу не упав? — усмехнулся тот. — Проблема не в ударе. Вы были правы. Нужно иное снаряжение. И иное копье.

Декстер недоверчиво оглядел сарматов стоявших в некотором отдалении. На лицах суровых воинов не было ни тени насмешки.

— Глядя на ваш удар, — задумчиво пояснил Аркадий, — я понял, что он требует другое копьё. Всякий удар требует свое…

— Мы найдем способ, легат, — подхватил кто-то из всадников, и остальные согласно закивали.

Декстер перевёл взгляд на мишень. Удар пришёлся в стык досок — древесина разошлась, и в щите зияла глубокая трещина, словно после прямого попадания из тяжелого скорпиона. И это — тренировочным наконечником.

— Этот удар стоит того, чтобы найти решение, — словно угадав его мысли, добавил Аркадий.

***

932 (179) 12 февраля, Рим, Палатиум

Я мельком взглянул на отца. Смерть матери подкосила всех нас. Но ни я, ни он не забывали о долге. Скорбеть можно длиться всю жизнь, но дела требуют решений.

И всё же, глядя на отца, я видел, что он страдает несравнимо сильнее, хоть и безупречно держит маску стоика. Я же оправился быстрее. И это тревожило меня.

Может, я черств? Вряд ли. День её смерти навсегда отпечатался в моей памяти, и боль была настоящей. Просто я оправился быстрее. Возможно, дело в возрасте — юное тело легче переносит удары судьбы. Или в том, что я ощущаю себя проживающим вторую жизнь, и потому иначе воспринимаю душевные терзания?

Отец не ограничился похоронными обрядами. Через Сенат он добился её обожествления. Я отнёсся к этому сдержанно: понимал, что отец не может в одночасье изменить мировоззрение, даже соглашаясь со мной в главном.

Недавно её статую установили в храме Венеры, и он намерен посвятить храм в её честь. Эта мысль далась мне с трудом, но спорить я не стал.

Вчера он поделился идеей создать школу — для девочек-сирот, Puellae Faustinianae. С этим я согласился охотно: здесь было куда больше практического смысла. Пусть память о ней будет не только в камне, но и в людях. Но надеюсь, на этом отец остановится.

Теперь же мы с отцом выслушивали доклады тех, кто должен был стать основой преподавания в Военной Академии.

Главным достижением стало составление структуры устава. До завершения было ещё далеко, но уже утвердили разделы, касающиеся дисциплины. И если с наказаниями всё оказалось относительно просто, то обсуждение поощрений, казалось, не имело конца.

— А что если строго разделить виды поощрений? — вмешался я в спор. — Есть служба в мирное время и в военное. И оцениваться она должна по-разному. На войне — по тяжести и значению деяния. В мирное время — иначе. Но наибольшую ценность должно иметь то, где воин жертвует собой ради общего блага.

Идея вызвала новый виток споров, но, похоже, её примут.

Однако даже эти разногласия меркли на фоне обсуждения норм поведения воинов и командиров. Наши теоретики показали себя людьми образованными, знакомыми с трудами философов — от Платона до суровых обычаев основателей Рима. Захотел бы отмахнуться, да не смог бы! Ведь и я, и отец — приверженцы философии.

Но я настаивал на прагматизм и здравомыслии, связывая военную этику с пользой — не только для армии, но и для всего общества. Отец поддерживал меня, акцентируя внимание на рациональность.

Тем не менее, эти, казалось бы, логичные принципы часто вступали в противоречие с укоренившимися традициями. Приходилось убеждать. Я выстраивал логику борьбы Старого и Нового, доказывая разрушительность некоторых варварских привычек, недостойных возвышенных идеалов, к которым стремится Рим. Также не упускал возможностью вставить частые примеры внутренней борьбы из прошлого, последствий и упущенных возможностей для Рима.

Поняв, что к окончательному решению сегодня мы не придём, часть вопросов оставили на размышление. Новые идеи не усваиваются сразу.

Затем перешли к разделам обучения и тактики. Здесь пытались включить в устав конкретные приёмы боя, порядок тренировок, схемы действий для разных условий.

— Мне кажется, вы уходите от самой сути устава, — заметил я. — Ваши мысли уместны для учебников по бою и тактике. Но устав должен описывать не сами тактики, а принципы их применения. Тактики будут преподаваться в Академии. Они могут меняться — в зависимости от врага, вооружения и реформ легионов.

С этим согласились быстро.

Далее зачитали разделы об организации и снабжении. И снова авторы вновь ударились в избыточные подробности: устройство лагерей, маршруты подвоза, порядок движения войск. Но здесь уже сами докладчики заметили избыточность и необходимость правок.

Слушать их отчеты, впрочем, было интересно: они часто приводили примеры из минувшей войны — именно на них основывали многие свои инструкции.

— Предлагаю ввести новое понятие — чрезвычайный случай, — снова взял я слово. — Это то, что не выходящее в обычный порядок службы или предписания устава. Например: исчезновение легионера из кастеллума. Командир еще не знает, что произошло — дезертирство, похищение, пьянство или смерть. Это и есть чрезвычайный случай. Для него должен существовать установленный порядок действий: сначала выяснить обстоятельства, затем действовать сообразно результату.

Я перевёл дух.

— Другой пример: нападение на лимес. Факт установлен, но масштаб неясен: это налёт или начало войны. Каков порядок в этом случае? Действовать нужно, исходя из худшего, но без паники и без излишней поспешности. Для таких случаев также нужен отдельный раздел.

Теоретики задумчиво закивали и начали приводить собственные примеры — при осадах, отступлениях, зимовках.

Обсуждение было долгим и тяжёлым. Но важным. Мы с отцом, как Императоры, были обязаны держать под контролем создание фундамента новой армии.

Глава 61

932 (179) 5 марта, Капуя, лагерь тренировки Эксплораторов

Публий Таррунтенний Патерн еще раз осмотрел ряды своей дивизии, замершей в полной походной выкладке. Путь предстоял долгий и сложный, поэтому он не спешил. Прошла неделя с его возвращения из Рима, и всё это время Экзекуторы приводили себя и снаряжение в порядок, завершали приготовления, споро готовились покинуть обжитой лагерь.

По правде сказать, воины застоялись. Несмотря на изнурительный режим тренировок, навязанный Августом, бойцы тосковали по настоящему делу. Лагерь стал слишком привычен. И при всей своей устроенности, начинал напоминать глухой участок лимеса.

К тому же соседство с Эксплораторами не задалось. Между отрядами держалось холодное напряжение, то и дело переходящее в стычки. Потому известие о походе было встречено с заметным оживлением. Поэтому известие о походе дивизия встретила с воодушевлением, собираясь быстро и с охотой.

Сам же префект этой радости не разделял.

Вчера вечером он собрал центурионов и тессариев в претории, чтобы приоткрыть им истинные цели похода.

— Вы помните, для чего Августы создали нашу дивизию, — начал он непростой разговор.

Ответом стали молчаливые кивки.

— В Риме я говорил с отцом и сыном, — Таррунтенний тщательно подбирал слова. — Нам поручена первая кампания. И, по словам Августа Коммода, он станет для нас не просто походом, но и нашим экзаменом.

— Что это значит, префект? — переспросил один из центурионов.

— Проверкой, — пояснил Таррунтенний. — Доказательством того, что мы способны исполнять волю Императора.

Все задумались.

— И как это будет проверено? — спросил другой. — По нашему слову?

— Вот и я думаю, что не с наших, — невесело усмехнулся префект. — Вы же помните, что нас разделили на дивизии? Чем заняты другие — нам не рассказывают. Но я слышал о создании внутренней опеки. Но это лишь предположение.

Он обвёл присутствующих взглядом.

— Потому говорю прямо: не допускайте глупостей. Особенно в первый раз. Сначала мы должны понять, как именно Император задумал это дело.

Ему вновь закивали, но теперь уже более задумчиво.

— Впрочем, награда будет щедрой, — добавил Публий, меняя тон.

Он начал рассказывать о нарушениях, взятках и огромных недоимках, которыми обросли города провинций Азии, Вифинии, Ликии, Киликии, Галатии и Каппадокии.

Он указал в сторону тяжёлого сундука у стены.

— Здесь — свидетельства. Разделены по городам. Списки имен, даты и суммы. Перед входом в каждый город вы будете получать своё. На местах нам указали людей, которые окажут содействие, помогать. В каждом городе есть те, кто готов говорить. Вам дадут, где их искать.

— А как мы их узнаем? — раздался голос.

— В свитках есть инструкции и знаки. Август сказал что проделана большая работа. Многое уже подготовили для нас. Наша задача — сработать быстро и взыскать то, что причитается Империи.

Он помолчал, давая подчиненным осознать масштаб.

— Всё уже подсчитано до последнего асса. Император милостив: нам дозволено оставить себе двадцатую часть взысканного.

Теперь уже никто не скрывал оживления. Но лицо Публия оставалось прежним — спокойным и жёстким.

— Это большие деньги, но за них придётся хорошо поработать.

Он развернул карту на столе, и подчинённые придвинулись ближе.

— Нам приказано не терять времени. Придётся выступать в холодное время. По морю сейчас идти — безрассудство. Поэтому мы двинемся по Аппиевой дороге к Брундизию. — Публий ткнул пальцем на карте. — Путь займёт около десяти дней. Если поспешим — уложимся в семь.

Еще раз ткнув в город он продолжил:

— В Брундизии найдём корабли и будем ждать погоды. Если Фортуна будет благосклонна — переправимся к Диррахию за день-два. Если нет — подождём, пока Нептун позволит. И если доберёмся туда целыми, я принесу дары Марсу, Нептуну, Меркурию и Фортуне.

Слова были встречены одобрительным молчанием. Никто не сомневался в необходимости умаслить богов для успеха.

— Из Диррахия пойдём по Via Egnatia. — продолжил префект. — Дорога надежна, крепкая. По ней через Фессалоники дойдем до Бизантиума. Там мы должны быть к концу апреля.

Чуть подумав добавил:

— В крайнем случае — к середине мая. Но лучше поспешить.

— Весенний марш по Балканам — дело нелегкое, — вздохнул один из центурионов.

— Лучше месить грязь сапогами, чем кормить рыб Нептуна, — отрезал Публий.

С этим спорить не решился никто. Он снова указал на карту:

— Нет смысла идти всем вместе — мы только замедлимся, так мы и к зиме не закончим. И главное — слухи опередят нас. Те, кого мы ищем, успеют скрыться.

Посмотрев на центурионов, пояснил жестко:

— Действовать нужно быстро. Как учил Август.

Палец его скользнул по северу.

— Марк, ты возглавишь Северную когорту. Кизик, Никомедия, Троада — охватишь побережье Пропонтиды и север Азии.

Префект провел пальцем по пергаменту, очерчивая маршрут по центру:

— Ты, Гай, берешь центр: Пергам, Сарды, глубь Анатолии.

И юг:

— Я возьму Эфес, Милет, далее Ликию и Киликию.

Он поднял взгляд, обвел присутствующих тяжелым взором.

— Каждая когорта будет делиться дальше. Но не меньше четырёх контуберний на город. Всякое может случиться. Стража может тянуть время, прикрываясь порядками и законами, даже глядя в императорский мандат. Свитки мандатов заготовим заранее, в Бизантиуме.

— А если не пустят? — спросил Марк.

— Главное — связь, — спокойно ответил префект. — Когорта должна знать где все контубернии, а они где соседние. Курьеры — постоянно. Не пустят — обходим. Нет времени осаждать упрямцев. Но такой город запомнят. После нас туда придут легионы.

Публий поморщился, будто от зубной боли.

— Но до этого доводить не стоит. Это разрушит всё дело. Помните как обезвредить без смертей — нас учили. Но лучше — убеждайте. Договаривайтесь. Если нужно — платите. Всё вернётся.

Несколько человек понимающе усмехнулись.

— В свитках «должников» есть главы стражи? — уточнил Луций.

— В каждом! — оскалился Публий. — Начинайте с них. Правильно сказанное слово часто дешевле осады. А страх перед легионами делает людей сговорчивыми.

Всем всё было ясно. Он постучал пальцем по карте:

— Все пути сходятся в Антиохии. — Патерн указал на крайнюю точку маршрута. — В августе все должны быть там.

Он выдержал паузу.

— Теперь о том, что говорить и как действовать. Император дал нам особые инструкции.

Совет продолжался ещё долго — обсуждали дорогу, города, людей, опасности.

И теперь, вспоминая всё это, Публий, сидя верхом перед строем, наконец поднял руку:

— Дивизия! Быстрым шагом — вперёд!

Зазвучали сигналы к походу, и гулким, приятным шумом отозвался в ушах грохот сотен калцей по дороге, сливаясь в единый ритм.

— Cornu sonat pedem inferre![1] – затянул походную центурион во главе колонны.

— Aufer te de via! Decedite![2] — подхватили сотни глоток.

Публия наконец отпустило лишнее напряжение. Глядя на эти уверенные, четкие ряды, он знал: они сделают всё как надо.

Рим, Палатиум

Мы с Валерием Нумием заметно утомились от долгого обсуждения. Решив, что на сегодня достаточно, я коротко хлопнул ладонью по столу:

— На сегодня — всё. Остальное обдумаешь. У тебя есть два-три дня. Если появятся вопросы — составь список, решим всё разом. А теперь я хочу услышать, как ты понял.

Префект подобрался, в его взгляде появилось сосредоточенное напряжение:

— Дивизия Экзекуторов отправляется в первую кампанию по городам провинций Азии, Ликии, Вифинии и Киликии. Их задача — используя на собранные доказательства, заставить указанных лиц подтвердить новой клятвой верность Империи и Императору. Клятва скрепляется подписью, печатью и отпечатком пальца. С каждого взыскивается определённая сумма. Двадцатая часть остаётся им.

Он говорил чётко, почти чеканя слова.

— Христиане на местах содействуют, но действуют скрытно. Инструкции подготовлены для обеих сторон.

Валерий сделал короткую паузу и продолжил:

— Основная цель — особо важных и склонных к выгоде следует привлекать к сотрудничеству, чтобы установить устойчивую связь с Римом. Следует посеять страх и недоверие. При этом избегать лишней жестокости и чрезмерных взысканий. Маршруты составлены. Кампания должна завершиться общим сбором к концу лета — в Антиохии. Далее — возвращение морем в Остию и доклад.

Я удовлетворенно кивнул:

— Ваша роль?

— Мы выступаем позже, — ответил он. — Вначале в Брундизий. Ждем хорошую погоду и идем морем прямиком в Бизантиум. Держим отставание в прибытии не более пяти дней, лучше — привести корабли раньше.

Он помедлил, подбирая слова:

— Двигаемся следом, но не показываемся. Наблюдаем. Если возникнет явная угроза — оказываем поддержку. Собираем сведения о ходе и результатах их работы.

Он на мгновение замялся и добавил тише:

— Будем следовать за ними тенью, не мозоля глаза. Таррунтенний Патерн — старый лис, вероятно, догадывается. Лучше не злить его без нужды.

— Надеюсь, до вмешательства не дойдёт. — произнес я. — Ваша задача двойная. Вы проверяете их. И проверяете последствия в городах после их ухода. Это экзамен не только для них, но и для вас.

Валерий Нумий чуть поморщился:

— Слово какое-то... торгашеское.

— Потому что ты слышишь в нём торг. — я позволил себе легкую улыбку. — Смотри на это шире. Торговцы используют это слово, когда взвешивают товар. Но дело не в слове. Мы всегда оцениваем. Просто не всегда это осознаём. Познание мира невозможно без его измерения.

Нумий молча склонил голову. На этом мы закончили.

———

1 - “Рог звучит, ногу вносить!” Здесь используется инфинитив в значении императива (приказа), что очень характерно для военных команд: «Ногу — марш!». Взято за основу часть из современной песни "Legio XIV Gemina - Epic Roman Music" за авторством Farya Faraji & World Musicians.

2 - Убирайся с дороги! Разойдитесь!

***

932 (179) 9 марта, земли гермундуров, длинный дом вождя

Дверь в дом в очередной раз открылась, впуская с новыми гостями поток холодного, стылого воздуха.

Пир уже был в разгаре - на очаге в центре дома жарился очередной кабан, перебивая обычные запахи дома. Воины за столом шумели, постукивая жбанами пива, многие уже были перепачканы едой. Кто-то громко смеялся над только что сказанной шуткой или историей. Собаки, бродившие под столами в поисках костей, негромко зарычали на незнакомцев.

Заметив гостей, шум начал стихать, воины устремили заинтересованные взгляды на вошедших, оценивая. В этот раз зашли трое - средний, по виду отличающийся видом был вождем. По тому, что он был одет в в добротный, хоть и поношенный римский плащ, скрепленный у плеча массивной серебряной фибулой. Видно, из маркоман - они более других племен общались с римлянами, торгуя с ними. Его спутники, рослые и хмурые, с руками на поясах, где висели длинные ножи, скорее всего являлись его ближниками.

— Мир твоему очагу, вождь Вивирих. — громко произнёс он, не кланяясь. На его шее блеснула золотая гривна. — Пусть Тонар хранит этот дом.

Сидевший на почетном месте — резной дубовой скамье, застеленной медвежьей шкурой, во главе стола пожилой вождь медленно поднял взгляд. Некоторое время он молча рассматривал гостя.

— И тебе мир, странник. Ты знаешь мое имя. Назови себя, — сказал он наконец.

— Я Ариомар, сын Марамара, вождь в своем племени - с достоинством ответил гость, - а это мои братья по клятве Фуртий и Родвик.

— Раздели с нами очаг, вождь Ариомар, с братьями твоими. - вождь указал им на места за столом.

Судя по оказанному месту, Вивирих был готов слушать.

Ближники вождя, хоть и вернулись к своим беседам, шумели уже не так сильно. Они косо поглядывали на гостей, предчувствуя важные вести: чужой вождь в доме — редкое дело.

Сам Вивирих во время трапезы ел мало. Он смотрел, но без вызова. Наконец Ариомар согрелся и, насытившись, расслабился.

— Благодарю за кров и мясо, вождь, — с коротким поклоном произнес он.

— Таков закон, — кивнул Вивирих. — Теперь скажи мне, Ариомар, с чем ты пришел к моему огню?

Ариомар не спешил. Окинул взглядом зал, будто проверяя, слушают ли. Слушали.

— Вы видите, кто мы, — спокойно сказал гость. — Маркоманы. Свободные.

— Видим, — подтвердил Вивирих, обводя взглядом своих воинов.

— Римляне забрали наши земли. У нас с ними война. Эти отродья южных богов не воюют как мужчины.

— Как? — с жадным любопытством спросил один из воинов.

— Наши братья подняли меч друг на друга. Старейшины изгоняют своих. Сын идёт против отца. — он провёл рукой по шее. — Так не бывает. Не без причины.

В зале стало тише.

— Колдовство? — с сомнением спросил кто-то.

Ариомар усмехнулся:

— А как ещё назвать силу, которая заставляет воинов забывать честь? Их колдуны навели порчу на наш народ! — голос Ариомара стал жестче. — Мы уже шли на них. Вы слышали. Аквилея.

Пожилой вождь пронзительно смотрел на него, не перебивая. Зато воины зашевелились.

— Там было столько серебра, что его не унести за один день. Их дома — каменные. Их города — как крепости. Но люди внутри… Слабаки! Римляне сильны лишь своим колдовством.

— С чего ты взял, что они колдуны? — недоверчиво перебил его один из воинов гермундуров.

— А как еще такие слабаки могут править столькими народами? — криво усмехнулся Ариомар. — Подумайте сами. Они дерутся неплохо, но в честном бою любой из вас срубит римлянина. Они богаты только потому, что все отдают им богатства. А почему?

Вопрос повис в воздухе. Многие в зале задумчиво примолкли.

— Их торговцы точно знают заклинания, — уверенно вставил один из ближников Вивириха. — Наши женщины с ума сходят от их побрякушек и тонких тканей.

— Помолчи, Фервик, — осадил его Вивирих. — Для тебя всё, что нельзя заточить или съесть — бесполезно. Но ты, Ариомар, сказал то, что мы знаем.

— Вождь Сегимер, сын сестры славного Балломара, собирает всех храбрых вождей, чтобы вышвырнуть люди в железе с земель отцов. Я пришел от него.

Вивирих прищурился, в его глазах блеснул холодный расчет.

— У моего народа нет войны с Римом, — наконец сказал он. — Зачем мне идти?

Ариомар посмотрел прямо вождю и медленно ответил:

— Сегодня они называют тебя другом. Дают тебе говорить. Дают тебе власть. — усмехнувшись, припечатал — А потом забирают.

Вивирих чуть сузил глаза. Воины заворчали.

— Нет веры словам римлян! — продолжал Ариомар, чувствуя поддержку зала. — Тиваз видит: их клятвы стоят меньше сухой травы. Даже те старейшины, что поверили им, уже прозрели! Скажу что сделал Рим! Он позволил им собираться на тинг, но недавно объявил, что тингов больше не будет! Лишь те, кто лижет сандалии легатов, оставлены во власти.

Теперь в зале загудели.

— Остальные? — он развёл руками. — Выгнаны как псы. Оскорблены.

Он наклонился ближе добавил со значением:

— И они злы. Старейшины готовы помочь нам. Зачем тебе идти, вождь? Потому что ты следующий. Ты можешь смотреть, как горит дом соседа. Но ветер не спрашивает, куда нести искры. Римляне ненасытны. Сегодня у вас нет войны, но что будет завтра?

Вивирих поджал губы. Ему перестало нравится то как говорил гость. Он чувствовал, что тот говорит не с ним, а его воинами. Ариомар смотрел на его ближников проверяя как его слушают. Говорит о коварстве римлян, но сам ведет себя как их выкормыш. Но вождь был не глуп и понимал что обвинить гостя ему не в чем.

Тем временем гость продолжил:

— Тиваз, Вотан и Тонар взывают ко всем свевам! — с вызовом выкрикнул он. — Победить их поодиночке невозможно. Но если мы станем единым копьем, они не устоят.

И вновь уже спокойным, вкрадчивым и доверительным голосом добавил:

— За то время, что римляне топтали наши земли, они успели построить склады и завезти сокровища для торговли. Это можно взять мечом.

Воины согласно загули — мысль о богатой добыче всегда находила отклик в германских сердцах. Гость едва заметно улыбнулся под усом — это было не первое поселение которое он посетил, и везде воины одинаковы.

— И многие пойдут за Сегимером? — прищурился Вивирих.

— Многие! — уверенно кивнул Ариомар. — В этот раз римлянам не устоять. Уже собрались вожди квадов, котинов, наристов. Даже семноны поднимают свои копья. И ваши соседи тоже сделали выбор. Многие уже в пути.

— Семноны? — с удивлением кто-то спросил.

По залу прошлись взволнованные перешептывания, и даже вождь начале выразил удивление, а потом задумчивость.

— А языги? А роксоланы?

Ариомар скривился:

— Есть и такие. Но немного. Языгов римляне задобрили после войны с роксоланами. Языги размякли. А в народе роксоланов осталось мало славных воинов.

— С их конницей было бы проще прорывать строй… — задумчиво протянул кто-то из дружинников.

— А если они пойдут против нас, защищая своих хозяев? — подхватил Вивирих.

— Боги ведают, — пожал плечами маркоман. — Но мы не будем ждать. Поход через две луны. Когда языги увидят, что удача с нами — они сами предадут Рим. Или побегут.

— Через две луны? — недоверчиво переспросил Вивирих.

— Война — дело решительных, — спокойно ответил гость. — Мы не можем ждать.

Видя, что этот неглупый старик всё еще сомневается, Ариомар прибег к последнему доводу, которому его учили заранее:

— Если ты всё еще веришь, что римляне оставят твой народ в покое, ответь на один вопрос.

— Какой? — с напряжением отозвался Вивирих.

Ариомар чуть подался вперёд:

— Разве в твоём селении не появляются римские торговцы? Не замечал разговоров старейшины с чужаками? Ты уверен в них? Может у кого есть старые обиды на тебя?

Пауза.

— Нет ли среди них тех, кто уже смотрит на Рим, а не на тебя?

Лицо Вивириха налилось кровью, он ударил кулаком по столу:

— Ты забываешься! Ведешь себя непочтительно, гость!

— Прости, вождь, — спокойно поднял руки Ариомар. — Мне не нужны ответы. Ответь себе сам. Я не лезу в твои дела.

Он обвёл взглядом воинов:

— Мы — воины. У нас своя честь. Свой путь.

В доме зашептались. Уже не тихо, не скрываясь. Взгляды дружины были устремлены на Вивириха и в глазах воинов застыл немой вопрос к своему предводителю.

Вивирих долго успокаивал дыхание, глядя на пляшущее пламя очага. К такому разговору он не был готов. Ему не нравилось всё, что принес этот маркоман. Но он умел читать настроения людей — он видел и понимал. Иначе бы не дожил до седин.

Он медленно выдохнул, подавляя гнев, и, выдержав паузу, сказал:

— Мы выслушали тебя, Ариомар. Мы решим… и ответим тебе завтра.

— Хорошо, Вивирих, — кивнул гость. — Утром я покину твой кров. Мой путь еще не закончен.

Они безмолвно встретились взглядами. Оба знали, что решение уже созрело. Оба знали, каким будет ответ. Но правила гостеприимства и достоинства требовали соблюсти обряд до конца.

***

932 (179) 12 марта, Рим, Палатиум.

Конец зимы и весна в Риме — время многих начинаний и планирования. Поэтому все это время мы были с отцом нагружены более обычного в делах Империи.

Чего стоила одна лишь кампания Экзекуторов в Малой Азии. Это был настоящий вызов для всей системы управления Империей и вместе с тем нечто новое. Мы не посылали легионы чтобы разорить полностью города и не устраивали показательных казней. Вместо этого собирались действовать множеством точных задач.

Такое дело требовало огромного числа надежных людей. Нужно было действовать скрытно, не допуская утечек, а потому приходилось привлекать множество служб и доверенных лиц. Вдвоем с отцом мы попросту не смогли бы удержать в руках столь сложное предприятие. К тому же я успел развернуть Кустодию — теперь ее силы были брошены на скрытый присмотр за кампанией.

Но даже эта работа оставалась лишь одной из многих. Мы давно обсуждали с отцом мысль о создании нового клиента Рима на северных землях. И теперь, как мне казалось, время для этого наконец пришло.

В кабинете вместе с нами находился мой раб, ант Драго. И, несмотря на всю важность происходящего, крайне неуютно чувствовал себя. Кроме него присутствовали несколько приближенных к нам людей, участвующих в будущем походе, а также вызванный мной друг, соратник и просто скромный легат — Флавий Декстер.

Мы с отцом поднялись из-за стола и вышли навстречу гостям. Приветствовав собравшихся как подобает, я объявил:

— Мы собрались здесь не просто так. Для успеха нашего дела мы полагаем важным исполнить одно обещание.

Присутствующие с интересом ожидали продолжения, а я обратился к анту:

— Серв Драго. Подойди.

Не ожидавший внимания к себе, тот слегка замешкался, после чего сделал несколько шагов вперед и, как подобает рабу, склонил голову.

— Я говорил тебе, что Рим умеет быть благодарным тем, кто приносит ему пользу. Да, наш Город трудно удивить, и далеко не всякое достойное деяние удостаивается внимания. Но именно потому мы и славим богов — за то, что своей милостью они позволяют возвыситься достойным.

Я ненадолго замолчал.

