Рим. Новый Порядок. Том 2

Глава 25

930 (177) 5 декабря, Рим, Палатиум

Прошла неделя с тех пор, как я принял титул Августа. Мир не рухнул, небо не упало, а Рим продолжает жить своей привычной жизнью. Всё прошло спокойно, даже слишком. Наверное, я сам был самым большим скептиком по этому поводу.

Дело в том, что все последние императоры были усыновлены. Я же выбиваюсь из этого ряда, являясь родным сыном Марка Аврелия. В моём понимании, римляне, должны бы слишком нервно реагировать на такие моменты. Ведь Республика изгнала седьмого царя, и с тех пор идея демократии долгое время играла ключевую роль в политике. Даже убийство Юлия Цезаря оправдывалось его, якобы, стремлением вернуть царскую власть. Но, с тех пор, прошло два века.

Принципат медленно, но уверенно укреплял свои позиции. Сенат, который когда-то был главной силой, способной противостоять Принципу, тоже изменился. Современные сенаторы уже не те, что вели заговор против Цезаря. Неизменным остались алчность и желание сохранить свои привилегии.

Для народа же главное — чтобы законы соблюдались, власть оставалась справедливой, а Империя была стабильной. Последние императоры, включая моего отца, сделали много для укрепления этой стабильности. Возможно, именно это стало основой доверия к Марку Аврелию и его решениям. Народ воспринял моё возведение в титул без волнений, потому что пока я не успел себя скомпрометировать.

Отец решил объединить пиршества в честь моего титула с публикацией эдикта об Имперском Стоицизме. Это оказалось недешёвым удовольствием: уже готовые пергаменты и таблички пришлось переделывать, чтобы в них были указаны оба Августа. Но мы справились. Всё готово.

Сегодня на Форуме официально зачитают эдикт.

Хотя, меня это уже мало волновало, что удивительно. Ещё недавно, я сильно переживал по поводу своих идеологических преобразований. Каждое слово, каждую идею нужно было формулировать точно — ни больше, ни меньше. Моя философия ещё не раскрыта полностью, но таков был мой план: постепенно доводить её осознанния. Однако, сегодня, в этот знаменательный день, когда мои мысли становятся законом, вместо волнения я ощущаю что-то совсем другое — спокойствие, как будто это уже пройденный этап. Да, это, пожалуй, лучше всего описывает мои чувства.

Я не упустил контроль, так как знал, что всё в порядке. Но с обретением высшей власти, насколько это вообще возможно в текущих реалиях, я осознал, что начинается новый этап. Всё, чему я учился, всё, к чему готовился, свершилось. Теперь наступило время действий.

Поэтому я направился в кабинет к отцу, чтобы обсудить с ним два важных вопроса. Войдя внутрь, я поднял руку в приветствии и с лёгкой торжественностью произнёс:

— Сальве, отец Август! Твой сын Август приветствует тебя!

Отец оторвался от чтения и посмотрел на меня с едва заметной улыбкой:

— Ну, и как тебе титул Августа? Власть не искушает? Не забыл что смертен?

— Изменения чувствую, — признался я. — Но они не пугают. Скорее, добавилось забот и ответственности.

Отец молча кивнул, погружённый в свои мысли, а затем спросил:

— Итак, с чем ты пришел ко мне сегодня? Есть что-то важное?

— Да, отец, — ответил я. — Есть два дела, о которых я хотел поговорить. Начну с простого. Мы собираемся праздновать Янус здесь, в Палатиуме, верно?

— Если ты упомянул этот праздник, значит, ты хочешь выступить? — пронзительно глядя мне в глаза, спросил он.

— Да, — кивнул я. — Настало время озвучить новый тезис нашего стоицизма.

— Я доверяю тебе, — ответил отец, — но мне будет спокойнее, если ты расскажешь мне о своём замысле заранее.

— Ну а зачем я пришёл? — улыбнулся я. — Да, дело серьёзное, и я хочу, чтобы ты узнал об этом первым. Слушай…

И я изложил отцу суть своей идеи, стараясь кратко пройтись по ключевым моментам. Он внимательно слушал, не перебивая. Всё, что я сказал, укладывалось в общий замысел Имперского Стоицизма: упорядочить, объединить, централизовать. Когда я закончил, он задумчиво нахмурился, а затем спросил:

— Ты, наверное, понимаешь, насколько это будет дорого? Ты уверен, что это стоит начинать?

— Это займёт не один год, — пояснил я. — К тому времени должен заработать проект «Мидас». Откладывать его тоже не стоит. Пока же, все эти работы потребуют больше усилий ума, чем средств. Основные затраты — это время.

— Время… — тихо повторил отец. — Да, я понимаю твою торопливость.

— Какая торопливость, отец? — удивился я. — Я и так всё растягиваю на годы. Даже то, что я делаю сейчас, вся эта работа с записями, учётом, чтобы избежать ошибок. Но я понимаю, о чём ты говоришь. Время неумолимо, его не хватает и это дает чувство торопливости.

— Да, ты прав. Даже дела на севере… — вздохнул он. — Нет сомнений, что война неизбежна. Нам нужно довести линию лимеса до тех черт, что обозначили стратеги. Несмотря на твою политику умиротворения, ситуация остаётся неспокойной. Варвары общаются между собой, и недовольные покидают наши земли, укрываясь у семнонов и гермундуров.

Я нахмурился. Это была плохая новость, но ничего нового. Те недовольные, кто остались, могли вредить изнутри, а ушедшие — извне.

— Вы уже говорили, что война неизбежна, — заметил я. — Пусть Пертинакс продолжает свое дело, как договаривались. Это уже большая помощь.

— Иногда я жалею, что не могу увидеть плоды всех твоих преобразований, — признался отец. — Это звучит малодушно, но я потратил столько лет на войну, которые мог бы посвятить строительству Империи.

— Отец, это только начало. Мы укрепим лимес, сколько бы времени это ни заняло. Империя вечна, а наши дела могут продолжаться дольше нашей жизни, — ответил я, вздохнув. — Я тоже иногда задумываюсь, как бы выглядела Империя после моих реформ. Ты готовишь будущее для меня, я готовлю его для следующих поколений. Так и живёт Империя. Но если к власти придёт Император, думающий только о себе, она вновь окажется под ударом.

Мы замолчали, каждый погрузившись в свои мысли, под впечатлением момента. Наконец отец прервал тягостную тишину:

— Какое второе дело привело тебя ко мне?

Я вынырнул из своих размышлений:

— Это касается преторианцев. Мы с тобой обсуждали их ранее.

Я не стал вдаваться в подробности наших прошлых разговоров на вилле. Отец и так понимал, о чём идёт речь.

— И у тебя, значит, возникла идея, как это исправить?

Я вздохнул:

— Исправить полностью это невозможно. Любые люди, которых мы приблизим, могут поддаться искушению. Мы можем лишь смягчить риски. Контроль нужен всегда. Таков порядок. И я пока не вижу способа, чтобы нас окружали исключительно верные люди. Нам пока сопутствует удача: в окружении нет явных предателей. Да, при определённых условиях кто-то из них может совершить глупость, но мы стараемся не позволять этим условиям возникнуть.

Отец слушал, кивал, ожидая продолжения.

— У нас десять когорт преторианцев — огромная сила. Если эту силу не использовать, не задействовать в делах, они начнут скучать. А скучающий воин — это опасное явление. Что я знаю наверняка: воинам нельзя позволять бездельничать. Им нужно дело. Но если они привыкли к праздной жизни, то могут воспринять наши изменения враждебно. Поэтому я думаю, что действовать нужно осторожно.

Отец внимательно посмотрел на меня:

— Ты опасаешься?

— Глупо было бы не опасаться. Это почти десять тысяч воинов, от которых зависит наша жизнь. Если они поднимут бунт, кто их остановит?

— Ты прав. Но я поддержу тебя в реформах. Расскажи, что ты задумал.

Я кивнул, собираясь с мыслями:

— Сейчас у нас всего два префекта преторианской гвардии. Для такого количества воинов этого недостаточно. Первая мысль — раздробить преторианцев на меньшие отдельные группы. Каждой когортой должен руководить отдельный префект. Это уменьшит их централизованную силу. Но дробление ради самого дробления — не решение. Это лишь часть реформы. Вторая мысль — дать им дело. Если занять их полезной работой, это отвлечёт от глупостей и укрепит нашу власть. И это займет их от глупых мыслей. Часть из них должна стать частью проекта «Аквила». Также мы урежем их политическое влияние. То есть, оно вырастет, но лишь в своем деле, лишаясь власти в иных. Также мы решаем задачу по укреплению нашей Императорской власти. В идеале они должны стать нашими ушами, глазами, гласом и руками. Как понимаешь, такую, новую силу, всегда нужно будет проверять.

Отец слушал меня с интересом.

— Какие дела ты хочешь им поручить?

— Я пока планирую создать восемь дивизий (отделов) преторианцев (Divisiones praetoria), — начал я. — Существующие когорты мы разделим по способностям и наклонностям. Для этого я предлагаю провести собеседования, составить список вопросов, чтобы понять, кто на что годен. Преторианцы не должны знать, зачем это делается. Вопросы будут простыми, но достаточными для выявления их склонностей. Но это ещё предстоит обсудить.

Я сделал паузу, чтобы собраться с мыслями, и продолжил:

— Что касается дивизий: Первая - Личная безопасность Императорской семьи (Custodes Imperiales) — здесь всё просто: охрана Императора, его семьи и дворца. Подготовка охранников. Возможно, на эту роль подойдёт Германская когорта, но это лишь предположение. Пока мы обсуждаем только общие принципы.

Отец кивнул, ожидая продолжения.

— Вторая дивизия — Военная разведка (Exploratores Praetorii). Они будут заниматься сбором информации о внешних угрозах, специализируясь на тайных операциях и создании агентурной сети. Третья — Военная контрразведка (Inspectores Militum). Их задача — контроль армии, предотвращение измен и шпионажа, проверка лояльности командиров и легионов. Эта дивизия также будет собирать данные по легионам, как мы обсуждали ранее. Четвёртая — Политическая разведка (Exploratores Politici). Это слежение за сенаторами, наместниками провинций и другими элитами, выявление и нейтрализация заговоров, составление архивов на самые влиятельные семьи.

Я на мгновение замолчал, чтобы дать отцу время обдумать сказанное, и продолжил:

— Пятая дивизия — гарнизон Рима (Cohortes Urbanae). Их задача — поддержание порядка в столице, подавление беспорядков, взаимодействие с городской администрацией. Они и сейчас этим занимаются, так что больших изменений здесь не будет. Мы просто определим, кто лучше справляется с этой работой. Шестая — Экономическая безопасность (Custodes Aerarii). Они займутся контролем финансовых потоков, защитой казны, борьбой с экономическими преступлениями. Будут следить за ростовщиками, крупными землевладельцами и торговыми гильдиями.

Я на мгновение остановился, подбирая слова для оставшихся дивизий:

— Седьмая — Судебно-исполнительный отдел (Executores Praetorii). Это исполнение судебных решений, аресты, приведение приговоров в исполнение, борьба с бандитизмом и преступными группировками. Они станут нашими руками в обеспечении порядка.

Глядя внимательно на отца, я объявил о последнем отделе:

— И, наконец, восьмая — Внутренняя безопасность (Custodia Interna). Это контроль остальных отделов, обеспечение дисциплины и предотвращение коррупции. Этот отдел будет находиться под нашим личным управлением. Один из Императоров всегда должен быть назначен префектом этого отдела, чтобы проверять как их работу, так и то, что они обнаружили по отношению к другим. Эта дивизия станет нашей последней линией безопасности.

Я выдохнул и подвёл итог:

— Как видишь, дела преторианцев значительно расширяются по сравнению с их текущими обязанностями. Но задачи достаточно разнообразны, чтобы занять их, устранить скуку и укрепить нашу власть через претуру. Также эти дивизии могут добавляться при необходимости, расширятся для решения своих задач. Вполне возможно что нынешнее число недостаточно для такого объема дел. Но мы сейчас создаем самые надежные, самые способные ядра дивизий.

Я замолчал, ожидая реакции. Отец долго молчал, скрестив руки на груди и хмуря брови, обдумывая услышанное.

— Это слишком серьёзные преобразования, — наконец вымолвил отец. — Теперь я понимаю твои опасения. Не всем придётся по душе порученные задачи, особенно в тех отделах, где придётся следить за своими же или за армией.

— Согласен, — ответил я. — Я размышлял, как это можно смягчить. Мы можем объяснить, что все эти дивизии также обеспечивают безопасность Императора. Защита — это не только личное охранение, как сейчас, но и более широкий спектр обязанностей. Если у нас получится, мы получим не просто новую структуру, но и более надёжную безопасность для себя и Империи.

— Кстати, некоторые из задуманных тобой дивизий уже существуют в виде других служб, — заметил он.

— Ты про фрументариев и спекуляриев? — уточнил я.

— Да, но не только их.

— Я знаю, отец, и не считаю это проблемой. Есть старая притча: хочешь узнать правду, выслушай двух. Если оба расскажут одно и то же, то это, скорее всего, правда. Мы создаём состязание между службами. Если одна из них предоставит неверную информацию, другая может это выявить. А если возникнут расхождения, мы привлечём третью силу для проверки. Это позволит нам выяснить, кто прав, и наказать тех, кто халатно относится к своим обязанностям.

— Это интересно, — задумчиво произнёс отец. — Хорошо, я подумаю над этим. Сейчас мы всё равно не примем окончательного решения. Как что-то решу, мы продолжим разговор. А ты составь список вопросов, которые хочешь задать преторианцам. Хочу понять что еще это такое.

Я усмехнулся. Психологический тест, вот что это такое. Но, увы, психология как наука ещё не появилась. Как понять, к чему у человека лежит душа? Предложить ему список отделов на выбор? Глупо. Но к сожалению, я знаю о психологии, однако, как любой наемный рабочий, всеми фибрами ненавидел отдел кадров, и их тупые вопросы.

Знал, что существуют разные подходы: косвенные вопросы, дублирующие вопросы о том же, но заданные по-разному, и даже методы выявления лжи. Но они не дают гарантии. А если респондент понимает, о чём его спрашивают, это ещё больше усложняет задачу.

У меня были лишь общие знания, но никакого практического опыта. А запускать такую важную реформу без понимания, кто и как будет работать, — это верный путь всё испортить. Оставить всё как есть? Тоже не выход. Хорошо что у меня есть отец, который подстахует.

Была мысль запустить все это во время войны, находясь среди легионов. Но ждать войны ради реформ? Нет, это дело нужно было начать уже вчера. У меня есть два кандидата на префектов из числа моих знакомых. Сильно менять текущий состав не стоит — иначе преторианцы поймут, что я им не доверяю. А ведь, если говорить честно, пока они не дали повода усомниться в их лояльности. Да, их история замарана, но это дела минувших дней. Те, кто служит сейчас, всегда могут отмахнуться от ошибок предшественников. А будущие страхи к делу не подошьешь, это точно они не поймут. Остается лишь аргумент реформы ради порядка и повышения эффективности, что отчасти так и есть.

— Да, как составлю, так и покажу, — наконец ответил я, отрываясь от своих размышлений.

Отец кивнул, явно доверяя моим выводам. Почему так получается, что я взваливаю на себя больше дел, чем успеваю завершить из предыдущих? У меня нехорошее предчувствие, что это может плохо кончиться. Надо делегировать.

В голове мелькнула мысль: у меня есть один кадр, который, возможно, справится с этой задачей. А я подправлю и направлю. Да, именно так. Эта идея принесла мне неожиданное чувство удовлетворения.

***

Гален рассматривал очередную попытку создания механизма, который мог бы увеличивать изображения значительно сильнее. Он доверял мастеру, к которому пришел, надеясь, что тот справится с задачей. Однако оказалось, что всё гораздо сложнее, чем предполагалось. Даже деньги, щедро выделенные Цезарем, ныне Августом, не ускоряли процесс.

— Вот посмотрите, уважаемый Гален, — мастер демонстрировал прототип, — здесь нужно держать эту часть вот так, а другой рукой медленно двигать вверх или вниз.

— Это неудобно, — заметил Гален, недовольно нахмурившись. — Если требуется долго рассматривать, рука быстро устанет, и изображение станет размытым.

— Да, это можно исправить, — почесал голову мастер. — Нужно подумать!

— Но я уже достаточно вам заплатил за это, — раздражённо возразил Гален, уловив скрытый намёк.

— Вы не понимаете! — развел руками мастер. — То, что вы просите, — уникально! Никто больше не будет заказывать ничего подобного. Я трачу время только на вас, да и то, лишь из уважения к вам лично и из-за интереса к идее. Хотя, как видите, вряд ли что-то путное выйдет.

Гален тяжело вздохнул. Механизм, созданный мастером, действительно подходил для работы с ладонью. Помощник Статий наверняка нашёл бы ему применение при изучении отпечатков пальцев. Но Галену нужно было нечто более совершенное. Если уже удалось добиться такого увеличения, почему бы не шагнуть ещё дальше? Простая мысль, но сложная в реализации.

— Я согласен, — сдержанно произнёс он. — Но поймите, речь идёт о порядке.

Гален выразительно поднял глаза к потолку. Мастер, нахмурив брови, недоумённо уставился на него.

— Каком порядке?

— Вот невежда! Вы вообще выходите из своей мастерской? Знаете ли вы, что происходит в нашей Империи? — саркастично спросил Гален.

— Нет, я редко куда выхожу, — буркнул мастер. — А что такого?

— Это просто возмутительно! — воскликнул Гален. — Вы хоть слышали о новом эдикте Императоров? Или о философии Логоса?

— Нет, — честно ответил мастер, слегка насторожившись.

— Вы ещё скажите, что ничего не знаете о новом Августе, Люции Коммоде!

— Об этом слышал, — неохотно признался мастер. — Ну и что? Было у нас уже Августов! Замена одному из них, вот и всё. Какое отношение это имеет к моей работе?

Гален откинулся назад и, тяжело вздохнув, начал рассказывать о своём юном друге, о первых встречах, об открытиях, которые тот привнёс в мир. Рассказ явно увлёк мастера, который слушал, забыв о своих протестах.

— Не понимаю, как вы могли ничего не знать об этом! — сокрушённо закончил Гален.

— Похоже, пора самому выходить в город, а не только посылать своего глупого раба, — пробормотал мастер, растерянно почесав голову. Он вдруг посмотрел на свои руки, задумчиво поворачивая их перед глазами. — И что, вот эти стёкла помогли понять, что у каждого человека свой узор на пальцах?

Его взгляд стал странным, почти новыми глазами он изучал свои трудовые руки.

— Хотя… ведь говорят, что у каждого своя судьба. Возможно, возможно… Но зачем это понадобилось самому Августу?

— Этого он мне не открыл, — с сожалением признался Гален, — но уверял, что это очень важное открытие, которое найдёт своё применение в будущем.

Мастер снова посмотрел на свои пальцы, теперь с откровенным недоверием.

— Не знаю, как он это собирается использовать, — усмехнулся он. — Но если что, свои узоры за бесплатно я отдавать не намерен!

Гален закатил глаза на простодушную шутку мастера.

— Теперь вы понимаете, почему это так важно? — настаивал он, глядя в глаза мастеру.

— Понять-то понял, — протянул мастер. — Но делу это мало помогает. Хотя должен сказать, философия порядка — это хорошая идея. Как мастер я отлично понимаю, насколько важен порядок в работе.

— И я, как медикус, это подтверждаю, — перебил его Гален, не желая уходить от сути разговора.

— Хорошо, теперь я понимаю, что делаю, но пока не знаю, как это сделать. Надо подумать!

Гален, прищурившись, предложил:

— Если хотите, могу вам предложить выбор: или пять денариев, или урок по новой математике. Уверяю, это значительно облегчит ваши размышления.

Мастер скривился, словно размышляя над чем-то чрезвычайно сложным. Наконец, с выражением мучительного сожаления на лице, он выдавил:

— Давайте пока денарии… А математику, ну… лучше в следующий раз.

Гален тяжело вздохнул, достал кошель и выложил на стол ещё пять денариев.

— Я надеюсь, что это поможет вам подумать быстрее и до конца, — с нажимом произнёс он, пристально глядя на мастера.

— А то! — мастер мгновенно оживился. — С такими деньгами думается легче! Знаете, у меня уже появились несколько идей!

Гален покачал головой, понимая, что иначе этот мастер работать не мог. Если бы заказ был чем-то привычным, всё решилось бы быстро. Но раз дело касается нового… Хотя мастер, несомненно, был человеком увёртливым, он всё же оставался талантливым. Оставалось только надеяться, что эти денарии действительно помогут его идеям воплотиться в реальность.

— Когда мне зайти к вам снова? — хмуро спросил Гален.

— Ну, так заходите через месяц – задумчиво почесал голову мастер. – Да, думаю что это будет достаточно.

Гален кивнул, попрощался и неспешно направился домой. Он не любил суету Города. Как любой учёный, он ценил тишину и уединение. Но сегодня его внимание привлекала уличная жизнь. Люди были заняты своими делами, но изредка обрывки фраз, доносившиеся из толпы, говорили о новом эдикте.

Идеи философии были известны уже давно, но её официальное закрепление в законе стало событием. Такое было необычно.

Гален удивлялся: одна философия, объявленная государственной, ставит её выше всех остальных. Это значило, что её должны знать все — даже если не поддерживают. Особенно её предстояло изучить чиновникам и служащим. Признать, даже Гален был немного удивлен таким решением.

— Сможет ли это сработать? — пробормотал он. — Возможно, на это уйдут десятилетия, если не столетия.

Кажется маловероятным. Возможно это займет много времени. Как говорил Август, Империя вечна потому что следует мировому порядку Логоса. Но не займет ли установление этого порядка эту самую вечность?

Настроение людей к нововведениям казалось положительным. Никто не ругал эдикт, никто не возмущался. Может быть, всё всех, действительно, устраивает?

С этими мыслями он вошёл в дом, где его встретил Статий.

— Сальве, учитель! Где новый механизм?

— Сальве, Статий! Нет, ещё не готов, — скривился Гален. – этот пройдоха, кажется, знает что у нас есть деньги и решил вытрясти всё из нас. То, что он мне показывал сегодня это просто невозможно использовать! Два стекла, одно из которых надо двигать рукой. Пришлось доплатить и ждать ещё месяц. Надеюсь он все же выдаст нужный нам инструмент.

— А вы пробовали что-то рассмотреть через него? — спросил Статий с любопытством.

— Да, увеличивает значительно, — признался Гален, — но изображение нечёткое, неясное. Что-то несовершенно в этом механизме, но не могу понять что. Возможно, нужны стекла лучшего качества. Хотя мы уже заплатили за лучший хрусталь.

Он тяжело вздохнул.

— Но пока ничего особенного не увидел. Нужно больше опытов, пробовать смотреть разное.

— Может, рассказать об этом Августу? Может, он что-то подскажет?

— Ну ты и сказал! — усмехнулся Гален. — Думаешь, у него есть время на мои опыты? Теперь это не тот юный Цезарь, что был в лагере. Он полон забот.

— Кстати, учитель, вам передали письмо от Императора, — спохватился Статий. — Может, там что-то интересное?

— Что ж ты молчал?! Давай его быстрее.

Схватив письмо, Гален жадно распечатал папирус и дважды пробежался взглядом по тексту. Затем, задумчиво свернув его, проговорил:

— Меня приглашают на праздник Януса, в Палатиум.

— Это же великая честь! Думаю, вы сможете поговорить с Августом.

— Да-да... поговорить... — задумчиво ответил Гален. — Интересно. Возможно, мы услышим что-то новое.

— Что вы имеете в виду?

— А то, Статий, что дважды именно на этот праздник Август объявлял о философии Логоса. Думаю, и в этот раз он скажет нечто важное.

— Да что ещё нового он может сказать?

— То, что открывается его пытливому уму. То, что он видит, проникая в суть вещей, — пояснил Гален.

Статий, которому было всего на три года больше Августа, молча кивнул. Он чувствовал, что учитель задумался о чём-то важном, и не стал отвлекать его от размышлений.

Глава 26

930 (177) 6 декабря, Рим, Палатиум, рабочий кабинет Коммода

Я еще раз критически осмотрел свои попытки составить психологический опросник. Почесав щеку, подумал, что пора бы начать бриться. Этот подростковый пушок — самое раздражающее, что может быть. Ну, разве что прыщи, но от них меня, к счастью, пронесло.

Меня немного удивляла текущая мода на подражание грекам с их волосятостью. Вообще, римляне могли быть как бородатыми, так и с тщательно выбритым лицом. Мне часто попадался на глаза бюст Марка Нервы Траяна, и я невольно восхищался его обликом и делами. Вот уж настоящий римлянин! Но моё желание ходить с чистым лицом — это скорее личное предпочтение, перенесённое из прошлой жизни, чем подражание великому императору. В общем, нужно дать указание Тертуллиану, чтобы он начал брить меня по утрам.

Чтобы не забыть, я позвонил в колокольчик — одно из моих незатейливых новшеств. Кричать я уже устал. Тертуллиан, находившийся в соседнем помещении, поспешно вошёл.

— Звали меня, благородный Доминус?

— Да, запомни: завтра утром ты побреешь меня. Этот пушок раздражает.

— Как скажете, Доминус, — смиренно поклонился серв.

Я внимательно посмотрел на него и вспомнил ещё кое-что:

— Скажи-ка мне, Тертуллиан, как поживает моя рабыня Сигрун, о которой я попросил тебя позаботиться?

— Всё хорошо, Доминус, — поспешно ответил он. — Я учу её, как вы повелели, и она помогает мне по хозяйству.

— Хозяйство и её обязанности как рабыни меня не интересуют, — лениво отозвался я, наблюдая за ним. — Меня интересуют её успехи.

Тертуллиан вдруг засуетился. Что это — волнуется, что я могу отобрать её у него, или что-то ещё?

— Всё в порядке, не волнуйтесь, Доминус! — заверил меня он. — Она, конечно, родилась варваркой, но ума ей не занимать. Кто бы мог подумать, что девчонка из лесов окажется такой смышлёной? Выучив язык, она читает всё, что вы поручили, особенно по истории, и даже задаёт вопросы. Теперь вот хочет изучать греческий.

— Греческий? — удивился я. — Зачем?

— Говорит, что хочет читать философов.

— Вот как? — вновь удивился я. — Если так, пусть изучает. Ты ведь хорошо знаешь этот язык. Обучи её. Думаю, она нас ещё не раз удивит.

— Как скажете, Доминус, — вновь склонил голову Тертуллиан.

— А когда она изучит греческий, будешь ли ты всё ещё называть её варваркой? — спросил я с усмешкой.

Вопрос оказался неожиданным, и Тертуллиан замешкался. Немного подумав, он ответил:

— После такого, думаю, неуместно будет называть её варваркой. Кровью она останется той, кем родилась, но знаниями — уже нет. Это то, к чему вы стремитесь, Доминус?

Я кивнул. Да, это был небольшой опыт латинизации. Конечно, один пример мало что значит с практической и научной точек зрения, но мне хотелось наблюдать процесс лично. Ещё не раз римляне удивятся вчерашним лесникам, которые научатся общаться с ними на равных.

— Ладно, хватит об этом. Меня кто-то дожидается?

— Как же! Плавтий Феликс уже прибыл, но я не посмел вас беспокоить, следуя вашему указанию.

— Вот он мне и нужен! — обрадовался я. — Зови его!

Луций Плавтий Феликс был молодым эдилом, которого я привлёк к работе в своих проектах. Я сразу приметил в нём неуемную энергию и стремление к импровизациям — редкое и ценное качество. Конечно, его импровизации не всегда были удачными, иногда приводя к ошибкам. Но эти ошибки пока не носили критичного характера, и я объяснял их недостатком опыта. Опыт приходит со временем, а вот способность импровизировать заложена с детства.

В кабинет зашёл Феликс, улыбаясь. Парень лет двадцати пяти-тридцати — точный возраст я не уточнял. Его живые глаза почему-то напоминали мне портрет Николло Макиавелли. Тот тоже был весьма способным. Выйдет ли из Феликса подобная величина? Не исключено, всё зависит от возможностей.

— Сальве, Август! — с уважением склонив голову, произнёс он. — Я принёс свитки, которые вы запрашивали в прошлый раз. Здесь также мои замечания, как вы и просили.

— Сальве, Феликс, — кивнул я. — Спасибо, положи на стол, я посмотрю позже. А сейчас у меня есть для тебя новое дело. Хочешь заняться чем-то действительно необычным?

— Необычным? — с интересом переспросил он. — Что же может быть более необычным, чем то, чем мы занимаемся сейчас, Август?

— Это другое! - махнул я рукой. - То, чем мы занимаемся сейчас, согласен, необычно. Но ничего нового в этом нет. Этим занимались и раньше, просто не в таком объёме. Мы собираем всё воедино, и в этом наша новизна и полезность. А то, что я хочу тебе предложить, действительно никто раньше не делал.

Я загадочно замолчал, наслаждаясь его реакцией. Человек, склонный к импровизации, не может пройти мимо нового. Его мозг всегда жаждет познания. Феликс весь подобрался, словно хищник перед прыжком.

— Что же это такое, чего никто ещё не делал? — с любопытством спросил он.

Я задумался, как лучше ему всё объяснить. Закон о секретности пока в разработке. Мы с отцом тщательно следим за работой юристов. Основная часть уже готова, но необходимо убедиться, что в нём нет лазеек и упущений. Мы уже нашли несколько и устранили.

Не то чтобы я не доверял эдилу, но порядок должен быть во всём. Нет нужды посвящать его раньше времени.

— Дело касается реформы, которую мы с отцом задумали для претории, — начал я. — Ты знаешь, что мнение о преторианцах не всегда хорошее. Мы хотим это исправить. И пришли к выводу, что лучшим решением будет занять их делом. Ты сам знаешь, что безделье часто порождает глупости. А когда человек занят, на глупости у него не остаётся времени.

Я сделал паузу, заметив, как Феликс с интересом слушает.

— Мы придумали для преторианцев восемь разных дел. Все они связаны с обеспечением безопасности, но каждая задача уникальна. Чтобы воплотить эту реформу, нужно понять, к чему предрасположен каждый преторианец. Какие у него способности. Есть дела где надо думать осторожно.. хм.. скажем любить сложные загадки и их решения. А есть такие, где важнее физическая сила и умение владеть мечом.

Феликс кивнул, обдумывая мои слова.

— Поэтому мы планируем составить список вопросов, на которые должен будет ответить каждый преторианец. Их ответы помогут нам понять, какое дело лучше всего ему подходит. Как тебе такая задача?

— Это действительно выглядит необычно, — задумчиво ответил Феликс. — И вы думаете, что они ответят честно?

— Ну, смотри, — протянул я, — ожидать полной честности не стоит, а значит, это нужно учитывать. Если их предупредить заранее о вопросах, да ещё ознакомить с ними, они могут подумать над ответами и дать не совсем правдивые. Но если организовать всё так, чтобы они отвечали быстро, без долгих раздумий, можно считать эти ответы более искренними. К тому же зачем им обманывать? Ответы на наши вопросы не дадут различной выгоды — она будет одинаковой. Перед началом мы объясним, что честные ответы помогут им заняться тем, что они умеют лучше всего.

Я сделал паузу и продолжил:

— Ладно, чтобы ты понял о чем речь слушай внимательно…

Я кратко объяснил ему о восьми дивизиях и их функциях.

— Как понимаешь, для разведывательных дивизий важны навыки анализа, способность разгадывать загадки и скрытые угрозы. Но разведки разные! Политическая разведка требует знаний о делах знати, понимания интриг и связей между семьями. А внешняя разведка предполагает знание обычаев разных племён, языков, к примеру. В то же время контрразведка сложнее: здесь нужно предвидеть угрозы, понимать, откуда ждать удара, и уметь вербовать людей, что будут давать полезные знания. Не чураться этой работы, а ненавидеть предателей, поэтому будут стараться в своем деле.

Я сделал паузу, чтобы Феликс успел осмыслить сказанное, и продолжил:

— Или, например, если преторианец когда-то пострадал от воровства в легионе и люто ненавидит это дело, он может подойти для работы в экономической дивизии. А если преторианец не любит напрягать ум, но решителен и исполнителен, тогда его место в судебно-исполнительной дивизии. Понимаешь, о чём я?

— Думаю, да. — Феликс кивнул.

— Отлично. Думаю ты и сам если задумаешься, поймешь какие качества где пригодятся. Это первое.

Я поднял палец вверх.

— Нужно понять, какие качества требуются в каждой дивизии. Есть качества, общие для всех, но есть и уникальные для каждой роли. Выявив и те и другие, мы сможем перейти ко второму этапу.

Я поднял второй палец

— Поняв, какие качества искать, ты сможешь понять, какие вопросы задавать, чтобы их выявить. Главное, не задавать вопросы напрямую — это может смутить, вызвать подозрения или раздражение. В таких случаях человек скорее солжёт, чтобы скрыть своё смущение. Вместо этого вопросы должны быть косвенными.

— Как это? — с интересом спросил он.

— Вот пример. – я заглянул в свой краткий список - Представь, что перед тобой сенатор, затеявший заговор, бенефиций, крадущий из обеспечения легиона, сборщик налогов, обворовывающий налогоплательщиков, прокуратор, который не шевельнет пальцем, пока не заплатишь ему, и варвар, планирующий мятеж. Так вот вопрос - кого из них ты бы покарал в первую очередь?

— Прокуратора конечно! - уверенно ответил Феликс.

— Значит, тебя особенно раздражает коррупция, — улыбнулся я. — А с ней у нас работает судебно-исполнительная дивизия.

— Вот как! — задумчиво протянул он. — Теперь понятнее. Да, в таких вопросах лгать смысла нет…

— Лгать можно, — не согласился я. — Но подумай вот о чём: вопросы должны быть разными, но иметь в виду одно и то же. Если ответы на них отличаются, доверия к ним будет меньше. Это может означать либо путаницу, либо ложь, либо невнимательность.

— Ага, понял. — Феликс кивнул, слушая внимательно.

— Вот держи начальный список, — я протянул ему пергамент. — Изучи и подумай, как работать дальше. Запомни: вопросы должны быть краткими, ясными и однозначными. Не нужно вопросов, которые провоцируют долгие рассказы. Например, вот тут я использую вопросы с несколькими вариантами ответа. Это упрощает работу. В некоторых случаях можно позволить выбирать несколько вариантов. В итоге мы оценим чего стоит каждый преторианец.

Я замолчал, наблюдая за тем, как Феликс с энтузиазмом разглядывает пергамент.

— А как мы проведём эти собеседования? — спросил он. — Мне нужно понять объём и условия.

— Что касается объёма, у нас имеются десять когорт. В среднем каждая содержит от 800 до 1000 воинов. Это даёт в сумме от 8 до 10 тысяч человек. Условия такие, что нужно провести собеседования как можно быстрее, чтобы они не успели сообщить своим друзьям из других когорт о содержании вопросов. Возможно, стоит составить список так, чтобы не тратить много времени. Скажем, собеседование должно занимать четверть или половину часа, то есть не больше 20 вопросов. А может, даже меньше, но вопросы должны быть максимально ёмкими.

Я задумался. Может, я слишком многого требую? Возможно, даже 10 вопросов будет достаточно, если часть из них будет сверочными.

— Вот что, — сказал я наконец. — Составь сколько сможешь вопросов, а потом принеси мне. Мы выберем наиболее удачные. Так будет лучше, и тогда решим, сколько их будет.

— Но, Доминус, — осторожно заметил Феликс, — если взять ваш объём и время на одно собеседование, то выходит, что за час один интервьюер сможет опросить не более четырёх человек. Чтобы завершить работу, потребуется не менее двух тысяч часов!

Я невольно крякнул. Конечно, я осознавал масштаб работы, но когда это озвучивают вслух, понимаешь весь объём труда.

— Если один человек опросит 40 человек за десять часов, нам понадобится 200 вопрошающих, — продолжил Феликс. — А это значит, что потребуется задействовать значительное число людей.

Много! Но иначе никак.

— Значит, так и сделаем, — ответил я, подавляя вздох. — Мы привлечём не только нашу команду, но и писцов из канцелярий, вольноотпущенников и других работников, которые смогут помочь. Опросы будут проводиться одновременно во всех когортных казармах. Для этого мы заранее разделим преторианцев по спискам и назначим каждому интервьюеру его часть.

Я задумался о технической стороне вопроса.

— Для записи ответов будем использовать восковые табулы. Каждому интервьюеру выдадим по несколько табул, чтобы не задерживать процесс. После завершения собеседования табулы с ответами передаются проверяющим, которые вносят данные в архивные папирусы. Затем табулы стираются и возвращаются для следующего собеседования. Таким образом, цикл замыкается. Нам потребуется около 600 табул и порядка 300 человек, чтобы всё прошло за один день. Ох...

Я невольно схватился за голову. Это огромные траты и объёмы. Хотя табулы нам потом пригодятся для Университета. Мы сохраним их и позволим студентам выкупить. Остаются только траты на людей за работу. Но без этого никуда.

Феликс слушал внимательно, видимо, обдумывая возможные трудности.

— Это большой объём работы, Август. Но я думаю, мы справимся, — сказал он, наконец. — Нужно только заранее подготовить списки, распределить обязанности и привлечь надёжных людей.

— Именно так, — подтвердил я. — Закажем табулы заранее, это нам пригодится и для других дел. Большую часть работников возьмём из канцелярий и среди моих помощников. Пусть подготовят списки и распределение

Я вздохнул. И это просто опрос, даже не самая важная часть из всех дел, что предстоят. Но важно иногда вникать в детали, чтобы избежать неприятных сюрпризов.

— В целом, как-то так, — заключил я. — Конечно, в процессе всё уточним. Твоя задача сейчас — вопросы.

— Я понял, Август, — кивнул Феликс. — Это большая работа, но я уверен, что мы извлечём из неё полезный опыт. Возможно, этот подход можно будет использовать и в других службах.

Как я и говорил, Феликс весьма сообразителен. Он всё понял с полуслова. Но пока это разовая акция. Внедрять такой подход как практику повсеместно сейчас слишком сложно.

Поклонившись, Феликс собрался выйти, понимая, что иных важных обсуждений сегодня уже не будет. Я проводил его взглядом и взял в руки те списки, что он принёс. Вздохнув, переборов лень, принялся за их изучение.

В этот момент я вдруг подумал, что не отказался бы от чашки кофе. Увы, этот напиток был ещё неизвестен в нашем мире. Воспоминания о нём были странными. Такое ощущение, что я просто знал о кофе, но совершенно не помнил его вкуса. Хотя, как я мог помнить вкус, если никогда не пробовал его в этой жизни?

Это походило на ситуацию, когда ты читал о каком-то экзотическом фрукте, знаешь его описание, внешний вид, но сам ни разу не пробовал. Вкус прошлого вспоминается словно смутное эхо, без вкусовой памяти.

***

930 (177) 12 декабря, Рим, Палатиум, кабинет Марка Аврелия

Сегодня мы должны работать с отцом совместно, как было заранее договорено. Я взял с собой несколько документов, аккуратно сложенных в кожаной папке.

За время нашей совместной работы я успел привыкнуть к такому формату. Из прошлой жизни мне было известно, что это весьма эффективный способ обучения и взаимодействия — работать в тандеме. Однако там этот подход применялся редко. Здесь же он стал практически единственным способом учёбы в режиме "смотри на меня, делай как я". Хотя наш формат работы был гораздо более гибким и далёким от консерватизма.

Размышляя над этим, я часто ловил себя на мысли, что наша работа в тандеме — уникальный и, возможно, идеальный способ взаимодействия между поколениями. Здесь не было места "конфликту поколений", эмоциям, крикам, слезам или обвинениям. И отец, и я находили общую базу для взаимопонимания в философии. Именно она позволяла нам строить диалог на основе логики и стремления к результату, не спотыкаясь о стереотипы, связанные с возрастом или личностью.

Но я понимал, что ответ на эту загадку кроется в моём попаданстве. Смогу ли я, как мой отец, выстроить приемлемые отношения со своими детьми? В свете надвигающейся свадьбы этот вопрос был для меня далеко не праздным. Я осознавал, что от меня будут ожидать как можно более быстрого зачатия наследников.

Но разве кровь гарантирует продолжение намеченного пути в управлении? История знает тысячи примеров обратного. И вот здесь римляне нашли элегантное решение. Усыновление — простое и эффективное. Чем больше я размышлял, тем больше убеждался: если я хочу блага как своему ребёнку, так и Империи, лучшее, что я могу сделать, — это усыновить подходящего взрослого наследника. Легко, логично и практично. Моему сыну не придётся заниматься делом, которое ему чуждо, а миллионы людей не пострадают из-за этого.

Всё же, если речь идёт о такой сложной системе, как наша Империя, необходимо больше размышлений о формализации наследования. Это не просто акт передачи власти — это залог устойчивости и порядка для будущих поколений.

Наследование должно быть гибридным, но при этом однозначным и понятным. Вырос достойным кровный наследник? Тогда пусть принимает пурпур. Если же нет, всегда найдутся идеологические соратники, готовые продолжить дело. Легко сказать, но до узаконивания этого принципа — целая пропасть.

Римская традиция усыновления — величайшая находка, которая позволила Империи процветать при умелых правителях, вне зависимости от их происхождения. Но формализация такого подхода в масштабах всей Империи — задача куда более сложная. Нужно продумать механизм, который, с одной стороны, обеспечит плавность перехода власти, а с другой — не вызовет недовольства элит.

И вот тут скрывается главный вопрос: как связать идеологию Порядка с реальной политикой наследования? Как сделать так, чтобы система не только звучала красиво, но и работала без сбоев?

— Сальве, отец! — приветствовал я его, входя в кабинет и занимая свое место.

— Сальве, сын! — ответил он в тон, едва отрываясь от чтения. — Под конец года у нас скопилось много работы, нужно успеть завершить всё начатое.

— Конечно, ты прав. Но перед тем как приступить, я бы хотел обсудить с тобой одну тему, — обозначил я повестку.

Отец дочитал текст, сделал пометку стилусом на пергаменте и, откладывая его в сторону, внимательно посмотрел на меня.

— О чём ты хочешь поговорить?

Я раскрыл свою кожаную папку, достал первый лист и передал его отцу.

— Ознакомься. Этот план касается “Эгиды”.

Отец взял папирус и начал читать. По мере чтения его брови всё больше хмурились. Наконец, он отложил лист и посмотрел на меня с суровым выражением лица:

— Я согласен с необходимостью укрепления обороны Империи, но вот это, — он указал стилусом на текст, — переходит все границы. Серьёзно? Вырезать всех вождей и ближников, чтобы избежать кровной мести? Позволь сказать, Люций, даже если ты это осуществишь, племя всё равно не забудет и найдёт способ отомстить. Это идёт вразрез с твоими же идеями умиротворения и латинизации! Такие меры не приблизят мир на лимесе!

Я вздохнул, признавая про себя, что этот пункт был действительно жесток. Даже когда я писал его, я чувствовал внутренние противоречия.

— Отец, я признаю, что это чрезмерная мера. Возможно, её не стоит применять всегда, только в крайних случаях, когда племя уже причинило значительный ущерб Империи, и мира между нами нет.

Отец резко встал и начал ходить по кабинету насупившись, заложив руки за спину. Это было его крайнее выражение волнения, хотя он всегда стремился сохранять самоконтроль.

— Война всегда имеет начало и конец, Люций! Сегодня племя против нас, а завтра — они клиенты Империи, союзники против другого врага. Мы, римляне, никогда не были милосердны к врагам. Мы доводим дело до конца, но не доходили до таких крайностей! Никто так не воюет.

— Возможно потому и возникают мысли у варваров нападать на Империю? — спросил я, глядя на его напряжённое лицо.

Отец остановился, обернулся ко мне и резко махнул рукой.

— Должно быть и другое решение. Это не самое лучшее. Нельзя внушать один только страх. В этом нет Порядка. Ты сам противоречишь своему учению, — он указал на папирус. — Это даст повод для обвинений против нас как внутри Империи, так и за её пределами. Люций, я не против насилия, если оно необходимо. Но то, что ты предлагаешь, — это хаос, который никак не даст нам мира.

Я внимательно выслушал его и, наконец, понял, что именно меня самого смущало в этом пункте, когда я писал. Да, это было нарушение гармонии с собственным мировоззрением.

— Хорошо, отец, — признал я. — Этот пункт действительно лишний. Уберём его и забудем. Не стоит быть непоследовательным в словах и деле. Но что ты скажешь про остальное?

Отец посмотрел еще раз на меня сурово и успокоившись, сел сел за стол, перечитал текст. Стилус уверенно зачеркнул спорный пункт.

— Давай посмотрим, что здесь ещё. — Его голос вновь обрёл привычную уверенность. — Итак, первый мы вычеркиваем. Второй — перевороты в племенах, установление власти старейшин, которые будут зависеть от нас. С этим я согласен. Это мы уже видели в действии, и это работает. Далее, третий пункт — наблюдение за старейшинами, поддержка выгодных для Империи и укрепление их власти. Хм, не кажется ли тебе, что он относится ко второму пункту?

— Второй пункт — это разовая акция. А наблюдение должно быть постоянным, — пояснил я. — Это примерно то, чем сейчас занимается Пертинакс, но моё предложение — передать эту функцию специальной службе. Обрати внимание, там указано, что задействованы проекты «Аквила» и «Эгида».

— Ну, хорошо. Будем считать это отдельным пунктом, — усмехнулся отец. — В целом это разумно. Зачем начинать переворот, если не пользоваться его плодами?

Он вновь всмотрелся в список.

— Четвёртый пункт: забрать сирот у варваров. Хм... Проект... Нет! Это глупость! Конечно, в этом есть разумное семя, но это почти то же самое, что и первый пункт. Каждое племя само заботится о своих сиротах. Если мы их заберём, это будет воспринято как грабёж.

— А если сделать это на добровольной основе? Просто уведомим, что если у них есть сироты, которых они не могут прокормить, они могут передать их нам?

— У нас своих сирот хватает, — хмыкнул отец. — И будь уверен, нам отдадут самых бесполезных: калек, больных, убогих. Зачем нам такие проблемы? Я понимаю твою идею — воспитать этих детей как римлян и укрепить Империю, но это создаст больше сложностей, чем принесёт пользы.

— Возможно, пока это звучит неубедительно и стоит доработать этот пункт. Насильственно забирать детей — глупо. Но если есть шанс взять здоровых и способных без последствий, почему бы и нет? В противном случае они, скорее всего, погибнут или станут разбойниками.

— Это будет крайне редко. Я не вычёркиваю пункт, но отмечаю, что я против, — сказал он, делая пометку. — Что у нас дальше? Пятый — расселение и дисперсия племён в римских провинциях. Это хорошая мысль, мы и так уже переселяем некоторые племена. Но они понимают, что их сила — в единстве. Этот пункт займёт много времени, и он пока недостаточно проработан. Так и запишу.

Он вновь сделал пометку и прочитал следующий пункт:

— Шестой: создание конных мобильных лимесных войск. Лёгкие — для патрулирования, тяжёлые — для удара по пехоте. Ты представляешь, сколько войск для этого потребуется? Это очень дорого. Да и где мы возьмём столько эквитов?

— Мы можем привлечь сарматов, — предложил я.

— Даже с ними этого недостаточно. Твой план слишком амбициозен.

— Я знаю, что это сложно и дорого, — согласился я. — Но у меня есть иная идея, взамен этой. Я назвал её "Tactica Duorum Verborum" (тактика двух слов). Первое слово — Мир, Логос. Для этого мы задействуем дивизию преторианцев. Мы предложим врагам мирное урегулирование через переговоры. Без подачек или уступок, только равноправная торговля, хозяйственные отношения и права. Иначе воспримут как источник для новых подарков. Если они отвергнут это предложение, мы выскажем второе слово — Месть и Смерть.

Я сделал паузу, затем продолжил:

— Для реализации второго слова мы создадим три типа войск. Лёгкая пехота — велиты, предназначенные для разведки и скрытных операций. Лёгкая конница — для разведки и мобильных атак. Тяжёлая кавалерия — для мощных ударов. Каждый кавалерист будет иметь сменных коней, что обеспечит мобильность. Как их задейтсвовать я уже думал и для этого есть вот этот список - я протянул ему другой лист.

Он взял его и некоторое время внимательно читал.

— Тактика двух слов, говоришь... — задумчиво произнёс отец. — Интересная тактика, и использование этих войск весьма необычное. Если обучить их должным образом… Это может сработать, но жестокость приведёт к последствиям.

— В этом и суть, — ответил я. — Если варвары отвергнут Слово Мира, они узнают Слово Смерти. Удары по снабжению, уничтожение отдалённых стоянок, захват пленных — всё это ослабит их и лишит возможности сопротивляться. Они либо капитулируют, либо будут разгромлены.

Я замолчал, с волнением наблюдая за реакцией отца. Марк Аврелий задумался, молча перечитывая строки ещё раз. Затем медленно кивнул:

— Тактика интересная, и в чём-то она перекликается с принципами Рима: мы не просто уничтожаем врагов, но лишаем их воли к сопротивлению. Однако нужно тщательно взвесить её последствия и то, как именно она будет реализована. Думаю, этот пункт наиболее интересный в твоём списке, наряду с переворотами у варваров.

Он продолжил чтение, его взгляд стал суровее:

— Карательные набеги для уничтожения двух поколений воинов. Нет, это то же самое, что и первый пункт. Даже не обсуждается — зачеркиваю.

Стилус уверенно провёл по строчке.

— Восьмой пункт: латинизация, превращение варваров в римлян, заложники из семей вождей и старейшин. Это вызывает меньше возражений, но нужно понимать, что такие преобразования потребуют времени и усилий. Этот пункт я пока оставлю, но с пометкой: нужно доработать и учесть существующие возможности. Пока он неосуществим.

Отец сделал очередную пометку на пергаменте и перевёл взгляд на последний пункт.

— Совместные производства и мануфактуры. Хм... это перспективно, и я с этим согласен. Но это точно не задача на ближайшее время. Сейчас важно наладить собственные производства в Империи, а как я понял это тоже займет года. Когда мы это сделаем, можно будет вернуться к обсуждению. Оставим пункт, но на будущее.

Он отложил список и посмотрел на меня.

— Ну что, сын, с этим закончили?

Я кивнул, ощущая лёгкую неловкость. Да, вот что значит составлять планы на скорую руку, не обдумывая их должным образом. Почувствовал себя, как студент на экзамене, вытянувший плохо изученный билет. Вроде бы удолетворительно, но не то, чего ожидал. Сам виноват. Буду иметь это в виду на будущее.

— Да, отец, с этим закончили. Но хочу уточнить: ты согласен начать работу над пунктом о создании новых войск?

Отец кивнул, отложив стилус в сторону.

— Думаю, начать стоит. Это всё равно займёт время. Хочешь лично этим заняться?

— Да, мне хотелось бы наблюдать за этим процессом, — подтвердил я.

Он слегка усмехнулся:

— Твоя идея, тебе и делать. Можешь приступать, если у тебя хватает времени. А теперь, если всё, давай вернёмся к текущей работе.

Молча кивнув, я подвинул к себе ближайшую стопку документов. Всё, что я планировал обсудить, уже сделано. Теперь можно сосредоточиться на насущных делах.

Дисклеймер

Немного запоздало, но я решил добавить эти важные уточнения:

Настоящее произведение является художественным вымыслом. Все события, персонажи и описания, представленные в книге, созданы исключительно в рамках жанра альтернативной истории. Несмотря на использование реальных исторических событий и личностей в качестве вдохновения, автор подчёркивает, что любое совпадение с реальными людьми, народами, религиями или культурами случайно и не должно восприниматься как точное отражение действительности.

Автор выражает глубокое уважение ко всем культурам, традициям и верованиям и категорически осуждает любые формы экстремизма, насилия или нетерпимости. Главная цель этой работы — исследование философских идей, социальных изменений и человеческой природы через призму альтернативной реальности.

В книге присутствуют описания определённых религиозных взаимоотношений, которые относятся исключительно к вымышленному миру и не имеют никакого отношения к реальной жизни. Они не должны восприниматься как оскорбление религиозных чувств или призыв к каким-либо экстремистским действиям.

Автор особо подчёркивает: книга не направлена на оскорбление христианства, иудаизма или еврейского народа и иных аврааимических религий. В реальной истории события развивались иначе, чем описано в книге, и автор считает этот путь единственно верным вариантом действительности. Любая альтернативная история — это вымысел, и её следует воспринимать соответствующим образом.

Логика развития этого мира полностью виртуальная и умозрительная.

Автор уважает все народы, их верования и обряды, существующие в нашем реальном мире. Никакой народ не принижается и не возвышается, и автор призывает к терпимости и равному отношению ко всем народам.

Мир в этой книге развивается совершенно альтернативно, что предполагает радикальные различия с нашим реальным миром. Просим читателей не переносить описанные события, идеи и концепции в реальную жизнь.

Эта книга не является ни политическим манифестом, ни призывом к каким-либо действиям. Она представляет собой попытку художественного осмысления прошлого, возможного и фантастического.

Глава 27

930 (177) 14 декабря, Рим, Субура, склад тайной общины христиан

Сегодня хозяева снова ушли в гости и будут веселиться до позднего вечера. Лишь в такие редкие моменты, когда дом оставался пуст, раб Люций мог позволить себе тайную вылазку к своим братьям по вере. Управляющий, с которым он договорился, закрывал на это глаза, но взамен Люцию приходилось прикрывать его грешки и работать за двоих. Люций не боялся труда, считая это достойной платой за возможность услышать Слово Божье. Однако ложь, в которую он был вынужден погружаться, жгла его душу, словно горячая зола. Ведь сказано: «Не лжесвидетельствуй!» Он утешал себя мыслью, что этот грех — жертва, принесённая ради высшей цели. На исповеди Люций почти плакал, признаваясь в этом, моля Господа о прощении. Бог милостив и всепрощающ, думал он, вспоминая притчу о бедной вдове, чья скромная лепта была дороже даров фарисеев.

Пересекая границу между роскошными виллами на Эсквилинском холме и шумными улицами Субуры, Люций невольно испытывал боль и негодование. Этот контраст между двумя мирами всегда поражал его: блеск привилегий и грязь нищеты. Но здесь, в Субуре, среди рабов и бедняков, он ощущал истинную свободу.

Несмотря на сгущающиеся сумерки, улицы Субуры кишели жизнью. Продавцы выкрикивали товары, где-то звучала флейта, дети гоняли кожаный мяч, а воздух был наполнен запахами гниющих овощей, дыма жаровен и разлитого вина. Этот запах давно стал для Люция частью его мира, почти незаметным. По улочкам торопились бедные ремесленники, мелкие торговцы, рабы, а кое где можно было заметить проституток. И в то же время, богачи, порой, проезжали через район по дороге на рынок или Форум.

Он направился в отдалённую часть района, где находились склады ремесленников и торговцев. Здесь было значительно тише, лишь редкие рабочие торопились в ближайшую таверну или домой. Узкие переулки и крытые проходы создавали удобные укрытия, а частые пожары и обрушения домов превращали Субуру в район, где власти не хотели тратить силы на контроль. Это упрощало жизнь тайной общины.

Хотя, стоит ли скрываться теперь? Он не знал, нужно будет посоветоваться по этому поводу с пресвитером Дорофеем. Тот мудр и Господь озарил его своей милостью, за свое смирение и доброту. Он точно сможет сказать, как относится к последним изменениям, которые волновали его непрестанно.

Люций наконец достиг своего пункта назначения. Этот склад принадлежал одному из братьев, который согласился предоставить его для собраний, самого же хозяина склада Люций видел лишь пару раз, - тот постоянно был в разъездах торгуя оливковым маслом, вином и тканями. Как он узнал, тот был тоже рабом, но его отпустил хозяин, став вольноотпущенником, он смог пробится в торговле, но свое прошлое не забыл и не зазнался.

Перед ним стояла скромная деревянная дверь со следами времени, на которой с трудом можно было разглядеть вырезанный якорь — символ надежды. Оглянувшись по привычке, он постучал условным ритмом: три коротких стука, два длинных.

Дверь скрипнула, приподнявшись на хитроумной петле. Её открыл массивный мужчина с суровым лицом, чьё тело, покрытое шрамами, свидетельствовало о его прошлом гладиатора. Узкая щель пропустила изнутри запах масла и пыли.

Он быстро прошмыгнул внутрь и за ним закрыли дверь.

— Мир тебе, брат Люций, — пробасил он.

— Мир тебе, брат Гайус, — кивнул Люций. — Все уже собрались?

— Да, почти все, кто смог. Скоро начнём. Проходи!

Гайус был массивен, как статуя из бронзы. Даже в полумраке его широкие плечи и шрамы выделялись, словно свидетельство прошлой жизни.

Люций скользнул в полумраке мимо сложенных товаров и кувшинов, источающих аромат масла и вина. В глубине склада было светлее: за полупрозрачными тканями скрывалось помещение для собраний.

Вдоль стен стояли деревянные лавки, на которых сидели братья и сёстры. В одном углу, на лежанке, как всегда, лежала немощная сестра Мария, чьё здоровье давно подорвал кашель. Молодая сестра Клавдия помогала ей устроиться удобнее, а брат Марк разливал воду из бурдюка. Без помощи общины Мария давно бы погибла, но здесь её жизнь поддерживалась наравне с верой её братьев.

В центре скромного помещения стоял алтарь, накрытый чистой тканью. На нём горела лампа с маслом, а рядом аккуратно размещались свечи, освещавшие полумрак мягким светом. Всё было устроено просто, но с большой осторожностью, чтобы избежать пожара.

Ближе к алтарю Люций заметил хозяина склада, который был главным помощником их общины. Его фигура, хоть и скромно одетая, излучала силу и уверенность.

— Мир вам, братья и сестры! — приветствовал Люций, проходя к своим братьям.

Община была небольшой, в обычные дни собиралось не больше десяти человек, а в редкие праздники — до двадцати. Люцию как-то рассказывали, что есть и другие общины, где собирается больше братьев по вере, и даже богатые люди якобы посещают такие собрания. Врут, наверное… Бог им судья, — думал он. Ведь как могут богатые слушать проповеди о воздержании, любви и сострадании к ближнему? Разве они не должны тогда освободить своих рабов? Как можно держать в рабстве братьев? Но лично он таких богатых не встречал.

— Мир тебе, брат Люций, — вразнобой откликнулись его собратья. Их голоса наполнили душу теплом — они были самыми близкими ему людьми.

Он сел на свободное место на одной из лавок, скромно опустив глаза. Все ждали начала собрания. Наконец, брат Дорофей поднялся, обошёл алтарь и встал перед ними. Его лицо, освещённое мягким светом лампы, излучало доброту, а тёплый взгляд напомнил Люцию материнскую заботу из далёкого прошлого.

С легкой улыбкой он раскинул руки в стороны, приветствуя общину:

— Мир вам, братья и сестры! Господь наш, Христос, сказал: «Где двое или трое соберутся во имя Мое, там и Я буду с ними». Да прибудет имя Его с нами! Аминь! Аминь! Аминь!

Он ненадолго прикрыл глаза, будто обращаясь к Богу в молчаливой молитве, а затем вновь посмотрел на собравшихся и возвестил:

— Господь с нами, братья и сестры! Он всемогущ и всеведущ. Как мы тайно от мира собрались здесь познавать истину, так и Он незримо присутствует с нами, открывая её своим детям. Помолимся так, как учил нас Иисус Христос: Pater noster…

Люций прикрыл глаза, с благоговением присоединившись к общей молитве. Его губы шептали слова, которые он знал наизусть, каждое из них наполняло его душу миром и благодатью. Здесь, среди братьев и сестёр, он чувствовал себя по-настоящему свободным, очищенным от забот этого мира.

После молитвы Дорофей развернул самую ценную реликвию их общины — Евангелие от Иоанна, вручную, им же, переписанное у епископа. Он торжественно зачитал:

— Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное…

Его голос, полный веры и силы, заполнил помещение, заставив всех забыть о страхах и тревогах. Затем он начал проповедь, объясняя значение прочитанного фрагмента, показывая, как слова Писания применимы к их жизни.

Когда пришло время для Евхаристии, предварительно нужно было очистить душу. Один за другим они вставали, исповедуясь перед Богом вслух, чтобы община стала свидетелем их искреннего покаяния. Настал черёд Люция, и он, едва сдерживая слёзы, произнёс:

— Господь, Бог мой! Я согрешил, солгав своему хозяину, чтобы прийти сюда. Могу ли я быть прощён?

Дорофей, глядя на него с теплотой, ответил:

— Бог видит твоё сердце, брат Люций. Он знает, что твоя жертва принесена во имя истины. Молись, и твоя душа очистится.

Затем настал момент для самого священного Таинства. Дорофей разложил на алтаре хлеб и чашу с вином. Подняв руки, он произнёс молитву благодарения, и все склонили головы. Затем он разломил хлеб, передавая его каждому:

— Примите и вкушайте, — сказал он. — Сие есть тело Христово.

С глубоким благоговением братья и сёстры прикасались к чаше и вкушали хлеб.

Время пролетело незаметно. Люций молился со всеми, внимал словам пресвитера Дорофея, надеясь услышать о недавнем императорском эдикте. Но, к его удивлению, этот вопрос так и не был затронут. Наконец, он решился. Поднявшись с места, он обратился к пресвитеру:

— Брат Дорофей! Можете ли вы объяснить, как нам относиться к последнему эдикту Императора? И нужно ли нам по-прежнему прятаться? Что вы думаете обо всём этом?

Собравшиеся затаили дыхание, ожидая ответа старшего. Дорофей удивлённо посмотрел на Люция и спросил:

— О каком эдикте ты говоришь, брат?

— Ну как же… Эдикт! Императоров Марка Аврелия и его сына Коммода. О новом учении! Разве вы не слышали?

Дорофей вздохнул с сожалением:

— Увы, брат, я редко общаюсь с людьми извне. Все мои дни проходят здесь, в заботах о наших братьях и сёстрах. Мы вынуждены прятаться, ты сам всё понимаешь. Но если ты знаешь что-то новое, выйди сюда и расскажи нам.

Он пригласил Люция выйти к алтарю. Этот жест сильно смутил юношу. Сбивчиво кивнув, Люций неуклюже прошёл вперёд, ощущая себя не в своей тарелке.

— Я не очень умею рассказывать… — пробормотал он, чувствуя, как все взгляды устремлены на него.

— Это не страшно, Люций, мы тебя внимательно слушаем. Говори, и мы поможем тебе, — с мягкой улыбкой приободрил Дорофей.

Люций глубоко вздохнул:

— Даже не знаю, с чего начать… Я сам не очень много знаю. Вы знаете, что я раб в богатой семье на Эсквилинском холме. Как и многие богатые, мои хозяева не любят христианство, зато внимательно следят за тем, что происходит в Городе. Поэтому я могу рассказать только то, что слышал из их разговоров.

Он замешкался, почесал щеку — жест, который напомнил ему о той затрещине, которую он получил от хозяйки за излишнее любопытство.

— Возможно, вы знаете, что у Императора Марка Аврелия есть сын, Люций Аврелий Коммод. Как я понял, он увлекается философией… Мои хозяева очень хвалили его, говорили, что для своего возраста он весьма мудр и сведущ. Говорят, во время войны он сопровождал отца и тогда начал… проповедовать какую-то новую философию…

Люций замолчал, подбирая слова.

— Это весьма похвально, Люций, — одобрительно заметил Дорофей. — Как ты знаешь, я тоже в юности увлекался философией, и именно она привела меня к поиску Истины, открыв мне Слово Божье. Если сердце юного Коммода открыто Истине, то он непременно найдёт путь ко Христу. Аминь! Мы знаем, что его отец тоже увлекается философией. Он мудрый и добродетельный правитель.

— Это так, — осторожно подтвердил Люций. — Но… не совсем. Коммод объявил о каком-то новом… нео-стоицизме. Он сказал, что старый стоицизм уже не подходит для наших времен. Его придумали греки, и сейчас он мало помогает людям. Поэтому многие обращаются к христианству. Так я понял. Хозяева очень хвалили этот новый стоицизм, говоря, что он наконец остановит… заразу христианства.

Все в ужасе ахнули. Слова Люция действительно звучали пугающе.

— Неужели? — обеспокоенно спросил Дорофей, пристально глядя на Люция. — А ты случайно не слышал, о чём именно это учение?

Люций вздохнул, обдумывая, как точнее выразить услышанное.

— Я не могу сказать много. Хозяева упомянули какой-то "Манифест", который объясняет всё это учение. Но они сами его не читали. Говорили, что там говорится о Логосе — начале всего. Логос, как я понял, даёт порядок миру, и Империя должна ему следовать. Это что-то универсальное, единое.

— Логос, говоришь? — задумчиво повторил Дорофей, его взгляд просветлел. — Это звучит интересно. Как мы знаем, написано: "Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Богом". Логос по-гречески — это и есть Слово. Если Коммод признаёт Слово, признаёт, что оно изначально и управляет порядком мира, то он уже на шаг ближе к Богу! Это не страшно, братья и сестры.

Некоторые в общине расслабились, но тревога не ушла полностью. Ведь, как сказал Люций, богачи утверждали, что это учение направлено против христианства.

— Они также говорили, что нео-стоицизм утверждает: сила в единстве, — добавил Люций, стараясь вспомнить всё, что слышал. — Поэтому так важна Империя. А Империя сильна потому, что стоицизм должен быть внутри каждого человека и вне его. Вот так они сказали: "Стоицизм внутри, стоицизм вовне". И это означает, что все должны помогать друг другу.

Собравшиеся христиане удивлённо переглянулись, пытаясь осмыслить услышанное. Что же в этом вредного или противного их вере? Наоборот, многие согласились бы, что это правильные слова.

— В этом нет лжи, брат Люций, — подтвердил Дорофей, голос его звучал твёрдо. — Мы, христиане, тоже верим в это. Мы сильны тем, что помогаем друг другу, как заповедал Господь и апостолы, когда создавали Церковь. Как я сказал в начале: "Где двое или трое собраны во имя Моё, там и Я". Это понятно и верно. Если этому учит Император и даже богатые признают это правильным, то это может принести благо. В единство входят все, и мы с вами тоже, а значит, это касается и нас.

Несмотря на слова пресвитера, многие слушатели оставались скептичными. После всех гонений на Церковь как поверить, что богатые согласятся признать их равными?

— Вот об этом я и хотел спросить, — неожиданно заговорил Люций, его лицо озарилось мыслью. — В их учении говорится, что сила и власть Императора исходят от Логоса. И они утверждают, что больше нет необходимости в обожествлении Императора!

Община вновь ахнула. Это было неожиданно.

— Да, что-то такое я слышала, — подала голос сестра Клавдия. — На рынке спорили об этом. Говорили о Логосе и о том, что Император теперь понтифик Логоса, и больше не нуждается в богах. Торговцы спорили об этом сильно. Но тогда я не поняла, о чём идёт речь.

Слова Клавдии вызвали новые шёпоты и обсуждения. Если не один Люций говорит об этом, а слухи доходят даже до рынков, может, всё это правда?

— Это что выходит, Императоры освободились от власти демонов? — пробасил Гайюс, его низкий голос звучал, как раскат грома. — И больше не будут кидать христиан на арену на потеху?

Гайюс знал, о чём говорил. Когда-то, будучи гладиатором, его заставляли издеваться над беззащитными христианами на потеху плебсу. Это унижение и жестокость стали переломным моментом в его жизни, приведя к принятию веры. Он хотел понять, что давало этим людям такую силу и стойкость перед лицом мучений.

— Если Император объявил себя понтификом Логоса, который есть Господь Бог наш, и отринул богов старых, выходит, он христианин? — наивно спросил Марк, широко раскрыв глаза.

— Не совсем, Марк, — поправил его Дорофей задумчиво, поглаживая бороду. — Но Император Коммод точно озарён мудростью Божьей, как царь Соломон в давние времена. Однако помните, как Соломон, приблизившись к Истине, в старости отвернулся от Бога. И Господь покарал народ Израиля за грехи его через сына Соломона, который также не был благочестив. Тем не менее, Коммод приблизился к Истине, как никто из предыдущих Императоров. Господь слышит наши молитвы и плач мучеников! Возможно, Он сжалился над нами и решил смягчить сердце Императора, как некогда смягчил сердце фараона Египетского после казней.

— А ещё, — прошептал Люций, но его услышали все, — я слышал, что это учение признаёт все религии равными. Каждый может молиться, как желает, и ему не будет в этом препятствия. Лишь те, кто нарушает порядок Империи, будут наказаны. Но мы же ничего не нарушаем, верно?

Наступило напряжённое молчание.

— Ты точно так понял, Люций? — Дорофей испытующе посмотрел на него. — Может, ты что-то не так расслышал? Как это — все религии равны и свободны?

— Всё так, — подтвердил Люций, немного грустно опустив голову.

— Как же это прекрасно, братья и сестры! — воскликнул Дорофей, его глаза блестели от радости. — Разве вы не видите в этом Божью волю? Мы так долго молились, и теперь наши молитвы услышаны. Как Павел в своё время говорил на афинских агорах, так и мы сможем теперь проповедовать открыто. Это великий день!

Собравшиеся взволнованно зашушукались, обмениваясь мнениями.

— Но разве это радость? — горячо возразил Люций. — Разве он не делает это для того, чтобы заставить нас признать его власть, его Логос? Почему богачи так радуются его учению? Нет ли в этом подвоха? Может, это сатанинское учение?

Дорофей поднял руку, призывая к спокойствию, и произнёс с тихой уверенностью:

— Будь твёрд в своей вере, Люций. Молись, и ты пройдёшь искушения Сатаны, как Иисус в пустыне. Не стоит бояться Сатаны. Бог сильнее его. А если нам дарована свобода и прекращены гонения, что выигрывает Сатана от того, что мы сможем открыто проповедовать Слово Божье всему миру? Разве не для этого он устроил гонения — чтобы преградить путь Истине? Но если теперь с нами никто не собирается бороться, разве это не знак?

Эти слова звучали обнадёживающе, но для Люция они не были убедительными. Это выглядело странно, и он не мог понять, как к этому относиться.

— Если они дают нам свободу, это не значит, что они принимают Истину, — резко парировал он, его глаза сверкнули в полумраке.

— Согласен с братом Люцием, — пробасил Гайус. — Не стоит доверять Императорам! Может, это хитроумная ловушка?

— Бог действует через каждого человека, даже через Императора, — ответил Дорофей, сдержанно улыбаясь. — Разве ты не веришь, что это часть Его замысла? Подумайте каким бы благом было, если Император принял христианство? Если мы сможем открыто, не боясь рассказывать о Благой Вести всем?

Он выдержал паузу, обводя взглядом собрание. Люди слушали внимательно, хотя в их глазах читалась тревога.

— Помните - к Богу ведут много разных дверей. И эта может быть одной из них. В Деяниях апостолов рассказывается, как к Богу приходили и богатые люди. Конечно, если нас действительно оставят в покое и перестанут преследовать… Я знаю, как страдают наши братья и сёстры в провинциях. Лишь здесь, в Риме, под благочестивой сдержанностью Марка Аврелия, гонения не так суровы.

Он вновь помолчал, задумчиво сдвинув брови, затем добавил:

— Но, отвечая на твой вопрос, брат Люций, скажу так: я встречусь с нашим епископом, узнаю всё более точно и позже расскажу, как нам следует поступать. А пока — осторожность не помешает. Лучше не торопиться с открытием и действовать осмотрительно.

Теперь всё это действительно казалось Люцию чем-то богоугодным. Может быть, в новом учении и вправду был замысел Божий? Он прикрыл глаза, тяжело вздохнув, и мысли его невольно вернулись к недавнему разговору.

Люция давно привлекала молодая рабыня из их дома — Фелиция. Её имя, означающее «счастливая», казалось насмешкой судьбы, ведь счастья в её жизни было мало. Люций пытался завоевать её доверие, помогал, дружил, делился с ней пищей. Осторожно, по капле, он пытался рассказать ей о своей вере. Его самой большой мечтой было приобщить её к Истине, крестить, а затем, с благословения Дорофея, повенчаться перед Господом. Он мечтал о семье, о единстве душ в вере.

Фелиция, вначале настороженная, не сразу приняла его помощь. Она боялась, что он, как и многие другие, хочет причинить ей зло. Однако терпение и доброта Люция сломили её недоверие. Постепенно она начала слушать его рассказы о Боге Иисусе Христе. Люций, не будучи ритором, повторял то, что сам услышал в общине. Фелиция вроде бы соглашалась, и он надеялся, что вскоре приведёт её в собрание братьев и сестёр.

Но всё изменилось после разговоров хозяев о новом учении Логоса. Фелиция вдруг стала проявлять интерес к этой философии. Позавчера, во дворе, он попытался поговорить с ней об этом, уловив удобный момент для разговора.

— Фелиция, послушай, — начал он, воспользовавшись удобным моментом. — Что ты нашла в этом хозяйском учении? Оно точно не для нас! Наше спасение — лишь в Царстве Божьем!

— Царство Божье? — переспросила она, слегка склонив голову набок. — А где оно находится?

— На небесах! — уверенно ответил он. — Это нам говорит Истина, которую передают старшие.

— А как насчёт Империи, в которой мы живём? Здесь есть спасение? — спросила она с лёгкой горечью.

— Конечно, нет! — горячо возразил Люций. — Разве может быть спасение там, где есть рабы? Мы можем здесь лишь спастись тем, что примем Христа в наше сердце.

— А я хочу спасения здесь, в этой жизни, Люций, — тихо ответила она, глядя в сторону. — Зачем мне спасение на небесах, если я пока живу здесь?

— Жизнь коротка, а там — жизнь вечная, — попытался убедить её Люций, в его голосе звучала тревога.

— Ты всё говоришь о Истине, — ответила она насмешливо — говоришь о рабах и нищих, как о великих. Но Император говорит о порядке, добродетели и Логосе здесь, на земле, среди нас. Разве это не свет? Разве не Логос — закон, что правит всем? Это мне понятно.

— Но Логос не избавит тебя от рабства! — горько усмехнулся он, хотя в душе закипала обида.

— Почему же? Ведь дают свободу рабам. Разве Император не старается навести порядок для всех? — спросила она, её голос был одновременно задумчивым и горьким.

— Его Порядок в том, чтобы было хорошо хозяевам, а рабы служили им! - выпалил Люций, сжимая кулаки.

— Может быть и так, как ты говоришь Люций, - проглотила она комок, глаза предательски увлажнились - Но твоя вера, как и твой Бог, ничем не помогает нам сейчас. Если ты говоришь что Бог так всесилен, то почему Он не освободит всех нас? Почему Он не слышит христиан, молящихся о свободе? Почему мы остаёмся в цепях? А ты? Я вижу нашу жизнь! Ты идёшь на ложь и грех, чтобы выбраться к своей общине. В этом нет никакой помощи Бога. - зло сказала она - Да, Император, тоже не слышит меня, но это мне понятно. Ты говоришь, что Бог меня слышит. В этом Его любовь, по-твоему?

— Ты стала глуха к Истине… — с болью прошептал Люций.

— Нет, Люций. Это ты стал глух к разуму. Ты живёшь следующей жизнью. А мне важна эта!

Люций с болью вспомнил тот разговор дословно. И открыл глаза. Он так хотел получить нужные слова, чтобы переубедить Фелицию. Но понял что ошибся. Дорофей, как и остальные его братья не понимали истинного положения дел.

Когда собрание закончилось, он растерянно побрёл домой. Мысли мучили его. Как так вышло, что Фелиция отвернулась от него? Почему братья не видят угрозу в новом учении? Всё это казалось ему воплощением козней Сатаны. Оставалось лишь молиться и искать утешение в Боге.

***

930 (177) 16 декабря, Рим, Палатиум, рабочий кабинет Коммода

Спустя десять дней Феликс принёс первую часть своей работы. Я был занят другими делами и указал оставить свитки на столе. Позже я обещал изучить его труд, а пока продолжил разбираться с текущими документами.

Теперь, читая список вопросов, я немного пожалел, что Феликс не рядом. Уж очень хотелось спросить, зачем он включил пункт о наличии ран у преторианцев, их количестве и времени получения. Возможно, с научной точки зрения это было полезно — я даже представлял, как учёные будущего проклинали бы меня за вычёркивание этих строк. Но мне нужна не научная диссертация, а практическое решение конкретной задачи.

В целом, Феликс хорошо уловил суть мероприятия. Он понял, что главное — выявить способности и наклонности каждого преторианца, чтобы направить их потенциал в нужное русло. До сих пор от них требовали главным образом быть хорошими солдатами. Большинство из них были ветеранами легионов, что считалось достаточным для охраны Императора и поддержания порядка. И это действительно работало.

Но сейчас я хотел вывести преторианцев на новый уровень. Создание узких дивизий и наделение их особыми задачами должно было сделать их не просто телохранителями, а важным инструментом Империи — разведчиками, следователями, охранниками казны и даже организаторами экономической безопасности. Да, это амбициозный план, и его реализация потребует времени, усилий и ресурсов. Но разве можно было рассчитывать на специалистов, не начав их обучать?

История преторианцев уже не раз показывала, что без дела они становятся угрозой. Бунты, участие в дворцовых интригах и даже свержение Императоров — всё это происходило из-за их праздности, алчности, глупости и скуки. Дать им чёткую и полезную роль было жизненно необходимо.

Планы были масштабными. Но начинать придётся с малого. Некоторые из задач уже частично выполняли фрументарии и спекуляторы, а Cohortes Urbanae следили за порядком в Риме. Моё предложение скорее развивало существующие службы, чем создавалось с нуля. Пройдёт два-три поколения, прежде чем эти дивизии станут настоящими мастерами своего дела, но начинать нужно уже сейчас. Одной из идей, было бы частичный инструктаж от фрументариев и спекуляриев, будет глупо игнорировать этот опыт.

Вопросы, предложенные Феликсом, отражали его рвение, но нуждались в доработке. Я отметил лучшие из них и добавил свои. Пока, в этом виде, не стоит задавать эти вопросы.

Упор нужно было сделать на выявление практических навыков, но также учитывать нравственные качества. Например, не просто спрашивать, что преторианец сделает в определённой ситуации, но и понимать, как он к ней относится. Вопросы должны быть максимально простыми, лаконичными и удобными для анализа.

Это сложно сделать, тем более в одном кратком тесте. Я вздохнул. Нужно упрощать свои хотелки.

Я отложил свитки, осознавая масштаб задачи. Возможно, я действительно торопился. Но разве можно было не спешить, зная, что в текущем виде преторианцы — это не только защита, но и скрытая угроза?

Работа по реформированию будет долгой, но она стоит усилий. Как будет выглядеть Империя когда она заимеет Службу Безопасности на таком уровне?

Мои размышления прервал Тертуллиан, который осторожно заглянул в кабинет.

— Доминус, как вы просили уведомить — прибыл префект претории, Кассий Сальвий Криспин.

— Пригласи его, — коротко бросил я, мгновенно собравшись.

Я выпрямился, предвкушая непростой разговор. Пока это будет лишь прощупывание почвы, но Криспин казался мне наиболее подходящей кандидатурой для начала обсуждения. Если он поймёт и примет мои идеи, всё пойдёт гораздо проще.

Его репутация внушала уважение. Среди преторианцев он был известен как человек железной воли, умевший держать в узде даже самых своенравных воинов. Служить императору он начал ещё при Марке Аврелии и за эти годы доказал свою лояльность. Вместе с тем он зарекомендовал себя осторожным и требовательным командиром, а его суждения всегда отличались взвешенностью.

Когда он вошёл в кабинет, я встал и кивнул ему. Сальвий склонил голову в знак уважения.

— Сальве, Август, — сказал он чётко и уверенно.

— Сальве, Кассий, рад тебя видеть. Садись, я бы хотел немного поговорить.

Он сел напротив, слегка наклонившись вперёд. Его руки, спокойно сложенные на коленях, казались неподвижными, но по выражению лица я видел, что он полностью собран.

— О чём хотите поговорить, Август?

Я выдержал небольшую паузу, обдумывая, с чего начать.

— Скажи мне, Кассий, как воин, честно, — что ты думаешь о новой философии?

— Честно? — он чуть усмехнулся, бросив на меня пронзительный взгляд. — Скажу так: польза в ней есть. Но не всем понятны ваши цели. Не до конца ясно, к чему вы хотите привести Империю.

— Понимаю, — кивнул я. — Ты прав, в этом виде философия ещё не завершена. Но я работаю над тем, чтобы её принципы были ясны и применимы для всех. А что думают преторианцы? Как они видят свою роль?

— Наша задача — защита Императора от различных угроз, — спокойно ответил он.

— Как же ты точно сказал, префект! — улыбнулся я. — Различных угроз. А какие именно угрозы ты видишь?

— Нападения на Императора и его семью, защита дворца, поддержание порядка в Городе. Наказание нарушителей воли Императора. Война, если потребуется.

Я кивал, слушая его ответ.

— Всё верно. Но, Кассий, кажется, ты кое-что упускаешь. Хотя это не твоя вина. Думаю, даже мой отец не задумывался о том, что обнаружил я.

— Что же вы обнаружили, Август? — с лёгкой иронией спросил он.

— Позволь мне объяснить, — поднял я руку, предупреждая, — возможно, выйдет не слишком кратко, но я постараюсь быть точным.

— Я слушаю, Август, — кивнул префект.

— Как ты знаешь, за верную службу мы платим преторианцам больше, чем легионерам. Это справедливо: ваша ответственность выше. Но откуда берутся деньги на эти выплаты? Из Императорской казны — Фиска. А теперь подумай: что произойдёт, если недобросовестные сборщики налогов начнут красть? Один воришка — мелкая неприятность. Но когда такие мысли появляются у многих, казна начинает пустеть. А если к этому добавляются управляющие, которые решают, что пару сотен сестерциев можно незаметно «позаимствовать», то что мы имеем в итоге?

Я сделал паузу, чтобы он осознал сказанное.

— Фиск начинает показывать дно. День, когда преторианцы не получат своё жалованье, будет катастрофой. Ведь виновным сочтут не мелких крыс-воришек, а Императора. И это тоже угроза. Что ты думаешь?

Сальвий задумался, его взгляд стал серьёзным. Он молчал, обдумывая мои слова.

— Вы правы, Август. Для вас это угроза. Но также вы правы, для нас важно слово Императора. Если вы увидели эту угрозу, вы обязаны её устранить.

— Должны, — кивнул я, — но позволь рассказать тебе притчу.

Я откинулся на спинку стула, выдерживая паузу, чтобы усилить эффект.

— Жил-был сенатор, — начал я неспешно. — Он был недоволен политикой Императора. Эти реформы несли пользу Империи, но затрагивали его личные интересы. Сенатор не думал о благе общего дела, его заботили только собственные деньги. И вот он приходит к выводу: если устранить Императора, он сохранит своё состояние. А что, если заплатить наёмному убийце? Сколько раз в истории Императоров убивали?

Я слегка наклонился вперёд, пристально глядя на Кассия.

— Более того, сенатор может найти преторианцев, которые согласятся закрыть глаза за лишние ауреусы. Императора убивают, гнев народа проходит. Преторианцы приводят нового Императора к присяге, приносят ему sacramentum, и жизнь для них продолжается. Как думаешь, это возможно?

Кассий слушал внимательно, его лицо оставалось бесстрастным, но я видел напряжение в глазах.

— Если вы хотите знать, есть ли среди преторианцев предатели, то мне это неизвестно, — холодно ответил он. — Я строго слежу за дисциплиной и могу поручиться за своих людей.

— За своих, — повторил я с одобрением. — Но ведь не все преторианцы твои, верно? Я не сомневаюсь в твоей лояльности, Кассий, и не ставлю под сомнение преданность твоих воинов. Но если не учитывать такую угрозу, как её предотвратить?

— Верно, — сухо ответил он, поджав губы.

— А если сенатор не сможет договориться с преторианцами? Он найдёт другой способ. Деньги открывают множество дверей. Убийство можно совершить по-разному. Разве это не ещё одна угроза?

— Вы правы, Август. Такие сенаторы могут представлять опасность, — кивнул Кассий.

— Есть и другие притчи, Кассий, но я не буду загружать тебя. Ты не зря был назначен префектом моим отцом, поэтому должен понимать, к чему я веду.

— Вы хотите сказать, что появились новые угрозы, от которых мы, преторианцы, пока не можем вас защитить, — задумчиво сказал он.

— Именно так. Но помимо угроз есть ещё и философия. Как я говорил, сила Империи — в традициях и адаптации. Скажи, префект, как преторианцы относятся к адаптациям?

Между нами установился напряжённый зрительный контакт. Ответ был очевиден: они не любят перемен, дорожа своими привилегиями, закреплёнными традицией.

— Скажу так, Август, — начал он осторожно. — Мы выполним свои клятвы до конца. Но мы ожидаем, что Император выполнит свои обязательства, какими бы ни были адаптации.

— Понимаю, — мягко ответил я. — Моя цель не обидеть и не ущемить преторианцев. Если я одной рукой заберу что-то, другой дам взамен. И то, что я дам, будет не хуже, а лучше.

Кассий прищурился, обдумывая мои слова. Его настороженность была очевидной. Не очень хочется соглашаться на то, что не ясно.

— Мне не совсем ясно, что вы задумали, Август, — признался он наконец. — Если вы объясните, возможно, мы найдём общий язык.

Я наклонился вперёд, чтобы подчеркнуть серьёзность момента.

— Давай сначала дадим слово. — Я поднял руку. — Всё, что мы обсудим здесь вдвоём, останется между нами. Если мы не договоримся, никаких обид и последствий не будет.

Кассий поднял руку и твёрдо произнёс:

— Клянусь.

Я кратко изложил суть изменений: создание специализированных дивизий, перераспределение обязанностей, усиление дисциплины и превращение преторианцев в инструмент государственной безопасности. Сальвий слушал молча, но его взгляд становился всё более сосредоточенным. Когда я закончил, он на мгновение задумался, прежде чем заговорить.

— Ты задумал серьёзные перемены, Август, — наконец сказал он. — Не все примут это спокойно. Ты предлагаешь тяжёлую и непривычную работу.

— Именно, работу. Ты сам любишь бездельников и ленивцев, которые нарушают дисциплину? — резко ответил я, пристально глядя на него.

— Никто не любит таких, — признал он, слегка нахмурившись.

— Тогда зачем мириться с этим? Ваша роль станет значительнее, и каждый займётся тем, в чём преуспевает. Разве разумно тратить время на дежурства по дворцу человеку, который мог бы выявлять предателей или находить воров? Это пустая трата полезных людей, и ты это понимаешь.

Кассий вздохнул и скрестил руки на груди.

— Но не все преторианцы любят напрягаться, — задумчиво сказал он. — Они привыкли к своим привилегиям. Даже небольшие изменения могут вызвать раздражение, а слишком резкие шаги приведут к сопротивлению.

— Понимаю, — согласился я. — Нам придётся действовать осторожно. Но туда, где требуется самая ответственная работа, мы направим тех, кто заслуживает доверия. Надёжные люди станут основой этих изменений. Любителей привилегий мы тоже пристроем, без ущерба обеим сторонам.

— Так будет правильно, — кивнул он. — Это решит часть проблем.

Кассий замолчал, его взгляд устремился в одну точку. Было видно, что он просчитывает последствия. Наконец он поднял глаза на меня.

— Хорошо, — сказал он. — Я помогу. Но у меня есть условие: все ключевые решения мы будем принимать вместе. Ты будешь прислушиваться к моему мнению, даже если оно не совпадёт с твоим.

Я внимательно посмотрел на него и понял, что это компромисс, без которого не обойтись.

— Договорились, — сказал я, протягивая ему руку.

Криспин пожал её. Его рукопожатие было крепким, как и его решимость. Этот разговор стал первым шагом на пути к реформам. Но я знал: впереди нас ждёт много споров и испытаний.

Глава 28

930 (177) 17 декабря, Рим, Палатиум, кабинет Коммода

Я с лёгкой усмешкой наблюдал за вошедшими друзьями. Назвать их просто знакомыми или приятелями уже не получалось. Мы виделись редко из-за моей нагруженности, но наше прошлое — совместные дни в Карнунтуме — заложило прочную основу для таких отношений.

Мне было забавно, с какой радостью они зашли, не подозревая, что большинство, входящих в этот кабинет, уходят с новой порцией работы. Видимо, месяцы ожидания и безделья действительно заставляют искать себе занятие. Ну что же, вы этого хотели…

— Сальве, Август! — почти одновременно, по-военному, поприветствовали меня Декстер и Корнелий Регул.

— Сальве, друзья мои! — улыбнулся я дружелюбно. — Рад вас видеть! Вы не поверите, но это так. Из-за всей этой навалившейся на меня работы я порой перестаю ощущать себя живым человеком. А вот видя вас, вспоминаю наши весёлые деньки в Карнунтуме, и на сердце сразу теплее становится.

Молодые люди улыбнулись, польщённые моими словами. Они сели на стулья, стараясь устроиться поудобнее, но всё же выглядели немного скованными. Видимо, это из-за моего нового титула.

— Да не напрягайтесь вы так, — махнул я рукой. — Я стал Августом, но друзей своих не забыл. Да, знаю, вы немного заскучали от безделья... ведь так?

— Ну, вы как всегда проницательны, Август, — улыбнулся Декстер. — Это был слишком долгий отдых для нас. И мы бы хотели чем-то заняться. Тем более, если это принесёт денег. Город неимоверно красив, но также и дорогой…

— Тит, ну хватит! — перебил его Регул.

— А что хватит? У тебя проблем нет, а я не желаю быть должным. — Он добавил примирительно: — При всём к тебе уважении, конечно.

Мне было приятно слышать их дружеские подколки. Никто не обижался — у нас в компании это было нормой. Правда, к такой лёгкости мы пришли не сразу. Всё же наши статусы слишком различны.

— Ну, ты знаешь правила, Декстер, — улыбнулся я глазами. — Много денег — много работы. Судя по твоим словам, ты так отдохнул, что готов заменить Атласа.

Регул заливисто рассмеялся, а Декстер, немного наигранно, изобразил смущение.

— Ну не настолько! Для этого пришлось бы посетить лупанарии раза в четыре больше, — ответил он, делая расчёты на пальцах и лукаво подмигнул мне.

Думает смутить меня этой темой, аха!

— Будут тебе лупанарии, не беспокойся, — рассмеялся я. — В общем, есть у меня для вас дело.

Я ненадолго замолчал, выдерживая паузу и нагнетая драматизма.

— Хотите стать префектами? — спросил я прямо, внимательно наблюдая за их реакцией.

— Какими префектами? — осторожно уточнил притихший Декстер.

— Преторы. — Просто ответил я, наслаждаясь их удивлением.

— Ты серьёзно? — глаза Декстера округлились. — Нет, ну я знал… То есть надеялся… Ну, то есть, имел в виду…

— Ладно, не юли, Декстер! — рассмеялся я, откинувшись на спинку стула. — Плох тот легионер, что не хочет стать легатом.

Моя переиначенная шутка вызвала у друзей взрыв смеха.

— Я тебе скажу так, Коммод, — доверительно сказал Регул, чуть подавшись вперёд. — Я был отличным легионером!

Мы снова разразились смехом, но быстро перешли на серьёзный тон.

— А если серьёзно, — задумчиво заговорил Декстер, вернувшись к сути разговора, — ты хочешь нас обоих сделать префектами?

— Да, думаю, вы оба мне пригодитесь на этих должностях, — уверенно ответил я.

— А что насчёт нынешних? Я знаю Сальвия Криспина. — заявил Регул, в его голосе прозвучала нотка беспокойства. — Он, я тебе скажу, держит преторианцев в железной дисциплине. Если ты решишь его заменить, нам с Декстером придётся сложно. Да и преторианцы…

Он замялся, подбирая слова.

— Народ непростой, — подхватил Декстер. — Согласен, они способны даже на бунт, если им не понравится командир. Ты уверен в своём решении, Коммод?

Я ухмыльнулся, не скрывая лёгкого веселья.

— А я и не собираюсь смещать действующих префектов, — сказал я, выдерживая паузу. — Как вы знаете, я очень люблю Порядок…

В их глазах мелькнула догадка.

— Именно поэтому я собираюсь навести его в претуре. Ну, слушайте внимательно.

Я снова начал объяснять суть своих реформ. Друзья слушали внимательно и серьёзно, понимая масштаб моих замыслов.

— Вот оно как… — протянул Декстер, почесывая щёку. — Значит, ты хочешь назначить нас префектами каких-то дивизий, да?

— Не каких-то, — поднял я палец. — А очень важных. Начнём с тебя, Корнелий. Помнишь свою поездку в Египет, так?

— Да, конечно, — подтвердил он. — Такое не забудешь.

— И я думаю, невозможно забыть тот беспорядок, что творится в такой важной провинции. Ты тогда кое-что понял, но этого мало. Хотя то, что ты узнал, даёт представление о масштабах. Воруют, сучьи дети! Воруют и даже не боятся. А надо бы!

Регул кивнул, сосредоточенно слушая.

— Ты пока не до конца вник в те дела, но уже уловил суть. Дело касается экономической безопасности. Это, я скажу тебе, очень важная дивизия. Туда не поставишь кого попало. Нужны, во-первых, честные преторианцы, которые не полезут в чужой карман и не купятся на мольбы. А поверь, тебя будут покупать. Будут предлагать серьёзные деньги. Будут молить, плакать, валяться в ногах, угрожать. Когда деньги не помогут, они начнут решать проблемы иначе. Поэтому ты должен понимать, какие тебе нужны люди.

Регул задумался. Я продолжил:

— Во-вторых, этот отдел нуждается в умных ребятах. Честных и неподкупных. Думаешь, таких много?

Декстер с Регулом переглянулись и пожали плечами.

— Вот и я не знаю. Но начинать надо с малого. Учить. Искать нужных, выгонять предателей. Налаживать сети доносчиков. Помнишь, что я говорил тебе перед поездкой в Египет? Это дело тонкое. Ты доказал, что можешь справиться с таким. Поэтому я выбираю тебя префектом Custodes Aerarii. Мы ещё поговорим подробнее о задачах этого отдела — что потребуется, на что обращать внимание, как работать. Пока я описываю, с чем тебе придётся иметь дело. Ты согласен?

Корнелий Регул встал и, ударив кулаком в грудь, твёрдо сказал:

— Для меня честь служить вам, Август! Я сделаю всё возможное и не подведу вас.

Я кивнул, принимая его слова.

— Это именно то, что я хотел услышать. Спасибо тебе, Корнелий. — Затем я повернулся к Декстеру, который выглядел задумчивым. — А ты, Тит? Какой префектурой хотел бы заняться?

— А можно выбрать? — оживился он. — Ну, наверное, я бы выбрал Личную Охрану, чтобы быть поближе к тебе. Или гарнизон Рима. Это хорошие места.

— Я был лучшего о тебе мнения, Тит, — усмехнулся я. — Ты ведь сказал, что устал отдыхать. Зачем тебе должности, куда мы будем отправлять самых неспособных и ленивых?

— Самых неспособных? А зачем их туда отправлять? — удивился он.

— Понимаешь, не все преторианцы справятся с новыми задачами, — вздохнул я. — А если их не устроить, они поднимут шум и осложнят реформу. Поэтому временно мы направим их туда. Эти дивизии тоже важны, но пока там будут служить те, с кем сложно работать. Со временем мы всё исправим. Ты правда хочешь возглавить самых дурных преторианцев?

— Нет, точно нет, — помотал головой он. — Но ты не оставляешь мне выбора. Это самые привлекательные места!

— Неужели тебя ничего другое не привлекает? — спросил я, хитро улыбнувшись. — А что, если я хочу видеть тебя префектом Custodia Interna?

— Что?! — воскликнул Декстер. — Следить за преторианцами? Нет уж! Скажи, что ты шутишь. Я же знаю у тебя отличные шутки!

— Нет, это не шутка, — серьёзно ответил я. — Думаешь, я поставлю на такую должность кого-то непроверенного? Это самая ответственная дивизия. Она будет обеспечивать порядок и дисциплину во всей претуре. Преторианцы — тоже люди. Они могут впасть под влияние хаоса. И ты понимаешь, насколько важно выявлять таких людей? Они нанесут больше вреда, чем все варвары или воры в Империи.

Декстер молчал, обдумывая мои слова.

— Я понимаю, что ты говоришь, Коммод, — наконец сказал Тит, вздохнув. — И именно поэтому я вынужден отказаться. Ты сам только что объяснял, что всё это затевается ради того, чтобы каждый человек был на своем месте, занимался тем, что ему по душе и что у него лучше всего получается. А теперь ты хочешь поставить меня на место, в котором я ничего не смыслю и которое мне претит. Да, я верен тебе, Коммод, — он ударил кулаком в грудь, — но этого недостаточно для такой службы. Если бы я не воспринял твои слова всерьёз, то согласился бы. Но нет, извини.

Его слова слегка расстроили меня. Я привык к нему настолько, что уже не представлял на этой должности другого. Однако Тит был прав, и его честность заставила меня задуматься.

— Ты меня расстроил, Тит, — медленно проговорил я. — Скажу честно, я не видел до сих пор другого человека на этой должности. Но ты прав: после твоих слов назначить тебя насильно — значит запороть собственное дело. Что ж, ты не хочешь проверять честность остальных преторианцев и следить за исполнением ими Порядка. Я услышал тебя.

Я взглянул на него и почувствовал лёгкую жалость. Возможно, я перегнул. Но им надо было понять: мы друзья, но это не отменяет того, что я — Август.

— Скажи мне тогда сам, Тит, — более мягко спросил я. — Чем же ты хочешь заняться?

Тот немного замялся.

— Я знаю только дела легиона, мой Август, — он осторожно уловил изменение моего тона. — Я воин, и мне бы хотелось вернуться в легион. Ну... как легат.

Я хмыкнул. Да, у него амбиции. Губа не дура.

— Опять ты принижаешь себя, Тит, — сказал я с усмешкой. — Разве должность легата — это по тебе? Видимо, в лупанарии ты ходил не к тем шлюхам. Кажется, они высосали из тебя не только семя.

Регул сдержанно усмехнулся. Однако Декстер выглядел напряжённым, пристально глядя на меня.

— Вот моё последнее слово для тебя, Тит, — твёрдо сказал я, глядя ему в глаза. — Другого не будет. Это то, что я считаю достойным моего друга. Если откажешься — вернёшься к шлюхам и будешь ждать, пока я найду тебе должность по плечу.

Регул не сдержал смеха, но Тит не засмеялся. Он внимательно смотрел на меня, осмысливая мои слова.

— Слушай внимательно. Я задумал создать новые войска. Отец уже дал добро, теперь предстоит начать работу. И ты будешь за это ответственен. В итоге я назначу тебя легатом. Эти войска будут нашим Последним Словом. Это будет легион Смерти и Мести. В нём будут лёгкие велиты — но не те, что были раньше, а совершенно новые. Я расскажу, как они будут воевать. В легионе будет также лёгкая кавалерия, вооружённая луками. Это разведчики. И будет тяжёлая кавалерия, как у сарматов, но лучше. Это станет лучшей кавалерией в Ойкумене. Ты готов стать легатом Последнего Слова Империи, Тит Флавий Декстер?

Друзья затихли, понимая важность момента. Тит молча поднялся, его взгляд встретился с моим.

— Если это нужно Империи, я готов стать легатом новых войск, Август, — он ударил кулаком в грудь. — Я понесу Слово, которое ты скажешь. Я возглавлю твой легион и буду верным тебе легатом. Аве тебе, Август! Аве, Империя!

Я тоже поднялся и, ударив кулаком в грудь, произнёс:

— Я принимаю твои слова, легат Легиона Последнего Слова, Тит Флавий Декстер! Пусть Логос будет нам свидетелем!

Так мы стояли некоторое время, испытывая особенность момента. Наконец, я решил прервать это молчание, которое грозило превратиться в неловкость. Сев за стол, я заговорил:

— В общем, друзья, с вашими должностями мы определились. Но этого недостаточно. Сейчас я объясню, чем именно вы будете заниматься, а также разберём вопросы, которые наверняка у вас возникнут. Начнём с тебя, Декстер. Раз уж я упомянул новый легион, то стоит подробно рассказать, что это такое, какие задачи перед ним стоят и как он будет воевать. Слушай внимательно.

Шутки закончились, теперь перед нами стояла работа. Предстояло множество деловых обсуждений и решений.

***

930 (177) 19 декабря, Рим, дом состоятельного христианина

Дорофей ещё раз внимательно оглядел всех присутствующих. Он так долго проводил время в своём тайном убежище, что уже почти отвык от большого общества. Даже эта скромная комната, с простыми лавками, устроенная для их встречи, казалась ему роскошной. Но больше всего он радовался возможности видеть своих братьев по вере.

Епископ Елефтерий, избранный три года назад, уже проявил себя как деятельный и мудрый лидер. Он понимал важность эдикта, изданного Императорами, и заранее оповестил всех пресвитеров и диаконов о необходимости тайного собрания. Их задача — выработать общее отношение к происходящему.

Все, кто смог прийти, некоторое время просто обнимались, радуясь возможности встретить родных по духу людей, с которыми прошли через множество испытаний. Эти короткие мгновения радости и поддержки казались маленьким оазисом в пустыне непрекращающихся гонений и страха.

Дорофей с уважением наблюдал за епископом. С момента своего избрания Елефтерий развернул обширную деятельность, укрепляя связи между общинами в Риме и привлекая новых прихожан. Благодаря его усилиям, многие небольшие общины стали сильнее и организованнее. Дорофей знал, что епископ родом из Никополя, что в Эпире, и он принёс с собой много из восточных практик. Дорофей не видел в этом ничего плохого. Напротив, он считал, что общины должны делиться лучшими идеями и опытом, чтобы расти и развиваться.

Взгляд Дорофея ненадолго обратился внутрь себя. Он вспомнил, как в детстве его звали Секунд Верус. Воспоминания о том времени, когда он был кротким и застенчивым мальчиком, казались далёким сном. Родители изо всех сил собирали деньги, чтобы дать ему образование в Афинах. Именно там он впервые познакомился с философией и встретил братьев, которые помогли ему найти путь к Истине. Это было так давно, но благодарность этим людям он чувствовал до сих пор.

Когда все наконец устроились на своих местах, епископ встал, его уверенный взгляд пробежал по собравшимся.

— Что ж, братья! Думаю, мы можем начать наше собрание. Все, кто смог, сегодня здесь. Помолимся же Господу нашему, чтобы благословил это собрание и озарил нас своей мудростью.

Все встали, склонив головы в общей молитве. Голос епископа звучал спокойно, но проникновенно, взывая к Божьему водительству. Вслед за ним все завершили молитву знаком креста на лбу, выражая свою приверженность Истине и Христу. Елефтерий обвёл всех знаком креста, благословляя и словно ставя печать Божьей защиты на их собраниях.

Тишина, наполнившая комнату, словно сгусток густого воздуха, выдавала напряжение собравшихся. Каждый из присутствующих понимал, что этот вечер может определить будущее не только их общин, но и всей христианской веры в Империи. Все расселись по местам согласно иерархии, а епископ Елефтерий, стоя у стола, обвёл всех пристальным взглядом, словно проверяя их готовность к обсуждению.

— Думаю, все вы слышали о новом учении юного Императора Коммода, — начал он, его голос звучал уверенно, но с ноткой тревоги. — Это учение уже распространяется как пожар, охватывая Город и провинции. Братья доносят, что особый интерес к нему проявляют в Ахее, Александрии, Лузитании и Бетике. Но и в других провинциях его обсуждают философы на форумах, в школах и на рынках.

Его слова встретили кивками, никто не перебивал, хотя по напряжённым лицам было видно, что тема вызывает беспокойство. Елефтерий едва заметно усмехнулся и продолжил:

— Как мог я забыть Паннонию? Именно там это учение обрело свои корни во время пребывания Марка Аврелия и его сына Коммода в Карнунтуме. Оттуда оно начало распространяться по всей Империи. И вот, как будто этого было мало, Марк Аврелий возвёл своего сына в ранг Августа, соправителя. Тем самым он не только укрепил позицию Коммода, но и придал вес его философии. А после праздника они опубликовали эдикт, подписанный именами обоих Императоров, возводя Имперский Стоицизм в ранг государственной философии. Чего, ранее, никогда не было!

Он подошёл к столу, где лежало несколько свитков, и взял один из них. Развернув его, епископ начал читать:

— Марк Аврелий Антонин, Император и Понтифик Логоса и Люций Аврелий Коммод Август и соправитель, провозглашают: Primo, Имперский Стоицизм становится философией Империи. Secundo, Манифест Имперского Стоицизма распространяется через школы и провинции. Tertio, Религии, уважающие Логос и добродетель, находятся под защитой. Да укрепится порядок Империи и гармония Вселенной! Издано в Риме, год 930.

Елефтерий поднял взгляд, удостоверившись, что все поняли значение услышанного. Лица братьев и диаконов оставались сосредоточенными, некоторые переглядывались. Сложно было понять что из этого следует для них, христиан.

— Это упрощённый текст эдикта, — пояснил епископ. — Но есть более детальный текст эдикта, предназначенный для наместников провинций, который уже распространяется в муниципиях. Пока нам не удалось получить этот полный текст. Но думаю, что и того, что мы знаем, достаточно, чтобы понять, куда направляется Империя.

— А, может быть, у вас есть и сам Манифест, который упоминается в эдикте? — осторожно спросил диакон Онисифор. — Ведь без него неясно, чему именно учит этот новый стоицизм.

Елефтерий кивнул и взял другой свиток:

— Да, Онисифор, у меня есть копия Манифеста. Его сейчас активно переписывают, особенно после выхода эдикта. Получить его не составило труда. Я зачитаю…

Он начал читать:

Манифест описывал Логос как вселенский порядок, начало и источник гармонии. Империя, согласно учению, была земным отражением Логоса, её главная цель — поддержание порядка и устранение хаоса. Император провозглашался Понтификом Логоса, связующим звеном между небесным порядком и земной властью.

Далее шло объяснение, что боги являются лишь промежуточными концептами, отражающими Логос, и необходимость в обожествлении Императора отменяется. Вместо этого утверждается, что Император черпает свою легитимность из прямой связи с Логосом.

Особое внимание уделялось отношению к религиям: все религии, которые уважают Логос и добродетель, имеют право на существование. Однако религии, которые нарушают порядок, проповедуют хаос, вредят телу или душе, практикуют мерзкие ритуалы, такие как каннибализм, или противятся Имперскому Стоицизму, объявляются врагами государства. Такие религии уничтожаются, а их последователи могут быть изгнаны или, в случае серьёзных преступлений, казнены.

Все слушали внимательно, впитывая каждое слово, боясь упустить что-то важное. Елефтерий закончил чтение и отложил свиток. В комнате воцарилась напряжённая тишина, каждый обдумывал услышанное.

— Теперь становится понятно, почему вокруг нового учения столько шума, — первым нарушил молчание диакон Онисифор. — Все хотят жить в порядке. А Император говорит не просто о каком-то порядке, а о порядке, который он называет универсальным, естественным и высшим. К тому же этот порядок основан на добродетели и справедливости, на стоицизме — как в отношении к себе, так и к другим. Разве может иным Порядок Логоса? Это привлекает людей.

Присутствующие одобрительно закивали, признавая в его словах истину. Пресвитер Артемий, задумчиво потирая подбородок, добавил:

— Думаю, что многие что-то свое слышат в этом учении. Не зря сенаторы радуются этому стоицизму как защите от Христа. А бедные слышат в нем призыв к порядку и справедливости.

Дорофей, сидевший в углу, поднял голову и произнёс:

— Учение действительно глубже, чем кажется на первый взгляд, братья. Оно говорит об объединении всех людей под одним Логосом, под одной Империей. Порядок Империи, как они утверждают, есть проявление Порядка Логоса. А значит Порядок может быть лишь в ней. Всё в Империи должно быть подчинено этому порядку.

Братья согласно закивали. Епископ одобрительно кивнул:

— Верно заметил, брат Дорофей. И это учение решает одно из фундаментальных противоречий между нами и Империей: вопрос власти и почитания Императора. Мы всегда отказывались поклоняться Императору как богу, ведь есть только один Бог, и только Ему мы можем возносить хвалу. В Писании сказано: «Господь Бог твой, Бог ревнивый». Это закреплено и в заповедях наших. Но теперь, как видите, от нас этого не требуют. Император больше не бог, он — Понтифик Логоса. Он не претендует на божественность. Он лишь Учитель Логоса, как апостолы были учителями Слова Божьего. Мы не молимся апостолам, или епископам, как Богу. И теперь Император не требует поклонения, выступая посредником Логоса. Тем самым он требует признать свою власть. Это снимает основное противоречие.

Эти слова вызвали в комнате одобрительный гул и перешёптывания. Люди начали чувствовать облегчение.

— Значит ли это, что у Императора больше нет оснований для нашего преследования? — с надеждой спросил Онисифор.

— К этому мы подойдем, постепенно, - пояснил епископ. - Важнее другое; наше разное видение Логоса.

— Да, тут мы различаемся, — вздохнул Дорофей. — Мы говорим, что Логос и есть Наш Бог, который создал всё сущее: небо и землю. Но то, как Император описал Логос… это можно трактовать по-разному! В Манифесте нет чёткого описания Логоса. С одной стороны, он отрицает богов как личностей, и это приемлемо. Любовь, Война, Торговля — это концепты Логоса, говорят они. Возможно, их можно воспринимать как невидимых ангелов Божьих, выполняющих Его волю. Учение не поощряет, но и не запрещает молитвы и поклонение этим концептам. Думаю, неспроста. Это выглядит как попытка объединить всех воедино. Так ли это?

— Возможно, — задумчиво протянул пресвитер Андрей, поглаживая бороду. — Вопрос, является ли Логос личностью или абстрактным порядком, остаётся открытым. Мы можем долго спорить об этом с философами. Но, как отметил брат Дорофей, для Императора важна не природа Логоса, а его роль как обоснования Порядка в Империи. Всё учение построено на идее объединения Империи вокруг Порядка. Но это невозможно! Как мы можем встать рядом с поклонниками Баала или тех, кто превозносит разврат?

— Думаю, такие религии противоречат Порядку и будут исключены, — предположил епископ. — Не зря в Манифесте так подробно описано, что вредные религии уничтожаются. Императору важно, чтобы люди в Империи объединились на основе добродетелей.

— Если есть люди, не христиане, которые почитают добродетели и готовы признавать Христа, можем ли мы спокойно относиться к ним? Можем ли мы с ними объединиться? — задумчиво спросил диакон Онисифор. — Апостолы учили нас терпению и кротости. Разве это не пример для других? Может быть, наша терпимость покажет им нашу веру. Но вопрос остаётся: для чего объединяться?

— Думаю, тут всё просто — для наведения Порядка в Империи, — ответил Дорофей. — Мы уже понимаем, что Императору важна Империя. А значит, ему нужно объединить людей для того, чтобы навести в ней Порядок.

— Верно! — подхватил Андрей. — Но не помешает ли это нашему служению Богу? Не собьёт ли это нас с пути спасения души?

Присутствующие вновь задумались. Некоторые тихо переговаривались между собой, а другие погрузились в молитвенные размышления.

— Не должно, — неуверенно высказался Дорофей, немного колеблясь, но продолжил твёрже: — Если мы будем делать добрые дела, помогать страждущим, утешать больных, разве это не Порядок? А разве это не то, что угодно Богу? Получается, что наоборот, это должно помочь нам в спасении. Что толку в прозябании и скрывании от мира? Если же нам не нужно будет больше бояться, то мы сможем принести пользу и миру, и себе.

— Но почему тогда сенаторы считают, что этот нео-стоицизм борется с христианством? — недоумённо спросил Андрей. — Мы видим расхождения между нашими учениями, но я не вижу, чтобы они были настолько противоречивыми, чтобы мы вступали в открытую борьбу.

— Именно в этом и заключается хитрость, — задумчиво ответил епископ Елефтерий. — Они не учат чему-то отвратительному или безнравственному. Напротив, их учение во многом перекликается с нашим. Но в этом и кроется их угроза: если наши учения столь похожи, то почему выбирать именно веру в Христа? Как вы сказали, вопрос Логоса остаётся нерешённым. Мы не можем убедительно доказать, что Логос и есть наш Бог.

Слова епископа погрузили всех в тягостные размышления. С одной стороны, это снимало часть напряжения, которое ожидалось от противостояния с нео-стоицизмом. С другой стороны, это действительно усложняло борьбу за сердца людей.

— Это, конечно, отвернёт часть людей от наших проповедей, — осторожно заметил Дорофей. — Но, с другой стороны, мы сможем вернуться к открытым дискуссиям, как во времена Апостолов! Вспомните, как трудно им было, но Господь помогал им, и они смогли нести Благую Весть, крестя тысячи людей. Подумайте, братья: если бы мы могли проповедовать открыто на форумах, в амфитеатрах, на стадионах! Мы смогли бы спасти тысячи душ.

— Ты прав, брат Дорофей, — согласился епископ, — но ты упускаешь кое-что важное. Что может сравниться по силе с Империей? С возможностями Императора? Во времена Апостолов всё, с чем они боролись, было разобщено. Да, философы и жрецы имели власть, но не такую, чтобы её можно было сравнить с императорской. Что мы сможем противопоставить Империи сейчас, когда она сможет свободно распространять своё учение? Наместники будут помогать, преград не будет, и их Манифест распространится быстрее наших слов. Нам дают свободу, но эта свобода обнажает нашу слабость. Если раньше мы были как узники в темнице, то теперь нас выводят на Арену, чтобы сразиться с чемпионом-гладиатором. Конечно, мы сможем молиться, как хотим, и никто нам в этом не помешает. Но проповедовать станет намного сложнее.

— Теперь я понимаю своего брата Люция, который говорил о сатанинском коварстве, — выдохнул Дорофей, опустив голову. — Да, мы выйдем на агоры, но кто будет нас слушать?

— Выходит, Император не друг нам. Он решил иначе бороться с нами — змеиной хитростью, — заключил Артемий.

— Думаю, у него совсем другие заботы, — предположил Андрей. — На нас ему плевать, если мы не будем нарушать его Порядок. Ему, кажется, даже без разницы, есть ли среди его людей христиане, если они выполняют его волю.

— Может быть, ты прав, Андрей, — согласился епископ. — Ведь он утверждает, что религия — это дело частное для каждого человека. "Каждый приходит на суд после смерти сам. Судят не место, где он жил, не общину, а дела умершей души. Каждый даёт ответ за свои дела. А значит, Империи нет дела до посмертного суда". Интересное наблюдение сделал Коммод! Он разделил дела Империи и дела духовные. Помните, что Христос сказал первосвященникам? "Богу — Богово, кесарю — кесарево".

Эти слова, казалось, немного смягчили тревогу собравшихся. Епископ продолжил, поднимая руку в успокаивающем жесте:

— Мы видим в этом некое подобие мудрости. Возможно, это способ Империи найти свой путь. Но важно помнить, что, разделяя духовное и земное, мы не должны забывать о своей вере. "Кесарю — кесарево", но Бог остаётся над всем. Империя может регулировать порядок, законы и даже нас, но её законы никогда не должны затмить Закон Божий.

— Как же нам быть тогда, братья? — с тревогой спросил Онисифор.

— Крепиться в вере! — твёрдо сказал епископ, подняв руку. — Наша вера истинна, и значит, мы найдём, что ответить на любую ложь. Нам нужно время, чтобы осмыслить это учение и понять, как к нему относиться. Возможно, потребуется большой собор, чтобы выработать общее решение. Господь подскажет нам, как ответить на это учение.

— Помоги нам, Господи! — с чувством воззвал Артемий. — Так что же мы решили, братья?

— Думаю так: это учение не враждебно нам, — высказался Онисифор, обдумывая каждое слово. — Оно лучше всяческих лживых религий, которые почитают ложных богов. Но ему недостаёт света Истины. Бог поможет нам довести людей от этого заблуждения до Христа. Этому мы будем молиться и способствовать своими делами и словами. Однако остаётся нерешённым вопрос: стоит ли нам теперь бояться гонений?

— Думаю, в провинциях всё ещё опасно, — осторожно заметил Дорофей. — Вряд ли чиновники, привыкшие к своему произволу, быстро изменят отношение к нам даже после эдикта. Он конечно защищает нас, но мы знаем как ведут дела. Империя далека от Порядка на деле.

— Защищает ли? — задумчиво спросил епископ.

— Что вы имеете в виду, брат Елефтерий? — обеспокоенно спросил Онисифор.

— Откровение Иоанна, — кратко ответил епископ.

Комнату охватил тихий, но гнетущий ропот. Каждый из присутствующих понял, к чему ведёт епископ. Книга Откровений, написанная не более ста лет назад, была известна в христианских общинах как ободрение в тяжёлые времена гонений. Образованные учителя тех времен отлично понимали как надо понимать эту книгу. Её тексты могли быть восприняты властями как прямой вызов Империи. Но как быть теперь?

— Я вижу, вы поняли, — заметил Елефтерий, обведя всех взглядом. — Конечно, эта книга не так известна в имперских кругах. Но что, если мы откроемся, и она попадёт в руки Императора? Если Коммод не глупец, а он явно таковым не выглядит, то он поймёт её суть. Вряд ли он воспримет такие образы, как "зверь", "град среди морей" или "блудница", иначе как оскорбление Империи. Никто не смеет так говорить о Риме. Думаете, ему понравится сравнение Империи со зверем?

— Но что нам делать?! — воскликнул Артемий, потрясённый этими словами. — Мы не можем отказаться от этой книги! Ведь это слова Христа, записанные Иоанном. Неужели нам грозит попасть в немилость из-за одного текста?

— Не важны иные причины, — махнул рукой епископ. — Эта книга — самый серьёзный повод. Я бы сказал, что оставить всё, как есть, не решение. Император рано или поздно может узнать о ней. Тогда нас объявят врагами государства. До тех пор она будет висеть над нами, как Дамоклов меч.

— Вы правы, брат Елефтерий, — тяжело вымолвил Дорофей, потупив взор. — Эта книга, в свете эдикта, может вынести нам смертный приговор. Что же нам остаётся? Лишь молиться! Не мы первые мученики за Слово Божье. Господь взирает на нас, и мы с честью примем наш крест.

— Не торопись, брат, — остановил его Онисифор, подняв руку. — Да, это серьёзная проблема. Но давайте рассудим. Если это единственная преграда между нами и Империей, действительно ли нет выхода? Господь не оставит нас! И, мне кажется, я знаю решение. В Манифесте Императора звучит мысль о переходе старого в новое. Не наша ли вера тому доказательство? Господь заключил завет с народом Израиля. Они были избранным народом, и Господь дал им Закон. Но Христос пришёл и спас весь мир Своей жертвой, приняв на Себя наши грехи. Был заключён Новый Завет с уверовавшими в Него.

Онисифор перевёл дыхание, видя, как его слова захватили слушателей.

— Господь покарал народ Израиля, разорвав завесу в Святая Святых и позволив римлянам разрушить их Храм. Их кровь на них самих, как они сказали Пилату. Но что нам это говорит? Господь вечен, но Его Слово может переходить из старого в новое. Первые христиане думали, что Новый Завет дан только евреям. Но Христос показал Петру, что это не так. Все народы — дети Божьи, и все должны услышать Благую Весть.

— Но является ли Откровение Иоанна последним словом Бога? — задумчиво спросил Дорофей.

— Вот именно, — продолжил Онисифор. — Времена меняются, и Слово Божье тоже может быть обновлено. Кто сказал, что наша интерпретация всех текстов окончательна? Если Бог открыл нам Новый Завет через Иисуса, почему Он не может дать нам ещё одно откровение?

Присутствующие слушали поражённо. Слова Онисифора были смелыми, но в них чувствовалась надежда и желание примирения.

— Прав ты, брат Онисифор, — наконец произнёс пересохшим горлом Елефтерий. — Господь говорит с нами в зависимости от наших дел и времени. Его Слово остаётся вечным, но каждое имеет своё время. А значит, если Империя больше не гонит Невесту Христову, то, может быть, то пророчество было дано лишь для времён гонений.

— Тогда мы должны признать, что Христос вернулся к нам, — заметил Артемий.

— Возможно, это не стоит понимать буквально, — осторожно возразил Дорофей. — Мы говорим на каждом собрании, что Господь с нами, когда мы молимся Ему. Но Он незрим среди нас. Так и на землю Он может вернуться незримо. Его возвращение можно понять как благословение, как время, когда Церковь будет свободна от гонений. Если Церковь открывается в Империи, то выходит, что Христос, пребывающий в Церкви, открыто возвращается в Империю.

— А не слишком ли вольно мы трактуем это, стремясь к открытию в Империи? — с сомнением спросил Артемий. — Я согласен, в этом есть свои блага, но мы жили до сих пор в гонениях, и Господь не оставлял нас. Почему же сейчас мы так суетимся?

— Верно говоришь, Артемий, — кивнул епископ. — Не стоит суетиться. Но помни про Дамоклов меч. Прячемся мы или открываемся, эта проблема никуда не денется.

— Мы не можем решать это так вольно, сами по себе, — стушевался Артемий.

— Думаю, собор епископов всё равно состоится, но это займёт время, пока мы соберёмся, — рассудил Елефтерий. — А до тех пор мы можем вынести временное решение для наших общин. Книгу нужно осторожно собрать из всех общин и спрятать в одном надёжном месте. Братьям и сёстрам скажем не обсуждать её и не упоминать, даже слов о ней. В этом нет нарушения. Позже на соборе епископов вынесем окончательное решение. Но я буду ратовать за то, что эта книга, как и любое пророчество, имеет своё время. Мы чтим пророков Исаию, Иезекииля и других, но их слова были для своего времени. Никто не скажет, что их пророчества относятся к нашим дням. Потому мы будем помнить о книге, но если гонения прекратились, значит, пророчество сбылось. А если сбылось, то Христос с нами, и Империя нам не враг.

Пресвитеры и дьяконы задумались над этими словами.

— Не вижу ошибок в этой логике, — наконец высказался Дорофей. — Это действительно пророчество для христиан времён гонений. Если они прекратились, то это доказывает его истинность. Но больше не стоит на него опираться.

— А если гонения возобновятся? — не сдавался Артемий.

— Тогда Господь подскажет нам, как поступить, как и сейчас указал, — твёрдо заключил епископ.

— Значит, нам больше нет смысла прятаться? — уточнил Онисифор.

— Возможно, немного стоит повременить, — осторожно ответил Елефтерий, чуть пожевывая губы. — Осторожность не повредит, особенно пока мы собираем книги и объясняем братьям и сёстрам, как поступать. К тому же у меня есть мысль: обратиться к отцу Императора. Он человек зрелый и мудрый, и, думаю, мы можем ему доверять. Если задать ему вопрос о нашем положении, он даст ясный ответ, чтобы мы знали, стоит ли нам опасаться.

— Вы хотите, брат Елефтерий, обратиться к самому Марку Аврелию? — ахнул Дорофей, его глаза расширились от изумления. — Но как вы собираетесь это сделать? Разве он допустит такое?

— Есть люди, которые смогут помочь донести нашу просьбу, — туманно намекнул епископ, обводя присутствующих спокойным взглядом. — Я обещаю, братья, я донесу вам новости, не беспокойтесь.

— Это может быть опасно! — с тревогой воскликнул Артемий, склонный к осторожности и недоверию. — А если он воспримет нашу просьбу как дерзость или усомнится в нашей преданности Империи?

— Господь Бог будет со мной, — уверенно произнёс Елефтерий, подняв руку, чтобы успокоить собрание. — Молитесь за меня, братья! Не стоит так бояться. Возможно, я бы не решился обратиться к кому-то другому, но в нём я уверен. Марк Аврелий — мудрый правитель, полный добродетелей. Он не из тех, кто опускается до мстительности или мелочных обвинений. Его философия близка к Истине, и я верю, что он выслушает нас с пониманием.

Слова епископа немного успокоили присутствующих. Постепенно тревога в комнате сменилась облегчением.

— Что ж, на этом и согласимся, братья, — заключил Дорофей, сложив руки в молитвенном жесте. — Радостно видеть, что мы смогли решить такие сложные вопросы, сохранив веру. Конечно, не всё ещё решено, и трудности нас ждут впереди. Но разве Господь Бог оставит своих детей?

— Верно, — подхватил Елефтерий, с теплотой глядя на собравшихся. — Вера наша крепка, а добродетель наш свет. Господь ведёт нас. Мы пройдём через это испытание, как проходили и прежде.

На том они и согласились, радуясь что смогли решить такие сложные вопросы. Конечно, не все решилось окончательно, и трудности их еще ждут, но разве оставит детей своих Господь Бог?

Глава 29

931 (178) 1 января, Рим, Палатиум, Домус Флавиев

Полулёжа на своём lectus, я неспешно смаковал блюда, которые рабы подносили к нашему столу. Я ещё раз оглядел огромный банкетный зал (triclinium), где собрались гости. Сам Палатинский холм, с его дворцами, являл собой вершину римского зодчества, а этот зал был украшен с особым изяществом. Мраморные фрески, гирлянды, символизирующие весну и возрождение, а также статуя Януса с двумя лицами — всё это напоминало о переходе из прошлого в будущее, о двойственности и обновлении.