— Фортуна порой по прихоти своей помогает даже тем, кому Фатум уже вынес приговор. Стать вольноотпущенником нелегко. Это знак, что человек доказал миру: он достоин называться человеком. Он более не вещь. Но и таких в Риме немало. Лишь избранным удается войти в ряды достойных граждан Рима.

Драго, до этого стоявший с опущенной головой, неожиданно вскинул взгляд. И почти сразу вновь опустил его, словно испугавшись собственной дерзости. Думаю, он уже догадался, к чему идет речь, но изо всех сил пытался удержать чувства внутри. Лишь могу предположить что чувствует тот, кто однажды был обращен в вещь, ни разу не переоценит слово «свобода».

— Ты был послушен нашей воле и честно исполнял порученные тебе дела. Не ленился, не лгал и не крал. Ты чист перед богами и законами Рима. Правом manumissio inter amicos мы объявляем: отныне Драго более не раб, а свободный человек — libertus.

Присутствующие римляне наблюдали за происходящим с сдержанным вниманием. Само освобождение раба не было для Рима редкостью. Но все здесь понимали: перед ними совершается не просто частный акт милости. Это был политический жест. Для них это лишь означало как новый фактор который возможно стоит учитывать.

Тертуллиан молча подошёл с серебряным подносом, с которого я взял войлочный пилей, однако искусно расшитый, показывая, что перед нами не простой вольноотпущенник.

Надев её на голову анту, я продолжил:

— Свободный человек должен иметь имя, указывающее, под чьим покровительством он стоит. Поскольку свободу тебе даровали мы, отныне ты принимаешь наш номен — Аврелий. Имя твое — Гай. Отныне ты — Гай Аврелий Драго[1].

С этими словами я взял с подноса красный сагум с серебряной фибулой и набросил его на плечи анта. Драго осторожно придержал плащ и застегнул фибулу, будто всё ещё не веря происходящему.

— Твоё племя встретит тебя свободным человеком, Драго. Но и этого мало.

В этот момент ко мне так же молча подошёл Декстер.

— Вольноотпущенникам до недавнего времени был закрыт путь в легионы, — произнёс отец. — Таков древний обычай Рима. Но Коммод справедливо сказал: ты доказал, что достоин служить. Потому мы дозволяем принять тебя в ряды легиона Эксплораторов в должности speculator.

Декстер молча взял с подноса пояс, cingulum, с серебряными накладками и внимательно посмотрел на анта.

— Ты был воином до рабства. Остался воином даже в неволе. А всякий римский воин должен быть подпоясан.

Драго принял пояс обеими руками и медленно надел его поверх туники.

— Отныне ты не раб, а вольноотпущенник Гай Аврелий Драго, воин и спекулятор легиона Эксплораторов, — подвёл итог отец. — И ты включён в посольство к антам как проводник, переводчик и спекулятор Империи. Dixi[2].

— Это великая честь для меня, Августы. — Драго низко склонил голову, прижав кулак к груди. —Я запомню этот день, Августы. И пока во мне есть дыхание, не посрамлю вашей воли.

— Мы слышали! — вразнобой подхватили свидетели, скрепляя обряд.

— На этом закончим, — произнёс я. — Записи внесут сегодня же. Теперь же перейдём к самому посольству.

После того как мы расселись, я мельком рассмотрел легата посольства — Марка Помпея Макрина. Он происходил из рода, давно связанного с домом Августов. Пятнадцать лет назад успешно исполнил свое консульство. После консулата его карьера почти замерла. Сейчас это был спокойный, опытный и уверенный в себе сенатор.

Мы с отцом долго выбирали, кого отправить на эту роль. Надежнее было бы доверить дело одному из наших всадников или клиентов. Но надежное решение не всегда равно верному. У меня не было симпатий к Сенату, но отец считал, что не стоит чрезмерно давить на Курию и ссориться с ней без повода. Выбрав Макрина — умного, знатного, но лояльного нам человека, мы давали иллюзию соучастия нашей новой северной политики.

На должность legatus Augusti Макрин уже согласился, но истинные цели миссии мы должны были озвучить ему сейчас.

— Скажи, Марк, — обратился к нему отец, — что ты сам думаешь об этом посольстве?

Макрин переплел пальцы, положил руки на стол и спокойно ответил:

— Это посольство кажется столь загадочным, Август, что когда вы предложили мне должность легата, я просто не смог отказаться.

Мы слегка рассмеялись, разряжая обстановку. Легат же продолжил:

— Обычно Рим предлагает клиентеллу тем, кто может принести пользу. Или же тем, кто слишком долго нам досаждал, и его нужно связать договором. Но об этих племенах, об антах, я до сих пор почти ничего не слышал. Зачем они нужны нам в качестве клиентов, я не совсем понимаю, ведь их земли даже не соприкасаются с нашим лимесом. Но уверен, что этому есть объяснение, которое пока ускользает от меня. С кем бы из коллег в Курии я ни обсуждал это назначение, никто не смог выдвинуть ни одного здравого предположения.

— Верно, объяснение есть, — кивнул отец, — и для большинства оно действительно неочевидно. Я позволю Коммоду рассказать нам всем об антах и об их пользе Риму.

— Мы должны признать, легат, что внимание Рима слишком сильно ограничилось лишь теми, кто стоит у наших ворот, — начал я, раскрывая карту на столе. — Недавняя война с германцами доказала: всё, что происходит в глубинах их лесов, покрыто для нас туманом. А туман коварен, он пугает непредсказуемостью. Для порядка нашего мира это неприемлемо.

Я сделал короткую паузу, давая ему вглядеться в очертания рек на пергаменте.

— Изучая труды о войнах с германцами век тому назад, я заметил, как сильно они изменились. Прежних мелких племен больше нет. Они укрупняются, впитывая в себя соседей. Их земли кипят, словно котёл перед тем, как выплеснуться наружу.

Чуть задумавшись, я продолжил:

— Леса и болота на севере скудны, и потому не могут долго прокормить растущие племена. Германцы тянутся на юг, к теплу и плодородным землям. Здесь они размножатся еще быстрее. Просто подумайте о том что на наш лимес в будущем могут навалится более многочисленные племена. Сейчас на Рейне и Дунае легионы держат щит, мы не даем им пройти. И что они делают? Они идут в обход. Они смещаются к востоку от нашей границы, двигаясь к Понту Евксинскому. Если мы обойдем вниманием, германцы обогнут лимес, окрепнут в сарматских степях, а затем ударят нам в незащищенный флаг — через Дакию и Фракию.

— Значит, вы хотите укрепить те племена, что стоят на пути германцев? — быстро уловил мысль легат.

— Верно. Это первая и главная задача. Остановить племена германцев, которых анты называют готами. Которые прямо сейчас теснят антов из их лесов в степь к сарматам.

— Но разве сарматы не смогут остановить готов, если те станут их соседями? — осторожно заметил Помпей. — К тому же, если анты будут драться за свои дома, они станут союзником сарматов.

— Степь сама по себе ненадежна, — покачал я головой. — Она слишком открыта и огромна. У сарматов нет укрепленных городов и каструмов, которые могли бы остановить врагов с севера так, как это делает наш лимес. Сами сарматы пришли в те земли не так уж давно. Это дает нам основание для беспокойства что в спину сарматам могут ударить другие племена, которых в степи великое множество. Германцы могут этим воспользоваться. К тому же сарматы нам не друзья. Стоит готам пообещать им долю в добыче, и они легко согласятся на союз против нас. Языги и роксоланы уже доказали нам это в прошлую войну.

— Это убедительный аргумент, — задумчиво согласился легат. — Но почему бы тогда не сделать клиентами самих готов?

— Им это не нужно. Они живут дальше антов, они слишком дики и верят только в силу своего оружия. А вот анты будут драться за свои леса. А тот, кто готов умирать за свою землю, полезнее Риму, чем тот, кто ищет лишь добычу. Их земли — первый щит перед этим потоком германцев.

Макрин некоторое время молча осмысливал услышанное.

— Но как Рим сможет помочь этим племенам, если они столь далеки от наших границ? — наконец спросил он.

— Чтобы ответить на это, прошу взглянуть на пергамент. — произнёс я, указав рукой на стол.

Перед нами лежала одна из лучших карт, которыми располагала имперская канцелярия. На ней подробно были обозначены провинции Дакии, устье Иструма и римские владения южнее реки. Но земли севернее Карпат и к северу от Боспорского царства были отмечены весьма условно. Племена там отмечались условно и расплывчато. Впрочем, причина объяснялось не только тем, что Рим мало интересовался этими землями. Сами границы варваров были зыбки — тамошние племена редко задерживались на одном месте надолго.

Я провёл пальцем по карте.

— К востоку от Дакии живут костобоки. Они наши клиенты. Не самые надёжные, но во время усмирения роксоланов хотя бы не примкнули к ним. Этого уже достаточно, чтобы не ждать от них вражды к вашему посольству.

Палец двинулся севернее.

— Здесь — хасдинги. Германцы именуемые вандалами. Хотя у нас есть с ними некоторые договоры, но народ беспокойный и непостоянный. Они ведут полукочевую жизнь и легко снимаются с мест. Им доверять нельзя. Потому путь к антам должен идти через земли костобоков.

Я очертил рукой по границе земель упомянутого племени:

— Южнее кочуют роксоланы. Они прекрасно помнят, как жестко мы поступили с их сородичами, когда учреждали нашу новую провинцию Гетию. Торговля ещё удерживает их от войны, но не настолько, чтобы они отказались от лёгкой добычи. Потому держитесь севернее, у лесов. Сарматы не любят густых чащоб. Дойдёте до Данастриса и далее пойдёте вдоль реки к верховьям. Там начинаются южные пределы земель антов.

Ненадолго замолчав, я как бы невзначай добавил:

— Следует помнить и о землях между Данастрисом и Пиретусом. Пока говорить о них рано. Но они важны для Рима.

Макрин поднял взгляд.

— Эти земли удобны для хозяйства, — пояснил я. — Реки позволят вести торговлю с севером и поддерживать связь с племенами. А сам Данастрис способен стать защитой от степи.

— Но защищать их будет трудно, Август, — заметил Макрин. — Германцы смогут просачиваться с севера, через верховья рек.

— Расстояние между реками невелико, — возразил я. — Там возможно возвести укрепленный лимес. Мы удерживаем куда более длинный лимес вдоль Иструма. Когда закрепимся у горных рубежей, у нас хватит сил и на эти земли. Они весьма хороши для колонистов. Опыт Траяна в Дакии можно расширить.

Легат лишь молча кивнул, в знак согласия.

— К тому же нужно учитывать самих антов, — заметил отец. — Сейчас они раздроблены и слабы. Но когда мы укрепим с ними отношения и поможем удержать их земли, они покажут свою силу в качестве клиентов.

Я кивнув, вновь указал на карте:

— Нависая над степью с севера, они будут связывать силы кочевников, не пуская их к границам Империи. А на западе — станут постоянной угрозой для германцев, с которыми у них согласия нет и никогда не было.

Легат долго всматривался в карту и наконец выговорил:

— Теперь я понимаю ваш замысел, Августы, — задумчиво произнёс он. — Наладить эти связи будет непросто. Но если удастся замысел, то принесет покой на эти дикие земли. Риск велик, но Рим никогда не страшился трудных замыслов. Это стоит попробовать.

Мы с отцом переглянулись, довольные его реакцией. Значит, он понял.

— Если нам нужен надёжный путь к антам, значит придётся укреплять дружбу и с костобоками, — вывел очевидное Помпей.

— Верно, — подтвердил отец. — Проходя через их земли, ты вручишь дары вождям, обновишь договорённости, напомнишь о выгоде дружбы с Римом. Наблюдай внимательно. Записывай всё: дороги, броды, нравы племён, разговоры. По возвращении мы изучим твои заметки.

Я кивнул и добавил:

— А чтобы твои слова понимали правильно, вас будут сопровождать сорок эксплораторов из легиона Декстера. Они хорошо подготовлены к подобным походам. Да и самим им полезно увидеть земли за лимесом. Драго станет вашим проводником среди антов. Его советы об их обычаях лучше не игнорировать. Мне они показались ценными.

— Сорок эксплораторов — это лишь половина звезды, — недовольно проворчал Декстер, скрестив руки на груди. — Полная звезда насчитывает восемьдесят эксплоратора. Этого может оказаться мало.

Я лишь махнул рукой.

— Центр звезды — шестнадцать воинов. Три луча по восемь. Два впереди, один держится позади. Мы уже разбирали это. Они идут не на войну. Большой отряд только напугает племена.

— И что мне говорить вождям антов? Что мы можем предложить? — спросил легат.

— С вами отправятся мастера, — начал перечислять. — Прежде всего мы можем помочь им строить правильные фортификации. В тех землях много леса, а значит строить каструмы и укреплённые поселения будет нетрудно. Их беда в другом — нехватка железа. Они искусны в работе с деревом, но железа у них мало, а без него трудно быстро строить и воевать. Кроме того, там много болот и сырой земли. Наши инженеры смогут осмотреть местность: где-то проложить гати, где-то осушить участки, где-то устроить надёжные дороги. Можно помочь им и в хозяйстве. Их земледелие пока бедно и неустроенно. Даже мёд они добывают по-старому, разоряя борти, вместо того чтобы разводить пасеки.

Сделав неопределенный жест рукой, продолжил:

— Со временем там можно будет возвести и оппидум. Познакомить их с удобствами города. Но сейчас это их мало заинтересует. Пока для них главное — война с племенами, которых они называют готами. Некоторое оружие и железо мы можем поставлять им через торговлю, но важнее научить их ковать. Пришлем ветеранов, которые обучат их воинов держать плотный строй против германцев. Дадим им сырое железо, в котором они нуждаются сильнее всего.

— И что Рим получит взамен? — с лёгким пренебрежением спросил легат.

Я пожал плечами.

— Как обычно — дары их лесов: мёд, воск, меха. Смотри на месте, чем они способны торговать. Но главное не в этом. Если мы укрепим их хозяйство, со временем они смогут дать нам гораздо больше. Кроме того, мы сможем поставлять им соль. В тех землях с ней плохо.

Макрин невесело усмехнулся.

— Выходит, пока Рим даст им больше, чем получит.

— Верно. Если считать лишь серебро. — спокойно ответил я. — Но верные друзья на защите лимеса стоят дороже золота. А когда они своей кровью сдержат угрозу, идущую на Рим, их верность становится бесценной.

— И вы верите, что они сохранят верность? — спросил Помпей. — Мы знаем немало примеров, когда клиенты забывали свои клятвы.

— Племена, как и люди, имеют разный нрав, — ответил я. — Но полагаться лишь на верность глупо. Мы должны сделать так, чтобы без Рима они стали уязвимы, стал для них необходимостью. Не товарами, а образом жизни. Поначалу они встретят тебя настороженно. Доверие как и cursus honorum, требует времени. Поэтому имей терпение, легат Макрин. Потому не спеши и не смотри на них сверху вниз. Варвары тоже понимают честь и унижение. Если мы хотим сделать их друзьями, нельзя обращаться с ними как с будущими рабами.

Я слегка усмехнулся.

— И ещё. Не начинай разговоры с величия Рима. Пусть они увидят его сами. Лучше говори о ремесле, хорошем хозяйстве, мирной жизни. О пирах, обычаях, банях, письме, книгах. Расскажи, что Рим собирает мудрость всего мира, а не только золото. Не говори о рабстве — в этом нет ничего привлекательного для свободных общинников. Упомяни о нашей любви к познанию мира и собиранию мудрости. Расскажи о школах, как в Риме мы строим великий Университет. Расскажи о письме и чтении. Потому что незнакомы они с ним. О пользе записи памяти племени.

Теперь Макрин слушал особенно внимательно. Я посмотрел внимательно на легата.

— Скажи им и другое: если анты станут друзьями Рима, мы будем готовы обучать мудрости в Университете и их сыновей. Пусть они сами пожелают отправить к нам своих сыновей.

Далее мы долго обсуждали состав посольства.

Помимо самого Макрина, Драго и охраны из эксплораторов, требовались люди не менее важные для этого дела. Мастера и инженеры, способные сразу показать антам пользу союза с Римом. Мы решили включить в отряд нескольких ветеранов-инструкторов, хорошо знавших германцев и умевших объяснить, как сражаться против их натиска. Следовало привлечь хотя бы одного-двух купцов, готовых рискнуть капиталом ради будущей прибыли на севере, ведь без торговли дружба быстро ненадежна. Нужен был и расторопный военный писец-либрарий для записей легата, а надзор за обозом, снабжением и распределением дипломатических даров возложили на бенефициария который проследит за всем этим добром.

Дары значили многое. Ошибиться в них было нельзя. Впрочем, был уверен: почти всё, что мы везли, окажется для антов полезным. Железо, хорошие инструменты, соль, ткани, украшения, утварь — в лесных землях подобное ценилось высоко. Но именно потому следовало тщательно учитывать, сколько и кому будет вручено. Тем более что часть подорожных даров предназначалась и вождям костобоков, через чьи земли предстояло пройти посольству.

Обсуждение затянулось надолго и утомило всех присутствующих. Но под конец я всё же ощутил удовлетворение — то редкое чувство, которое приходит, когда понимаешь: сделано нечто действительно важное.

Возможно, праздновать триумф было слишком рано. Дело лишь в самом начале. Но внутренний голос шептал, что мои предчувствия верны. Даже если посольство провалится — мы учтём ошибки и пошлём новое.

Потому что я уже видел в этом не прихоть и не случайный замысел, а государственную необходимость.

———

1 - У римлян было принято либертам давать номен и преномен хозяина, а когноменом становилось старое имя. Но Императоры могли дать и иной преномен, не обязательно свой. В нашем случае, дать преномен Марк или Луций было бы чрезмерным возвышением варвара в глазах знати. А Гай могло навевать военные намеки. Возникает вопрос: зачем давать свой преномен, неужели номена недостаточно? Это был как индикатор кто именно его освободил. Внимательные читатели могут задать другой вопрос а как же отличали либертов от членов семьи, раз им и номен и преномен присваивают? Дело решалось просто. Когномен однозначно укажет на это. А в документах полные имена имели особые префиксы. У свободнорожденного использовалась буква F (filius) — M. Aurelius M. f. Antoninus. У вольноотпущенника использовалась буква L (libertus). — G. Aurelius L. l. Drago то есть вольноотпущенник Луция. В быту же это легко определялось по жесткому дресс-коду.

2 - Я сказал.

***

932 (179) 17 марта, Рим, Рим, Horti Domitiae, за Тибром

Когда на тебя наваливается ворох разнородных задач, лучшим средством не сойти с ума от рутины становится умение вовремя переключаться. Особенно если к этому делу лежала душа, и не занимался им долгое время. Возникает удивительное чувство: будто отыскал в прошлом нечто любимое, на что вечно не хватало часов, и вдруг сумел выкроить для этого мгновение.

Вот и сейчас, спасаясь от бесконечных дел в Палатиуме, я шел через Город в простой светлой тунике, сопровождаемый лишь двумя преторианцами. неброско и походили скорее на охрану богатого всадника или торговца, чем на императорских гвардейцев.

О собственной безопасности я не слишком тревожился. За прошлый год тренировки с Эксплораторами многому меня научили. Конечно, от всего защититься невозможно, и случайный удар судьбы всегда остается ударом судьбы. Но если бы из подворотни наперерез нам выскочил какой-нибудь грабитель или безумец, я скрутил бы его без особых усилий.

Моё тело продолжало крепнуть и наливаться статью — выше и крепче многих окружающих. и не стеснялся выглядеть превосходно. И хотя я не любил выставлять это напоказ, отрицать очевидное было бессмысленно. Я не раз тайно ловил в глазах окружающих смесь тихого восхищения и подсознательного подчинения. Это, конечно, не касалось сенаторов — те держались ровно, считая себя равными принцепсу, а иные древние патрицианские семьи хоть и не кичились этим открыто, но упускали ни единого шанса тонко продемонстрировать своё старшинство.

Впрочем, я старался не упиваться этим.

Да, может быть власть развращает. Почти пятнадцать лет жизни сыном Императора неизбежно меняют человека. Власть въедается в привычки незаметно, как влага в камень. Но я слишком хорошо помнил из истории что многие римские правители оставили по себе столь дурную славу, поэтому войти в их когорту мне решительно не хотелось. Моя стратегия — ориентироваться на лучших. Судя по всему, пока мне удавалось соблюдать эту меру. Все вокруг признавали моё право на власть, мой ум и силу, но, видя, что я облекаю эти достоинства в скромность, я получаю общественное одобрение.

Сегодня моя прогулка не была праздной. Я держал путь в императорские сады Horti Domitiae, раскинувшиеся на правом берегу Тибра. И шёл я туда не ради отдыха в тени кипарисов и мраморных беседок.

Именно здесь, по моему дозволению, разместили опытную мастерскую, которую курировал Публий Сульпиций Кандий из проекта «Вулкан». Еще осенью он докладывал, что отыскал талантливых инженеров и те уже подготовили некоторы чертежи. Дело упиралось в практику — механизмы требовалось воплотить и проверить их в деле. Для этого я выделил средства из личного фиска и, посоветовавшись с отцом, отдал в их распоряжение эту часть садов.

Horti Domitiae подходили почти идеально.

Сады принадлежали императорскому дому, а значит, сюда не могли соваться лишне любопытные. Здесь хватало пространства для мастерских, складов и испытательных площадок. Главное же — рядом были вода Тибра и старые хозяйственные каналы, куда можно было пустить поток для водяных колес и прочих механизмов.

Честно говоря, я прежде здесь не бывал.

У нашей семьи вообще столько загородных вилл и поместий, что многие из них мы не посетили бы и за всю жизнь. В отличие от благоразумных сенаторов, которые с наступлением зноя спешили покинуть удушливый Рим ради прохлады своих роскошных имений, я прошлым летом бегал по Via Dolorosa в лагере Эксплораторов. И ничуть об этом не жалел. До этого и вовсе годами приходилось жить на войне, в Карнунтуме — а те суровые края далеки от цветущих парков.

Хотя припоминаю как мы всей семьёй спасались от летнего городского зловония на Вилле Адриана в Тибуре. Даже тогда, будучи ребенком, я поражался тому месту, взирая взрослыми глазами. Виллой ее можно было назвать лишь условно — скорее маленьким городом. Колоссальный, потрясающий воображение комплекс. Теперь я с неожиданностью поймал себя на мысли, что скучаю по ней.

Отец, к слову, прошлым летом ненадолго вновь удалялся туда.

Здешние сады, как и всё, к чему прикладывали руку римские архитекторы, были прекрасны строгостью линий и продуманностью планировки. Но сейчас я едва скользил по ним взглядом. Мои мысли горели от нетерпения — мне не терпелось увидеть плоды трудов, ради которых я прошёл этот путь через весь Город.

У ворот меня встретил Сульпиций и сразу повёл к мастерской. Та заметно выбивалась из общего ансамбля садов — было видно, что часть построек спешно переделали под нужды ремесленников. Это слегка коробило моё чувство прекрасного, но я решил, что с подобным можно смириться. Всё равно решение временное.

Когда мы вошли внутрь, я невольно вспомнил мастерские лагеря в Капуе: те же запахи дерева, масла и кузнечной окалины, тот же привычный беспорядок, который для сведущего человека на самом деле был порядком.

У входа нас ожидали сами инженеры, которых Кандий поочерёдно представил. Я приветствовал их и, не скрывая нетерпения, сразу сказал:

— Не испытывайте моё терпение, друзья. Показывайте!

Меня провели вглубь мастерской, где стояли несколько деревянных механизмов из тяжёлого дуба. Я не был большим знатоком механики и не мог с первого взгляда понять всё устройство, потому молча рассматривал каждую часть. В задней стене виднелось отверстие, через которое наружу уходил вал. Судя по всему, привод шёл от водяного колеса.

— Изучив всё, что удалось собрать о производстве папируса, мы решили облегчить несколько наиболее тяжёлых этапов работы, — начал пояснять Сульпиций.

По должности ему полагалось не только руководить инженерами, но и понимать само ремесло. Без этого человеку нечего было делать в Курии Порядка.

— Этот механизм предназначен для быстрой и ровной нарезки резки стеблей, — продолжил он, указывая на первый станок. — Сила подаётся от водяного колеса. Потому можно без особого труда резать даже крупные фашины.

— Покажите, — коротко приказал я.

— Мы закупили некоторое количество папируса ещё осенью, — пояснил куратор. — Торговцы тогда весьма удивлялись, зачем нам сдались связки сухой болотной травы. Но за зиму он пересох сильнее нужного. Для работы папирус должен быть подсушен, но не настолько сухим.

Я молча кивнул.

Один из инженеров отвёл рычаг, освобождая зацеп механизма и подключая станок к валу. Деревянные ножи и направляющие пришли в движение, ритмично задвигались направляющие направляющие лезвия, подобно лапкам хищного насекомого.

Другой инженер поднёс связку высохшего папируса. Ножи с глухим хрустом вгрызлись в волокна. Опасения Сульпиция оказались напрасны — станок без труда нарезал стебли нужной длины без видимых усилий.

— Правда, за лезвиями нужно постоянно следить, — поморщившись, заметил фабер Анний Фирм. — Они быстро тупятся. Сухой папирус быстро тупит железо.

— Тогда стоит держать запасные, — сразу предложил я. — Ковать больше ножей и сделать так, чтобы их можно было быстро менять.

— Хм... Надо подумать, как это исполнить, — фабер озадаченно почесал затылок.

— А этот станок выжимает и расплющивает стебли, — Сульпиций тут же перевёл моё внимание дальше. — Его тоже можно подключать к колесу. Здесь укладывают папирус, а этот рычаг протягивает его между медными валами. Этим же регулируется нажим.

Не дожидаясь приказа, инженеры подхватили уже нарезанные стебли и уложили их в новый механизм. Станок запустили. Валы тяжело закрутились.

Разумеется, из иссохшей за зиму травы не выжалось ни капли склеивающего сока, но сама работа механизма выглядела убедительно.

— Правда, силы колеса пока недостаточно, — со вздохом признал Примиген. — Одновременно удаётся полноценно питать только два станка. Либо резку и выжимку, либо выжимку и шлифовку. Потом уже шлифовку и пресс.

— Понимаю, — кивнул я. — Но даже это уже сильно ускорит работу. Если наладить производство правильно и держать запасы полуготового сырья, задержек почти не будет. Сначала заготавливать горы плоских полос, а затем переключать привод на их обработку.

Далее мне показали, как формируются листы. Здесь пока всё ещё приходилось делать вручную: полосы переплетались крест-накрест, проклеивались, после чего отправлялись под пресс.

— Но сам винтовой гнёт намного лучше тех, что используют египтяне, — с заметной гордостью пояснил Сульпиций. — У них давление зависит от силы работников. Люди устают, потому и качество листов разное. Здесь же нажим постоянный. Качество папируса станет безупречным.

Он был прав. Равномерность это уже прорыв для нынешнего ремесла. После этого мне показали шлифовку готовых листов. Заготовок пока не хватало, потому использовали уже готовый папирус. Но даже так преимущество водяного привода было очевидным: движение оставалось ровным и непрерывным, без человеческой усталости и ошибок. Наше производство будет не только быстрее, но и качественее.

Наконец мне подали несколько листов, изготовленных из закупленного ими тростника. Я придирчиво взял один из них, поднёс к свету, проверил на просвет однородность волокон, скрутил в плотную трубку и легонько помял пальцами, испытывая на прочность и эластичность. Текстура была великолепной. Хороший. Очень хороший и гладкий папирус.