Гостей было немало. Среди них выделялись сенаторы, особо приближённые к нашей семье, их белоснежные тоги блестели золотым отливом в свете множества лампад. За почётным столом, где расположились я, отец и мой будущий тесть Гай Бруттий Презенс, всё было идеально организовано. Чуть поодаль находились приглашённые философы-стоики. Их скромные туники резко контрастировали с пышностью знати, подчеркивая их приверженность к идеалам добродетели и умеренности. В отличие от остальных, они сидели не полулёжа, а прямо, на стульях, демонстрируя своё спокойствие и отказ от излишеств.

Для женщин, в соответствии с их положением и обычаями, были выделены отдельные столы, стоящие немного в стороне. Музыканты, расположившиеся за колоннами, наполняли воздух мелодиями лир, флейт и кифар. Их ритмы были неспешны, чтобы не отвлекать, а лишь дополнять атмосферу праздника.

Я взглянул на столик справа. Этот пир, хоть и был торжественным, в какой-то степени напоминал мне сказочный бал, если бы он существовал в реальности. Разве что вместо танцев и волшебных туфель, всё сводилось к политическим беседам и демонстрации богатства. Вчера отец предупредил меня, что Гай Бруттий Презенс придёт в сопровождении своей дочери, моей будущей невесты Бруттии Криспины. Это известие немного выбило меня из колеи: мои мысли были заняты подготовкой речи на празднике. Но я понял, что мне нужно проявить интерес к своей будущей супруге, ведь для моего возраста это естественно.

Я задумался, насколько важен этот момент: для меня, для моей семьи и для всех присутствующих здесь, ведь их взгляды всегда устремлены на нас.

Наша встреча, конечно, прошла волнительно, но крайне недолго. Я слегка прикрыл глаза, воспроизведя этот момент.

***

Мы с отцом стояли у входа в Палатиум, приветствуя гостей и играя роли радушных хозяев. Наконец, перед входом остановился двухместный паланкин, который несли крепкие рабы. Когда его опустили, изнутри вышел Гай Бруттий Презенс, типичный римлянин с правильными чертами лица, уже слегка полноватый, что лишь подчёркивало его статус и богатство. Следом из паланкина появилась девушка в изысканной столе из тончайшего шёлка, поверх которой была накинута ярко-красная палла, подчёркивающая её высокий статус.

Когда она приблизилась, я не смог отвести от неё взгляд. Честно говоря, я ничего особенного не ожидал от своей будущей невесты, но как же я ошибался! Она шла скромно, с опущенной головой, но её грациозность выдавала в ней настоящую римскую аристократку. Украшенная тонкими золотыми серьгами, браслетами и кольцами, с волосами, уложенными в сложную причёску, закреплённую золотой сеточкой, она казалась живым воплощением Венеры. Едва уловимый аромат оливкового масла с нотками апельсина добавлял её образу очарования. Этот запах, вместе с её видом, буквально сбил меня с ног.

Я застыл, распахнув глаза, и, возможно, выглядел довольно глупо.

— Сальве, Гай Бруттий! Сальве, Бруттия Криспина! Рад вас видеть на нашем празднике! — приветствовал отец, взяв инициативу в свои руки.

— Сальве, Марк Аврелий! Сальве, Коммод! Благодарю за приглашение, почту за честь! — с достоинством ответил сенатор, при этом бросив на меня взгляд, полный сдержанного удовольствия, заметив мою реакцию.

— Сальве, благочестивые Августы! — склонилась в приветствии Криспина. Её мелодичный голос окончательно вывел меня из равновесия. Я был готов окончательно «утонуть», если бы отец незаметно не подтолкнул меня локтем. Это вернуло меня к реальности.

— Сальве, уважаемый Гай Бруттий Презенс! — наконец, произнёс я, слегка наклонив голову.

Обратившись к Криспине, я попытался найти слова:

— Сальве, Бруттия Криспина. Увидев вас, мне показалось, что Гай Бруттий решил сыграть со мной шутку и вместо своей дочери привёл богиню, сошедшую с Олимпа. Я был убеждён в этом, пока отец не поприветствовал вас. Прошу прощения за свою неловкость, но я думаю, что любой юноша потерял бы дар речи, увидев такую красоту.

Её лицо залилось румянцем, а голос отца, сдержанно смеющегося, вернул мне уверенность.

— А ты, Люций, оказывается, силён не только в философии, — усмехнулся сенатор. — Мы с твоим отцом уже думали, что ты ни за что не уступишь Логосу ради девушки.

— Вы почти правы, Гай Бруттий, — ответил я с лёгкой улыбкой. — Я сам был в этом уверен. Но, как оказалось, лишь одна девушка способна затмить мои мысли о Логосе. И она сейчас стоит передо мной.

Криспина снова вспыхнула румянцем, а сенатор одобрительно улыбнулся. Вот так и прошло моё знакомство с прекрасной Золушкой, прибывшей на бал. Хотя какая она Золушка? Самая настоящая принцесса. Только танцевать мы всё равно не будем.

***

Гален сидел за столом среди философов, чувствуя себя гораздо комфортнее в этом обществе, чем участвуя в утончённых беседах со знатью. Марк Аврелий, прекрасно понимая вкусы своих гостей, устроил праздник на высочайшем уровне, продумав всё до мелочей. Весь пир был образцом римской роскоши, но и умеренности. Гален заметил, что его соседи за столом не спешили налегать на деликатесы, что вызывало у него искреннее восхищение их самообладанием.

— Как вы думаете, уважаемые, — наконец спросил он, не сдержавшись, — удивят ли нас сегодня чем-то необычным?

— Что именно вы имеете в виду, Гален? — с любопытством спросил Софроник, философ с доброжелательной улыбкой.

— Ну, это же очевидно! — усмехнулся Клеандр, который был известен своей прямотой. — Думаю, ни один из нас, учёных, не пришёл сюда просто так. Мы все ожидаем, что Август выступит с новым откровением.

— Ах, так вот о чём вы! — с лёгкой улыбкой ответил Софроник. — Не могу сказать, что удивлюсь, если это произойдёт. Более того, если обратить внимание на состав гостей, становится очевидно, что нас собрали здесь неспроста.

— Но о чём может идти речь? — не унимался Гален, полный любопытства. — Мне сложно даже предположить, что Императоры могут объявить.

Философы обменялись многозначительными взглядами и пожали плечами. В их поведении сквозило стоическое спокойствие: они не поддавались эмоциям и считали, что волноваться о том, что ещё не произошло, не имеет смысла.

— Кстати, я заметил кое-что интересное, — заговорил Клеандр, обводя взглядом зал. — Сегодня здесь много учёных. Посмотрите: математики, мы — философы, Гален, известный медикус, а также учителя, преподающие детям знатных сенаторов. Вон там, за двумя столами, сидит химик из Сирии. Похоже, состав гостей продуман до мелочей.

— Интересное замечание, — кивнул Софроник. — Теперь и я обратил внимание, что в этом зале собрались выдающиеся умы. Это похвально: Императоры ценят не только сенаторов и знать, но и тех, кто просвещает и двигает науку вперёд. Вот что значит правитель, озарённый мудростью стоицизма.

— Согласен, — поддержал его Клеандр.

— Может ли это означать, что речь Августа будет как-то связана с наукой? — предположил Гален, вглядываясь в лица гостей.

— Возможно, — задумчиво ответил Клеандр, легко поднимая кубок вина. — Но, что бы это ни было, мы скоро узнаем. Зачем гадать?

***

Пир проходил в атмосфере изысканности и неспешного общения, но я чувствовал некоторую растерянность. Прекрасный текст, который я тщательно подготовил, внезапно перестал звучать в голове так, как задумывалось. Слова будто ускользали, смешиваясь с моими мыслями, и я не мог собраться.

Да что же это такое? Неужели и в этом мире, все беды от женщин? Все они путают, порой лишь одним своим присутствием. Я вздохнул. Ну а как иначе? Скоро у меня будет жена, и жизнь, которая казалось стабильной, сделает очередной крутой поворот.

Я мельком взглянул на Криспину. Сейчас я понимал, что если и выступлю с речью, то не столько для гостей или даже для Империи, сколько ради этой тихой, скромной девушки. Честно говоря, не ожидал от себя такой слабости. Надо восстановить контроль. Эмоции всегда мешают. Они хороши только в малых дозах, чтобы оживлять речь, но не чтобы затмевать разум.

Я глубоко вдохнул и, прикрыв глаза, сделал несколько упражнений на концентрацию, стараясь вернуться в нормальное состояние. Это помогло: лёгкая медитация вернула мне привычное хладнокровие. Удовлетворённо отметив, что мне удалось успокоиться, я зачем-то снова взглянул на невесту. И в этот момент внутри снова защемило. Да что же это такое?! Империя под ударом! Значит, не надо смотреть. Нельзя позволять себе слабостей.

И всё же, она ещё почти ребёнок... Нет, это уже другой перегиб. Я мысленно одёрнул себя. Такова эпоха. Здесь нет понятия «совершеннолетие» в нашем смысле. Скажи кому-нибудь, что 16-летний юноша или девушка ещё не взрослые, — тебя бы посчитали блаженным. Она уже достигла возраста, когда римская девушка готова стать женой. Это я, похоже, мыслящий как человек другого времени, не могу привыкнуть к таким реалиям. Но всё равно — думать о ней сейчас не стоит.

— С тобой всё в порядке? — тихо спросил отец, бросив на меня проницательный взгляд.

— Да, со мной всё в порядке, — так же тихо ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Ещё пара упражнений, и я вернусь в полную форму.

Не хотелось преждевременно обнажать свою неожиданную, но некстати обнаруженную уязвимость.

Наконец, настал подходящий момент для выступления перед гостями. Музыканты замолкли, обратив внимание всех к нашему ложу. Отец встал, заняв своё место в центре внимания, слегка поклонился гостям и обратился к собравшимся:

— Друзья мои! Я рад приветствовать вас в этот знаменательный день! Ваше присутствие здесь — знак не только уважения, но и общей приверженности нашей Империи и её философии. Как вы все знаете, сегодняшний праздник Януса имеет особое значение. Этот день знаменует не просто обновление года, но обновление мира. Янус, бог начала и переходов, двуликий хранитель времени, открывает нам путь к пониманию сути перемен, к соединению прошлого и будущего.

Он сделал небольшую паузу, чтобы дать гостям время осмыслить его слова, а затем продолжил, обращаясь с лёгкой торжественностью:

— Именно Янус является ключом к постижению философии Логоса. Поэтому мы выбрали этот день, чтобы открыть новые грани мудрости Имперского Стоицизма. Мы связали судьбу нашей Империи с Логосом — универсальным порядком, управляющим всем сущим. И именно поэтому мы обязаны прилагать усилия для постижения этого Порядка, понимания роли Империи в универсуме и, конечно, её великой миссии.

Он чуть поднял руку, как будто подчёркивая значимость своих слов:

— Это важно не только для достижения гармонии души и разума каждого из нас, но и для процветания всей Империи. Как мы видим, порядок, исходящий из Логоса, влияет на дела в нашем мире. Если мы хотим видеть Рим сильным, справедливым и благополучным, мы должны искать гармонию в словах и делах.

Он повернулся ко мне, и в его голосе зазвучали нотки гордости:

— В этот год мой сын и соправитель, Аврелий Коммод Август, которого многие из вас знают как человека высокой мудрости, откроет нам свои размышления о Логосе. Он поведает о том, что он узрел в глубинах этой истины, и что, я уверен, принесёт великое благо всем нам.

Отец уступил мне место, и я встал, постаравшись откинуть все лишние мысли, сосредоточившись на своём выступлении:

— Я также хочу поблагодарить всех собравшихся здесь, на этом празднике!

Я слегка поклонился, выражая уважение гостям. В зале воцарилась тишина, все взгляды были обращены на меня. Я выдержал небольшую паузу, позволяя своим словам найти отклик, и продолжил:

— Мой отец верно отметил роль Януса как ключа к пониманию философии Логоса. Янус показывает нам, как Логос обновляется. Наш универсум — это не застывшая фреска. Даже самые прекрасные фрески со временем покрываются пылью и трещинами. Всё меняется, и важно осознать это, чтобы внимательнее следить за миром. Нам нужно постигать суть изменений, понимать, как они влияют на нас, на нашу жизнь, на Империю. Лишь так мы сможем сохранить гармонию и порядок Логоса и даже приумножить его.

Я сделал паузу, оглядывая собравшихся, стараясь уловить их реакцию. Это был важный момент, требующий от меня убедительности. Повторение основных мыслей нужно было для укрепления сказанного и подготовки аудитории к новым идеям.

— Меня часто спрашивают, почему я не высказываю всю философию разом. Почему я излагаю свои тезисы шаг за шагом? Ответ прост, друзья. Философия Логоса, как нить Ариадны: её можно ухватить и следовать по ней, но невозможно разом охватить её целиком. Логос охватывает весь универсум, а значит, он бесконечно велик. Как может один человек, даже самый великий философ, постичь всё это в одно мгновение?

Я поднял взгляд, выдержал паузу и добавил с лёгкой улыбкой:

— Представьте себе муравья, который пытается проглотить слона. Разве это возможно? Даже лев подавился бы!

В зале раздались лёгкие смешки. Я уловил эту реакцию, улыбнулся и продолжил:

— Поэтому, если меня спросят: как съесть слона? Я отвечу — по кусочкам!

В зале раздались аккламации и сдержанные хлопки. Это был хороший знак. Я выдержал ещё немного паузы, поднял руку в знак продолжения:

— И вот сегодня мы с вами попробуем ещё один кусочек Логоса. Первый наш шаг заключался в познании того, что есть Империя и какова её связь с Логосом. Вторым шагом стало понимание отношения к богам и легитимности нашей связи с Логосом. А каков же третий шаг? — спросил риторически, обведя взглядом собравшихся.

— Думаю, Логос показал нам, что величайшее преимущество — в силе единства. Это проявляется в наших делах, в самой структуре Империи, которая доказывает эту мудрость. Почему так? Потому что сам Логос един. И Империя, как его земное воплощение, является самой эффективной формой объединения людей. Посмотрите на племена и города за её пределами — они меркнут перед величием Империи. Этот важный принцип мы уже научились применять в правлении, в войнах, в законах. Кроме одного.

Я вновь замолчал, давая им время обдумать мои слова, а затем, понизив голос, продолжил:

— Нет единства в том, что важнее всего! В воспитании. В обучении. В науке!

Мой голос звучал ровно, но твёрдо. В зале раздался тихий шёпот — знак того, что мои слова начали проникать в умы слушателей.

— Подумайте, друзья: мы гордимся тем, что отличаемся от варваров. Наше отличие — в знании и философии. Именно они дают нам Порядок. Но посмотрите, какая ирония! Она как мать, отдает себя всю без остатка выкармливая своих детей. Но дети выросли. И величайшая добродетель, как мы все знаем, — это благодарность. Мы чтим своих родителей, так почему не почтить нашу Alma Mater, ту что вскармливает наши умы? Не лучшей ли благодарностью станет наведение Порядка в учении Империи?

Я сделал паузу, позволив им осмыслить услышанное.

— Почему это важно? Потому что Империя сильна своим единством. Но как можно достичь истинного единства, если каждый учится по-своему? Если каждая провинция воспитывает своих граждан на своих устоях? Это угроза для Империи. Лишь мы пока связываем всех воедино! Но подумайте: что общего между египтянином и галлом? Они живут в одной Империи, однако каждый живёт своей жизнью, устоем, умом. И хорошо, если они хотя бы могут поговорить на латыни!

Замолчал, чтобы подчеркнуть значимость следующей мысли.

— Без общего языка невозможно установить Имперский Порядок. Латинский язык — это основа, которую мы должны заложить на всей нашей Империи. Если мы хотим, чтобы все народы Империи понимали нас одинаково, понимали Порядок и следовали ему, мы должны дать им общий язык.

Я заметил, как слушатели кивали, обдумывая мои слова. До сих пор это казалось не столь важным: местные элиты были посредниками между населением и властью. Но в контексте Порядка, который мы строим, это уже не выглядело бессмысленным. Уверен, они и практические выгоды уже осознают.

— Разрозненность в науке — величайшая преграда для её развития! — продолжил я, повышая голос. — С каким трудом в нашей Империи распространяются новые знания! Позвольте привести простой пример — математику. Все мы признаём её полезность. Но как много людей на самом деле знают о новой системе чисел? Как много тех, кто уже использует её? И сколько ещё не слышали о ней вовсе? Это создаёт барьеры даже для тех, кто уже её освоил. Ведь невозможно отправить отчет с новыми числами тем, кто не слышал еще о них и не понимает, как ими пользоваться.

Я перевёл взгляд на стол математиков, которые сокрушённо кивали головами, признавая мои слова.

— Но если мы обратим свой ум к Логосу, мы увидим, что в нём содержатся все знания и вся мудрость нашего мира. Вся наука едина, как един сам Логос! А значит, мы, как отражение его Порядка на земле, обязаны воплотить это единство. И выражением такого Порядка станет создание Университета!

Я остановился, чтобы дать вес этим словам. Как же долго я ждал момента, чтобы произнести их! Рубикон был пройден, и теперь требовалось объяснить, что стоит за этой идеей.

— Что же такое Университет? — задал я риторический вопрос, глядя на гостей. — Возможно, первым делом на ум приходит Академия в Афинах. Но это будет нечто большее. Академия прекрасна в философии, но наука включает в себя не одну лишь её. Мы должны мыслить через философию, но оставаться только в её рамках — ошибка.

Я выдержал паузу, чтобы мои слова улеглись в умах собравшихся.

— Наука ценна своим словом и делом. Философия — это Слово. Но слова без дел — это пустословие. Университет решит это противоречие. Его задача — собрать все науки воедино. Изучать связи между ними, потому что они едины в Логосе.

Я сделал шаг вперёд, обращаясь к слушателям с ещё большей уверенностью:

— Первая цель Университета — объединить все науки. Вторая цель — навести в них порядок. Науки развиваются, что-то новое приходит на смену старому. Важно, чтобы устаревшие или ошибочные представления оставались в истории и не передавались ученикам. Позвольте привести пример, который мы слышали от уважаемого Галена. Он не раз сетовал на то, что старые методы лечения всё ещё применяются, несмотря на их явную неэффективность. Это касается и математики. Быстрее и легче всего распространить её можно через Университет, обучая по новым системам и отбрасывая старые.

Я ощутил сухость в горле и сделал паузу, чтобы прочистить его, позволяя словам осесть в умах слушателей.

— Третьей целью станет развитие науки. Университет станет центром знаний, собирая в себе открытия не только из нашей Империи, но и из других стран. Однако он будет не просто хранить эти знания, но и распространять их по всей Империи. Для этого при Университете будет построена новая, обширная Библиотека, где будут собраны все доступные списки книг. Четвёртая цель — применить накопленные знания на практике. Мы, римляне, ценим прагматизм. Наука нужна не для пустого созерцания, а для дела. Университет будет решать насущные задачи Империи, используя самые современные знания!

Зал одобрительно загудел. Практическое применение науки всегда находило отклик у римлян.

— Пятая цель — обучение. Университет станет Альма Матер, источником знаний, который подготовит учителей и специалистов для всей Империи. Его задача — не только воспитать служителей дела Империи, но и распространить свет науки и мудрости в самые отдалённые её уголки. Для этого Университет будет разделён на факультеты, каждый из которых охватит одну или несколько близких наук. Я долго размышлял, как лучше организовать этот процесс, и пришёл к выводу, что нам понадобится десять факультетов. Но прежде чем рассказать о них, подчеркну: ключевой задачей Университета станет подготовка учителей, способных вдохновлять и передавать знания. И только лучшие из лучших смогут преподавать в этом великом центре науки!

И я многозначительно посмотрел как на патрициев, так и на учителей. Пусть обдумывают эту мысль.

— Обучение будет организовано так, чтобы оно приносило пользу Империи. Мы сделаем его доступным по цене, но для самых способных, кто докажет свои таланты, обучение будет бесплатным — за счёт нашей Императорской казны. Это позволит не упустить среди нуждающихся и бедных тех, кто сможет стать выдающимся учёным или мастером, приносящим огромную пользу Империи.

Зал одобрительно закивал. Слова о доступности образования и поддержке талантов явно нашли отклик. А уж как понравится это плебсу, когда узнает!

— Эти цели являются основными, но со временем они могут изменяться в зависимости от потребностей Империи. Теперь я расскажу о факультетах, которые планирую создать. Первый и, возможно, самый важный — педагогический. Он будет готовить учителей, способных нести знания в самые отдалённые уголки Империи. Второй — управленческо-экономический. Здесь мы будем обучать чиновников и землевладельцев вести хозяйственные дела. Выпускники этого факультета смогут сразу приступить к своим обязанностям, уже обладая необходимыми знаниями. Третий — юридический. Право — основа любого порядка, и этот факультет поможет укрепить его. Четвёртый — медицины и фармакологии, где будут изучать лечение людей, животных и растений. Пятый — агрономии и зоотехники. Мы слишком мало внимания уделяем этим наукам, а ведь они могут решить проблему голода и повысить урожайность.

Я сделал паузу, чтобы дать слушателям время осмыслить услышанное, и продолжил:

— Шестой — металлургии и материаловедения. Этот факультет будет изучать новые сплавы, технологии обработки металлов и материалы, которые дарит нам Логос. Седьмой — инженерии и механики. Мы ценим эти науки, но они слишком узко применяются. Университет выведет их на новый уровень. Восьмой — химии и красителей. Этот факультет будет изучать процессы, которые позволят создавать лучшие вещества и краски. Девятый — астрономии и математики. Эти науки помогут нам лучше понимать мир и управлять Империей. И, наконец, десятый — экспериментальные мастерские, где лучшие умы будут воплощать свои идеи в полезные изобретения.

Я сделал паузу, чтобы дать гостям переварить объём информации. Среди сенаторов и учёных я заметил одобрительные взгляды, что говорило о том, что выступление идёт в нужном направлении. Всё шло, как я и ожидал. Конечно, я понимал, что десять факультетов — это немного для университетов будущего. Но для нашего времени — это огромное достижение.

— Факультеты могут добавляться по мере необходимости, — продолжил я. — Когда мы увидим, что какая-то наука перестаёт вмещаться в рамки одного факультета, мы расширим её границы. Структура Университета будет гибкой, адаптируемой к требованиям времени. Также в Университете найдут место и те науки, которые я пока не упомянул. Не волнуйтесь, их не оставят без внимания. Будут общие науки, которые изучат все, независимо от факультета. А будут уроки, которые станут изучаться одновременно на двух и более факультетах, но с разных сторон. Таким образом, мы создадим взаимосвязь всех наук и сделаем их единым целым.

Я сделал небольшую паузу, чтобы подчеркнуть важность сказанного, и затем добавил, делая акцент на ключевой мысли:

— Это и есть наш новый тезис: единое знание для единой Империи.

Зал одобрительно зашумел. Решив разрядить обстановку, я позволил себе лёгкую шутку:

— А ещё это поможет нам съедать следующие кусочки Логоса немного большими порциями.

Лёгкий смех прокатился по залу, что подтвердило: шутка попала в цель. Я мельком глянул на Криспину. Она сидела, замерев, сосредоточенно слушая каждое моё слово. Внутреннее удовлетворение приятно согрело меня — похоже, не только я теряю самообладание в её присутствии.

Когда гости поняли, что моя речь окончена, зал разразился бурными аккламациями:

— Ave Imperatori! — звучало мощно и слаженно. — Logos aeterna! Optime! Bene! Scepinete! Viva Universitas! Philosophia floreat! Viva Roma! Pro Imperia!

Я стоял, впитывая в себя восторженные возгласы, наслаждаясь моментом. Фраза "Viva Universitas!" звучала особенно гордо и часто повторялась, символизируя поддержку новой инициативы. Но мои мысли уже устремились вперёд — к следующему шагу. Теперь всё внимание нужно было сосредоточить на воплощении плана Университета.

***

Под конец пира я заметил, как Гален ненавязчиво держится неподалёку. После моего выступления со мной хотели поговорить практически все гости. Сенаторы, учёные, учителя — каждый стремился выразить благодарность, восхищение или задать свой вопрос. Это заняло огромное количество времени. Даже с семьёй Бруттиев я расстался второпях, что немного расстроило меня. Но отец, верный своим принципам, не мог позволить дочери оставаться на пире до позднего часа.

Больше всего времени заняли разговоры с учёными. Их интересовали практические вопросы по организации Университета: планы, сроки, направления работы. Я объяснил, что первостепенной задачей будет собрать лучшие умы Империи в Риме. Разумеется, это потребует времени. Для начала необходимо создать педагогические куррикулумы, которые станут основой обучения. Мой ответ вызвал ещё больший интерес, и на меня посыпался шквал новых вопросов. Пришлось пояснять, что это за куррикулумы, как они вписываются в замысел Университета, и почему так важно навести порядок в обучении.

Когда Гален наконец нашёл момент, чтобы поговорить со мной, он начал с похвалы:

— Хочу выразить своё восхищение, Август, вашей гениальной идеей о Порядке в науке! Ваши слова тронули меня, и я чувствую, насколько своевременно это для Империи. Как же вы правы насчёт необходимости избавления от старых и вредных знаний!

Я кивнул, принимая его слова с благодарностью:

— Благодарю вас, уважаемый Гален. Ваше мнение для меня — высшее признание. Я давно слежу за тем, что происходит в медицине. Вы сделали множество открытий, но, согласитесь, их распространение идёт слишком медленно. Настало время послужить медицине иным способом.

— Каким же, Август? — с искренним интересом спросил он.

— Вы обучите новых медикусов в Университете. Ни один, даже самый талантливый учитель, не может обучить столько учеников, сколько Университет. Мы создадим условия, при которых у вас будут не десятки, а сотни слушателей. И все они услышат ваши слова. Я давно размышлял и не вижу более подходящего человека для факультета медицины и фармакологии, чем вы. Поэтому я предлагаю вам стать деканом факультета и возглавить работу над куррикулумом.

Гален, приподняв бровь, задал неожиданный вопрос:

— Почему же вы называете эту должность "декан"? Это звучит странно.

Я улыбнулся и нашёл подходящее объяснение:

— Если мы говорим о Порядке, то где мы можем найти его лучше, чем в легионе? Конечно, я не предлагаю маршировать в ногу, изучая науку, но представьте факультет как небольшую "контубернию". Управлять ей будет декан. Это придаст вашим решениям вес и авторитет, особенно в спорах, которых, как я понимаю, среди учёных немало.

— Понял, благодарю за пояснение, — кивнул Гален, видимо удовлетворённый ответом. — Но я хотел обсудить ещё один вопрос…

— Говорите смело! — приободрил я его. — В моём лице вы всегда найдёте поддержку.

Гален немного замялся, но всё же продолжил:

— Вы упоминали университетские мастерские. Я хотел бы узнать, когда они начнут работать и кто будет ими руководить?

— Мы пригласим лучших инженеров, механиков и мастеров, — ответил я. — Но конкретные решения по мастерским будут приняты после составления куррикулумов. Тогда мы точно поймём, какие мастерские необходимы. Почему вы спрашиваете?

Гален тяжело вздохнул:

— Дело в том, что я заказал одному мастеру механизм для увеличения. Надеялся, что он сможет справиться, но, увы, пока его работа неудовлетворительна. То, что он сделал, неудобно и не увеличивает так, как хотелось бы. Я подумал, что университетские мастерские могли бы заняться этим вопросом.

— Конечно, — ответил я. — Именно для таких задач и будут созданы мастерские. Их цель — создавать новые инструменты для учёных, чтобы продвигать науку. А ваш мастер… он хороший?

— Да, он доказал свою способность в других заказах, но с этим у него возникли трудности.

— Тогда мы можем пригласить его в наши мастерские. Думаете, он согласится?

Гален задумался и кивнул:

— Не знаю, но обязательно спрошу. Скажу, что сам Август интересовался его работой.

— Так и скажите, — улыбнулся я. — Добавьте, что в университетских мастерских будут работать лучшие мастера Империи. Это место станет мечтой для каждого.

— Я передам, — пообещал Гален.

Мы попрощались, а я отправился к другим гостям. Этот вечер должен был стать максимально плодотворным.

Глава 30

931 (178) 26 января, Рим, Палатиум, кабинет Коммода

Сегодня ко мне должны прийти Плавтий Феликс и префект Сальвий Криспин для обсуждения организации опросов, которые с таким трудом рождались.

Вначале мне предстояло направить мысли Феликса в более практическое русло, затем немного подкорректировать его идеи с психологической точки зрения. После этого подключался отец, который слушал наши обсуждения, то удивлённо поднимая брови, то хмурясь.

— Удивительное дело ты затеял, Люций! — вздохнул он, наконец. — Конечно, это имеет большую пользу: выявить способных людей и назначить их на подходящие должности. Но, к сожалению, не всегда удаётся назначить человека туда, куда он действительно подходит. Нужно учитывать и политику, которая может свести на нет все эти усилия. Хорошо, что Криспин согласился тебя поддержать. Если бы он был против, всё стало бы гораздо сложнее, а может, даже невозможно. С ним мы можем быть уверены, что преторианцы не взбунтуются. Ты уже решил, в какую дивизию его назначить?

— Пока нет, — честно признался я. — Думаю, можно устроить и для него эти вопросы, чтобы понять, где его способности будут наиболее полезны. Хотя можно и просто спросить его самого. На худой конец можно назначить его в Личную Охрану, но захочет ли он?

— Думаю, лучше спросить, — посоветовал отец.

Вот почему я и пригласил Криспина. Важно узнать его мнение и понять, где его способности могут быть наиболее полезны.

А Феликс нужен для организации самих собеседований. После нашего первого разговора он серьёзно воспринял мои замечания и взял на себя все организационные вопросы: договорённости, подготовку и обеспечение.

Пока они собираются, я отвлёкся от работы и задумался о делах на северо-востоке Империи.

Пертинакс, судя по его докладам, посчитал, что достаточно укрепил рубежи со стороны германцев. Утверждая нашу власть в регионе, он пресёк робкие попытки сепаратизма в зародыше, наладил снабжение гарнизонов и фортов на перевалах, а также утвердил дозорные линии. Всё это дало ему основание считать, что можно обратить внимание на другую давнюю проблему — роксоланов. Это сарматское племя, стало настоящей занозой, в нашем подбрюшии, на стыке провинций Трёх Дакий и Нижней Мёзии.

Во время войны они знатно прошлись по Балканам вместе с костобоками. Костобоки уже получили по заслугам, а вот роксоланов по какой-то причине обошли стороной. Это объяснимо: весь наш фокус был направлен на германцев, которым, кстати, роксоланы помогали, нарушив договоры и предав свой клиентский статус. Но по заслугам, Mars Ultor идет, пришло время платить.

Однако, в нашем текущем состоянии, борьба с ними будет непростой. У них сильная тяжёлая конница, и даже без союзников они остаются опасным противником. Конечно, не все роксоланы являются конные. Это полукочевой народ, не чета полноценным кочевникам степи, но с упором на животноводство. Тем не менее, они развили и ремесло, особенно металлургию, которая позволила им создавать железные чешуйчатые доспехи для элитных всадников. Однако такая броня была привилегией богатой знати. Как и в любом племени, среди роксоланов не было равенства: большинство всадников обладали лишь луком и копьём, с минимальной защитой. А их ополчение в пешем виде где уже вставали все кто мог.

Наши легионы имеют богатый опыт борьбы с пехотой, поэтому здесь проблем не будет. Но кавалерия может доставить нам значительные трудности, особенно учитывая равнинный ландшафт их земель, идеально подходящий для конных атак.

Пертинакс, понимая все это, решил привлечь к кампании языгов. С их старейшинами налажено плодотворное общение. Новые сенаторы-старейшины языгов согласились поддержать нас в обмен на материальные выгоды. Те, не испытывали никаких угрызений совести, принимая решение участвовать в кампании “востановления справедливости”. В докладе Пертинакс упоминал их интерес к стадам и девушкам роксоланов. Ну что ж, очередное смешение кровей может даже пойти на пользу.

Главное, что я вынес из отчётов, — Пертинакс завершил укрепление обороны и решил развить успех предыдущей войны. Судя по отчетам что мы внимательно читали с отцом, у него все должно получится относительно гладко. Роксоланы сейчас изолированы: они окружены имперскими территориями и землями наших клиентов, а союзников у них нет. Лично я, хотел бы, полностью подчинить эти земли, чтобы получить контроль над устьем Дуная. Это небольшое пространство между Карпатами, Дунаем и Чёрным морем является воротами в Империю со стороны Великой Степи.

Если иметь в виду аваров, и подобных им гуннов, болгар и алан, они через Карпаты не полезут — степным народам нужен простор. Нам же, наоборот, горные районы оборонять проще. Север защищён Великим Лесом, который тоже не нравится кочевникам. Остаётся юг, который сейчас крайне уязвим, что история не раз доказывала.

Подчинение роксоланских земель — стратегическая задача, равнозначная укреплению северного лимеса. Это необходимо обсудить с отцом.

Мои стратегические размышления прервал Тертуллиан, который доложил, что прибыл Феликс.

— Сальве, Август! — почтительно приветствовал меня эдил.

— Сальве, Феликс, ты как всегда вовремя, — отметил я, кивая. — Пока ждём префекта, расскажи мне вкратце: есть ли какие-то проблемы с приготовлениями?

— Проблема только с закупкой табул, — сразу же доложил Феликс. — Ушлые торговцы быстро сообразили, что нам нужно много табул, и спрятали часть товара, а то, что продают, выставили по завышенной цене. Я никогда ранее не видел, чтобы за обычную вощёную деревянную табулу просили один денарий! За такие деньги можно купить резную табулу из дорогой древесины, что делают на заказ для знатных граждан.

Я тяжело вздохнул. Торговцы во все времена одинаковы. Они живут прибылью, и нет ничего удивительного в их попытках воспользоваться ситуацией.

— Чтобы их табулы сгнили! — в сердцах выругался я. — От пары ассов до денария?! Совсем страх потеряли. А сколько ещё нам нужно?

— Ещё двести сорок табул, Август, — без запинки ответил он.

— Много! — протянул я задумчиво. — Я не готов заплатить сотни денариев за это. К тому же, это станет дурным примером, который они повторят при первой возможности. Подумай, найди другой способ, но не покупай у них ни одной табулы.

Феликс нахмурился, явно обдумывая варианты.

— А этих жадных тварей, — продолжил я с усмешкой, — я среди первых отправлю на проверку моей экономической кустодией преторианцев. Уж они-то быстро приведут их в порядок. Это единственная проблема?

— С остальными делами таких сложностей нет, — развёл руками Феликс.

— Хорошо, тогда реши эту задачу с табулами, но не покупай у них ничего. Поверь мне, через два-три года эти торгаши будут умолять продать табулы за один асс, и никто даже не посмотрит на них. Я умею ждать.

Мы ещё некоторое время обсуждали детали. Я убедился в высокой исполнительности эдилла — человек был толковым, преданным делу, и его разум не боялся сложных задач. Думаю, после завершения этого проекта стоит подумать о его повышении.

Наконец, к нам присоединился префект Криспин. Его шаги были тяжёлыми, голос громким, а взгляд серьёзным, как всегда.

— Аве, Император! — его рука взлетела в строгом военном приветствии.

— Сальве, Криспин, — я кивнул и жестом указал на свободное место. — Присаживайтесь. Знакомьтесь, это эдил Плавий Феликс, мой подчинённый, которому поручено подготовить собеседования с преторианцами.

Криспин присел, сдержанно кивнув в сторону Плавия, но его взгляд оставался настороженным.

— Я уже рассказывал вам о сути и назначении этого мероприятия. Сегодня, для вашего успокоения, мы покажем вам список вопросов. Более того, если позволите, мы можем провести небольшое испытание на вашем примере. Желаете?

Старый воин слушал внимательно, но при моих словах о "испытании" его брови нахмурились. Право слово, как дети, боящиеся доктора. Но я знал — воины всегда были такими, их настораживало всё новое, непонятное и необычное. В конце концов, Криспин выпрямился, его лицо обрело привычное выражение железной решимости.

— Если Император считает, что это нужно, значит, так тому и быть, — проговорил он хрипловатым голосом, добавив, чуть наклонив голову: — Но предупреждаю, я не привык к философским изысканиям.

— Ничего страшного, префект, — улыбнулся я, стараясь разрядить обстановку. — Именно в этом и суть: мы составили вопросы для воинов, а не философов. Начнём?

Криспин молча кивнул, принимая моё предложение.

— Мы будем задавать вам вопрос, после которого предложим несколько вариантов ответа. Выберите тот, который кажется вам наиболее правильным. Если ни один из них вам не подходит, сообщите нам. Феликс, начинай.

Эдил слегка наклонился над табулой и, сосредоточившись, задал первый вопрос:

— Вы замечаете подозрительного человека, приближающегося к дворцу, но у вас нет доказательств его намерений. Что вы предпримете? Примо, остановлю и задержу для допроса. Секундо, сообщу командиру, но не вмешаюсь. Терцио, прослежу за ним, чтобы собрать больше информации.

— Примо, — без раздумий ответил Криспин.

Феликс отметил его выбор и продолжил:

— Что вы считаете важнее для охранника Императора? Примо, быть готовым пожертвовать собой. Секундо, умение предотвращать угрозы до их проявления. Терцио, безукоризненное подчинение приказам.

Криспин задумался, нахмурившись:

— Хмм… Все эти качества важны для охраны.

— Это верно, — вмешался я. — Но выберите то, что кажется вам самым важным.

— Примо, — ответил он после секундного раздумья.

Я кивнул, и мы продолжили задавать вопросы в таком же ключе. Всего их было пятнадцать. Я обратил внимание на то, сколько времени заняло тестирование: около пятнадцати-двадцати минут. Это было в пределах ожидаемого, но очевидно, что другим преторианцам может понадобиться больше времени, особенно если потребуется дополнительное разъяснение вопросов.

Когда тест подошёл к концу, Криспин заметно расслабился, поняв, что ничего страшного в этом не было.

— В целом, вопросы хорошие, — заметил он, одобрительно кивнув. — Любой тирон сможет на них ответить, а уж ветераны — тем более.

Это он так тонко намекнул на мой статус во время давних тренировок? Или это просто совпадение? Ладно, мелочь. Я заглянул в расчёты Феликса по ответам.

— По вашим ответам, вы бы подошли для дивизии охраны семьи, гарнизона Города или экзекуторов. Как вам кажется, наше определение?

Криспин задумался на мгновение, прежде чем ответить:

— Думаю, что это верно. Я действительно не силён в разведке.

Я удовлетворённо кивнул.

— Что же, думаю, вы понимаете, насколько важны эти вопросы. Они помогут нам направить каждого из преторианцев на его место, где он сможет быть наиболее полезен. Вряд ли они будут довольны, если мы заставим их заниматься нелюбимым или неподходящим делом.

— Верно. Это будет непросто провернуть, но думаю, что в итоге у наших ребят не будет серьёзных причин для недовольства, — ответил Криспин.

— Очень надеюсь на вашу поддержку в этом, — напомнил я.

— Я дал слово, Август, и я его не нарушу, — уверенно произнёс он. — Лучше скажите, когда вы планируете провести собеседования?

— Пока не ясно, — вздохнул я, бросив взгляд на Феликса. — Как только решим вопросы со сбором людей и организацией, я вас сразу оповещу.

— Хорошо, я буду ждать, Август.

— И ещё одна маленькая просьба, — добавил я, слегка понизив голос. — Не стоит рассказывать своим людям о тех вопросах, которые вы слышали, и тем более о своих ответах. Если они будут знать их заранее, это погубит всю идею — мы не сможем получить верную оценку. Каждый должен отвечать честно, не имея подготовленных ответов. Надеюсь на ваше понимание.

— Договорились, — коротко кивнул Криспин.

На этом мы обсудили ещё несколько мелочей, касающихся собеседования, и я отпустил их заниматься своими делами. У меня же, помимо этого, есть ещё много других задач. Хотя... полагается ли отпуск Императорам?

***

931 (178) 27 января, Рим, Эсквилинский холм, домус Лонгинов

Плавтий Феликс заходил в дом своей тётушки, Алии Лонгины, по материнской линии. Немного сумбурный, он был поглощён мыслями о задаче, поставленной Августом. Её важность и перспективность были очевидны. Конечно, никто прямо не сказал, что успешное выполнение приведёт к продвижению, но разве такие вещи озвучиваются? Результат оценят по факту. А пока он ломал голову: где раздобыть недостающие табулы по доступной цене? Чёртовы торговцы! Они смотрели на него с наглыми ухмылками, понимая, что у него нет другого выбора. Некоторые даже намекали, что цены могут снова подняться, если он не поторопится!

Прав Август, с раздражением отметил Феликс, надо бы натравить на них, немного, злобных преторианцев, дать понять, что нельзя так вести дела.

Однако, помимо этого, его заботила ещё одна причина визита. Его тётушка, Алия, уже не раз приглашала его к себе в гости. После её удачного замужества она поднялась на совершенно иной уровень в римском обществе. Плавтий прекрасно понимал, что ему не стоит злоупотреблять гостеприимством её нового дома. Возможно, два-три визита были бы ещё уместны, но не более.

Тем не менее, ощущая перспективу, которую мог открыть перед ним Август, Феликс решил, что визит будет своевременным. К тому же, в этот раз он надеялся, что тётушка сможет подсказать решение его проблемы. Именно потому, что он пришёл больше по делу, чем ради праздного времяпровождения или родственных чувств, он ощущал лёгкое смущение.

— Сальве, тётушка Алия! Рад вас видеть в здравии! Как вы поживаете? — поприветствовал её Феликс, обнимая в триклинии.

— Луций! — воскликнула Алия, её лицо засияло радостью. — Как же ты вырос! Ты так редко заходишь к нам. Вечно у тебя дела, даже для своей тётушки времени не находишь! Ах, какие времена пошли! Но у меня всё хорошо! Как же я рада, что ты, наконец, заглянул! Присаживайся, отдохни!

Она пригласила его расположиться на роскошном ложе. На столике уже были разложены закуски, а юная рабыня подошла с серебряным кувшином вина, наполняя его кубок.

Наконец устроившись, Феликс почувствовал, как напряжение дня постепенно покидает его. Немного отдыха не помешает, особенно после недавних хлопот.

— Вы бы знали, тётушка Алия, сколько у меня работы в последнее время, — с лёгким вздохом начал он. — Август поручил мне одно очень перспективное дело…

— О! Так это правда? — перебила его Алия, её глаза засверкали от интереса. — Мне рассказывала твоя мать, но честно говоря, я не поверила. Ты уж прости за недоверие. Но мне ли не знать, как сложно попасть в поле зрения Августа. Значит, он тебя заметил?

— Ну, да... заметил, — задумчиво ответил Феликс, чуть улыбнувшись. — На самом деле мне повезло. Август сейчас всерьёз занимается вопросами Империи, а для этого ему нужны помощники из разных служб. Меня отправили, полагая, что этим можно "отвязаться" от его внимания.

Он тяжело вздохнул:

— Работы у всех много, но, видимо, кто-то считал, что таким образом избавится от сложного задания. Хотя, — усмехнулся он, — некоторые из тех, кого назначали, были отправлены обратно. Август возвращал их, требуя замену. Он заинтересован только в способных помощниках.

Алия обворожительно улыбнулась, её взгляд наполнился гордостью:

— Я всегда верила в тебя, мой мальчик! С самого детства ты был непоседой, вечно задавал вопросы, от которых у всех голова шла кругом! — она рассмеялась, а потом добавила серьёзнее:

— Я совсем не удивлена, что Август обратил на тебя внимание. Расскажи мне о нём. Какой он?

Феликс слегка вздохнул, понимая, что тётушка, как и многие римляне, обожала сплетни и слухи.

— А что рассказать, тётушка? Ты же уже слышала о новом тезисе, который он озвучил на празднике Януса?

Она кивнула, чуть прищурив глаза:

— Слышала. Но я хочу подробностей!

Феликс понял, что встрял надолго: тётушка явно собиралась выведать у него всё.

— Ну, это действительно важный тезис, — начал он, немного помедлив. — Как он мне сказал: «Феликс, вот сейчас мы, наконец, сможем заняться делами! Империи не хватает образованных людей. Университет должен это исправить. Правда, это займёт время».

— Он так и сказал, что нам не хватает образованных людей? — удивилась Алия.

— Думаю, он имел в виду умных, — уточнил Феликс. — Я не раз видел, как его буквально воротит от лживых льстецов, пытающихся подкупить его красивыми словами. Он это видит и понимает. Но ему нужны не те, кто умеет изящно говорить, а те, кто может решать задачи, которые он ставит.

— Вот как... — задумчиво протянула она. — Значит, у нас есть надежда, что Марку Аврелию наследует достойный Император, действительно заботящийся об Империи? Как ты думаешь, сможет ли он справиться с ужасными проблемами, появившимися после чумы и войны?

— Думаю, он решит их лучшим образом, если это вообще возможно, — задумчиво ответил Феликс. — Он очень мудр для своего возраста. Это все отмечают. Разве может быть иначе?

— Согласна, — кивнула Алия. — Тот, кто написал Манифест и придумал новую математику, не может быть глупцом. Марк Аврелий достойно воспитал сына.

— Он очень основательно подходит к любым задачам, — отметил задумчиво Феликс. — Я даже скажу так: он не спешит, но всегда доводит всё до конца. Вот, например, возникла проблема с торговцами. Он поручил мне купить 600 табул...

— Сколько? — воскликнула Алия, округлив глаза. — Для чего такое количество? Постой! Не отвечай. Для Университета, верно?

— Ну да, для Университета, — с лёгкой улыбкой подтвердил он, раздумывая, стоит ли рассказывать ей о преторианцах.

— Прости, что перебила, — извинилась она, тепло улыбнувшись. — Просто приятно было угадать.

— Не страшно, — махнул рукой Феликс. — Так вот, я покупаю табулы по одному-двум ассам. Иногда — диптихи по два-три, уж какие встречаются. А на следующий день вижу, что цены начинают расти — 10-15 ассов за табулу! Конечно, я начал тратить больше времени на поиск более дешёвых вариантов, но они вместо этого только дорожают.

Он сокрушённо добавил:

— Уж лучше бы купил по десять. Теперь за самую паршивую табулу просят денарий! И даже угрожают, что цены вырастут ещё, если я не потороплюсь.

— Да это же разбойники, а не торговцы! — возмущённо ахнула Алия. — И что ты теперь собираешься делать?

— Мне осталось найти ещё 240 табул, — вздохнул Феликс. — Я вчера рассказал об этом Августу. Он тоже неимоверно возмутился и велел не покупать у них ни одной. Сказал, чтобы они у них сгнили. Но при этом поручил найти недостающие табулы каким-то другим способом. Вот теперь и ломаю голову, как это сделать.

— И что же он собирается делать с этими торговцами? — с любопытством спросила она.

— Он сказал так: пройдёт два-три года, и они будут умолять продать табулы хотя бы за асс, а никто не захочет покупать!

Феликс наблюдал за реакцией тётушки, которая явно впечатлилась столь уверенной угрозой.

— Интересно, как же он этого добьётся? — с любопытством спросила она.

— Не знаю, — пожал плечами Феликс, — но уверен, что это будет что-то необычное.

— Необычное, говоришь... — задумчиво повторила она, теребя край своей паллы.

— Вот я и подумал, может быть, вы, тётушка Алия, подскажете, где ещё можно найти табулы? Вы ведь всё знаете! — добавил он, польстив ей.

— Надо подумать! — деловито ответила она, и на её лице появилась задумчивая улыбка.

Феликс облегчённо откинулся на ложе, наслаждаясь тишиной и потягивая лёгкое вино из Александрии. У него не было полной уверенности, но он знал, что тётушка Алия много знает о жизни Города и имеет обширные связи.

— Жаль, конечно, что Август дал такие ограничения, — задумчиво сказала она, поглаживая подлокотник ложа. — У меня есть пара знакомых торговцев, которые могли бы повлиять на ситуацию.

— Тетушка, прошу, не позволяй слухам дойти до этих торговцев. Пусть это станет для них неожиданностью, — ответил Феликс с лёгкой тревогой.

— За кого ты меня принимаешь, мальчик? — фыркнула она, но в голосе прозвучало веселье. — Я прекрасно понимаю, как вести такие дела. Не волнуйся, я не стану подставлять тебя так глупо.

Она предвкушающе улыбнулась:

— К тому же я сама буду ждать развязки этой трагедии. Или всё же комедии? Всё равно это будет очень интересная постановка.

— Ты всё так же увлечена театром?

— Ты не понимаешь, Феликс! Это самое великое, что могли придумать греки, — с пафосом произнесла Алия, разводя руками.

И тут же оживилась:

— Точно! Лариса! Я знаю, как решить твою задачу! — торжествующе заявила она. — Скажем так, мне нужно кое с кем поговорить. Дай мне пару дней, и я пошлю к тебе раба с новостью. Уверена, это должно помочь!

— А если подробнее? — с интересом спросил Феликс.

— Ой, это женские секреты, милый Феликс, — обворожительно ответила она, хитро улыбаясь. — Тебе лучше это не знать.

В этот момент в комнату вошёл ещё один раб с подносом еды из кухни. Рабыня, которая стояла неподалёку, чуть отступила назад, глядя на него. Раб молча поклонился хозяйке, поставил блюда с запечённым мясом на столик, мельком посмотрел на рабыню и вышел. Феликс, расслабившийся после обещания тётушки решить его проблему, машинально обратил внимание на этот момент. Когда раб вышел, он вопросительно взглянул на Алию.

Та тоже заметила сцену и, предвкушая разговор, таинственно молчала. Наконец, она наклонилась ближе и шепнула:

— Видел? Знаешь, что самое забавное в этом?

— Ну... — задумчиво протянул Феликс, чуть щурясь. — Не нужно быть прорицателем, чтобы понять, что он, скорее всего, влюблён в неё. Забавное? Может, то, что она раньше была влюблена в него, а он её отверг?

— Хорошая попытка, — засмеялась Алия, её глаза весело блестели. — Но нет. Забавное в том, что он думает, будто я не догадываюсь о его маленьком секретике.

Феликс недоумённо приподнял бровь.

— О нет! Это не то, что ты подумал! — с улыбкой прошептала Алия, понизив голос. — Он христианин!

Эдил недоумённо провёл рукой по волосам. В самом деле, он не находил в этом ничего забавного, особенно в контексте любви.

— Она как-то пострадала от христиан или не любит их? — осторожно предположил он.

— О, нет! Тут история другая, — махнула рукой Алия, явно наслаждаясь своей ролью рассказчицы. — Этот раб давно ходит на свои собрания. Думает, что мы ничего не знаем. Честно говоря, следовало бы его высечь, но мой управляющий подал мысль использовать это в своих целях. И я, конечно, согласилась.

Она загадочно улыбнулась, а потом продолжила:

— Управляющий уверил, что всё под контролем. Так что раб изредка сбегает, а потом работает за двоих, отрабатывая свои "побеги" до седьмого пота!

Она захохотала, но Феликс лишь слегка улыбнулся. Не то чтобы он сильно сочувствовал этому рабу, но и такие интриги его не особенно радовали. Алия, отпив немного вина, продолжила:

— В общем, понадобилась нам новая рабыня, и наш управляющий купил эту девушку, примерно год назад. Она из Вифинии, если верить её рассказам. Но вот что интересно: этой девушке крупно повезло, что её купил именно мой управляющий. И знаешь что? Он даже немного переплатил за неё — три денария сверх обычной цены. Если бы не он, её бы купили на какую-нибудь ферму, и она бы там пахала от зари до зари.

Она сделала паузу, будто раздумывая над своим решением, и добавила:

— Когда я узнала об этом, немного разозлилась, конечно. Но потом подумала: надо иногда и добрые дела делать. Решила дать ей новое имя — Фелиция. Ей же действительно повезло!

— Фелиция? — переспросил Феликс, слегка нахмурившись. — Должен признать, тётушка, у вас весьма своеобразное чувство юмора.

— Да, знаю, — махнула она рукой, чуть улыбнувшись. — Только не бери в голову. Мало ли что ты там себе напридумываешь. Знаю я вас, юношей! Ты — Феликс, она — Фелиция. И всё.

— Тётушка, вы явно пересмотрели театральных пьес, — с ухмылкой ответил он, покачав головой.

— Ладно-ладно! О чём это я? Ах да! — Алия подалась чуть вперёд, её голос стал более заговорщическим. — Так вот, тот раб начал к ней неровно дышать. Не подумай, он ничего дурного себе не позволял — иначе бы я сразу его наказала! Но помогал ей, где мог. А я, заметив это, приблизила Фелицию к себе. Уж очень мне стало интересно, чем это всё закончится.

— И что? — Феликс не мог удержаться от вопроса.

— А ничего! — отмахнулась она. — Как мне рассказала сама Фелиция, он пытался обратить её в свою веру. И, знаешь, надо признать, у него это неплохо получалось. Я не вмешивалась, просто наблюдала. Не подумай ничего дурного. В конце концов, не хочется брать на себя роль богов по отношению к этим несчастным.

Алия замолчала, снова отпив вина, а Феликс задумчиво покачал головой, размышляя над услышанным.

— Тогда мне непонятно, почему всё произошло именно так, — признал он. — Казалось бы, в таких случаях всё должно произойти иначе.

— Вот в этом и заключается все самое интересное! — с торжественным видом заявила Алия, её глаза вспыхнули хитрым блеском. — Мой Квинт, как и многие, увлёкся новой философией Августа. Мы начали обсуждать её дома, и Фелиция, разумеется, проявила интерес.

Она бросила обворожительный взгляд на девушку, стоявшую неподалёку. Та, безусловно, слышала каждое слово, но старательно не реагировала, сохраняя полное спокойствие.

— Мне самой стало любопытно, — продолжила Алия, — особенно в свете слухов о том, как философия Августа справится с христианами. Я не стала ограничивать Фелицию в её интересе — пусть слушает, пусть узнаёт. Она иногда спрашивала меня, я объясняла в меру своих знаний. И вот так, шаг за шагом, она отвернулась от того парня и его христианства. Теперь её интересует только философия Августа. А он страдает.

Алия весело рассмеялась и, чуть наклонившись к племяннику, проникновенно добавила:

— Знаешь, наблюдая за этим, я окончательно убедилась в мудрости Августа. Держись этого юноши, Феликс, он далеко пойдёт. Может, даже не хуже Траяна станет. В общем, ты понял.

— Теперь понял, — протянул он, задумчиво глядя на девушку.

Фелиция действительно была привлекательной. Если бы она оказалась на ферме, было бы жалко. Именно такие девушки часто служили украшением домов знати, радуя глаз своей эстетикой. Её фигура соответствовала римским идеалам красоты — стройная, с небольшой грудью. В её лице угадывались восточные черты, а смуглая кожа придавала ей особенное очарование.

Рассматривая её, Феликс неожиданно для самого себя признался, что она ему нравится. Девушка, даже заметив внимание к своей персоне, оставалась невозмутимой. Лишь едва заметный румянец на её щеках выдавал лёгкое смущение.

— Фелиция, можешь ответить на вопрос? — обратился он к девушке, обращая внимание на её реакцию.

Та же лишь молча взглянула на хозяйку. Алия, заметив её нерешительность, благожелательно кивнула.

— Отвечай, не бойся, — мягко сказала она. — Феликс наш гость, можешь говорить свободно.

После этого рабыня кивнула эдиллу. И Феликс спросил ее:

— Скажи, что именно привлекло тебя в философии Логоса? Я слышал, как её обсуждают сенаторы, чиновники, даже торговцы и ремесленники. Но что может заинтересовать рабыню в философии Логоса?

Алия лишь молча улыбалась, наблюдая за происходящим. Девушка запнулась, но затем, глубоко вздохнув, ответила:

— Я понимаю, что в моём положении особой выгоды в этой философии нет. Но она кажется мне... — она замялась, подбирая слова, — честнее! Возможно, я бы не обратила на неё внимания, если бы до этого Люций не рассказывал мне о христианской вере. Христианство, конечно, очень притягательно, особенно для нас, рабов и бедняков. Но…

Она снова замолчала, но Феликс ободряюще улыбнулся, подбадривая её. Фелиция, набравшись смелости, продолжила:

— Эта вера помогает забыться от гнёта. Она даёт надежду, но не в этой жизни. Обещает награду после смерти, особенно если умереть мучеником. Но я не могу так думать. Я не хочу забываться и уходить от проблем этой жизни. Логос же учит нас быть крепкими внутри и надеяться на помощь извне — здесь и сейчас. Я считаю это правильным.

Она потупила взгляд, её голос стал тише:

— Когда наш Август сказал, что это философия для всех, я подумала: может, и рабы входят в этот Порядок? Может, у Августа есть решение и для нас?

Алия рассмеялась:

— Смотрите-ка, какая нахалка! Думает, что Август решит проблемы рабов! Ха-ха-ха!

Феликс, напротив, серьёзно посмотрел на девушку и ободряюще сказал:

— Крепись, Фелиция. Мудрость нашего Августа велика. Он сам признаёт, что не до конца постиг всю суть Логоса. Порядок, который он строит, касается всех, кто живёт в Империи. Я не знаю, как он решит дела рабов, но уверен, что у него есть мысли на этот счёт. Все, кто обратят свой взор к новой философии и последуют ей, смогут улучшить свою жизнь.

Алия перестала смеяться и смотрела на племянника с лёгким удивлением.

— Ты это сейчас шутишь, Феликс? — спросила она

— Нет, тётушка Алия, — твёрдо ответил он. — Ты сама признала мудрость Августа. Всё, что он делает, часто кажется нам непостижимым. Даже сейчас, слушая эту историю, я понимаю философию Логоса с новой стороны. Эта рабыня смогла увидеть её так, как мы с тобой, свободные люди, упустили. Мы слишком обращаем внимание на ее грань противодействия христианству. Фелиция поняла, что философия Логоса действительно включает всех и её порядок касается всех. Если рабы ненавидят своих хозяев, это ведёт к хаосу, как в случае со Спартаком. Но если изменить их жизнь так, чтобы всем стало лучше — и хозяевам, и рабам, — это будет соответствовать Логосу. Как это будет? Я не знаю пока.

Алия задумчиво молчала, глядя то на племянника, то на свою рабыню. Затем она молча отпила из кубка вина, явно переваривая услышанное. Фелиция, поняв настроение хозяйки, аккуратно сделала шаг назад и застыла, как живая статуя, в своей привычной роли.

Феликс, поднял кубок вина, тоже задумавшись над этими странными переплетениями судеб.

Глава 31

931 (178) 6 февраля, Верхняя Паннония, Карнунтум, претура лагеря

Пертинакс ещё раз склонился над картами. Несмотря на оптимистичные отчёты, отправленные в Рим, он прекрасно понимал, что ситуация на самом деле далеко не проста.

Методы, предложенные молодым Августом Коммодом для управления варварскими племенами через их внутренние смены власти, оказались эффективными, но, к сожалению, не слишком надёжными. Племена менялись медленно, а реформы, навязанные извне, даже столь искусным образом, всё равно воспринимались как воля Рима, а не их собственное желание.

Эти выводы Пертинакс сделал после многочисленных бесед с некоторыми старейшинами, которых он выделил как наиболее подверженных влиянию римской власти и преданных её интересам. Они охотно делились подробностями, рассказывая о том, что обсуждают в их "сенатах". При этой мысли Пертинакс поморщился. Лишнее доказательство того, что демократия, хотя и выглядит заманчиво, не лучший способ управления.

Рим уже пережил свою Республику, и та была хороша, но только для своего времени. Здесь Пертинакс был полностью согласен с Коммодом: сила Рима всегда заключалась в способности адаптироваться. Без этого качества что стало бы со всем тем влиянием, которое Рим веками завоёвывал кровью и потом? Благословенный богами Август заложил основу Принципата, дав Риму второе дыхание. А эти варвары, пытающиеся копировать римскую систему, только повторяют ошибки, через которые римляне уже прошли.

"Ни в коем случае нельзя позволить им развить собственный принципат." — мрачно подумал он. Для этого у варваров недостаточно ни времени, ни единства. Да и слава богам за это! Даже та шаткая сплочённость, которую некоторые из племён добились под властью своих вождей, уже содрогнула Империю. А что было бы, если бы эти племена достигли более высокого уровня организации? "Защити нас, Юпитер, от такого будущего.".

Марк Аврелий дал ему, как легату Августа-пропретор (Legatus Augusti pro praetore), все необходимые полномочия для наведения порядка в этих провинциях и укрепления лимеса. Работа шла, но он понимал, что впереди много сложностей.

Идея усмирения роксоланов буквально жгла Пертинакса. И он знал, что не только его. Когда он представил свой план на военном совете, все единогласно поддержали эту инициативу. Языги согласились помочь, что было ожидаемо. Конечно, они, как всегда, хотели выступить только когда уже весна вступит в полную силу. Когда кони восстановят силы после зимы. Однако Пертинаксу удалось их убедить: римская армия предоставит фураж для их коней, и, следовательно, они могут начать подготовку уже сейчас. Он подчеркнул, что кони роксоланов не будут сильнее их, если те начнут действовать незамедлительно. Главное — застать сарматов врасплох, прежде чем те наберут силы весной.

Чтобы избежать ненужной напряжённости с провинциями, Пертинакс настоял, чтобы языги двигались вдоль Дуная, минуя земли Трёх Дакий, там еще нервно реагировали при появлении сарматских воинов. Удалось договориться и с костобоками и карпами, напомнив им о их клиентском статусе. Хотя их участие в кампании было маловероятным, Пертинакс потребовал от них единственного — блокировать выход роксоланов в Причерноморье, где они бы могли получить свободу действий и подкрепления. Это должно было лишить сарматов возможности получить подкрепления или свободу действий.

План операции был тщательным и рассчитанным. Основные силы включали Пятый Македонский и Девятый Клавдиев легионы, которые должны были двигаться в земли роксоланов с запада и юга, а с севера Тринадцатый Гемина выдвинет часть сил, для поддержки. Пертинакс опасался оставлять Дакию без защиты, поэтому ограничил участие этого легиона. Этих сил, по его мнению, должно было хватить для быстрого и решительного удара по равнинам сарматов.

Стратегия была не только рассчитана на военный успех, но и на последующие изменения в регионе. Союзники-языги открыто заявили, что их интересуют стада и пленные роксоланы, особенно женщины, что было привычным мотивом варварских союзников. Пертинакс понимал, что полностью ограничить их жестокость будет сложно, но он стремился удерживать ситуацию под контролем.

Его главная цель была чёткой: провести переворот власти у роксоланов, подобно тому, что уже было успешно выполнено у квадов и маркоманов. Возможно, это потребует переселения части роксоланского народа на земли языгов. Это было бы идеальным исходом, поскольку ослабило бы позиции сарматов на этих землях. В дальнейшем, как упоминал Август Марк Аврелий, эти территории должны полностью перейти под контроль Рима, с возможным основанием римских колоний.

Как сказал Аврелий, цель ясна: "Эти земли должны находится в полном контроле Рима.". А раз так, то скорее всего не стоит церемонится с роксоланами. Кто захочет жить - выбирайте старейшину, и валите к языгам, а кто выберет смерть.. что же, это их право.

Сейчас у него в претории лагеря Карнунтума собрались легаты и центурионы, которые отличились при переворотах у квадов и маркоманов.

— Главная кампания в этом году — роксоланы, — пояснил Пертинакс, наклоняясь над картой. — Но пусть варвары думают, что мы сосредоточены только на них. Наши цели шире: помимо роксоланов, мы должны умиротворить мелкие племена, что были сервами у квадов и маркоманов.

— Какие именно? — спросил центурион Клавдий.

— Мне важно навести порядок у котинов, осиев и буров, - пояснил он, показывая на карте.

— Это многовато, — заметил легат Аеций, нахмурившись. — Не слишком ли много для одного года? Можем надорваться. Я бы предложил оставить их на следующий год.

— У нас нет времени, — сдержанно вздохнул Пертинакс. — Эти германцы, несмотря на договорённости, продолжают кипеть, и это чувствуется всё сильнее. Тут не обошлось без влияния гермундуров и семнонов. Особенно семноны начали активничать в последнее время. Мы знаем об их влиянии на другие германские племена. Если не ослабить их сейчас, они создадут ещё больше проблем. Нам нужно хотя бы умиротворить эту мелочь. Пока это ещё возможно.

Пертинакс провёл рукой по карте, указывая направления.

— К тому же там до сих пор чувствуется влияние маркоманов и квадов. Мы должны этим воспользоваться. Пройдёмся, как у языгов, — "мирными легионами."

Кто-то хмыкнул, уловив нелепость в последних словах.

— Что смешного? — нахмурился Пертинакс, обводя взглядом подчинённых.

— "Мирные легионы" звучит как-то... странно, — неуверенно ответил один из центурионов, вызвав сдержанные смешки остальных.

— Да мне насрать, как это звучит! — рявкнул Пертинакс, возвращая серьёзность в зал. — Хоть "священные"! Если это работает и облегчает нам жизнь, то пусть будут мирные! Вам так хочется пускать кровь?

Он обвёл их взглядом, и смех моментально стих.

— Вот и я так подумал, — продолжил он. — Если мы сможем решить это дело переговорами, не рискуя нашими воинами, то так и поступим. Они нам ещё пригодятся. Чую, что впереди у нас будет много работы. К тому же там не ожидается серьёзного сопротивления. Старейшины маркоманов доложили об их переговорах с этими племенами. Те старейшины впечатлены тем, как мы ловко провернули перевороты у квадов и маркоманов. Они уверяют, что там полдела уже сделано. Нам нужно только обозначить своё присутствие и подтвердить намерения. Остальное племена доделают сами, когда поймут, что мы не шутим.

Все внимательно слушали, кивая.

— Поэтому эта кампания к германцам не будет главной, но она всё равно важна. И трепаться о ней не нужно, чтобы не возбудить германцев раньше времени. Наше преимущество — внезапность.

Затем Пертинакс перешёл к подробным инструкциям для участников кампании: кто куда пойдёт, когда начнётся движение, и какие действия необходимо предпринять. Закончив совет, он отпустил всех. Оставшись один, он тяжело опустился на стул и подпер голову рукой. Дел было невпроворот, а впереди их ожидалось ещё больше.

***

931 (178) 20 февраля, Рим, Эсквилинский холм, Castra Praetoria

Вот и наступил волнующий день — сегодня мы впервые в истории проведём массовый профессиональный опрос преторианцев. Стоя в этом внушительном каменном форте рядом с отцом, я не мог не ощущать лёгкого волнения. Поэтому мысленно ещё раз прокручивал в голове всё, что было сделано до этого момента. Не упустил ли я чего-то важного?

Отлично, с поставленной задачей, справился Феликс, который сумел найти недостающие табулы. На мой вопрос, где он их раздобыл, он сначала увиливал, а потом уклонился, назвав это "немного семейными тайнами." Я лишь хмыкнул и не стал настаивать. В конце концов, важно было то, что проблема решена.

Однако инвентарь сам по себе бесполезен без обученных людей. Большую часть времени мы посвятили именно подготовке интервьюеров. Главное было добиться быстрого и чёткого взаимодействия между опрашивающим и воином, исключив любые недоразумения. Особое внимание уделялось вежливости и корректности общения. Мне ни в коем случае не хотелось, чтобы какой-нибудь мелкий писец вызвал раздражение или дал повод для недовольства.

Обучение проходило под неусыпным и требовательным надзором префекта Криспина, который, как всегда, проявлял скрупулёзность в деталях. Он не раз вносил ценные коррективы в форму вопросов, чтобы не задеть самолюбие бедненьких ветеранов. Преторианцы были чрезвычайно щепетильны в отношении своей роли, и это следовало учитывать. Криспин хорошо знал их и помог нам избежать потенциальных проблем.

Часть персонала занималась обработкой табул, которые передавались от интервьюеров, или, как мы их назвали, quaesitor (расспрашивающий). На одной табуле мы обучили их записывать данные максимально формализованно: имя преторианца, его звание, ответы на вопросы. Учитывая, что каждая табула могла вместить данные о десяти человек, её заполнение занимало примерно два часа. После этого табулы передавались на обработку следующей группе, которая быстро вносила результаты в чистые папирусы. Процесс был организован так, чтобы избежать задержек: квезиторы продолжали работать с новыми табулами, пока обработчики уже фиксировали результаты. Такая схема позволяла поддерживать непрерывный рабочий процесс. А обработчики уже записывали в чистые папирусы готовые результаты.

Главное, что нас с отцом удовлетворяло в этой системе, — это исключение возможности влияния преторианцев на результаты. Квезиторы записывали лишь ответы, не зная, какие выводы из них будут сделаны. Это упрощало обучение и предотвращало потенциальное искажение данных.

Однако, чтобы всё прошло без эксцессов, мы с префектом Криспином пришли к выводу, что наше личное присутствие будет необходимо. Наша задача — легитимизировать процесс в глазах Очень Важных Преторианцев, особенно тех, кто склонен воспринимать новшества с подозрением. Сам Криспин выразился по этому поводу гораздо резче, назвав всё мероприятие "чёртовщиной". Но в этом и заключался смысл — показать, что сам Император и его соправитель лично стоят за этим "небывалым делом".

Мы с отцом заранее выделили этот день в своих графиках, согласовав всё до мельчайших деталей. Но организовать присутствие всех преторианцев в один день оказалось невозможным. Мы вынуждены были учитывать смены и дежурства, поэтому опрос проводился в скользящем режиме в течение всего дня. Сопряжение всех необходимых процессов потребовало просто колоссальных усилий.

— Больше мы такого повторять не будем, — раздражённо заявил отец после финального согласования.

Я был с ним полностью согласен. Ещё в начале я понимал, что это будет единоразовый опыт. Однако, несмотря на всю сложность, я вновь убедился в невероятной организаторской способности римлян. Без телефонов, компьютеров и интернета мы смогли устроить это масштабное мероприятие, что вызывало у меня очередной повод для уважения к нашему народу.

Теперь мы стояли на территории базы преторианцев. Большинство из них были лишь в общих чертах уведомлены о том, что сегодня произойдёт. Все квезиторы уже заняли свои места за столами, установив их так, чтобы между ними сохранялась дистанция, обеспечивающая конфиденциальность. Я дал указания говорить тихо, лишь в пределах слышимости между вопрошающим и отвечающим, чтобы избежать перегрузки пространства.

Преторианцы выстроились перед нами в чётких шеренгах. Мы с отцом заняли позицию на видном месте. Настала очередь отца выступить, чтобы объяснить происходящее. Полная тишина позволяла услышать каждое его слово, но я всё же знал, что ему придётся немного повысить голос, чтобы донести свою речь до всех.

— Мои верные преторианцы! — оглушительно взревел отец, и его голос отразился от каменных стен Castra Praetoria. — Вместе мы прошли через множество испытаний! Вы не раз доказали свою верность Императору и народу Рима. Вы, верные дети Ромула, стоите до сих пор на страже величия Империи. Вы были свидетелями горьких поражений и славных побед! Вы видели рождение нового оружия Империи — Имперского Стоицизма. Мы вместе прошли триумф в Городе, установив мир на лимесе и добавив новые провинции к нашей великой Империи. У меня нет сомнений в ваших силах и решительности! Но вы сами не раз видели, как наши братья умирали с решимостью в глазах. Решимости недостаточно в наши времена.

Он сделал паузу, обводя взглядом молчаливые шеренги воинов. Его слова, казалось, висели в воздухе, проникая в души слушателей.

— Философия Логоса показала нам, что мы сильны тем, что умеем меняться, когда это необходимо. Ваша роль в защите Империи нуждается в изменениях, которые возвысят Преторию на новую ступень! Ваши задачи будут изменены, чтобы вы смогли защитить то, что раньше мы даже не ожидали защищать. Новая защита требует от нас разделить вас так, чтобы каждый из вас мог заняться тем, что вы умеете и любите больше всего. Для этого мы решили задать каждому из вас вопросы, чтобы узнать, в чём вы наиболее сильны! Не бойтесь этих вопросов. Нет в них ни тени бесчестия. Они помогут вам найти то дело, которое вам подходит лучше всего.

Его взгляд вновь обежал строй. Он поднял руку, и голос его стал ещё твёрже:

— Я, Марк Аврелий, и мой соправитель, Люций Аврелий, — тут я тоже поднял руку, — клянемся вам, что эти собеседования не нанесут урона вашей чести и не заденут вашу доблесть. После них Претура будет реформирована в новые дивизии, каждая из которых займётся важнейшим делом для Империи. Этим мы укрепим Империю и преумножим славу Претории!

Его голос стал громче, а интонация — более вдохновляющей:

— Для нас важно, чтобы каждый из вас понимал значимость этого дня. Мы ценим ваше время и усилия. Поэтому за участие в этом собеседовании каждый из вас получит по 10 денариев. Это знак нашей благодарности за вашу службу и готовность поддерживать порядок в Претории. Слава Империи! Слава Претории!

Он замолчал, давая воинам время осмыслить его слова.

Префект Криспин, стоящий рядом с нами, рявкнул так, что заложило уши:

— Слава Императору! Слава Империи! Слава Логосу! Мы, преторианцы, давшие клятву, не отступим от неё!

После этого вся масса воинов разразилась могучим криком:

— Слава Императору!

Я, знавший заранее эту заготовленную речь, внимательно наблюдал за реакцией преторианцев. Мне показалось, что после озвучивания премии они как-то оживились. Или это была просто игра света в их глазах, отражавшая новую надежду?

Далее префекты кратко объяснили своим подчинённым порядок действий и то, как всё будет происходить. Первые центурии организованно направились к столам квезиторов. Всё шло так, как мы и планировали, без особых проблем. Тщательно обученные квезиторы чётко и ясно объясняли преторианцам, что от них требуется. Редко попадались те, кто задерживал очередь из-за непонимания или чрезмерных раздумий. В таких случаях оперативно вмешивались центурионы или даже префекты, быстро урегулируя любые затруднения. Мы с отцом наблюдали за происходящим, исполняя свою роль. Этот день обещал быть долгим и утомительным.

— Мне кажется, преторианцы отвечают как-то слишком быстро, — заметил отец, Марк Аврелий, с лёгкой задумчивостью.

— Я тоже обратил внимание, — согласился я. — Ожидал, что будут дольше размышлять. Если так, то, возможно, день пройдёт быстрее, чем мы рассчитывали.

— Посмотрим, — сдержанно ответил отец, сощурившись, словно пытаясь предугадать возможные осложнения.

Чтобы не утомлять преторианцев, тех, кто ожидал своей очереди у квезиторов, отправили обратно в казармы. Я старался внимательно следить, чтобы уже прошедшие собеседование преторианцы не нарушали порядок. Они направлялись в отдельный барак, где их ждал обещанный пир и денарии. Мне крайне не хотелось, чтобы произошла утечка информации или кто-то попытался вернуться и подсказать что-то другим. Несколько раз всё же случались мелкие инциденты, но с помощью рабов и помощников мы зорко поддерживали порядок.

— Думаю, лучше мне перейти ближе к ответившим, чтобы они видели меня, — предложил я. — Кажется, некоторые из них не слишком вняли просьбе о дисциплине.

— Хорошо, иди, — согласился отец. — Их можно понять, это мероприятие действительно утомительное и скучное.

— Может, тогда пригласим для них музыкантов? — усмехнулся я.

— Не стоит смеяться, — серьёзно ответил отец. — Это действительно хорошая идея. Думаю, немного музыки не повредит и нам.

Вот так, несмотря на все тщательные планы, какие-то мелочи всё равно всплывают. Я обернулся к Феликсу:

— Не знаю, откуда ты возьмёшь музыкантов, но у тебя есть очень мало времени, чтобы музыка здесь зазвучала!

— Понял, Август! — Феликс ударил кулаком в грудь и стремительно покинул форт.

Спустя полтора часа я с удивлением смотрел, как процессия музыкантов, возглавляемая моим поразительным помощником, входит в форт, наполняя его живыми мелодиями.

***

Наконец, настала его очередь. Преторианец сел перед квезитором, его осанка была напряжённой, но лицо сохраняло спокойствие. Молодой писец, который выглядел уже немного утомлённым после долгого дня, посмотрел на него и сдержанно кивнул.

— Сальве! — начал писец. — Я задам тебе несколько вопросов. Отвечай негромко, чтобы твои ответы не услышали другие. Таковы правила. Ты понял?

— Понял, — коротко ответил преторианец.

— Хорошо. Назови своё имя и место службы, — произнёс писец, готовясь записывать на табуле.

— Тиберий Валерий Нумий, восьмая когорта претории, вторая манипула, первая центурия. — Чётко и уверенно проговорил преторианец.

Квезитор быстро записал ответ, его стилус легко скользнул по восковой поверхности табулы.

— Теперь слушай внимательно, Валерий, — продолжил писец. — Я задам тебе 16 вопросов. Ты можешь подумать над каждым из них, но не слишком долго. Если что-то будет непонятно, сразу спрашивай пояснений. После того как задам ответ, я предложу тебе несколько ответов на этот самый вопрос, и ты выберешь один из них который считаешь тем, что ты сам ответил.

Он на мгновение сделал паузу, подняв взгляд на собеседника, чтобы убедиться, что его понимают.

— Отвечай честно. Не надо отвечать как ты считаешь правильным, а отвечай так как считаешь сам. Нам важно записать что ты думаешь. Ясно?

— Ясно! - уверенно ответил он.

Писец коротко кивнул, явно довольный началом, и начал готовиться к первому вопросу.

— Представь себе, что перед тобой стоит сенатор, замысливший заговор, варвар, задумавший восстание, сборщик налогов, обирающий фермеров, легат, рассуждающий о выборе нового Императора, разбойник, грабящий торговцев, и преторианец, решивший нарушить клятву. Вопрос: кого из них ты бы наказал, и в каком порядке? — размеренно произнёс квезитор, слегка постукивая стилусом по табуле.

Тиберий нахмурился, обдумывая услышанное. Вопрос был сложным и необычным. По-хорошему, всех нужно было бы наказать, каждый из них причиняет вред Империи. Но ему велели отвечать честно, как бы он сам поступил.

— Преторианец, легат, сенатор, варвар, — произнёс он после небольшой паузы, а затем добавил: — А вообще, всех.

— Записываю первых, как назвал, — уточнил писец, записывая ответ на табуле. — Остальных отметил отдельно. Следующий вопрос…

Вопросы были странными, но в них явно чувствовалась продуманная структура, призванная выявить характер и приоритеты отвечающего. Постепенно Тиберий стал чувствовать себя увереннее, расслабившись к середине интервью. Теперь он отвечал спокойнее и рассудительнее, честно говоря, как бы поступил на самом деле.

— Это всё! — наконец с облегчением произнёс писец. — Проходи туда, там тебя угостят и выдадут денарии. И не забывай: не делись своими ответами с другими. Это может повлиять на результаты. Понял?

— Понял, — буркнул Тиберий, чувствуя радость от завершения опроса. Он быстро направился к выходу, откуда доносились звуки музыки.

***

Я с трудом верил, что этот день наконец закончился. Все преторианцы были опрошены в течение одного дня. Под нашим присмотром никто из них не выказывал недовольства, но я не мог полностью избавиться от внутреннего беспокойства. Что, если после окончания они всё же начнут обсуждать это событие между собой и решат, что с ними обошлись несправедливо?

Тем не менее, в последующие дни всё было спокойно. Я, хоть и оставался напряжённым, ежедневно наблюдал за преторианцами с тщательно скрываемым беспокойством. Но прошло десять дней, и я наконец начал чувствовать себя более уверенно. Всё это время я регулярно встречался с префектом Криспином, пытаясь выяснить у него, каково настроение среди воинов. Он неизменно ворчал на мою излишнюю подозрительность, уверяя, что причин для тревоги нет.

Что ж, возможно, они просто ждут результатов? Хотя им придётся ждать ещё долго. Обработка всех данных занимает больше времени, чем мы изначально предполагали. Этот процесс я решил возглавить лично, контролируя каждый этап, чтобы всё было выполнено безупречно.

Сначала предстояло провести первичную сортировку данных: определить однозначные результаты, которые очевидно укладываются в ожидаемую схему, и выделить те, что требуют дополнительного рассмотрения. Даже мои прочие дела и обязанности пришлось временно отложить — всё внимание было сосредоточено на анализе ответов преторианцев. Я понимал, насколько важен этот проект для будущего реформы Претории и укрепления Империи, поэтому не мог позволить себе ни малейшей ошибки.

Глава 32

931 (178) 8 марта, Рим, Палатиум, кабинет Коммода

Вот уже две недели я занимаюсь кропотливой обработкой результатов опроса преторианцев. Как и ожидалось, большая часть ответов оказалась либо шаблонной, либо рассчитанной на то, чтобы не вызывать лишних вопросов со стороны начальства. Другими словами, многие из них отвечали так, как считали правильным с точки зрения командира, а не честно. Увы, с этим мало что можно сделать. Однако даже такие ответы дают определённое представление о характере и подходе каждого воина.

В будущем таких ошибок можно будет избежать: отбор новых преторианцев будет осуществлять дивизия внутренней безопасности с помощью более детализированного и строгого опроса. Каждый кандидат будет рассматриваться индивидуально, с учётом его предрасположенностей и способностей. Но это задачи завтрашнего дня.

Сейчас же моё внимание сосредоточено на меньшинстве, чьи ответы явно отклонялись от шаблона большинства. Из 9877 преторианцев в эту категорию попали около 800 человек. Это примерно десятая часть — немного в процентном отношении, но весьма значительная в абсолютных числах. Именно этих людей я планирую распределить с особой тщательностью, чтобы выявить их сильные стороны и назначить их на ключевые роли. Они могут стать костяком новых дивизий и новыми офицерами.

К оценке этих результатов я привлёк обоих префектов. Они ревностно следили за обсуждением каждого из этих преторианцев. Конечно, они лично знали не всех, но, как оказалось, большая часть этой группы — наиболее адекватные, способные и инициативные воины — была знакома или хотя бы известна друг другу. Это было вполне ожидаемо: в такой большой структуре активные и выдающиеся люди чаще всего выделяются.

С помощью десяти помощников мы почти завершили обработку отобранной части преторианцев. Однако мысль о том, что эти воины — наиболее перспективные, не давала мне покоя. Может, стоит провести для них второй, более развернутый этап опроса для перепроверки?

Эта мысль меня захватила и я раздумывая над ней, не находил причин для отказа.

— Что скажешь, Криспин, если мы для этих преторианцев, — я указал на отобранный список, — проведём повторное, более детальное собеседование?

Префект тяжело вздохнул, его лицо приняло страдальческое выражение:

— О, боги! Зачем? Мы ещё с этим не закончили, а вы хотите повторить весь Сизифов труд?

Я улыбнулся его преувеличению, но пояснил:

— Примо, их меньше, так что это не будет таким сложным и длительным, как первое. Секундо, мы перепроверим их ответы и удостоверимся, что они действительно выразили свои мысли, а не ошиблись или подыграли нам. И терцио, это поможет нам точнее понять их способности и сильные стороны.

Криспин покачал головой, тяжело вздохнув:

— Я понимаю вашу логику, Август. Но считаю, что это излишне. Лишь займет больше времени и усилий, но не сильно что-то изменит.

Его слова заставили меня задуматься. Да, я стремлюсь к максимальной эффективности, но в своих рассуждениях иногда упускаю пресловутый человеческий фактор. Слишком большая нагрузка и постоянные проверки могут вызывать раздражение у людей, даже если их цели благие. Я начал замечать, что порой становлюсь чрезмерно серьёзным и погружаюсь в дела настолько, что не всегда учитываю настроение окружающих, и это может быть проблемой.

— Возможно, ты прав, — задумчиво ответил я. — Тогда как насчёт того, чтобы выбрать из них только небольшую часть для личных бесед со мной?

Криспин явно обрадовался:

— Это более чем приемлемо, Август. Думаю, это разумный компромисс.

— Отлично! — сказал я с воодушевлением. — Тогда я займусь выбором, а ты подготовь их и пригласи. Мы выберем из них префектов для дивизий, трибунов, центурионов, декурионов и квесторов. Они уже будут сами подбирать подчинённых согласно поставленным задачам в дивизиях. Таким образом, они возьмут на себя часть распределения обязанностей. А мы лишь сверим их решения с результатами опроса. Это значительно облегчит нашу задачу.

— Да, это будет лучшим решением, — согласился префект. — Но, Август, вы уже просмотрели мои предложения по новой структуре дивизий?

— Хорошо, что напомнили. Да, я просмотрел. Всё выглядит разумно. С одной стороны, структура сохраняет общую иерархию, а с другой — учтены должности согласно моим объяснениям. Вы проделали хорошую работу. У меня практически нет замечаний.

— Спасибо, Август - кивнул Криспин. - Хотя структура понятна, меня тревожит, чтобы резкие изменения не нарушили существующий порядок службы.

— О да, конечно! Мы не будем менять всё резко, — я откинулся на спинку стула. — Более того, воины не сразу поймут свои роли в новых дивизиях. Поэтому текущий порядок будет сохранён. Префектов, трибунов, центурионов и декурионов мы будем обучать новому делу постепенно. Этот процесс займёт не меньше полугода, а в некоторых дивизиях — и больше. Преобразование будет проходить плавно, без спешки.

Мы вернулись к работе, связанной с определением способностей преторианцев. В этот момент к нам зашёл Феликс. Приветствовав нас, он сказал:

— Август, я принёс заготовки по тессерам Претории (Tessera Praetoria) и дивизий (Tessera Divisionis), как вы заказывали. Вот, посмотрите, — сказал он, аккуратно протягивая папку.

Я раскрыл её и начал внимательно изучать предложенные варианты. Взгляд сразу зацепился за дизайн тессеры Претории, на которой была изображена богиня Виктория с развёрнутыми крыльями. Преторианцы традиционно изображали на своих щитах крылья победы. Я решил сохранить это как символ преемственности и традиции. Это будет служить напоминанием о славе и роли преторианцев, а также станет узнаваемым знаком для всех остальных.

— Хорошо, мне нравится тессера Претории, — кивнул я.

Далее я начал рассматривать дивизионные тессеры. Они должны иметь свои эмблемы, отражающие их задачи. Например, на тессере Custodes Imperiales изображены меч и щит, обрамлённые крыльями, символизирующие защиту Императорской семьи. А для Inspectores Militum — глаз на фоне легионной пилумы, подчёркивающий их наблюдательность и роль в контрразведке. Тессеры должны быть легко отличимы, но при этом выполнены в едином стиле, подчеркивающем единство Претории. Не всегда нужно будет показывать свою дивизионную тессеру окружающим. Для этого сейчас разрабатывается Statuta Praetoria (Устав Претории). Порой будет достаточно предъявить тессеру Претории, чтобы обозначить себя как преторианца, нуждающегося в содействии.

На каждой тессере, вне зависимости от материала и ранга, на задней стороне будет изображена богиня Виктория с развёрнутыми крыльями, а на лицевой — эмблема дивизии и ранг владельца. Префекты получат золотые тессеры, трибуны и центурионы — серебряные, агенты и квесторы — бронзовые, а курьеры и вспомогательные работники — медные. Все тессеры сохранят общий стиль, что подчеркнёт единство системы. В верхней части всех тессер будут инициалы L-O-I-P (Logos - Ordo - Imperium - Praetoria), символизирующие философию Логоса и новый порядок.

— Вижу, символика продумана достойно, — сказал я, внимательно рассматривая рисунки. — И не забудь: тессеры должны быть не только красивыми, но и практичными. Это не просто украшение, а инструмент, с помощью которого они будут подтверждать свои полномочия. На задней стороне должно быть удобное место для выбивания уникального номера. На этапе изготовления мастера будут лить тессеры без номеров, а уже перед вручением их выбьют. Эти номера запишут в архиве, чтобы мы всегда могли определить владельца. Понял?

— Разумеется, Август, — заверил он. — Мы учтём это.

Я откинулся на спинку стула, чувствуя удовлетворение от проделанной работы. Эта идея с тессерами, как мне казалось, станет важным инструментом, который поможет упорядочить работу новых дивизий и укрепить чувство принадлежности к Претории.

***

931 (178) 12 марта, Рим, Палатиум, кабинет Марка Аврелия

Сегодня отец пригласил меня к себе для важного разговора. Я был рад немного отвлечься от всех забот с реформой Претории, где я буквально утонул в уточнении деталей и решении возникающих вопросов.

Префекты, которые поначалу скептически относились к реформе, теперь, после должного погружения в её суть, наконец осознали масштаб и значимость преобразований. Они втянулись в работу и начали предлагать различные улучшения, о которых я даже не задумывался. Это радовало меня, но одновременно затягивало сам процесс. Однако главное, что реформа началась, и высшее командование Претории её приняло. Это уже полдела.

— Сальве, отец! — приветствовал я его, входя в кабинет. — Ты звал, я пришёл. Что-то важное?

— Сальве, сын! — отозвался он в тон. — Да, есть разговор, который лучше решить совместно. К тому же к нам напросился один важный гость.

Он слегка усмехнулся, что сразу заинтриговало меня. Устроившись поудобнее, я спросил:

— Ну что же, я слушаю внимательно. О чём речь?

— Речь пойдёт о свободе религий, которую мы объявили своим эдиктом, — обозначил отец, сделав паузу. — Видишь ли, не всем до конца понятно, подпадают ли они под условия Порядка или же мы собираемся открыть на них охоту.

— Вот как? — спросил я, заинтригованный. Затем, задумавшись, добавил: — Позволь, угадаю. Речь идёт об иудеях?

— Нет, — медленно ответил он, словно обдумывая мои слова. — Речь идёт о христианах. Но мне теперь интересно, почему ты упомянул иудеев?

Я удивлённо посмотрел на него:

— Ты что, отец, забыл, что они устроили полвека назад при Адриане? Да даже при Траяне?

— Ах, это, — потянул он задумчиво. — Да, это нельзя забывать, ты прав. Их восстания в Киренаике, на Кипре, в Египте... Разрушенные храмы, тысячи погибших. Весь Восток пылал! Во многом именно эти восстания ослабили наши позиции в Месопотамии после побед Траяна.

Он помолчал, его взгляд стал ещё более сосредоточенным.

— Действительно, их вера несёт разрушение для нас, и расселение иудеев по Империи было более чем оправданным шагом. Не стоит им позволять снова отстроить Храм.

— Я бы, — задумчиво ответил я, — даже выселил их за пределы Империи. Пусть сеют хаос на Востоке, в Парфии. Там и без них хватает проблем, а это будет нашим "особым подарком" парфянам.

— Да, — отец вздохнул, — повезло парфянам, что мы сейчас связаны войной с германцами. Хотя, знаешь, мне кажется, что Парфия сейчас весьма уязвима. Возможно, это подходящее время для кампании.

— Не стоит торопиться, — возразил я, задумавшись. — Что толку от новой войны на Востоке, если наш лимес на Дунае превратится в решето? Сначала навести порядок здесь, на наших северных границах, а потом обратить внимание на Парфию. Мы можем повторить путь Траяна, но в своё время. Он ведь тоже сначала покорил Дакию.

— Да, — задумался отец, кивая, — Восток, раздираемый своими князьями, падёт не от меча, а от своих слабостей. Этот день придёт позже. Сейчас наша цель — горы на севере.

— Возвращаясь к иудеям, – ответил я – скажу так: однажды Империя нашла в себе силы их разгромить и расселить по всей своей территории. В этом был смысл и выгода. Но сейчас они могут подумать, что свобода вероисповедания распространяется и на них. Однако, это не так. Я даже скажу, что их вера опаснее для нас, чем христианство. Христос говорит о своём Царстве на Небесах и призывает готовиться к нему. С этой точки зрения у нас нет неразрешимых противоречий с христианами. Но иудеи заявляют о своей избранности здесь, на земле. Они утверждают, что их Бог дал им Землю Обетованную, которая теперь часть нашей Империи. Они никогда не удовлетворятся клиентским статусом. Им нужно их полноценное свободное царство, без подчинения другим народам.

Подумав немного, я продолжил:

— Поэтому мы с ними не сможем договорится никогда. Для нас существует лишь одна Империя, и все народы в ней подчинены единому Порядку. У нас нет "избранных" народов. В глазах Логоса и Империи все равны. Избранными являются сами граждане Империи по отношению ко всем остальным. В этом смысл нашего Порядка. Но их вера в грядущего земного Мессию — это постоянная угроза и источник хаоса. Я думаю, что ещё живы дети тех, кто пострадал от их жестокости полвека назад. Нас точно не поймут, если мы дадим им свободу.

Отец некоторое время обдумывал мои слова, а затем с серьёзным видом ответил:

— Я согласен с тобой насчёт веры иудеев. Но как нам быть?

— Это решается легко, — начал я уверенно. — Мы выпустим указ, обязывающий всех наместников и префектов собрать сведения о верованиях, которые существуют на их землях. После того как мы соберём эти данные, мы составим проскрипционный список запрещённых верований. Если религия или вера окажется в этом списке — она запрещена. Если её там нет — препятствий чинить не следует. Это проще и надёжнее, чем пытаться выпускать список разрешённых.

Отец нахмурился, задумчиво постукивая пальцами по столу.

— Это снова займёт время, — вздохнул он. — А у нас с начала года просит аудиенции христианский епископ Рима. За него хлопотали несколько высокопоставленных чиновников. Я решил, что откладывать этот вопрос дольше вредно. Сейчас он в Палатиуме, ожидает, когда мы примем его.

— А что тут решать? — удивился я. — Тут нет никаких сложностей. Приглашай его. Побыстрее поговорим — и займёмся другими делами.

Мы заняли свои места согласно положению: в центре сидел мой отец, Марк Аврелий, а я — справа от него за столом. Ждать пришлось недолго, и я с интересом изучал вошедшего посетителя.

В зал вошёл пожилой епископ, одетый скромно, но добротно. Простая туника с длинными рукавами, поверх неё — тёмная палла, без каких-либо украшений. Его ухоженная борода, уложенная в греческом стиле, уже заметно переходила в седину. Лицо, изборождённое морщинами, не выражало ни страха, ни преклонения. Он смотрел ясно и прямо тёмными, почти чёрными глазами. Этот облик был так далёк от будущих епископов Рима! Он не носил золота, не украшал себя знаками власти, весь его вид выражал приверженность к скромности и аскетизму.

Я внимательно следил за каждым его движением, жадно впитывая его облик и поведение. В его походке читалась сосредоточенность. Когда наши взгляды встретились, я увидел твёрдость, уважение, но не вызов. Он понимал, перед кем стоит, но не был ни раболепным, ни трусливым.

Остановившись на положенном расстоянии, он сложил руки на груди, слегка склонил голову в знак уважения и произнёс:

— Ave, Augusti, правители Империи и хранители её порядка! Благодарю вас за оказанную милость и возможность предстать перед вами как смиренный гражданин Елифтерий вашей Империи. Да ниспошлёт вам Логос мудрость в управлении, а народу Империи — мир и справедливость.

Его голос был ровным и глубоким, без излишней мягкости или волнения. Он прекрасно понимал, что стоит перед не просто философами, а перед верховной властью Империи. Поэтому его слова несли в себе почтение, но не были лишены достоинства. Он знал, что пришёл не молить, но вести важный разговор.

Отец коротко кивнул:

— Ave. Империя велика, и в ней есть место для всех, кто живёт согласно её законам. Скажи, что привело тебя к нам?

Я внимательно наблюдал за епископом, ожидая его реакции.

— Как епископ и пастырь своей общины, я пришёл к вам, дабы испросить вашего мудрого совета.

— Мы внимательно слушаем тебя.

— Августы! Я и братья мои с вниманием изучили вашу философию, именуемую Имперским Стоицизмом. Мы признаём вашу мудрость и желание утвердить Порядок в Империи с помощью этого учения. Думаю, не будет для вас новостью, что во всей Империи обсуждают ваш Манифест, полный благих намерений, которые мы, христиане, во многом одобряем. Нам оказалось особенно отрадно узнать, что вы провозгласили источником своей власти Всемирный Логос, а не богов, созданных человеческими руками. До сих пор это было, к прискорбию, камнем преткновения для нас, ибо наша вера учит поклоняться лишь Единому Богу. Также в вашем Манифесте ясно сказано об отделении веры от государства. Эта мысль глубока и исполнена мудрости. Вы сказали, что каждый свободен верить так, как велит ему его сердце. Могу ли я спросить вас, милостивые Августы, верно ли я изложил ваши идеи?

— Верно, — кивнул отец. — Мы признаём Всемирный Логос как источник, породивший всё сущее. А значит, вся власть и сила исходят от Логоса. Раз мы признаём это, то должны и следовать этому до конца. Это означает, что Порядок в мире и Порядок в Империи должны соответствовать друг другу. В этом мы находим гармонию и устраняем противоречие между человеком и Логосом. Следовать Порядку Логоса — значит воплощать и развивать этот Порядок. Но это также означает борьбу с хаосом. Хаос — это беспорядок, нарушение установленного порядка вещей. Изжить его полностью невозможно, но стремиться к этому необходимо, прилагая все усилия. Утверждая Порядок, мы стремимся к миру и благополучию для всех.

Епископ внимательно слушал, его взгляд был сосредоточенным, будто он взвешивал каждое сказанное отцом слово. Наконец, он слегка кивнул, признавая логику его рассуждения.

Он сделал небольшую паузу, затем продолжил:

— А раз так, то нет необходимости в обожествлении власти. Порядок подразумевает, что связующим звеном между Мировым Логосом и Порядком в Империи является Понтифик Логоса, он же Император. Все религии, следующие Порядку Логоса, свободны и равны.

И тут я добавил:

— Однако, мы знаем, что существуют порочные религии, извратившие связь человека с божественным. Эти учения несут в себе хаос и наносят вред как самим последователям, так и окружающим. Порой человек может не осознавать, что его вера ведёт к разрушению, и тогда наша забота, как правителей, — запретить такие учения. Лишь те религии, что основываются на добродетелях и наставляют людей следовать им, могут считаться свободными в Империи. Нам известны верования, где практикуют самоповреждение, человеческие жертвоприношения, каннибализм, разврат, чревоугодие и прочие искажения Порядка Мироздания. Также, если вера проповедует неподчинение Порядку Империи, призывает к нарушению её законов и восстаниям против власти, мы не можем оставить её без внимания. Таким религиям нет места в Империи.

Я пристально смотрел на епископа, пока говорил. Когда я закончил, он спокойно взглянул на меня и спросил:

— Ваши слова исполнены глубины. Я пришёл к вам узнать лишь одно — значит ли это, что христиане могут свободно молиться Богу и более не подвергнутся гонениям?

Я откинулся на спинку стула, глядя на епископа и раздумывая над ответом. Затем перевёл взгляд на отца, молча давая понять, что хочу продолжить разговор. Он, поняв мой посыл, слегка кивнул, передавая мне право говорить.

После короткой паузы я спросил:

— В вашем Писании есть история, где Бог вынес вердикт царю, посмевшему воспользоваться священными сосудами, верно?

Епископ внимательно посмотрел на меня, на мгновение задумавшись, прежде чем ответить ровным, уверенным голосом:

— Да, Август. В Книге пророка Даниила сказано о царе Вавилонском Валтасаре, который дерзнул взять священные сосуды из Храма Господня и использовать их на своём пиру, воздавая хвалу богам из золота, серебра, меди и камня. Тогда явилась таинственная рука и начертала на стене слова: Mene, Tekel, Fares. Это было Божье предзнаменование, говорившее, что царство его взвешено и найдено легковесным, а дни его сочтены.

Епископ выдержал небольшую паузу и добавил, глядя мне прямо в глаза:

— Я полагаю, Август, вы упомянули это не просто так. Какой смысл вы вкладываете в этот пример?

— А слова, что были начертаны, как Даниил их перевёл? — уточнил я.

Епископ слегка наклонил голову, признавая мой интерес, и спокойно ответил:

— Пророк Даниил истолковал начертанные слова так:

Mene — «Исчислил Бог царство твоё и положил конец ему».

Tekel — «Ты взвешен на весах и найден лёгким».

Fares — «Разделено царство твоё и отдано мидянам и персам».

Он ненадолго замолчал, словно оценивая, к чему я клоню, а затем добавил:

— Это было предостережением о том, что дерзость царя, его небрежность к святыне и гордыня привели к его падению. Это урок о том, что человеческая власть не вечна и что Бог вершит свой суд над всеми, кто правит.

Епископ снова посмотрел на меня с лёгким ожиданием, готовый услышать, к чему ведёт этот разговор.

— Мне показался этот пример очень подходящим для нашей ситуации. Нужно исчислить, взвесить и вынести слово. Ты пришёл к нам спросить, являются ли христиане свободными. Но нам для этого тоже надо взвесить вашу веру. Вы изучили Манифест, теперь же наша очередь разобраться в том, чему и как поклоняются христиане.

Епископ выслушал меня внимательно, его лицо оставалось спокойным, но в глубине взгляда мелькнуло напряжение. Он слегка наклонил голову, признавая серьёзность моих слов, и ответил:

— Это мудрый подход, Август. Истинная вера не боится испытаний, ибо только ложь боится света. Мы не скрываем нашей веры и наших учений. Если вам угодно взвесить нас, то мы готовы дать ответ.

Он сделал небольшую паузу, будто взвешивая каждое следующее слово.

— Я лишь надеюсь, что весы будут верными, а мерило — справедливым. Ведь, как сказал Господь наш: «Каким судом судите, таким будете судимы».

Его голос был ровным, без тени вызова, но я понимал, что он хочет напомнить нам, что судить их веру — ответственность, которую мы не можем позволить себе взять легкомысленно.

Отец слегка подался вперёд и спросил:

— Верно ли то, что говорят о вас, будто вы практикуете каннибализм?

Епископ вздрогнул и, с лёгким возмущением в голосе, воскликнул:

— О нет, Август! Это мерзость для нас, так же как и для вас. Мы не едим плоть людей и не учим этому!

— Отец, это действительно заблуждение, — спокойно вмешался я, слегка прикрыв веки. — У христиан есть оставленные Христом Таинства, одно из которых называется Евхаристией. Это почитание Христа, который перед Своим Распятием провёл Тайную Вечерю со своими двенадцатью учениками. Он раздал им хлеб и вино, сказав, что это Его плоть и кровь. Но при этом Христос не давал им свою буквальную плоть. Христиане почитают Его как Бога, и, вкушая освящённый хлеб и вино, верят, что таинственным образом принимают в себя Его присутствие. По сути, это не поедание человеческого тела, а духовное соединение с Богом.

Отец и епископ удивлённо уставились на меня.

— Я много читаю, — кратко пояснил я. — Кое-что о христианстве мне известно. Хотя, должен признать, это вызывает у меня вопросы к самой вере... Но тем не менее, мы не осуждаем саму веру, а лишь то, что противоречит Порядку.

Епископ смотрел на меня с едва заметным удивлением.

— Ваше объяснение Таинства столь точное, что его мог бы знать лишь тот, кто сам уже причащался, — проговорил он с лёгким ошеломлением.

Вот тут я и понял, что слегка прокололся. В это время ещё строго разделяли христиан и нехристиан, и Таинства должны были быть известны только тем, кто принял Христа и прошёл Крещение.

Я вздохнул и сдержанно произнёс:

— Я не вижу в этом особого секрета. Если бы вы сами не придавали этому объяснению столь большую значимость, возможно, и глупых слухов на этот счёт не возникало бы. Тем не менее, я не христианин, а мои знания не наносят вред вашей вере. Думаю, на этом стоит ограничиться обсуждением источников моих познаний.

Я сделал небольшую паузу, а затем продолжил:

— Мы лишь установили, что христианство не практикует поедание людей и не учит этому — это точный и несомненный факт. Следовательно, в этом нет нарушения Порядка. Однако, у меня возник иной вопрос.

Я внимательно посмотрел на епископа, который, казалось, на мгновение потерял свою прежнюю уверенность.

— Раз уж вы обратились к нам с этим вопросом, что, очевидно, было непросто, и хотели уточнить статус вашей веры, то скажите — нет ли в ней чего-то, что смущает вас самих? Возможно, есть нечто, что заставило вас усомниться в том, действительно ли христиане свободны в Империи?

Епископ молча смотрел на меня. И тут меня осенило!

— Кажется ваше молчание красноречиво. И возможно я понял в чем камень преткновения.

— И в чем же? - заинтересованно спросил Марк Аврелий.

— Любимый ученик Христа, последний апостол, Иоанн, написал свою последнюю книгу. Как же она называется, епископ?

— Откровение Иоанна, — слегка осипшим голосом ответил побледневший епископ.

— Именно. Эта книга содержит множество интересных образов. Как и все пророчества, она не даёт прямых ответов, но наполнена аллегориями и символами, толкования которых можно обсуждать веками. В целом, её суть такова: христиане подвергаются притеснениям, но наступит конец дней, Христос вернётся на землю, и его царство воцарится навеки. Конечно, никто не знает, когда именно наступит этот конец — завтра, через сто лет или через тысячу. Но пока этого не произошло, христианам советуется бодрствовать, молиться и не терять надежду, ибо приближается избавление.

Отец задумчиво откинулся на спинку кресла.

— И чем это нам вредит? — наконец спросил он. — Раз ты знаешь больше, объясни, в чём здесь нарушение Порядка.

— Если читать текст буквально, то он нам не вредит. Если действительно настанет конец времен, если сам Бог решит разрушить этот мир, Империя не сможет этому помешать. Это будет конец всего сущего. А Империя вечна, пока вечен Порядок Логоса. До этого момента в самой вере нет ничего, что нарушает Порядок. А уж после конца дней — что решит Бог, то во власти Его, мы сами это признаём. Каков будет Его Суд, решать Ему. Я верно говорю?

Епископ медленно кивнул головой.

— Значит ли это, что существует иное прочтение этой книги? — уловил суть отец.

— Есть. И оно уже не столь безобидно. Если интерпретировать книгу через определённые образы восточных верований, а также используя числовые исчисления, то выходит, что в ней говорится именно о нашей Империи. Она представляется как некая могущественная сила, угнетающая христиан, их притесняющая, но при этом книга, в сущности, призывает их не отчаиваться, ибо Христос придёт, и гонения прекратятся.

Епископ тяжело вздохнул, опустил голову и, будто взвешивая каждое слово, произнёс:

— Мои братья не зря беспокоились насчёт моего желания говорить с вами. Глупо было надеяться, что от столь мудрых и проницательных Августов можно что-то утаить… Я не стану лгать. Эта книга для нас — Дамоклов меч. Да простит меня Господь за мою глупость, которая, возможно, навлечёт новые несчастья на братьев! Я приму любое ваше решение и любое наказание, которое сочтёте справедливым.

Я тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла, раздумывая над ситуацией. Всё идёт не совсем так, как я хотел. Моей целью была не борьба с религиями, а постепенная смена их влияния на умы населения Империи, направляя людей от догматических верований к философии, которая способна меняться и развиваться, не порождая разрушительных потрясений. Я не хотел, чтобы в будущем Империя столкнулась с религиозными войнами, расколами, бесполезными спорами из-за ритуалов и догматов, которые не имеют значения для практической жизни.

Да, мне удалось увлечь массы своими идеями, и они имеют перспективу. Но я упустил один важный момент: христиане уже существуют, и их невозможно просто отменить эдиктом. Зачем же мне с ними воевать? Да, в будущем христианство породит немало проблем, появятся фанатики, разгорятся суеверия, произойдёт скатывание в мракобесие. Дремучее суеверие захватившее христианство в борьбе за христианизацию. Но если быть объективным, этому способствовала не только сама религия, но и общая деградация Империи, её ослабление. Было бы это при сильной Империи? Вряд ли. Возможно, если бы принять христианство как официальную веру в условиях мощного централизованного государства, можно было бы избежать всех перегибов, ведущих в эпоху упадка. Но это почти невозможно ранее, а сейчас точно это будет политическим самоубийством.

Делать ставку на религию, если я хочу спасти Империю? Нет, мне нужен прогресс. А прогресс даёт наука. Если я сделаю религию основой системы, это лишь подкосит науку. Да, она продолжит развиваться, но неизбежно станет инструментом Церкви. А если моя философия станет доминирующей, то никакого конфликта с познанием мира не возникнет. Напротив, её тезисы подстёгивают стремление к знаниям. Вначале — натурфилософия, а затем, возможно, это перерастёт в полноценный научный прогресс, минуя тысячу лет мрака?

Вот почему я не вижу в христианах союзников. Но значит ли это, что они мои враги? Вовсе нет. Я сведу на нет все усилия по освобождению христиан от репрессий, если сейчас оттолкну их враждебным решением.

Дополнительным фактором беспорядка является то, что само христианство, провозглашая Единого Бога, не является единым. Каждый понимает путь по-своему. А сколько ныне различных Евангелий, которые впоследствии будут признаны еретическими? Разве Вселенские Соборы проводились от хорошей жизни? Нет, это была попытка разрешить бесконечные разногласия — по обрядам, по служению, по самому восприятию Бога. Как можно опираться на такую нестабильную основу, и на кого из них? Нет! В своём нынешнем виде христианство не только неспособно объединить Империю, но и несёт в себе зерно новых раздоров.

Одна, с моей точки зрения, дурацкая книга — пасквиль на Римскую Империю, которая со временем утратит свои оригинальные смыслы и превратится в инструмент паники и раскола. Сколько раз в истории ожидали Конец Света из-за этой книги? Сколько раз разных политиков объявляли Антихристами? Это крайне вредное и опасное писание, потому что его автор — апостол Христа, и для христиан это Слово Божье. Как они могут от него отказаться?

Нет, загонять христиан в угол — это ошибка. Мой тезис о Порядке в религиях не направлен против них, он лишь должен отсечь вредные секты, практики, опасные для государства. А христианство сейчас мне не враг — особенно после того, как я изменил принцип легитимности власти: теперь он строится не на божественной сущности Императора, а на концепции Логоса. Боги выведены за скобки. Если же подумать глубже, христиане в каком-то смысле даже мои союзники. Да, в сфере науки и философии я устанавливаю свою гегемонию, но в религиозном плане я сохраняю нейтралитет. Однако это не значит, что религиозная сфера должна быть полностью без внимания. Если выбирать между разрозненным языческим политеизмом и единобожием, то христианство мне предпочтительнее.

И кстати иудаизм тому пример - религии, которые строятся на идее избранного народа, неизбежно становятся врагами Империи. А они почти все на это упираются, просто потому что выросли из дремучей местечковости. Империя же не признаёт избранных народов — все равны перед Порядком. Избранными становятся не племена, а люди Империи, принявшие римский образ жизни. Но этот разговор пока не имеет отношения к нашему текущему обсуждению.

Значит, официально — нейтралитет, неофициально — христиан можно использовать как противовес язычеству. Но как их контролировать? Как не допустить выхода их влияния из-под нашей власти? Как ни крути, религия всегда будет привлекательнее для народа своей простотой. Нужно подумать, возможно что даже совместно с этими иерархами. Надо придумать какое-то строгое разграничение, чтобы они не пересекались с государственными институтами. Но это вопрос будущего.

Сейчас же надо спасать ситуацию.

Все эти мысли стремительно пронеслись у меня в голове, задержав паузу, которую никто не спешил прерывать. Отец тоже не ожидал такой развязки и, похоже, понял, что я тоже. Увидев, что я задумался, он не стал торопиться с выводами. Епископ же, подавленный происходящим, стоял в ожидании нашего слова.

— Как же можно разрешить эту ситуацию? — наконец прервал я молчание. — Я правильно понял, что вы уже обсуждали этот вопрос?

— Вы правы, Август, — подняв голову, ответил епископ. — Я первым увидел в этом опасность для нас и обсудил это с братьями… Именно поэтому и решил уточнить наше положение у вас, Августы.

— И к какому выводу вы пришли? — спросил отец.

Епископ ненадолго замолчал, а затем ответил:

— Мы не можем отказаться от этой книги, так как она является Словом Божьим…

Я демонстративно хмыкнул. Как-то мелковато для Бога — писать зашифрованные книги, да ещё и так, чтобы не разгневать власть. Христос ведь не боялся говорить истину перед Пилатом, почему же его последователи предпочли окутывать свои слова туманом? Хотя, если исходить из того, что эту книгу написали обычные люди, вполне объяснимо, почему она получилась такой двусмысленной.

Епископ заметил мой скепсис, но продолжил:

— Тем не менее, эта книга является пророчеством, а мы знаем, что каждое пророчество имеет своё время. Мы чтим пророков прошлого, но никто не ожидает исполнения их слов сейчас, ибо их предсказания уже сбылись…

— А эту книгу вы хотите истолковать как уже исполненную? — подхватил я его мысль. — Вполне разумно… Оставить прошлое в прошлом. Если забыть, кем является "зверь" в книге… Хотя нет! Это как раз неприемлемо. Ведь эта книга была написана христианами во времена гонений. Но времена изменились. Империя даровала вам свободу, а значит, эта книга утратила свою актуальность.

— Я уже отдал распоряжение, — осторожно заметил епископ, — собрать все эти книги и спрятать в одном месте, а братьям рекомендовать не упоминать о ней и пока воздержаться от её изучения.

— Разумно, — кивнул отец. — Но я так понимаю, ваша власть распространяется только на христиан Рима?

— Верно. Чтобы это перестало быть проблемой во всей Империи, нам нужно созвать епископов Афин, Кесарии, Иерусалима, Александрии. Если мы сможем договориться о трактовании…

— Тогда, думаю, вопрос с христианами можно будет считать решённым, — с облегчением подытожил отец. — Пока же наше решение таково: устраните между собой проблемы, нарушающие наш Порядок. Империя не будет вас более преследовать. Но если вы не договоритесь, то этим самым покажете, что сами являетесь нашими врагами.

— Мы с отцом дадим распоряжение всем наместникам в провинциях собрать списки местных верований, — добавил я. — Затем мы их рассмотрим и вынесем проскрипцию для тех, что противоречат Порядку. Это займёт время. До тех пор вас никто преследовать не будет. Но и открываться слишком сильно я бы вам не советовал — думаю, вы и сами это понимаете. Не все среди вас согласятся с этими решениями, это может привести к расколу. Но знайте: мы будем поддерживать только тех, кто чтит Порядок.

Я пристально посмотрел на епископа. Он отлично понял намёк, поклонился и ответил:

— Благодарю вас, Августы, за вашу милость и терпение! Я постараюсь приложить все усилия, чтобы Порядок утвердился в Империи.

— Мы будем на это надеяться, — кивнул отец.

На этом, попрощавшись, епископ покинул нас. А я задумался над всей этой религиозной обстановкой. Как бы мне ни хотелось просто отмахнуться от неё — не получится. То, что мне казалось окончательным и элегантным решением, на деле оказалось лишь началом более сложного узла противоречий.

— Хорошо, что мы не поторопились объявлять их врагами, — вздохнул отец.

— Хорошо, — кивнул я. — Но нужно серьёзно подумать, как решить этот вопрос окончательно, чтобы не совершить ошибок.

— Я не чувствую уверенности в твоём ответе, — заметил он, внимательно посмотрев на меня.

Я лишь глубоко вздохнул. Религия — крайне взрывоопасный компонент общества. А в нашем случае это даже не просто бензин, а целый склад с разными видами взрывчатки. И чем больше я размышлял об этом, тем больше меня беспокоил еврейский вопрос. Почему-то от некоторых ассоциаций у меня неприятно похолодела спина. Слишком опасные выражения и мысли…

Глава 33

931 (178) 10 марта, Рим, Палатиум, кабинет Коммода

Я всё ещё был под впечатлением от встречи с епископом, и религиозные вопросы не давали мне покоя все эти дни. Однако решения сложившейся ситуации я пока не находил. То, что, казалось бы, должно было устранить проблему — отделение религии от власти, как это произошло в Европе спустя много веков, — здесь, сквозь призму моей философии, породило новое противоречие вместо прежнего.

Может, я слишком зацикливаюсь на этом? В конце концов, людям понравилась идея свободы вероисповедания. Наш удел — составить проскрипции… Но именно в этом загвоздка. Оставить всё без регулирования невозможно — тогда слова разойдутся с делами, и все увидят в нас слабость. Однако если мы введём проскрипции, это автоматически сделает вне закона неизвестное количество людей. Ладно, христиане — они, по крайней мере, уже доказали свою гибкость. Но будут ли столь же гибки представители других религий? Способны ли они пересмотреть свои догматы, чтобы соответствовать Порядку?

Нет, действовать нужно осторожно. Во-первых, выявить, кто представляет угрозу Порядку. Во-вторых, попытаться договориться — вряд ли жрецы, веками копившие богатства, захотят рисковать своими храмами и сокровищами ради принципов, если можно проявить мудрость. В-третьих, проскрипции надо вводить только для тех, кто категорически отказывается подчиняться.

Тем не менее, проблема создаётся буквально на пустом месте. Хотя, если подумать, это всё равно рвануло бы через два-три века…

Ну а иудеи... Что же, им и в прошлой жизни непросто было. Проблема, можно сказать, их преследовала с рождения христианства, и они не исчезнет. Этот народ выработал уникальные механизмы выживания, основанные на строгих принципах и традициях. Вернуть их в Иудею? Они же это не оценят и не успокоятся, будут требовать независимости. С другой стороны… Я вспомнил одну лекцию по истории религий, где говорилось, что иудаизм не всегда был таким несгибаемым. Когда-то их предки были политеистами, затем перешли к монолатрии — признанию множества богов, но поклонению только одному. А позже пришёл чистый монотеизм, когда прочие божества превратились в демонов и ангелов. Что ж, возможно, их веру можно склонить к новым реалиям, направив развитие в нужную сторону. Найти бы подходящего мудрого раввина…

К тому же, иудеи вовсе не так едины, как может показаться. Внешняя угроза сплачивает их, но внутри у них есть множество разногласий. Потеря родины нанесла им тяжёлый удар, но это уже случалось в их истории. Тут нужна политика — осторожная игра на противоречиях. Думаю, предстоит ещё немало обсуждений с отцом на эту тему.

А как быть с египтянами? Стоит ли их трогать? В прошлой жизни они неплохо приняли сначала христианство, а затем — ислам. Возможно, и сейчас можно было бы провернуть такой же финт? Честно пока не хочется. Египет работает — и пусть работает, не трогай. Там преобразования нужно начинать точно с других сфер.

Ладно! Нужно немного разгрузить голову. Если не можешь решить проблему сейчас — отложи. Тем более что ко мне должен зайти Декстер.

С Декстером возникли другие проблемы, но, по крайней мере, решаемые. Во-первых, пришлось потратить немало времени, чтобы объяснить ему новые принципы этого экспериментального войска. В целом, лишь название «легион» оставалось привычным. Во всём остальном — это уже не классический пехотный легион, а скорее диверсионно-разведывательный корпус. Для обычного легионера такие задачи совершенно непривычны.

Но, видимо, Декстер, понимая, что это его последний шанс после отказа от службы в Претории, решил подойти к делу серьёзно и внимательно выслушал все мои объяснения.

Изначально он встречал мои идеи с изрядной долей скепсиса, не скрывая сомнений. Пришлось детально разбирать с ним каждый аспект структуры, выстраивать принципы её функционирования, доводя до логического совершенства. В итоге получалась сложная, многослойная организация, основанная на высочайшей дисциплине и чётком разделении функций.

Более того, задуманная структура выходила очень дорогой и пока с неясной эффективностью. Но Декстер соглашался со мной, что это может стать чем-то действительно полезным. Даже если легион не сможет полностью выполнить свои изначальные задачи, его всегда можно будет преобразовать во вспомогательное войско, которое окажется крайне полезным для легионов. Однако я надеялся, что он не скатится в разряд вспомогательных частей, а станет самостоятельной, самодостаточной боевой единицей.

Наконец, Тертуллиан ввёл ко мне Декстера, и после приветствий мы сразу перешли к делу.

— Ты нашёл хотя бы основу для нашего легиона? — спросил я, имея в виду вербовку.

— Дело непростое, — почесав подбородок, ответил Декстер. — Исходя из твоих требований, приходится искать среди ветеранов. Но мне повезло: я нашёл подходящих ребят, а они, в свою очередь, дали наводку на нужных людей. В итоге, после долгих разговоров, удалось нанять двести ветеранов. Это для велитов.

— Думаю, много сразу и не надо, — кивнул я. — Дело новое, мы сами должны присмотреться, так что двести будет в самый раз. В случае успеха они станут нашими инструкторами и основой для пополнения.

— Ну да, — подтвердил очевидное бывший центурион. — Что касается эквитов, то тут всё сложнее, ты же знаешь. Это всадники, и слушать они меня не станут. Но я поговорил с Регулом, пришлось немного повозиться… В общем, пока перспективы неясны, к нам никто не пойдёт. Всем нужна чёткая карьерная перспектива.

— У нас есть набор из языгов, — задумчиво сказал я. — Не хотелось бы опираться только на них. Думал разбавить их римлянами и набрать языгов в тяжёлую часть. Но если так, можно и в лёгкую. К тому же они там не все в броне скачут. Ладно, с этим разберёмся. Но тебе придётся отправиться в Паннонию и собрать их по гарнизонам, где они сейчас находятся. Есть ещё в Британии, но оттуда их слишком долго возвращать.

— И сколько нам нужно кавалерии?

— Те же двести всадников, лёгкой и тяжёлой.

— Не слишком ли много? — с сомнением спросил Тит.

— Много? Нет. Если понадобится больше велитов, то наймём, но конных точно отпускать не будем. Думаю, в будущем набор придётся расширять.

— Надо сначала решить вопрос с лагерем, — заметил Декстер. — Куда мне везти людей?

Я задумался. Вопрос своевременный.

— Лагерь хотелось бы поближе к Риму, — поморщился я. — Но это невозможно. Пока оборудуем первый, а остальные появятся по мере необходимости.

— Зачем нам несколько лагерей?

— В зависимости от местности, — пояснил я. — Конных можно обучать в одном лагере, но велитов нужно тренировать в разных условиях. Один лагерь в Италии, потом лагерь в горах, в лесу, а ещё было бы неплохо у моря.

— Это дорого, — покачал головой Декстер.

— Поэтому пока оборудуем только один. А остальные по мере необходимости. Если всё получится, то сделаем ротацию между лагерями, чтобы бойцы не застаивались в одном месте.

— Если в Италии, то лучшим решением будет обустроить отдельный castra exercitoria в Капуе. Я сам там учился. К тому же есть scholae equitum (школы кавалерии), так что всё будет легко организовать.

Я задумался. Да, Капуя была одним из крупнейших военных учебных центров Рима. Там и школы гладиаторов находились, и кавалерию преторианцев готовили. Хорошее место. Но не так близко — 135 миль (около 200 км) от Рима.

Что ж, это не рядом, но терпимо.

— Думаю, что да, — задумчиво ответил я. — Капуя — хорошее место для castrum. Значит, сделаем так: я обговорю это с отцом, согласуем точное место для строительства, после чего дам тебе необходимые полномочия, и ты с новобранцами отправишься туда, чтобы начать возведение лагеря. Поскольку у тебя не тироны, а ветераны, даже с двумя сотнями вы сможете наладить это дело. Наш лагерь будет закрытым и обособленным от остальных. Посторонних туда пускать нельзя. Также уже сейчас надо продумать систему снабжения. У тебя есть beneficiarii?

— Да, снабженцы готовы. Все договорённости с бенефициариями заключены, они ждут когда это наконец заработает.

— Заработает… — протянул я, задумавшись. — Значит, смотри. Мы с тобой должны уже иметь план того, каким должен быть castrum. Сейчас он строится на то количество людей, что мы нашли. Кавалеристов тоже надо учитывать. Плюс нужно предусмотреть возможность расширения. Когда поймём это, сможем составить списки необходимых ресурсов.

Взяв в руки tabulae, мы начали высчитывать параметры будущего лагеря и то, что в нём должно быть. Нужны будут дополнительные тренажёры, адаптированные под иную подготовку. Конечно, силовые, как в обычных лагерях, но также акцент на выносливость, ловкость, развитие незаметности, сложные полосы препятствий. Помимо стандартных построек — конюшни, rhodus (площадка для подготовки кавалерии), fabricae (кузницы), учебные помещения для теории. Преторий лагеря, столовая, balneae (бани), склады — всё необходимое для военного хозяйства.

Я даже не заметил, как наступил вечер за всеми этими расчётами.

— Это будет очень необычный castrum, Август, — поджав губы, заметил Декстер. — И очень дорогой.

— Верно, — согласился я. — Он будет стоить, как два легиона.

— И ты хочешь построить ещё несколько подобных лагерей?

— Это необходимо, мы уже обсуждали, — устало пояснил я. — Наша Империя имеет очень разные местности. Давай назовём их биомами. Есть биом леса — в нём нужно уметь передвигаться, не заблудиться, добывать пищу, ставить и распознавать ловушки. Есть горный биом — там важны умение ориентироваться, знание перевалов, навыки выживания. Есть степь, где тактика иная. Я уже молчу про пустыни, как в Африке. Поэтому наш легион состоит из трёх видов войск. Биомы лесов и гор недоступны для кавалерии — там нужны велиты. А для степи кавалерия, где велиты уязвимы.