Отложив в сторону опытные листы, я ещё раз внимательно посмотрел на механизмы.

— Почему они стоят так близко друг к другу? — спросил я. — Работать будет неудобно. Место вокруг механизма не менее важно, чем он сам.

Примиген сразу понял, о чём речь.

— Всё дело в водяном колесе, Август, — начал пояснять инженер. — Смотрите сюда — все они жестко привязаны к главному валу водяного колеса. Чем дальше станок от привода, тем больше потерь силы. Если мы попытаемся умножить число колес и передачи, механизм становится сложнее и станет менее надежным.

— А если отвести силу верёвками или ремнями? — спросил я.

— Напор воды в отводном канале здесь слаб. Колесо даёт не так много силы. — терпеливо пояснял мне инженер — Если передавать её ремнями далеко, часть уйдёт впустую. Кожаные ремни от сырости быстро растягиваются, за их натяжением невозможно уследить, а обычные пеньковые веревки будут попросту проскальзывать по гладким барабанам под весом бремени. Ремни и канаты хороши в механике для связки и удержания тяжестей, но они совершенно не годятся для того, чтобы направлять силу на расстояние.

И тут меня внезапно осенило. Я понял что римляне не знают об одном важном изобретении из моей прошлой жизни. Быстро вообразив устройство этой детали, я предложил:

— А что, если создать особый, зацепной ремень? Можно отлить медные кольца с боковыми ушками и намертво вплетаем их в прочный канат через равные промежутки. Если пустить этот канат на колеса с зубьями, то зуб будет входить в кольцо и тянуть ремень дальше. Тогда ничего не станет проскальзывать.

В мастерской воцарилась мёртвая тишина. Мастера замерли, во все глаза уставившись на меня. На мгновение мне даже стало не по себе от этого безмолвия. Первым отмер Примиген:

— Август... ты понимаешь, что только что сейчас предложил? — выдохнул Примиген, и его глаза лихорадочно заблестели. — Это же... Это.. Как просто и как гениально!

— Не выйдет, — тут же покачал головой Анний Фирм, хотя в глазах его уже загорелся интерес. — Медь слишком мягка. Её сомнёт. А верёвка не выдержит натяжения. Кожа растянется.

Тут вновь все задумались.

— Нет... — медленно проговорил Примиген. — Нет, это возможно. Фирм прав насчёт кожи. Но если сделать плотное плетение... или усилить ремень…

— Если делать — то бронзовые кольца. — высказался фабер. — И кожу надо укрепить. Кольцами! Как лорику у легионеров. Только не тункой, а длинной полосой. Наложить поверх кожаной ленты кольчужное плетение и железный шлейф примет на себя всю тягу воды и не даст коже растянуться.

— И зубья смогут входить прямо в кольца. — добавил Сульпиций.

— И к этой кольчужной полосе мы сразу сможем наглухо приварить крупные кольца для зубьев! — подхватил Примиген.

— Обычные кольца под нагрузкой разогнутся, — снисходительно осадил его Фирм. — Если ковать всю ленту из закаленной стали, это выйдет слишком дорого. Нет, основа должна оставаться кожаной. Кожа сгладит рывки, а железный кольчужный настил удержит её длину. Они должны помогать друг другу.

— Тут есть ещё одна сложность, — вмешался я, вспомнив важную деталь. — Если ваши колеса равны по окружности, проблем не возникнет. Но если колёса разного размера, то придётся очень точно рассчитывать расстояние между зубьями. вам придется строго рассчитать шаг. Количество колец на ленте должно отвечать пропорциям зубьев на обоих колесах, иначе ремень начнёт сбиваться.

— Да, тут требуются вычисления, — задумчиво произнес Сульпиций Кандий. — Я знаю одного толкового грека-геометра здесь, в Риме. Он быстро расчитает.

— Мы и сами можем, — пробормотал Примиген, уже полностью погруженный в себя и глядя куда-то сквозь станки. — Но с математиком выйдет быстрее.

Он вдруг усмехнулся, словно ребёнок, увидевший новую игрушку.

— Я хочу увидеть это в деле.

Я мысленно улыбнулся. Этот предложенный ими гибрид из толстой воловьей кожи, кольчужной проковки и бронзовых зацепов был вполне жизнеспособен. Полностью железную передачу нынешние мастерские ещё не осилят. Но начать с чего-то более простого — вполне возможно. И для нашей эпохи он являлся колоссальным сдвигом в инженерной мысли. Судя по лицам инженеров, они уже понимали, что сейчас перед ними открылось нечто куда большее, чем механизм для папируса.

— Вашими механизмами я доволен, — подвёл итог я. — Но если вам удастся сделать этот зацепной ремень и улучшить передачи силы, я щедро вознагражу вас.

Мои слова зажгли неподдельный огонь в глазах инженеров.

На этом мой смотр был окончен. На этом я оставил мастерскую и, попрощавшись, направился обратно к делам Палатиума.

***

932 (179) 26 марта, Египет, Александрия, Мусейон

Вот уже несколько дней в священных стенах Мусейона невозможно было найти прежнего спокойствия.

Гермипп всегда считал, что наука не терпит суеты и крика. Шум допустим лишь в споре, чинных диспутах — когда разум сталкивается с разумом. Но до благообразного диспута дело здесь всё ещё не дошло, и от этого предчувствия Гермипп заметно вздрогнул.

Хотя весенний воздух ещё не успел наполниться удушливым зноем, Гермипп устало вытер пот со лба тыльной стороной ладони.

— Равноденствие произошло не в тот день, который указывает календарь! — вновь сорвался на крик старинный друг.

Раньше этот человек отличался редким хладнокровием, и слышать от него подобные вопли было дико.

— Вы — ничтожества, недостойные занимать места в этих чертогах! — в тон ему яростно ответил другой почтенный муж. — Как вы смеете именовать себя преемниками великих учителей, если не способны свести простейшие числа? Это позор! Вы всё напутали в своих таблицах! Ваши расчёты должны были подтвердить порядок небес, а вы заявляете, будто воля божественного Юлия ошибочна?!

— Так попроси солнцу идти вспять! — язвительно бросил третий из глубины зала. — Быть может, Гелиос просто не знает, как его рассчитали люди? Какое дело вечному светилу до наших линеек? Что первично — шаг солнца по небесному своду или человеческие таблицы?

— Бездарь! Ты бы лучше логику Аристотеля перечитал, прежде чем прикрываться именами великих! — подхватил еще кто-то.

Гермипп зажмурился. Он вновь сбился в вычислениях. Медленно вдохнув, заставил себя успокоиться и начал расчёт заново. Ошибиться было нельзя. Ведь это было страшно. Никто не желает остаться в анналах Мусейона самонадеянным глупцом обвинив календарь, по которому живет весь римский мир.

А споры всё продолжались.

Учёные смешивали в одну бурю астрономию, математику, философию, измерения времени, перемежая брань с изысканными софизмами. Некоторые даже Гермиппу были незнакомыми. Спор давно перерос рамки чистой науки, превратившись в состязание ядовитого остроумия.

— Да провалитесь вы все к Аиду и спорьте на берегах Стикса! — не выдержал наконец Гермипп, когда длинный ряд чисел вновь рассыпался у него перед глазами. — Если из-за вашего шума в конечные свитки закрадётся хоть одна неверная сотая часть унции, позор падёт на весь Мусейон! Весь мир будет смеяться, что мы целый год измеряли движение небес — и не сумели правильно сосчитать собственные меры!

На этот раз его услышали. Крикуны постепенно переместились в дальний конец портика, шум отхлынул в дальние залы. Оставшись в относительном уединении, Гермипп с наслаждением вдохнул тишину и вновь склонился над восковой табличкой.

Он также находился в смятении, как и все. Неужели великие умы прошлого всё же ошиблись? Само это предположение звучало почти кощунственно. И дело было вовсе не в погрешности математических знаков. И даже не в устройстве клепсидр или наклоне гномонов. Сами свитки архивов не лгали. Старые записи наблюдений, сопоставленные с нынешними измерениями, упрямо показывали одно и то же: календарь медленно отставал от истинного движения солнца.

Не на час — для вечного круга светил это ничтожная малость. Такую долю времени трудно поймать, и для простых горожан на рынке она не имела бы никакого значения. Но для Мусейона наука не терпела небрежности.

Даже не на половину дня. Хотя и половина дня уже вызвала бы глубокую тревогу среди жрецов, ведь за это время человек успевает сделать множество дел.

Всё было гораздо хуже. Гораздо страшнее! За века накопилось почти два дня расхождения.

С каждым часом расхождения, что обретало плоть, среди учёных нарастали паника и суеверный ужас. Это открытие казалось столь чудовищным, подрывающим сами основы государственного порядка, что некоторые мудрецы попросту отказывались смотреть на таблицы, малодушно соглашаясь чтобы ошибка была размером в час или в полдня.

Гермипп тяжело опустил стилус.

Они считали порознь. Сверяли результаты. Проверяли старые записи. И цифры неизменно сходились. Нет, небеса не изменили своего хода, ошиблись люди.

Зная по собственному опыту, как легко человеческий разум может ошибиться, Гермипп понимал: и великие мудрецы прошлого тоже могли оступиться. Мысль эта звучала дико, почти кощунственно для уха грека. Но разве кто-то из смертных в своём знании может быть выше самой предвечной Музы? Законы космоса безупречны, а боги, должно быть, лишь разбавляют свою скуку, взирая на глупые споры людей, подобно тому, как сам Гермипп с улыбкой наблюдал порой за нелепыми обидами малых детей.

Нет, вычисления были точны. Но теперь требовалось облечь эти числа в такую безупречную форму, чтобы ни один крикун в Сенате или на форуме Александрии не посмел упрекнуть Мусейон в небрежности.

Все эти дни он думал. Почему же прежние учёные не заметили расхождения? Ведь небо не могло изменить свой привычный ход. Ответ казался теперь очевидным. У них не было той простоты вычислений, которой обладали нынешние математики. Новая запись чисел и новые методы расчёта позволяли увидеть то, что раньше тонуло в громоздких таблицах и бесконечных пересчётах.

Нет, отцов календаря не следовало осуждать. Нужно лишь сберечь эти свитки и мягко растолковать эту истину. Они сделали всё, что могли в своё время. А ученики обязаны сделать следующий шаг.

Этот храм мудрости и был воздвигнут для того, чтобы бережно исправлять несовершенство человеческого знания. Там, где оступится один или двое, сотня сплочённых умов непременно отыщет дорогу к истине.

Глава 62

932 (179) 30 марта, Египет, Александрия, дворец префекта

Авид Торкват сидел в кресле наместника Египта, подперев подбородок рукой, покоившейся на подлокотнике, и лишь делал вид, будто внимательно слушает просителей.

Вообще подобное поведение считалось дурным тоном. Перед его трибуналом стояли не плебеи, а уважаемые граждане Александрии, и обычно префект был весьма внимателен к их словам. Однако сегодня его отвлекли, как ему казалось, по сущей мелочи.

Последние дни город немного разбушевался. Учёные спорили, философы кричали друг на друга, астрономы носились по Мусейону как одержимые, а остальные люди ожесточенно спорили на площадях. Но пока всё это не касалось налогов, поставок зерна или не выливалось в прямые угрозы восстания, Авид не видел причин вмешиваться.

Греки.

Даже прожив столетия под властью Рима, они всё равно оставались греками — шумными, вспыльчивыми, которые гораздо больше кричали, чем делали. Вечно спорящими о вещах, которые нормальный человек предпочёл бы обсудить за кубком вина, а не превращать в трагедию вселенского масштаба.

Самого же префекта сейчас куда сильнее тревожили настроения Рима.

После того неудавшегося мятежа, который замышлял Кассий, префект лишний раз удостоверился, что правильно поступил, не поддержав узурпатора. Все обошлось без необходимости сильных потрясений для провинции.

Но смутное чувство тревоги не исчезло. Напротив. Последние месяцы оно лишь крепло.

Он хорошо помнил того легата Августа, который слишком тщательно вынюхивал дела Египта. Помнил и то, как легко тот согласился принять дары. Тогда Авиду казалось, что гроза прошла стороной и все устроилось лучше, чем он надеялся.

Теперь же Авиду всё чаще чудилось: легат узнал гораздо больше, чем показал. И хуже всего было то, что последствий пока не последовало. Это пугало.

Зачем выведывать то, чем впоследствии никак не воспользоваться? Император в переписке с ним ни разу не высказал недовольства и никак не увещевал своего наместника. Рим обычно действовал прямо. Если Император недоволен — он даёт это понять быстро. Но здесь будто повисла тишина.

Авид был слишком опытен, чтобы не понимать: некоторые проблемы имеют скверное свойство напоминать о себе в самый неподходящий момент, спустя долгое время, когда кажется, будто все уже окончательно успокоилось.

И здесь будто повисла тишина. Слишком долгая. Слишком спокойная. А Восток учил: самые опасные удары наносятся спустя время, когда человек уже уверился в собственной безопасности. Но когда Рим успел научиться действовать так же? Он может действовать с опозданием, но всегда прямо, без отлагательств.

Авид медленно потёр висок. Головные боли в последнее время возвращались всё чаще. Приходилось снимать их вином — грубое средство, почти варварское, но оно хотя бы ненадолго позволяло забыться.

Молодой Август Коммод после германской войны неожиданно затих в отношении Египта. Именно это тревожило сильнее всего. Если Египет ему безразличен — зачем тогда присылали легата? Нет, этот юный наследник был слишком непонятен. А непонятные люди опаснее честолюбцев.

Этот юнец оставался для префекта полной загадкой, и Торкват прекрасно понимал, что подобное неведение может в итоге стоить ему очень дорого.

Раньше ещё можно было узнавать дополнительные сведения и искать покровительства через Фаустину. Но этой зимой она умерла. И Авид прекрасно понимал: смерть Августы неизбежно будет иметь последствия для Империи. Она занимала важнейшее место в общении с Императором.

А теперь остался лишь очень непонятный Коммод, которого Марк Аврелий упорно желает сделать единственным преемником. И это нравилось далеко не всем. Многие молчали. Но молчание в Риме никогда не означало согласия.

И что во всем этом водовороте предстоит делать ему? Если где-то вспыхнет новое восстание и случится скорая смена власти — удержится ли Коммод? А если нет, сохранит ли новый Принцепс ему Египет? Скорее всего, нет. Разве что Авид заранее окажется среди нужных людей. Но на кого ставить? Желающих много, но достойных мало.

Авид тяжело вздохнул.

Нет, следовало укрепить своё положение уже сейчас. Напомнить о своей полезности Риму, пока ещё есть время. Вот только как?

— ...Именно поэтому мы считаем, что вы, как префект Египта, должны высказаться по данному поводу и успокоить город, — назойливый, высокопарный голос одного из александрийских магистратов бесцеремонно ворвался в его размышления.

Слова о том, что он «должен», наконец вырвали Авида из размышлений. Префект медленно поднял взгляд. Плохо, если кто-нибудь заметит его рассеянность. Не хватало еще, чтобы по Александрии поползли ненужные слухи. А некоторые способны доплыть и до самого Рима.

Поняв, что упустил нить разговора, Авид решил выиграть время, чтобы разобраться. Его голос прозвучал обманчиво спокойно, но в нем отчетливо послышался металл:

— Я должен? — медленно переспросил он, обводя присутствующих тяжелым взглядом. — Префект Египта, наделенный властью самого Принцепса, что-то должен вам?

В зале повисла тишина. Некоторые из гостей, доселе увлеченно перешептывавшиеся, теперь недоуменно и испуганно переглядывались. Авид Торкват поднялся со своего кресла, его фигура в белоснежной тоге казалась воплощением власти Рима.

— Вы слишком привыкли к моей мягкости, — уже с заметной усталостью произнёс префект. — И это дурно влияет на вашу память. Вы начинаете забывать, кто я, и как подобает говорить с римлянином. Я — префект Августа. Вы пришли в мой дом с шумом из-за каких-то учёных распрей и без должного почтения требуете, чтобы я решил спор, сами, при всем вашем хваленом эллинском уме, не способны уладить?

Раздражение постепенно брало верх. Римский разум бунтовал против этой бессмысленной траты сил. У него на столе лежали отчеты о поставках зерна, недоимках по налогам и неспокойных настроениях среди легионеров на границе с Кушем, а эти люди отвлекали его ради философских диспутов.

— Как ваши споры помогают делам Египта? — продолжил он. — Я поставлен здесь управлять провинцией. Вы пришли помочь мне в этом?

— Но, почтенный префект… — торопливо заговорил седобородый грек. — Речь идет не о пустой софистике. Мы говорим о календаре! О времени для всего мира. Мы все сверяем по нему свои жизни, посевы и праздники. Если в нём ошибка, то это уже касается самого Рима.

Префект сел обратно в кресло.

— Календарь ошибочен? — усмехнулся Авид, испытывая внутреннее облегчение от того, что наконец уловил суть происходящего. — И кто же осмелился это заявить?

— Мы ничего не утверждали, — поспешил пояснить грек, воодушевленный тем, что наместник хотя бы слушает. — Мы наблюдали и считали.

— И как же вы считали, уважаемый? — уже совершенно успокоившись, почти ласково, с едва уловимой иронией поинтересовался Торкват.

Старик замялся, но ему на помощь пришёл один из городских магистратов, шагнувший вперед:

— Наши ученые мужи из Мусейона использовали новую математику, которую юный Август Коммод явил миру. Вам наверняка известно, префект, какое восхищение вызвали эти новые числовые ряды в Мусейоне и способы вычисления. Наш великий математик, уважаемый Гермипп, сумел значительно упростить деление самых малых и запутанных долей. А в благородной астрономии именно точность в долях имеет решающее значение. Ведь небесный порядок редко подчиняется целым числам. Тот, кто быстрее и точнее считает, тот глубже проникает в замыслы богов и лучше понимает ход светил.

Префект не был обделен умом, хотя тонкости чистой науки всегда казались ему излишней роскошью, пригодной лишь для праздных эллинов. Но главное уловил сразу.

— Да, математика Августа действительно полезна, — кивнул он, задумчиво побарабанив пальцами по подлокотнику. — Особенно доказали свою ценность в счислении налогов и ведении хозяйства. Значит, именно его проницательности мы обязаны тем, что ваши мудрецы стали считать точнее?

— Отчасти, — терпеливо продолжил седой грек. — Новые числа и способы вычислений помогли избежать множества ошибок. Юный Цезарь дал нам основу: новые знаки, их сложение, вычитание и правила умножения. Но метод деления — это уже плод трудов Александрийского Мусейона, развившего его начинание.

— Пусть так, — ответил Авид с нарочитым равнодушием, хотя в его голове уже выстраивалась определенная политическая комбинация. — Умение делить — навык, полезный для государства. Если ваше открытие так же надежно, как и математика Коммода, оно, несомненно, заслуживает внимания самого Императора.

Он сделал паузу, погружаясь в размышления. Римский стоицизм учил искать пользу во всем, даже в досужих спорах греков.

— Я намерен отправить письмо в Рим, к Марку Аврелию Августу, и приложу к нему ваши свитки с подробным описанием этого легкого способа деления. Думаю, правителям будет любопытно взглянуть на плоды семян, посеянных Цезарем.

Просители склонили головы в глубоком, почтительном поклоне, принимая эту редкую похвалу от сурового наместника. Однако магистрат, судя по всему, не собирался отступать так легко.

— Но как же нам быть с календарем, префект?

Авид вновь задумался. До него наконец дошло, что александрийские математики совершили нечто куда более серьезное, чем простое упражнение в стенах Мусейона. Они посягнули на основу основ, священный порядок времени.

Префект понимал, что в данном случае их обращение к нему вполне законно: любые изменения в летоисчислении находились в исключительной власти великого понтифика и Императора. Последний раз великую реформу проводил божественный Юлий Цезарь, и с тех пор календарь считался незыблемым.

— И насколько же ошибается календарь? — уточнил он.

— Мы сопоставили нынешние наблюдения с древними записями Мусейона. — горячо пояснял грем — Со времён божественного Юлия прошло уже достаточно лет, чтобы расхождение стало заметным. Год оказался немного короче, чем полагали прежде. Совсем ненамного. Настолько мало, что человек не заметит этого за свою жизнь. Но ошибка накапливается.

— Насколько?

— Примерно один день за сто с небольшим лет.

Авид нахмурился, взвесив услышанное:

— И из-за этого вы подняли шум на весь город? — он пренебрежительно фыркнул, и на его губах появилась холодная усмешка. — И эта крошечная, едва заметная часть вызвала столько споров? Я понял бы ваше волнение, если бы речь шла о часе, о дне, о неделимом отрезке времени, который можно ощутить.

— О префект, умоляю, выслушайте меня! — взволнованно воскликнул старик, делая шаг вперед. — Верно что для одного года это ничтожно. Но со времён Цезаря уже прошло более двух столетий. Весеннее равноденствие сместилось почти на два дня относительно тех дат, что были прежде. Именно это явное несоответствие на небесах и помогло понять ошибку. А через века смещение станет ещё больше. Этот бег не остановится. Тогда потомки начнут путаться и в праздниках, и в сельских работах, и в старых записях.

— Два дня со времен Юлия? — на этот раз Авид поразился искренне, его напускное равнодушие мгновенно испарилось.

Два дня. Это уже звучало не как спор книжников, а как нечто значительное.

— Подобное утверждение звучит весомо. Вы уверены в своих расчётах? Что, если у вас закралась ошибка, и ваша попытка исправить календарь принесет будущим поколениям еще больший хаос?

— Настолько, насколько человеку вообще дозволено быть уверенным в движении небес, — с достоинством ответил астроном. — Мы перепроверяли вычисления многократно. Разными способами. Независимо друг от друга.

Авид медленно постучал пальцами по подлокотнику.

— Допустим, вы правы. Что тогда предлагаете?

— Решение должно быть таким же, каким некогда воспользовался сам божественный Юлий, — ответил грек. — Ведь и нынешний календарь божественного Юлия не состоит из совершенно равных дней. Тогда лишнюю четверть дня собирали в один дополнительный день каждые четыре года. Нам лишь нужно применить схожий закон: удерживать или добавлять день тогда, когда из этих ничтожных долей накопится целый день.

Авид задумался. А затем внезапно изнутри его волной захлестнуло глубокое, расчетливое удовлетворение. Теперь он смотрел на стоявших перед ним просителей совсем другими глазами — не как на досадную помеху, а как на возможность. Возможность оказаться полезным. Префект медленно выпрямился в кресле и впервые за весь разговор улыбнулся по-настоящему доброжелательно, сменив прежнюю суровость.

— Вы правильно сделали, что пришли именно ко мне с этим вопросом, — произнёс он. — Если ваши расчёты верны, то дело касается не только Египта. Что толку, если лишь Александрия будет считать время точнее, тогда как остальная Империя продолжит жить по прежнему счёту? Это породит ещё большую путаницу — и для наших потомков, и для государственных дел.

Он сделал небольшую паузу.

— Подобные вопросы вправе решать лишь Рим. Лишь великий понтифик и Августы могут изменить календарь Империи. А потому мы обязаны, именно обязаны донести эти великие открытия до самого Рима, до великого понтифика и императора.

Лица греков постепенно светлели.

— Наш мудрый Марк Аврелий Август и Коммод Август наверняка пожелают лично ознакомиться с вашими трудами, — продолжил Авид. — И потому я помогу вам. Я организую ваше путешествие в Рим, снабжу письмами и распоряжусь, чтобы вам оказали должный приём. Вы явили миру победу человеческого разума в постижении законов Логоса, и Рим должен узнать ваши имена.

Теперь учёные уже не скрывали волнения. Префект поднялся со своего кресла, давая понять, что решение принято и обжалованию не подлежит.

— Чтобы не терять драгоценного времени, я лично поспособствую вашему делу. Вам не следует беспокоиться о расходах, — великодушно добавил префект. — Всё будет оплачено за счёт администрации Египта. Мусейон не должен выглядеть бедным перед очами Августов.

— Благодарим вас, почтенный префект! — почти восторженно воскликнул один из учёных. — Мы ни на миг не сомневались в твоей справедливости и мудрости. Твое заступничество вернет покой в умы граждан и восстановит предвечный порядок. Мы и надеяться не смели на столь великое содействие.

— Я лишь исполняю свой долг, — сдержанно ответил Авид с мягкой улыбкой, внутренне упиваясь их почтением. — Александрия издревле была жемчужиной наук, и я горд, что именно наш город явит миру безупречный календарь. Просто помните об этом соискании истины, когда предстанете пред очами Августов.

Магистраты и ученые вновь поклонились, выражая безмерную признательность наместнику.

— А чтобы прекратить ненужные слухи и споры в городе, — продолжил префект, — я сегодня же направлю глашатаев во все концы Александрии. Распоряжусь объявить, что Мусейон завершил исследования и что их результаты будут представлены Августам для рассмотрения и в скором времени обитатели Империи увидят новый эдикт принцепса, утверждающий поправку к закону времени. Люди должны знать: никакого безумия или ошибки здесь нет.

Услышав это, городские магистраты облегченно вздохнули. Самая опасная искра, грозившая поджечь мятежный город — спор о священных днях и празднествах, — была погашена твердой волей наместника.

Когда гости удалились, Авид некоторое время сидел молча. Затем налил в серебряный кубок благородного фалернского вина и разбавил его со студеной водой. Он всё-таки не варвар.

***

932 (179) 5 апреля, провинция Трёх Дакий, предгорья Карпат

Пертинакс плотнее запахнул тяжёлый походный плащ, подбитый медвежьим мехом.

В предгорьях, весна уже тронула долины, но в горах зима отступала неохотно. В расщелинах лежал серый снег, а на дальних вершинах белели холодные шапки, словно сами горы не желали признавать приход весны.

Местный проводник, дак из тех, кто давно принял римскую власть, рассказывал, что в низинах снег скоро сойдёт, но в тенистых местах держится до мая, а выше, на перевалах и под самыми гребнями, белые пятна иной год видны и в начале июня.

Не то чтобы Пертинаксу хотелось смотреть на эти неуютные горы. Но он считал необходимым лично проверить, как идут дела с укреплением северных земель Империи.

От этой мысли он невольно фыркнул.

То, что выглядело стройно и почти красиво на карте, — Карпатский лимес, новая северная стена порядка, — здесь, на холодном ветру, оказывалось далёким даже от настоящего начала.

Он посмотрел на север. Там уже лежали земли костобоков. Именно там, по императорскому замыслу, должен был когда-нибудь начаться новый рубеж, потянуться вдоль горной гряды и, постепенно загибаясь на запад, соединиться с северными укреплениями Маркомании. А потом соединится с укреплениями Реции.

Но эти земли не принадлежали Риму.

Да, костобоки сейчас считались клиентами Рима. Да, луги пока сохраняли спокойствие. Буры, осы, котины — все они были умиротворены, обложены обязательствами, связаны клятвами, дарами, заложниками и страхом. Но кто из них останется спокойным, если римляне начнут строить дороги, склады и форты на их земле? Одно дело — наблюдательные вышки у торговых мест, укреплённые дворы для переговоров и охраны купцов. Другое — настоящий лимес, форты и склады для фуража, за которым всегда идёт не только камень, но и закон.