— Почему не создать несколько малых вспомогательных войск для каждого биома?

— Потому что сегодня нам нужна подготовка в лесах германцев, завтра — против mauri в Африке, а потом — против сарматов в степи. Да, у нас получаются дорогие и универсальные воины, но создавать раздельные войска ещё дороже. К тому же взаимодействие...

— Да-да, я помню, — решил прервать мою очередную нудную лекцию Тит. — Значит, когда будет ясно место для лагеря, мы отправляемся туда, я оставляю людей строить castrum, а после этого занимаюсь набором кавалерии, так?

— Да, верно. А после этого, скорее всего, к вам для тренировок присоединятся некоторые дивизии преторианцев. Опять же, не все, пока только для опыта. Возьмём Custodes Aerarii под началом Регула. Их тоже нужно учить особым вещам, так что время терять нельзя. В общем, когда все будут в сборе, я сам приеду туда.

— Ты уверен?

— Я устал от Города, — признался я. — К тому же я уверен, что нужен там, для наблюдения и оперативного решения вопросов.

— Это разумно.

— Тогда, если нет больше вопросов, заканчиваем.

После того как Декстер покинул меня с необходимыми расчётами, я растянулся в кресле. Надо бы поскорее организовать там лагерь и сбежать. Этот сидячий образ жизни, конечно, необходим, но я чувствую, как теряю форму, затекая в креслах.

Получится ли у меня создать высокомобильный диверсионный корпус? Идея неоднозначная, но очень заманчивая. Если всё выйдет, войны станут намного короче... и куда более жестокими. Да, это уже перестанет быть священнодействием. Но это естественный процесс, я лишь его ускоряю.

***

931 (178) 10 марта, Нижняя Мёзия, Марцианополь, кабинет Фабия

Когда за его гостем захлопнулась дверь, Фабий с облегчением выдохнул. Сколько же усилий стоило ему найти участников для новых колоний — только он знал. Увы, это никак не отразится в отчётах, которые он направляет Августу. Зима прошла быстро, но хлопотно. Несмотря на то что он находился в столице провинции и располагал административным ресурсом, дело не ограничивалось простыми распоряжениями. Пришлось не только раздавать указания подчинённым, но и лично ездить, договариваться и уговаривать.

Первый раз он отправился за ветеранами в Эск (Oescus) — важный военный центр на Дунае. Но, к сожалению, понимания там не нашёл, да и нужного количества ветеранов не оказалось. Тогда ему посоветовали отправиться в Дуросторум (Durostorum) — другой крупный укреплённый лагерь, расположенный гораздо ближе к лимесу. Именно это и сыграло свою роль. Там он нашёл несколько контуберний (contubernia) в полном составе — воинов, которые как раз раздумывали, где обосноваться после службы.

Сначала они отнеслись к предложению без энтузиазма: земля оставалась в аренде и не становилась их собственностью. Однако после долгих разъяснений о преимуществах такого устройства — наследственная передача надела, возможность строить дом и жить на нём без страха потери — они начали менять своё мнение. Конечно, это был не лучший вариант по сравнению с полноценным земельным жалованием, но воины понимали, что наделов на всех не хватает. Ключевым фактором стало то, что они могли селиться вместе, не разрывая братства, сложившегося в годы службы. Перспектива жить бок о бок с теми, кому доверяешь, сыграла решающую роль. В итоге Фабий договорился, что к началу весны ветераны выдвинутся на подготовленные для них земли.

Однако, если с ветеранами он и так знал, что будет сложно, но решаемо, то вот как привлечь пролетариев (беднейших граждан без имущества) — он просто не знал. Фабий разослал объявления (edicta) по муниципиям своей провинции, но отклика не получил. Зима подходила к концу, а проблема оставалась нерешённой.

В конце концов, он решил расширить поиски. Курьеры с его письмами разъехались в Верхнюю Мёзию, Дакию, Фракию и Македонию. Это наконец принесло хоть какой-то результат: в Марцианополь начали стекаться люди, жившие на грани нищеты в городах, готовые рискнуть ради новой жизни.

Фабий понимал их сомнения и старался быть с ними мягче, подробно разъясняя перспективы и обеспечивая поддержку до наступления весны. Однако, чем больше он общался с ними, тем сильнее его терзали сомнения. Было видно, что не все они осознают, с чем столкнутся. Многие никогда не работали на земле, а среди них были разные люди — не то что ветераны, которые знали друг друга.

Тем не менее, приказ Августа был отдан — а значит, его нужно выполнять. Хоть бы этот год удалось протянуть. А если не получится… Что ж, это будет не его вина. Значит, сам подход оказался ошибочным.

И вот сейчас от него вышли последние желающие вступить в колонию из числа пролетариев, и наконец нужное количество было набрано.

Чтобы хоть как-то облегчить им предстоящий год, Фабий прежде всего поселил их в одной гостинице (mansio), чтобы они успели познакомиться и привыкнуть друг к другу. Он отлично знал, насколько важны взаимопонимание и сплочённость в любом хозяйстве.

Поскольку они были почти нищими, он выделил из муниципального фонда средства на их прокорм — но с чётким условием, что это лишь до начала весенних работ. После этого они обязаны будут отправиться в колонию и приступить к труду.

Сильно давить на них он не мог, но всё же решил проявить строгость. Он ясно дал понять, что в случае побега или отказа от исполнения условий их разыщут и заставят отработать выданные средства наравне с государственными рабами. Судя по всему, это возымело эффект — после этого разговора переселенцы стали заметно покладистее.

Во-вторых, он нашёл время объяснить им, какое хозяйство их ждёт, как оно устроено и какие обязанности им предстоит выполнять.

Было забавно наблюдать их реакцию. На лицах одних читалась откровенная скука и уныние, другие выглядели задумчивыми, но что у них было на уме — оставалось загадкой. Однако среди этих бедолаг нашлись и те, кто проявил живой интерес и начал задавать вопросы.

Фабий немедленно обратил на них внимание и уделил им особое время. Именно такие люди могли стать ядром будущего хозяйства.

Наконец, прибыл виллик (vilicus) — управляющий той виллы, куда предстояло отправиться новоиспечённым колонистам. Фабий передал ему все дела, объяснил ситуацию, указал на толковых людей и на тех, кто явно склонен к безделью. Теперь он мог выдохнуть — работа по набору была завершена.

***

931 (178) 10 марта, Верхняя Паннония, Карнунтум, претура лагеря

Карнунтум просыпался с первыми лучами солнца, которые окрашивали крыши бараков в бледное золото. Воздух наполнялся запахом древесного дыма, мокрой земли и железа – кузнецы с самого утра правили доспехи и точили гладиусы. Лагерь гудел от подготовки к походу: легионеры проверяли снаряжение, упаковывали походные тюки, лошади нетерпеливо били копытами по влажной земле.

На форуме лагеря (principia) Легат Августа-пропретор (Legatus Augusti pro praetore) Пертинакс, верхом на коне, в окружении трибунов и центурионов, осматривал последние приготовления перед выходом. Всё, что можно было предусмотреть для кампании этого года, он учёл.

Именно этим и велика римская армия – никакие варвары с ней не сравнятся. В армии всё должно подчиняться дисциплине и порядку, работать чётко, без перебоев. Каждый легионер должен знать своё место, каждый пилум и мешок с зерном – находиться там, где требуется. Только чёткое планирование, отлаженная система снабжения и надёжная логистика могли обеспечить победу.

Вчерашний дождь превратил дороги в грязь, и кальцеи легионеров тяжело хлюпали по мокрой земле. Они сами были укутаны в плотные сагумы, а кто побогаче – имел ещё шерстяные и меховые обмотки. Калиги в такой местности не стоило носить – если не хочешь, чтобы солдаты заболели в первые же дни. Их вытащат из мешков уже ближе к лету, когда установится тёплая погода.

По-хорошему, сейчас Пертинаксу следовало бы направиться на юг, вдоль Дуная, чтобы контролировать кампанию против роксоланов. Но политика вносила свои коррективы в военную стратегию – он должен был лично присутствовать в северных германских землях, где предстояло заменить глупых вождей не менее глупыми старейшинами.

Пертинакс вздохнул, обдумывая это не слишком приятное решение. Он надеялся, что марш по землям германцев пройдёт без заминок. В этот раз он уделил особое внимание разведке – удивлять могли не только римляне, а на войне случается всякое. Лишь имея точные сведения о противнике, можно выбрать победную стратегию.

Что же, остаётся надеяться, что на первом этапе кампании против роксоланов его легаты не допустят ошибок. Не должны. Всё было тщательно рассчитано. Даже фураж и снабжение языгов – их готовили к раннему выступлению.

Коней начали откармливать ещё за месяц до начала похода, получив соответствующие гарантии от своих патронов. Это стоило дорого, но определённо было оправдано.

Августы высоко оценили его инициативу. Теперь важно оправдать их ожидания.

К ним подбежал один из фабров с докладом:

— Ave! Pons translaticius et pontes fluctuantes inspecti sunt, omnia in ordine, dux! [Аве! Постоянный мост и понтонные переправы проверены, всё в порядке, дукс!]

Пертинакс кивнул головой:

— Ave, hoc est bonum. [Аве, это хорошо.] Следите, чтобы телеги с провизией шли отдельной колонной. Нам нужно выдержать темп марша. Десять миль в день, отдых в лагере.

Фабр гулко стукнул кулаком в грудь и поспешил исполнять приказ.

После этого Пертинакс обратился к своим легатам:

— Что же, мы готовы к выходу. Mars nos benedicat! Можете возвращаться к своим. Проверьте ещё раз дисциплину!

Ему ответили военным приветствием и разошлись по местам.

В sacellum (храме лагеря) перед статуями Юпитера и Марса уже были принесены жертвы. Аугуры провели auspicium (гадание по птицам) и уверили, что всё в порядке. Сам Пертинакс не особенно полагался на эти знаки, но сегодня, испытывая лёгкое волнение, был готов следить за всеми предзнаменованиями. Пусть Август и учит, что Логос — основа мироздания, но он же и не отрицает богов, а значит, гневить их не стоит. А уж как именно они согласуются с Логосом, его заботило меньше всего. Он был готов воспринимать философию лишь прикладном виде.

Наконец, tubae (трубы) огласили утренний воздух. Прозвучал сигнал signum profectionis — приказ к выступлению. Когорты начали выходить из лагеря по Iter Istrum, отправляясь к границе.

Пертинакс ещё раз окинул взглядом лагерь и повернулся к своей свите:

— Вперёд! Нам нужен не только мир, но и порядок. И первые у нас на очереди — буры. Пройдёмся "мирным" маршем с заката на восток!

В ответ послышались приглушённые смешки на забавную армейскую шутку. Шутка уже начинала приживаться в армии. Конечно, это не был привычный для легионеров поход с резнёй и захватом добычи, но Пертинакс учёл это заранее. Чтобы компенсировать отсутствие обычной военной добычи, он пообещал воинам дополнительную премию по завершении кампании. Это успокаивало легионеров, а значит, позволяло удерживать дисциплину.

В землях квадов они прошли мимо их нового главного поселения, которое квады назвали Квадарбург (Quadarburg) — «город квадов». Само название резало римский слух, и Пертинакс подумал, что в будущем его следовало бы переименовать — что не раз случалось в истории. Поселение начали строить для централизации власти и удобства в общении старейшин. К этой идее квады пришли сразу после маркоманов, основавших Маркомар (Marcomara) — объединённый центр их племени, и языгов, чей сенат теперь заседал в укреплённом поселении Партиска.

Возможно, в будущем эти поселения дорастут до статуса муниципиев, но пока это преждевременно. Варвары ещё не привыкли к городской культуре, и их поселения представляют собой скорее неопрятные скопища жилищ. Однако даже такие изменения уже дают результат — рынки, которые организовали в этих поселениях, заметно меняли уклад их жизни. В Квадарбурге сенаторы квадов пообещали Пертинаксу не только пополнение припасов, но и проводников в земли буров.

Римские карты и отчёты спекуляриев о здешних землях были недостаточны для похода в малознакомую местность, особенно весной, когда грунт ещё не высох. К тому же путь осложнялся холмисто-горным рельефом и густыми лесами, идеально подходящими для засад. В целом, открытого сопротивления ожидать не следовало, но быть уверенным в чём-то при столкновении с германцами было невозможно. Пертинакс также понимал, что в горах возникнут сложности с обозами — лошадям и вьючным животным будет трудно передвигаться по склонам. Всё это замедляло продвижение и не позволяло легионам идти с привычной скоростью.

Покончив с делами у квадов, Пертинакс вывел войска к землям буров спустя пятнадцать дней после выхода из Карнунтума. Самое сложное только начиналось. Раздав приказ о повышении бдительности, он велел армии двинуться вперёд — в земли, куда ранее римские легионы ещё не заходили.

Когда они остановились в пяти милях от ближайшей деревни, Пертинакс отправил вперёд квадов-проводников вместе с римскими спекуляриями для разведки и подтверждения, что все договорённости остаются в силе. Уже ближе к вечеру, перед вечерним разводом, вернулись разведчики, причём не одни — с ними шли двое местных.

Буры оказались высокими, широкоплечими людьми с грубыми чертами лиц, обветренными от постоянного ветра и мороза. Их светлые, спутанные волосы спадали на плечи, а густые бороды, хоть и не такие длинные, как у северных варваров, скрывали часть лиц. Они носили одежду из грубой шерсти, подпоясанную кожаными ремнями, а на плечах висели меховые накидки — защита от холодного ветра. Вместо сандалий — простые кожаные кальцеи, перевязанные ремнями. Один из них держал у пояса длинный нож, который они называли scramasax, а второй — примитивный деревянный щит, украшенный выжженным символом клана.

Перед шатром Пертинакса горел костёр, к которому провели гостей. К ним вышел сам Пертинакс, а вместе с ним трибун, имевший опыт переговоров и владевший их языком. Наконец, первый бур, хмуро оглядываясь на римлян, заговорил:

— Мы пришли. Хотим знать: слово — железо или ветер?

— Слова Рима — камень. Оно стоит твёрдо, — холодно, но уверенно ответил трибун.

Второй бур, более молодой и настороженный, спросил:

— Рим охраняет квадов и маркоманов. Что с нами? Где щиты?

— Мы говорили так же. Теперь у нас порядок. Закон, — спокойно, но с нажимом ответил квад-проводник.

— Если буры держат слово — Рим держит щиты над вами, — жёстко добавил трибун.

Некоторое время старейшина буров молча обдумывал слова. Затем, прищурившись, снова заговорил:

— Нет разбоя. Нет крови. Так говорят квады. Но если кто придёт? Племена с севера? Те, кто не хочет порядка Рима?

Трибун Ливий, не спеша, глядя бурям прямо в глаза, ответил:

— Рим держит границу. Если кто идёт — Рим видит.

Младший бур перевёл взгляд на квадов и спросил:

— А вы? Теперь как римляне?

— Мы не рабы, — спокойно, но с гордостью ответил квад. — Мы держим закон. Теперь он и ваш.

Старейшина, ещё немного подумав, сплюнул на землю и сказал:

— Если слово — камень, мы его не сломаем.

Ливий дал знак легионерам ослабить хватку на копьях и ответил:

— Тогда идите. Завтра — подпись договора.

Старейшина ударил себя в грудь, подтверждая, что понял и принял. Уже перед тем, как уйти, молодой бур, бросив взгляд на римлян, сказал:

— Рим держит слово. Мы — смотрим.

Когда они скрылись в темноте, Пертинакс спросил:

— Чего они хотели?

— Хотели убедиться, что договор в силе, — устало пояснил трибун. — Ну и что мы не учиним разбоя, защитим их от соседей.

— Я так понимаю, что нам предстоят такие разговоры перед каждым селением? — криво усмехнулся легат. — О, боги, дайте нам сил!

Глава 34

931 (178) 16 марта, Рим, Палатиум, кабинет Коммода

Вновь просмотрел список преторианцев, которые дали наиболее интересные ответы. Конечно, многие сказали именно то, что ожидало от них услышать начальство. Но нашлись и такие, кто, похоже, отвечал действительно по собственному разумению. Чтобы в этом удостовериться, я провожу с ними индивидуальные собеседования. Пока практика показывает, что они действительно говорили честно — и это радует.

Я уже отобрал подходящих преторианцев для разведки, контрразведки, а также людей, которые подойдут Регулу для экономической дивизии. Однако, как и следовало ожидать, сложнее всего оказалось с дивизией внутренней безопасности. Здесь нужны люди, которые понимают суть своей работы, осознают её важность, но при этом и те, кому я смогу доверять. Пока их немного, но я не отчаиваюсь — даже если это будет самая малочисленная дивизия, пусть так. Главное, чтобы в ней оказались подходящие люди, которые не напортачат. А мясо нарастим позже. Впрочем, это и не та структура, где численность важнее качества.

Сейчас ко мне должен зайти один интересный преторианец.

Наконец, мое ожидание прервали, дверь приоткрылась, и вошёл Тертуллиан.

— Тиберий Валерий Нумий прибыл, Доминус. Как вы и просили, провёл его сразу.

— Всё верно, — я привстал из-за стола. — Сальве, Валерий Нумий! Проходи, присаживайся.

— Аве, Август! — отозвался он, ударив кулаком в грудь.

Он уверенно шагнул в кабинет и сел напротив меня. Я внимательно всмотрелся в его грубоватое, но открытое лицо. Информацию по нему я уже собрал. Пока он обычный преторианец, принят в гвардию всего три года назад. До этого отлично проявил себя в Девятом легионе, где отслужил положенные двадцать лет. Сейчас ему сорок один — стандартный возраст для вступления в Преторию.

В этом возрасте у человека уже успевает угаснуть юношеский пыл, развеяться иллюзии. Это опытные, прожжённые воины, многие из которых участвовали не в одной кампании. С одной стороны, хорошо — они надёжные, закалённые. С другой — таких сложнее агитировать, труднее увлечь чем-то новым, да и учатся они уже не так быстро.

— Валерий, скажи, у тебя есть предположение, почему я тебя вызвал?

Тот задумался, потом ответил слегка неуверенно:

— Это связано с теми вопросами, что нам задавали недавно?

— Верно! Это связано с ними, — я расслабленно откинулся на спинку стула. — Но как видишь, вызывают не всех. Почему, как думаешь?

— Не могу знать, Август, — он колебался, затем добавил: — Хотя, возможно, мои ответы отличались от других?

Я с интересом взглянул на него. Пока он соответствует моим ожиданиям.

— Ты прав, Валерий. Твои ответы действительно отличаются. К сожалению, большинство твоих братьев решили сказать то, что, как им казалось, мы хотим услышать. Но ты расслышал главное. Мы ожидали честных ответов. И сейчас я хочу ещё раз убедиться в этом. Ты помнишь вопросы?

Он немного подумал и кивнул:

— Не все. Но многие запомнил.

— Какой запомнился лучше всего?

— Первый. Он был самым необычным. Думаю, на него трудно ответить так, чтобы угадать, чего от тебя ждут.

— Не надо ничего угадывать, — пояснил я. — Нам нужны все виды преторианцев. И те, кто накажет варваров, и те, кто охладит пыл патрициев. И те, кто поставит на место наглых торговцев… Ты помнишь свой ответ?

— Да, — твёрдо ответил он. — Могу повторить хоть сейчас.

Я молча кивнул.

— Преторианец, легат, сенатор, варвар. А вообще, выбрал бы всех.

— У тебя хорошая память, — заметил я.

— Да, не жалуюсь.

— Почему ты первым назвал преторианца? Разве они не твои братья?

— Я дал sacramentum Августам! Я рад служить среди братьев. Но тот, кто нарушил клятву, мне не брат.

— Хорошее замечание. Значит, ты ненавидишь предательство? Был у тебя такой опыт в жизни?

— Нет, — он мотнул рукой. — Слава Марсу, меня никто не предавал. Но отец воспитал меня так, чтобы верность и доблесть были моими спутниками по жизни. Я прошёл через многое и могу сказать: без этих качеств я бы давно сгинул. На этом и держится братство — когда ты знаешь, что тебя не предаст товарищ. Это помогало мне до сих пор, и я буду ценить это до смерти.

— Не все братья разделяют твои убеждения, — заметил я. — Есть и те, кто может поступиться словом ради денег.

— Есть, — кивнул он. — Но мне они не братья.

— Не скрою, этот первый вопрос был с подвохом, и многие ответили на него по-разному. Но лишь немногие назвали там преторианца. А тем более — первым. Ты назвал. Поэтому я расскажу тебе, для чего всё это. Но сначала… можешь поклясться, что всё, о чём мы здесь говорим, останется между нами?

— Если это не нанесёт урона моей чести, службе и прежним клятвам — клянусь!

— Это не нанесёт никакого урона, — спокойно ответил я.

Помолчав немного, я начал:

— Претору ждут перемены, ты знаешь. Именно поэтому мы и задавали вопросы. Но пока только префекты знают, как именно она изменится. Теперь узнаешь и ты. Будет восемь частей, дивизий…

И я вкратце объяснил ему цель и назначение каждой дивизии.

— Как видишь, мы этим желаем укрепить порядок. Когда-то Август, создавший Претуру, видел её целью лишь личную безопасность. Но Рим стоит на фундаменте порядка, а крепкие стены нуждаются в прочных подпорках. Принципат не может стоять на месте — Императору нужны верные люди, которые защитят его не только от врагов снаружи, но и от предательства внутри. Чтобы их не смогли подкупить те, с кем они обязаны бороться. Ни одна защита не поможет, если сами преторианцы не будут верны своему долгу. Им даётся больше власти — но и больший контроль. Для этого и создаётся восьмая дивизия. Её цель — не следить за братьями, а следить за тем, чтобы среди нас не оказалось тех, кто способен их предать.

Валерий слушал внимательно, не шевелясь.

— Многие могут сказать, что дивизия внутренней безопасности — это надзор над братьями. Но это не так. Речь идёт о disciplina и fides. Без них не бывает ни армии, ни Рима. Без них мы просто толпа с мечами. Восьмая дивизия охраняет не людей, а честь Претуры. Позорить её будут не те, кто следит за порядком, а те, кто его нарушает. Мы не трогаем верных. Но предавший клятву не просто теряет братьев — он больше не человек. Он чужой среди нас. Если уж говорить о братстве, вспомни легион. Центурион следит за своими солдатами не потому, что не доверяет им, а потому, что они должны держать строй. Если один подведёт, пали все. Так и мы стоим плечом к плечу, и если кто-то колеблется, мы должны знать это первыми. Дисциплина — наш щит.

Преторианец задумчиво кивнул.

— Теперь я хочу услышать, что ты думаешь об этом.

Валерий помолчал несколько мгновений, обдумывая мои слова, затем ответил:

— То, как вы это объяснили, кажется справедливым. У нас не было своих цензоров, как у сенаторов. Но если кто-то решится на предательство, на нарушение клятвы, он становится врагом государства. Таких нужно наказывать.

— Ты понимаешь, что это за дело. Это честь, но не для каждого. Не каждый может выдержать такую службу. Ты готов взять на себя эту ношу? — прямо спросил я.

С воинами надо говорить открыто — намёки они не ценят. Я уже решил, что он подойдёт для этой службы. Конечно, должность префекта пока оставалась вакантной, но выбирать людей для дивизии следовало уже сейчас. Предлагать столь высокую должность сразу было бы опрометчиво.

Валерий встал, ударил кулаком в грудь и твёрдо ответил:

— Если Август поручает мне это — я сделаю так, чтобы Претуре не пришлось краснеть ни перед богами, ни перед Римом!

— Это то, что я хотел услышать, — кивнул я. — Но, как понимаешь, дело это новое, и тут многому придётся учиться. Оно отличается от той службы, что ты несёшь сейчас. Ты готов учиться?

— Да, готов! — коротко и решительно ответил он.

Я решил сразу же начать его обучение, пусть пока лишь в форме беседы. Я описал ему основные принципы работы дивизии, границы дозволенного, её обязанности и права. Валерий оказался сметливым, схватывал всё на лету, задавал нужные вопросы в нужный момент. Затем я объяснил ему структуру новой дивизии, её иерархию и взаимодействие с остальными.

— Пока идёт обучение, никаких изменений в работе Претуры мы не вводим, — пояснил я. — Восьмая дивизия, возможно, останется самой малочисленной. Но это не страшно. По силе и значимости она будет наравне с остальными. Всё, о чём мы говорим здесь, останется лишь среди своих. Это знания только восьмой дивизии.

Я выдержал паузу и добавил:

— Присматривайся к братьям. Если видишь тех, кто годен для этой службы — сообщай. Я сверю их со своими списками. Позже ты узнаешь своих будущих товарищей.

Помолчав, я открыл шкафчик стола и достал тессерии.

— Это тессеры для Претуры. Общие — для всех. Но для каждой дивизии будут свои.

Я протянул ему бронзовую тессеру — знак допуска.

— Возьми. С этого дня ты не просто преторианец. С этой тессерой ты имеешь вход ко мне в любое время — если будет угроза Претуре, если ты увидишь предательство, если потребуется решение, которое нельзя доверить никому другому. Даже если нужен совет или вопрос — приходи смело.

Я взглянул на него.

— Покажешь её моему рабу — он сразу проведёт тебя ко мне. Он знает, что это значит.

Валерий кивнул и бережно принял тессеру. На этом я решил закончить нашу беседу.

К сожалению, впереди ещё немало собеседований. Не все из тех, кого я вызову, окажутся подходящими для дивизии внутренней безопасности. Некоторых придётся распределить в контрразведку, других — в политическую дивизию, а кого-то направить в обычную разведку.

Каждому из них предстоит своё испытание, и мне нужно быть уверенным, что они займут верное место.

***

931 (178) 28 марта, земли буров

Легион легата про-претора Пертинакса спустя два дня разделился на центурии. С помощью буров из уже пройденных селений, а также квадов, солдаты расползлись по землям племени. Идти одной колонной через каждое малое поселение заняло бы слишком много времени, а впереди ещё оставались их соседи.

Пертинакс стремился как можно быстрее завершить дела и вернуться на юг, чтобы соединиться со своими легионами в землях роксоланов.

До сих пор они прошли три селения, и в каждом из них смена вождя прошла без сопротивления — либо прежний вождь сам сложил полномочия, либо новые условия были восприняты без открытого возмущения.

Теперь их отряд расположился перед очередной общиной, куда, как обычно, ещё утром были отправлены фрументарии вместе с германцами. Но прошло уже более пяти часов, а те не возвращались.

Задержка означала либо неповиновение, либо угрозу. В любом случае, действовать нужно было немедленно.

Пертинакс уже собирался отдать приказ на выдвижение в селение, когда к нему подошёл один из фрументариев, ведя за собой какую-то грязную, растрёпанную девчонку. Её одежда была в лохмотьях, волосы спутаны, на лице — следы усталости и страха. Казалось, она продиралась через лес, не разбирая дороги.

— Аве, дукс! Мы поймали эту дикарку недалеко от лагеря. Она бежала к нам и говорит, что должна поговорить с римским вождём.

— Ты понимаешь их язык? Спроси, зачем она здесь.

Фрументарий обернулся к девчонке и сурово задал ей вопрос. Она что-то быстро и сбивчиво заговорила, испуганно косясь на Пертинакса. Наконец, фрументарий прервал её и перевёл:

— Она говорит, что их вождь узнал о соглашении старейшины с нами. Он собрал всех воинов, окружил наших послов и перебил их, даже не пытаясь слушать. После этого он приказал жителям бежать в лес. Кто отказался, того он бил, пока не подчинились. Сейчас все укрыты в лесу под охраной его ближников, а сам он засел в селении.

Девчонка продолжала говорить, и фрументарий нахмурился:

— Она внучка старейшины. Тот отвлёк стражу, и она смогла сбежать. Старейшина просит не учинять расправу.

— Не учинять расправу?! — Пертинакс взревел так, что ближайшие воины повернулись в его сторону. Его лицо налилось багрянцем. — Они подняли руку на Рим! Они убили римлян! Это останется без ответа?!

Девчонка снова заговорила. Фрументарий перевёл, теперь уже с явной тревогой:

— Она говорит, что их вождь, скорее всего, уже отправил людей в соседние общины за помощью.

Пертинакс сплюнул на землю:

— Проклятый варвар! Спроси её, куда и в каком направлении послали гонцов.

Фрументарий коротко обменялся словами с девчонкой и доложил:

— Они скорее всего уже в пути. Если поспешить, можно их догнать.

Пертинакс обернулся к префекту алы:

— Ты слышал, куда направились гонцы! Бери своих людей и скачи, что есть силы! Мы же выкурим этого пса из его логова!

Он был взбешён. Он слишком полагался на обещания варваров, что всё пройдёт без осложнений. Нужно было делать, как с языгами — окружать селения, чтобы ни одна тварь не успела сбежать. Теперь, если соседи успеют подняться, эта кампания перестанет быть мирной и может затянуться.

Что вообще возомнил о себе этот глупый пёс? Бросить вызов Риму? Видимо, за своим мёдом они совсем позабыли, кто здесь хозяин.

Не теряя времени, отряд двинулся к селению, что находилось в четырёх милях. По пути к Пертинаксу поспешно подошёл один из буров из предыдущих селений. Он что-то быстро заговорил на своём собачьем языке.

Пертинакс недовольно нахмурился, но к ним вовремя подошёл трибун Ливий, который, выслушав варвара, перевёл:

— Он спрашивает, если Рим будет лить кровь.

Пертинакс прищурился и процедил:

— Скажи ему, что Рим льёт кровь тех, кто предаёт слово. Эти варвары убили римлян — и получат наказание. Это селение недостойно быть свободным. Если старейшина не смог справиться с вождём, значит, он ничтожен. Все, кто взял оружие, умрут. Остальные — половина в рабство, половина под власть их же сородичей. Пусть следят за ними, как за недостойными.

Трибун передал его слова, бур что-то возразил, но после нескольких фраз сдался.

— Вроде его примирило то, что мы дадим им часть жителей, — пояснил Ливий.

Пертинакс усмехнулся:

— Вот и отлично. Теперь это их проблема.

Наконец, они остановились в прямой видимости селения. Это было поселение средних размеров, а значит, внутри могло находиться от 100 до 250 воинов.

Сопротивление варваров выглядело глупым, но если они настроены решительно, то способны нанести урон. Пертинакс этого не желал. Уже достаточно было убитых фрументариев, и терять легионеров за какое-то вшивое селение он не собирался.

Пусть это займёт чуть больше времени, но они начнут осаду по всем правилам римской тактики, исключая ненужные потери.

Селение было окружено частоколом из грубо обтёсанных брёвен, за которым угадывались крыши длинных деревянных домов. Здесь не было настоящих каменных стен, как в римских городах, но защита у варваров была неплохой. Узкий проход между воротами мог стать ловушкой для атакующих, но Пертинакс уже решил, как обратить это препятствие в преимущество.

Воины буров, засевшие внутри, не делали попыток атаковать первыми. Они знали, что римляне пришли за местью. Ворота были заперты, а на деревянных платформах за частоколом уже стояли варвары с копьями и дротиками, готовые к защите.

Пертинакс поднял руку, и центурионы подали команды. Инженерные отряды быстро подтянули баллисты — осадные машины, способные пробить даже крепкие ворота. Несколько манипул тяжеловооружённых легионеров выстроились в боевой порядок перед строем, готовые к атаке.

Позади стояли вспомогательные войска — лучники и пращники, которым было приказано подавить защитников на стенах, прежде чем начнётся основное наступление.

— Сначала стрелки, затем идём на штурм! — приказал Пертинакс.

По сигналу трубача римские лучники выпустили первую тучу стрел. Они били прицельно — в варваров, стоявших за частоколом. Пращники следом отправили град камней в головы защитников. Несколько буров с криками полетели вниз, хватаясь за горло, пронзённое стрелами.

Но варвары не сдавались. Они в ответ стали бросать дротики и ангоны, пытаясь достать римских лучников. Однако римляне были хорошо организованы — стрелки быстро отходили за щиты легионеров после каждого залпа, а те поднимали scutum, создавая надежную стену.

Тем временем баллисты выпустили первые снаряды. Тяжёлые болты с глухим треском вонзились в частокол, пробивая брёвна и сотрясая укрепления. Ворота дрогнули, но пока держались.

— Таран вперёд! — крикнул Пертинакс.

Два десятка легионеров подтащили массивный бревенчатый таран и с первого удара заставили ворота скрипнуть.

— Ещё раз!

Второй удар выбил верхние крепления. Щепки разлетелись во все стороны.

— Вперёд! Легионы — к стенам! — скомандовал Пертинакс.

Первая волна римлян двинулась к частоколу, держа над собой scutum, образуя testudo (черепаху) для защиты от оставшихся дротиков. Несколько человек не успели добраться — варвары метко забросали их камнями, и один солдат упал, схватившись за простреленное бедро. Но остальные добрались до частокола.

Оставалось лишь довершить штурм. Римляне ринулись в пролом.

Буры собирались сражаться до конца, хотя даже дуракам было ясно, что у них не было ни единого шанса. Те, кто ещё держался на ногах, бросились вперёд, размахивая длинными мечами и боевыми топорами.

Римские центурионы чётко направляли своих людей. Легионеры вошли в селение в плотном строю, прикрывая друг друга щитами.

— Держите строй! Не дайте им сбить порядок! — рявкнул Пертинакс.

Когда первые варвары ринулись в атаку, римляне встретили их организованным натиском. Короткие гладии вонзались под рёбра и в горло, а варварские топоры бессильно ударялись о scuta.

Кровь залила землю.

Несколько варваров попытались прорваться, но тут же были сражены. Легионеры действовали хладнокровно — каждый шаг вперёд был организован, каждый удар — точен. Варвары пытались биться хаотично, но их разбивали по частям, оттесняя всё глубже в центр поселения.

Вскоре стало ясно, что сопротивление сломлено. Вождь буров вместе с остатками своих воинов забаррикадировался в одном из длинных домов.

— Горящие стрелы! — приказал Пертинакс.

Римские лучники подожгли наконечники и отправили их прямо в крышу дома, где укрылся вождь. Сухие брёвна вспыхнули.

Варвары выбегали из горящего здания, но их встречали копья легионеров.

Последним вышел вождь с безумным взглядом. Пертинакс шагнул вперёд и с насмешкой посмотрел на него.

— Ты, пёс, решил бросить вызов Риму?

Тот что-то зарычал, как зверь. Ливий, который был неподалёку, быстро подскочил.

— Этот варвар говорит, что мы вторглись на его землю, и он её защищает.

Пертинакс усмехнулся:

— Мы пришли с миром! А ты первым пролил кровь, выкормыш!

Вождь расхохотался диким смехом и заговорил на ломаной латыни:

— Рим — не мир! В жопу твой мир! Это моя земля!

Пертинакс хмыкнул:

— Твоя земля уже не твоя. Теперь твоя судьба — гнить под ногами Рима.

Вождь прищурился, его лицо было искажено гневом.

— Бой! Один на один! Как хотят боги!

Пертинакс удивился:

— Ты хочешь вызвать меня после всего этого?

— Ты хочешь быть вождём? Докажи! Убей меня! Или ты трус?

Римлянин рассмеялся:

— Я уже вождь! Твои люди станут рабами Рима за пролитую кровь. Твои женщины и дети будут принадлежать твоим соседям, которые оказались умнее тебя.

— Проклинаю! — завыл варвар. — Вотан мне свидетель! Трус!

Пертинакс шагнул вперёд и ответил холодно:

— Ты сам себя проклял, пёс, когда поднял руку на римлян. Но за твои слова я вырву твой язык.

Он сделал знак своим людям. Воины расчистили место, образовав круг.

— Ты хочешь умереть с мечом в руке? Так и будет.

Пертинакс поднял свой длинный меч. Вождь буров, тяжело дыша, перехватил боевой топор обеими руками. Его лицо было искажено злобой, но в глазах уже читалась обречённость.

Пертинакс держал меч расслабленно, чуть опустив клинок, оценивая противника. Варвар был силён, но груб, его движения — неотточенные, полные ярости, но лишённые расчёта.

Первым бросился в атаку вождь. Он замахнулся топором, пытаясь ударить по диагонали, но Пертинакс легко уклонился, сделав шаг в сторону. Лезвие с глухим стуком ударилось о землю.

Не теряя времени, римлянин шагнул вперёд и сделал короткий укол в бедро противника. Варвар зарычал, но устоял, развернувшись и нанеся новый удар.

Пертинакс парировал, выставив меч плашмя, а затем резким движением вогнал клинок в бок врага.

Вождь ахнул, споткнулся, но всё же, собравшись с силами, попытался нанести последний удар.

Легат перехватил его руку, развернул корпус и с точным движением полоснул по горлу.

Тело варвара рухнуло на землю, заливая кровью потрескавшуюся землю.

Пертинакс вытер меч о плащ павшего и хмыкнул:

— Твои боги не помогли тебе.

К нему подошёл трибун Ливий.

— Селение захвачено. Что прикажешь с ним делать?

Пертинакс провёл рукой по подбородку, глядя на пленных буров.

— Всех воинов — казнить. Половину жителей в рабство. Половину — отдать нашим союзникам. Это селение недостойно существовать.

Он повернулся к своим людям.

— Сегодня Рим доказал, что с ним нельзя играть. Пусть варвары это запомнят.

Рим всегда карал тех, кто нарушает данное слово. Мир, как оказалось, еще не совсем надежная тактика, и варвары ее не оценили. Что ж, тогда надо применить проверенные временем традиции.

***

931 (178) 16 марта, Рим, Форум

После встречи епископа Елифтерия с Августом, вновь были собраны диаконы и пресвитеры, чтобы описать им разговор. Все слушали с волнением, когда он рассказывал о поведении отца и сына, о том, как они вели себя и что говорили.

В итоге выходило, что императоры не стремились загнать христиан в ловушку. Напротив, им был дан шанс исправиться.

Но больше всего присутствующих потрясло то, насколько осведомлён оказался Император Коммод в их вере. Это породило некие подозрения, и кое-кто осторожно намекнул, что здесь не обошлось без искушения Князя мира сего.

Однако епископ пресёк эти разговоры решительно. Его позиция была ясна: наконец примириться с властью.

Он вложил всю свою мудрость и убеждённость, чтобы наставить своих собратьев на путь мира.

Было постановлено, что в Риме им больше не нужно скрываться слишком сильно, но до окончательного решения проблемы не стоило открыто заявлять о себе.

Этим и воспользовался пресвитер Дорофей, решив наконец вновь выйти в Город. Всё же прятаться безвылазно — значит нести свой крест в страхе, а не в вере.

Теперь же, шагая по чистым улицам Рима, он наслаждался красотой города. Его путь лежал на Форум, где всегда можно было услышать последние новости.

Форум был не просто площадью — он был живым организмом, важной частью Рима. Без него немыслим был сам город. Здесь пересекались пути торговцев, политиков, философов и простого люда. Здесь витали новости, решались споры, произносились пламенные речи и заключались сделки.

Дорофей неспешно обходил Форум по краю, стараясь не упустить ни одной детали. Даже на окраинах его охватывал людской поток. В воздухе смешивались запахи свежего хлеба, благовоний, пота и дыма от уличных жаровен, где рабы готовили мясо на раскалённых углях.

Повсюду раздавались крики торговцев, предлагающих фрукты, специи, ткани и экзотические товары, привезённые со всех концов Империи. Кто-то расхваливал персидские ковры, кто-то зазывал попробовать египетские сладости. Сбоку раздавался голос ростовщика, расписывающего выгоду от займа.

Чуть дальше слышались более суровые звуки — лязг оружия преторианцев, которые патрулировали площадь. Их калиги стучали по каменным плитам, и звон разносился далеко. Все старались поспешно ретироваться с их пути. Люди старались не попадаться им на глаза — преторианцы редко интересовались законностью своих действий.

В другой части площади на задворках рабы суетились, спешно таская товары для своих господ, опасаясь гнева надсмотрщиков. Дорофей поморщился. Он был категорически против рабства.

Эта новая философия императоров ничего не поясняла на этот счёт. Но он был мудр и понимал — такие дела быстро не меняются. Он даже понимал самих Августов. Сколько раз в истории убивали поборников справедливости? Их осторожность в проповеди своей философии, возможно, была оправдана.

Он прошёл мимо величественных колонн Храма Сатурна, отбрасывавших длинные тени. Внутри хранилась государственная казна Рима. Рядом возвышалась Курия Юлия, где заседал Сенат — массивное здание с высокими окнами, за которыми вершились судьбы Империи.

Приближаясь к трибуне Ростры, украшенной бронзовыми носами захваченных пунийских кораблей, он замедлил шаг. Именно отсюда сенаторы и ораторы произносили свои речи, пытаясь влиять на народ.

Возле портиков, тихо беседовали философы, обсуждая учение стоиков. Дорофей некоторое время постоял рядом, слушая их диспуты. В целом он знал, о чём они говорили, и ничего нового для себя не услышал, поэтому двинулся дальше.

Чуть дальше, в портиках Базилики Эмилия, заседали судьи. Здесь кипели споры, адвокаты пытались убедить судей, а обвиняемые, окружённые родственниками, молили о справедливости и снисхождении.

Встречались и важные, богатые сенаторы, шествующие в белых тогах с алой каймой. Они двигались медленно, осознавая свою значимость. Рядом проходили всадники, их тоги были украшены тонкой алой полосой — знаком их сословия. Они тоже держались с достоинством, но всё же проще, чем сенаторы. Некоторые из них оживлённо спорили у лавок менял, обсуждая курс обмена драхм и денариев.

Но больше всего здесь было простых горожан, мастеров и ремесленников. Каждый занимался своим делом: кто-то торговал, кто-то чинил вещи, кто-то просто обсуждал последние новости.

В закоулках ютились бродяги и нищие, пытаясь поймать жалостливый взгляд прохожего. Когда-то Дорофей искренне сочувствовал им и желал помочь, но вскоре понял — большинство из них не хотели менять свою жизнь. Им не был нужен Христос, если только это не означало бесплатную еду или несколько медяков. Для них попрошайничество стало не просто средством выживания, а образом жизни.

Недалеко от философов стояли юноши, ученики риторов, повторявшие вслух латинские тексты, стараясь не отвлекаться на шум толпы.

В стороне, у Колонны Фока, громко распинался астролог. За несколько медяков он обещал раскрыть судьбу по звёздам. Кто-то слушал его с серьёзным видом, а кто-то, посмеиваясь, бросал ему вызов:

— Разве ты не знаешь, что твоя судьба — остаться без обеда?

А вот ещё одна часть мозаики Форума — актёры-ску́рры, разыгрывающие сатирическую сценку. Они высмеивали продажных судей, вызывая громкий смех толпы.

Наконец, он нашёл то, что искал.

В самом центре площади, возвышаясь над слушателями, оратор с горящими глазами говорил о философии Логоса.

— Император в своей мудрости открывает нам тайны мироздания! Он, достойный преемник Октавиана Августа, как и великий основатель Империи, заботится о просвещении народа Рима. Наш император Коммод показал нам, что в единстве сила! Единство в законе, в знании, в самой природе вещей! Но более всего он обеспокоен положением науки и судьбой тех, кто учит народ. Ведь если знания угаснут, что станет с Империей?

Вокруг оратора собралось немало слушателей — среди них были и всадники, и несколько учеников, и просто любопытствующие. Дорофей приблизился, чтобы лучше расслышать, о чём идёт речь.

— Да будет вам известно, что на празднике Януса Император Коммод открыл нам будущее Империи! Нас ждёт величие и слава, ибо он объявил о создании Университета! Это будет наша Alma Mater, где соберутся все знания Ойкумены! Вы слышали о великой библиотеке Александрии. Но в Университете будет ещё более грандиозное хранилище знаний, где каждый сможет найти манускрипты со всех концов мира. Но разве библиотекой славится Университет? О нет! Здесь будут преподавать все науки, какие только известны человеку! Более всего почёта достанется педагогам, ведь именно они понесут свет знаний в провинции Империи!

Оратор усиливал свою речь привычными ораторским жестами.

— Император желает, чтобы знания стали доступными для всех! Ведь именно это — основа Порядка! Невежество есть корень хаоса и беспорядка. Если мы хотим, чтобы Империя процветала и достигла величия, достойного Логоса, её жители должны быть образованы! В своей мудрости он понял: чем просвещённее народ, тем крепче Империя. Потому в своём благородстве он желает делиться знаниями не только с богатыми, но и с теми, кто достоин их, но не имеет средств. Только лучшие учителя будут преподавать в Университете, и учиться там — величайшая честь! Тех же, кто получит дар Минервы, Император освободит от платы за обучение, дабы позволить им прикоснуться к знаниям. Конечно, по завершении обучения, они смогут воздать Императору честь, служа ему, как предписывает долг. Но разве это не великая удача — быть замеченным Императором? Разве это не первый шаг на cursus honorum?

Затем он объяснял, как будет устроен Университет, какие блага он принесёт обществу и какие науки там будут преподаваться.

Дорофей слушал, затаив дыхание, боясь упустить хоть слово.

Спустя примерно полчаса, когда оратор уже начал сворачивать свою речь, пресвитер прислушался к разговорам окружающих. Люди начали обсуждать услышанное.

— Вот уже три месяца все только и говорят об Университете, — вздохнул толстяк в белоснежной тоге сенатора, сидевший в первых рядах.

— Что поделать, уважаемый Аеций, — ответил ему сопровождающий. — Не все живут в Городе, и не все могут приходить на Форум так часто, как мы. Для многих это по-прежнему новость.

Чуть дальше разговор был более оживлённым.

— Слышал, Гай? — толкнула в бок торговка своего соседа. — Говорят, в Университете сможет учиться всякий! Вот бы и мой Марк туда поступил…

— Ага, развесила уши! — усмехнулся её сосед. — Этот Порядок Императора всё равно больше для знати, чем для нас. Да и твоего Марка, если честно, Минерва как-то обделила…

— Говорят, что в Университете хотят учить и женщин! Разве это не безумие?

— Ты говори, да не пори чушь! Император мудр, а не безумен. Кто на трезвую голову будет говорить такое? Это же деньги на ветер! Опять, видно, наслушался греческих мечтателей…

— Император мудр! — с фанатичным огнём в глазах воскликнул какой-то ученик. — Когда же, наконец, этот Университет начнёт работать?

— Раз там лучшие учителя будут учить, то цену заломят такую, что только эквиты и патриции смогут туда попасть, — вздохнул кто-то из толпы.

— Неправда! Император добр ко всем! Порядок — для всех! Это закон Империи! Разве не видишь, что это сделано для нас, плебеев? Знать и так училась, а этот Университет — он для всех. Как вода в акведуке…

— Да, но ты знаешь, кому чистая вода, а кому сточные каналы…

— Чего гадать? Сейчас это только слова. Вот когда Университет откроется, тогда и будет что обсуждать.

— Император призвал всех лучших учителей для этого Университета!

— Вот именно! Знаете, как трудно теперь найти учителей на дом? Все словно с ума посходили! А какие цены заломили! Пока он строит этот Университет, нам чем учить своих детей?

— Да, согласен! Особенно греческие учителя возомнили о себе невесть что! Император в одном месте наводит Порядок, а в другом рушится!

В целом было видно, что народ настроен настороженно и скептически — что естественно для столь нового дела.

Но сам Дорофей, наслушавшись всех сплетен и обсуждений, брёл обратно, погружённый в размышления.

Это действительно была великая новость, которая не могла оставить его равнодушным.

Собрать воедино всю мудрость мира!

Кто мог даже мечтать о таком?

Он был согласен с самой идеей, но не мог решить, как ему, христианину, относиться к этому?

Вся мудрость — от Бога.

И если её здесь соберут, разве это не соразмерно замыслу царя Соломона? Только Соломон получил её от Бога единолично. А здесь — знания раздадут всем. Как Христос однажды насытил толпу хлебом и рыбой.

Да, это действительно великое дело!

Но как ему самому это воспринимать?

А раз там будут учиться все, значит, и христиане?

А если там соберут всю мудрость мира, будет ли там место учению Христа?

Глава 35

931 (178) 4 апреля, Рим, Палатиум, кабинет Коммода

Наконец, клубок задач и работы, который я сам себе создал, начал распутываться.

Во-первых, была завершена обработка опросов преторианцев, и я вернул своих подчинённых к изначальной работе — анализу экономики Рима. Список наиболее подходящих кандидатов постепенно сокращался. Уже были найдены надёжные кадры для всех дивизий, которым я делегировал часть работы по обработке данных и сортировке преторианцев.

Большой удачей для себя я считал Луция Домициана Нигера — потенциального префекта разведывательной дивизии. В ходе беседы с ним я понял, что это именно тот человек, который окажется на своём месте.

Когда я объяснил ему цели и задачи дивизии, в его глазах вспыхнул азартный огонь. Он сам подхватывал идеи, анализировал их, обсуждал и даже предлагал дельные решения. Как оказалось, прежде чем попасть в преторианцы, он служил фрументарием. Как он оказался в преторианской гвардии — отдельная история, но было видно, что человек вёл нескучную жизнь.

Видимо, его прельстил больший заработок, но со временем он застоялся и заскучал. И вот теперь ему предлагали по-настоящему интересное дело, в котором он разбирался и которое понимал.

Как же он восхитился, когда осознал, какого масштаба должна достичь его дивизия! Он тут же начал предлагать знакомых людей, которые могли бы пригодиться.

В этом я решил довериться ему, но обозначил, что все новые кандидаты пройдут углублённый опрос, и я лично проверю их результаты. Он похвалил этот подход и даже предложил несколько практических испытаний — на сообразительность и внимательность.

В общем, внутренне я ликовал.

Такому человеку можно поручить не только префектуру разведывательной дивизии, но и кураторство "Аквилы" — редкий случай, когда подобное кадровое решение оправдано.

Во-вторых, Декстер прислал отчёт о ходе обустройства тренировочного лагеря в Капуе.

Всё было согласовано с отцом, деньги и полномочия выделены, снабжение налажено. Воины, нанятые моим новообретённым легатом, начали привычную для себя работу — строительство каструма.

Пока не было необходимости уделять этому направлению больше внимания.

С Регулом я провёл обучающие беседы о финансовой безопасности, текущем состоянии благосостояния Императора, источниках дохода. Далее следовало разобраться с методами выявления недостач и злоупотреблений. Увы, сам я в этом не специалист. Имея лишь общее представление, я, можно сказать, вместе с Корнелием развивал это направление. К сожалению, напрямую узнать у мошенников их методы работы невозможно.

Свою команду Регул тоже подбирал осторожно, и в целом было видно, что он относится к делу ответственно. Увы, найти много подходящих помощников ему не удалось. Всё же дело это специфичное, требующее особых моральных качеств и профессиональных способностей. Но лиха беда начало.

Меня также порадовал Валерий, дважды запросивший у меня аудиенцию. Он накопил список вопросов по работе, уточнений, которые мы вместе разбирали. Более того, он осмелился поправить меня в некоторых предложениях, чему я был только рад.

Нет хуже ситуации, чем когда подчинённый видит ошибку, но молчит, боясь высказаться перед начальством. Увы, эта проблема не исчезнет и через тысячелетия — всё зависит от личных качеств руководителя. Ранее у меня не было большого опыта управления, но я читал о талантливых управленцах, умеющих работать в условиях многозадачности, и об их отношении к подчинённым. Практика показывает, что подавление инициативы, самодурство, нежелание слышать подчинённых — никогда не приводят к успеху.

Помимо этого, Валерий также предложил мне кандидатуры для своей дивизии — как среди преторианцев, так и со стороны. Я ему ответил так же, как и Домициану. Более того, в этом случае я выделю время для личного общения с каждым.

А самое главное — наконец завершена работа по анализу экономики Империи!

Наконец этот титанический труд завершён.

Я и раньше видел промежуточные результаты, которые меня не радовали. Но теперь, когда всё сводится воедино, картина выглядит ещё удручающе.

Я сказал отцу, что работа почти закончена и пора всем вместе это обсудить. Хотя, конечно, одного обсуждения мало.

Узнать текущее состояние экономики можно было бы и из обычных докладов. Но мы постарались выявить не только слабые места, но и потенциальные возможности, перспективы развития.

Пока мы решили представить результаты в узком кругу. А затем уже определим, кому и в каком виде стоит сообщить итоги. В конце концов, это может вызвать ненужную панику или спровоцировать лишние интриги.

Вот и сейчас я просматриваю эти результаты и размышляю над составом комиссии, которая их заслушает. Во-первых, разумеется, я и отец. Во-вторых, все мои подчинённые, участвовавшие в работе. Они и так осведомлены, а после слушания я планирую распределить их по проектам. В-третьих, необходимо пригласить Корнелия Регула — здесь будет много информации, касающейся его сферы.

Также потребуется присутствие потенциальных префектов дивизий — это будет полезно, но нужно согласовать с отцом.

Кроме того, должны быть советники отца, казначей Фиска. Остальных отец решит сам — кого стоит посвятить в эти дела.

Что ж, нет смысла оттягивать неизбежное. Нужно иметь мужество услышать правду, какой бы неприятной она ни была.

***

931 (178) 6 апреля, Рим, Палатиум, совещательный зал

За длинным столом собрались все члены Совета Принципата — на этом настоял отец.

Теперь это некий прообраз высшего государственного совета, который имеет консультационные и управленческие функции, особенно в вопросах законодательства, военной стратегии и финансов.

Это хорошее и верное решение для своего времени, но после доклада мы с отцом примем меры для его совершенствования.

С моей стороны были приглашены ключевые помощники, работавшие над анализом экономики.

Также присутствовали преторианцы — действующие и будущие префекты Претория. Их участие послужит гарантией порядка и благоразумия в обсуждении, если кто-то из сенаторов, юристов или прокураторов позволит себе излишние эмоции.

Стол был завален десятками вощёных табул, свитками и расчётами. Суммы налоговых поступлений, отчёты о расходах на армию, сведения о стоимости зерна в Египте, рост цен на рабов — всё это теперь собрано в единую картину.

Отец обвёл всех внимательным взглядом и сказал:

— Сальве всем присутствующим! Раз все собрались, мы можем начать это непростое совещание. Моим сыном и соправителем, Коммодом Августом, была начата огромная работа по изучению состояния нашей Империи. Такого сбора информации ещё никто не предпринимал. Конечно, у нас есть отчёты, но они не дают той целостной картины, которую Август собрал воедино со своими помощниками. Что ж, будет полезно нам всем услышать итоги этой работы, чтобы понять, в каком положении мы находимся.

Я встал со своего места и обратился ко всем присутствующим:

— Сальве всем! То, что здесь будет озвучено, может показаться знакомым. Вы можете спросить: что же особенного в этом отчёте? Особенность в том, что все сведения собраны воедино, и в таком виде они дают совсем иную картину, нежели рассмотренные по отдельности. Империя едина, и воспринимать её нужно так же. Когда мы смотрим на человека, мы видим его отдельные части тела, но главное — видеть целое. Так и с Империей: только так мы можем понять её истинное состояние. Мы принимаем решения, которые определяют судьбу Империи. От наших решений зависит, как она будет жить.

Я сделал небольшую паузу и продолжил:

— Один человек не смог бы охватить всё, поэтому мне помогали представители разных ведомств: цензоры, архивариусы, представители префектуры Города, кураторы, бенефициарии, квесторы и многие другие. Вы лучше меня знаете, кто принимал участие в этой работе. Я хочу выразить благодарность этим помощникам за их труд и за то, что они смогли собрать столь важные данные. Это значит, что мои слова обоснованы всей доступной информацией, которую можно было собрать в нашей Империи. Изложить всё это одному человеку будет сложно, поэтому я попрошу каждого из моих помощников огласить свою часть. В конце я и отец подведём общий итог.

И вот поднялся мой первый помощник с докладом. После вступления я вслушался в уже знакомые данные.

— Все мы знаем, как устроена система налогообложения в Империи, но моя обязанность — озвучить это.

Он выдержал небольшую паузу, окинув взглядом присутствующих, и продолжил.

— Основной источник дохода казны — земельный налог, Tributum Soli. Он взимается с землевладельцев, как римских граждан, так и провинциалов. Размер ставок зависит от региона, но в среднем составляет от десяти до двадцати процентов. Однако земли Италии, принадлежащие римским гражданам, освобождены от этого налога — вместо него они несут муниципальные обязательства. Подушный налог, Tributum Capitis, облагает всех свободных жителей провинций, за исключением римских граждан. Размер этого сбора варьируется в зависимости от социального статуса: городской житель, землевладелец, ремесленник — все платят по-разному.

Он неспешно перелистнул вощёную табличку, пробежался глазами по расчётам и продолжил.

— Далее идут таможенные пошлины, Portoria, как внутренние, так и внешние. Их размер варьируется от двух с половиной до пяти процентов от стоимости товара. Некоторые товары облагаются дополнительными сборами — это касается шёлка, специй, золота, серебра. Существует также налог на наследство, Vicesima Hereditatum, который составляет пять процентов, если имущество не передаётся ближайшим родственникам. Еще один налог — Vicesima Manumissionis, взимаемый при покупке и освобождении рабов. Кроме того, существуют специальные налоги, собираемые с колоний и муниципиев на общественные нужды, такие как строительство дорог, водопроводов, храмов.

Он сделал небольшую паузу и посмотрел на меня, ожидая кивка. Я молча дал ему знак продолжать.

— Наш анализ выявил ряд серьёзных проблем. Война на севере ослабила экономику. Разорённые провинции Паннония, Реция, Норик и Верхняя Германия сократили налоговые поступления, что увеличило нагрузку на другие земли, вынужденные покрывать расходы на армию. Италия, освобождённая от земельного налога, возлагает всю тяжесть налогообложения на провинции. В Египте и Африке неурожаи привели к снижению поставок зерна, что уже сказывается на Риме. В Галии и Испании увеличивается число уклонений от налогов среди крупных землевладельцев, и мы начали получать меньше поступлений, чем в предыдущие годы. В Азии и Сирии ситуацию спасает торговля, но сбор налогов там во многом зависит от компетентности прокураторов. Однако нередки случаи, когда торговцы занижают стоимость своих товаров при расчёте пошлин, а прокураторы закрывают на это глаза.

Он снова перелистнул табличку, постучал по ней ногтем.

— Ещё одна серьёзная проблема — злоупотребления частных сборщиков налогов, publicani. Они завышают ставки и присваивают часть сборов, и вместо того, чтобы приносить доход казне, эти деньги оседают в чужих карманах. Всем известно, что наместники и чиновники зачастую смешивают государственные финансы с личными, скрывая истинную прибыль своих провинций.

Я внимательно смотрел на лица наместников и сенаторов, которые шли пятнами от неприглядной истины. Думаете, что мы не способны разоблачить ваши махинации? Но это вы ещё не знаете, что вас ждёт...

Мой помощник ещё некоторое время продолжал доклад, раскрывая злоупотребления и объясняя причины падения доходов казны. После него выступил следующий докладчик.

— Мой доклад будет краток. Он касается расходов Империи.

Он сделал паузу, окинув взглядом присутствующих, и продолжил.

— Какова же цена нашего могущества? Армия забирает большую часть наших доходов — но может ли быть иначе? От 60 до 70% всех расходов уходит на военные нужды.

В рядах легионов служит 125 тысяч человек, во вспомогательных войсках — 150 тысяч, в Преторианской гвардии — 10 тысяч. Средний оклад легионера 300 денариев в год. Но жалованье солдатам — лишь часть расходов.

Мы должны учитывать выплаты ветеранам, снабжение, строительство укреплений, содержание фортов. В общей сложности расходы на армию составляют не менее 250 миллионов денариев в год.

— Но армия — не единственная статья расходов. На гражданское управление мы тратим 10% бюджета. В эту сумму входят жалования наместникам, прокураторам, городским магистратам, поддержка местных администраций в провинциях.

На строительство дорог, акведуков, укрепления лимеса, общественные здания уходит ещё 10% бюджета.

— Но как же народ? Игры, зрелища, раздачи зерна и помощь малоимущим поглощают от 5 до 10% бюджета.

Он обвёл зал взглядом.

— Количество граждан, получающих бесплатное зерно, растёт.

В зале кто-то хмыкнул. Некоторые сенаторы переглянулись, одни с недовольством, другие с пониманием.

Он отложил один список, и взял другой в руки и продолжил:

— Теперь о доходах. Наши общие поступления составляют 400–450 миллионов денариев в год. Но откуда поступает это золото?

Основные источники: Налоги с провинций дают 60% всех доходов. Государственные земли приносят 15%. Пошлины и торговые сборы — ещё 15%. Конфискации и штрафы — лишь 5%. Специальные экстренные сборы — 5%. Много это или мало?

Он резко поднял взгляд.

— Достаточно ли нам этого? Мы видим, что расходы растут, а доходы — нестабильны.

Далее докладчик продолжил объяснять подробно о доходах и расходах, разбивая их по провинциям, но уже этих цифр было достаточно, чтобы получить полное представление о положении дел.

После него выступил следующий мой помощник.

— Мой доклад касается состояния хозяйства в провинциях. Галлия и Британия остаются стабильными регионами, приносящими хорошие доходы от торговли и сельского хозяйства. Однако основная проблема — уклонение от налогов среди аристократии. Испания надёжно снабжает Империю серебром и другими металлами, но в провинции наблюдается рост концентрации земель у крупных владельцев, что приводит к упадку мелких хозяйств. Про Египет и Африку будет сказано в отдельных докладах, но стоит отметить, что они остаются главными поставщиками зерна, а проблемы с урожаем немедленно отражаются на ценах. Азия и Сирия, особенно Эфес и Антиохия, важны для нас как торговые центры, но местные элиты используют своё влияние, чтобы уклоняться от налогов и ослаблять контроль прокураторов. Паннония, Верхняя Германия, Реция сильно пострадали от войны, что уже было сказано ранее. Налоговые поступления из этих регионов сократились, а основные проблемы связаны с содержанием армии и укреплением лимеса.

После него выступили и другие докладчики, подробно освещая вопросы, касающиеся рабов, монетарной политики и проблем в сельском хозяйстве.

— Новый плуг, хотя прошло уже немало времени со времён Адриана, так и не используется повсеместно… Крупные землевладельцы предпочитают сохранять традиционные методы, полагаясь на рабский труд, а не на усовершенствование сельского хозяйства…

— Количество рабов не удовлетворяет потребности Империи, их цена продолжает расти.

— Земли истощаются, и мы всё чаще слышим жалобы на то, что урожаи уже не те, что были двадцать или пятьдесят лет назад.

— Доверие к денарию падает. Всё больше случаев порчи монет, что уже сказывается на торговле.

После этого перешли к разбору демографической ситуации.

— Чума унесла неисчислимое количество жизней. По нашим приблизительным оценкам, потери могли достичь семи-восьми миллионов человек, возможно даже больше. Это одна из причин сокращения налоговых поступлений. Не хватает рабочих рук — как в сельском хозяйстве, так и в ремесленных мастерских. И самое очевидное последствие — нехватка новобранцев в легионы.

Больше всего пострадали города: в некоторых из них население сократилось на двадцать пять, а то и на тридцать процентов. В целом Империя лишилась примерно десяти-пятнадцати процентов своих жителей. Чтобы лучше понять ситуацию, стоит рассмотреть потери по провинциям.

Наиболее массовые потери пришлись на Сирию и Азию — именно оттуда болезнь распространилась дальше. Когда чума добралась до Италии, она ударила по нашим городам, где скученность населения способствовала быстрому распространению заразы. Серьёзные потери понёс Египет, где вымирание рабочих сказалось на зерновом снабжении. Галлия и Испания пострадали меньше, но нехватка рабов и работников на виллах привела к проблемам в сельском хозяйстве.

Какие последствия? Я уже отметил их, но повторю. Снижение доходов, рост цен на рабов, недоукомплектованные легионы, из-за чего мы вынуждены увеличивать набор провинциалов и варваров.Мы видим, как всё больше землевладельцев, сталкиваясь с нехваткой рабов, передают землю арендаторам, что ускоряет распространение колоната.

Колонат, похоже, начал зарождаться сам собой, в силу объективных обстоятельств. Что ж, мы лишь упорядочим этот процесс и расширим его без лишних потрясений для экономики, которую и так бросает в шторм.

Настала очередь для отчёта по разработке недр и добыче полезных ископаемых.

— В Лузитании и Бетике имеются значительные залежи серебра и золота, но их добыча ограничена нехваткой рабочих рук. Чума унесла слишком многих, и теперь в рудниках просто некому работать. В Норике находятся богатые месторождения железа, но пока они остаются неразработанными. В Дакии добыча золота пострадала после набегов языгов, восстановление идёт медленно, а перспективы расширения требуют дополнительных вложений и рабочих сил.

Докладчик сделал небольшую паузу, перевёл дыхание и продолжил.

— В Британии есть хорошие месторождения свинца и серебра, но их разработке мешают постоянные набеги каледонских племён. Тем не менее, в мирное время добычу можно было бы значительно расширить, если бы имелись необходимые ресурсы и рабочие. Также стоит упомянуть добычу земляного масла в Аравии, которое используется в медицине и строительстве. Это направление тоже можно развивать…

По мере того, как он продолжал свой доклад, обсуждая сложности и упущенные возможности, атмосфера в зале становилась всё более тяжёлой. Я видел, как насмешливое и пренебрежительное отношение некоторых сенаторов сменялось серьёзностью, задумчивостью, а затем и мрачностью.

Конечно, у каждого здесь были свои интересы, которые не всегда мирно уживались друг с другом. Каждый заботился лишь о порученном ему деле, порой пренебрегая остальными сферами, выходящими за пределы его компетенций. Но среди собравшихся не было глупцов, и все понимали: их личная власть и благосостояние напрямую зависят от устойчивости Империи.

Даже для законченных мерзавцев и коррупционеров нужна Империя, иначе с чего бы они кормились и вершили свои дела? Каждый занимался своим, не задумываясь о том, что таких, как он, слишком много, и что в конечном итоге это может разрушить существующий порядок. Даже самый крепкий дуб, если его подтачивать со всех сторон, рано или поздно рухнет.

Значит, нужно не только брать от Империи, но и что-то отдавать, восполнять её силы. Здесь были и достойные люди, которые всей душой служили общественному благу, как учит нас Император. Им было особенно больно выслушивать этот концентрированный анализ всех проблем.

К концу заседания не осталось никого, кто бы воспринимал услышанное с пренебрежением. Все поняли, насколько серьёзным было положение. Оно ещё не было критическим, но состояние Империи оставалось стабильно тяжёлым. И нам предстояло осознать это, чтобы найти правильное лечение, чтобы исцелить Империю.

Когда, наконец, доклады были окончены, Марк Аврелий поднялся со своего места и оглядел собравшихся. В зале стояла тишина, тяжёлая, как свинцовые доспехи. Он заговорил спокойно, но в его голосе звучала твёрдость:

— То, что мы услышали сегодня, не может оставить равнодушным никого из нас. Я вижу, что вы правильно поняли наши дела. Доходы сократились — от чумы, от краж, от нарушений закона. Расходы же теперь стали испытанием.

Он сделал паузу, обвёл взглядом собравшихся, задержавшись на каждом, словно пытался прочитать мысли у них на лицах.

— Испытания даны нам по законам Логоса. Возможно, это кара богов, а возможно, простая неизбежность. Но нам решать — выдержим ли мы их или падём, как падали до нас другие.

Он выдержал ещё одну паузу, позволив словам проникнуть в сознание каждого.

— Я всегда говорил: поступай согласно добродетели — и будь что будет. Но, как мы видим, этого недостаточно. Можно делать верные шаги, глядя под ноги, и в конце концов прийти к обрыву. Тогда мы возмутимся: мы не спотыкались, мы шли твёрдо, шаг за шагом — но почему же перед нами обрыв? Может, мы забыли взглянуть вперёд?

Он провёл рукой по столу, как будто очерчивая невидимую линию.

— Ошибкой было бы и другое. Смотреть вдаль и не смотреть под ноги. Тогда мы не раз споткнёмся, сломаем ноги и не доберёмся до цели.

Он поднял взгляд, в котором не было ни гнева, ни страха, только холодная ясность.

— Нам нужен взгляд и под ноги, и вдаль.

Он перевёл взгляд на меня.

— Август показал нам, что впереди — пропасть. И теперь мы должны изменить наш путь.

Он сжал ладонь в кулак и положил её на стол.

— Лишь два взгляда, соединённые воедино, спасут нас от ошибок.

В зале повисла тишина. Никто не смел первым нарушить её. Отец взглянул на меня, передавая право говорить. Я поднялся, окинул собравшихся взглядом и выступил.

— Отец сказал верно. Нам нужен взгляд и под ноги, и вдаль. Я же предложу путь, который выведет нас из этого положения.

Я сделал небольшую паузу, позволяя словам проникнуть в сознание слушателей.

— Эти трудности мы не решим взмахом гладиуса, не решим одним эдиктом, не решим проскрипциями. И не свойственно нам, римлянам, бежать от испытаний, закрывать глаза, надеясь, что всё рассосётся само собой. Некоторые вещи потребуют лет, десятилетий, возможно века. Новых законов, денег, усилий многих людей. Мы должны быть готовы к этому. Иначе Рим падёт.

По залу прошёлся глухой гул недовольства. Я поднял руку, требуя тишины.

— Это не произойдёт завтра. Это не произойдёт через год. Но вы должны осознать: если мы не начнём сейчас, уже при жизни наших детей Империя окажется перед своей последней войной.

Я перевёл взгляд на одного из сенаторов, который нервно теребил складки тоги.

— Мы все помним, какой тяжёлой для нас стала Маркоманская война. Но не стоит думать, что мы имели дело со всеми варварами. Вы знаете о землях за Рейном и Дунаем. Они никогда не были пустыми. О Балтийском чреве что изрыгает новые племена. Там, где одни племена исчезают, появляются новые. Они не перестанут испытывать нас на прочность. Они, как волки, будут загонять нас, отгрызая по кусочку. Сегодня — Паннония, завтра — Дакия, потом — Реция, Германия, Галлия. Мы будем истощать наши легионы, словно клинок, который каждый раз ударяется о камень.

Я сделал паузу, давая слушателям время осмыслить сказанное.

— А затем последует нечто хуже. Вопросы, которые уже будут заданы не нами, а теми, кто смотрит на нас со стороны: а так ли силён Рим? А вечен ли он?

Я видел, как напряжённо замерли некоторые сенаторы.

— Особенно этот вопрос прозвучит в тех провинциях, где латинская культура не так сильна, где мы не успели привить дух Рима. Где вспомнят, как жили когда-то без нас.

Я посмотрел в сторону старших наместников восточных провинций.

— Воюя с варварами Севера, мы потеряем без боя Восток.

Я снова сделал паузу, а затем заговорил тише, но с тем же нажимом.

— И мы ослабим очередной раз. А потом жадные глаза варваров направяться к Италии. Все мы помним Аквилею! Но помним не только мы. И вот тогда, когда мы будем истощены, когда наши легионы будут наполовину варварскими, среди них возникнет другой вопрос: а почему Император должен быть римлянином? Почему они, варвары, хуже нас? Ведь для них будет очевидно: мы слабы. Мы теряем землю. Мы теряем города. Мы теряем наших людей. А они сильны. Они бьют нас. Значит, они достойны.

Я пристально посмотрел на самых уважаемых сенаторов, а затем чуть наклонился вперёд.

— Они замахнутся не только на наше золото, но и на сам Рим. Они захотят править Империей — но что может быть страшнее варвара, держащего в руках государство?

Я выпрямился, давая этим жестом понять, что этот удар будет последним.

— Это случится при жизни наших детей, а возможно, уже завтра.

Я оглядел зал. В глазах сенаторов застыла тревога, сомнение, у некоторых — страх. Они услышали меня. Теперь важно было заставить их действовать.

— Но что вы предлагаете? — хмуро спросил префект Города.

Я выдержал паузу, затем заговорил твёрдо, без колебаний.

— Мудрый Август Адриан создал наш Consilium Principis. Это было верным решением, и, как мы видим, он действительно помогает в управлении Империей. Но, как верно заметил отец, этого недостаточно.

Я окинул взглядом собравшихся, дав им время осмыслить мои слова.

— Совет Принципата хорошо решает текущие проблемы, но он слаб в стратегии. Он реагирует, но не предвидит. Он действует, но не прокладывает путь. Отец сказал верно: нам нужны два взгляда. Один — под ноги, чтобы не споткнуться. Другой — вдаль, чтобы видеть, куда мы идём.

Я сделал шаг вперёд и продолжил:

— Поэтому мы предлагаем реформу. Мы создаём Курию Порядка (Curia Ordinis).

Я увидел, как кто-то приподнял брови, кто-то переглянулся с соседами.

— Это будет орган, чьей задачей станет стратегия Империи на века.

Я обвёл взглядом сенаторов и военачальников.

— Курия Порядка будет собирать и рассматривать дела так, как мы сделали сегодня. Она будет анализировать угрозы, разрабатывать реформы, видеть не только сегодняшние опасности, но и завтрашние вызовы.

Я сделал паузу, давая им осознать масштаб перемен.

— Часть членов нашего Совета войдут в эту Курию — те, кто создаёт законы, кто умеет думать над реформами, кто способен смотреть вдаль. Те же, кто лучше всего умеет выполнять порученные дела, останутся в Совете Принципата.

Я перевёл взгляд на префектов и прокураторов.

— Совет Принципата продолжит решать текущие дела и внедрять те изменения, которые определит Курия.

Я выпрямился, давая понять, что это не предложение, а решение.

— Так мы разделим стратегию и тактику. Так мы сделаем первый шаг к тому, чтобы не просто защищаться, а вести Империю вперёд.

В зале повисла тишина, полная напряжённого ожидания.

— Что же, вижу вы хотите узнать больше о Курии. Я расскажу. Империя — это не просто города, провинции, легионы. Это порядок. Это то, что отличает нас от варваров, от тех, кто живёт по воле случая, кто идёт наугад, не ведая, куда приведёт их путь. Империя — это закон, но закон должен быть направляем.

Я обвёл взглядом собравшихся.

— Поэтому мы создаём Курию Порядка — Curia Ordinis.

В зале послышался лёгкий шум. Я поднял руку, требуя тишины.

— Это не новый Сенат. Это не новый Совет Принципата. Это не ещё одна бюрократическая структура, пожирающая время и деньги. Это инструмент Империи.

Я сделал шаг вперёд.

— Курия Порядка будет видеть целую Империю, а не отдельные её части. Она будет смотреть вперёд, предвидеть угрозы, разрабатывать решения, ещё до того, как проблема разрастётся. Вы видели, что мы сделали сегодня? Мы собрали вместе все разрозненные сведения и увидели общую картину. А теперь представьте, если бы такая картина была у нас всегда.

Я посмотрел на наместников.

— Курия не будет вмешиваться в управление провинциями, как прокураторы или магистраты. Она не будет отменять законы или дублировать власть Сената. Её задача — понимать, куда идёт Империя, и направлять её туда, где ей должно быть.

Я перевёл взгляд на префектов.

— Ведомства действуют так, как они привыкли, по законам, по традиции. Но всегда ли это достаточно? Всегда ли это ведёт нас туда, куда нужно? Курия Порядка не будет менять управление, она будет давать направление, указывать, где нужно действовать иначе.

Я сделал паузу, а затем заговорил медленнее, с нажимом.

— Она не заменяет Совет Принципата, но дополняет его. Совет решает текущие дела, Курия определяет стратегию на века. В неё войдут лучшие умы, те, кто способен видеть, что ждёт нас впереди. Они будут искать решения, они будут разрабатывать реформы, они будут говорить нам: «Вот путь, по которому должен идти Рим».

Затем вернувшись к столу я взял в руки один свиток.

— В Курии будут работать иначе. В ней будет несколько коллегий, каждая из которых занимается определённой сферой и изучает именно её. Мы будем называть их проектами. Это как бросок вперёд — в чём-то одном.

Я взглянул на сидящих в зале и продолжил.

— Но проекты не будут работать по отдельности. В жизни не бывает так, чтобы что-то касалось только одной области и не затрагивало другую. Всё связано. Там, где необходимо, проекты будут действовать вместе.

Я поднял руку, сжав пальцы, словно показывая сцепленные звенья.

— Думайте о каждом проекте, как о когорте в легионе. Легат управляет ими на поле, и они бьют в нужном месте, слаженно, единым ударом. А теперь я зачитаю те проекты которые мы продумали. Чтобы было ясно как будут работать в Курии.

Вглядевшись в свиток я начал:

— Проект Юпитер. Он станет сердцем всей системы, легат, определяя приоритеты, согласовывая работу, настраивая взаимодействие. Он обеспечит, чтобы наши цели были едины, а пути к ним — верны. Имеет право менять исполнителей остальных проектов. Исключительный проект в ведомстве Императора, Понтифика. Император — его глава, все Августы — заместители и помощники.

С этим никто не спорил. Это было привычно и понятно. Дав собравшимся время осмыслить, я продолжил.

— Проект Сатурн. Реформа землевладения и сельского хозяйства. Латифундии должны стать устоями благополучия Империи, не просто владениями, а источниками силы. Колонат, улучшение культур, внедрение новых методов. Мы должны не просто собирать урожай, а преумножать его, делая Империю независимой от неурожаев и рыночных потрясений.

— Проект Вулкан. Мы выстраиваем новую систему ремесленного производства. Разрозненные мастерские должны стать единым организмом, где обработка шерсти, металлов, кузнечное дело и строительство будут связаны воедино. Взаимодействует с Сатурном.

Я сделал шаг вперёд.

— Проект Прометей. Знание — основа порядка. Сейчас обучение разрозненно, доступно лишь избранным. Мы создадим систему подготовки тех, кто будет управлять, строить, создавать. Университет уже стал частью проекта. Новые школы, лучшие учителя.

Все слушали внимательно и напряжённо. Я перевёл взгляд на военачальников.

— Проект Марс. Военное дело не может оставаться неизменным. Тактика, стратегии, вооружение. Создание Военной Академии, подготовка командиров, разработка новых уставов. Мы не должны просто побеждать — мы должны делать это с наименьшими потерями и наибольшей эффективностью.

Взглянул на наместников провинций.

— Проект Меркурий. Рим живёт не только за счёт завоеваний, но и за счёт дорог. Мы улучшим торговые пути, транспортировку, снабжение. Границы не будут просто линиями на карте — они станут связующими артериями Империи.

Я сделал паузу.

— Проект Нептун. Флот. Не только военный, но и торговый. Восстановление Канала Фараонов, новые корабли, новые маршруты. Мы свяжем Средиземное море и Восток, увеличим торговлю и влияние.

Я посмотрел на прокураторов.

— Проект Мидас. Финансовая реформа. Упрощение налоговой системы, создание новых методов управления финансами, чёткий контроль над казной. Империя должна быть сильна не только мечом, но и монетой.

Я перевёл взгляд на юристов.

— Проект Юстиция. Обновление законов, упрощение судебной системы, адаптация права к новым вызовам. Законы не должны тянуть нас назад — они должны вести вперёд.

— Проект Минерва. Знания должны быть истинными, а не лживыми. Мы разберём, какие учения полезны, какие ошибочны, какие вредны. Империя должна владеть истиной, а не догмами.

— Проект Асклепий. Здоровье Империи — это здоровье её народа. Мы создадим систему подготовки врачей, изучения болезней, борьбы с эпидемиями.

Я снова оглядел зал.

— Проект Этерна. Память Империи. Мы будем помнить тех, кто строил и защищал её. История должна быть записана, чтобы потомки знали, кто сделал их римлянами.

Я посмотрел на отца, затем снова на зал.

— Империя стоит на трёх основах: на порядке, на силе, на знании. Эти проекты обеспечат их сохранение и развитие.

Я вновь сделал паузу, затем произнёс последние слова.

— Curia Ordinis — это не просто ведомство. Это воля Империи.

Выдержал паузу и произнёс заключительные слова.

— Её девиз: Unus Logos, Unus Ordo et Una Imperium Aeterna (Один Логос, Один Порядок и Одна Вечная Империя). Символ Курии: венок Логоса, обрамляющий триединство — Орёл (Империя), Свиток (Порядок) и Меч (Защита).

И под конец уже добавил:

— Как видите в этом виде будут много разных связей между проектами, по нужным конкретным делам. Сатурн и Вулкан будут связаны тем что ремесленники создают новые инструменты для хозяйства. Марс и Вулкан тоже будут взаимодействовать. Как и с Меркурием. А Меркурий с Нептуном. Прометей с Минервой, Этерна. Мидас, Юстиция также почти все остальные будут затрагивать. В общем, много еще разных связей, всех и тут не перечислишь.

Все присутствующие были в замешательстве. Масштаб задуманного потрясал, сам подход был непривычен. В таком разрезе, ещё никто и никогда не мыслил.

Эта идея рождалась долго, мучительно. И хотя сами проекты были сформулированы мною давно, лишь после беседы с отцом удалось определить их точное назначение и место в управлении, исключив дублирование, конфликт полномочий и ненужную громоздкость.

Я не желал раздувать бюрократию. Курия Порядка не станет ещё одним громоздким ведомством, пожирающим время и средства. Она будет действовать как стратегический и аналитический центр, спуская задания как Совету Принципата, так и Сенату, оставаясь гибкой, меняющейся под нужды Империи.

Империю ждут испытания? Тогда её ждут и соразмерные перемены.

Глава 36

931 (178) 7 апреля, Рим, Палатиум, кабинет Коммода

После вчерашнего дня, столь важного и напряжённого, мы с отцом уединились у него в кабинете, позволив себе немного передышки. Даже великим нужен отдых. А я всё же думаю, что вчера мы вошли в историю.

На самом деле, все срочные дела уже решены, а текущие могут подождать день-два.

— Значит, первостепенные вопросы теперь — это проекты, которые ты вчера озвучил? — уточнил отец.

— Нет. Какая срочность может быть у «Минервы» или «Этерны»? Остальные я не озвучил, потому что закон ещё не принят.

— Но они же дали клятву молчания, — заметил отец с лёгким упрёком.

— Согласен, - кивнул я. - но я им все равно не доверяю. То что мы рассказали, это мало. Даже не все что можно развить в озвученных проектах. Зато мы точно знаем, кто был на Совете, и если кто проболтается, а они поклялись что не расскажут об этом раньше времени, то мы легко вычислим кому нужно укоротить язык.

— Закон примем на следующем заседании Сената, — напомнил отец.

— Думаешь, он защитит лучше, чем нынешние клятвы? — позволил я себе лишнюю тень сомнения.

— Возмездие закона никто не отменял. Тот, кто нарушит, несмотря на закон, лишится всего. Я бы дважды подумал, прежде чем болтать о том, о чём не следует. По крайней мере, лишние люди не будут знать — и это уже хорошо. К тому же закон мы подготовили на славу. Даже если в нём окажутся ошибки, они не вскроются, пока же он просто лежит в свитках. Его нужно применять, чтобы выявлять и исправлять. Да, это риск, это дорого, но до этого у нас вообще ничего подобного не было.

Помолчали некоторое время.

— Хочется думать что закон пресечёт мздоимство и кражи, заставит людей действовать по добродетелям… - мечтательно вздохнул отец.

Я горько усмехнулся.

— Это невозможно. Это лежит в корне Хаоса. Мы не можем его уничтожить, но мы можем загнать его в угол, чтобы он не властвовал так, как сейчас. Тяжёлые времена требуют сложных решений. А малодушие лишь делает Хаос сильнее — и позволяет ему поселиться уже в наших душах.

Отец посмотрел на меня и улыбнулся, хоть в глазах всё ещё таилась усталость.

— Кстати, уже началась кампания Пертинакса на севере, — сказал он, меняя тему.

— Надеюсь, всё пройдёт без накладок. То, как он описал план, выглядит продуманным и точным. Хотя… любой план живёт лишь до начала войны.

— Это точно, — согласился он. — Я уже читал о стычках с бурами. Не все вожди согласились с переменами.

— Что-то серьёзное? — спросил я, нахмурившись.

— Нет, но стычки были. Думаю, легат сделает верные выводы и не повторит досадных ошибок в дальнейшем.

— Пертинакс — опытный и решительный стратег. Думаю, он справится, — согласился я.

— Кстати, он спрашивал меня о твоём запросе по сарматам. Было заметно, что не очень доволен, что придётся расстаться с четырьмя сотнями всадников. Ему бы они тоже пригодились против роксоланов.

— Разве это так много? — удивился я. — Если несколько сотен всадников для него настолько критичны, то, может, там всё настолько плохо, что нам стоит отправиться туда лично?

Отец усмехнулся, поняв мою иронию.

— Это немного, но ты же просил лучших — самых надёжных и дисциплинированных. А это уже многое меняет.

— Ну тогда пусть оставит их себе, — пожал я плечами, слегка раздражаясь. — Я подожду, пока он закончит свои дела.

— Не волнуйся. Всё в порядке. Я уже направил нужные указания и в Британию, чтобы оттуда перевели нужное количество всадников на наш лимес. Всё же не стоит оголять важные участки границы. Но, думаю, ты мог бы набрать конницу и среди других — и среди наших эквитов, и среди галлов.

— Позже доберём. Пока так. Сарматы всё же кажутся мне наиболее подходящими для моих задач. Они опытные всадники.

Так мы неспешно переходили от одной темы к другой, порой шутили, и в этот день я почувствовал себя по-настоящему свободным. Наверное, нам обоим был нужен этот короткий отдых перед предстоящим заседанием в Сенате. А уж после принятия закона начинался новый этап, полный забот и новых свершений.

***

931 (178) 10 апреля, Рим, Римский Форум, Курия Юлия

Как обычно, перед заседанием сенаторы собирались небольшими группами, переговаривались, обсуждали последние новости. Это было не просто праздное времяпрепровождение — здесь решались судьбы голосований, согласовывались позиции, заключались временные союзы, плелись интриги.

Этот тёплый весенний день не стал исключением. Во дворе Курии Юлии, под сенью величественных колонн, сенатор Секст Клавдий Пульхер внимательно вслушивался в разговоры, осторожно прощупывал настроения коллег. Возможно, удастся узнать что-то полезное.

Он знал, что сегодня будет рассмотрен важный закон, инициированный Августами. Этот закон уже обсуждался в узком кругу, но в полной мере о нём говорили лишь шёпотом — и не все сенаторы были допущены к деталям.

— Может быть, вы знаете, в чём суть закона, уважаемый Клавдий? — спросил его знакомый сенатор из эквитов.

Клавдий внимательно посмотрел на собеседника. Второстепенный сенатор, не имеющий особого веса в политике. Бесполезен для него, но всё же нельзя позволить себе высокомерие — достоинство следует сохранять всегда.

— Я знаю одно, уважаемый Таний: этот закон судьбоносен. Он может либо укрепить нашу Республику, либо ввергнуть её в раздоры. Всё зависит от того, как мы его оценим.

Сенатор понял намёк. Ответ был дан, но без излишней конкретики. Не решившись на дальнейшие расспросы, Таний поспешил удалиться, оставив Клавдия наблюдать за дальнейшим развитием событий.

Сам Клавдий, увы, знал слишком мало, и это его тревожило. Он всегда старался быть подготовленным к подобным ситуациям, всегда чувствовал, куда дует ветер. Но теперь он оказался в положении, когда от него что-то скрывали.

Эта неизвестность была необычной. Она лишь подчёркивала серьёзность предстоящего. Если даже он, человек с влиянием и доступом к информации, не мог получить ясных ответов, значит, затеянное было чем-то куда более значительным, чем очередная реформа или политическая игра.

Выходило, что прения будут скомканными, а значит, Августам этот закон был особенно важен. Но как ему теперь поступить?

Настроить союзников против? Если закон окажется полезным, он рискует выставить себя посмешищем. Поддержать? А если в нём скрыта угроза, и он тем самым предаст тех, чьи интересы оберегал годами? Тогда все расклады, которые он так осторожно выстраивал, рухнут в один миг.

Мысль о возможной ошибке раздражала ещё больше. Он привык видеть игру наперёд, понимать, куда склоняются голоса, кто за кем стоит. А теперь он оставался в неведении — и это было опасно.

Когда все сенаторы заняли свои места, в зале воцарилась относительная тишина, прерываемая лишь редкими переговорами между ближайшими соседями. Заседание вот-вот должно было начаться.

Высокие стены из травертина, украшенные мраморными панелями, возвышались над сенаторами, а над головой простирался массивный кессонированный потолок, подчеркивающий строгость и величие зала. В дальнем конце находилось возвышение для магистратов, откуда вёл заседание Принцепс Сенатус или сами Августы, если присутствовали лично.

Как и было заведено, ликторы — сопровождающие высших должностных лиц, выстроились вдоль стен, держа фасции в руках, символизируя власть закона. В центре, под статуей Виктории, стоял алтарь, на котором перед заседанием совершался традиционный обряд возлияния богам-покровителям Рима.

Когда все расселись, квестор, отвечавший за протокол, встал и поднял руку, привлекая внимание присутствующих.

— Сенат собирается! — провозгласил он.

Эта формула, прозвучавшая под сводами Курии, знаменовала официальный старт заседания.

После этого слово традиционно брал Консул года, если он присутствовал, или Принцепс Сенатус, если Август предоставлял ему эту честь. В этот день было очевидно, что основное слово будут держать сами Августы, прибывшие вдвоём.

Гул голосов стих. Все взгляды обратились вперёд, туда, где заседание должно было начаться.

Когда в зале воцарилась тишина, Марк Аврелий поднялся со своего места. Его взгляд медленно скользнул по рядам сенаторов, задерживаясь на тех, кто традиционно поддерживал императорскую власть, но не забывая и о тех, кто мог бы выразить несогласие.

— Patres Conscripti (Отцы и призванные)! — голос его звучал спокойно, но твёрдо. — Мы собрались здесь сегодня, чтобы обсудить закон, важный для всей Империи.

Он сделал небольшую паузу, давая собравшимся осознать значимость момента.

— Не будет громких слов. Не будет обещаний без основ. Будет лишь факты и воля Сената. Мы здесь не для того, чтобы спорить ради споров, но чтобы решить, что полезно для государства и его граждан.

Он перевёл взгляд на Принцепса Сенатуса.

— Слово — моему сыну и соправителю, Коммоду Августу, который объяснит суть предлагаемого закона.

После этого все взгляды обратились к молодому Августу, который встал, готовясь к своему первому сенатскому обращению по столь значимому вопросу.

Все взгляды обратились на юного Августа. Они, разумеется, видели его и прежде, особенно при его официальном титуловании, но в целом он не баловал сенат частым вниманием. Всегда погружённый в свои, как многим казалось, странные дела в Палатиуме, он оставался фигурой загадочной.

Но теперь, стоя перед собранием, он держался уверенно и с достоинством.

Окинув взглядом ряды сенаторов, он заговорил. Его голос, ещё не до конца сформировавшийся, имел тот переломный оттенок, который мог выдать его юность, но в нём не было ни колебания, ни неуверенности. Он звучал твёрдо, сдержанно, и в нём не было ни тени, которая позволила бы кому-то осмелиться на пренебрежение.

— Patres Conscripti! — начал он, выдерживая паузу, словно позволяя каждому прочувствовать его присутствие. — Patres Imperii! Несколько дней назад был собран Совет Принципата, где был зачитан труд, который занял почти целый год работы множества чиновников и служб. Цель этой работы — понять, в каком состоянии находится экономика нашей Империи после тяжёлой войны с варварами и беспощадной чумы, унесшей многих достойных граждан.

Он сделал выразительную паузу.

Клавдий, наблюдавший за ним внимательно, уже понял, к чему ведёт этот юнец. Да, он молод, но его ум и проницательность превосходили многих сенаторов, чьи виски давно тронула седина.

— Дела Империи далеки от того, чем они должны быть! Да! Я мог бы увещевать вас, мог бы говорить слова, которые успокоят ваши души, сказать, что не всё так плохо. Я мог бы сказать, что Рим, как всегда, преодолеет это испытание.

Он бросил взгляд в зал, выдержав ещё один момент тишины.

— И это правда! Мы справимся! Но только если будем обладать той же доблестью, той же стойкостью, что наши предки когда смотрели правде в глаза!

Он бросил взгляд в зал, выдержав ещё один момент тишины.

— Наши предки не отводили глаз от реальности, не искали изысканных слов, чтобы скрыть истину! Они говорили прямо, действовали решительно — и этим покорили мир!

По рядам прошёлся лёгкий гул одобрения. Сенаторам нравились такие речи — возвышенные, исполненные воспоминаний о славном прошлом, о доблести римлян, построивших величайшую державу.

Август Коммод умело владел ораторским искусством, варьируя тон, повышая и понижая голос в нужные моменты, чтобы подчёркивать смысл сказанного. Он не спешил, он вёл за собой слушателей, заставляя их следовать за его речью.

Секст Клавдий Пульхер, сам будучи хорошим оратором, сейчас обращал внимание не столько на слова, сколько на манеру речи Августа. Он понимал: это всего лишь прелюдия. Главное ещё впереди.

— Но сами эти испытания уже показывают нам, как изменился мир. Мир изменился — и изменились римляне. Если бы мы были подобны нашим предкам, стали бы мы тревожиться из-за этих испытаний? Мы преодолеем всё с той же решимостью, что привела наших предков к величию! Но теперь нам есть о чём тревожиться.

В рядах сенаторов поднялся недовольный ропот.

— Да, правда может быть неприятной! Но отвернёмся мы от неё или примем — разве это изменит саму истину? Шум и возмущение не изменят мира вокруг нас.

Клавдий заметил, как сенаторы, хоть и недовольные, начали внимательнее слушать. Ловко. Он сумел одним приёмом сбить с них пыл и заставить выслушать его до конца.

— Могли ли наши предки во времена Пунических войн предаваться разврату, пьянству, праздности? Могли ли они отсиживаться в Городе, пока сенат и консулы собирали ополчение, набирали рабов и гладиаторов в легионы? Могли ли они проводить дни в бесконечных разговорах, не думая, кому и что говорят? Разве можно было так беспечно выдавать сведения врагу? Могли ли они красть из казны, когда война стоит у наших границ? Могли ли они употребить весь свой ум и хитрость лишь на то, чтобы уклониться от податей государству? Не было такого!

Теперь его никто не перебивал. В зале воцарилась напряжённая тишина. Сам Клавдий, сощурившись, пытался понять, куда ведёт эта речь? И его задели эти обвинения — вспышка злобы кольнула сердце. Да, у него тоже были латифундии в Бетике и других провинциях, где он дал указания снизить показания для налогов. Но он не чувствовал за это вины. Однако когда это бросают в лицо — становится неприятно.

— Как далеко мы зайдём, если будем действовать так? — иронично спросил он, обводя зал пронзительным взглядом. — Живя так, мы уже не думаем о величии Империи, а лишь о том, как бы удержать накопленное нашими предками. Это повод задуматься — что мы делаем не так? Как мы живём? Честны ли мы хотя бы перед собой, не говоря уже об окружающих?

Он на мгновение умолк, давая сенаторам возможность осознать сказанное.

— Вы скажете, что я сгущаю краски, что придаю этому слишком много трагедии? Тогда давайте поговорим о таком понятии, как клятва.

Клавдий напрягся. Теперь он почувствовал, как волк чует добычу. Вот теперь стоило быть особенно внимательным.

— Sacramentum! Разве это было пустыми словами для наших предков? Это был закон! Человек, давший слово, был хозяином этого слова. Лишних слов избегали — говорили по делу! И этим мы отличаемся от иных говорливых народов, что способны вызвать головную боль, пока лишь выскажут тебе приветствие!

По залу прошли лёгкие смешки, особенно со стороны тех, кто поддерживал Августа. Намёк на греков и восточных торговцев был ясен.

— Предательство клятвы было тяжким преступлением перед богами! Человек, нарушивший клятву, предавал не только людей, но и богов. И его постигало соответствующее наказание. Но Империя разрослась, в ней множество народов — каждый со своими богами, своими обычаями, своими представлениями о священном. Для них клятва не значила того же, что для наших отцов! Затем появились и христиане, для которых Август не был божественным! Что для них значили данные нам клятвы? Что значили клятвы наших клиентов, если они поднимали восстания или вонзали нам нож в спину? Ведя дела с нечестивцами, римляне сами стали поступать так же. Для нас клятва уже не имеет той силы, что для наших отцов! Мы по-прежнему полагаемся на обычай клятв, но со временем он ослаб!

Клавдий нахмурился. То, что говорил Август, было правдой, и он был вынужден это признать. Да и сам он мог бы изменить клятве, если бы того требовала необходимость.

Для него боги были чем-то далёким, с чем он никогда не сталкивался. Как и многие, он относился к ним со здоровым скептицизмом. Если молния Юпитера не поражает всякого лжеца, значит, богам нет дела до людей.

Кому, как не ему, знать, сколько предательств совершается в Городе ежедневно? Если бы это было иначе, молнии не переставали бы сверкать над Городом, а улицы заполнились бы мёртвыми.

Да, нарушать клятву может быть выгодно — пока это выгодно тебе. Но когда другие поступают так же, причиняя тебе вред, это уже совсем другое дело. И если каждый будет так поступать, что останется от порядка, на котором держится Империя? Такое отношение разрушает доверие между людьми, а где нет доверия — там нет и стабильности.

Коммод выдержал паузу, оглядывая сенаторов, внимательно отслеживая их реакцию. Он не торопился — давал им время осмыслить сказанное. Затем он заговорил вновь, негромко, но твёрдо. Благодаря прекрасной акустике зала его голос отлично слышали даже в дальних рядах.

— Порядок требует от нас одного — мы должны адаптироваться. Если боги больше не карают за нарушение клятв, эту роль должна взять на себя Империя — как гарантия Порядка и его воплощение. Именно поэтому мы здесь. Настало время принять закон, который заменит старые sacramenta. Мы собрались, чтобы принять Lex de Arcana Rei Publicae et Sacramentum Novum.

В зале поднялось волнение. Сенаторы зашептались между собой. Один из сторонников Клавдия наконец поднялся и громко высказал то, о чём думали многие:

— Но позвольте, Август! Вы говорили нам о клятве и о её нарушении. Вы сказали, что нужен закон, заменяющий клятву. Возможно, это сто́ит услышать.

Он сделал паузу, а затем нахмурился.

— Но теперь вы говорите о какой-то тайне! Как это связано?

Его слова вызвали шумную поддержку среди сенаторов. Вопрос был задан, и теперь Август должен был дать ответ.

Тот оставался внешне невозмутим. Похоже, он был готов к этому. Выходит, он играет с ними? Не слишком ли рано для такого возраста?

Оглядев зал, он поднял руку, требуя внимания. Сенаторы успокоились, ожидая ответа.

— Замечание справедливое. Возможно я еще не так опытен в политических выступлениях и сделал неудачный переход. Что же, позвольте мне объяснить!

Ага, конечно! Свалил на возраст, чтобы вызвать снисхождение. Клавдий не поверил ни на мгновение. Всё выглядело слишком точным, слишком выверенным. Сам ли он это придумал? Или ему кто-то помогает? Отец? Учителя? Возможно. Но если его сбить с толку, это должно раскрыться. Оставалось только выждать удобный момент.

— Клятвы, о которых я говорил, лежат в основе нашего управления. Именно поэтому я затронул слабость клятв. Переступая через слово, чиновники, префекты, наместники — и, возможно, даже сенаторы — ведут Империю к краху. Именно поэтому я говорил о сложности нынешних испытаний. Именно поэтому я сравнил это с нашими отцами, для которых слово не было просто ветром, выпущенным из губ.

Он ещё раз окинул взглядом затихших сенаторов. Что ж, хороший приём — повторение и закрепление сказанного. Вот сейчас!

Клавдий встал и, подняв руку, обратился:

— Вы всё верно сказали, Август! Да, мы все видим, какую опасность несёт обесценивание клятв. Но для кого этот закон? Лишь для нас? Или он касается и Принципа, и Августов в равной мере?

Вопрос был провокационным. Теперь посмотрим, как выкрутится юнец. Коммод взглянул на него спокойно, без тени смятения или беспокойства.

— Кто такой Принцип, уважаемый Клавдий? Разве не первый среди равных? Разве мы не граждане Рима? Разве мы не даём клятвы? Значит, этот закон касается нас так же, как и всех! Мне ли напоминать вам слова, отлитые предками в бронзе? Ничто не должно нарушать исполнение закона! Dura lex, sed lex! И он для всех! Я надеюсь, что этот закон послужит Империи, в том числе и в отношении самих Императоров. Думаю, никто из присутствующих не желает ещё одного Калигулы, Нерона или Домициана!

Клавдий едва заметно усмехнулся. Хороший ход, Август. Как изящно он намекнул на старую аристократию, из которой происходит и род Клавдиев. Нет, это не была заготовкой. Только вот все мы знаем, что ты ошибся. Император не связан законами — это постановили юристы ещё при Адриане.

Он мельком взглянул на соседей. Некоторые сенаторы обменялись взглядами, но никто не рискнул сказать это вслух.

Коммод либо осознал это, либо сделал вид, что его слова — не просто ответ, а новая политическая линия.

Клавдий молча поклонился, удовлетворённый ответом, и сел на место.

Сенаторы прекрасно поняли, что сейчас произошло, и никто не пожелал обострять ситуацию. Но кое-кто, без сомнения, запомнил эту ошибку.

Но тут он почувствовал на себе взгляд Марка Аврелия и понял: это не останется без ответа. А тем временем Коммод продолжил:

— Но дела Империи требуют не только исполнения данных клятв.Чиновники, ведая дела Империи, прикасаются к её тайнам, и если они будут раскрыты, это нанесёт вред государству. Мы должны утвердить новый принцип. Если тебе поручено дело, занимайся им сам — и никто другой!

После этих слов внутри Клавдия всё сжалось в холодном предчувствии. В этих словах было что-то по-настоящему опасное. Как опытный политик, он привык доверять интуиции. И это встревожило его куда больше, чем все намёки Коммода о нечистоплотности сенаторов и чиновников, больше, чем даже взгляд старого волка — Марка Аврелия.

Но это почувствовал не только он — зал вдруг загомонил, сенаторы зашептались, советуясь с соседями.

— Тишина! — резко приказал Консул года.

Сенаторы всё ещё не успокоились, но их разговоры стали тише.

Когда зал немного утих, Коммод усмехнулся и спросил:

— Ну что, готовы услышать сам закон? Тогда приступим.

Закон был объёмен. Август зачитывал его с расстановкой, тщательно выделяя каждую важную часть. Было видно, что закон тщательно проработан юристами, и его формулировки были выверены до последней детали.

Закон чётко делился на несколько частей.

Первая часть — введение и принципы. В ней излагалась цель закона и его назначение. Он устанавливал принципы защиты государственной информации и обязывал всех служащих Империи хранить тайну.

В этой же части вводилась обязательная государственная присяга (Sacramentum Novum) для всех должностных лиц.

Вторая часть — категории государственной тайны. Излагались принципы классификации государственной тайны. Тайны делились на несколько уровней: Императорские Тайны (Arcana Imperii), Тайны Магистратов (Arcana Magistratuum) — доступные только наместникам и высшим военачальникам, Тайны Народа (Arcana Populi) — сведения, доступные гражданам, но в пределах одобренной информации.

В третьей части вводился новый принцип — договор между человеком и государством. Прежняя традиция сакраментума теряла значение. Теперь служащий не просто приносил клятву, но заключал юридический договор с Империей. Структура договора включала: Определение сторон, Лояльность Императору и законам Империи, Обязанности и права сторон, Наказания за нарушение договора.

Наказания подробно излагались в следующей, четвёртой части. Они зависели от тяжести нарушения и уровня тайны. Самые мягкие наказания — лишение гражданства. Средние наказания — конфискация имущества, изгнание. Тяжкие преступления карались публичной казнью. Закон включал формулировку, ясно дававшую понять: попытка скрыть имущество не спасёт. Под наказание могли попасть не только сам виновный, но и его семья, род, все, кого суд признает причастными.

Пятая часть охватывала все исключения и особые случаи. Император имел право менять уровни секретности. Закон мог дополняться в зависимости от выявленных нарушений в практике. Император имел право амнистировать наказуемого или изменить уровень наказания.

Читая закон, Клавдий мысленно прикидывал, как его положения скажутся на нём, и содрогнулся. Но самое страшное — это угрожало всей его осведомительной сети. Ведь, если он узнавал сведения, подпадающие под статус тайны, он сам становился нарушителем, а значит — обречённым. Мельком взглянув на окружающих, он увидел, что все сенаторы были предельно серьёзны и угрюмы.

Когда Август закончил чтение и опустил свиток, Марк Аврелий встал и спокойно произнёс:

— Что же, закон зачитан. Теперь вы знаете его содержание. Можем перейти к прениям. Но хочу отметить: юристы работали над этим законом почти год.

Тем самым он дал понять: обсуждать и менять нечего. Но главное — намёк на срок его составления дал Клавдию понять всю серьёзность намерений Императоров. Они тщательно к этому готовились.

Один из сенаторов поднялся и резко спросил:

— Вы говорите, что работали над законом год! А Август Коммод сказал, что сведения о положении Империи получил лишь недавно! Как так вы быстро подготовили закон?!

Сенаторы загалдели, цепляясь за эту нестыковку. Глупцы! — мысленно усмехнулся Клавдий. Это жалкие придирки, не стоящие внимания.

Марк Аврелий, подняв руку, призывая к тишине, спокойно пояснил:

— Закон действительно начали разрабатывать год назад. Прямого отношения к работе Августа Коммода он не имеет. Но его работа лишь подтвердила необходимость и своевременность этого закона.

Что и требовалось доказать. Жалкие придирки рассыпались в одно мгновение.

Он обдумывал все «за» и «против» вступления в прения. Увы, он уже подставился глупо, ради удовлетворения своего любопытства. Теперь привлекать к себе лишнее внимание было бы опрометчиво. Но он уже замечал взгляды сторонников. Промолчать — значит нарушить политические связи, которые он создавал с таким трудом.

Наконец, когда запал сенаторов начал спадать, после нескольких мелких придирок, отражённых без труда, он решился. Поднялся и потребовал слова.

В зале воцарилась тишина. Все понимали: сейчас начнётся настоящая битва.

— Закон продуман до мелочей! Будем честны, этот закон — один из лучших, что мы слышали за нашу жизнь. Юристы, работавшие над ним, проделали огромную работу. Я думаю, что Август прав: вряд ли мы сможем выявить нестыковки и ошибки. Даже если нам позволят изучать его неделю!

По залу прокатился лёгкий гул поддержки — всем был понятен сарказм. Августы, даже если поняли шутку, не подали виду. Клавдий сделал паузу, прежде чем продолжить.

— Я не стану отрицать необходимость нового сакраментума. Мы все столкнулись с падением нравов. И одно из проявлений этого — нарушение клятв. Нам самим сложно полагаться на клятвы, которые нам дают.

Он дал понять, что это касается их собственных интересов. С этим были согласны многие.

— Уверен, что все мы с лёгким сердцем проголосуем за эти положения о новой клятве. Но мне кажется, что принцип тайны мы пока недостаточно обсудили и поняли до конца. Зачем было необходимо соединять эти два принципа воедино?

Гул одобрения пронёсся со стороны его сторонников. Но он уже заметил, что не все поддержали его. Мельком отметил ту часть сенаторов, которые, вероятно, проголосуют за закон. Плохо! Они в меньшинстве. А значит, стоит немного ослабить напор.

— Я не утверждаю, что сам принцип тайны плох. В нём есть смысл. Но необходимо понять, как он соотносится с принципом общего дела.

Он выдержал паузу. А затем произнёс последнее:

— Не подрывает ли это основы Республики?

Наступила тишина. Был задан главный вопрос, на который должны были ответить Августы. Если их ответ окажется слабым, можно будет ещё побороться.

— Если вы, уважаемый Клавдий, ставите под сомнение согласование с основами Республики, — мягко ответил Марк Аврелий, — то, возможно, вы узрели, что именно он подрывает? Можете ли нам указать, что именно мы упустили?

В зале прошёл лёгкий шум. Некоторые сенаторы с интересом повернулись к Клавдию — теперь он должен был не просто критиковать, а обосновать свои слова.

Он обвёл взглядом затаившихся сенаторов, обдумывая ход.

— У меня нет фактов, уважаемые Августы, лишь обеспокоенность. Лишь подозрения. Ведь выходит, что каждый делает своё дело, а сосед даже не знает, чем он занимается. Может, чем-то хорошим, а если чем-то, что несёт угрозу Республике? Он даже доложить об этом вигилам не сможет, так как ничего не знает. Это разобщает людей, в конце концов. Сеет сомнения и подозрительность. Не сделаем ли мы хуже этим законом?

Некоторые сенаторы задумались. В первых рядах кто-то нахмурился, переговариваясь с соседом. Кто-то осторожно кивнул, соглашаясь с логикой Клавдия, но не решаясь высказываться.

— Ваши подозрения понятны, уважаемый Клавдий, — также мягко ответил Марк, — но беспочвенны. Если сосед замыслил зло, то неужели он настолько глуп, что станет об этом рассказывать, чтобы те донесли вигилам?

Несколько сенаторов фыркнули от смеха, кто-то негромко усмехнулся. Да, выглядело забавно, словно в глупых сценках актёров-сатириков. Но среди части сенаторов, особенно среди более консервативных, заметно ощущалось недовольство — они не любили, когда их аргументы высмеивали.

— Вы говорите, что это подрывает основы, — продолжил Август, — но разве не мы сами обвиняем соседей в болтовне и сокрушаемся, что ныне люди не держат слово так, как наши отцы? Они были скупы на слова, не трепались о том, о чём не следовало, и тем не менее делали общее дело. В этом мало оснований для того, чтобы отказаться от закона. Наоборот, это научит людей ценить свои слова, думать, кому и что они говорят.

В зале снова зашевелились. Некоторые сенаторы переглядывались, кто-то снова зашептался. Было видно, что многие не могли сразу возразить на этот аргумент.

Клавдий это понимал, а Август, помолчав немного, продолжил:

— Но я могу понять обеспокоенность людей нечистых на руку. То, что ранее можно было провернуть без труда, теперь накладывает обязательства и последствия. И последствия не от богов, а от Империи. Возможно, тем, кто раньше, зная некоторые тайны, делился ими в семье, обогащая её, пользуясь тем, чего не знали другие, такой закон и не по нраву. Теперь за это можно поплатиться, ведь закон требует использовать знания для того дела, которому ты назначен, для блага Империи, а не своего рода и семьи. Вот этим людям закон не понравится. Они могут сопротивляться. Но смогут ли они узнать о нём раньше времени из Сената?

В зале вновь поднялся глухой гул. Кто-то резко вскинул голову, переглядываясь с коллегами. Намёк был ясен. Теперь каждый понимал, что Императоры не просто принимают закон, а предупреждают: любые попытки заговоров, любые утечки информации будут пресекаться.

— Вы хотите сказать, что даже сами законы будут тайной для народа? — удивился Клавдий. — Но мы же их для народа и составляем!

— Верно, но обсуждение и создание законов могут быть тайной, — пояснил Марк. — Эти законы в итоге станут достоянием народа, но лишь тогда, когда их выполнение не будет под угрозой.

Сенаторы молчали. Некоторые, возможно, ещё надеялись оспорить положения закона, но большинство уже понимало: этот закон будет принят.

Клавдий посчитал, что напирать дальше бессмысленно. Всё, что можно было выявить, он уже использовал. Возможно, если бы Императоры дали больше времени, можно было бы найти новые аргументы, а главное – успеть договориться. Но теперь они разобщены.

Поэтому он молча кивнул, принимая объяснения Марка Аврелия, и сел обратно.

После него встал сторонник Августов – Гай Бруттий Презенс. Вновь воцарилась тишина.

— Братья! Мы можем сокрушаться над тем, что Августы дали нам уже готовый закон, избавив нас от многих трудов.

Некоторые поддержали его, кое-кто засмеялся, найдя это забавным.

— Но стоит ли? Даже уважаемый Клавдий Пульхер признал полезность и совершенство закона. О чём нам беспокоиться? Ведь Принцип прав – этот закон может быть противен лишь нечистым на руку гражданам. Однако разве есть среди нас такие?

Ах ты старый лис. Целуешь ступни Августов из-за своего союза через дочь. Что ещё можно было ожидать от него теперь? Но Бруттий имеет влияние в Сенате. Скорее всего, те, кто ещё сомневался и мог бы поставить под сомнение голосование закона, теперь примут «верную» сторону – в их понимании.

Сенаторы промолчали. А разве могли они что-то возразить этой неприкрытой лести?

— А потому мы можем сказать: нам этот закон не несёт никакого вреда!

Клавдий лишь скрипнул зубами.

— Есть ли в нашей Республике нечестные служащие, которым не понравится этот закон? Увы! Но если им не по нутру этот закон, пусть бегут со своих должностей и расчистят путь достойным людям, которым нечего бояться кары этого закона.

Вот и всё. Значит, будут чистки. Клавдий стиснул зубы. Надо бы осторожно предупредить полезных знакомых.

— Поэтому я не вижу смысла в дальнейших прениях. Я думаю, что мы можем перейти к голосованию.

Сенаторы переглянулись. Никто не стал возражать. Вопрос был решён.

Ликторы, охранявшие их, сделали едва уловимые движения. Им дали понять, что не стоит слишком долго раздумывать.

Консул объявил голосование.

Лояльные Императору сенаторы первыми встали, по группам (pedibus in sententiam ire), переходя на правую сторону pro и громко выкрикивая свой выбор.

Сначала ручеёк сенаторов был небольшим, но затем стали голосовать и нейтральные, и небольшие группировки, которые прежде колебались. Группы всадников в большинстве своём проголосовали за, хотя им этот закон ничем не угрожал. Под конец, подчёркивая свою оппозиционность, нехотя начали голосовать более традиционные группы сенаторов. Было ясно, что голосовать contra бессмысленно, и некоторые выразили свою позицию, просто воздержавшись.

Клавдий почувствовал на себе внимательный взгляд Марка Аврелия и, невольно поморщившись, выкрикнул:

— Pro!

Не стоит слишком раздражать старика. Когда все сенаторы высказали своё мнение, консул объявил:

— Голосование закончено. Решение принято! Lex de Arcana Rei Publicae et Sacramentum Novum утверждён Сенатом.

Ликторы молча наблюдали. В зале напряжение, но открытого сопротивления не было.

Закон принят.

Сенаторы уже собирались направиться к выходу, но ликторы снова едва заметно дали понять, что не стоит торопиться.

— Ещё немного, отцы народа! — раздался голос Марка Аврелия. — Поскольку закон принят с этого момента, нам нужно решить ещё одно дело, пока мы все вместе.

Сенаторы напряжённо замерли. Это ничего хорошего не сулило. Чего же ещё хочет Император?

У дверей зала рабы установили столы, на которых возложили стопки свитков и корзины, наполненные чем-то. Там же разместили принадлежности для письма.

— Поскольку закон принят, будет правильно, если мы, как высшая власть, дадим пример остальным и первыми принесём клятву перед Империей. Ни у кого не должно быть сомнений, для кого этот закон.

Клавдий снова почувствовал на себе взгляд Марка Аврелия. Намёк был более чем ясен, и не только для него.

Марк Аврелий с сыном первыми подошли к столу, взяли по свитку и подписали их. Затем они взяли из корзин небольшие куски воска и поднесли их к жаровне. Когда воск размягчился, они вдавили его в конец свитка, оставляя отпечатки своих пальцев. На свитках уже были подготовленные отверстия, где затвердевший воск должен был сомкнуться.

Сенаторам уже было известно, что Гален распространил идею о том, что у каждого человека уникальный узор на пальцах.

И теперь стало ясно, зачем это нужно. Чтобы никто не мог усомниться в достоверности подписания, чтобы никто не смог отказаться! Значит, это было задумано ещё раньше? О, боги! Клавдий чувствовал бессилие, не свойственное ему прежде.

— А вот на этом столе клятвы для сегодняшнего заседания. Закон принят. Мы распространим его по провинциям, таблички будут вывешены в муниципиях. Однако в Империи много нечистых на руку чиновников. Не стоит им узнавать о законе раньше времени, чтобы не ускользнули от правосудия и исполнения клятвы. В конце концов, если они все разом покинут свои должности, это нанесёт непоправимый ущерб Империи. Поэтому мы все здесь поклянемся, что не предупредим и не расскажем о законе никому до его официального опубликования.

Отказаться? Это означало поставить себя вне закона. После того как он так опрометчиво подставился перед Августами, мог ли он теперь отказаться, делая себя уязвимым? Если бы он только знал, чем всё это кончится, то вёл бы себя осторожнее!

Сенаторам зачитали текст договора, чтобы не терять время на индивидуальное прочтение. Всем было ясно, как они выставят себя, если откажутся подписывать то, за что только что проголосовали.

Некоторые бросали гневные взгляды на Презенса, но тот стоял невозмутимо. С важным видом он подошёл и, не глядя, подписал обе клятвы. Так же поступили и его сторонники.

Ликторы стояли неподвижно. Было ясно: никто не выйдет отсюда, не подписав нужные клятвы. Никогда ещё Клавдий не чувствовал себя настолько униженным.

Глава 37

931 (178) 10 апреля, Рим, Палатиум, кабинет Марка Аврелия

Наконец, вечером, мы уединились в кабинете отца после этого важного и напряжённого дня. Рассевшись в самом удобном кресле кабинета, я позволил себе расслаблённо вздохнуть.

— Даже не верится, что мы это сделали! Хотя мы и готовились, я всё же ожидал, что могло пойти иначе. Этим законом мы заложили прочный камень в фундамент Империи.

Усмехнувшись, я добавил:

— Я, наверное, никогда не забуду лиц сенаторов, когда мы заставили их подписать новые клятвы.

Отец устроился за столом, но выглядел задумчивым. Весь день он был малословен, ограничиваясь лишь необходимыми указаниями. Теперь, когда мы остались наедине, я заметил, что с отцом что-то не так.

Он уперся локтями в стол и подперев подбородок посмотрел на меня пронзительно.

— Отец, я вижу, что ты чем-то недоволен. Что тебя беспокоит? - спросил я, слегка напряженно.

— Скажи мне, Коммод, как хорошо ты учил юриспруденцию? - спросил наконец отец.

Я невольно напрягся. Вопрос был явно с подвохом, и я сразу почувствовал, что где-то допустил ошибку. Но в чём именно? Конечно, я уделял внимание этой важной науке, но с осторожностью признал:

— Разумеется, я старался постичь основы юриспруденции, отец. Ты сам знаешь, сколько я времени этому посвятил и как мало его было. Мои знания глубже всего в тех вопросах, с которыми мне приходилось иметь дело напрямую. Однако я не возьмусь утверждать, что мои познания в этой области полны. Признаю, что у меня есть пробелы.

Наконец, Марк Аврелий слегка кивнул, словно подтверждая свои мысли, и произнёс:

— Хорошо, что ты понимаешь это, сын. Юриспруденция — это не просто законы. Это то, что определяет границы власти. Изучал ли ты законы, изданные при Адриане Юлианом?

Я напряг память, вспоминая всё, что знал о правлении Адриана и его законодательных реформах.

— Я читал о едином кодексе преторских судебных эдиктов. И даже изучил его, но лишь частично. Иного не припоминаю.

— И твои учителя не рассказали тебе о принципе, который был принят тогда? — допытывался отец.

— Каком принципе, отец? — недоумевал я.

— Очень важном, Люций. Я бы даже сказал — основном. И мне прискорбно думать, что это было упущено в твоём обучении. Ты так много знаешь, так много читал… Но этого не знал.

Он сделал паузу.

— Этот принцип гласит: «Quod principi placuit, legis habet vigorem» (Что угодно императору, то имеет силу закона). А из этого следует другое: император не связан законами.

Он выжидательно посмотрел на меня. Я вдруг почувствовал, будто мимо меня прошёл слон, а я даже не заметил. Прокрутив в голове события дня, я вдруг ощутил, словно меня ударило током, осознав, на что указал отец.

— Клавдий! - процедил я сжав скулы.

— Что ж, ты понял, — удовлетворённо резюмировал отец. — Однако все сложнее. Не знаю, зачем ему это понадобилось, но он подставил тебя. И, думаю, многие сенаторы это заметили и запомнили. То, что он так вяло сопротивлялся закону на прениях, было связано с этим. Он нанёс удар, не зная, чем окончится день. Потому-то он и проголосовал за закон, чем удивил многих своих сторонников. Поэтому он подписал клятвы, зная, что после этой шутки стал уязвим. И не хотел давать нам лишнего повода.

Теперь мне стал яснее политический расклад.

— Тем не менее, его удар нельзя оставить без ответа, — задумчиво сказал я. — Но, честно говоря, мне не кажется верным этот принцип. Он нарушает Порядок, пусть и ради благих целей. Это может привести к страшным последствиям. Представь, что к власти придёт новый Домициан, обладая этим принципом. Мы не можем пока утверждать, что этого не случится. Думал ли Октавиан Август, о том какой у него наследник появится? Этот принцип полезен в руках благочестивого правителя, но страшен в руках безумца. Мы должны это исправить. Возможно, не сразу и не быстро. Но нам нужно создать противовес возможному безумию императора.

Я замолчал, обдумывая сказанное.

— Да, отец. Если рассуждать стратегически, то в Курии я сказал всё верно. Но это не значит, что Клавдий останется без ответа. А над этим принципом нам ещё предстоит задуматься.

— Этот принцип позволяет нам воплощать в жизнь все те идеи, которые ты создаёшь, — заметил отец. — Только подумай, как всё было бы сложнее без него! Думаю, нам было бы куда труднее принимать реформы, законы и эдикты.

— Всё так, отец, — подтвердил я. — Но мы осознаём наше бремя. Однако думать мы должны не только о настоящем, но и о будущем. Ведь не зря мы создаём Курию Порядка. Одной из её задач будет найти способ, как предотвратить возможный вред Империи от этого принципа.

— Что ж, я не против того, чтобы уравновесить это, если подход будет разумным, — ответил отец. — Но всё же имей в виду этот принцип.

— Уже не забуду, — буркнул я, раздумывая над сложившейся ситуацией.

Этот принцип уже заложил основу будущего, где император получал абсолютную власть, а последние крохи демократии исчезали. Не стоит пренебрегать демократией, там где она уместна. Она имеет свои недостатки, да и наследственная монархия тоже не идеальна. Можно ли вообще создать нечто устойчивое, адаптивное и, главное, эффективное? Я снова вернулся мыслями к Клавдию, и во мне вскипело раздражение. Он давно плетёт интриги и ищет, как бы противостоять нам. Я хорошо знал его род и понимал его амбиции. Но это никак не оправдывало его передо мной. Что ж, похоже, мне стоит чаще наведываться в Сенат. Он думает, что подставил меня? Посмотрим, кто кого.

***

931 (178) 14 апреля, Египет, Александрия, Мусейон

Недалеко от Лунных врат находилась одна из величайших драгоценностей города, которой гордились его жители — Храм Муз.

Этот величайший храм знаний, связанный с Великой Александрийской библиотекой, переживал не лучшие времена под властью Рима. Здесь собирались философы, астрономы, математики, медики — люди, чьи умы были посвящены поиску истины.

Римляне, увы, не обращали столь трепетного внимания на науку, как греки и восточные народы. Конечно, у новых хозяев были свои достоинства, но их не слишком ценили те, кто посвятил жизнь служению Афине, богине мудрости.

Однако первым, кто нанёс науке серьёзный удар, был вовсе не Рим, а Птолемей VII. Он изгнал или погубил многих выдающихся учёных. Позже храм пострадал от пожаров при осадах города. От римлян александрийские учёные не ждали ничего хорошего. Да, они были востребованы, но, как обычно, преимущественно в прикладных науках.

Развитие науки ради неё самой, как в прежние времена, больше не интересовало власть. Каково же было их удивление, когда они узнали о юном Цезаре, сыне великого Марка Аврелия. Этот юноша, несомненно, был отмечен милостью богини, раз через него мир получил столь великие открытия в математике.

Кому, как не александрийским математикам, понять, что собой представляет новая математика Коммода? Кто, как не они, мог оценить тот дар, что преподнёс Божественный? Его скромность и стремление служить просвещению мира растопили даже их предвзятость. Хотя и здесь они находили объяснение: ведь Марк Аврелий был известен как почитатель Эллады, и, возможно, через него мудрость проникла в суровые умы римлян.

Новое отношение к математике проникло и в Мусейон, вызвав живейший отклик среди учёных. Математика как язык мироздания! Одна эта мысль вызывала трепет и восторг в сердцах математиков. И, будучи людьми, увлечёнными наукой и по возможности избавленными от житейских забот, они упражнялись в новой математике, стремясь раскрыть её тайны.