Пертинакс глянул вниз, в долину, из которой они пару часов взбирались на этот утёс. Там радовал глаз кастеллум. Его уже начали расширять, превращая из малого укрепления в более основательный форт. На карте такой пункт мог показаться излишним. Но сам легат так не считал. Любое соседство с варварами делало укрепление нужным. Вопрос был лишь в том, насколько сильно его укреплять и сколько зерна, железа, людей и мулов можно позволить себе закопать в эту каменистую землю.

Император говорил о северном лимесе. Но Пертинакс всё яснее понимал: сейчас они строили не сам лимес, а путь к нему.

Расширялись склады. Прокладывались и правились дороги. В безопасные земли медленно, но неотвратимо свозили зерно, фураж, железо, дерево, запасные щиты, колья, ремни, гвозди, инструменты.

И, конечно, некоторые бенефициарии уже решили, что будущий лимес — удачная возможность погреть руки. Дело и без того было дорогое, медленное и трудное. А тут ещё находились пройдохи, готовые украсть у стены, которой ещё даже не было. Вот и здесь пришлось сверять складские записи с донесением бенефициария. Как обычно, не сошлось.

Глядя на незыблемые горы, легат вдруг поймал себя на желании обрести такое же спокойствие, какое было у этих камней. Но спокойствия не было. Он чувствовал: они всё ещё находятся в войне. Просто войну на время прервали, но так и не довели до конца.

Племена перестали нападать на Рим, но не перестали завидовать и ненавидеть. А Риму нужен новый надежный и крепкий лимес что будет проходить по их землям. Да и недовольных хватало. Хоть многие воинственные вожди были казнены, лишены власти, и малая часть покорились только потому, что рядом стояли легионы. Но самые хитрые, умные и изворотливые успели уйти на север, за пределы досягаемости римской спаты. Часть — на севере Маркомании, кто к дальним родичам. Туда, где слово Рима ещё звучало как угроза, но не как закон. Но все находились на землях которые нужны Империи.

Пертинакс уже был на севере Маркомании и проводил там инспекцию. Там лучше понимали, что война не окончена. Поэтому и порядка было больше, и воровства меньше. Опасались. Здесь же, на севере Сарматии и Дакии, гарнизоны заметно расслабились, словно само слово “провинция” уже могло защитить их. Пришлось немало говорить, убеждать, грозить и объяснять, что они заблуждаются. Некоторые вняли. Некоторых пришлось заменить.

Limes Carpaticus…

Он манил перспективой мира и безопасности. И он же пугал тем, как далёк был от завершения. Пертинакс посмотрел на юг, туда, где далеко, за многими милями, лежал старый Истр. Дунайский лимес тоже оказался не идеальным. Война показала его слабости. Но он был. Он стоял. За ним тянулись дороги, склады, города, законы, привычка повиноваться. А теперь Данубий[1] остался позади.

Империя напоминала зверя, который вцепился в слишком большой кусок добычи. Выплюнуть нельзя — голод и гордость не позволят. Проглотить сразу — невозможно. Слишком много крови, денег и труда уже ушло на Маркоманию и Сарматию, чтобы отказаться от них. А еще это опасно. Варвары поняли бы это только как слабость.

Сейчас многих сдерживали не только легионы и не только укрепления. Их сдерживал страх. И порой страх держал крепче, чем стена. Если страх перед Империей исчезнет, то на Рим набросятся. Не одной великой армией, а стаей малых, настырных и голодных племён. Каждое по отдельности неопасно и с каждым Рим справится. Но если такие укусы будут повторяться без конца, даже самый сильный зверь может истечь кровью. Об этом писал ему Август. Впрочем Пертинакс и сам понимал это, будучи полностью согласен с Императором.

Борьба всё равно грядёт. Вопрос лишь в том, кто первым решится и откуда придёт удар.

Риму нужно время.

Нужно вгрызться в эту землю, связать её дорогами, придавить гарнизонами, накормить складами, обложить обязательствами, приручить выгодой и страхом. И только потом снова идти на север, к вожделенному лимесу. Пока же оставалось накапливать силы, прокладывать дороги в безопасных землях, укреплять кастеллы, форты и каструмы, наполнять склады.

— Где начинаются земли костобоков? — спросил легат.

Дак некоторое время молчал. Он смотрел не на Пертинакса, а на дальнюю гряду. Ветер дул с его стороны и нос улавливал волчий запах от его мехового плаща.

— Если по свиткам, то за той грядой, — наконец сказал он и указал рукой. — Но пастухи не смотрят на ваши карты. Наши заходят туда, их люди заходят сюда. Осторожно заходят. Никому не хочется остаться в горах с проломленной головой, если увидят на чужом пастбище.

— А к торговцам как относятся? — с любопытством спросил Пертинакс.

— Торговец не идёт с пустыми руками, — ответил проводник. — У него всегда есть малые дары для неожиданных встреч: соль, нож, пряжка, кусок хорошей ткани. Поэтому проходят без пролития крови. Торговцы нужны всем. Если кто по глупости тронет их без причины, отвечать придётся не только перед чужими, но и перед своими старейшинами. Но всё равно без охраны в те места не ходят.

— А твоё племя как относится к костобокам?

Проводник пожал плечами.

— У нас есть их дочери в жёнах. У них есть наши. Деды говорят, раньше ходили друг к другу чаще. Теперь меньше. Рим пришёл и дороги изменились. Но летние пастбища, водопои и старые тропы никуда не исчезли. Отары не знают, где кончается одна земля и начинается другая.

— Что ж, пора спускаться, — произнес легат, поежившись от налетевшего порыва ветра, и направился по тропе вниз, в сторону кастеллума.

Спуск был легче подъёма, но тоже занял время. К укреплению они подошли как раз к обеду. Центурион Гай Валерий Лентул, praepositus castelli, предложил легату разделить трапезу.

После еды люди обычно расположены к благодушию, но Пертинакс не для того поднимался на холодный утёс и сверял складские таблички, чтобы теперь говорить о погоде.

— Твой бенефициарий слишком много мешков теряет по дороге, центурион, — процедил легат, глядя Лентулу прямо в глаза. — В неспокойной Маркомании, где дороги куда хуже здешних, пропадают по три-четыре мешка. Так что советую найти хотя бы пять из потерянных двенадцати мешков ячменя.

Лентул заметно напрягся.

— Времени прошло немного. — с заметным волнением в голосе ответил Лентул. — Мы отправим людей туда, где, по словам бенефициария, повозка сбилась с дороги. Мешки должны найтись.

— Ищите, — холодно сказал Пертинакс. — Может, вместе с ними найдёте потерянные гвозди, ремни и пилы. Повозки у вас слишком часто падают в пропасти.

Центурион опустил взгляд.

— Эти земли будут под пристальным взором, Лентул, — продолжил легат. — Не только из-за костобоков. Из-за вас тоже. Подумай, как привлечь местных к правке дорог. Дороги здесь действительно в лучшем состоянии, но их надо держать такими. Твои люди заняты стройкой, а без дороги этот будущий форт останется каменной ловушкой.

— Местные не выказывают особого рвения к общественным работам на благо Рима. — скривился центурион.

— А ты поделись с ними. — ответил Пертинакс. — Не обещаниями, а зерном. Из тех мешков, которые найдёшь. За десять мешков, думаешь, старейшины не согласятся прислать людей?

— Думаю, согласятся, — нехотя признал Лентул. — Но тогда нам самим может не хватить.

— Я уже сказал: ваш будущий форт будет под моим взором, — напомнил легат, и голос его стал жёстче. — Значит, продовольствие для нужд гарнизона и работ вам выделят. Но пусть новый бенефициарий будет внимательнее.

— Я лично разъясню ему. — покорно кивнул препозитус.

— Объясни. А теперь слушай внимательно. Костобоков не задирать. Я знаю, как обычно это делается на лимесе: лишний мешок с купца, лишняя овца у пастуха, лишний удар палкой, чтобы помнили, кто здесь Рим. Сейчас так нельзя. Наоборот, старайтесь налаживать с ними связь. Император желает видеть их племена дружественными Риму. От себя добавлю: нам дорого обойдётся, если костобоки решат повторить свой набег, как во время войны. Нам нужно, чтобы здесь было тихо. Понял?

— Понял, легат. Но как решать споры за водопои и летние пастбища?

— Спрашивай совета у местных даков. Они лучше понимают, как говорить со своими родичами за грядой. Где можно — мирить. Где нельзя — удерживать обе стороны от крови. Нам сейчас важно не только соблюдать закон, но и укрепить мир. Помни мои слова.

— Я понял, — кивнул центурион.

На этом дела в этом углу провинции были закончены. Пертинакс решил, что завтра утром можно начинать обратный путь к Карнунту. Но, прежде чем лечь спать, он велел писарю приготовить короткое донесение Августам о состоянии дел.

Взяв свиток и прочитав написанное, он дописал своей рукой: “Карпатский лимес еще далек. Костобоки не ищут римского закона добровольно.”

———

1 - Danubius латинское название Дуная. Римляне использовали оба названия: Danubius чаще верхнее и среднее течение, Ister (Hister) — особенно у греков и в литературной традиции для нижнего течения.

***

932 (179) 12 апреля, Остия, портовая зона

Закончив разговор с Сульпицием Кандием и дав последние наставления перед непростым путешествием в Египет, я знаком подозвал Регула.

Тот стоял неподалёку, одетый как обычный глава охраны, и смотрел на происходящее с привычно недовольным видом. Впрочем, настроение у него действительно было скверное, и я решил прежде поговорить с другом.

Когда он подошёл, я некоторое время молча наблюдал за суетой порта.

Остия никогда не знала покоя. Но сейчас, когда весна окончательно вступала в свои права и начинался новый навигационный сезон, работа кипела особенно бурно. Моряки проверяли корабли, меняли снасти, осматривали корпуса, простоявшие всю зиму на берегу.

Море ещё оставалось капризным, но уже позволяло осторожные переходы вдоль побережья. Предстоящее путешествие обещало быть долгим, однако достаточно безопасным, чтобы не опасаться за людей и опытные механизмы, которые сейчас грузили в разобранном виде.

На фоне остальных инженеров Примиген выглядел наседкой, охраняющей выводок цыплят. Он провожал каждую погрузку таким взглядом, будто грузчики собирались утопить его творения ещё до отплытия.

— Осторожнее! — в очередной раз не выдержал он. — Кто вам вообще доверил такую работу? Поломаете же! Держи крепче! И укладывайте так, чтобы не болталось! И не вздумайте кормить этим Нептуна — ему такие дары ни к чему! Мы ему ещё принесём что-нибудь полезнее... Потом! Да не туда! Эти ящики грузят последними! Тяжёлые — вниз, лёгкие — наверх! О боги...

За прошедший месяц инженеры успели не только усовершенствовать сами механизмы, но и довести до ума новый приводной ремень. Испытания показали, что конструкция работает надёжно. Конечно, улучшать её можно было бесконечно, однако я прекрасно понимал, что совершенство недостижимо. Поэтому решил, что механизмы уже достаточно хороши для дела.

Теперь их ожидал Египет, где предстояло построить первую папирусную мануфактуру Империи. А все новые доработки, поломки и усовершенствования пусть делают уже на месте.

— За ними тоже присматривай, — кивнул я на инженеров. — Сомневаюсь, что они осмелятся что-то утаивать, но и вам это будет полезно.

— Хорошо, — кивнул Регул.

Я вздохнул и, взглянув на друга, спросил прямо:

— Так чем ты недоволен?

— Мы не готовы, — поджав губы, ответил Корнелий. — Нам тоже не помешало бы уметь то, чему вы учили Экзекуторов.

— Согласен, — кивнул я. — Всем полезно. Даже каменщику не помешает уметь махать кулаками. Но в работе он всё же не кулаками машет. У вас другое дело. Если дошло до того, что вам приходится хвататься за ножи и дубинки, значит, что-то уже пошло не так. Тогда важнее отступить, сохранить людей и сведения.

Регул промолчал.

— Да, звучит неприятно, — признал я. — Но ваша работа не должна доводить дело до открытой схватки. К тому же вы все прошли легион. Не стоит недооценивать себя.

Он едва заметно кивнул.

— Тебе самому не хочется вернуться в Египет? Разве ты забыл всё, что мы раньше обсуждали?

— Помню, — коротко ответил он. — Провинция непростая.

— Непростая? — я невольно усмехнулся. — Она жизненно важна для нас. Для Империи и Рима. Думаешь, зря её оградили, запретив сенаторам посещать Египет без особого разрешения? Но одного запрета мало. Птолемеево наследие слишком глубоко укоренилось в этой земле. Сколько времени они уже под властью Рима, а всё равно считают себя особенными.

— Да, ты говорил, Август.

— И я напомню. Вспомни, как всё было непросто во время войны. Нам не нужно ждать, пока подобное повторится. Раз это наша провинция, значит, там должен быть порядок Рима.

Регул взглянул на меня, чуть приподняв бровь.

— Новый порядок, — поправился я. — То, что ты знаешь с прошлой поездки, уже мало. Если просто повторить старое, мы ничего не докажем. Нужны сведения, имена, счета, связи, доказательства. И вы должны научиться всё это собирать.

— Соберём, Август, — уже менее напряжённо заверил меня Регул. — Ты прав. Мы хорошо подготовились. Никто не заподозрит, кто мы.

— Не слишком ли много охраны? — с запоздалым сомнением спросил я.

— Нет. Для вашего дела вы сами решаете, сколько охраны брать. А остальные нанялись моряками, бенефициариями и просто людьми для поручений. Я подумал об этом. Не все сойдут на берег в Александрии.

— Это хорошо, — повеселел я. — Рад, что ты заметил и сам исправил.

Я продолжал наблюдать за погрузкой, а затем перевёл взгляд на Сульпиция. Он показал себя исполнительным человеком, стоящим на своём месте. Поэтому я решил дать ему шанс проявить себя дальше.

Ведь по сути, то, чем сейчас занимался весь проект «Вулкан», было не его настоящим уровнем. Всё равно что использовать золотую фибулу как молоток. Но на деле этот уровень ещё только предстояло выстроить. Им нужно было понять производство Империи с самого низа: от рук мастера, от цены железа, от тупящегося ножа, от груза, который кто-то не так уложил в трюме.

Я задумал строить новую структуру производства почти с чистого листа, а уже со временем втягивать в неё существующее производство Империи. Потому что даже то, что принадлежало нам, нельзя было назвать единой системой. Это было имущество, богатство, мастерские, рабы, контракты, но не порядок.

Примиген тем временем продолжал распекать матросов. И тут он был отчасти прав. Капитан получил щедрое предложение, а часть его экипажа была заменена новыми людьми, «жаждущими моря». В Александрии их жажда должна будет внезапно иссякнуть. Полностью заменить экипаж было бы опасно, поэтому остался необходимый костяк — те, кто действительно смогут провести корабль в Египет и вернуть его обратно.

Вообще, мне понравились люди, которых нашёл Сульпиций. Я удостоверился, что знаний и компетенций у нынешних мастеров и инженеров хватает, чтобы двигать науку и производство дальше. Не разума, а лишь направления и стимула не хватало им менять привычный порядок.

Многие производства, особенно военные, просто не видели необходимости в изменениях. Заказы поступали, деньги платили, мастера работали как прежде.

Поэтому изменить такое состояние дел можно было только созданием новой отдельной структуры, которая может существовать лишь на дотации Августов.

Эта скромная попытка создать опытный инженерный коллектив должна была стать тараном и факелом для остальных. Тараном — чтобы пробить стену старой привычки. Факелом — чтобы показать путь тем, кто способен увидеть дальше своего верстака.

Хотя, скорее всего, даже имея такой пример, немногие сумеют перестроиться. Для этого нужен капитал, свободный, который можно вложить в риск. И думается мне, что в случае успеха Кассы такой капитал в первую очередь появится именно у нас. Возможность то будет у многих, но желание и лучшие условия — именно у нашей семьи.

А далее, по законам экономики, старое производство начнёт перемалываться новым. Кто поймёт перспективу — тот выживет и поднимется. Остальные не исчезнут, нет. Их участь будет работать на новых производствах уже не хозяевами мастерских, а наёмными людьми.

Возвращаясь мыслями к инженерам, вспомнил недавний разговор после последнего показа механизмов. Они смогли распознать потенциал механизации труда и использования силы воды. Например, Примиген и Лабер задумались, что резать можно не только траву, но и что-то более тяжёлое — древесину, а может, со временем и камень.

В любом случае держал эти новшества в уме и позже всё равно подвёл бы их к этой мысли. Но я внутренне ликовал от того, что они смогли додуматься до этого сами. Ведь это было подтверждением моего принципа: дать голодному не рыбу, а удочку.

И если они уже подхватывают мои идеи и развивают их, значит, я могу надеяться, что дело не остановится вместе с моей смертью.

После их рассуждений и Фирм, как всегда скупо, но по делу, заметил, что тот же принцип можно будет однажды применить и у кузнецов[1].

Поэтому я счёл важным намекнуть им, что Египет для них — не конец дела, а лишь начало. Возможно, они получат возможность проявить себя и в Университете. Но этого я пока не сказал, чтобы не смущать их лишней информацией. Они, как и другие специалисты, найденные кураторами «Вулкана», должны стать глашатаями новой мысли для мастеров и учёных.

Прервав эти сладкие грёзы, я повернулся к легату:

— Жду от тебя писем с того самого дня, как ступишь на землю Египта. И помни о ведении Commentarii Expeditionis.

— Буду отправлять при любой возможности, — кивнул Корнелий.

То, что я назвал commentarii expeditionis, мне привычнее было бы назвать экспедиционным журналом. Однако это слово здесь лишнее для окружающих. Суть, впрочем, оставалась той же: официальный документ, который легат будет заполнять по мере выполнения задач.

Пока это первый опыт, но такие записи в будущем станут учить вести и в Военной Академии. К сожалению, к командованию не всегда приходят самые достойные. Порой власть получают люди некомпетентные, порой с чрезмерными амбициями. Читая военную историю Рима, я не раз едва не выл от несправедливости и глупостей, которые совершали иные консулы или легаты прошлого.

Не всегда таких людей можно привлечь к ответственности. Не всегда можно доказать злой умысел, трусость или небрежность. Но обязательные записи, которые станут частью службы, хотя бы в некоторых случаях помогут восстановить ход событий. Не всегда они спасут от глупости, но заставят глупость оставлять следы. Для порядка и этого уже немало.

Наконец всё было погружено. Люди поднялись на борт, ящики закрепили в трюмах, и лишь Корнелий всё ещё стоял рядом со мной.

Кораблей было три.

Главная, большая navis oneraria приняла на себя большую часть разобранных механизмов, инструментов и тяжёлых ящиков. Второе торговое судно везло запасные детали, материалы и часть людей Сульпиция. Третье, более быстрое, держалось будто бы само по себе, но именно на нём находилась часть людей Регула.

В Остии никого не удивишь несколькими судами, уходящими весной к Александрии.

Магистр главного судна уже что-то кричал о ветре и необходимости скорее отходить. Я не стал задерживать Регула.

Крепко сжав его правую руку, я посмотрел ему в глаза и сказал:

— Доброго тебе пути. Да будут к вам благосклонны Фортуна и Нептун. — И, слегка запнувшись добавил — Возвращайся.

— Спасибо, Август, — ответил Корнелий и так же крепко сжал мою руку. — Мы всё сделаем, как ты учил.

Я остался на причале ещё долго. Сначала от берега отошло главное грузовое судно. Потом второе. Последним, будто не имея к ним никакого отношения, снялось с места судно сопровождения.

Тревоги в груди не было. Было другое чувство. Я остро ощутил щемящее чувство волнения от значимости этих судов. Но дальше от меня почти ничего не зависит. Оставалось ждать и верить, что люди, которых я выбрал, справятся.

———

1 — Ранее, я указывал что Коммоду Эгнаций рассказывал о видимых им кузниц с водяным колесом. Я ошибался. Как рассказывают историки: римляне не знали о применении колеса в этом деле. У римлян были огромные молоты которые приводись через рычажную систему рабами или рабочами. Но водяной механизации, увы, не было. Автор посчитал слишком сильным изменением ради исторической достоверности, посему прошу воспринять тот эпизод как рассказ именно о мощных молотах что приводились ручной силой рабочими. Но и в том Коммод рассмотрел как попытку механизации.

***

932 (179) 16 апреля, Паннония, Виндобона

Хоть день и не был нундинальным, дела не ждали: весной каждый день важен для того, кто кормится своим полем. За зиму оказалось, что немало инструмента требует правки у мастеров. Кое-что они могли починить сами, но нашлось несколько железных деталей, которые следовало отнести кузнецу. А своего кузнеца в Тере Марции не было. Поэтому, собрав всё сломанное и требующее городского ремонта, Гай Марций Руф запряг телегу и отправился в Виндобону.

Дорога была недолгой, но всё равно, по старой легионерской привычке, погружала Руфа в размышления. А что ещё оставалось делать в пути?

Он смотрел на дорогу и думал о своей жизни: что сделал правильно, а в чём ошибся. Вспомнилась война, закончившаяся более двух лет назад. Да, тогда было тяжело, со вздохом думал он. Если бы она продолжалась ещё несколько лет, их провинцию совсем бы истощило.

Мысль перешла к Августам и к тому, что он слышал об умиротворении варваров. Говорили, будто в племенах прошла знатная резня, после которой буйные вожди притихли, а остальные стали послушнее. Руфу было трудно в это поверить. Он знал, как воюют легионы, знал, как тяжела настоящая война, и германцы были не из тех, кто позволил бы просто перебить себя легко, без ответа. Наверное, как всегда, приврали. Обычное дело.

Но мир всё же настал.

Хотя какой это был мир? Эта война доказала Руфу только одно: с варварами можно вести дела, но лишь держа руку на гладиусе. Доверять им было бы глупо.

От этой мысли он задумался о новой провинции по ту сторону реки. Насчёт неё его обуревали смешанные чувства. Вроде бы хорошо: лимес отошёл на север. Значит, им здесь должно стать спокойнее. Но как может быть спокойнее, если теперь под боком целая провинция германцев? Он вздохнул. Ему была понятна и казалась надёжной граница по реке. Да, её всё равно переплывали и нарушали. Но это было не так просто. А теперь? Он видел, как часть легионеров, стоявших в лагере Виндобоны, ушла на север. И от этого ему было не спокойнее, а тревожнее.

Тревоги… Они, наверное, и были бессменными спутниками мирной жизни. Руф с теплотой вспоминал спокойный и понятный порядок легиона. Казалось бы, именно там следовало опасаться смерти. Но жизнь, как оказалось, умела удивлять.

Он вдруг вспомнил тот день, когда на форуме Виндобоны какой-то философ рассказывал им о новом учении. Время и дела уже выветрили те чувства, которые он тогда испытал. Тогда ему почему-то казалось, что это важно. Что что-то изменится к лучшему. Наверное, многие слушали именно потому, что надеялись на хорошее. Но жизнь шла дальше. Те же цены, те же дела, тот же труд, тот же порядок. И потому он, как и другие, почти перестал думать о том Стоицизме Империи.

Да, дело хорошее, с некоторым сожалением вспоминал Руф слова философа. Но за эти годы не сказать, чтобы жизнь сильно изменилась к лучшему.

Хотя почему нет? Мир — это уже хорошо. Торговцы вернулись, дела понемногу пошли. Особенно всё, что касалось помощи в обустройстве новой провинции. А поскольку дороги к ней шли через Паннонию, это сказывалось на делах. Только не у всех, с сожалением отметил он. Может, в городах жизнь и оживилась, но для его Теры Марции всё шло почти по-прежнему. Успевай только выплачивать долг ростовщику.

Тут он вздохнул. Долг никак не удавалось погасить. Проклятые доли цепко держали его на пути к свободе.

Но всё же не всё было плохо. После смерти детей от той проклятой чумы жена родила ему ещё двоих сыновей. Старшему уже пять, младшему — три. Они стали светом в его хмурой жизни, но глядел он на них с затаённым страхом. Руф помнил, как легко боги забирают то, что сами будто бы благословили.

У других тоже появились дети. Не все, конечно, выжили. Но он с надеждой смотрел на этих шестерых мальцов, что теперь бегали по Тере Марции. Значит, это ещё не конец. Значит, деревня держится. Но о процветании и благополучии речи всё равно не было. Приходилось много работать.

С этими мыслями он въехал в ворота Виндобоны, и воспоминания сами собой отступили.

У кузнеца была небольшая очередь, поэтому Руфу пришлось немного вздремнуть в телеге, пока его не окликнули. С работой кузнец справился быстро. Руф внимательно осмотрел каждый инструмент. Этому он научился ещё в первый год службы. Но кузнец своё дело знал, и придраться было не к чему.

С затаённым вздохом Руф отсчитал асы. Теперь можно было возвращаться. Но желудок напомнил о горячей еде в попине, и, подумав, что он давно там не был, Руф решил устроить себе маленький праздник.

В знакомой попине, казалось, всё было по-прежнему. Мастера неспешно ели, обмениваясь новостями. В углу за одним столом сидела пара знакомых ему земледельцев. Один из них стоял перед ним в очереди у кузнеца. Видимо, мысли у них были схожие.

Руф уже собирался направиться к ним, когда услышал знакомый окрик:

— О, да это же Марций Руф! Эй, старина, иди к нам! — махнул ему рукой неунывающий Павлий Лонгин.

С ним за столом сидел ещё один мастер и какой-то хорошо выглядевший незнакомец. По виду тот напоминал торговца. Хотя, скорее, не самого торговца, а помощника или порученца при человеке побогаче. С лёгким сомнением Руф ещё раз оглядел зал, но всё же направился к столу бондаря.

— Сегодня же не нундины, чего это ты припёрся в город? — весело подначил его Павлий.

— Да вот давно не видел твою рожу, дай, думаю, загляну, жив ли ты, — не остался в долгу Руф.

— Ха! Смотри, я за это денег не беру, — оскалился бондарь. — Только для тебя, как для друга.

— Да вот смотрю и вспоминаю, что на тебя и бесплатно смотреть тошно. Кто тебе хоть ас даст?

— Я не какой-то актёришка, чтобы торговать своим лицом, — примирительно махнул рукой Павлий.

Как раз подошёл служка. Выслушав заказ Руфа, он кивнул и ушёл. Бывший легионер тем временем взглянул на собеседников Лонгина, которые до сих пор молчали. Мастера он знал: это был столяр, и с бондарем они почти всегда обедали вместе. А вот третий точно был не прост. И этим возбуждал любопытство.

— Познакомьтесь, — помог Павлий, поняв неловкую паузу. — Марций Руф, ветеран, а теперь старший в той дыре, что назвали Терой Марцией. Но у него самые вкусные тыквы и бобы! А это Тит Атилий, инститор уважаемого Марка Веттия Прима, торговца из Рима.

— Будем знакомы, — кивнул Руф и протянул ему руку.

— Будем, — едва улыбнулся Тит, но руку пожал.

Довольно быстро Руфу принесли заказ. Остальные принялись за еду раньше, но растягивали её разговорами, так что некоторое время все просто утоляли голод. Руф даже прикрыл глаза от удовольствия, пробуя пряную тыквенно-морковную похлёбку.

Наконец, когда голод уже не мешал разговорам, соседи за столом расположились свободнее.

— Слушай, Руф, ты ведь, когда служил в легионе, денарии получал? — неожиданно спросил Лонгин.

— Получал, — усмехнулся Марций. — Да когда это было!

— А у тебя случайно не сохранилось старых денариев? — допытывался бондарь. — Ну, доброй чеканки. Траяна, Адриана, Антонина…

— А тебе к чему знать? — насторожился Руф. — Ты мне друг, но о таком не рассказывают на каждом углу.

— Да мне-то ни к чему, — махнул рукой Павлий. — Но если бы имел, вот Атилий такие меняет.

— Как это? — удивился Руф.

— Веттий велел мне менять старые денарии на свежую чеканку, — пояснил инститор. — Курс даю выше, чем у менял.

— Хм… — Руф почесал подбородок. — Выше, чем у менял, это хорошо. Надо поспрашивать своих. Может, кто и держит такие. Только не знаю, захотят ли менять. Всё же старые…

Все понимающе кивнули.

— Я задержусь здесь примерно на неделю, — сказал Атилий. — Если кто надумает, меня можно будет найти.

— А зачем вам старые? — всё допытывался бывший легионер.

Он не любил продешевить. А тут явно было что-то неспроста.

— Отнесём в Рим, в Кассу, — легко ответил Атилий. — Здесь вам филиал откроют ещё не скоро. А так вы немного заработаете на обмене, а мы получим добрую монету для дела.

— В какую ещё Кассу? — удивился ветеран.

— О боги, Руф! — всплеснул руками бондарь. — Только не говори, что ты слышишь об этом впервые!

— Эдикт приняли ещё прошлым летом, — с лёгкой небрежностью подтвердил инститор. — А в Риме уже пробуют первую открытую Кассу. Об этом только ленивый не говорил.

— Может, ленивые и говорили, — почесал голову Руф. — Да только мы в Тере Марции не ленимся. Нам после войны работать приходится много, чтобы с долгами расплатиться. Так что на досуг времени не остаётся.

Атилий понятливо кивнул.

— Ну, если дело не в лени и не в безразличии, могу рассказать о Кассе. Тайны тут особой нет.

— Буду рад твоей истории, — Руф поднял кружку и слегка пригубил кислое вино. — Может, хоть она улучшит это пойло.

— Августы решили, что для дел Империи полезна будет одна Касса, — начал рассказывать гость. — Такая, что со временем откроет отделения во всех провинциях. Заниматься она будет многим полезным для граждан: деньги переводить из города в город, хранить их надёжно, чтобы грабители не выкопали горшок в саду. А ещё решили, что чеканка монеты тоже должна идти через неё. Вот и выходит теперь, что старые денарии доброй пробы принимают по серебру. А значит, стоят они больше нынешних. Было у тебя сто старых денариев, отвёз в Кассу — и получил, скажем, сто три нынешних.

— Вот как… — протянул Руф. — Да только всё равно большой пользы от обмена не вижу. Старые и так имели лучшую цену.

— Как мне рассказал Веттий, собрав старые денарии, Касса получит больше хорошего серебра, — терпеливо пояснил инститор. — А потом выпустит новые монеты, лучше нынешних. Для доверия.

— Тогда лучше подождать и обменять старые на те, что будут потом, — усмехнулся ветеран.

— Можно и так, — пожал плечами гость. — Только по ценности лучше не станет. А многим деньги нужны сейчас. Лишний денарий не лишний, даже если он нынешней чеканки.

— Да, лишним не будет, — протянул Руф. — И значит, эта Касса под опекой Августов?

— Не совсем, — усмехнулся гость. — Веттий рассказывал, как ему по секрету поведал один уважаемый сенатор: вышел знатный спор у Августов с Сенатом. У каждого своя казна, и никто не желал отдавать её под руку другого. Сенат чуть ли не хотел свою Кассу учредить.

— Да ну? И что же учредили?

— Говорят, юный Коммод был сильно против двух Касс. Убеждал, что пользы от этого не будет. Всё снова сведётся к тому, что есть сейчас: куча ростовщиков, менял и аргентариев, которые далеко не всем по мошне. Да и силы у двух Касс было бы меньше, чем у одной.

— Наверное, — задумчиво ответил Руф. — Я в этих делах не слишком хорошо разбираюсь. Но согласен: в единстве сила. Это… как там, в том учении. Помнишь, Павлий?

— А… — протянул Павлий, тоже припоминая. — Когда тот философ выступал? Хорошо говорил. Про стоицизм, порядок и что людям надо друг другу помогать, чтобы легче жилось.

— Верно, — кивнул инститор. — Многие уже отметили, что дела Августов следуют тому учению, о котором они говорят. Даже Университет, который начали строить.

— А это ещё что такое?

— Одна большая школа, где хотят собрать разные знания со всей Империи, — пояснил Атилий. — Но это уже другой разговор. Больше для учёных, врачей и инженеров. Я лучше про Кассу знаю.

— И как же там решили в конце? — спросил Руф, отпивая ещё глоток кислятины.

— Решили, что Касса будет одна. Касса Конкордии, как знак согласия между Императором и Сенатом. Говорят, такое решение пришлось по душе многим.

— Да уж, — Руф вновь почесал затылок. — Хорошо решили. Раз богиня Согласия благословила это дело, значит, оно может быть удачным.

— Многие так и говорят, — вставил до того молчавший столяр. — Даже те, кто не слишком почтителен к богам, согласились: если Конкордия освятила Кассу, то хранить там деньги почти всё равно что в храме.

— С этим не шутят, — утвердительно покачал головой Павлий.

Все немного притихли при этих словах. Не то чтобы они были такими уж ревностными почитателями богов, но редко кто осмеливался публично говорить против них. Всякий разумный человек считал, что лучше быть осторожным с тем, чего не понимаешь. Если богов нет — и ладно. А если есть?

Наконец Руф решил поинтересоваться:

— И что же, это всё, что может Касса? Хранить, чеканить и переносить деньги? Выглядит не так уж полезно.

— Зря ты так, — с лёгкой улыбкой возразил гость. — Это немало и очень полезно для торговли.

— Ну так не все торговцы, — резонно возразил Руф. — Я вот больше на земле работаю. Деньги получаю только с продажи урожая, да и те сразу приходится тратить: на одежду, инструменты, разное для дома.

— Торговля для всех полезна, — поднял палец вверх Атилий. — Веттий, когда рассказывал мне о том заседании Сената и Августов, передал одну интересную притчу Коммода. Непростая притча. Слушайте.

И он, в несколько вольном стиле, по мере того как сам понял, пересказал ту самую притчу, что стала очень модной среди торговцев, услышавших её от сенаторов. Она была настолько необычна, что всякий раз рождала бурные споры и размышления. А поскольку в таком виде притча попала в народ, народ, как всегда, начал её переделывать: добавлять разные детали, менять роли и названия городов. Но суть сохранялась.

Слушали внимательно. И когда Атилий закончил, Павлий, как всегда, воскликнул первым:

— Это магия какая-то! Не может такого быть!

— А где ошибка? — горячо возразил ему Атилий.

Все задумались.

— Да нет тут вроде ошибки, — задумчиво ответил Руф. — Вот чувствую, что всё будто так. Но почему получилось — понять не могу.

— Никто сразу не понимает, — торжествующе заявил Атилий. — Уж поверьте мне, эту притчу самые разные люди слушали и потом ломали над ней голову. Даже философы не всегда сразу понимают. Но вот так…

Все удручённо задумались.

— Это что выходит, Август умнее всех? — спросил Руф. — А он сам её понимает?

— Понимает! — уверенно закивал Атилий. — Но он же Август. У него дел больше, чем у всех нас вместе. Будет он всякому болтуну объяснять.

— Ну да… — протянул Павлий. — Но всё равно интересно, как это выходит. Денарии пришли, ушли, а все успели ими расплатиться. Теми же самыми! Это же невероятно!

— Ну хорошо, — сдался Руф. — Для торговли Касса, выходит, полезна. Но она ведь для всех? Какая польза другим?

Атилий немного нахмурил брови, вспоминая, и сказал:

— У Кассы будет много дел. Это я по привычке говорю о том, в чём вижу пользу для себя. Но она будет помогать и магистратурам. Давать городам деньги в долг под установленную законом долю, а не под долю ростовщиков. Магистратам станет легче: не надо будет бегать в поисках денег для нужд города, упрашивать богачей или кланяться ростовщикам. Все знают, как это непросто.

Хотя в магистратуре никто из них не служил, они, как и все обычные граждане, отлично знали, как трудно управлять городом и какая неблагодарная работа достаётся магистратам.

— Ещё будут давать в долг ремесленникам и мастерам, для разных начинаний, — продолжил Атилий. — Тоже под законную долю.

— Вот как? — оживился Руф. — Прямо любому?

— Не знаю, — пожал плечами Атилий. — Про займы ещё мало говорят. Больше о том, как открыть счёт и положить туда деньги.

— Ну, это кому есть что нести, — разочарованно махнул рукой ветеран.

— Нести можно и то малое, что есть, — возразил Атилий. — В городах, где всякого ворья хватает, не каждому просто спрятать даже малую сумму на чёрный день. А у бедного украсть порой легче, чем у богатого. Да вот, к примеру, если война. Придут опять варвары грабить. Найдут деньги — заберут. Не найдут — прижмут, пока сам не покажешь. А город они так просто не возьмут. И Кассы, говорят, будут укреплены как форты. Так что даже в городе до них добраться будет нелегко.

Все посмотрели на него с некоторым сомнением, но никто ничего не сказал. Мысль показалась не такой уж глупой.

— Ну, может, и так, — наконец согласился Руф.

Потом он задумался и спросил:

— А в долг будут давать только для ремесла? Или для земли тоже?

— Может, и для земли, — задумчиво ответил Атилий. — Кто знает? Я бы дал, если залог будет.

— Да… — с какой-то горечью протянул Руф. — Где же была эта Касса, когда я шёл к ростовщику? Теперь он из нас всю кровь пьёт. Насколько проще было бы взять в долг не под сорок долей, а хотя бы под десять.

— Наверное, менялы и ростовщики много потеряют, если тут появится Касса, — высказался столяр. — Как бы они не подняли шум.

— Это вряд ли, — махнул рукой Атилий. — В Риме я сам видел, как один ростовщик нёс свои деньги в Кассу, чтобы открыть счёт. А денег у него было столько, что пришлось идти домой с охраной.

— Глупость какая-то, — нахмурился Руф.

— Я тоже так подумал в первый раз, — кивнул Атилий. — Но потом поспрашивал знающих людей. Мне и объяснили: доли у ростовщиков большие, да хороших клиентов мало. А потом ещё попробуй вытряси деньги обратно. А Касса хранит деньги надёжно и даёт малую прибыль. Небольшую, зато верную.

— Эти во всём найдут выгоду, — горько усмехнулся Руф.

О Кассе они говорили ещё долго, и Руф сам не заметил, как время ушло далеко за полдень. Наконец он поднялся: пора было собираться в обратную дорогу.

Как всегда, дорога требовала от него размышлений. Но на этот раз мысли были сложнее прежних. Новые знания грызли его противоречивыми чувствами. Во всём этом нужно было разобраться, понять, чего ждать от такой Кассы и будет ли от неё хоть какая-то польза для таких людей, как он.

Одно Руф понимал уже сейчас: как бы ни была хороша Касса, она была в далёком Риме, а ростовщик — рядом.

Глава 63

932 (179) 17 апреля, Рим, Марсово поле

Марсово поле пахло сырой землёй, известью и свежей древесиной. Солнце медленно, но неумолимо прогревало землю, и вместе с теплом в воздух поднимались всё новые запахи. Со стороны будущей Военной Академии уже доносились удары молотов, скрип телег и окрики надсмотрщиков. На другом конце поля коноводы подтягивали подпруги, недалеко от них деканы что-то объясняли всадникам.

К нам спешил Клавдий Помпеян — настолько быстро, насколько достоинство полководца позволяло ему спешить. Впрочем, торопился он напрасно: предстоящее зрелище ещё не было готово.

Казалось бы, зачем нам с отцом являться раньше назначенного часа? Обычно ожидали нас, а не мы остальных. Но сегодня мы решили одним выездом проверить сразу два дела: возобновление строительства Академии и успехи всадников в освоении нового снаряжения.

— Salvete, Augusti! — приветствовал нас Помпеян. — Спешу обрадовать: архитекторы и землемеры осмотрели основания и разметку. Земля уже достаточно просохла, серьёзных повреждений после зимы нет. Строительство можно продолжать.

— Сальве, Клавдий. Рад это слышать, — отец кивнул в сторону площадки. — Хотя по тому шуму, который доносится со стройки, мы уже догадались.

— Рабочим не терпится взяться за работу, — усмехнулся Помпеян. — За зимний простой им никто не платил.

— Их можно понять, — заметил я. — За зиму у многих отощали не только кошели, но и семьи.

Помпеян, уже без улыбки, лишь коротко кивнул.

— Что говорят архитекторы и инженеры? — продолжил я. — Есть сложности?

— Ни о каких серьёзных трудностях они не докладывали, — ответил Помпеян. — Самая важная подготовительная работа была сделана осенью и зимой, когда требовалось думать, считать и чертить. Теперь остаётся ещё раз проверить основания и продолжить копать и ставить кладку. Так они мне сказали.

— А снабжение? — спросил отец. — Камень, кирпич, известь, лес?

Помпеян указал на длинные навесы и временные склады у края строительной площадки.

— Всё находится там. Я велел ранее вновь пересчитать запасы и сверить таблички. Лишь вчера закончили и отчитались. Недостачи нет, первые обозы уже разгружают.

Отец ещё раз окинул стройку взглядом.

— Что ж, с этим мы закончили, — подвёл он итог. — Больше здесь не на что смотреть. Пока.

Мы все рассмеялись. В глазах отца мелькнула редкая весёлость.

Со стороны всадников протрубил корну сигнал к готовности. Отец повернулся в ту сторону. Всадники выстраивались в колонну по четыре в ряд. К нам же лёгким шагом приближался верхом легат Тит Флавий Декстер в сопровождении Аркадия и ещё одного эксплоратора. Наметанным глазом я узнал в нем центуриона.

— А вот теперь, кажется, нам действительно есть на что посмотреть, — заметил Марк Аврелий.

Когда легат со спутниками приблизился к нам, они спешились и, держа коней под уздцы, сделали несколько шагов вперёд.

— Salvete, Augusti! — приветствовал легат, подойдя ближе, а затем отдельно обратился к отцу: — Ave, Imperator!

На поле мы с отцом приехали на колеснице. Для обычного римлянина передвигаться так по Городу среди бела дня было бы затруднительно, но Августам многое дозволялось. Тем более мы редко пользовались этим правом без необходимости. В самом Риме с его тесными и многолюдными улицами такой способ передвижения был не самым удобным, и пользовались мы им лишь на церемониях и подобных официальных выездах. Паланкинов не любили ни отец, ни я; пешком было далеко, а сегодня я убедил отца оставить коней и наблюдать за зрелищем со стороны. Я был уверен, что увиденное должно впечатлить всех причастных.

Зрителей на самом деле было немного. Наш участок Марсова поля оцепили преторианцы, отсекая любопытных. Прежде всего это представление устраивалось для меня, чтобы я мог убедиться насколько уверенно Эксплораторы освоили новое снаряжение и связанную с ним манеру верховой езды. Но не только для меня. Отец тоже хотел увидеть результат, как и военачальники, прошедшие германскую войну, а теперь участвовавшие в создании Академии.

— Сальве, легат Декстер! — приветствовал его отец. — Вы готовы показать нам то, ради чего мы здесь собрались?

— Да, Август, — кивнул он. — Но мне показалось правильным сперва показать вам снаряжение, прежде чем мои Эксплораторы начнут демонстрацию. Так будет понятнее, на что именно следует смотреть.

Мы с военачальниками подошли ближе к коням.

— Наше снаряжение довольно сильно отличается от того, которым привычно пользуются наши всадники, — с воодушевлением и толикой гордости начал пояснять Декстер – Уздечка и подпруга остались почти прежними. А вот седло изменилось. Четырёх рогов больше нет. Вместо них седло получило высокую переднюю и заднюю опоры, не позволяющие всаднику скользить вперёд или назад

— А если соскользнёт вбок? — нетерпеливо перебил Нигер.

— Для этого служат вот эти опоры для ступней, — Декстер приподнял одну из подвешенных к седлу петель и наглядно показал, как ею пользоваться. — Ноги ставятся сюда. После достаточной тренировки всадник держится в седле вполне надёжно. Может приподниматься над ним, легче переносить вес тела и быстрее возвращаться в правильное положение.

Он хлопнул ладонью по седлу.

— Конём по-прежнему приходится управлять поводом, ногами и всем телом. Здесь ничего нового. Но теперь у всадника появились ещё две точки опоры. После долгого обучения ему уже не приходится столько внимания тратить на то, чтобы удержаться в седле. Мы убедились, что так легче действовать спатой и щитом, наносить удар копьём, метать дротики и стрелять из лука. Всадник может всё то же, что и со старым седлом. Только увереннее.

Кто-то недоверчиво хмыкнул.

Впрочем, этого я и ожидал. Военные вообще с подозрением относились ко всему новому. Словами их было не переубедить — требовалось показать преимущество так, чтобы спорить уже было не о чем.

— Обратите внимание: у нас теперь два вида сёдел, — продолжил Декстер. — Это, более лёгкое, позволяет всаднику свободнее двигаться, оглядываться назад, приподниматься и уклоняться. А вот это держит гораздо плотнее. Оно показало себя лучше при ударах копьём…

Я слушал уже не так внимательно, поскольку всё это было мне знакомо, а больше следил за тем, как воспринимают объяснения остальные зрители. Отец слушал сдержанно, с обычным каменным лицом, по которому было сложно сказать что он думает. Военачальники выглядели заинтересованными, хотя на их лицах то и дело мелькали то усмешка, то сомнение.

— …я видел, как сарматы работают контосами. Держат их обеими руками… — доносилось до меня очередное возражение Помпеяна.

— Эти опоры для ног не кажутся мне надёжными, — высказал ещё одно сомнение Нигер. — Каллига или кальцей могут проскользнуть вперёд. В бою этого хватит, чтобы потерять равновесие.

— Ты наблюдателен, легат Нигер, — уважительно склонил голову Декстер. — Мы столкнулись с этим почти сразу. Но решение нашли. Взгляните на обувь.

Он поднял ногу и показал подошву.

— Под пяткой мы сделали вот такое утолщение. Если ступня начинает уходить вперёд, оно упирается в край стремени и не позволяет ноге проскочить глубже.

— Какая странная обувь! — воскликнул Помпеян. — Кажется, слишком много сложностей ради одной только езды верхом. И если верхом это удобно, то как в ней ходить?

— Вполне обычно, уважаемый Помпеян, — ответил Декстер. — Первые выступы мы сделали слишком большими. На земле они мешали, особенно при долгой ходьбе. Тогда воины уменьшили их. Теперь почти не замечаешь. Зато в стремени нога держится гораздо увереннее.

Военачальники с неожиданным интересом принялись рассматривать необычную обувь.

Я же едва сдерживал улыбку. Этого я не предусматривал. Дав им идею стремени, объяснил чего хочу добиться от нового седла, но про такую мелочь, как утолщение под пяткой, даже не подумал. Римляне столкнулись с проблемой сами, испытали несколько решений и в конце концов пришли к тому же, к чему когда-то пришли люди в моей прошлой истории. Значит, эти детали были неизбежны и логичны. Почему-то эта мысль радовала меня даже сильнее, чем удачное седло.

Декстер не тушевался и уверенно отвечал на вопросы. Стоит признать что все замечания были по существу. Это хорошо. Могли бы просто высмеять. Легат ещё некоторое время рассказывал о новой тактике и возможностях снаряжения. Его слушали молча.

Когда с пояснениями и ответами на вопросы было покончено, Декстер дал знак, и Эксплораторы начали показ.

Поначалу всё было довольно просто и даже немного скучно. Велиты, лёгкая и тяжёлая кавалерия проходили шагом, переходили на рысь и галоп, выполняли повороты, резкие остановки и снова набирали скорость. Военачальники смотрели без особого восторга. За свою жизнь они видели подобное не раз — пусть и на привычных четырёхрогих сёдлах.

Я же следил прежде всего за бывшими легионерами.

Держались они уверенно. Было видно, что время в Капуе провели с пользой и не ленились. То ли сами успели полюбить верховую езду, то ли Декстер действительно хорошо исполнял данные мне обещания. Для людей, которые ещё недавно привыкли больше доверять собственным ногам, результат был вполне удовлетворительным.

Долгий переход верхом они уже выдержали бы. А значит, могли добраться до района операции и не превратиться после этого в бесполезный груз.

После простых упражнений перешли к тому, чего я требовал от них особенно настойчиво, — смене коня на ходу.

Вот это уже было интереснее.

Велиты справлялись с некоторым напряжением, а лёгкие всадники, сарматы, — почти без затруднений. Один конь шёл рядом с другим, всадник приподнимался в стременах, переносил тело в сторону — и через мгновение уже оказывался на свежем коне.

По рядам зрителей прошёл негромкий одобрительный гул. Как ни относись к новшествам, такая удаль редко оставляет человека равнодушным.

Тяжёлым всадникам подобное давалось куда хуже. Впрочем, от них этого и не требовалось. Снаряжение было тяжелее, а глубокое седло держало всадника слишком плотно, чтобы легко покидать его на скаку. Они резко останавливали коней, спешивались и пересаживались на свежих. Зато делали это быстро, почти одним отработанным движением.

— Тяжёлая конница всё-таки не может менять коней на скаку, — заметил очевидное кто-то из военачальников.

— Она и не должна, — пояснил я. — Тяжёлые идут в теле Астры, позади лёгких всадников. С такой же скоростью двигаться они всё равно не смогут. Зато если неприятель прорвётся через внешние лучи и начнёт теснить Астру, именно они должны развернуться и принять погоню на себя.

— А если преследователей окажется слишком много? — спросил Нигер.

— Тогда Эксплораторы уже допустили серьёзную ошибку, — спокойно ответил я. — Лёгкие всадники — глаза Астры. Если большая вражеская сила подошла к её телу незамеченной, значит, где-то не сработал луч, где-то задержалось сообщение или неправильно оценили угрозу. Вся их учёба как раз и нужна для того, чтобы оставаться хотя бы на шаг впереди противника.

Помпеян покачал головой.

— Сомнительно, что на войне можно обнаружить каждую засаду. Мы все знаем цену фрументариям и ценим их службу. Но если бы разведчики никогда не ошибались, легионы не попадали бы в ловушки и не несли неожиданных потерь.

— Засады всегда будут, — кивнул я. — Но вы всё ещё смотрите на них как на разведчиков при легионе. А я не создаю ауксилию легиону.

Я видел, что последняя фраза только усилила их любопытство, но развивать мысль сейчас не стал. Пока перед ними была лишь одна опытная когорта. Этого было достаточно. Военачальники же, теперь разглядывали всадников заметно внимательнее.

Перешли к показу работы оружием.

Велиты проходили мимо расставленных целей, наклоняясь в седле и работая спатами. Здесь сразу проявилось их легионерское прошлое: большинство по привычке стремилось колоть. Неудивительно. В пехотном строю широкий рубящий удар был скорее помехой. Там рядом стоял товарищ, перед лицом был собственный щит, а за спиной напирали следующие ряды. Легионера учили колоть коротко и прямо.

Но верхом всё было иначе. Теперь центурионам приходилось переучивать людей, заставляя их пользоваться длиной спаты и скоростью самого коня. Рубящий удар здесь получался куда естественнее.

Я смотрел на это и мысленно перебирал возможности.

Длинный, слегка изогнутый клинок мог бы оказаться ещё удобнее. Особенно против лёгкой пехоты и незащищённых противников это будет страшным оружием. Стоило заказать несколько и испытать. Как и дробящее оружие против кольчуг и крепких железных шлемов.

Но оставалась другая проблема — оружие не должно было застревать в цели. На полном ходу проткнуть человека было куда легче, чем потом выдернуть клинок обратно. Если меч или копьё задержится в теле, можно потерять не только оружие, но и равновесие. А это уже опаснее.

Новое седло давало устойчивость, позволяло сильнее наклоняться и увереннее работать оружием, но самого оружия оно не меняло.

Это заметили и остальные. В этом плане новое снаряжение давало лишь устойчивость, но никакого преимущества. Значит, одним новым седлом дело не закончится.

Наконец, когда показ был окончен, военачальники решили высказаться по поводу увиденного.

— Это заслуживает внимания, Август, — сказал Нигер. — Но потребуется немало денег, чтобы переобучить и переоснастить наши конные войска. К тому же не всем подобные изменения придутся по душе. Галльские всадники, к примеру, слишком горды своей выучкой. На их переубеждение пришлось потратить немало сил. Зато эти Эксплораторы, думается мне, стали бы отличной заменой преторианцам. Хорошая охрана.

— Да, — кивнул другой военачальник. — Такую охрану захотят многие, у кого водятся лишние сестерции. Да и торговым караванам подобные люди пригодились бы.

Тут многие его поддержали. Для охраны показанные сегодня Эксплораторы действительно казались подходящими. Должен признать, доля правды в их словах была.

— Согласен, — ответил я. — Однако пока рано тратить деньги на охрану торговцев. Сами же признаёте, что это дорого. Но, возможно, ветераны Эксплораторов после окончания службы сами решат эту задачу.

— А каков срок их контракта? — спросил Помпеян.

— Такой же, как у легионеров. Просто сейчас нам приходится набирать опытных воинов и ветеранов, чтобы создать костяк. Позже они сами смогут передавать опыт молодым.

— Долго ждать, — разочарованно протянул кто-то. — Да и после стольких лет службы люди будут уже уставшими. Немногие сохранят здоровье и желание оставаться в седле.

— Да и много ли вообще будет Эксплораторов?

— Пока рано говорить, — пожал я плечами. — Сами видите: мы нащупываем что-то новое. Нужно время, чтобы испытать разные решения и оставить лучшие.

— И всё же пока неясно, что именно должны делать Эксплораторы, — заговорил Помпеян. — Да, мы видим, что вы хорошо поработали над их выучкой. Для быстрой разведки они кажутся весьма полезными. Но как именно их использовать? Я бы, например, придал каждому нынешнему легиону по одной или две Астры. В походе мы стали бы бдительнее и лучше знали бы о передвижениях врага.

— Именно что в походе, — ответил я. — А в мирное время, оставаясь при легионах, Эксплораторы почти не будут использовать своих возможностей. Это как отличный конь, который большую часть жизни стоит в стойле.

Помпеян нахмурился.

— Как же тогда нам понимать их назначение? Вы показали их способности, но не объясняете, как мы должны на них рассчитывать.

— Потому что их время ещё не пришло. Они всё ещё учатся. Когда будут готовы к настоящему применению, я расскажу. Нет смысла держать вас в неведении: Эксплораторы нужны армии, а значит, вы должны понимать, как их использовать, и впоследствии учить этому в Академии. Но если мы ошибаемся и опыт себя не оправдает, незачем сейчас забивать вам головы тем, что вообще не будет.

Военачальники сдержанно покивали. Похоже, мои слова они приняли за осторожность и нежелание преждевременно объявлять опыт успешным.

Отойдя вместе с Декстером немного в сторону, я заговорил тише, чтобы нас не услышали остальные.

— Отлично постарался, Декстер. Я доволен. Видно, что Эксплораторы без дела не сидели.

— Мы старались, Август, — сдержанно ответил друг.

— Но с нашими дальнейшими планами, похоже, придётся повременить. Дел слишком много, и быстро отправиться на лимес мы не сможем. Думаю, задержимся здесь не меньше чем на два месяца. Придётся пока разбить временный лагерь рядом с Городом.

Декстер слегка скривился.