В одном из теоретических залов собрались все ценители математики. Поскольку о событии объявили заранее, как это часто делали для привлечения внимания к Мусейону, зал оказался полон. Здесь были и учителя, и ученики, и уважаемые граждане города, неравнодушные к науке. Все взгляды были устремлены на огромный щит, с гипсовым покрытием, служивший наглядной табулой где чертили куском угля. Также была натянутая пергаментом рама, с уже подготовленными расчетами.

У неё стоял известный математик, Гермипп Александрийский, ученик Клавдия Птолемея, один из главных последователей Новой Математики.

Оживлённо жестикулируя, он указывал на начерченные операции и комментировал:

— Как вы знаете, раньше было крайне неудобно описывать нецелые числа! Увы, великое упущение! Мы пошли лёгким путём и, кажется, всё время старались избегать нецелых чисел, словно боялись их. Они кажутся неполноценными, неидеальными! Но это лишь наше представление о числах! Мироздание видит их иначе. Мы должны перестать бояться дробных чисел! Логос едино относится ко всем числам! Смотрите!

Он провёл рукой по нужным частям пергамента.

— Це.. Август Коммод показал нам, как легко можно записывать огромные числа. Добавляя позицию, мы увеличиваем порядок числа. Но что, если идти в противоположном направлении? Как мы будем записывать не большие числа, а маленькие? Дробь в новой математике изображается так...

Он нарисовал углем на доске.

— Но нет ли в этом излишней сложности? Имея нулум мы на самом деле можем одним числом отделить часть целого? Как? Вот смотрите! Я предлагаю новый символ!

Он начертил на доске круг и одним росчерком разделил его. Получилось нечто похожее на греческую “фету” (ломоть). Для греков было естественным выбор данной буквы для обозначения частей.

— Этот символ показывает, где находится целая часть, а где дробная!

— Если этот символ есть между символами чисел, то он показывает нам целую часть и дробную! Смотрите сюда!

Он продолжал увлеченно показывать как происходит деление на дроби, переход от обычных дробей в одно число с дробями.

— Но это не все, друзья мои! Я понял как легко складывать и вычитать числа с дробями! Смотрите сюда!

И он опять пустился увлеченно пояснять каждый шаг, и логику того как нужно приводить к одному знаменателю, увеличивая доли, или уменьшая, для просты.

Все слушали его, боясь прервать и упустить что-то важное из открывавшейся перед ними мистерии.

— Таким образом, мы можем легко вычислять и отображать доли! Чем больше знаков в дроби, тем выше её точность!

Зал взорвался аккламациями и словами восхищения.

— Да будет славен Гермипп!

— Ещё один шаг к познанию мироздания!

— Теперь считать стало куда легче! Как это оценят торговцы!

— Да что там торговцы! Это принесёт пользу каждому! В механике особенно! Как ускорит расчёты! Сколько раз от них трещала голова!

Из толпы неспешно вышел один из зрителей. Все узнали в нём другого ученика Клавдия Птолемея — астронома Каллисфена.

Почтительно поклонившись, он обратился к Гермиппу:

— Трудно переоценить то, что ты открыл для нас, уважаемый Гермипп! Ты справедливо заметил, что мироздание смотрит на нецелые числа иначе, чем мы. Когда ты говорил о нашем стремлении сводить всё к удобным и простым числам, я вспомнил Юлианский календарь. Мы привыкли считать, что в году 365 дней с четвертью. Но так ли это? Ведь так заманчиво округлить до четверти и считать её неизменной! Наш учитель упоминал о неточностях. К сожалению он не смог изыскать способа как вычислить более точно.

Все затаили дыхание, предвкушая, что сейчас вновь произойдёт нечто значимое.

Каллисфен поднял голову и с нажимом произнёс:

— Наука не терпит неточностей. Если Новая Математика поможет нам точнее вычислить длину года, то мы обязаны это сделать!

Зал вновь огласился бурными аккламациями! Хотя ещё ничего не было вычислено, но сам быстрый пример применения нового открытия взволновал всех.

К ним вышел и хранитель Библиотеки, Левкий, ведающий свитками древних астрономов.

— Я готов помочь вам в этом нелёгком труде, уважаемый Каллисфен. Мы все надеемся, что вы сумеете решить то, чего не успел сделать ваш учитель.

После этих слов и другие начали предлагать свою помощь. Вдруг для всех стало необычайно важным точно вычислить длину года. Механики также предлагали свою помощь в создании более точных измерительных инструментов. Весь Мусейон в этот день был охвачен волнением.

***

931 (178) 16 апреля, Южные равнины от Карпат, вблизи Дуная, роксоланская община.

Утро было туманным, туман стелился от Реки. Прошлый месяц был холодным, и зима неохотно уступала луга.

Но этот месяц принёс перемену: зимняя немилость сменилась тёплыми днями, которым радовались все без исключения.

Дети выводили овец на выпас – эти были неприхотливы и уже находили себе корм. Но с лошадьми было сложнее – они, как всегда, сильно оттощали за зиму, и теперь требовали тщательного ухода, прежде чем вновь обретут силу.

О том, чтобы пустить их в бой, не могло быть и речи – им нужен был хотя бы месяц, прежде чем они выдержат тяготы войны. Но о какой войне теперь могла идти речь? О ней больше не говорили – слишком мало вернулось с недавних набегов.

Хотя у костров всё звучало красиво, старейшины понимали: их ждут не лучшие времена. Они слишком полагались на свою силу, слишком надеялись на слабость Рима, слишком верили в увещевания германцев. Теперь германцы покорены Риму.

И даже их дальние родичи – языги – вновь признали власть Рима. Мир вернулся, но не сулил им ничего хорошего. Им не раз рассказывали, да и они сами видели – Рим ничего не забывает.

А те удалые вожди, что наведывались в Ахею, теперь пируют и обустраивают свои рода. Из тех, кто вернулся. Но Риму всё равно. Он не станет разбираться, кто ходил в набеги, а кто отсиживался дома. Рим покарает всех.

И каждое утро старейшина Фарзой хмуро вглядывался в окрестности, пытаясь понять – подводит ли его чутьё или беда уже близко?

Из своей хижины, лениво потягиваясь, вышел вождь Раскупорис. Фарзой недовольно посмотрел на него. Молодой, сильный, но без мудрости. Сколько раз он пытался поговорить с ним о сложившейся ситуации — тот лишь отмахивался, смеялся, потрунивая над его трусостью.

Но Фарзой не был трусом — он знал цену крови. В молодости он немало гонял своего коня и выиграл немало битв. Однако после одной из битв он понял всю тщетность такого образа жизни.

Говорят, что это случилось после того, как его сбили с коня. Но Фарзой знал, что слова для воинов бессильны. Сам он знал: то падение не поселило в нём страха, но дало понимание, что смерть всегда скачет рядом.

Он не боялся защищать свой род с копьём в руках, но считал: если можно избежать войны, то не стоит искушать судьбу. Смерть не любит, когда её дразнят.

Вождь же, после смерти отца в недавнем набеге, грезил лишь местью. Теперь в общине не осталось никого, кто осмелился бы сказать ему слово поперёк. Он смутил умы многих молодых, таких же, как он.

Особенно его злило, что рядом, развесив уши, слушал его внук — Дагис. Фарзой надеялся, что внук пойдёт по его стопам, а не по буйным следам своего племени.

Так и было, пока Раскупорис не ощутил свою силу. С тех пор ему стало сложно что-либо объяснять в общине. Любые доводы разбивались о насмешки этого глупца.

А кто был умен, тот помалкивал, видя, что даже Фарзой не может совладать с ним.

Вдруг его размышления прервал какой-то шум на окраине общины. Фарзой резко повернулся в ту сторону, но пока не было тревожных звуков. Наоборот, казалось, что речь шла о каком-то веселье. С несвойственной его возрасту резвостью он направился разбираться, что за суета.

Вдалеке, по тропе, двигался небольшой отряд. Он прищурился, но те были ещё далеко, и разобрать их пока не удавалось. Однако это точно не были воины. Если бы это был военный отряд — он скакал бы быстрее, неважно, шли ли они с миром или с мечом. Этот же караван двигался неспешно. Казалось, это торговцы, которые решили заглянуть в их глухомань.

Спустя полчаса отряд достиг их поселения. Вперёд вышли трое торговцев с пятью охранниками. Опытный взгляд Фарзоя определил в телохранителях бывших римских легионеров. Но в этом не было ничего необычного — ветераны часто нанимались в наёмники. Их караван состоял из шести мулов, гружённых товаром.

Почтительно остановившись на расстоянии, они поприветствовали хозяев и попросили позволения отдохнуть возле поселения, сделав привал. А если кто-то из местных захочет поторговать, они будут несказанно рады.

По виду было понятно, что это торговцы с юга. Двое из них были типичными греками, каких Фарзой повидал за свою жизнь с избытком. А вот третий был римлянином. Он держался позади греков и выглядел скромно. Может, учился торговому ремеслу у старших?

Римляне тоже приходили торговать с сарматами, но это было давно — до начала набегов. С тех пор они не рисковали соваться в эти земли. Неужели посчитали, что мир теперь прочен? Может быть, это знак, что Рим хочет мира и не станет мстить? Робкая надежда поселилась в нём, и старейшина ухватился за неё.

Вождь Раскупорис важно вышел к торговцам и завёл с ними разговор. Как обычно, ему преподнесли в дар несколько тканей и амфору с вином в знак уважения. После даров Раскупорис широко улыбнулся и позволил торговцам разбить лагерь там, где они остановились. Местным же было разрешено общаться с пришельцами. Но вождь всё же решил не пускать их в общину. Всё же, хоть он и молод, кое-чему у отца научился.

Торговцы разложили привычные для этих мест товары: ткани, зерно, вино. Римлянин привёз с собой железные инструменты и стеклянные украшения. Фарзой медленно прошёлся вдоль товаров, внимательно их разглядывая. Всё это радовало его и вселяло надежду на спокойную жизнь.

— Уважаемый старейшина желает что-то приобрести? — спросил римлянин, заговорив на их языке.

Фарзой напрягся, обдумывая ответ. Римляне редко утруждали себя изучением языков иных народов. Это вызвало в нём новые подозрения.

— Нет, — медленно ответил он. — Пока лишь присматриваюсь. Но могу я вас спросить, откуда вы знаете наш язык?

— Меня зовут Тит, — поклонился римлянин, но без излишнего подобострастия. — Я, как и мои братья, покинул легион, закончив службу. Решили попробовать себя в торговле. Благо, Феофан, мой давний друг, вызвался помочь. А в легионе мне довелось воевать против языгов. Были у меня пара рабов, вот от них и научился, со скуки.

Фарзой хмыкнул — история выглядела обычной. Но всё же это были бывшие легионеры, а значит, доверять им стоило с осторожностью. Лучше все же иметь дело с раздобревшими торговцами.

— Значит, ты недавно покинул легион, Тит? - спросил он - А, где служил?

— Тринадцатый Гемина, Дакия, — усмехнулся Тит. — Это проблема?

— Не проблема, — задумчиво ответил старейшина. — Если вы будете вести честную торговлю, то никаких проблем не будет. Нам не нужны беспокойные гости.

— Проблем не будет, — заверил его бывший легионер. — В знак доверия и дружбы, позвольте подарить вам этот нож.

Он протянул добротный нож с красивой костяной рукояткой. Лезвие в ладонь длиной. Фарзой осторожно взял его, взвесил в руке. Хороший нож, с правильным балансом. Подарок стоил уважения! В ответ следовало предложить что-то равноценное, но сейчас у него не было ничего подходящего.

— Благодарю за этот дар, Тит, — кивнул Фарзой, — но мне нечего предложить вам взамен.

— Буду рад, если вы согласитесь на разговор.

— Разговор? — насторожился старейшина. — О чём?

— О мире, старейшина Фарзой, — спокойно ответил римлянин. — Мы можем пройти ко мне в палатку. Это не займет много времени.

Фарзой вновь посмотрел на него, оценивая. Сомнения вспыхнули. Это было не совсем обычно. С чего бы торговцу говорить о мире?

Лазутчик!

Эта догадка пробежала по телу холодной дрожью. Но он тут же взял себя в руки и успокоился. Почему бы не поговорить? Помахать копьями они всегда успеют.

— Что ж, легионер Тит, давайте пройдём к вам и поговорим о мире, — с лёгкой иронией ответил Фарзой.

Они направились к палатке, которую уже разбили охранники. Палатка оказалась довольно просторной и удобной. У стола стояли два простых стула. Тит взял на себя роль хозяина и накрыл стол лёгкой закуской, доступной путникам. Разлил вино из амфоры по кубкам.

Подняв кубок, он произнёс:

— За мир! — и первым сделал глоток, показывая, что вино не отравлено.

— За мир, — тихо повторил старейшина.

Вино оказалось хорошим, с терпким вкусом. Такое привозили редко.

— Что же, мы, римляне, любим говорить по делу. Да и не хочу отнимать у вас много времени. Оно вам понадобится.

— Для чего?

— Для раздумий, старейшина. Ведь непростые решения не принимаются быстро.

— Значит, ты пришёл с войной? — горько усмехнулся Фарзой.

— Нет, с миром. Хотя решать вам. Вы слышали, как мы уладили дела с языгами?

Да уж, римляне не любят говорить лишнего, в отличие от греков.

— Кое-что слышал, — осторожно ответил старейшина. — Вы прошлись по их землям, казнили всех вождей, назначили новых, которые поклялись вам в верности.

— Не совсем так, — Тит слегка поморщился.

И он рассказал, что именно произошло у языгов. Фарзой слушал внимательно. Сместить вождей и передать власть старейшинам — казалось разумной мерой.

И он задумался, как это отразилось бы на их общине. С таким вождём, как Раскупорис, им мира не видать. Если не в этом году, то в следующем он точно поведёт людей в набег.

— Поэтому мы пришли и к вам. Вы берёте власть в общине с нашей помощью, а затем ваш Совет старейшин управляет народом. Но вам следует понимать — той воли, что была у вас, больше не будет. Нам нужен мир и верные союзники!

Тит пронзительно посмотрел на старейшину, как бы проникая в душу.

— Вы не раз нас предавали и доказали, что ваше слово мало чего стоит. Рим всё помнит. И вашу помощь маркоманам и квадам.

Он сделал паузу, усмехнулся:

— И вашу прогулку с костобоками по землям Империи. У вас перед нами большой долг. Но то, что мы меняем вашу жизнь, — не возврат этого долга. Это лишь гарантия мира.

И пояснил далее:

— Долг состоит в том, что на этих землях мы строим колонии и форпосты. Нам не нужен удар в спину у устья Иструма. А также вам придётся заплатить дань за эту кампанию.

Это не было предложением мира. Это было покорение, от которого невозможно отказаться.

— А если мы откажемся? — хрипло спросил Фарзой.

— Нам без разницы, — пожал плечами Тит. — Если честно, так даже легче для нас. Но хочешь узнать, что вас ждёт?

Фарзой молчал.

— Языги выступили с нами. Им нужны ваши жёны и дочери. И ваши табуны, и ваши стада. Мы тоже возьмём свою долю добычи. Цены на рабов растут. Это будет хороший улов.

Он помолчал и добавил:

— Думаю, ваше племя исчезнет, как и многие другие, которым не хватило благоразумия. Вам решать – вы всего лишь трава, живущая одно лето, а потом увядающая. Или же вы хотите выжить, став младшими братьями языгов? Тех что выживет, просто переселят в провинцию Сарматию. А эти земли станут римскими по праву.

Фарзой чувствовал себя опустошённым. Все его опасения сбылись. Боги отвернулись, и чуда не произошло. Если задуматься, предложение Рима не было таким уж плохим. Да, они теряли свободу, но могли бы жить в мире, как и другие народы Империи. Языги ведь хорошо устроились. Теперь они ещё и обогатятся на этой кампании. Он не сомневался, что многие поселения роксоланов отвергнут предложение. Но если языги здесь... Как? Для набега ещё слишком рано. Неужели они пришли пешком? Нет, вряд ли. Значит, им помогли римляне? Если языги действительно выступили в силе, то у них нет ни единого шанса. Тит пришёл узнать волю старейшины, а если тот откажется, уже завтра утром враги могут стоять у их домов.

Он вздохнул, закрыл глаза и задумался. Увы, договориться с вождём не получится. Раскупорис не позволит подписать такой унизительный мир. И, что хуже, почти все юные воины на его стороне, включая Дагиса! С общинниками он не успеет договориться. Да и кто согласится на такие условия? Нет, у него нет выбора.

Он открыл глаза, взглянул на Тита и ответил:

— Ваше предложение мира на самом деле неплохое. Долг платить неприятно, но вы в своём праве. Жизнь без войн может показаться хорошим решением.

— Но? — уловил отказ римлянин.

— Это невозможно в моей общине, — покачал головой Фарзой. —Вождь слишком много говорил о мести римлянам. Его либо уважают, либо боятся. Меня никто не послушает.

— Что ж, жаль, — с сожалением ответил Тит. — Ты разумный старейшина.

— Может, мы можем договориться иначе? Откупиться? — с надеждой спросил Фарзой.

— Это невозможно, — покачал головой Тит. — Зачем договариваться, если завтра всё это станет нашей добычей? Думаете, вы одни такие? Все соседние селения окружены, и ваши земли уже заняты войсками. Если не ваше селение, то другое согласится на мир. Тогда вы сможете перейти к ним.

— Мы можем дать бой, и будут потери! — с отчаянием вскинулся Фарзой. — Я так понимаю, что вы не хотите потерь. К тому же, мы можем уйти в степь.

— Прячьтесь, — пожал плечами римлянин. — Но не советую. Это бессмысленно. Ваше селение уже окружено. Вы не сможете ни скрыться, ни передать весть соседям.

Некоторое время они молчали.

— Что ж, старейшина Фарзой, как я и обещал, не отниму у вас много времени. Мы останемся здесь на ночь. Может, ты всё же решишься дать ответ, чтобы спасти свой род.

На этом их разговор закончился.

Фарзой вышел подавленный и с отчаянием смотрел на своих сородичей, которые весело торговались с врагами, не подозревая, что их ждёт. Что ему выбрать? Предательство ради спасения рода? Или бессмысленный бой, зная, что это ничего не изменит?

Он внимательно оглядел окрестности, но пока никаких признаков врагов не было видно. Тем не менее, вряд ли этот римлянин вёл бы себя так нагло и уверенно, если бы не чувствовал силу рядом. Проведя рукой по волосам, он направился к дому вождя.

Войдя внутрь, он увидел, как за длинным столом восседал Раскупорис, щедро угощая ближников подаренным вином. Время прошло не так много, но было видно, что они уже изрядно подхмелели. Видимо, вино, которое им поднесли, оказалось крепким.

Увидев старейшину, вождь ухмыльнулся.

— Чего тебе надо, Фарзой? Здесь собрались воины!

— Хорошо, что собрались воины, — заметил старейшина. — Есть серьёзный разговор.

— Разговор? О чём нам разговаривать, старик? — фыркнул вождь с пренебрежением.

Фарзой смотрел на него, решая, стоит ли говорить или лучше промолчать. Впрочем, хуже уже не будет.

— Это не торговцы, Раскупорис, — с горечью ответил он, опускаясь на лавку у стены.

— Не торговцы?! А кто же тогда? Может, римские императоры? — хохотнул вождь.

Друзья его дружно поддержали громким смехом.

— Посмеялся? — выждал Фарзой. — А теперь слушай: это римские разведчики. И прибыли они сюда лишь с одной целью — поговорить со мной. Ты хочешь узнать, о чём был разговор?

Хоть Раскупорис был и недалёк умом, и нетрезв, но слова старейшины тут же вернули ему нужный настрой.

— Говори! — рявкнул он грозно.

Но старейшину это не впечатлило. Тем не менее, он без утайки поведал о том, что замышляют римляне и что их ждёт. Вождь, слушая это, наливался кровью.

— Да что они себе возомнили?! — заревел он, словно раненный зверь. — Менять наши устои?! Пусть у себя меняют, как хотят! А мы — свободный народ! Не позволим!

— Не позволим! — вторили ему ближние, решительно настроенные.

Фарзой, глядя на этих воинов, задумался: не усугубил ли он положение? Конечно, римляне пришли с войной, но до сих пор у них ещё был шанс на договор. Но как бы не дошло до того, что и в рабство брать будет некого — всех вырежут.

— А что ты собираешься делать, вождь? — поинтересовался Фарзой.

— Сейчас увидишь! — бросил он, вскакивая.

И в сопровождении своих воинов направился к торговцам. Те, однако, были настороже, и, увидев решительно приближающегося вождя, быстро всё поняли. Один из торговцев метнулся к костру, стоявшему позади, и кинул в огонь охапку чего-то. Костёр начал чадить густым, чёрным, вонючим дымом. Ветра не было, и дым поднимался вверх, так что его наверняка заметят издалека. Фарзой понял это — и простонал. Вместо того чтобы заняться укреплением общины, они теперь будут застигнуты врасплох.

— Зачем?! — простонал он.

Но его никто не услышал. Сородичи отхлынули от торговцев, поняв, что намечается что-то недоброе. А Раскупорис, подойдя ближе, рявкнул что есть силы:

— Значит, вы не торговцы, а лазутчики, пришедшие вынюхивать и сеять вражду?!

Римлянин спокойно шагнул вперёд и спросил:

— Что мы сделали тебе плохого, вождь? Разве наш дар был недостаточен? Чем мы тебя разгневали?

— Вы лазутчики! — ткнул в них пальцем вождь. — Вы пришли сделать нас рабами! Не бывать этому! Мы вас вырежем!

— Подумай хорошенько, прежде чем сделать это, — холодно возразил Тит. — Как видишь, мы подали сигнал. Что решит наша жизнь для тебя? Ничего! Ну убьёшь ты трёх торговцев. А римляне, которые сюда прибудут, вырежут всех. Мы не прощаем смерти граждан Рима. И ты это знаешь. Я вижу, ты научился правильно держать меч. Но научился ли ты воевать?

Он усмехнулся, бросив взгляд на Фарзоя, стоявшего позади, а затем посмотрел на затихшего Раскупориса.

— Фарзой поступил правильно, рассказав о нашем разговоре. Но глупо. А ты и этого не оценил. Он пришёл к тебе, чтобы предупредить и посоветоваться, как укрепиться. А ты бросился к нам, чтобы расправиться. Но это ничего не решит и не отменит войну. Теперь вам уже не успеть укрепиться. Наши эквиты уже близко.

Вождь с ненавистью смотрел на римлянина, вынужденный признать его правоту. До сих пор в их общине не было великих воинов, способных передать своё искусство битвы сыновьям. А римляне знают, как воевать. И Тит всё сказал ему правильно. Он только усугубил положение, и это было болезненно признавать. Особенно неприятно, что Фарзой, которого он презирал, оказался ценнее его в глазах врага. Он молча пыхтел, не отводя взгляда от Тита. На лице римлянина не было ни тени страха.

Наконец, все почувствовали дрожь земли. Роксоланы отлично знали, что означает эта дрожь, и даже могли прикинуть, сколько всадников приближается. Спустя короткое время вдалеке показалась кавалерия языгов. Это была катастрофа. Как можно сражаться сейчас? Кони ещё слабы! Но нет — они уже скакали, смыкая кольцо.

Воинов, что прибыли с вождём, было немного — около пятнадцати. К тому же они не были готовы к бою — у них были лишь мечи, дротики и копья. Они сплотились, ожидая нападения, но языги лишь частично их окружили — остальные хлынули в селение, распространяя хаос и панику.

О каком-либо организованном сопротивлении уже не могло быть и речи. Раскупорис упрямо сжимал меч, прижатый к своим ближникам. Было ясно, что они могли нанести лишь незначительный урон врагам, но в итоге просто погибнут.

К их отряду как-то умудрились присоединиться ещё несколько расторопных воинов на конях. Но это уже ничего не меняло. Тем временем языги, громко гикая и улюлюкая, пока не нападали.

Как будто в ответ на незаданный вопрос, на горизонте показалась римская пехота, двигавшаяся форсированным маршем.

Женщины и дети заперлись в домах, но это было слабой защитой. Бежать уже было поздно — у языгов были приторочены арканы, а их стремительный набег не оставил шансов.

— Чего мы ждём, Раскупорис? — напряжённо спросил один из ближников.

Ситуация была непривычной, и никто не знал, как реагировать и что делать. Враги уже были в селении, но никто пока не атаковал.

— А что ты можешь сделать? — насмешливо спросил один из конных языгов, что отирался поблизости. — Если ты такой смелый, давай сразимся!

Языги громко расхохотались.

— А ты слезь с коня! — ощерился роксолан. — Будем биться пешими.

— Может, тебе ещё кумыса дать, чтобы ты сил набрался? — насмешливо протянул языг. — Тут все такие глупые, как ты?

Он обвёл рукой вокруг, словно показывая очевидное. Языги вновь разразились хохотом.

— Кумыс-то ты сам выпей — у тебя, видно, рот ещё от него не обсох! А мне дай твою жену — я бы её приголубил! — храбрился роксолан, разминал плечи и поигрывал мечом.

— Слышали? Оказывается, мертвецы шутить умеют! — обратился языг к своим. — Только шутки у них смердящие.

Те снова рассмеялись. Языг же направил коня шагом к обидчику.

— Только за такие шутки ты должен ответить! Иди сюда, я вырежу твой вонючий язык!

Он остановился в трёх шагах, направив копьё прямо в него. Роксолан замешкался. Выходить из строя своих не хотелось, особенно без брони. А этот задира явно был опытным воином.

Так защитники и нападающие обменивались оскорблениями, но до схватки пока не доходило. Роксоланы чувствовали свою уязвимость, но, видя, что их не атакуют, всё же втайне надеялись договориться. Нападающие медлили по известным лишь им соображениям.

Прошло около получаса, и наконец к ним подошли римляне — около двух центурий. К ним направились Тит и вождь языгов, переговорив о чём-то на ходу. Наконец центурион в их сопровождении двинулся к Раскупорису и его воинам, глядя на него холодным, бесстрастным взглядом.

— Ты вождь? — спросил центурион.

— Я! — набычившись, ответил Раскупорис.

Он уже потерял весь запал, но гордость не позволяла ему просто так сдаться.

— Тебе и твоим людям были переданы условия Рима. Вы предатели, которые вонзили нож в спину нам! И теперь вам надо платить по долгам. Но вместо того чтобы проявить благоразумие, вы доказали, что с вами вообще не стоит иметь дел! Что же… Вы сделали свой выбор…

— Постойте! — выкрикнул в отчаянии Фарзой.

Он вышел вперёд, опустился на колени и, склонив голову, заговорил:

— Прошу о милости! Мы слышали, как вы поступили с другими племенами. Мы тоже согласны! Не губите нас!

— Замолчи, трус! — взревел Раскупорис. — Как ты смеешь решать за всех нас?! Хочешь, чтобы мы стали рабами?!

— Я смею! — с гневом бросил Фарзой, резко обернувшись. — Ты! Глупец! Я пришёл к тебе, чтобы спасти нашу общину! А ты сделал так, что враг оказался у наших стен уже сегодня! Ты не можешь решить за себя, но хочешь вести за собой людей?! Где твоя защита?! Ты даже себя не сможешь защитить! Ты подумал, что будет с остальными?! Хочешь умереть как воин, как герой?! А что станет с ними после твоей смерти?! Они всё равно станут рабами! Но не все! И кровь эта будет на тебе!

— Старик дело говорит, — усмехнулся центурион. — Поскольку вы отвергли мир, мы сейчас вырежем всех, кто держит оружие в руках.

Он сделал паузу, словно наслаждаясь моментом.

— Стариков — тоже. Они бесполезны. Женщин, лошадей и скот мы отдадим нашим союзникам. Остальное заберём себе. А эта земля станет нашей.

Он смотрел прямо в глаза Раскупорису, который сжал кулаки.

— Что скажешь, вождь?

К концу своей речи он уже откровенно глумился. Раскупорис налился кровью.

— Бой! Суд богов! — взревел он.

Его ближники молча ждали, не зная, что делать. С одной стороны, они соглашались с вождём — лучше погибнуть как воины. С другой — осознавали бессмысленность этого шага и правоту старейшины.

— Бой? — усмехнулся центурион. — И с кем ты хочешь сражаться?

— Позволь мне, центурион Турпилий, — оскалился языгский вождь.

Он был облачён в дорогую чешуйчатую броню, его конь тоже был защищён. Центурион медлил с ответом, ещё больше накаляя обстановку.

— Ты ведь молодой, — заметил центурион. — Значит, твой отец погиб? Во время набега на Ахею? Наверное, ты хочешь отомстить? Ты считаешь, что его смерть была несправедливой? Знаешь, я давно хотел спросить вас, варваров: каково это — почувствовать набег на себе? Не так уж это славно, да?

Конечно, вопрос римлянина был лукавым — ведь сами римляне тоже завоёвывали провинции набегами. И в их дом уже давно никто не мог пробиться. Но, видимо, этот центурион считал всю Империю своим домом, раз задавал такие вопросы. Тем не менее, вопрос произвёл нужный эффект на молодых воинов. Они наконец осознали: враги здесь не случайно.

Раскупорис, всё так же упрямо, повторил:

— Бой!

Тут к нему подскочил один из конных роксоланов и, спрыгнув с коня, протянул поводья вождю. Другой поспешил передать ему копьё. Теперь Раскупорис почувствовал себя увереннее. Он вскочил на коня, перехватил копьё и выехал навстречу.

Бой был неизбежен. Увидев это, центурион обратился к союзнику:

— Ты хотел взять остатки их рода? Что ж, думаю, этот бой поможет тебе смирить этих глупцов.

— Конечно! — оскалился вождь и выступил вперёд.

Вокруг них образовалось пространство, достаточное для конного боя. Они замерли, оценивая друг друга. Языг понял, что перед ним не равный по опыту воин, но сильный и полный молодой ярости. Роксолан же понимал, что его противник опытен и по праву носит эту дорогую броню.

Наконец, оба разогнали коней, держа копья двумя руками. Это был привычный для сарматов встречный копейный бой. Тут требовались точность, сноровка и ловкость. Кони не успели набрать полной скорости, но это было не нужно. Языг ударил копьём в грудь Раскупориса, а сам, развернувшись, позволил вражескому копью лишь скользнуть по своей броне. Языг остался в седле, а сбитый с коня роксолан корчился в агонии, сражённый смертельным ударом в грудь. Вождь подошёл и, милостиво проткнув его копьём, поставил точку в судьбе его рода.

Центурион невозмутимо наблюдал за короткой схваткой, не сомневаясь в её исходе.

— Центурион, позвольте мне дать совет: не стоит уничтожать это племя полностью, — вмешался Тит. — Их главной проблемой был вождь, и теперь он мёртв. Фарзой кажется разумным человеком.

Центурион усмехнулся, задумавшись.

— Что ж, вот наше слово вам, — обратился он к роксоланам. — Вы отдаёте нам четверть своих коней и скота. Своих дочерей вы передадите нашим союзникам. Отныне вы подчиняетесь старейшине Фарзою. Он войдёт в совет старейшин, который мы создадим к концу лета. Этот совет станет вашей властью, и вы будете ему подчиняться. Теперь вы все принесёте клятву покорности! Отныне, это земля подчинена закону Рима. Все, кто держит оружие, бросайте его перед нами. Мы его заберём. Если не хотите так, то исполнится то, что я сказал ранее.

Роксоланы понимали, что это — полное подчинение Риму. Фарзой обернулся к воинам:

— Если вы хотите умереть, как Раскупорис, подумайте: ваши жёны и дочери всё равно станут рабынями. Ваши матери и отцы будут убиты, а вся наша община — уничтожена. Выбирайте: спасёте свой род или обречёте его на гибель?

Воины хмуро переглядывались, осознавая тяжесть выбора. Наконец, один из них швырнул дротик на землю и отошёл в сторону, показывая, что не собирается сражаться. Остальные начали медленно бросать оружие, один за другим. Войны ещё будут, но род должен выжить любой ценой. За поражениями придут победы. Теперь боги отвернулись от них. Зачем испытывать их гнев? Смерть вождя — знак судьбы.

Глава 38

931 (178) 22 апреля, Рим, Палатиум, кабинет Коммода

Сегодня я приводил в порядок дела по реформе Претории. Одно дело — заявить о реформе, а другое — на деле её провести. Не знаю, как это происходило в моей истории с Империей позже, но сейчас она довольно бюрократизирована, и это не что-то плохое, а наоборот, признак порядка и превосходства государства над прочими.

Пока вся реформа была на этапе формирования дивизий, распределения рядовых, обеспечения оружием, доспехами и провизией. И, конечно же, наставлений (praecepta) старшим офицерам, как я их прозвал про себя. И вот тут возникали самые сложные задачи.

Дело в том, что недостаточно просто приказать: «Ловите воров, шпионов и мздоимцев». Даже несмотря на результаты тестов, которые указали лишь на предрасположенность, преторианцам не хватало знаний. Если были дивизии, функции которых были понятны, и уже имелся опыт — например, охрана или патрулирование в Риме, — то дивизии разведки, контрразведки и иные специализированные подразделения требовали объяснений и чёткого наставления (praecepta).

Но как наставлять в том, чем сам никогда не занимался, имея знания лишь на уровне общих понятий? Вот и приходилось затягивать с реформой из-за необходимости создания хотя бы кратких наставлений и уставов (disciplina). Это дело отнюдь не простое. Хотя и полезное. Именно в процессе написания я сам для себя прояснял многие вопросы и моменты.

Конечно же, я не писал их единолично. Привлекал для обсуждений и советов своих доверенных людей и префектов дивизий — тех, кто был уже назначен мной. Как говорится, одна голова хорошо, а больше — лучше. Я напоминал себе, как Август и Траян привлекали советников для управления провинциями и армиями. Благодаря этому процесс формализации службы шёл. Не сказать, что быстро, но хотя бы не было затыков, о которые можно было бы споткнуться и раздумывать неделями над какими-то задачами, которые при участии опытных людей можно решить за считанные часы.

Параллельно с работой над реформой, приходилось заниматься делом Декстера, который уже отбыл в Капую, и на данный момент мы общались перепиской. Это было немного медленнее и не так удобно, но всё же дело продвигалось. Каструм строился, а также я получил в своё распоряжение нужное количество сарматов с лимеса. Пока что они расположились в окрестностях Рима, где устроили временный лагерь.

Отец требовал быстрее разобраться с ними и отправить в тренировочный лагерь, так как их присутствие беспокоило соседей. Это вызывало ненужные обсуждения и пересуды, так что стоило убрать этот раздражитель. Я обещал решить этот вопрос в ближайшие дни.

Пока что я отправил гонца к Декстеру с уведомлением о том, что в ближайшее время к ним прибудет подкрепление. Я бы отправился с сарматами для тренировок в лагерь Декстера как можно скорее, но в Риме меня удерживали две задачи.

Первая — необходимость посещения Сената. Благо, предлог уже имеется. Не хочется затягивать с любезным ответом Клавдию.

Вторая задача — необходимость первого собрания для Курии Порядка. Сама она официально ещё не утверждена, но нужно объяснить некоторые моменты тем, кто там будет трудиться.

Ещё раз внимательно просмотрел списки дивизий Претории. Изначально я представлял себе восемь дивизий, равных по численности и обязанностям. Но в реальности всё оказалось сложнее.

Экономическая, Разведывательная, Контрразведывательная, Политическая и Внутренняя дивизии были крайне немногочисленны. Особенно последние две. Но я не желал разбавлять их случайными людьми ради количества. Это дело времени, когда они достигнут оптимальных размеров. Причём, возможно, что и на практике они всё равно не будут равны.

Тем не менее, существующих преторианцев я не мог уволить за ненадобностью. Самые многочисленные получились Гарнизонная, Охрана и, с большим отрывом от первых, Экзекуторная. Хотя казалось, что последняя дивизия — это работа мускулами, а не разумом, на первый взгляд, но это было не так. Экзекуторы могли очень сильно напортачить, если бы не имели знаний закона.

Создавать бездумных “опричников” не хотелось. Тем более что для них я предполагал особую подготовку. Этот «спецназ» тоже не нужен в большом количестве. Можно сказать, что это единственная дивизия, которая уложилась в размер, который и был задуман.

Экзекуторов, кстати, после некоторых раздумий я решил также отправить на тренировки в новый лагерь в Капуе. По этому поводу я посоветовался как с префектами и отцом, так и уведомил Декстера о том, что будет расширение. Декстер уже радостно ответил, чтобы я как можно скорее прислал ему преторианцев для работ по лагерю.

Когда я прочитал это, то хмыкнул: отправлять туда заносчивых преторианцев без личного присутствия было бы слишком рискованно. Мне не нужны конфликты, а они скорее всего возникнут. Так что Экзекуторы будут сопровождать меня в Капую наравне с сарматами.

***

931 (178) 23 апреля, Рим, Палатиум, зал совещаний Совета Принципата

Сегодня мы с отцом собрали тех людей, которых решили отобрать для работы в Курии Порядка. Часть из них уже предполагала, чем они будут заниматься, но лишь на уровне сфер деятельности. Детально же, что и как они будут делать, у них ещё не было представления. Также сюда были приглашены и новые люди, частично из Совета Принципата — наиболее подходящие для стратегической работы.

Я оглядел всех собравшихся внимательным взглядом. Не то чтобы я сомневался в них, но мне хотелось прочитать их эмоции, понять, зачем их собрали и как они относятся к предстоящему делу. Конечно, эту кузницу стратегий не построить за один раз, одной лишь волей. И мы с отцом понимаем, что это будет коллегия, которую мы всегда будем контролировать в ручном режиме и проверять.

Лишние люди со временем уйдут сами, словно глина, оставляя только алмазы. А алмазы ещё предстоит превратить в бриллианты.

Отец, наконец, подняв руку в приветствии, обратился к собравшимся:

— Сальве всем присутствующим! Прежде чем мы начнём, я хочу напомнить о том, что недавно был принят новый закон — Закон о Новой Клятве и Тайнах. Вы должны понимать, что эта Курия будет заниматься самыми важными делами в интересах Империи, направляя её путь развития. Это требует от всех участников Курии самого серьёзного понимания этой работы и знаний. Необдуманные разговоры, неосторожно оброненные сведения о том, чем вы будете заниматься, могут стоить Империи огромных бед и несчастий. Эти сведения могут попасть из уст в уста врагам Империи, и они воспользуются этим против общего блага. Они могут дойти до разума народа преждевременно, быть поняты искажённо из-за непонимания и породить бунты и недовольство.

Сделав краткую паузу он пояснил:

— Лишние слова могут порушить даже самые благие намерения. Мы поясним позже более подробно, почему это может случиться. Но сейчас важно, чтобы вы все осознали: вам доверяются очень ценные знания, которые при неосторожном обращении могут открыть ящик Пандоры. Подумайте об этом.

Отец обвёл взглядом всех сидящих за столом. Кажется, все прониклись сказанным, и на лицах исчезли любые игривые настроения. Сделав нужную паузу для обдумывания сказанного, отец продолжил:

— Именно поэтому все, кто здесь находится, должны будут подписать особые клятвы для Курии с пояснением нужного уровня секретности.

По знаку отца сервы разнесли листы папируса с необходимым текстом. Также каждому рядом положили кусочки воска. Все погрузились в чтение этих клятв.

Именно ради этого момента Курия не могла начать свою работу, не имея нужного закона. Мы должны были связать всех, кто будет здесь работать, жёсткими клятвами, чтобы все поняли серьёзность и необратимость выбранного пути.

— Конечно, если вы считаете, что эти клятвы слишком суровы для вас и вы не сможете им следовать, — заметил отец после того, как все прочитали текст, — то вы можете положить клятву на стол и выйти сейчас. Не будет никаких последствий. Для нас и для вас будет безопаснее, если вы примете это решение добровольно и сознательно.

Я с отцом внимательно смотрел на лица отобранных нами людей. Было видно, что некоторые раздумывали над этими словами и клятвой, делая сложный выбор. Но были и те, кто без раздумий подписал клятвы. Я постарался запомнить, кто и как себя вёл в этот момент.

— Также заметьте, что даже если вы по каким-то причинам прекратите работать в Курии, клятва остаётся пожизненной. Это значит, что рассказывать о её делах запрещено даже после этого, — добавил я.

И всё же трое присутствующих отодвинули листы с клятвами и встали.

— Я прошу прощения, Августы, — заявил один из них, — но мне эти клятвы кажутся действительно слишком суровыми. Я согласен служить, но не на таких условиях.

Остальные согласно кивнули. Отец окинул их взглядом и кивнул:

— Я ценю вашу честность. Это избавило вас от бед и нас от необходимости наказывать вас в будущем, если вы оступитесь. С этого дня путь в Курию для вас закрыт. Но даже так, вам следует молчать о том, что вы услышали до сих пор. Это не много, и, думаю, любому под силу не говорить об этом. Вы вернётесь к прежним своим задачам. Можете идти.

Они ещё раз молча поклонились и с достоинством вышли. Отец обратился к оставшимся:

— Может, кто-то ещё не уверен в себе? Как видите, вы будете свободны вернуться к своим делам, — медленно проговорил он.

Но никто более не высказал сомнений. Все они поставили свои подписи, а мы показали им, как размягчив воск, закрепить их на листах. Когда же с этой формальностью было покончено и нам принесли стопки подписанных клятв, мы уже более свободно продолжили наш совет.

— Многие из вас были на совещании Совета Принципата, где мы упомянули о том, что желаем создать Курию Порядка. Но есть и те, кто не был. Поэтому мы кратко поясним, о чём шла речь, — сказал отец. — Коммод, расскажи.

Я выдохнул для успокоения и заговорил:

— На том Совете мы рассказали о делах Империи, которые идут неважно. А главное, они не всегда правильно понимаются, потому что Империя наша огромна, провинций много. Поэтому и дел много. Не всегда дела одной провинции связываются с делами другой, хотя порой они схожи. Это связано и с расстояниями. Дела из разных провинций доходят до нас с разной скоростью. Обсудив что-то из Реции, мы забываем об этом, а потом приходит схожее дело из Сирии, и мы решаем его, не вспоминая о том, что нечто подобное уже было в Реции. Решая каждое дело по отдельности, мы не всегда видим картину в целом. Как верно тогда подметил отец, мы делаем каждый шаг правильно, смотря под ноги, но не видим, куда ведёт эта дорога. А она может привести к пропасти. Именно для того чтобы смотреть вдаль, нам и нужна Курия Порядка, которая будет следить за делами Империи в целом и за её развитием. Если будут выявлены ошибочные решения, их нужно будет обдумать, исправить и предложить нам, Августам. А мы, в свою очередь, имея эти знания, будем решать вопросы через нашу власть, делегируя дела тем, кому это поручено.

Я остановился, чтобы люди усвоили это. Затем продолжил:

— Конечно, Курия будет работать иначе. В нашей Империи уже существует устоявшаяся власть: есть Принципат, есть Сенат, Магистратуры и так далее, о чём вы все отлично знаете. Но всё это решает задачи шаг за шагом, порой лишь в одном месте, например, в одной провинции. А потом такая же задача возникает в другой провинции, отнимая время и силы. Нужно понимать, где ещё могут возникнуть подобные проблемы и что именно их рождает. В чём их причина? Возможно, мы боремся со следствиями, упуская саму причину? А поняв её, мы избавимся от необходимости решать эти вопросы многократно. Именно для этого в Курии будут устроены проекты.

Далее я подробно объяснил, что означает проект, как он будет устроен, а также его взаимодействие, приоритеты и иерархию. Всё, что касается проектов в общем виде.

— Также на Совете я озвучил список проектов и то, чем будет заниматься каждый из них. Как вы понимаете, я не мог тогда рассказать многого, потому что это были ценные сведения, не для всех. Не зря же мы сейчас подписали такие строгие клятвы. Людям без этих клятв не стоит рассказывать больше, чем то, что я сказал тогда. Что же, я повторю ещё раз то, что тогда описал, чтобы вы почувствовали разницу.

И я подробно, по памяти, повторил тот же список проектов и их общую деятельность.

— А теперь я могу вам сказать, что тот список был не полным. И думаю, вы сами поймёте, почему не стоит распространяться о некоторых проектах.

Я ещё раз обвёл взглядом зал и, удостоверившись, что все внимательно слушают, продолжил.

— Проект Юпитер - укрепление власти Империи и её основ. Он направляет работу остальных проектов, следит за их развитием, внедрением и исполнением. Его власть выше прочих: он решает споры между проектами, изменяет и уточняет их задачи, чтобы они соответствовали обстоятельствам. Юпитер определяет, какие дела должны быть первостепенными, и если того требует благо Империи, создаёт новые начинания или меняет ответственных. Этот проект принадлежит исключительно Императору: он глава Юпитера, а все Августы — его ближайшие советники и помощники. Следующий проект, Проект Сатурн. Тут ничего нового не могу сказать, так как это наименее секретный проект. Но могут быть секреты насчёт культур и технологий обработки земли. Как вы знаете, далеко на Востоке есть загадочная Серика, которая выращивает, как ясно из названия, шёлк (sericum). Но они тщательно оберегают секрет его производства, что несказанно их обогащает. Вот и мы, на их примере, должны понимать ценность тех технологий, которые будут развиты в Империи..

Я сделал небольшую паузу, давая время обдумать сказанное, и, сделав глоток кипячёной воды, продолжил:

— Проект Вулкан. Здесь технологии могут оказаться даже более ценными, чем у Сатурна. Думаю, не стоит объяснять, что значит хотя бы обработка железа для нашей Империи. Представьте себе, что варвары-германцы научатся делать доспехи и оружие того же качества, что и мы. Это бы стало катастрофой. Кроме того, для Вулкана важно развитие крупных хозяйств. Чем они крупнее, тем прибыльнее, и их продукция будет иметь единое качество для всей Империи. Особенно это важно для армии. Сейчас у нас уже есть зачатки этого. Но это можно развить так, чтобы оружие и доспехи были дешевле, их качество — лучше, а снабжение — проще для любых провинций Империи. Конечно, более подробно я объясню цели уже тем, кто будет заниматься этим проектом напрямую. Скажу ещё так: наша Империя способна производить намного больше и лучше товаров, чем сейчас, когда всё это делается в средних или мелких мастерских. Если мы устроим это должным образом, это оздоровит нашу экономику.

После краткой паузы, чтобы дать собравшимся время осмыслить сказанное, добавил:

— И в этом нам поможет механика. А механику будет развивать Университет. Это уже касается Проекта Прометей — создания образовательных центров. Для экономики, которую будет развивать Вулкан, нужны образованные и обученные люди. Мы не можем оставить образование в том виде, как оно есть сейчас. Впрочем, это я уже объяснял на празднике Януса. В настоящее время обучение — это привилегия богатых, доступная лишь немногим. Поэтому Прометей будет помогать снабжать наше хозяйство людьми, которые умеют читать, писать, считать, а главное — думать. Более того, это позволит нам объединить все народы, живущие в Империи, в единое целое. Лишь обучая всех одинаково, мы сможем достичь этого.

Я сделал небольшую паузу, заглянул в списки перед собой и продолжил:

— Проект Юнона (Juno) — проект сиротских домов. Несмотря на то что в нашей Империи уже существует забота о сиротах: в виде усыновлений, поддержки семей погибших солдат, меценатства и помощи государства, — всё это до сих пор носило несистемный и локальный характер. Однако частые набеги и войны, особенно в провинциях, оставляют после себя множество сирот. Поэтому предлагается создание Сиротских домов на содержании государства, с возможностью принимать и частные пожертвования меценатов. В этих домах детей будут учить тому, что Империя — это и есть их новая мать. Это воспитание в духе империализма. Поскольку сироты лишены родственных связей, я вижу в них идеальных кандидатов для службы в чиновничестве, армии, разведке, поддержании общественного порядка, а также в качестве квалифицированных рабочих для мануфактур. Таким образом, Империя сохраняет человеческий ресурс, пострадавший от войн и набегов, и взращивает лояльных граждан, благодарных за поддержку.

Я провёл взглядом по собравшимся, стараясь прочесть их эмоции, и добавил:

— В будущем в сиротские дома будут принимать и детей из бедных семей, которые не могут их прокормить. Но это должно происходить осторожно, чтобы не превратить это в практику перекладывания ответственности на государство. Как видите, этот проект тесно связан с Юпитером, Прометеем и Вулканом. Образование, идеология и производство должны идти рука об руку.

И я немного помедлил, раздумывая, с чего начать рассказ о следующем проекте. Но всё же надо было озвучить, тем более что все эти люди уже дали клятвы.

— Проект Ромул — это проект романизации всех народов Империи. Он кажется связанным с Прометеем, но на самом деле это не совсем так. Прометей ставит своей целью обучать людей, нести знания, которые полезны для Империи. А Ромул стремится к более высокой цели — созданию единого народа Империи. Прометей — это лишь одна из связей этого проекта. Но он будет влиять и объединять людей не только через учёбу. Армия тоже может стать хорошим инструментом. Однако это не главная цель армии. Поэтому мы говорим о проекте, который будет связывать разные цели разных сфер жизни в одну главную — создание единого народа. И продвигать к этой цели остальные проекты по мере возможности. Ромул предполагает создание большего числа школ — бесплатных и доступных, где детей будут воспитывать в духе Рима, Империи и новой идеологии. Им будут прививать мысль, что они не являются покорёнными, а лишь младшими братьями в большой семье народов Империи. А римляне — это старшие братья, которые учат и заботятся о младших. Эта идея должна распространяться постепенно, по мере улучшения экономического состояния и порядка в Империи.

Я обвёл взглядом собравшихся и добавил:

— В общем, цель этого проекта — взращивать лояльность к Империи, показывая, что знание латыни и хорошее римское образование обеспечат достойную жизнь. Возможно, даже богатую, но однозначно уважаемую. В будущем, пройдя особый экзамен и ценз образа жизни, они смогут получить гражданство.

Как я и предполагал, этот проект вызвал задумчивость у слушателей. Что ж, проект нужно создавать уже сейчас. А обоснование в философии ещё не было озвучено. Поэтому и такая реакция. Но здесь собрались умные люди, думаю, они всё поймут без лишних слов.

— Проект Аквила. Этот проект не был объявлен ранее, ибо затрагивает дела, не подлежащие огласке. Аквила занимается защитой Империи путём наблюдения, сбора сведений и их осмысления. Её задача — узнавать о замыслах врагов прежде, чем те воплотят их в жизнь, и не допускать угрозы Риму. Разведка как внутри, так и за пределами Империи, тайные посланцы, перехват знаний, способных усилить нас, изучение народов, их обычаев, умов и склонностей — всё это служит безопасности государства. Если требуется устранить заговор или предателя, Аквила действует без промедления. Враги Империи не должны чувствовать себя в безопасности, будь они за Рейном, в степях, в сердце Рима или во дворце.

Я сделал паузу, давая собравшимся время обдумать сказанное, затем продолжил:

— Аквила будет связана со многими другими проектами. Вы будете взаимодействовать с этим проектом. Сведения будут поступать как для Аквилы, так и от неё. Поэтому мы будем внимательно следить за тем, чтобы не возникало разногласий с этим проектом. Следующий, Проект Нептун. Одной из важнейших задач этого проекта является восстановление и расширение Канала, что соединяет Средиземное море с Красным. Это будет одной из задачей проекта которую мы назовем Канал. Этот путь, известный с древних времён как канал Неферхотепа или канал Дария, был восстановлен при Траяне, но позже пришёл в запустение. Его возрождение даст Империи новый торговый маршрут, позволив избежать зависимости от персидских земель и укрепить связи с дальними странами Востока.

Я отметил, как заинтересованно замерли слушатели, и продолжил:

— Этот проект также направлен на сбор и систематизацию географических знаний. Империи необходимо лучше изучать окружающий мир — его пути, земли и богатства, которые могут служить её процветанию. Для этого будет учреждена Морская Академия, где будут собраны все сведения о мореходстве и судостроении. Академия будет разделена на два направления: торговое и военное. Первое обеспечит развитие и безопасность морской торговли, второе — подготовку флотских командиров, исследование новых маршрутов и совершенствование тактики ведения морского боя. Факультет кораблестроения займётся созданием новых типов судов: как тяжёлых транспортных кораблей для перевозки значительных грузов, так и манёвренных судов для дальних морских переходов. Важной частью проекта станет развитие портов и морских станций, где будут устроены верфи, склады, маяки и постоялые дворы для моряков. Это обеспечит как военный, так и торговый флот всем необходимым для успешного плавания.

Эти сведения, видимо, впечатлили своим масштабом слушателей, которые заёрзали в волнении. Что ж, это было ожидаемо. Этот проект действительно важен для нас.

— Еще один проект, о котором не было объявлено ранее, — Проект Эгида. Его цель — усиление охраны границ Империи, а также совершенствование существующей системы обороны. Главная задача — предотвращение набегов варваров. Для этого будет создана гибкая и действенная система защиты, включающая укрепление рубежей, военные дороги, форты и сигнальные посты, а также особый порядок патрулирования и систему быстрого оповещения. Будут сформированы подвижные отряды, способные быстро реагировать на вторжение, а также разведывательные и карательные части, обеспечивающие безопасность провинций. Особое внимание уделено развитию кавалерии — как легкой, необходимой для разведки и преследования врага, так и тяжелой, предназначенной для сокрушительных ударов по строю противника. Кроме того, проект предусматривает воздействие на варварские племена мирными средствами: подкуп, постепенное введение их в римский порядок и развитие торговли, как более выгодной и надежной альтернативы грабежам. Вместе с тем, враждебные вожди, склонные к постоянным войнам, будут устранены — силой или интригами. Империя может развиваться только в условиях безопасности.

Позволив слушателям переварить услышанное, продолжил:

— Проект Марс — ключевой проект развития военного искусства и расширения границ Империи. В его задачи входит разработка уставов (disciplines) для всех родов войск, совершенствование тактики и стратегии, а также внедрение новых военных механизмов ведения войны. Особое внимание будет уделено координации действий между различными подразделениями, чтобы каждая часть армии действовала слаженно и эффективно. Важнейшей частью проекта станет учреждение Военной Академии, где будут разработано обучение всех категорий военных — от легионеров и центурионов до тессариев, легатов, дуксов и прочих командных должностей. Это обеспечит единную подготовку, сохранитт ценный опыт, укрепит воинскую дисциплину и создаст резерв для будущих кампаний. Проект Марс будет неразрывно связан с Вулканом, который обеспечит армию оружием и доспехами, а также с Аквилой, чтобы своевременно получать сведения о положении врагов, возможных угрозах и оптимальных направлениях удара. Что касается Проекта Меркурий, его цель — упорядочение дорог и торговых путей Империи. В него входят строительство, поддержание в порядке и обновление дорог, обеспечение путевых станций и постоялых дворов для легионов и купцов, а также укрепление торговли в интересах Империи. Этот проект тесно связан с Аквилой, Вулканом, Марсом, Эгидой, Нептуном и проектом Канал, так как все они зависят от надежных путей сообщения — как сухопутных, так и морских.

Выдохнув ещё раз, я вновь пригубил немного воды, чтобы освежить горло, и продолжил:

— А вот следующий проект, о котором ранее не говорилось, имеет для нас сейчас, пожалуй, наибольшее значение. Почему так — станет ясно в своё время. Это Проект Мидас, направленный на упорядочение денежных дел Империи. Он включает в себя реформу налогообложения, создание Императорской Кассы, а также развитие учёта земель, доходов и повинностей. Этот проект занимает особое место среди прочих, поскольку без крепкого хозяйственного устройства и верного расчёта доходов невозможно поддерживать войска, строить дороги, снабжать провинции и наполнять рынки товарами. В римском государстве порядок в делах казны столь же важен, как порядок в войске, ибо крепкое войско питается не только сталью, но и золотом.

Я выдержал паузу, чтобы слушатели могли осмыслить сказанное, и продолжил:

— Что касается остальных проектов, то они остаются без особых замечаний и дополнений. Как я уже говорил, Проект Юстиции — это обновление юриспруденции, судебной системы и системы наказания. Отмена ненужных, устаревших законов и приведение права в соответствие с реальными вызовами времени. А также адаптация юридической базы для поддержки остальных проектов. Проект Минерва — это развитие наук и проверка их достоверности. Взаимодействие с Аквилой, Вулканом, Нептуном и Прометеем. Здесь речь идёт не только о развитии естественных и точных наук, но и о выявлении ложных учений и забвении суеверий. Знания, на которых будет стоять Империя, должны быть истинными. Проект Асклепий — это проект, касающийся здоровья Империи. Развитие знаний о здоровье человека, животных и растений, развитие гигиены и санитарии. Борьба с эпидемиями и меры их предотвращения. Изучение строения человеческого тела, причин болезней, поиск лекарств и методов лечения. Тут тоже важно внимание понимания ложных и устаревших знаний. Ну и наконец, по Проекту Этерна также ничего нового.

Я осмотрел собравшихся и заметил, как одни слушатели задумчиво кивали, осмысливая услышанное, а другие переглядывались, обсуждая его между собой.

— Думаю, перед тем как приступить к обсуждению, стоит распределить наших советников по проектам, — заметил Марк Аврелий.

Услышав это, все вновь обратили внимание на нас, явно предвкушая следующий шаг. У нас уже был готов распределительный список, составленный на основе опыта и способностей присутствующих. Поэтому мы занялись, пожалуй, одним из самых излюбленных занятий любого государственного аппарата — распределением должностей и обязанностей.

Не обошлось и без разногласий. Некоторые советники стремились попасть в проекты, которые их больше интересовали или, как им казалось, были более перспективными и выгодными. Особенно высоким интересом пользовался проект Мидас. Мы сразу пресекли эти ожидания, объяснив, что доходы членов Курии будут равными во всех проектах, так как каждый из них играет важную роль. Кроме того, мы напомнили присутствующим о подписанных клятвах и предупредили, что любое использование информации Курии в личных интересах карается предельно сурово. После этих разъяснений энтузиазм некоторых участников заметно угас, и я мысленно усмехнулся.

Следовало признать, что в эти времена любая должность воспринималась как источник личного обогащения, а не как служение государству. Чиновники привыкли извлекать выгоду из своих позиций, что неизбежно вело к коррупции и борьбе за более тёплые места. Мы же стремились изменить этот порядок, прививая чиновникам новый принцип — получать жалование от государства, как это делают легионеры.

Чтобы не вызывать излишнего недовольства и не подрывать мотивацию к службе, мы предусмотрели систему премий за особые успехи. По аналогии с легионерами, которым выплачиваются награды за военные заслуги, мы предложили вознаграждение за достижения в Курии. Это вызвало множество уточняющих вопросов — о механизме выплат, условиях получения наград, критериях оценки. В результате длительных обсуждений удалось выработать основные положения, и большинство участников, похоже, остались удовлетворены.

Мы с отцом прекрасно понимали важность нового органа и не собирались скупиться на его содержание. Важно было, чтобы эти люди вели достойную жизнь, зная, кому они обязаны этим благополучием, и осознавая, что их судьба напрямую зависит от нашей воли. Тем самым сокращались возможные мотивы для предательства. Однако, полностью доверять никому нельзя, поэтому со временем за работой Курии установят наблюдение соответствующие подразделения преторианцев.

Когда вопросы финансов были улажены, дальнейшее распределение по проектам прошло значительно легче. В итоге мы утвердили окончательные списки, внесши лишь небольшие изменения.

А вот после этого, когда советникам стало ясно, за какие направления отвечает каждый проект, начались прения. Теперь вопросы задавали уже с учётом интересов своих проектов.

Я быстро заметил, что назревает новая проблема — похоже, каждый проект начал тянуть одеяло на себя. Меня это насторожило. В истории можно найти немало примеров подобного, и я хорошо помнил, чем это обернулось для СССР в моей прежней жизни. В таких случаях страдает общее дело: появляются ненужные перетягивания, нестыковки, конфликты интересов, а в конечном итоге — бюрократическая борьба, приводящая к потере эффективности.

Чтобы пресечь это на корню, я поднял руку, призывая к тишине, и заговорил:

— Мне нужно пояснить одну важную мысль, — устало произнёс я. — Вы неверно поняли роль проектов в Курии. Между проектами не должно быть споров. Должно быть только сотрудничество в тех вопросах, которые требуют работы сразу нескольких направлений.

Я обвёл взглядом собравшихся, видя, что некоторые из них уже начали воспринимать свои проекты как нечто обособленное.

— Все проекты — это части одного целого. Глупо спорить руке с ногой. Каждая часть выполняет свою работу, но вместе они составляют единый организм. Может ли нога требовать больше внимания, чем рука, или глаза? Мы знаем, что без глаз сложно ходить. Без рук трудно работать. А без разума тело и вовсе обречено.

Я дал им несколько секунд на размышление, затем продолжил:

— Поэтому если возникнут ненужные споры между проектами, помните: последнее слово всегда остаётся за Юпитером. Его задача — следить за тем, чтобы Курия работала как единый механизм, а не как разрозненные части.

В зале повисла тишина. Видимо, мои слова произвели нужный эффект. Теперь оставалось надеяться, что они действительно усвоили этот принцип. Один из советников попытался было робко возразить, но, заметив общее настроение и понимая тщетность спора, осёкся.

— Не забывайте, что любой проект силён только тогда, когда он согласован с другими, — добавил Марк Аврелий, его голос прозвучал спокойно, но твёрдо. — Мы не хотим создавать новую арену для споров, а стремимся выстроить систему, в которой решения будут приниматься быстрее и эффективнее.

Последнее замечание отца смягчило мой более жёсткий тон. Атмосфера в зале разрядилась, и мы продолжили обсуждение проектов. Уже сейчас советники выявили множество сложных и спорных моментов, которые требовали уточнения.

Так, в ходе дискуссии возникли вопросы о финансовых реформах в провинциях — как именно будут перераспределяться налоги и как это повлияет на местные элиты. Также вызвало живой интерес моё упоминание о проверке достоверности знаний: встал вопрос, кто и по каким критериям будет решать, какие знания являются истинными, а какие — заблуждением.

В Проекте Эгида также возникли скептические замечания и вопросы, касающиеся взаимоотношений с варварскими вождями. Советники выражали опасения, что агрессивная политика усмирения может спровоцировать бесконечную череду восстаний, вместо того чтобы принести долгосрочный порядок. Поднимался вопрос: где проходит граница между устрашением и провокацией? Насколько эффективны карательные экспедиции в сравнении с дипломатией и интеграцией? Как найти баланс между подавлением угроз и созданием устойчивой системы защиты лимеса?

В Проекте Марс внимание привлекла проблема лояльности легионов — эта старая ахиллесова пята Империи не могла быть проигнорирована.

Домициан Нигер, назначенный в Проект Аквила, задал вопрос о механизмах взаимодействия разведки с другими проектами. Как будет регулироваться обмен секретной информацией? Как избежать внутренних конфликтов и конкуренции между проектами? Он справедливо заметил, что без чёткой структуры контроля это может привести к раздорам и саботажу. Было решено разработать систему арбитража и контроля.