— Разговоров не будет?

— С чего быть разговорам? Лагерь будет за померием. Священную границу вы не нарушаете. А причина задержаться у вас более чем достаточная. Займитесь подготовкой к маршу, пополните запасы. И раз уж мы всё равно остаёмся, пора начать то, о чём говорили раньше. Объяви набор второй когорты.

Декстер посмотрел на меня внимательнее.

— Здесь сарматов мы не найдём.

— Сарматов — нет. Но всадников найдём. И ветеранов. Вокруг Академии сейчас немало собралось бывших воинов; через своих товарищей они помогут подобрать людей.

— Два месяца? — переспросил Декстер. — И что потом делать с новыми? Этого слишком мало, чтобы брать их с собой. Мы готовились с прошлого лета.

— Вам было сложнее, потому что вы были первыми, — пояснил я. — А эти пусть пока учатся держаться в седле. Заодно посмотрим, насколько быстрее вы теперь умеете готовить новых людей. Коней докупите, деньги я выделю. Для начала достаточно, чтобы они уверенно ехали и не отставали от тяжёлой кавалерии.

По лицу Декстера было видно, что идея ему не понравилась.

— Может, лучше отправить их в лагерь Капуи? Дать им пару лучей для обучения и присмотра, а когда мы вернёмся из похода — заняться ими всерьёз. В походе они всё равно будут бесполезны. В наших тренировках участвовать не смогут — только смотреть. Конечно, это уже не тироны, которых отпугнёт увиденное, но даже для опытных легионеров наше обучение непростое. За два месяца далеко не уйдём.

Он помолчал и добавил:

— Ты же сам знаешь: верховая езда — далеко не главное из того, чему мы их учим. Именно поэтому ты сегодня не показал остальным всё.

— Рано, — сухо ответил я.

Декстер кивнул.

— А насчёт Капуи?

— Возможно, ты прав. Однако имей в виду: малая Астра ушла с посольством. Если отправишь в Капую ещё два луча, когорта на учениях уже не будет в полной силе.

Декстер нахмурился.

— Она и сейчас не в полной силе.

— А ты хочешь, чтобы у нас на учениях было не четыре, а три полные Астры?

— Зачем? — недоумённо возразил он. — Отправим лучи той Астры, которую уже разделили. Четыре полные вообще не тронем. Я бы даже отправил в Капую все пять луча. Для обучения новой когорты так будет лучше.

Я мысленно пересчитал людей и понял, что он прав. Проклятье. Я считал людей, а Декстер — Астры. Сорок человек на четыреста новобранцев это по одному опытному Эксплоратору на десяток людей. Можно поставить рядом, заставить повторять, исправлять ошибки, следить за каждым.

Только тогда эти сорок выпадали из наших учений. Те, кто ушёл с посольством, хотя бы получат настоящий опыт за лимесом. Другой, не тот, что мне нужен сейчас, но всё же опыт. А эти останутся в Капуе и будут учить вместо того, чтобы учиться сами.

— Возможно, ты прав, — наконец сказал я. — Но мне всё равно не нравится дробить первую когорту. Я хотел, чтобы они прошли учения вместе, полным составом.

— Тогда придётся брать новобранцев с собой, — пожал плечами Декстер.

И вот это нравилось мне ещё меньше.

— Новобранцам дать подготовку в полную силу, словно они действительно идут с нами в поход. — нехотя решил я. — Никаких поблажек. А потом посмотрим, кого можно будет подтянуть быстрее остальных.

— Тренировать их мы сможем, — заметно охотнее ответил легат. — Тем более не стоит позволять парням скучать.

— Вот и договорились. Ищи тех, с кем будет меньше работы: опытных людей, которых не придётся учить всему с самого начала.

На этом наши дела на Марсовом поле были окончены, сегодня.

***

932 (179) 6 мая, Рим, здание Кассы Конкордии

Я мельком взглянул на отца, сидевшего рядом со мной во главе стола. Он старательно сдерживал зевок и явно скучал.

Что же, я его понимаю. В нашей жизни подобных заседаний было слишком много. На одних требовалось что-то решить, на других — просто присутствовать и слушать. Каждое по-своему важно, но в огромной их череде это иногда забываться значение каждого.

Сегодняшнее заседание, впрочем, действительно было важным, поэтому присутствовали оба Августа.

Рядом со мной сидел Феликс, назначенный главой управляющего совета Кассы. Далее разместились остальные управляющие, назначенные нами и Сенатом согласно достигнутому соглашению. С другой стороны находились кураторы Мидаса. В другом конце стола сидел Клавдий Виктор — управляющий первой римской Кассой, пока одновременно выполнявшей обязанности центральной.

Именно он и докладывал нам об итогах опытной работы с начала года.

— Наиболее частые ошибки совершают писцы, — рассказывал Виктор. — Торопясь быстрее обслужить посетителей, они иногда путаются в суммах или при пересчёте монет. Пока повторная проверка позволяла обнаруживать такие ошибки до окончательной записи.

— Пока? — недовольно переспросил один из сенаторов. — А если ошибки остались незамеченными? Вы понимаете, о каких суммах идёт речь? Уважаемые люди доверили нам свои деньги. Какое может быть доверие к Кассе, если мы не способны правильно их записать?

— Именно поэтому мы и не открыли Кассу сразу для всех, а сначала проверяем её работу на ограниченном круге допущенных граждан, — веско заметил отец, прервав начинающийся спор. — Скажите, Виктор, сейчас таких ошибок столько же, сколько было в январе?

Виктор опустил взгляд в лежавшие перед ним записи.

— Нет, Август. — замотал головой — Большая часть пришлась именно на первый месяц. Сейчас они тоже случаются, но уже гораздо реже.

— Выясните, что именно мешает писцам, — вмешался я. — Если они ошибаются из-за спешки, надо увеличить время обслуживания. Лучше заставить человека немного подождать, чем потом искать его деньги в неправильной записи. Если же ошибки постоянно совершают одни и те же писцы, значит, их следует либо заменить, либо перевести туда, где не требуется считать.

Виктор снова взглянул в записи и вздохнул.

— Причины каждой ошибки отдельно не указывали. Но мы установим.

Я посмотрел на него.

— Тогда начните указывать. Нам мало знать, сколько ошибок произошло. Нужно понимать, почему они происходят. Иначе эти записи сообщают только половину необходимого.

— Исправим, Август, — кивнул Виктор.

— Какие ещё затруднения обнаружили? — спросил отец.

— Несколько раз возникало непонимание с небогатыми вкладчиками. Они приносили деньги, но не до конца понимали, что именно происходит после передачи монет Кассе. Некоторые спрашивали, получат ли запись наподобие тех, что делают жрецы в храмах для хранения денег.

Кое-кто за столом хмыкнул.

— Такие граждане будут всегда, особенно в провинциях. — покачал я головой. — еред тем как принять деньги, писец должен ясно объяснить человеку, что происходит с его вкладом, какая запись это подтверждает и каким образом он сможет потребовать деньги обратно.

— Нужно терпение и время. Со временем, граждане разберутся в работе Кассы. — добавил отец.

Виктор молча кивнул и что-то быстро начертал на своей табличке.

— Ещё некоторые посетители спрашивают, что станет с их вкладами после передачи денег Кассе, — продолжил Виктор. — Опасаются, что однажды они просто растворятся в Фиске или Эрарии. Слушая подобные разговоры, другие люди нередко разворачиваются и уходят, даже не дойдя до писцов.

Я недовольно нахмурился.

— Думаю, охране стоит запоминать таких граждан и впредь не пускать их внутрь.

— Доверие строится медленнее стен, Луций, — поучительно заметил отец. — Но рушится быстрее кровли под пожаром.

Все согласно закивали. Значение доверия понимали здесь прекрасно, как и то, насколько трудно Кассе приходится в самом начале пути.

— Об этих случаях мне сообщили ещё раньше, — заговорил Феликс. — Мне стало любопытно, кто именно распространяет такие разговоры. Поэтому я велел своим людям проследить за несколькими из них после выхода из Кассы.

Он ненадолго замолчал.

— Ничего примечательного на первый взгляд. Мелкие торговцы мясом и тканями, один держатель термополия. Я не поленился узнать об их делах. Почти все по уши в долгах.

— Откуда же у должников деньги на вклады? — недоумённо спросил сенатор Квинтилий.

— Вот и мне стало интересно, — усмехнулся Феликс. — Думаю у них их нет, некоторые приходили сюда без денег. Зато несколько человек, повторявших почти одни и те же слова о Фиске и Эрарии, после этого заходили к одним и тем же ростовщикам.

Дополнительных пояснений не требовалось.

— Значит, ростовщики недовольны Кассой? — задумчиво произнёс отец. — Впрочем, это было нетрудно предвидеть.

— Пока всё выглядит достаточно безобидно, — заметил Феликс. — Несколько разговорчивых должников большой опасности не представляют. Но мы понимаем, какие средства стоят за их кредиторами. Если захотят, работу Кассы они способны сильно осложнить.

— А я предупреждал об этом ещё при обсуждении закона. Мы полезли в дела людей, у которых есть деньги, клиенты и связи. — мрачно заметил Квинтилий. — Сегодня они распускают слухи. Завтра могут собрать людей у дверей. Рим ждут потрясения!

Присутствующие нервно переглянулись.

Никто не стал вспоминать примеры прошлого. В Риме их и без того знали достаточно. Римская толпа умела собираться.

— Возможно, стоит увеличить охрану Кассы? — осторожно предложил Виктор.

— И самим показать всем, что мы испугались? — Квинтилий махнул рукой. — Охрана защитит двери, Виктор. Но не доверие к Кассе. Поставь здесь вдвое больше вооружённых людей — и завтра по всему Риму будут говорить, что нам есть чего бояться.

Некоторое время все молчали.

— Думаю, эту проблему неверно видим как мы, так и ростовщики. — начал я.

Все повернулись ко мне, ожидая продолжения.

— Сейчас ростовщики видят в нас конкурента, который со временем лишит их большей части прибыли, — начал я. — Нужно поговорить с наиболее влиятельными из них и объяснить, что это не совсем так.

Я немного помолчал, собираясь с мыслями.

— Да, сейчас многие из них зарабатывают больше, нередко беря выше дозволенного законом процента. Но у такого ведения дел есть своя цена. Должники разоряются. Одни бегут, другие умирают, с третьих просто нечего взять. Дать деньги в долг несложно. Взять их обратно — вот где начинается настоящая работа.

Управляющие и сенаторы сдержанно закивали, соглашаясь с моими доводами.

— У Кассы есть преимущество: нам не нужно выжимать из одного должника всё возможное. Да, с каждой ссуды мы получим меньше, зато нам выгодно, чтобы хозяйства наших должников крепли, а не разорялись. У ростовщиков наверняка уже накопилось немало долгов, которые они сами считают сомнительными. Простить их не может, но и получить полностью почти невозможно.

Я обвёл взглядом присутствующих.

— Вот их мы и предложим выкупить.

— Должников? — переспросил Квинтилий.

— Их долги, — поправил я. — И не за ту сумму, что записана в расписке. Ростовщик сам понимает, сколько в действительности надеется получить. Мы предложим ему деньги сразу. Меньше полного долга, зато без дальнейшего риска и расходов на взыскание.

— А должник? — спросил Виктор.

— Получит нового кредитора. Мы дадим ему больший срок, меньший процент и возможность расплачиваться частями. Если его хозяйство выправится, он вернёт больше, чем Касса заплатила за его долг. Ростовщик получит деньги, на которые уже почти не надеялся. Должник — возможность расплатиться, не разорившись. Касса — нового клиента и прибыль.

Квинтилий недовольно нахмурился.

— Покупать самые дурные долги! Что выигрывает Касса, если часть этих людей не заплатит вообще?

— Мы не обязаны покупать каждый долг, который нам предложат. Во-вторых, мир с ростовщиками. А это уже немало.

— Дорогой мир, — проворчал Квинтилий.

— Всякий мир чего-то стоит. Как и всякая война, — ответил я. — Только война с людьми, у которых есть деньги, связи и множество зависимых от них граждан, обойдётся нам дороже. Мир, что даст нам время для доверия, усиления.

Он ничего не ответил.

— Кроме того, — продолжил я, — мы получим множество новых клиентов. Да, небогатых и зачастую сложных. С каждого прибыль будет небольшой, но таких людей много. А если их дела поправятся, в следующий раз они пойдут уже не к ростовщику, а к нам. Мы не дарим им деньги. Мы вкладываем их туда, куда частный кредитор уже боится вкладывать.

— Вот именно! — Квинтилий вытянул руку почти обвиняющим жестом. — Боится! Значит, риск велик. Это всё равно что бросить деньги в Тибр и надеяться, что Нептун вернёт их с прибылью.

— Именно поэтому покупать такие долги надо дешевле их настоящей суммы, — спокойно ответил я. — Чем хуже долг, тем меньше мы за него заплатим.

Виктор всё ещё выглядел неубеждённым.

— Не думаю, что ростовщиков успокоит одно лишь то, что мы избавим их от сомнительных долгов. Мы избавим их и от клиентов. Ты сам это сказал, Август. Что они станут делать со своими деньгами, если люди начнут приходить за ссудами к нам?

— Верно! — немедленно поддержал его Квинтилий.

— Поэтому мы предложим им вторую часть сделки. Пусть размещают свои капиталы в Кассе.

На этот раз за столом стало заметно тише. На меня посмотрели с сомнением.

— Это и станет настоящим залогом мира, — продолжил я. — Они потеряют часть прежней прибыли, но не сам доход. Касса будет платить им за размещённые средства. Им больше не придётся самим искать подходящего должника, проверять его имущество, требовать деньги и думать, что делать, если он разорился или сбежал. Риск каждого отдельного займа возьмём на себя мы.

— Чтобы ростовщики добровольно отдали нам свои деньги? — Феликс усмехнулся. — Звучит безумно.

— Они не отдают их нам. Они вкладывают их ради прибыли, — возразил я. — Прибыль станет меньше, зато предсказуемее. А куда разместить капитал и кому дать ссуду, будет уже заботой Кассы.

Я постучал пальцем по столу.

— Для нас выгода ещё больше. Мы получаем капиталы, клиентов и уменьшаем число тех, кому выгодно бороться против нас. Муниципиям тоже станет легче. Сейчас, когда городу нужны деньги, магистратам приходится искать людей, готовых дать нужную сумму и согласных на приемлемые условия. Нередко приходится собирать один заём у нескольких кредиторов. У Кассы муниципий сможет получить нужную сумму в одном месте и на заранее известных условиях.

На меня всё ещё смотрели с сомнением.

— Ростовщики должны согласиться на меньшую прибыль ради того, чтобы помочь Кассе? — уточнил Феликс.

— Нет. Ради собственной выгоды, — ответил я. — Именно поэтому предложение имеет шанс сработать.

Некоторое время все молчали, обдумывая услышанное.

Наконец Феликс заговорил:

— Если подумать, а кто вообще станет бунтовать за ростовщиков? Их должники могут разносить нужные слухи — из зависимости или за деньги. Но схватятся ли они ради чужой прибыли за дубинки? Ростовщикам будет непросто собрать толпу.

Он усмехнулся.

— А если они решат покупать людей серебром, мы ещё посмотрим, у кого оно закончится раньше. Если всё это объяснить вместе с нашим предложением, выбор для них станет гораздо понятнее.

— Не стоит угрожать раньше времени, — заметил отец.

— Если объяснить им всё это вместе с предложением о союзе с Кассой, то лишь поможем им правильно посчитать, — пожал плечами Феликс.

Тут уже мы все согласились, что решение выглядит разумным и разногласия лучше уладить как можно быстрее, ещё до публичного открытия Кассы.

Остальные проблемы оказались не столь серьёзными и требовали лишь поправок в её работе. Изменили формы записей о вкладах, уточнили предельные суммы мелких займов и порядок проверки печатей. Хотя именно эти мелочи в конце концов утомили больше всего.

Лишь спустя ещё два часа мы смогли завершить заседание, утвердив основные поправки перед летним открытием первой римской Кассы для всех желающих.

***

932 (179) 14 мая, Малая Азия, Смирна

Утро в городе началось с протяжных сигналов трубы со стороны агоры. Вскоре по улицам разошлись глашатаи, призывая граждан к неожиданному общему собранию.

— Что такое? — спросил торговец мясом Каллистрат у соседа. — Что за суета?

— Сам не знаю, — пожал плечами Феофил, старшина портовых грузчиков. — На соседней улице глашатай звал к агоре булевтов, представителей фил, уважаемых мастеров, глав объединений, богатых домовладельцев и жрецов.

— Да что там происходит? — закатил глаза Каллистрат. — Там и так не протолкнуться из-за строительных лесов и рабочих. Хорошо хоть не весь город зовут.

Подобные вопросы и недовольные возгласы звучали теперь повсюду. Люди выходили из лавок и мастерских, останавливались у перекрёстков, расспрашивали глашатаев и постепенно стекались к агоре.

Феофил шёл неспешно, приветствуя встреченных знакомых и оглядывая стремительно отстраивавшийся город. Занимаясь своим делом, он куда чаще видел портовые кварталы. Работы хватало, чтобы не шататься праздно по городу, который после землетрясения всё ещё утопал в пыли и строительном мусоре.

Наконец впереди открылась огромная государственная агора. Перестройка здесь шла полным ходом. Стои и портики местами скрывались за деревянными лесами, между колоннами сновали мастера и рабочие. Немало места занимали сложенные каменные блоки, брёвна, доски и прочие материалы, свезённые сюда для восстановления.

На временном деревянном помосте стояли Марк Селлий и иренарх Трофим, окружённые десятком городской стражи. Слева от них расположились городские магистраты и несколько старших булевтов.

А вот справа, немного особняком, стояли пятеро чужаков.

Феофил слегка прищурился, вглядываясь в них, как привык вглядываться в незнакомый корабль, входивший в залив. Римляне — это было видно и по одежде, и по стати. При этом с виду ничего примечательного. Обычные люди, вроде тех торговцев и приезжих, которых за свои пятьдесят лет он повидал без числа.

И всё же что-то в них настораживало. Они стояли слишком неподвижно. Как… Взгляд Феофила метнулся к городской страже. Нет. Эти выглядели серьёзнее.

Может, ветераны? Но ветеранов он тоже видел достаточно. Даже сохранив воинские привычки, большинство из них словно нарочно показывали окружающим, что снова стали обычными гражданами: двигались неторопливо, позволяли себе расслабиться, говорили громче, жестикулировали свободнее.

В этих же не было ни йоты расслабленности.

Тут один из чужаков, до того стоявший позади остальных, шагнул вперёд. В руках он держал длинное древко. Под бронзовой ладонью, окружённые венком, блестели два позолоченных лица. Одно Феофил узнал сразу — бородатое, суровое лицо Марка Аврелия. Второе было моложе — его сын и соправитель Коммод. Под диском расходились небольшие бронзовые крылья Виктории.

Сигнифер шагнул вперед и поставил древко на доски помоста. Без силы, без суеты, без нарочитой медлительности.

Гул агоры начал стихать. Через несколько мгновений несколько тысяч человек смотрели уже только на них.

Марк Селлий обвёл взглядом агору, поднял руку и громко объявил:

— Граждане Смирны! — голос его звучал сухо, без обычной торжественности. — По воле Августов, сегодня, к вам обратятся их уполномоченные — Экзекуторы.

После этих слов один из чужаков шагнул вперёд и остановился рядом со знаменем.

Накануне вечером

Солнце уже клонилось к горизонту, но во дворе ещё было довольно светло. Марк невольно поёжился и плотнее запахнул дорогой шерстяной плащ. С залива потянуло прохладой, быстро съедавшей накопленное за день тепло.

Он задумчиво смотрел на фреску, где Геракл душил посланных к нему змей, и перебирал в уме дела, которыми предстояло заняться завтра.

Восстановление западной стои. Очередной спор подрядчиков. Жалобы на цену привезённого камня. Заседание совета...

Со двора донёсся шум. Сначала чей-то сердитый голос, затем короткая возня и приглушённый вскрик.

Марк нахмурился и поднялся.

К нему тут же подбежал раб Ириний, держась за руку, и с ужасом в глазах запричитал:

— Господин, они не послушались! Я хотел их задержать...

Вслед за ним неспешно, уверенным шагом вошли двое незнакомцев. У одного через плечо висела обычная дорожная сумка, какие часто носили торговцы. Только набита она была чем-то до отказа.

Марк ещё не успел понять, с чем имеет дело, и скорее растерялся. Никогда прежде гости не входили в его дом подобным образом.

— Хочешь позвать стражу? — обратился один из незнакомцев к рабу. — Беги прямо сейчас к иренарху Трофиму. И скажи, что люди в доме показали вот это. Он поймёт.

Он вытянул руку. На ладони блеснула серебряная тессера.

— Вряд ли раб понимает, что ты ему показываешь, — заговорил второй. — Лучше покажем хозяину. А он уже пошлёт раба.

Первый повернулся к Марку:

— Марк Селлий. Ты ведь должен знать, что означает эта тессера?

Говорили они спокойно, без угрозы. Марк впился глазами в серебряный рисунок. Такой он уже видел.

В прошлом году из Рима доставили папирусы с рисунками образцов вместе с наставлениями: подобные тессеры выдавались новым дивизиям Претуры Императора. Предъявившие их действовали по особому мандату Августов. Ошибки быть не могло.

— Вы от Августов? — спросил Марк, немного успокоившись.

— Дивизия Экзекуторов Претуры, — второй веско отчеканил каждое слово. — Мы пришли по мандату Августов.

— И исполняем их волю, — дополнил первый.

Эта привычка говорить по очереди немного сбивала Марка. И теперь он начал тревожиться уже по-настоящему. Преторианцы что вламываются вечером в дом городского стратега не кажется хорошим знаком.

— Можешь уже послать раба к Трофиму, — сказал второй, глядя Марку прямо в лицо.

Без вызова. Почему-то именно это пугало сильнее.

— Скажи, что приглашаешь его к себе. Придумай благовидный повод.

— И без городской стражи, — добавил первый.

— Нам нужно поговорить. Есть вопросы.

— Лучше решить всё спокойно, стратег Селлий.

Наконец Марк словно отмер и посмотрел на раба.

— Ириний, пригласи иренарха Трофима ко мне. Скажи... что хочу обсудить завтрашнее собрание. Всё в порядке. Нет причины для тревоги.

Раб с сомнением оглядел незваных гостей. Один из них медленно повернул к нему голову.

— Ты ещё здесь?

— Да, Ириний, поторапливайся, — Марк взмахом руки велел ему уходить.

Раб поспешно вышел. Один из преторианцев, так и не назвавших своих имён, без всякой суеты указал на стулья:

— Пока ждём Трофима, поговорим о тебе, Марк Селлий. Садись.

Марк начал закипать от такого поведения.

— Даже если вы пришли по воле Августов, почему вы врываетесь в мой дом?! Почему ведёте себя как северные варвары? Почему...

— Может, потому что в этом городе забыли закон? — перебил его первый.

— Вам ведь не привыкать к такому в Смирне.

— Августы спрашивают: какие законы чтут в Смирне?

— Что вы такое говорите? — слова почему-то вдруг начали даваться Марку с трудом.

— Мы хотим понять простую вещь, стратег. Ты знаешь, что творится в твоём городе, или не знаешь?

— Потому что плохо и то и другое.

— О чём вы говорите, во имя богов? В чём вы меня обвиняете?

— Не только тебя. Многих уважаемых граждан Смирны.

— Которые почему-то решили, что Рим находится очень далеко.

— Или города Азии опять забыли, чем заканчивается уверенность, будто Рим далеко?

Слова били один за другим, подобно свинцовым снарядам. Марк побледнел и вдруг решил, что действительно лучше сесть.

— Посмотри на эту сумку, стратег.

— Она набита вашими бесчинствами.

— Эти сведения дошли до Рима. И у Августов появились вопросы.

— Например: как может город просить Императора о помощи, а потом не иметь почтения к его власти?

Один из них вынул из сумки свиток.

— Скажи нам, стратег, что делать с теми, кто завышает цену леса и камня для восстановления Смирны?

— За них платит Марк Аврелий. Значит, воруют уже не только у города.

Следом появился другой свиток. Потом третий. Они продолжали вытаскивать их из необъятной сумки и спрашивать о подрядчиках, исчезнувших деньгах, подложных счетах, городских сборах, вымогательствах и доносах. Нарушений оказалось столько, что постепенно Марку начало казаться, будто эти двое знают о Смирне больше него самого.

Марк слушал молча. Многое из услышанного было ему известно. Но приходилось закрывать глаза. Он не был всесилен даже будучи стратегом. Нужно было считаться с советом, с уважаемыми гражданами, с Трофимом, с людьми, за которыми стояли старые семьи и многочисленные клиенты. С некоторыми приходилось дружить хотя бы для того, чтобы самому оставаться стратегом.

Да и разве всё это было необычным? Так поступали всегда. Все. Но теперь, когда эти двое спокойно перечисляли привычные вещи одну за другой, они почему-то переставали казаться естественными.

Хуже всего было другое. Рим знал. И почему-то заинтересовался подноготной Смирны обратив на неё свой взор. Что случилось? Почему? Он пытался понять для себя, пока внимательно слушал Экзекуторов.

— Дела ваши плохи, — наконец заключил первый.

— И знаем мы больше, чем написано в этих свитках.

— Рим спрашивает: почему города Азии, получившие свободу управлять собственными делами, решили, что установления Империи для них необязательны?

Первый наклонился к нему.

— Почему ты закрываешь глаза на бесчинства иренарха? Почему человека можно схватить потому, что сосед назвал его христианином?

— Почему крик толпы у вас заменяет обвинение?

— Адриан писал проконсулу именно этой провинции: обвиняющий должен прийти в суд и доказать преступление. Клеветника следует наказать. Вы забыли?

Марк молчал.

— Ещё Траян запрещал разыскивать христиан как зверей, — продолжил второй. — Марк Аврелий объявил о свободе вере. А вы зачем-то решили, что Смирна мудрее Рима.

Селлий прекрасно понимал почему всё происходило именно так. Но от этого ответить становилось не легче. Никому в этом городе прежде не приходило в голову, что однажды придётся отвечать за подобные вещи перед людьми Августов.

Он смотрел на гостей уже почти как на волков. В душе поднималось негодование. Но тут один из них словно заметил перемену. Лицо его почти незаметно изменилось.

— Однако мы понимаем тебя, стратег. — его голос звучал мягче — Город сложный. Удерживать власть непросто. Со всеми приходится договариваться. Особенно плохо, когда каждый начинает думать, что может наплевать на Рим. Это не только твоя вина.

— Мы пришли помочь. — прогудел второй — И в первую очередь тебе.

Марк поднял взгляд.

— Но ты поможешь нам с Трофимом.

— Это в твоих интересах. Иренарх совсем потерял чувство меры.

— А мы хотим, чтобы иренарх снова вспомнил, что он служит порядку города, а не правит им.

— Только порядок теперь будет не старый. А тот, который указали Августы и Сенат.

Первый полез в сумку и достал ещё один свиток.

— Читай.

Селлий развернул папирус. Перед ним лежала знакомая форма клятвы согласно принятому закону — Lex de Arcana Rei Publicae et Sacramentum Novum. Марк Селлий, стратег Смирны, подтверждал верность Августам и законам Империи. Далее указывались положенный его должности уровень допуска, обязанности, права и наказания за нарушение клятвы.

— Ты знаешь закон?

Он прекрасно знал этот закон.

— Знаю, — сухо ответил Марк.

Просто до сегодняшнего вечера почему-то казалось, что Смирны он коснётся ещё не скоро.

— Тогда понимаешь, что мы лишь требуем исполнения закона.

— Ничего противозаконного не делаем.

Он читал дальше. За нарушение обязательств предусматривались такие кары, что проще было сразу бежать за пределы Империи.

Марк молча поднял глаза на Экзекуторов.

— Не только ты подпишешь, — сказал первый, будто прочитав его мысли. — Трофим тоже. И остальные магистраты, кого касается закон.

— Подписывай сейчас. Пока он не пришёл.

Они втроём подошли к столу. Марк поставил имя и приложил свою печать. Первый достал небольшую палочку и нанёс под подписью немного тёмной вязкой мастики:

— Приложи большой палец правой руки.

Марк вопросительно посмотрел на него.

— Знай: у каждого человека свой рисунок пальца. Так будет труднее утверждать, что подписывал кто-то другой.

Стратег ещё несколько мгновений уставился на этот мазок и вздохнув приложил палец.

— Это останется у нас. Для твоего же блага. — Экзекутор внимательно рассматривал отпечаток.

Со стороны входа донёсся шум. Похоже, прибыл Трофим.

И вдруг Марк поймал себя на неожиданной мысли. А ведь всё может оказаться не так плохо. Если эти люди действительно сумеют приструнить Трофима, а заодно заставят принести положенную клятву остальных магистратов и служащих, которых она касалась, ему самому станет значительно легче.

Он покатал эту мысль в уме, а затем невольно улыбнулся и раскрыл руки навстречу вошедшему иренарху:

— Друг мой! Как же я рад, что ты смог так быстро откликнуться на моё приглашение!

Агора Смирны

Стоя на помосте, Люций старательно подавлял зевок. Этой ночью они вообще не спали.

Мало того что сами разговоры были делом непростым, так ещё пришлось побегать по городу: было около шести домов, которые они с Гаем должны были посетить. В половине случаев хозяева не понимали, что происходит, а рабы и домашняя охрана пытались преградить дорогу. Приходилось объяснять доходчиво. Это хотя бы немного бодрило и не давало заснуть.

Люций с некоторой тоской вспоминал те простые времена, когда от него требовалось лишь отстоять в страже свои часы.

Правда, префект обещал щедро вознаградить участников этого похода.

Хуже было другое: отдыхать почти не приходилось. Быстро добраться до города. Быстро разобраться в его делах. Быстро идти дальше.

Хорошо хоть местный проводник-христианин хорошо знал город и быстро выводил их к нужным домам.

Он с некоторой ленцой смотрел на собравшуюся толпу. Греки, как всегда, шумели. Тут их набралось тысячи три. Или больше? Хуже, чем на рынке.

В этот момент Секст, стоявший позади, шагнул вперёд со знаменем.

Признаться, Люций до сих пор сомневался, стоило ли вообще тащить с собой разобранный signum. Выдали их группам ещё в Бизантиуме и строго объяснили, когда подобный знак дозволено выставлять напоказ. Всё остальное время древко, навершие и изображения Августов лежали в дорожных сумках, ничем не отличавшихся от поклажи обычных торговцев.

Но позавчера они решили, что в Смирне знак пригодится. Город был многим обязан Марку Аврелию за помощь после землетрясения. Поэтому вместо десятков одинаковых разговоров решили действовать проще: ночью посетить тех, от кого требовались клятвы и содействие, а утром собрать на агоре тех, чьё слово что-то значило для остальных.

А сам город предстояло вразумлять Гаю Локваксу [1]. Прозвище он получил еще в легионе, и как его звали по-настоящему, большинство уже и не вспоминало. Язык у Гая работал едва ли не лучше меча. Он был одним из лучших кого хвалил Август Коммод.

И вот теперь, когда толпа смотрела на сигнум, Люций понял, что не зря они таскали его с собой. Это того стоило! Да чтобы греки — и заткнулись?

Когда на агоре наконец установилась тишина, стратег объявил, кто они и по чьей воле прибыли. Локвакс шагнул вперёд и встал рядом с Секстом.

— Мы, Экзекуторы Претуры, приветствуем граждан Смирны! — поднял он руку.

Толпа слегка зашумела, но быстро успокоилась.

— Граждане Смирны! Жители Азии! Люди Империи! Отрадно видеть, что ваш город не впал в уныние, а поднимается вновь и станет ещё прекраснее, чем прежде.

Грекам явно понравились эти слова. Сам Люций в жизни не смог бы так завернуть. Откуда только Локвакс нахватался?

— Но пришли мы не любоваться вашим городом. Мы принесли вам волю и слова Августов. Рим помнит старую дружбу Смирны — дружбу, пережившую даже войны с Митридатом. Потому Рим оставил вам право решать многие свои дела по собственным законам и обычаям. Мы не нарушаем их, пока они не противоречат законам Империи.

Толпа молчала.

— Города Азии давно поняли, что римский мир приносит торговлю и процветание. Когда приходит беда, вы обращаетесь к Риму — и Рим не отступается от своих обязательств. Когда беда настигла вас, Август Марк Аврелий протянул Смирне руку помощи.

В толпе послышались одобрительные голоса. Многие закивали.

— Но нам больно видеть, как легко вы забываете, что кроме законов Смирны существуют законы Империи! И потому Рим спрашивает вас: почему вы попираете закон?

Агора заволновалась.

— Закон нужен не для украшения табличек! Он нужен для того, чтобы Империя процветала, торговля шла свободно, а гражданин знал, что защищён судом, а не милостью соседа! Траян велел не разыскивать людей только за имя христианина. Адриан требовал обвинения и доказательства, а клеветников велел карать. Нынешние Августы, Марк Аврелий и Коммод, сказали ещё яснее: кому молиться и каких богов чтить — личное дело человека, пока он не нарушает закон и порядок Империи!

Толпа загудела. Люций недобро посмотрел на самых крикливых. Секст негромко поставил нижний наконечник сигнума на доски. Городская стража застучала по щитам, призывая собравшихся к тишине.

Постепенно шум стих.

— Вы думаете, что это прихоть? Особое благоволение к христианам? Нет! Этот закон защищает всех вас. Скажите мне, смирняне: каково жить, зная, что соседу достаточно позавидовать вашему дому, вашей лавке, земле или жене — и завтра он назовёт вас преступником? Каково быть чистым перед законом, но оказаться в темнице потому, что толпа уже вынесла приговор?

Локвакс обвёл людей взглядом.

— Сегодня для навета достаточно назвать человека христианином. А завтра какое имя станет следующим?

На этот раз толпа не ответила, видимо слова заставили их задуматься. Некоторые начали посматривать на соседей.

— Если человек совершил поджог — судите его за поджог! Если украл — докажите кражу! Если призвал к мятежу — судите за мятеж! По закону!

Он выдержал короткую паузу.

— Закон судит дела, а не имя!

Возразить на это было сложнее.

— Вы любите искать знамения. Так спросите себя сами: не было ли случившееся с вашим городом предупреждением? Не за алчность ли? Не за кровь ли людей, которых отдавали толпе по одному только навету?

Обвинение было тяжёлым, но Локвакс уже держал внимание агоры. Его больше не перебивали.

— И даже после этого жадность некоторых из вас не насытилась! Вы сами вредите городу, завышая цену леса и камня, оплаченного для его восстановления. До самого Рима дошли сведения о ваших бесчинствах. И теперь Рим спрашивает: почему вы терпите это? Почему виновные до сих пор не предстали перед судом?

Люций украдкой взглянул на иренарха. Тот старался незаметно массировать локтем бок. Видать, вчера он тоже не сразу понял. А Секст вообще не понимал шуток. Из всей их группы он, пожалуй, серьёзнее остальных относился к новой службе. Ещё в Капуе чуть ли не в рот смотрел Августу Коммоду, стараясь запомнить каждое наставление.

Локвакс продолжал говорить — всё по делу, как их учили. Толпа ворчала, недовольно шевелилась, но благоразумия уже хватало не перебивать. Наконец он сказал:

— Если не хватит нашего слова — вмешается проконсул. Если вы ослушаетесь и его власти — придут солдаты. Если Смирна действительно пожелает проверить, насколько далеко простирается власть Рима...

Он сделал паузу.

— Если Смирна действительно пожелает проверить, насколько далеко простирается власть Рима, у Рима есть и легионы.

Агора взорвалась криками. Страже снова пришлось призывать людей к порядку. На этот раз шум не стихал значительно дольше. Локвакс не повышал голоса. Он просто стоял и ждал. Наконец агора снова начала затихать.

— Но я надеюсь, что жители Смирны не настолько глупы, чтобы потребовать доказательства. — продолжил он, когда смог говорить.

Он повернулся к стратегу.

— Стартег Марк Селлий! Смирна услышала волю Августов?

Селлий кивнув громко ответил:

— Услышала. И исполнит.

Локвакс перевёл взгляд.

— Иренарх Трофим! Ты услышал волю Августов?

Трофим выдержал короткую паузу.

— Да. Закон будет исполнен.

Люций снова метнул на него взгляд. Нет, зря таких нельзя просто казнить на месте. Зачем стараться с ними договариваться? Он чуял: к этому иренарху они ещё вернутся.

— Здесь ваши дома. Ваши храмы. Ваши боги. Ваши обычаи. Но здесь — Рим. А где Рим, там его закон. Где его закон — там должен быть порядок.

Локвакс махнул рукой.

— Выведите невиновных!

На помост вывели около десятка грязных, измученных заключённых. Ночью Экзекуторы успели просмотреть их дела вместе с городскими писцами. За этими людьми не нашлось ни поджогов, ни краж, ни мятежа — только доносы и обвинение в христианской вере.

Бедолаги жались друг к другу и щурились от яркого утреннего солнца.

Люций уже не слишком внимательно следил за происходящим. Его дело было другим: пока товарищ говорил, смотреть за толпой и не взбунтовалась.

Один за другим городские магистраты публично подтвердили необходимость соблюдать распоряжение Августов и законы Империи.

Когда собрание наконец закончилось, Люций, спускаясь с помоста, с облегчением выдохнул и сказал своему товарищу Марку:

— Вряд ли в каждом городе нам дадут вот так говорить перед толпой. Не везде окажутся настолько благоразумными.

— Здесь понимают, что сейчас зависят от Императора, — охотно согласился тот.

Что же, Смирна закончилась. Но дел оставалось ещё много. Этот город был лишь первым на их пути по Азии.

———

1 - Loquax — буквально «говорливый, словоохотливый, болтливый». Более положительный вариант — Facundus, «красноречивый», но это уже почти комплимент, а не солдатская кличка.

Глава 64

932 (179) 2 июня, Маркомания, Маркомара, ставка Пертинакса

Легат Августа пропретор смотрел на новое донесение из Квадарбурга как на ядовитую змею. Ещё одно. Рядом на столе лежала уже приличная стопка подобных донесений, поступавших непрерывно последние дни.

Он тяжело вздохнул и, сев, вновь вчитался в строки. Докладывали, что неподалёку от земель осиев опять напали на фуражиров одного из кастеллумов. Опять.

Само по себе такое случалось. Но не так часто и не сразу в стольких местах. И именно это настораживало Пертинакса. Всё происходящее не походило на то, как обычно вели себя германцы за римской границей. Они либо спокойно жили на своих землях, торговали и разбирались в собственных распрях, либо собирались для большого набега всем племенем, увлекая за собой соседей.

Здесь же происходило что-то новое. То изгоняли старейшину из тех, кого считали верными Риму. Одного избили так жестоко, что спустя три дня он умер. То подожгли склад. То напали на торговый караван. Начали исчезать проводники, а купцы уже требовали немедленно навести порядок.

Но что стало причиной всего этого? Вот что глодало Пертинакса сильнее самих донесений.

Мысли невольно возвращались к недавним переменам. Тинги распустили, власть одних старейшин ограничили, а часть других возвели в сенаторы. Возможно, именно здесь и скрывалась причина. Тем более сами донесения указывали прежде всего на это: недовольные обвиняли Рим в том, что тот отнял у них старые порядки. Собирались вооружённые мужи, звучали опасные речи о коварстве и предательстве Рима.

Неужели они ошиблись? Неужели с этими тингами следовало повременить?

Пертинакс и прежде понимал, что столь резкие перемены могут вызвать сопротивление. Но сенаторы в Риме тревожились куда меньше. Там царили мир и покой — с чего им беспокоиться? Для многих из них это всё ещё оставались далёкие дикие земли, которые и потерять было не слишком жалко.

Охватив голову руками, Пертинакс уставился на пламя светильника. Нужно было что-то решать.

Оставить беспорядки без ответа нельзя. Германцы уважали силу, а отсутствие ответа слишком легко принимали за слабость. Если сейчас промолчать, завтра волнения могли начаться уже здесь, среди самих маркоманов.

Пока же тревожные вести шли главным образом из земель осиев, буров, озинов и других племён, связанных с квадами.

Может быть, всё-таки квады что-то затеяли? Возможно… Но зачем? После поражения, смены вождей и установления нового порядка квады вряд ли решились бы одни на что-то серьёзное. Без поддержки маркоманов тем более. Да и в самом Квадарбурге пока было тихо. Из Сарматии тоже пока не было тревожных донесений. Значит, не они.

Или всё же они научились играть в политику быстрее, чем он ожидал?

Пертинакс мысленно перебрал квадских сенаторов. Нет. Большинство новый порядок вполне устраивал. Более того, именно они одними из первых начали слать тревожные вести о происходящем дальше на востоке.

По всему выходило, что беспорядки могли раздувать те, кто остался обделён властью после роспуска собраний. Хотя таких было не так уж и много. Часть удалось пристроить в новые магистратуры, кого-то привлекли к сбору податей и другим местным делам. Эти люди уже получили своё место в новом порядке и едва ли и выгодны бунты.

Конечно, мест хватило не всем. Кому-то пришлось вернуться в свои поселения и вновь стать просто одним из многих. Но даже так трудно было поверить, что несколько эти люди способны поднять сразу столько земель.

Если только их слова не коснулись уже недовольных сердец. Пертинакс нахмурился. Значит, римский мир принимался куда хуже, чем им хотелось думать.

Какими бы ни были причины, порядок следовало восстановить. И как можно скорее.

Он вновь тяжело вздохнул. Эти волнения спутали все планы. Вообще Пертинакс собирался осторожно укреплять отношения с костобоками, прощупывать проходы к их горам, расширять торговлю и влияние. Теперь горы придётся оставить на потом.

Оставался другой вопрос: как именно действовать?

На полноценную разведку не было времени. Такие события иногда тлели месяцами, а затем вспыхивали за один день. Послать одну вексилляцию? Может оказаться мало. Более того, появление небольшого римского отряда могло только подтолкнуть разрозненных воинов к объединению.

Пока они действовали нерешительно и в разных местах. Разрозненно. Значит, следовало воспользоваться этим раньше, чем они сами соединят силы.

Пертинакс снова взглянул на карту.

Двигать туда целый легион было слишком тяжеловесно. Да и оголять запад провинции ради беспорядков на востоке было бы беспечностью. На севере оставались недовольные маркоманы. Сейчас они затихли, разведка ничего опасного не отмечала, но сбрасывать их со счёта было рано. Гермундуры после войны тоже вели себя спокойно.

Тогда почему именно восток вдруг забеспокоился? Он не мог понять.

Наверное, стоило взять несколько когорт и быстрым маршем двинуться к Квадарбургу, а оттуда дальше, к тревожным землям. Из Карнунта запросить вексилляцию Четырнадцатого легиона — не для похода, а чтобы заменить часть сил, которые придётся снять с западного направления.

Он поморщился, глядя на расстояние между Маркомарой и Квадарбургом.

Полноценной военной дороги между ними ещё не было. Старые пути существовали, по ним ходили купцы, повозки и племенные дружины, но для быстрого движения римских колонн они подходили плохо. На всё сразу людей и денег не хватало. Но после этих беспорядков дорогой придётся заняться обязательно.

Пертинакс взял отчёты Четырнадцатого легиона и начал мысленно распределять силы. Часть оставить здесь. Часть поставить в Квадарбурге. Несколько когорт двинуть дальше на восток. Вексилляцией из Карнунта закрыть образовавшуюся пустоту.

Получалось терпимо.

И всё же одна мысль не давала ему покоя. Очень уж не хотелось лезть в чужие леса и холмы с малыми силами.

Нужно считать. Даже такой ограниченный поход нельзя проводить бездумно. Завтра на совете он ещё раз вместе с помощниками всё проверит и рассчитает точнее, но основные расчёты следовало получить уже сейчас. Не хотелось выглядеть глупо перед собственными подчинёнными. Нужно учесть припасы на дорогу, скорость марша, обозы, людей, которых придётся оставить в гарнизонах. Спустя полчаса подсчётов голова уже начинала болеть, однако в целом всё выглядело терпимо.

Да, возможно, вопрос с костобоками в этом году придётся отложить. Зато нынешними волнениями можно воспользоваться, чтобы укрепить римское присутствие на востоке и продвинуть опорные пункты к лесистым отрогам Карпат. Всё равно рано или поздно им предстояло выйти к высокогорьям.

Пертинакс позвал писца и приказал разослать срочные сообщения участникам завтрашнего совета. Заодно следовало подготовить предварительные распоряжения, чтобы потом не терять время.

Завтра должны начаться сборы. Послезавтра — выступление к Квадарбургу.

***

932 (179) 5 июня, Александрия, резиденция префекта

— Прошу вас, располагайтесь со всем удобством. В это время дня лишь здесь можно спастись от жары.

Торкват проявлял радушие гостеприимного хозяина с необычайным для него рвением, что случалось крайне редко.

Гости с благодарностью приняли предложение префекта, в полной мере успев оценить жестокость египетского зноя.

— Сейчас нам принесут лёгкие закуски. Поверьте, ветер с моря очень способствует аппетиту, — продолжал он обычные пояснения для гостей.

Сам же в это время судорожно пытался решить, как ему себя вести и какую пользу можно извлечь из всего происходящего.

Обеденные ложа разместили неподалёку от бассейна, вода которого вместе с тенью колоннады дарила хоть немного прохлады.

Тем временем рабы расставили перед гостями подносы с хлебом, сыром и оливками. Несмотря на то что хозяин объявил угощение лёгким, вскоре появилась и жареная рыба, чей запах мгновенно пробуждал аппетит. Для услады подали финики и другие сладости, которыми Египет был щедр.

Наконец кубки наполнили разбавленным вином, и префект, первым подняв свой, провозгласил:

— Пусть этот день станет счастливым для всех нас и началом великих дел. Да будет Фортуна благосклонна нашим начинаниям!

— Да помогут нам боги! — поддержал его Сульпиций.

Все выпили, и только Корнелий ограничился несколькими глотками. Торкват отметил это, но спрашивать о его роли пока не стал. Пока гости принимались за угощение, префект воспользовался, по привычке, возникшей тишиной, чтобы привести мысли в порядок.

Он быстрым взглядом оглядел собравшихся.

Сульпиций производил впечатление одного из тех исправных чиновников, каких в Риме было немало: аккуратный, сдержанный, умеющий слушать и не говорящий больше необходимого. Почему именно его Август поставил во главе нового дела, Торкват пока не понимал. Впрочем, само дело явно интригующим. Даже скупых пояснений на утренней встрече хватило, чтобы понять его ценность, а предъявленный мандат с требованием «оказывать всяческое содействие» лишь подтвердил первое впечатление.

Троих остальных он пока отнёс к мастерам. Возможно, весьма искусным, иначе их не везли бы через половину Империи, но всё же исполнителям. Они могли решить, как строить, где вести воду, что разместить на складе и сколько потребуется рабочих. Решать, зачем всё это нужно Августам, должны были другие.

Оставался Корнелий — молчаливый, слегка улыбающийся. Торкват на память не жаловался. Он хорошо помнил их разговоры три года назад. Нет, уже четыре. Как быстро идёт время.

Тогда Корнелий задавал слишком много вопросов. В конце концов удалось убедить его, что в разгар войны Августам не отвлекаться на спокойный Египет, с его исправными поставками.

Корнелий тогда согласился. Но сказал ли он Августам как они условились? Забыли ли Августы те неприятные события? От этой мысли неприятно сжалось в груди. Торкват допил оставшееся в кубке и поставил его на стол.

— Вы прибыли в Египет быстро. Не многие решаются испытывать милость Нептуна в это время года. Не встретилось ли вам в дороге испытаний?

— Ты прав, Торкват, — кивнул Кандий. — Второй раз повторять такое путешествие желания нет. Увы, юный Август, несмотря на всю свою мудрость, не лишён юношеской нетерпеливости. Потому мы и появились у тебя столь неожиданно. Просим простить за доставленные неудобства.

— Бросьте, какие неудобства? — махнул рукой префект. — Вы меня нисколько не стесняете. Напротив, я даже рад возможности поговорить с гостями из Италии. Здесь не так часто услышишь хорошую латынь. Иногда мне уже кажется, что по-гречески я говорю чаще, чем на собственном языке.

— Неужели здесь могут не понять нашей речи? — спросил Примиген.

— Смотря с кем пожелаете говорить, — пояснил Торкват. — В крупных торговых домах человека со знанием латыни найти можно, хотя по-гречески дело пойдёт быстрее. В префектуре вас поймут без труда — здесь люди давно привыкли и к одному языку, и к другому. С мастерами сложнее… В Александрии греческого обычно достаточно, но стоит выехать дальше от города — и всё чаще понадобится человек, способный говорить по-египетски. Да и среди бедных мастеров, недавно перебравшихся сюда из деревень, хороший греческий встречается не всегда.

— Слушая тебя, я вспоминаю слова Августа Коммода, — отпив из кубка, заметил Регул. — Он тоже говорил, что Империя велика и народов в ней множество, а общего языка между ними порой не хватает. И это уже само по себе вредит делам.

— Он выразился ещё яснее: образование — не привилегия, а необходимость для Империи, — поддержал его Кандий.

— Прекрасное желание! — Торкват приветственно приподнял кубок. — Но достижимое ли? Вы представляете, сколько людей живёт в одной только этой провинции? Сколько понадобится педагогов, чтобы учить хотя бы часть из них? И как учиться человеку, которому одновременно нужно кормить семью? Не потому ли мудрость до сих пор остаётся прежде всего уделом тех, кто может позволить себе время на неё?

— Признаться, об этом я не задумывался, — сказал Кандий. — Возможно, действительно не всех и не сразу. Да и речь идёт скорее о будущем. Может быть, уже о наших детях. Университет ведь ещё даже не построен.

— Возвращаясь к нашему делу, — вмешался Фирм, — выходит, у нас могут возникнуть сложности при разговоре с местными мастерами?

— Греческий я знаю, — вздохнул Кандий, — но практики на нём маловато.

— Это решаемо, — кивнул префект. — У меня есть один местный мальчишка, посыльный. Очень способный к языкам. Говорит по-гречески, по-египетски и довольно сносно понимает латынь. Могу на первое время отдать его вам.

Корнелий молча улыбнулся. Какую игру ведет он?

— А как вам наш город? — словно ничего не заметив, продолжил префект. — Успели хоть что-нибудь рассмотреть по дороге?

— Признаться, немного, — ответил Кандий. — Но и того, что успели увидеть, достаточно, чтобы впечатлиться.

— Александрия почти всех поражает с первого взгляда. Многие потом признаются, что, посещая другие города, поневоле сравнивают их с нею.

— Возможно, — сдержанно ответил Кандий. — Мне пока сравнивать хочется только с Городом.

Префект понимающе кивнул.

— Если найдётся свободное время, советую посетить Мусейон.

— Мусейон мы обязательно посетим, — оживился Примиген. — Хотелось бы припасть к источнику мудрости, которую греки собирали там поколениями.

— И, думаю, найти людей, способных помочь нам в работе, — добавил Фирм.

Мастера явно загорелись возможностью попасть туда, где можно было встретить людей, говорящих с ними на привычном языке знаний и ремесла.

Когда разговор о Мусейоне немного иссяк, Торкват выбрал со стола оливку и словно между прочим заметил:

— Признаться, гости с такими мандатами появляются у меня нечасто. В Египет вообще редко посылают случайных людей. И в этом, должен сказать, есть немалая мудрость. Провинция наша обманчива для тех, кто впервые сталкивается с её порядками.

— Именно поэтому Август и советовал нам обращаться к тебе, — спокойно заметил Корнелий. — Ты управляешь Египтом уже достаточно долго.

Торкват взглянул на него чуть внимательнее.

— Ты прав, Корнелий, кое-что я здесь понимаю, — кивнул префект. — Но трудно давать советы, не понимая дела, которому должен помочь. Утром вы сказали лишь, что Август послал вас устроить новую фабрику. Видимо, дело немалое, если он уделяет ему столько внимания.

— Августу едва ли хватило бы времени следить за каждой мастерской Империи, — усмехнулся Кандий. — Так что в одном ты прав: дело несколько шире.

— Думаю, будет справедливо объяснить префекту больше, — сказал Корнелий.

Кандий уже собирался ответить, но Регул продолжил:

— Есть только одна формальность. Часть того, что нам поручено, подпадает под новый закон о государственных тайнах. Мы сами связаны таким же обязательством. Прежде чем говорить свободнее, понадобится и твоя подпись.

— Верно, — кивнул Кандий, — мы все подписали такие соглашения. Опасения Августа можно понять.

— Понимаю, — медленно кивнул Торкват. — Закон я читал.

— Тогда затруднений не будет.

— Однако кое-что можно рассказать и без него, — продолжил Кандий. — Август обратил внимание, что нынешнего производства папируса уже недостаточно для тех задач, которые Империя собирается ставить перед собой. А потребуется его значительно больше.

— С этим спорить не стану, — заметил префект. — Жалобы на цену и перебои с поставками приходят ко мне едва ли не каждый год.

— Строится Университет. Август желает расширять образование, но растут и государственные дела: всё больше требуется списков, отчётов, распоряжений и переписки. Всё это требует папируса.

— И ради этого вы хотите построить ещё одну мастерскую? — Торкват улыбнулся. — Боюсь вас огорчить, но одной мастерской Империю вы не спасёте.

Ответом ему стало молчание. Кандий только улыбнулся.

— А вот здесь, мой друг, уже начинаются вещи, о которых без обязательства говорить нельзя.

— Очень жаль, — Торкват развёл руками. — Потому что пока я не понимаю ни того, чем именно могу вам помочь, ни того, о чём вы хотите моего совета.

— Именно поэтому я приготовился заранее, — со спокойной улыбкой сказал Корнелий.

Он повернул голову к входу.

— Квинт.

Человек, всё это время ожидавший в тени колоннады, сразу подошёл.

Торкват уже успел обратить на него внимание. Не раб, не вольноотпущенник и не обычный слуга. Он почти не разговаривал и держался немного поодаль, всё краткое время знакомства словно оставался тенью Корнелия. Помощник или охранник?

— Передай префекту обязательство, которое мы приготовили. — пояснил Регул.

Квинт молча кивнул. Из небольшой сумки он достал свиток, чернильницу и калам, после чего аккуратно разложил всё перед Торкватом.

Префект понял, что формальность намерены закончить здесь и сейчас. Он развернул свиток.

Закон был ему известен, поэтому ничего неожиданного Торкват не увидел. Однако сведения, к которым его собирались допустить, относились к тайнам, находившимся под непосредственной защитой Августов. Уже одно это требовало осторожности. Да и то, насколько тщательно гости до сих пор избегали лишних слов, показывало: наказания за разглашение никто пустой угрозой не считал.

Обязательство не требовало ничего необычного: не передавать ни словом, ни письмом, ни через посредника и даже намёком сведения, полученные по папирусному делу, в течение пятидесяти лет либо до официального освобождения от тайны Августами.

Это несколько ограничивало Торквата в том, как он привык вести дела. Впрочем, возможности находил лишь тот, кто их искал.

Он прочитал предусмотренную законом формулу, поставил имя и подпись, а затем приложил палец к подготовленному месту удостоверения.

Квинт внимательно проверил документ и только после этого убрал его обратно.

— Что же, — сказал Торкват. — Полагаю, теперь я заслужил право узнать, ради чего вы заставили старого префекта ещё раз почувствовать себя молодым чиновником перед новой присягой.

Кандий улыбнулся.

— Теперь мы действительно можем говорить свободнее. Нас потому и послали так поспешно, что работы предстоит много. Если хотим получить первые результаты уже в этом году, начинать нужно сейчас.

— Значит, Августам нужно больше папируса, и вы хотите как можно скорее наладить фабрику для его изготовления, — заметил префект. — Понимаю. Хотя скажу вам: зачастую прибыльнее не изготовлять папирус самому, а продавать его. Если Август Коммод желает заняться лишь производством — это его воля. Но когда дело дойдёт до сбыта, я могу свести вас с одним весьма надёжным торговым домом. Люди опытные, давно работают с папирусом и предложат достойную цену.

Корнелий едва заметно перевёл взгляд на Торквата, но ничего не сказал.

— Видишь ли, Торкват, — несколько озадаченно ответил Кандий, — мы пока вообще не готовились продавать папирус торговым домам. Август дал понять, что прежде всего его интересует само производство. Первые партии мы полагали отправлять в Рим — Августам и для государственных нужд.

— Разумно, — согласился префект. — Всякое новое дело сперва следует испытать. Но ведь Палатиум не потребит столько папируса, сколько вы собираетесь изготовлять? Или я ещё не вполне понимаю размах вашего замысла?

— Пока мы действительно только проверяем, — ответил Кандий. — Но если всё удастся, одной фабрикой дело не закончится. Их должно стать столько, чтобы папирусом можно было насытить Империю.

Торкват перестал жевать.

— Всю Империю?

— Именно.

— Тогда понимаю, почему вам понадобился закон о тайнах, — усмехнулся префект. — Это уже совсем иной разговор.

Кандий тоже улыбнулся.

— И это ещё не всё. Август хочет, чтобы папирус стал дешевле.

Торкват посмотрел на него уже с откровенным удивлением.

— Дешевле?

— Да.

— Ты уверен, что правильно его понял? — спросил Торкват. — Признаться, редко слышал, чтобы человек, собирающийся вложить деньги в производство, заранее думал о том, как снизить цену своего товара. Зачем продавать дешевле, то что можно продать дорого?

— Согласен, — вздохнул Кандий. — Я тоже сперва не понял. Звучит почти противоестественно. Но разумное объяснение есть.

— Тогда буду благодарен, если поможешь понять и мне.

Кандий ненадолго задумался. Остальные не торопили его.

Разговор давно потерял остатки официальности. Рабы тихо меняли блюда, доливали разбавленное вино, а гости лениво закусывали под тенью колоннады.

— Август… Знаешь, Торкват, — наконец произнёс Кандий, — пока не поговоришь с ним лично, трудно понять, отчего вокруг юного Августа столько разговоров. Я и сам прежде думал, что большая часть его мудрости — заслуга отца и хороших учителей.

— Многие думают так до сих пор, — заметил Торкват. — Особенно после Манифеста. До Египта доходили самые разные слухи. Некоторые уверяют, будто написал его Марк Аврелий, а имя сына поставил ради его будущего.

Кандий махнул рукой.

— Так проще думать тем, кто Коммода никогда не слышал. Марк Аврелий как хороший отец и философ смог воспитать достойного сына. Но я достаточно видел молодых людей, прекрасно повторяющих заученные мысли учителей. Пока задаёшь привычные вопросы — они выглядят мудрецами. На деле мало что понимают и смыслят в том что сами говорят.

— А с ним иначе?

— Я тоже сомневался, Торкват. Но я следил за ним все время когда он с нами общался. Он спорит. Переспрашивает. Иногда начинает с такой странной мысли, что хочется возразить ещё прежде, чем он закончит. А потом вдруг выясняется, что он уже успел посмотреть на вопрос с той стороны, с которой тебе самому никогда не приходило в голову смотреть.

Префект усмехнулся.

— Похоже, ты успел проникнуться своим Августом.

— Успел, — без смущения признал Кандий. — Но этому есть причины. Иначе, думаю, он не поручил бы мне это дело.

— При всём уважении к Марку Аврелию, — вмешался Корнелий, — сын действительно мыслит иначе. Влияние отца видно сразу, особенно когда речь идёт о долге и порядке. Но вопросы они задают разные.

Торкват несколько мгновений разглядывал Корнелия.

— Значит, в провинциях мы видим Августа главным образом по его указам, речам и слухам, а вы — таким, каким он бывает за столом среди своих людей.

— Наверное, так.

— Обсуждая, например, как заработать на папирусе, сделав его дешевле? Вряд ли Марк Аврелий задумался бы о том чтобы продавать дешевле папирус.

Кандий рассмеялся. Он взял со стола кусок хлеба, но, задумавшись, так и не стал есть.

— Когда Август впервые заговорил об этом, он задал нам вопрос, который показался мне странным. Не сколько папируса нужно Палатию. Не сколько его покупают сейчас. Он спросил: сколько папируса понадобилось бы всей Империи, если бы он стал доступнее?

Торкват слегка нахмурился.

— Это уже другой вопрос.

— Вот именно. Ведь можно ограничится тем, чтобы самому хватало папируса. Но строится Университет. Август хочет расширять образование. Растут государственные дела — всё больше требуется списков, отчётов, распоряжений, переписки. Торговцам нужны книги счетов, городам — записи, судам — документы. И чем больше людей научатся читать и писать, тем больше потребуется материала, на котором можно писать.

— С этим сложно не согласится. — кивнул внимательно префект. — Продолжай.

— Представь хороший урожай зерна. Амбары полны. Если торговец будет требовать за каждый модий такую же цену, какую получал в год нехватки, он продаст меньше. Голодный и бедный не купит, он умрет с теми ассами в кармане, но продавец не получит их. Другой снизит цену и продаст больше. С каждого модия получит меньше, зато общий доход может оказаться выше.

— С зерном это понятно, — протянул Торкват. — Его нельзя держать вечно. Мыши, сырость, плесень, пожар. Иногда выгоднее уступить в цене, чем потерять товар. Но папирус хранить куда проще.

— То, что он хранится дольше, не меняет логику торговли, — возразил Кандий. — Задача ведь не только избавиться от товара, но и получить от торговли наибольший доход.

— Каким образом?

— Представь, что свиток по нынешней цене могут позволить себе десять человек. Мы продаём десять и получаем хорошую прибыль. Можно остановиться на этом и решить, что торговля прекрасна.

— Логично.

— А теперь предположим, что мы научились изготовлять папируса значительно больше и дешевле. Цена свитка снизилась. С каждого мы получаем меньше — зато теперь его могут купить не десять человек, а сто.

Торкват уже не ел, понимая что рассказывают нечто важное, что не предназначено для чужих ушей.

— Если эти сто действительно существуют.

— Именно, — сразу согласился Кандий. — Вот что хочет проверить Август. Он считает не только тех, кто покупает папирус сейчас. На высокую цену мало покупателей.

Префект задумчиво провёл пальцем по краю кубка.

— И потому вы хотите постепенно увеличить производство, затем снижать цену и смотреть, сколько новых покупателей появляется?

— Да. Не продешевить так, чтобы работать впустую, но и не держать цену настолько высокой, чтобы множество возможных покупателей даже не думало о покупке.

— Любопытно.

— Сейчас папирус дорог ещё и потому, что его недостаточно, — продолжил Кандий. — Если производить больше, первое время всё лишнее поглотят те, кому папирус необходим сейчас, однако его не хватает. Потом этот рост остановится. И вот тогда обычный торговец, наверное, решил бы, что достиг предела. Август же полагает, что предел зависит ещё и от цены.

Торкват некоторое время молчал.

— То есть вас не беспокоит, что на каждом свитке вы будете зарабатывать меньше?

Кандий пожал плечами.

— Если мы продадим в десять раз больше, почему это должно нас беспокоить?

Префект тихо рассмеялся.

— Когда ты говоришь так, это действительно кажется очевидным.

— Теперь кажется, — заметил Кандий. — А когда Август впервые объяснял это нам, я тоже думал: зачем продавать дешевле то, что и без того покупают дорого?

— Поэтому Август хочет, чтобы папируса хватало Империи и по количеству, и по цене, — впервые за некоторое время вмешался Корнелий. — Одно без другого бессмысленно.

Торкват задумчиво посмотрел на него, затем снова на Кандия. Разговор становился значительно интереснее, чем он ожидал утром.

— Тогда вы прибыли очень вовремя, — заметил префект. — Я не стану притворяться, будто знаю, как изготовляют сам папирус. Но по отчётам и жалобам мне известно, что основной сбор начинается примерно сейчас и продолжается всё лето. Если хотите воспользоваться нынешним сезоном, вам действительно стоит поторопиться.

— Верно, — кивнул Кандий. — Хотя в этот сезон мы надеемся успеть хотя бы к окончанию основной заготовки. В первую очередь нам надо определиться с подходящим местом в дельте Нила.

— А какое вам требуется? — спросил префект.

— Именно это и хотелось бы обсудить с вашими агрименсорами, — ответил Кандий. — Мы можем объяснить, что нам необходимо, а они лучше знают здешние земли, каналы и дороги. Переписываться через чиновников сейчас лишь потеря времени.

Торкват понимающе кивнул.

— Это устроить нетрудно. Прикажу собрать людей, которые лучше всего знают дельту.

— Желательно как можно скорее, — добавил Кандий. — Если мы хотим успеть хоть что-нибудь сделать в нынешний сезон, начинать нужно уже сейчас.

Некоторое время префект задумчиво тёр подбородок.

— Свести вас с агрименсорами нетрудно. — наконец выдал он — Но мне нужно понимать и другое. Сколько людей понадобится для строительства? Где вы собираетесь держать припасы и инструменты? Будете строить собственные склады или пока арендуете здешние? Где поселятся рабочие, кто займётся их продовольствием? И, наконец, что мне вообще дозволено говорить людям, которых придётся привлекать к вашему делу?

Кандий посмотрел на Примигена. Тот немного подумал.

— Для начала нужны две группы строителей, человек по двадцать-тридцать в каждой. Люди, умеющие работать с глиняным кирпичом, деревом и камнем. Большего пока не требуется. Хорошо чтобы понимали латынь. Склады первое время разумнее оставить здесь, в Александрии. Всё привезённое нами сейчас лежит в портовых складах. Если найдутся более дешёвые и достаточно надёжные помещения, перенесём туда. Пока же, мы не выбрали место для фабрики, нет смысла таскать всё с собой.

Он помолчал и продолжил:

— Постоянных работников самой фабрики на первое время понадобится немного — думаю, около двадцати. Другое дело — заготовка тростника, перевозка, разгрузка. Там придётся нанимать людей по мере необходимости. Со снабжением разберётся наш бенефициарий. Но многое зависит от выбранного места. Желательно всё же ближе к Александрии.

— А что касается разговоров, — сказал Корнелий, когда Примиген закончил, — лучше говорить как можно меньше. Скрыть само строительство невозможно. Но тем, с кем придётся работать, достаточно знать, что сооружается новая мастерская для изготовления папируса.

Торкват задумчиво кивнул.

— Тогда предлагаю не терять сегодняшний день. Вечером пошлю людей к агрименсорам, а завтра встретимся с ними с раннего утра. Здесь серьёзные дела стараются закончить до того, как солнце начинает по-настоящему жечь. Вы сами объясните, что вам требуется, они покажут подходящие места и расскажут, что знают о землях и каналах дельты.

— Чем раньше, тем лучше, — согласился Кандий.

— После полудня желающих рассуждать о землемерии становится гораздо меньше. — добавил префект.

Кандий усмехнулся.

— После сегодняшней дороги я начинаю их понимать.

На этом стало ясно, что обсуждение дел на сегодня закончено и можно наконец просто наслаждаться приятным общением.

Впрочем, про себя префект отметил одну странность: для задуманного ими дела людей требовалось маловато. Двадцать работников — разве это производство, способное снабжать Империю? Возможно, они просто осторожничали и для начала хотели убедиться, что вообще смогут изготовлять папирус так, как задумал Август? Подумав, он решил не спрашивать. На сегодня он и без того узнал достаточно.

***

932 (179) 9 июня, Александрия, резиденция префекта

Корнелий вошёл в рабочую комнату префекта, и Торкват поднял взгляд от лежавших перед ним свитков.

— Сальве, префект, — приветствовал его Регул. — Пришёл поговорить.

— Сальве, Корнелий. Что-нибудь случилось? Агрименсоры что-то напутали? — с лёгким напряжением спросил Торкват.

— О нет, — махнул рукой Корнелий, присаживаясь напротив. — С этим они разберутся сами. Во всяком случае, мне о трудностях не говорили. Завтра собираются выехать из города осматривать земли. Но я пришёл не по этому делу.

Он ненадолго оглянулся на дверь.

— Надеюсь, здесь нам никто не помешает? Хотелось бы обсудить кое-что без лишних ушей.

— Сюда могут войти помощники или писцы, — медленно ответил префект. — Если разговор действительно важный, лучше пройти во внутренний двор. В дальнем перистиле нас никто не потревожит.

— Так будет спокойнее.

Торкват несколько мгновений смотрел на него, словно пытаясь понять, насколько серьёзен предстоящий разговор. Затем едва заметно вздохнул, поднялся из-за стола и жестом предложил следовать за ним.

Они расположились недалеко от места, где несколько дней назад вместе с Кандием и инженерами обсуждали папирусную фабрику.

Раб ждать распоряжений не стал. Видимо, привычки хозяина знал хорошо: вскоре на небольшом столе появились хлеб, фрукты и кувшин вина. Наполнив кубки, он поклонился и удалился.

Корнелий поднял свой.

— За здоровье и удачу, Торкват. Пусть боги будут к нам благосклонны.

— Да будет так, — ответил префект и сделал лишь небольшой глоток.

Корнелий поставил кубок и внимательно посмотрел на собеседника.

— Вижу, ты несколько напряжён. Тебя что-то беспокоит?

— Признаюсь, скорее заинтригован. Дел сегодня немало, а ты просишь разговора без свидетелей. Для праздной беседы можно было выбрать другой час.

— Справедливо, — кивнул Корнелий. — Я и не собираюсь отнимать у тебя время пустыми разговорами. Мы оба люди занятые, поэтому позволю себе говорить несколько прямее, чем обычно.

Торкват слегка улыбнулся.

— Иногда прямота действительно экономит больше времени, чем любезности. Я слушаю.

Корнелий кивнул и на несколько мгновений замолчал, собираясь с мыслями.

— Признаюсь я не думал об разговоре, когда стоял с Августом на пирсе Остии. Однако, всякая война вносит правки в планы стратегов. Вот и мне показалось что стоит стоит рискнуть. Особенно после того разговора что мы имели тут ранее.

— Значит все же разговор будет о фабрике? — улыбнулся префект.

— Лишь отчасти, Торкват. Я мог бы поговорить о прошлом, — с намёком ответил Регул. — Но предпочёл бы поговорить о будущем.

— Вот как? Ты теперь ещё и оракул? — усмехнулся префект.

— Как однажды сказал мой друг, оракулы нужны тем, кто не желает думать. Разумные люди упражняются разумом и стараются заранее считать последствия.

Торкват приподнял бровь.

— Позволь предположить, что этим другом был юный Август.

— Как видишь, для этого тебе оракул не понадобился, — усмехнулся Корнелий. — Так что предлагаю продолжить упражнение. А потом сам решишь, пророчу ли я или всего лишь умею считать.

— Хорошая максима. Я слушаю.

Корнелий немного помолчал.

— Несколько дней назад ты подписал обязательство о неразглашении. Думаю, успел оценить, насколько сурово новый порядок относится к подобным клятвам.

— Трудно было не заметить.

— Но такие обязательства придуманы не только для фабрик и государственных тайн. Постепенно ими будут связывать и людей, которым Империя доверяет власть. Скажи мне, Торкват: удобно ли было бы тебе управлять Египтом, если бы при вступлении в должность ты подписал обязательство исполнять закон именно так, как он написан?

Префект ненадолго задумался.

— Вопрос поставлен слишком широко.

— Именно поэтому и интересен.

Торкват покрутил кубок в руке.

— Закон строг не без причины. Сенат и Августы, без сомнения, думают прежде всего о благе Империи. Но если спрашиваешь меня как человека, который много лет управляет именно Египтом... нет. Удобно не было бы.

— Почему?

— Потому что Египет редко позволяет управлять собой одними буквами закона. Здесь слишком много старых обычаев, договорённостей, связей. Попробуй разом оборвать их все — и получишь не порядок, а волнения.

Корнелий удовлетворённо кивнул.

— Именно такого ответа я и ожидал.

— Тогда зачем спрашивал?

— Чтобы убедиться, что мы одинаково понимаем проблему.

Торкват внимательно посмотрел на него.

— Продолжай.

— Августы тоже понимают, что Египет непрост. Именно поэтому тебя не заставляли принимать новую клятву. И именно поэтому не торопились менять человека, который уже понимает здешние порядки.

Торкват медленно провёл пальцем по краю кубка.

— Должен признать, срок моей службы и правда получился необычно долгим.

Он посмотрел Корнелию прямо в глаза.

— Это связано с прошлым?

— Не буду делать вид, будто прошлое не при чем. Оно всегда участвует в настоящем. Но всему приходит срок. И преемник может прибыть довольно скоро.

— Для такого пророчества действительно не нужен Дельфийский оракул, — сухо заметил Торкват. — Я давно готов. Когда прибудет новый префект, попрошу лишь несколько дней привести дела в порядок и передам ему провинцию.

— Только твой преемник вступит в должность уже иначе. Перед назначением он подпишет новое обязательство префекта Египта.

Торкват хмыкнул.

— Тогда могу лишь заранее ему посочувствовать.

— Мы с Августом решили, что одного сочувствия будет недостаточно.

Это заставило Торквата вновь посмотреть на него. Корнелий продолжил:

— Давай действительно упражним разум. Новый префект прибывает в Александрию. Он связан собственной рукой и печатью. Что произойдёт, если он обнаружит старый порядок вещей и решит ничего не менять?

— Нарушит данное обязательство.

— А если станет исполнять его буквально?

— Начнёт ломать то, чего ещё не понимает.

— И?

Торкват поморщился.

— Возникнет сопротивление. Возможно, волнения. Недовольство среди сборщиков, торговых домов, местных чиновников. Кто-то попытается договориться, кто-то — спрятать следы.

— Кто-то окажется под стражей.

Префект немного нахмурился.

— Возможно.

— А люди под стражей имеют неприятную привычку вспоминать очень многое, когда понимают, что рассказ может облегчить их собственную участь.

Теперь у Торквата пропало полностью благодушие. Корнелий позволил тишине продлиться несколько мгновений.

— Впрочем, новый префект может оказаться человеком разумным, — прервал тишину Торкват. — Не станет ломать всё сразу. Попытается договориться с местными, не нарушая собственного обязательства.

— Может.

— Значит, будущее ещё не столь неизбежно, как ты его описываешь.

— Именно поэтому мы упражняемся, а не слушаем оракула. Но для такой договорённости нужны время и доверие. Новый человек не знает Египта. Местные не знают его. Он связан обязательством и знает, что за ним будут следить. Как думаешь, сколько желающих первыми придут к нему с предложением рассказать о соседях раньше, чем соседи расскажут о них?

Торкват невесело усмехнулся.

— Всегда найдется хоть один.

— Вот именно.

Корнелий отпил вина.

— А потом перед новым префектом окажется выбор. Разбираться самому или написать Августам. В обоих случаях всплывут дела, которые ты предпочёл оставить в прошлом.

Торкват молчал. Но Корнелий не торопил его. Наконец префект поднял глаза.

— Если ты пришёл сюда только для того, чтобы объяснить мне, насколько неприятной может стать моя старость, то должен признать: упражнение разума удалось. Но ведь мы не ведем праздный разговор? Значит есть еще одно упражнение.

— Есть.

Корнелий чуть подался вперёд.

— Можно не ждать, пока первым заговорит человек, которому новый префект пообещает облегчить наказание.

— Предлагаешь первым заговорить мне?

— Предлагаю сыграть на опережение.

Торкват некоторое время смотрел на него.

— И зачем мне это? – невесело спросил он.

— Потому что это будет полезно всем и благоразумно.

— Я не понимаю тебя.

— Август не раз говорил мне, что Египет одновременно слишком важен и слишком своенравен. Впрочем, тебе это объяснять смешно. Ты прожил здесь достаточно долго. Разве ты сам не устал от всех этих... египетских сложностей?

Торкват посмотрел на него с лёгкой насмешкой.

— Скажем так: некоторые египетские сложности умеют неплохо вознаграждать человека за терпение.

Корнелий рассмеялся.

— Вот теперь мы действительно начали разговаривать.

Он ненадолго замолчал, подбирая слова.

— Коммод смотрит на Восток несколько иначе, чем его отец. Не потому, что меньше уважает греков. Скорее ему не нравится, что многие здешние люди продолжают жить так, будто Рим — лишь очередная власть, которую следует переждать. Они слишком крепко держатся за собственное прошлое. В Египте это чувствуется особенно сильно. Птолемеи исчезли много поколений назад, а некоторые порядки будто пережили самих царей.

— Август неплохо понимает нашу провинцию, если говорит так, — осторожно заметил Торкват.

— Он понимает главное: невозможно изменить Египет, просто поменяв префекта.

Префект посмотрел на него внимательнее.

— И что же он намерен менять?

— Людей связывают не только законы. Их связывают привычки, услуги, долги, родство, старые договорённости. Новый префект даст обязательство соблюдать новые правила. Но если потребовать того же от остальных чиновников, сборщиков и управляющих, многие прежние связи начнут рваться.

— А вместе с ними может порваться и сама провинция, — сухо ответил Торкват.

— Именно. — Корнелий слегка кивнул. — Поэтому нельзя просто приказать всем жить иначе с завтрашнего утра. Нужно заранее понять, кого можно склонить к новому порядку, кого придётся заставить, а кого лучше вообще убрать из дела, пока он не потянул за собой остальных.

Торкват невесело усмехнулся.

— Значит, ты здесь для того, чтобы собирать такие имена?

— Не совсем. Но у меня есть право заключать соглашения с теми, кто готов помочь.

С этими словами Регул раскрыл небольшую кожаную сумку.

Полные инструкции Августа он показывать не собирался. Там было слишком многое, чего префекту Египта знать не следовало. Но ещё в Риме Корнелий обратил внимание Коммода на очевидную трудность: человек может не знать истинного положения императорского посланника, однако должен иметь возможность удостовериться, что за ним действительно стоит власть Августа.

Поэтому существовало ещё одно письмо — короткое, без объяснения истинной цели поручения. Корнелий протянул его через стол.

Торкват сперва осмотрел печать, и лишь затем развернул свиток.

В начале стояла привычная формула:

“Imperator Caesar Lucius Aurelius Commodus Augustus Publio Avidio Torquato, praefecto Aegypti, salutem.”

Дальше текст был краток.

“Квинта Корнелия Регула посылаю в Египет для рассмотрения счетов, записей и иных дел, касающихся императорских интересов в провинции.

Повелеваю предоставлять ему те книги, свидетельства и сведения, которых он потребует, и оказывать содействие в пределах порученного ему дела.

Если лица, причастные к нарушениям, добровольно откроют ему известное им и окажут помощь в восстановлении должного порядка, Регулу дозволяется отложить разбирательство над ними до нашего решения и принять от них письменные обязательства.

О том, что будет установлено, и о том, кого следует наказать, простить либо оставить под наблюдением, он представит нам своё мнение.

Всё совершённое им в пределах данного поручения считать совершённым по нашей воле до тех пор, пока мы не постановим иначе.”

Торкват прочёл письмо ещё раз. Затем свернул его и вернул Корнелию. Некоторое время они молчали. Регул не торопился нарушать тишину.

— И какое же соглашение ты предлагаешь? — наконец спросил префект.

— Простое по смыслу, хотя исполнить его будет труднее. Ты добровольно рассказываешь всё, что знаешь о старых порядках: кто с кем связан, где исчезают деньги, кто прикрывает сборщиков, какие люди действительно необходимы Египту, а какие лишь научились казаться необходимыми.

Торкват нахмурился.

— Ты не понимаешь, сколь многого требуешь!

— Понимаю. Поэтому предлагаю не только требовать.

Корнелий чуть подался вперёд.

— Всё, что ты сам раскроешь нам о прежних административных нарушениях и что не относится к измене, убийству или прямому хищению имущества Августов, будет рассмотрено как часть сотрудничества. Пока ты исполняешь соглашение, я не позволю использовать эти сведения для преследования тебя. После завершения работы представлю Августам рекомендацию считать старые дела закрытыми.

— Рекомендацию, — подчеркнул Торкват.

— Я не Август и не стану обещать тебе власть, которой не имею.

Префект едва заметно улыбнулся.

— По крайней мере это честно.

— Есть и другое.

Корнелий взглянул на него внимательнее.

— За эти дни я заметил твой интерес к папирусному делу. Ты ведь не просто предлагал нам торговый дом из любезности.

Торкват ничего не ответил.

— Я не обещаю тебе долю и не раздаю имущество Августа, — продолжил Регул. — Но если после передачи должности ты захочешь вложить собственные средства, привести надёжных перевозчиков, управляющих или торговые дома, я могу поддержать такое предложение. Если эти люди выдержат проверку.

— А если не выдержат?

— Ты можешь объяснить как вести дела так, чтобы выдержали. Но лучше не доверяй дела тем, в ком не уверен.

Торкват невесело усмехнулся.

— Значит, я должен помочь тебе разобрать сеть, частью которой сам пользовался, а взамен получу возможность сохранить то, что в ней действительно имеет ценность.

— Примерно так.

— И помочь понять, кого можно оставить, кого заставить изменить привычки, а кого следует убрать?

— Именно. Мы приехали сюда, думая, что сможем разобраться сами. Но, обсуждая поручение с Августом, я недооценил одну вещь: Египет не Италия. Здесь другой язык, другие связи и слишком много старых обязательств. Если действовать вслепую, мы потратим больше времени, чем планировали. А также можем совершить опасные ошибки.

Корнелий развёл руками.

— Ты же провёл здесь годы. Знаешь людей, знаешь их цену и знаешь, где они лгут.

— А если я стану защищать своих клиентов?

— Будешь, — спокойно ответил Регул. — На твоём месте я поступил бы так же. Но всё имеет цену.

— Значит, мы здесь для того, чтобы сойтись в цене, — уже чуть веселее улыбнулся префект.

— Верно. Главное — помнить, что из старого стоит сохранить при новом порядке.

Теперь обоим было понятно, что они могут получить друг от друга и что готовы предложить взамен. А значит, предстоял долгий торг. И, возможно, не один.