Советники из Проекта Меркурий подняли проблему возможных осложнений с Парфией, если мы наладим торговлю с Востоком в обход её территории. Смогут ли они просто наблюдать за этим и не принять ответных мер?

Возникли вопросы и по Проекту Ромул — насколько сильное сопротивление могут оказать местные элиты? Не вызовет ли этот проект столкновений на религиозной почве?

Было поднято множество других замечаний, касающихся как отдельных проектов, так и их взаимодействия между собой. Теперь стало ясно, что теории недостаточно — нам предстоит долгий путь по превращению идей в работающие механизмы.

Совет затянулся надолго. Было ясно, что все вопросы не решить за один день. Когда усталость уже ощущалась на лицах советников, отец подвёл итог:

— Мы благодарны вам за все замечания и вопросы, которые прозвучали сегодня. Но стоит понимать, что мы не можем за один день разрешить то, чем Курия будет заниматься годами. Мы записали все выявленные проблемы и будем обдумывать решения со своей стороны. А вы — работайте над теми вопросами, которые можете решить сами. Этот совет важен как точка отсчёта, но многое ещё предстоит. Нам необходимо утвердить Курию в Сенате, решить организационные вопросы, включая место её расположения и строительство здания. Но даже сейчас вы должны приступать к осмыслению задач, которые перед вами стоят.

Советники переглянулись, кто-то задумчиво кивнул, другие сделали пометки на восковых табличках. Отец дал им время переварить сказанное, затем продолжил:

— Поскольку Курия займётся стратегическим развитием Империи, важно понимать: поставленные задачи не решаются за месяц или год. Некоторые из них потребуют десятилетий постепенных преобразований. Вы видите, что часть предложений может встретить сопротивление — со стороны народов, элит, простых граждан, жречества. Это особенно актуально, если мы решим двигаться слишком быстро. Но спешка нам не нужна. Ваша задача — разделить цели на шаги. Возможно, и эти шаги придётся разбивать на более мелкие этапы. Подумайте над их очередностью, сроками выполнения, необходимыми ресурсами. Каждый шаг потребует своего времени и своей подготовки. Это будет не раз обсуждаться, корректироваться, меняться.

Отец снова обвёл взглядом советников и добавил:

— Но самое трудное — сделать так, чтобы все это двигалось в едином строю. Как в легионе, где каждая манипула держит свой строй, но все они подчинены единому замыслу. Не должно быть разлада между проектами, как не должно быть разлада в боевой линии. Если один даст сбой, это ослабит весь порядок. Поэтому мы должны понимать, как шаги одного проекта влияют на другие, и координировать их так, чтобы они дополняли друг друга, а не мешали.

После этих слов советники молча кивали, осознавая масштаб предстоящей работы и свою роль в этом деле. Что ж, создать столь сложный и важный орган за один день невозможно. Даже лучшие правители прошлого строили свои замыслы не сразу, а шаг за шагом, исправляя ошибки и приспосабливаясь к обстоятельствам. Нам предстоит тот же путь — долгий, трудный, но необходимый для будущего Империи.

Глава 39

931 (178) 24 апреля, Рим, Форум Боариум

На Форуме Боариуме всегда кипела торговля. Здесь всегда звучали голоса продавцов и покупателей, ругательства, споры, жалобы и довольные выкрики удачных торговцев. Толкотня, шум, запахи — вся эта суета создавала ту привычную атмосферу, без которой Симон не мог представить своей жизни.

Он сидел в своей лавке в благостном настроении, которое ещё не улетучилось после праздника Пейсах, отпразднованного две недели назад. Всё прошло, как и в предыдущие годы: в кругу семьи, с женой Сарой, сыновьями Авраамом и Яковом, а также его самой большой радостью — дочерью Мириам, которой недавно исполнилось двенадцать лет.

Пора было подумать о её замужестве. Симон не торопился: слишком часто дети умирали, слишком велика была опасность болезни, особенно чумы, которая пришла из далёкой Парфии и унесла уже слишком много жизней в Риме. Однако откладывать это вечно нельзя. Уважаемые соседи уже делали предложения, и было из чего выбирать. Значит, можно не спешить.

Он вновь мысленно вернулся к праздничному вечеру, к тому, как они всей семьёй повторяли устные слова Торы. Это всегда вызывало у него и радость, и печаль. Он помнил далёкое детство. Запомнил навсегда тот день, когда римские легионеры вывели из дома раввина, убили его на глазах у всех, а затем сожгли все свитки с учением, что нашли в его доме.

С тех пор учение Торы стало только устным, и они передавали его из уст в уста, стараясь сохранить то, что враги пытались уничтожить.

Он вспомнил разговоры, которые вели его соплеменники на Песахе, и задумался. Они передали весть с наставлениями Раби Йехуды ха-Наси, что жил в Галилее. Теперь эти земли стали центром их учения. Симон относился к словам Раби с уважением и считал его взгляды единственно возможными в их плачевном положении.

Говорили, что Йехуда ха-Наси общался с самим Антонином Пием. Возможно, у него хватит сил и мудрости, чтобы наладить связь и с нынешним Императором, Марком Аврелием? Август слыл человеком учёным, знатоком книг и законов. Правда, его учение стоиков было чуждым для Симона, да он и не стремился его понять. Что ему до римских философов? Для него важно было знать, какие указы издадут, что скажет Сенат, как изменятся налоги.

Тем не менее, ему приходилось быть в курсе того, что происходит в Империи. Разумеется, он слышал о сыне Марка Аврелия, юном Августе Коммоде, которого вознесли на трон раньше времени. Симон покачал головой. Вечно римляне что-то придумывают! Как можно передавать такую власть юнцу? Конечно же, он сам не управляет Империей — всем заправляет отец с советниками. Зачем тогда окружающие так бурно обсуждают этого мальчишку и приписывают ему новое учение? Скорее всего это просто какой-то жест, один римлянам понятный. Его соседи-неевреи, торговцы, забили головы этим Стоицизмом, словно открыли нечто новое.

Один хвалит, другой поносит, третий ищет скрытый смысл, четвертый сомневается… Да какое ему, Симону бен Захарии, до этого дело? Лишь бы лавка работала, клиенты оставались довольны и приносили хорошие деньги.

День клонился к вечеру. Солнце ещё не зашло, но пора было готовиться к Шаббату. Римляне запрещали его соблюдение, но кто запретит свободному торговцу вести дела так, как он считает нужным? Закон есть Закон, и Симон не собирался его нарушать.

Он уже убирал в лавке самые дорогие товары: масло, благовония и ткани с Востока, которые пользовались спросом у знатных граждан.

В этот момент за спиной раздался звук открывающейся двери, и кто-то вошёл.

— Прошу прощения, уважаемый, моя лавка уже… — начал Симон, оборачиваясь, но тут же замер.

Перед ним стоял человек, которого он меньше всего ожидал увидеть.

— Ты?! — воскликнул он, поражённый. — Я не думал, что когда-нибудь снова увижу тебя! Мне казалось, что ты погиб там, в Иудее!

Незнакомец лишь усмехнулся, его глаза вспыхнули знакомым огоньком. Он медленно скинул капюшон, и Симон окончательно узнал его.

— Как видишь, я жив, Симон. Ты рад меня видеть?

— Что за вопросы! — отозвался он с горячностью. — Конечно же, рад, Элиазар!

Он бросился обнимать друга, хотя в груди смешивались радость и тревога. Вновь увидеть того, кого считал погибшим, — это дар Господа Бога. Но что привело его сюда?

Симон отстранился и с беспокойством взглянул на Элиазара.

— Послушай, друг, ты ведь знаешь, что мне надо торопиться… Скоро зайдёт солнце.

— Конечно, Симон. Я не задержу тебя. Но можем ли мы поговорить у тебя дома? У меня есть важные вести.

— Да, да, конечно! — поспешно кивнул Симон. — Будь моим гостем, Элиазар. Дай мне только закрыть лавку, и мы пойдём ко мне.

Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоить внутреннее беспокойство. Что-то тревожило его в этой встрече, но он пока не знал, что именно. Не стоит делать поспешных выводов, но нужно быть начеку.

Закрыв лавку, они направились в Транстибрину, где Симон жил со своей семьёй. Здесь, среди узких улочек и древних домов, находилась одна из старейших еврейских общин в Риме. Именно здесь он обрёл новый дом после бегства из Иудеи.

На мгновение его охватили воспоминания. Он тяжело вздохнул, вспоминая те дни.

Наконец, дома, после всех обрядов гостеприимства, ужина и подготовки к Шаббату, Симон с гостем расположились за столом, где их уже никто не потревожит.

— Хорошо ты устроился, Симон, — заметил Элиазар, осматриваясь. — Дом, склад, лавка. Твои товары ходят по всему Риму, ты знаешь важные дома. Слышал, даже сенаторы у тебя покупают.

— Благодарение Богу нашему, — Симон воздел глаза к небу и раскрыл ладони в благоговении. — Разве оставит Он детей своих? Мы не раз были в изгнании, но Он всегда нам помогает.

— И всё же ты забыл, кто ты, — припечатал его острым взглядом гость.

Симон нахмурился, но, подумав немного, ответил:

— Не я забыл. Если у кого и плохая память, так это у вас. Раз вы забыли, чем закончилась последняя война.

Элиазар горько усмехнулся. На мгновение оба замолчали, предаваясь невесёлым воспоминаниям.

— Посмотри вокруг, Симон, — наконец заговорил гость. — Ты должен видеть многое, но ты слеп. Разве ты не замечаешь, что Империя уже не та, что прежде? Римляне увязли на севере, с трудом одолели жалких варваров. Чума ослабила их.

Симон промолчал. Лучше выслушать до конца, что хочет сказать гость.

— Дошло до того, что они уравняли все веры, — продолжал Элиазар с усмешкой. — Ты слышал? Теперь каждый может поклоняться, как того желает! Так пусть и мы — восстановим Храм Господень.

— Ты воспринял их новые законы как слабость? — уточнил Симон.

— А как иначе?! — вспыхнул Элиазар. — Или ты забыл, как они считали своих царей богами? А теперь они сами отказались от этого! Как это ещё понимать? Они дали свободу всем...

— Не всем, — заметил торговец. — Ты читаешь только то, что хочешь прочитать. В законе сказано, что запрещены те, кто сеет беспорядок, кто приносит в жертву людей. Ты уверен, что мы подпадаем под разрешение?

— А как иначе?! — взвился Элиазар. — Мы не приносим человеческие жертвы! Мы не сеем беспорядок! Мы лишь хотим поклоняться Богу... в Храме.

Он жёстко припечатал последние слова.

Симон тяжело вздохнул. Да, было бы хорошо восстановить Храм... Но...

— И как ты собираешься его восстановить, друг? — с горечью спросил Симон. — Может, ты забыл, что нам запрещено жить в Иерусалиме? Или, может, забыл, как они переименовали наш Город в Aelia Capitolina? Как нашу землю назвали Сирией-Палестиной, чтобы стереть любую память о нашем царстве? Может, ты не знаешь, что на месте Храма стоит их храм — Юпитеру Капитолийскому? И ты, Элиазар, хочешь, чтобы они добровольно его разрушили ради нас?

Элиазар тяжело ударил кулаком по столу.

— Мы вернём своё! Или Август не хозяин своему слову?! Раз они дают всем свободу веры, пусть дадут и нам право поклоняться Господу в Его Храме! Рабби Шимон бар Йохай и его ученики говорят нам: это шанс! Разве ты не веришь? Разве ты не благодарен Господу за благословение? Тогда заплати свой долг!

— Я плачу свой долг нашей общине, — прохладно ответил Симон.

Что ж, его подозрения подтвердились. Элиазар связан с учением Шимона бар Йохая, а значит, других слов от него ждать не стоило.

— С чего ты вообще решил, что Рим ослаб? — задал новый вопрос Симон. — Да, Рим проигрывал битвы. Но он не проигрывает войн.

Элиазар хмуро молчал.

— Я хочу тебя спросить…

— О чём? — уже без прежнего дружелюбия спросил Элиазар.

— Как вы собираетесь восстановить Храм? Вы хотите поднять новое восстание?

Симон внимательно смотрел на него.

— Ты молчишь. Значит, я прав. Хорошо. Тогда скажи мне, как вы сможете противостоять Риму? Есть ли у нас полководцы? Когда мы в последний раз воевали? Ты помнишь, сколько тысяч наших погибло в последней войне? Кто поведёт войска?

Элиазар сжал кулаки, но молчал.

— Может, у нас есть склады оружия, доспехов, снаряжения? Может, есть тактика, сравнимая с римской? Может, у нас есть люди, закалённые в боях?

Гость молчал, и Симон продолжал:

— А у Рима всё это есть. Легионы не знают покоя. Они только что вернулись с войны против варваров. Они закалены. Они научились биться с врагами, куда более дикими и жестокими, чем мы. Ты знаешь, что я торговец и многое вижу. Я скажу тебе: римский легион — это самая сильная армия, которую знал мир. И ты хочешь бросить людей на верную смерть?

Элиазар вскочил, сжимая кулаки.

— Ты! Ты продался Риму! Ты богат, тебе хорошо! Ты боишься за свой дом, но позабыл свой народ! Ты трус!

Симон спокойно откинулся на спинку стула, но в его голосе звучала угроза:

— Не забывайся, Элиазар! Ты думаешь, я не помню? Я был ребёнком, когда римляне осаждали наши города. Я видел как горели улицы, как умирали мои родные. Мне ли ты будешь бросать упрёки?

В комнате воцарилась напряжённая тишина. Элиазар тяжело сопел, сжав кулаки, но молчал, понимая, что не тому человеку кинул обвинения.

Симон перевёл дыхание и уже мягче, но твёрдо сказал:

— Если вы хотите перемен, почему не пойти к Августу и не говорить с ним? Разве не стоит сперва попытаться договориться, прежде чем хвататься за оружие?

Элиазар скривился, и с ненавистью выплюнул:

— Общаться с этими гоями?! Не о чем нам с ними говорить! Они палачи, чьи руки по локоть в крови! Рим — это зло! Мы никогда с ним не договоримся! Свободу всегда добывают с оружием в руках, Симон!

Он уставился на хозяина с презрением.

— Ты слушаешь этого глупца, Равви Йехуду? — усмехнулся он, презрительно качнув головой. — Зря я зашёл в этот дом.

Он бросил на себя плащ. Стряхнул пыль с одежды, смотря на Симона. Развернулся и вышел, не сказав ни слова на прощание. В Шаббат.

Симон тяжело дышал, его мысли сжались в тугой узел. Проведя рукой по лицу, он закрыл глаза и прошептал:

— Дурак… Они не думают, что будет с теми, кто останется… что делать?

***

931 (178) 25 апреля, Рим, Курия Юлия

Сегодня на заседании мы с отцом должны были утвердить Курию Порядка. Конечно, наша власть не зависела от Сената, но общественное согласование этих решений укрепляло их легитимность. В этом был смысл — не столько формальный, сколько политический.

Я внимательно наблюдал за входящими сенаторами. Их настроение отличалось от предыдущего заседания, когда мы заставили их подписать новые клятвы. Теперь они были менее оживлёнными, более настороженными. Возможно, их тяготила необходимость подчиниться, возможно, их самолюбие всё ещё болело от, в их понимании, ущемления их достоинства. Ограничение их власти, – к этому они особенно трепетно относились. Или же им было неприятно признать, что мы лишь узаконили фактическое положение вещей.

Однако, на этот раз меня меньше волновала сама процедура. Тогда, принимаемый закон был действительно важным. Сейчас же, в моем понимании, происходил некий ритуал и дань традициям. Всё уже предрешено. Отец мог провести этот закон и без меня. Но, я тут для того, чтобы высказать пару ласковых слов тому, кто посчитал меня возможной целью для утонченных издевательств.

Пока отец произносил речь о значении Курии Порядка, я украдкой наблюдал за сенаторами. Они уже слышали о новой структуре управления, но теперь им объясняли её реальный смысл. Их роль будет сведена к законодательным вопросам, а управление Судьбой Империи переходит в новые руки. Разумеется, это им не нравилось. Но что они могли поделать? Даже самые непримиримые могли лишь громко выступить на прениях, но не более того. Тем более что в Сенате у нас уже были сторонники — с ними всё было обговорено заранее.

Более того, в саму Курию вошли некоторые толковые сенаторы. Мы не собирались разбрасываться кадрами. А Сенату это преподнесли как знак сотрудничества и единства. Разумеется, в эту красивую формулировку никто не поверил, но приличия были соблюдены, и этого было достаточно.

Когда начались прения, я до этого старательно избегал взгляда Клавдия, но теперь, словно взведённая пружина, был готов к ответу.

— Это очередная кража власти Сената! - вскочил со своего места один из сенаторов.

Я не сразу вспомнил его имя — второстепенный сенатор, примыкавший к провинциальным торговым элитам. Было бессмысленно запоминать всех, куда важнее было отслеживать их связи и влияние.

— Зачем создавать эту Курию?! — продолжал он, с презрением скривившись. — Разве мы не справлялись с управлением Империей до сих пор? Разве в нашей истории не было более тяжёлых времён? Ганнибал стоял у стен Рима! Но тогда никто не предлагал передать власть „особым советам“!

Зал загудел. Кто-то поддерживал сенатора, кто-то осуждал. Я с лёгкой улыбкой наблюдал за этим бесплатным представлением. Сенаторы снова разыгрывали свои привычные роли.

Дождавшись, пока гул стихнет, Марк Аврелий спокойно произнёс:

— Уважаемый сенатор правильно обращается к истории, — мягко начал он, — вот только история у него выходит… странная. Возможно, это вина учителей, а может, ему просто достались искажённые слухи о временах Пунических войн.

Кто-то в зале не удержался от смеха.

— На самом деле, — продолжил он, — тогда Сенат настолько позабыл о единстве, что уже не мог решать судьбу Республики. Именно поэтому народ и Сенат возложили всю полноту власти вначале на Фабия Максима, а затем на Сципиона. И именно они спасли Рим.

Он позволил себе лёгкую иронию, что бывало с ним нечасто.

Зал зашумел громче, но теперь уже не в поддержку сенатора. Теперь он стал объектом насмешек. Старшие коллеги укоризненно одёргивали его: „Не умеешь говорить — лучше молчи!“

Я мельком взглянул на Клавдия. Он не вмешивался, лишь оценивающе наблюдал за происходящим, словно выжидая подходящий момент.

— И кто будет заседать в этой Курии? — вскинулся еще один сенатор. — Там должны находиться и сенаторы! Только мы обладаем необходимым опытом для такой работы! Почему, уважаемые Августы, не разъяснят нам, почему нас обходят?

В зале вновь поднялся шум. Сенаторы бурно обсуждали, кто должен быть включён в Курию.

Я внимательно следил за происходящим. Этот спор разгорался даже сильнее, чем прения по закону о клятвах. Сенаторы отчаянно цеплялись за влияние. Хотя, казалось бы, прошлый закон был гораздо важнее, тогда они приняли поражение с куда большим смирением.

Возможно, причина была в другом. Отец провёл тщательную подготовку перед тем заседанием, а теперь, похоже, решил действовать иначе — дать сенаторам возможность проявить себя и увидеть, насколько далеко они готовы зайти.

— В Курии заседают те, кто лучше всего подходит для этой работы, — спокойно ответил отец. — Если сенаторы обладают нужными качествами, они займут в ней место. В этом мы беспристрастны. К тому же, некоторые сенаторы уже включены в состав новой Курии.

Но этот ответ не успокоил Сенат. В зале разгорелись новые споры.

Кто именно вошёл в состав? Должны ли быть представлены все группировки? Должно ли быть определённое число сенаторов? А может, Курия вообще должна подчиняться Сенату?

Последнее предложение было одновременно возмутительным и смешным. Они надеялись перехватить контроль над органом, который создавался как альтернатива их власти. Их отчаянное сопротивление говорило о многом.

Видимо, Клавдий посчитал необходимым выступить, поскольку все вопросы и претензии до сих пор были отражены. Наши сторонники, пока не торопились с выступлением, выжидая чтобы их слово оказалось последним.

— Августы! Никто из нас не сомневается в ваших благих намерениях и заботе о Республике и Империи. Мы все помним ваш вклад в защиту Рима от варваров. Мы также признаём, что стоицизм, о котором говорил юный Август, несёт в себе полезные идеи. Но разве всякая новая идея должна непременно становиться законом?

Нам говорили, что Курия Порядка создаётся для пользы Империи. Но позвольте задать вопрос: разве не Сенат издавна исполнял эту роль? Разве не в этом зале принимались судьбоносные решения, которые вели Рим к победам?

Нам сказали, что во времена Пунических войн Сенат передал власть Фабию Максиму и Сципиону. Это правда. Но кто дал им эту власть? Сам Сенат! Именно мы решали, кому и когда передать полномочия. Если сейчас перед нами стоит новая сложная эпоха, то не логичнее ли вновь поручить эту работу Сенату, а не создавать новый орган власти?

Его сторонники зашлись в овациях и аккламациях, поддерживая его. Мы же спокойно слушали его, мысленно делая пометки на что и как нужно ответить.

— Мы видим, что Курия наделяется правом направлять Империю, а сенаторам оставляют лишь исполнение её решений. Не кажется ли вам, что в этом случае Курия обретет не нужную ей власть? Может дальше выше Императорской?

Похоже Клавдия понесло, и это заметили не только мы, а и более нейтральны сенаторы, которые в этот раз уже не поддержали его. Клавдий чутко отслеживающий поддержку это видимо тоже почувствовал.

— Даже если это не так, разве не справедливее было бы, если бы в неё вошли представители Сената? Разве не логично, чтобы именно здесь заседали те, кто уже имеет опыт управления государством?

Здесь его вновь поддержали чуть больше.

— Кроме того, хочу напомнить уважаемым коллегам: когда принимался закон о новой клятве и тайнах, мы не участвовали в его разработке. Нам его лишь огласили. Неужели Сенат теперь лишь место, где зачитывают заранее принятые решения? Если так, скажите нам это прямо. Скажите, что нам больше не доверяют управление государством, но не заменяйте нас новой Курией!

Я взглянул на отца, давая понять, что готов ответить. Он молча кивнул. Дождавшись тишины, я встал и обратился к Клавдию.

— Хорошая речь, уважаемый Клавдий. Вы умеете задавать вопросы — в этом у меня не осталось сомнений.

Небольшая пауза. Сенат замер, понимая, почему я решил ответить.

— Вот только, — я вздохнул с видимым сожалением, — как всегда, вы проявляете недальновидность в своих вопросах. Может, поэтому вас не пригласили в Курию Порядка? Ведь в Курии требуется мыслить не на день и не на год вперёд, а на десятилетия… на века! Не каждому это дано.

По залу прошёл лёгкий смех.

— Чтобы решить Судьбу Империи, нужно знать хорошо ее текущие дела, уважаемый Клавдий. Вы говорите о доверии к Сенату. Но разве можно доверять управление Империей тем, кто сам не знает её законов и роли Императора? Кто, говоря о прошлом, так искажает его, что даже самые основополагающие истины путаются в их речах? О каком доверии может быть речи к вам когда вы задаете глупые вопросы сеющие раздор между нами?

Я прямо взгляну ему в глаза, он молча выдержал взгляд, но губы поджал. Я окинул взглядом сенаторов.

— Все же, надо пояснить роль Сената в Пунических войнах. – вздохнул я, — Разве не Сенат в Пунических войнах передал полномочия тем, кто смог спасти Рим? Его решимость и значимость заключалось в том что передать - я выделил слово - власть тем, что был способен спасти Рим. И с этим никто не спорит. Решение было верным.

Мой голос стал более твёрдым, но я не повышал его.

— Разве не тогда Рим одержал свои величайшие победы? И разве не то же самое происходит сегодня? Почему тогда хватило мудрости, а сегодня — нет?

Посмотрев на Клавдия я заинтересованно спросил:

— Да и просвятите меня, уважаемый Клавдий, когда последний раз Сенат спасал Рим?

В зале чувствовалось легкое напряжение.

— Ваша ошибка, Клавдий, в том, что вы смотрите на Курию Порядка как на конкурента Сената. Но на самом деле это инструмент, который поможет Сенату… если Сенат захочет этого. Но Курия Порядка, отличается от Сената тем, что там не будут бессмысленных споров. К тому же, эта работа требует особого отношения к тайнам. Разве не ясно вам, что некоторые решения которые там могут принять могут навредить Республике если о них узнают наши враги, или кто-то проболтается искажая мысль? Мы уже видели что сенаторы небрежно используют историю.

Зал снова загудел.

— О каком доверии может быть, Клавдий? - почти ласково спросил я, продолжая свою мысль. — Работа в этой Курии требует подписания самых строгих клятв о тайнах Империи. И тут я должен спросить вас, Клавдий: с каким рвением вы подписывали прошлую клятву? Были ли вы готовы взять на себя такую ответственность?

Я выдержал паузу. В зале воцарилась напряжённая тишина.

— Мы рады видеть в Курии всех, кто готов служить Империи, а не просто говорить о ней. Кто способен трудится плечом к плечу без интриг, без сор. Способны на это сенаторы? Если да, то я не вижу причин для того чтобы отказать им! Но если кто-то не справится — пусть помнит, что клятва останется с ним до конца его дней. Вы готовы к этому, Клавдий?

Я вновь посмотрел выжидательно на него. Клавдий сверлил меня взглядом, сжав губы. Его пальцы нервно сжались в кулак, но он молчал. Я усмехнулся.

— Что ж, если возразить нечего, мы можем продолжить.

Я сел на место, позволив себе лёгкое хмыканье. Это только начало, Клавдий. Не думай, что я остановлюсь. Сегодня Сенат увидел, что я умею отвечать, и пусть дважды подумают, прежде чем бросаться пустыми словами.

После меня уже никто не осмелился возражать против необходимости Курии и её роли. Наши сторонники подкрепили наше превосходство, выступая не столько в защиту, сколько для окончательной точки в этом вопросе. Сенаторы, растерянные от моего напора, слегка приуныли, и я заметил, как несколько человек осторожно отодвинулись от группы Клавдия.

Наконец, прения закончились, и началось голосование. Теперь всё зависело от их решимости.

Некоторые сенаторы переглядывались, кто-то медлил, словно ожидая, куда качнётся чаша весов. Клавдий, собрав остатки достоинства, демонстративно проголосовал против, за ним последовали его сторонники. Но группа их заметно поредела. Часть сенаторов, ранее симпатизировавших Клавдию, предпочли воздержаться. Остальные — большинство — высказались за.

— Голосование завершено! — объявил консул. — Курия Порядка утверждена решением Сената.

Раздался негромкий гул голосов, кто-то качал головой, кто-то тихо переговаривался. Я позволил себе короткий взгляд на Клавдия. Он сидел неподвижно, будто переваривая поражение.

Что ж, на Курию это никак не повлияет, но политически сегодня я сделал шаг вперёд.

***

931 (178) 25 апреля, Рим, Палатиум, кабинет Марка Аврелия

После заседания в Сенате я вновь оказался в кабинете отца, чтобы обсудить итоги дня. Я испытал лёгкое чувство дежавю: в прошлый раз мы также сидели здесь после важного решения.

Сегодня отец выглядел спокойнее и даже довольным. Как только мы расселись, он первым заговорил:

— Хорошая речь, сын. Конечно, она была чуть резче, чем следовало бы. Я бы выразился мягче. Но Клавдий сам этого добивался, а твоя твёрдость помогла в голосовании. Сенат полон достойных мужей, но им нужна крепкая рука, иначе они легко перевернут всё, как это было во времена Республики, до Цезаря.

Оценка отца меня порадовала. Я улыбнулся.

— Рад, что оправдал твои ожидания, отец. Теперь, когда решение принято, нас ждёт много работы.

— Да, нас, — усмехнулся он. — Хотя я уже вижу, как ты с нетерпением ждёшь дня, когда сможешь отправиться в Капую.

— Не стану скрывать, — признался я, чуть улыбнувшись. — Город утомляет, к тому же из-за дел я совсем забросил тренировки.

— Это похвально. О теле тоже нужно заботиться, — кивнул отец. — Тем не менее, дел много, и я остаюсь здесь один.

— Но ведь я отправляюсь не в дальние провинции, а в Капую, — деланно возмутился я. — Мы сможем поддерживать связь.

— Это так, — задумчиво согласился он. — К тому же, тебе стоит как можно скорее увезти отсюда сарматов. Всё настойчивее требуют, чтобы я избавил окрестности Рима от варваров. И я с этим согласен. Не место им здесь. Но помни, ты не задержишься там надолго.

Я кивнул, понимая, о чём он говорит.

— Конечно, отец. Я не забыл.

Он слегка улыбнулся.

— У тебя свадьба.

— Помню, — подтвердил я.

Я знал, что время в Капуе пролетит быстро. Но пока я мог позволить себе не думать об этом.

— Ах да! Чуть не забыл, раз уж мы упомянули письма. Мне передали одно любопытное послание от еврейского раввина. Прочти!

Отец протянул мне свиток со стола. Я взял его и углубился в чтение. Текст был написан сложным древним стиле письма, без пробелов и с многочисленными сокращениями слов. В детстве чтение таких писем утомляло, но с опытом я привык к этому. Всё же мелькнула мысль, что в Университете когда-нибудь стоит задуматься о реформах письменности, сделав её более удобной.

Письмо написал некий раввин, Раби Йехуда ха-Наси, живущий в Галилее. Вначале он излагал традиционные пожелания здравия, благословение Бога и мудрости, наполняя текст приятными, но излишне витиеватыми оборотами. Затем, с похвалами и осторожностью, он перешёл к сути. Восхваляя мудрость Августов, он благодарил нас за новую философию, которая, как он выразился, «печётся о мире и согласии народов». После этого плавно подвёл к главному — свободе вероисповедания.

Раввин сожалел о прошлых ошибках своего народа, о том, как они сами привели себя к нынешнему положению. Он писал о покаянии, о смирении, о том, что народ его осознал свои грехи и раскаялся. Но самое главное — он говорил о Храме. Евреи страдают без своего Храма, и Раби Йехуда хотел бы прояснить, как им поступать в свете новой обстановки в Империи. Уверяя в преданности и верности римскому порядку, он писал, что с такими правителями, как мы, восстания и беспорядки в Иудее останутся в прошлом. В знак своего уважения он приложил к письму дары.

— Дары? — с удивлением спросил я у отца.

Тот удовлетворённо кивнул, давая понять, что всё получено, пересчитано и спрятано, и что дары были достойными внимания. Я продолжил чтение.

В конце письма раввин слёзно умолял нас смягчить бремя, наложенное на его народ прежними императорами. Конечно, он не утверждал, что меры были несправедливы — но теперь, когда евреи осознали всё, настало время для великодушия.

Я медленно положил письмо на стол и вздохнул.

— Что ж, этого следовало ожидать, — резюмировал я.

Отец слегка кивнул и, скрестив руки на груди, сказал:

— Я думаю пригласить его для переговоров. Да, это будет непросто, но подобные вопросы следует обсуждать лично. Хотя, признаться, я не знаю, что мы можем им предложить. Может, тебе стоит задержаться в Риме?

Я усмехнулся.

— Чтобы ради какого-то раввина менять свои планы? Когда такое было? Нет уж, я отправлюсь в Капую. Тем более он не скоро доберётся из Галилеи. Разве стоит ждать его столько времени?

— Ну да, путь не близкий, — задумчиво ответил отец. — Даже если он доберётся морем, это займёт не меньше двух месяцев.

— Вот и отлично. Когда он прибудет, тогда и решим. К тому же, если моё мнение нужно, я могу сказать его и сейчас.

— Не всё так просто, сын, — покачал головой отец. — Это не просто раввин. Йехуда ха-Наси состоял в переписке с моим отцом, Антонином Пием. Да и мне писал несколько раз. Правда, я не придавал этому особого значения. Теперь же обстоятельства изменились.

Отец говорил медленно, словно размышляя вслух.

— Мы разбили их восстание, но кое-кто из их учителей уцелел и скрылся от нашего гнева. Этот поселился в Галилее и, похоже, предпочёл путь переговоров. Разве это не любопытно?

Я нахмурился.

— Ты хочешь сказать, что не все иудеи едины?

— Именно. — Отец опёрся на локти и посмотрел мне прямо в глаза. — Ты уже дал понять христианскому епископу, что мы готовы вести дела с теми, кто поддерживает порядок Империи. Почему бы не применить этот же подход к ним?

Он вздохнул.

— Но я не знаю, как решить этот вопрос. Они хотят построить Храм.

Я задумчиво потер подбородок.

— Если они покорны и внесут достойные подношения за это право… почему бы и нет? Ведь если что, его всегда можно вновь разрушить.

Отец резко поднял на меня взгляд.

— Ты не понимаешь. — Его голос стал твёрже. — На месте их Храма стоит Храм Юпитера.

Я на миг замер.

— Ох… — Только теперь я понял всю сложность ситуации.

Честно говоря, в моей прошлой жизни этот факт ускользнул от меня. В этой жизни я даже не задумывался об этом. Империя полна храмов, но для иудеев существовал лишь один, единственный, святой, и он мог стоять только на своём месте. Получалась ситуация, похожая на ту, что была в моём прошлом мире… Гадство. Это действительно усложняло дело.

— Да, — медленно проговорил я. — Это не просто затруднение. Это делает переговоры почти невозможными. Если мы не хотим вражды, то нельзя решать этот вопрос сразу. Нужно идти постепенно, малых шагов, но не обещать того, что сейчас невозможно.

Отец испытующе посмотрел на меня.

— И как ты это видишь?

Я взял кубок с вином, сделал глоток и откинулся на спинку кресла.

— Прежде чем обсуждать что-то столь важное, нужно понять, какие ограничения на них были наложены раньше. Что мы можем отменить без вреда для Империи? Что может послужить первым шагом к сближению? Они должны понять, что любое послабление идёт от нас. А их учение… его следует направить так, чтобы оно не противоречило законам Империи.

Отец усмехнулся и поднял руку, обвиняюще указывая на меня.

— Вот видишь! Ты нужен на этих переговорах.

Я закатил глаза.

— Я могу оставить список своих мыслей и предложений.

— Этого мало. Нам нужно глубже изучить этот вопрос, прежде чем принимать решения.

Отец вздохнул и снова посмотрел на письмо.

— Этот раввин хитёр, сын мой. Но если он действительно хочет мира, то это можно использовать.

Я покачал головой.

— Посмотрим, отец. Но я не думаю, что они откажутся от своего требования.

В комнате повисла тишина. Мы оба понимали, что решение этого вопроса будет долгим и непростым.

Глава 40

931 (178) 26 апреля, Рим, временный лагерь сарматов

После заседания в Сенате и разговора с отцом я решил не откладывать встречу с сарматами. В конце концов, это воины, и испытывать их терпение излишним ожиданием не стоит. Они, как мне докладывали, в какой-то мере усвоили понятие дисциплины, всё же служба в ауксилариях не могла оставить варваром без изменений.

Но варварские обычаи нелегко вытравить. В прошлой жизни я слышал выражение: «Человека можно вырвать из села, но село из человека — никогда». Думаю, здесь нечто похожее.

Со мной в сопровождении шёл отряд Экзекуторов — так я назвал кратко дивизию Executores Praetorii. Их префект, Публий Таррутенний Патерн, ехал верхом рядом. Он происходил из рода всадников и был испытанным воином, достойным командовать людьми. После долгих бесед и осторожных притирок я понял, что он — лучший среди возможных кандидатов для возглавления этой дивизии. Впрочем, пришлось немало потрудиться, чтобы склонить его к согласию. Он не искал почестей, но когда я подробно объяснил ему задачи Экзекуторов, он признал важность дела и согласился.

Мы ехали не спеша, и я невольно наслаждался этой поездкой. Конец апреля установил ясные и тёплые дни: солнце мягко согревало землю, ветер приносил запах цветущих лугов, зелень переливалась всеми оттенками весны. Всё это напомнило мне давнюю поездку в Карнунтум. Хотелось бы на время забыть обо всех заботах, просто радоваться жизни, которая пробуждалась после долгой зимы.

Честно говоря, я не спешил в лагерь и испытывал удовольствие от этой прогулки, навевавшей мне воспоминания о поездке в Карнунтум. Конец апреля установил ясные, тёплые дни: всё цвело, наполняя воздух сладкими ароматами, трава колыхалась под лёгким ветром, а солнце мягко согревало землю. В такие моменты хотелось бы забыть о государственных заботах и просто наслаждаться жизнью, которая после долгой зимы пробуждалась к новой силе.

Когда-то у меня была послушная кобыла, Буцелия — хорошая для моего возраста. Но время идёт, и я вырос, да и она постарела. Теперь мне выделили более достойного моего статуса жеребца тёмного, почти шоколадного цвета. Я не был страстным любителем лошадей, относился к ним скорее утилитарно — как к средству передвижения, а не к спутникам жизни. Тем не менее, мне не хотелось каждый раз придумывать новые имена для своих коней, поэтому я решил продолжить традицию и назвал его Буцелием. Жеребец, кажется, не был в восторге от этого имени.

Верховая езда без стремян, мой ещё не окончательно отработанный навык управления такой сильной лошадью и настороженность нового спутника не способствовали быстрому передвижению. Да и утро было слишком прекрасным, чтобы спешить.

Мы подъехали к лагерю уже поздним утром, возможно, около девяти часов. Сарматы разбили его довольно организованно: в расположении чувствовалась римская выучка, но всё же было заметно варварское начало. Рядом с шатрами развели костры. Некоторые сарматы сидели возле низких костров, над которыми висели закопчённые котлы. Другие чистили сбрую или точили контосы — длинные копья, излюбленное оружие сарматской кавалерии. Всё это создавало странное, но вместе с тем естественное слияние двух миров — римской дисциплины и сарматской вольницы.

При нашем приближении дозорные лагеря встрепенулись, и вскоре раздался трубный сигнал тревоги. В лагере началось заметное оживление. Я заранее не предупреждал о своём прибытии, решив устроить внезапный визит, чтобы проверить их бдительность. Судя по тому, как быстро отреагировали стражники, они были готовы к неожиданностям.

Когда мы подъехали вплотную к лагерю, навстречу нам выехала встречающая делегация. Впереди, грациозно управляя конём, скакал командир, которого я пока не знал. Он был одет в добротную одежду, но без кольчуги — что было вполне естественно: никто не собирался сражаться, да и вряд ли он успел бы надеть доспехи в такой спешке. Тем не менее, он надел шлем префекта алы, соответствующий его званию.

Издалека он вполне мог сойти за римского воина: его осанка, доспехи, даже манера держаться — всё напоминало дисциплинированного командира. Но, когда он подъехал ближе, нельзя было не заметить характерные черты сарматов. Сквозь шлем выбивались длинные чёрные волосы, а его тёмные глаза смотрели уверенно и оценивающе. Однако лицо было выбрито, что сразу выдавало влияние римских привычек. Что я про себя одобрительно отметил.

Позади него следовали сигниферы и дракониферы с развевающимися знамёнами алы. Их присутствие подчёркивало, что это не просто рядовой командир, а человек, имеющий определённый вес среди своих воинов.

Остановившись, встречающие замерли, соблюдая строгий порядок. Префект первым почтительно склонил голову и, вскинув правую руку в приветствии, громко произнёс:

— Ave, Auguste! Praefectus alae Arcadius, ex Ala Sarmatarum, te salutat!

Его воины вторили ему дружным возгласом:

— Ave, Imperator!

Я также благожелательно улыбаясь, поднял руку в приветствии и ответил им:

— Salve, praefecte Arcadi, et vos omnes, milites! Bene vos videmus. Pergite! [Приветствую вас, префект Аркадий, и всех вас воины! Рады вас видеть. Продолжайте!]

Аркадий кивнул и продолжил:

— Рады видеть вас, Император Коммод. Для нас честь встретиться с сыном великого вождя. Вы позвали нас, и мы пришли.

Чувствовалось, что он хотел сказать больше, но осёкся, осознавая разницу между нашими статусами. Очевидно, что он, как и остальные воины, изнывал от неизвестности и хотел понять, зачем их призвали.

Я внимательно посмотрел на Аркадия. Это был воин в расцвете сил, вероятно, уже перешагнувший тридцатилетний рубеж. Весь его облик излучал уверенность и твёрдость. Он смотрел прямо, без страха, с открытым, изучающим взглядом.

— Я рад, что лучшие воины откликнулись на мой призыв. Вижу перед собой достойных мужей своего народа! Знаю, что вы пока неведении о цели нашего сбора. Я пришёл всё объяснить. Думаю, будет удобнее поговорить в твоей палатке, а затем мы обратимся ко всем воинам.

— Воля твоя, Император! Просим!

Сарматы почтительно уступили мне дорогу, признавая мой ранг. Лагерь оказался небольшим, но организованным. Видно, что сарматы уже впитали римский порядок, хотя и не утратили своих традиций. В отличие от легионных лагерей, здесь не было глубоких рвов или высоких валов — вместо этого конный лагерь был устроен так, чтобы его можно было быстро свернуть и двинуться дальше.

Большую часть пространства занимали загончики для коней, окружённые кольями с натянутыми на них кожаными покровами, защищавшими от солнца. У каждого шатра стояли на привязи запасные лошади — рослые, крепкие, облачённые в шкуры или покрывала. У самого центра располагался шатёр командира (prætorium), вокруг которого разбили палатки его ближников.

Я отметил, что в лагере не было телег и повозок, как у легионов. Всё необходимое всадники возили на запасных лошадях. Даже запасы воды и зерна хранились не в деревянных амбарах, а в мешках, закреплённых у привязей.

Около входа в шатёр преториума устроили привязь для коней, где мы оставили наших скакунов.

Войдя внутрь, я отметил хозяйственность и предусмотрительность сарматов. В палатке было всё необходимое: кровать, простой, но крепкий стол, уставленный свитками и картами, несколько походных стульев.

Рассевшись, я представил своего спутника:

— Аркадий, это префект преторианцев Таррутенний Патерн. Он будет сопровождать нас в нашем деле. У него свои задачи, но жить мы будем в одном лагере.

Префекты сдержанно поприветствовали друг друга. Что же, ожидать взаимный интерес у двух таких разных людей сразу было глупо. Но вежливость требовало соблюдать определенне приличия.

Я расслабленно расположился на стуле, наблюдая за слегка напряжённым Аркадием, и спросил:

— Расскажи мне свою историю, префект. Как ты возглавил алу?

— Моя история не слишком интересна, Август, — осторожно ответил он. — Я родом из племени языгов, но мой род не был знатным, а после смерти отца наша семья оказалась в подчинённом положении. Я знал, что в своей общине не смогу добиться ни уважения, ни почёта. К тому же были…

Он на мгновение замялся, но затем продолжил:

— Были трудности со старейшиной. Моя мать должна была стать его женой, а вместе с ней и моя сестра. Мне же приказали покинуть общину. Я был ещё подростком, но через год должен был пройти обряд посвящения во взрослые. Так что я ушёл, два года скитался, работал на чужих, спал мало, ел ещё меньше. Я понял, что ничего не добьюсь там, поэтому вернулся и потребовал у старейшин отцовское наследство. Они дали мне лишь одного коня. С ним я отправился к римлянам и поступил в их кавалерию среди ауксилариев. С тех пор прошло пятнадцать лет.

Это было интересно. Независимо от того, как он стал воином, важно было другое: он разочаровался в жизни своего племени. Все его достижения связаны с Империей, и значит, он не стремится вернуться в степи.

— Значит, — медленно протянул я, — ты не думаешь вернуться в своё племя после службы?

— Зачем? — удивился он. — Я живу среди римлян уже столько лет, что никогда больше не буду своим среди своих. Мне нет места среди них. Я хочу стать гражданином.

— Ты получишь его через десять лет службы, — заметил я. — А что бы ты сказал, Аркадий, если бы я предложил тебе и всем твоим воинам нечто большее?

— Большее? — он чуть наклонился вперёд, напряжённо всматриваясь в меня. — Август хочет пошутить, пообещав нам золото или римское гражданство раньше срока?

— Почему бы и нет? Разве это недостойная награда? Но я хочу предложить нечто большее.

Аркадий нахмурился, размышляя. Очевидно, он пытался угадать мои слова, но не осмеливался озвучить свои догадки.

— Я предлагаю тебе место среди героев, префект Аркадий. Я предлагаю тебе славу, которая переживёт века. Не просто получить гражданство, но стать основателем нового пути. То, что начнётся здесь, останется в анналах Империи навсегда.

— Что же ты хочешь предложить, Август? — спросил префект с лёгкой хрипотцой в голосе.

— Я хочу создать войска, которые будут сражаться иначе. Они будут учиться по-новому. И они будут воевать с теми, на кого я укажу. Это путь славы, но и путь опасностей. Путь, о котором не напишет ни один поэт, и не станет рассказывать ни один историк без страха. И я хочу личной верности.

Подавшись слегка вперед я испытывающе спросил его:

— Ты готов уничтожать селения, сжигать их дома, забирать у врагов всё, что питает их силу?

Это был ключевой вопрос, как мне казалось. С моей точки зрения сложным моральным решением.Я видел, что он обдумывает вопрос, но его лицо не выражало сомнений. Лишь краткое пожатие плечами.

— Набег на общины? — уловил он суть. — Что в этом сложного?

Надо помнить: у варваров всё зависит от племени. Для одних — война почти священнодействие, связанное с обрядами. Для других — просто способ жить и грабить. И правила им ни к чему.

— Сложностей хватает, - усмехнулся я. - Мы - Империя, и не будет устраивать набеги как варвары. Как отличаются легионы от толпы варваров, так будут отличаться новая стратегия от набегов. И для неё я созываю лучших. Все будет…

Я задумался над формулировкой .

— Сложнее и организованнее. - наконец вывернулся я.

Аркадий молча кивнул, принимая информацию.

— Ты слышал о законе о клятвах и тайнах?

— Нам пока не довели, — ответил он сухо.

Я кратко пересказал суть закона, суть письменных соглашений и меры за нарушение. Он слушал, хмурясь.

— Поскольку это будет новая часть армии, связанная с тайной службой, ты и твои воины должны будете подписать договоры с клятвой.

Таррутенний протянул мне тубус, из которого я вынул один лист и протянул его префекту для чтения. Тот молча его прочитал и в конце вздохнул.

— Я подпишу, Август, — произнёс он с сомнением, — Но мои воины... У нас клятва — это дело богов. Может быть, римляне уже не страшатся гнева богов. Но мы — чтим клятву, как жертву. Они не захотят заменить клятвы перед богами на это.

— Не волнуйся, префект, — ответил я. — Мы чтим вашу веру. Если вы клянётесь своими богами — клянитесь. Никто не запрещает. Никто не запрещает. Но вы подпишите и эти папирусы.

— Зачем нужны, если мы принесли клятву перед богами? - недоумевал Аркадий.

— Таков закон - жестко ответил я. - А он един для всех в Риме. Вы даёте клятву своим богам. А мы — Закону. Для нас Закон — это бог. Клятва здесь — это жертва ему. Клятва — то, что даёт Империи память. Право. И силу. Ты понимаешь?

— Ясно, Август - склонил голову префект.

После того как я объяснил ему, как подписывать клятву и значение отпечатка пальца, он стал смотреть на папирус почти с благоговением. Видно было, что смысл письменной клятвы проник в его сознание глубже, чем он сам ожидал.

Когда я увидел, что он внутренне готов слушать, я перешёл к сути замысла:

— Ваше главное достоинство — скорость. Мы подберём вам лучших коней. Со временем создадим особый табун: будем скрещивать сильнейших. Мы не пожалеем денег. Если ваши люди помогут нам найти подходящих кобыл и жеребцов — получат награду. Думаю понимаете что вам на них и скакать.

Он молча кивнул, но заметил:

— Сам я вряд ли смогу помочь в поиске. Слишком давно покинул род. Но у меня есть воины — они знают.

— И это достаточно. Но новое войско — не только конница. Вы не сможете пройти через чащи, болота, скалы. Поэтому с вами будут идти и те, кто пеш — велиты. Но они будут владеть конём — чтобы добраться до цели, а затем спешиться. Каждый будет иметь двух коней. Со временем — и трёх. Так мы добьёмся скорости. А воевать будете вы — там, где есть пространство для атаки.

Я заметил сомнение на лице сармата, и поэтому добавил:

— Я вижу твои сомнения, Аркадий. Это не похоже на то, к чему вы привыкли. Но ты хочешь стать римлянином, Аркадий? Настоящим? Значит, ты должен мыслить не как воин племени, а как гражданин. Ты должен думать как стратег. Не бойся нового. Если бы римляне цеплялись за старое, мы бы никогда не завоевали полмира.

Аркадий нахмурился, но ничего не сказал.

— Помни, твоя задача — объяснить это воинам. Ты — префект. Мы вместе построим то, чего прежде не было. Это будет тяжёлый путь. Будут ошибки. Мы будем пробовать, менять. Если увидишь, как сделать лучше — скажи. За это не накажут. Наоборот — наградят.

Он склонил голову.

— Вы правы, Август. Так никто ещё не сражался. Не стоит презирать опыт предков. Это вызывает сомнения. Но я признаю мудрость Рима и готов учиться. Я буду помогать вам, если смогу.

— Хорошо, — кивнул я. — И знай: скорость нам нужна не ради пыли на дорогах. Она нужна для того, чтобы вы появились там, где вас никто не ждёт. Когда варвары прорвутся через лимес, вы не будете сражаться с ними лицом к лицу. Это задача гарнизонов. А вы… вы проскочите в их дома. Как вода меж пальцев.

Он поднял на меня глаза, в которых начало появляться напряжение.

— Вы войдёте в их деревни. Сожжёте их дома. Заберёте скот, уведёте женщин и детей. Старики отправятся к своим духам. А когда их воины вернутся, им не к кому будет вернуться. Они не найдут ни семьи, ни крова, ни племени.

Я сделал паузу. Его глаза расширились.

— Это не будет набегом ради добычи. Это будет — Последнее Слово Империи. И вы скажете его врагам, тем, кто осмелится бросить вызов нам. Ваше новое войско будет носить имя Cohors Exploratorum Ultor. Пока — когорта. А потом посмотрим, что покажут ваши дела.

Я сделал акцент на последнем слове и продолжил:

— Остальное объяснит легат Тит Флавий Декстер, к которому мы вскоре направимся.

Аркадий медленно кивнул, но, кажется, всё ещё не мог до конца поверить.

— А что с пленными, Август? — осторожно спросил он. — Мы их не будем брать?

— Будете, если в этом будет польза для Империи. Но вы знаете, префект, как тяжело движется войско, нагруженное рабами и добычей. Эта медлительность может стоить жизни. Мы не грабим ради грабежа — мы караем. Но если будет возможность взять богатую добычу без риска — возьмёте. Что и как — вам объяснят в лагере. Учиться вам предстоит многому.

Он выпрямился, но голос у него всё же дрогнул:

— Это… вызывает ужас, Август.

Таррунтений, до этого молчаливый и спокойный, больше похожий на тень, чем на участника разговора, лишь хмыкнул, услышав слова Аркадия. Я скользнул по нему взглядом: на лице застыла легкая усмешка — насмешливая ли, или вежливая, прикрывающая настоящие мысли, сказать было трудно.

Я вздохнул, прекрасно понимая Аркадия. Мне самому не хотелось быть кровожадным. Но, к несчастью, многие варвары признают лишь силу. «Того, кто уступает — пожирают», — сказал Катон Старший. Стоит показать слабость — и они воспользуются ею. Учить их возможно только после того, как они подчинились. А что делать с теми, кто шатается вдоль лимеса, подобно шакалам, выжидая момента?

Я пришёл к выводу, что они должны почувствовать тот страх, что только что испытал Аркадий. Сеять в их сердцах страх. Глубокий, передаваемый с молоком матерей. Только так они станут внимать слову Рима.

Можно ли назвать это истреблением? Да. Это будет казнь — не ради мщения, но ради порядка. Даже римляне редко позволяли себе подобную жестокость. Но были прецеденты — Карфаген, Иерусалим. Это решение не было жестоким — оно было необходимым. Так учит нас и Эпиктет: «Если твой брат заражён, не значит ли это, что долг твой — отделить его?». Век спустя никто не ставит под сомнение правоту этих решений: они решили проблему.

Мой замысел прост: посеять страх. Пусть слух о наказанных племенах сам пойдёт по границам, станет мифом, станет оружием. Я не хочу вырезать всех. Да и не смогу. Но если судьба одного племени остудит пыл десяти — это победа.

Они должны знать: набег на Империю — это не просто риск. Это приговор. Ты ушёл — и не вернёшься. Потому что твоё жилище исчезнет, как пепел. Не будет ни стада, ни песен, ни предков. Только руины. Пусть страх поселится и по отношению соседей: ведь тот, кто обнажил меч, оголил фланг. Возможно, одни варвары сами начнут истреблять других — в стремлении доказать лояльность Империи.

Гуманно ли это? Люди давно ответили: если смерть меньшего числа спасает большее — это оправдано. Мусоний Руф сказал: «Война оправдана лишь тогда, когда она ведётся за мир и порядок». Если смерть немногих спасёт тысячи, если разорение одного племени удержит целую границу от войны — это и есть добродетель. Это — благо.

Но я для себя определил более важный принцип. Да, ценность человека велика. Но есть нечто выше. Не просто численность — а то, что является связью поколений. Цивилизация. Наш порядок, наша культура, наше право, наши дороги, наши книги, наши ремёсла — это труд тысячелетий. Мы — лишь звено в цепи, которую ковали предки. Предательство цивилизации, это не только поступление собственными интересами, это в том числе и предательство предков и потомков.

Я — не бог. Но я — рулевой этого корабля, как говорил Сенека. И если я отступлю перед волной — погибнет всё.

Цивилизация выше сострадания.

Ordo supra misericordiam est.

Для меня этот вопрос не имеет никаких моральных сомнений. Но как объяснить это полуварвару?

Что ж, я понимал значение политического воспитания войска. Поэтому решил попробовать себя в новой роли — своего рода «оратор-воитель». Или, как бы выразились позже — «наставник духа легиона». Я задумался, затем, внимательно глядя на Аркадия, заговорил:

— Скажи, Аркадий, ведь у сарматов у каждого рода есть своя земля? Там, где вы пасёте стада, растите детей, где стоят могилы предков?

Он кивнул.

— Представь: рядом с вами поселилось другое племя. Вы поделили земли, разошлись с миром. Они пасут своих коней, вы — своих. Торгуете, обмениваетесь дарами, женитесь меж собой. Иногда даже в битвах плечом к плечу стоите — против волков, разбойников. Всё идёт хорошо.

Он слушал внимательно.

— Но проходит зима. И приходит ещё одно племя. Оно беднее, голоднее, но воинов у них много. Земли им мало. Вы чертите межу — а они её не чтут. Сначала мелкие ссоры: табун зашёл не туда, скот пасут у вашей воды. Вы терпите. Потом начинают отгонять ваших пастухов, пугают, угрожают. Но старейшины говорят: «Нет войны! Они не напали всерьёз».

— Тем временем соседи видят: вы слабы. И тоже начинают задираться. Один род просит помощи — ему отказывают. Другой — мстит сам, но получает упрёк. Потом, однажды, чужие пастухи уже на вашей земле. Один раз вы их прогнали, два. А на третий — ваш пастух не вернулся. Его нашли избитым. Племя требует виры. А в ответ — смех. «Ничего не было. Заблудился».

Я выдержал паузу, и, понизив голос, спросил:

— Что ты сделаешь, Аркадий? Будешь ждать, пока однажды не пропадёт весь твой табун? Пока не уведут твою сестру или дочь? Пока твоя могила предка не будет вытоптана чужими конями?

Аркадий молчал, сжав губы. Лицо его стало жёстким. Он уже знал ответ.

Я закончил, глядя на него с нажимом:

— Учись видеть всю Империю как одно большое племя. А каждую провинцию — как род, со своей землёй. И если один род страдает — это страдание всего племени. Лимес — это наша межа. За ней — чужие. Они завидуют нам, потому что мы сильны, богаты, справедливы. Но если мы будем закрывать глаза на их набеги — они будут откусывать нас по кусочку. Как дикие собаки — по ночам, исподтишка, пока мы не ослабнем.

Я сделал паузу.

— Уже сейчас Империя тратит шесть частей из десяти на армию. Последняя война и мор сильно нас истощили. Мы не можем больше воевать по их правилам. Эти правила выгодны только им. Но сила Империи — в том, что мы сами создаём правила. Не они. Не варвары. Мы — Рим.

Аркадий слушал молча, всё глубже втягиваясь в суть сказанного.

— Мы должны побеждать не числом, а разумом. Не через изнурение, а через устрашение. Быстрый удар. Беспощадный. Один — но такой, чтобы враги боялись и сами отказывались от войны. Тогда остальные силы мы потратим на дороги, зерно, знания, оружие — на всё то, что делает жизнь солдата и гражданина сытой и справедливой.

Я наклонился ближе.

— Ты хочешь после службы стать ветераном? Получить землю? Семью? Спокойную старость? Ты заслуживаешь этого. Но это возможно только если Империя сохранит своё богатство. Свою землю. Своё спокойствие.

И уже мягче добавил:

— Я не хочу, чтобы ты, пролив кровь за Рим, в старости проклинал его за нищету и забвение. Чтобы этого не случилось — соседи должны бояться. Империя должна быть страшна для врагов — и справедлива для своих. Так мысли как римлянин. Мысли Империей. Это не трудно. Просто доверься.

Я заметил, что взгляд Аркадия стал увереннее. Что ж, за один разговор не убедить — впереди нас ждут ещё не раз беседы в лагере. Обучение — это не только упражнение с оружием, но и воспитание духа. Здесь должны служить не просто воины, а будущие имперцы — по убеждению, по верности, по пониманию.

— Теперь мне стало яснее, Август, — склонил голову префект.

— Не беспокойся, Аркадий, — улыбнулся я. — Всё будет объяснено — и тебе, и всем. В лагере мы не раз поговорим. Ты сам убедишься, и сомнения исчезнут, как дым от утреннего костра.

После этого мы перешли к организационным вопросам: обсудили маршрут в Капую, распределение грузов, переход преторианцев под начало новой части. Закончив, мы покинули палатку. Префект по моему знаку велел трубачу подать сигнал общего сбора.

Когда все сарматы выстроились, Аркадий выступил перед ними. Я стоял рядом, не вмешиваясь — это было его дело, его войско. Он кратко, но ясно рассказал, что ждут их не только новые сражения, но и новая слава. Что путь будет трудным, но те, кто выдержит — станут первыми в новом роде войск.

Он объяснил, что каждый должен принести особую клятву, которую мы назвали sacramentum novum. Она обязательна — и навсегда. Но никто не будет вынужден. Каждый волен отказаться до момента принесения клятвы — и тогда сможет спокойно вернуться домой. Но после неё — дороги назад нет. Нарушение будет считаться изменой. Зато тех, кто останется — ждут почести, жалованье как у легионеров, гражданство Рима, и возможно — нечто большее. Я добавил, что награды будут расти вместе с доверием, и что Император не забывает тех, кто служит ему верно. Но служба в новом войске будет не менее 10 лет.

Это оживило ряды. Кто-то переглянулся, кто-то сжал кулак. Ни один не вышел из строя.

В ходе своего обращения, он использовал часть моих объяснений, видимо посчитал их уместными для соплеменников, которые были в большей степени варварами, чем он. Меня обозначил как сына великого вождя. Новую когорту как ближников Августа. Клятву как жертву богине Справедливости Юстиции, и ее сыну – богу Закону. Я аж удивился таким оборотам.

В знак доверия, я решил остаться в лагере до начала похода. Со мной осталась половина преторианского отряда, остальные занялись обустройством временных палаток. Префект Таррутенний вернулся в Палатиум с письмами и инструкциями — через три дня его дивизия должна была присоединиться к нам.

***

931 (178) 9 мая, Капуя, военный лагерь Когорты Разведчиков Мстителей.

Пыль ещё не успела осесть за спинами наших всадников, когда впереди замаячила крепкая лагерная ограда. Указатели, вырезанные на камнях вдоль дороги, уже давно сообщали, что мы вблизи Капуи — и я знал, что это конец пути и начало дела.

Слева по склону медленно вытягивались телеги с припасами и оружием, за ними двигались преторианцы в новой форме. Над лагерем развевался штандарт — пурпурный vexillum с золотым орлом, держащим в когтях молнии. Под ним — перекрещённые копьё и pugio, символ нового войска: скрытого, быстрого, смертельного. Это был знак Декстера, и с сегодняшнего дня — знак нашей новой Когорты.

Я выехал вперёд и почти сразу увидел знакомую фигуру. Высокий, прямой, с тенью выгоревшего шрама на щеке — легат Тит Флавий Декстер, человек, с которым мы должны были сделать невозможное.

— Ave, Augustus! — сдержанно поприветствовал он, подходя ближе.

— Ave, легат, — кивнул я. — Мы прибыли. И теперь работа начнётся.

Он кивнул, бросив взгляд на сарматов и экзекуторов, стоящих позади меня.

— Тогда добро пожаловать в лагерь новых воинов.

— Покажи, чего вы успели достичь. Хочу видеть всё собственными глазами, — велел я.

Мне не терпелось пройти по лагерю, оценить проделанное и, наконец, приступить к тренировкам — наравне со всеми. Римляне издавна преуспели в военной организации, и в строительстве учебных лагерей достигли завидного мастерства. Но каждый лагерь строится под задачи конкретного войска.

Для легионов важны дисциплина, сила, выносливость и слаженность. Там воюют плечом к плечу. Для этого требуются постоянные марши, строевая выучка, тяжёлые тренировки. Эквитские школы? Они были хороши — ухаживание за конём и красивые манёвры в доспехах на параде. Однако это было не тем, что требовалось нам. Их бой нам не подходит.

Я же стремился к иному: развить индивидуальную выносливость, ловкость, умение работать в малых отрядах. Это совсем иная философия. Чуть ближе к разведке, к диверсантам, к лёгкой пехоте. И потому я особенно ждал, чтобы увидеть тренировочную зону, ту самую, которую описывал лично.

Полоса препятствий выглядела неплохо: бассейн с грязью по грудь — для преодоления болот, подвесные канаты — для развития баланса, высокие стены и лазание по вертикали, низкие туннели — для ползания под укрытием. Всё, как я планировал. Конечно, многое ещё требовало доработки, но начало положено.

— Не уверен, что все воины согласятся пройти через это, — с сомнением произнёс Декстер.

— Даже если их Император покажет личный пример? — обернулся я к нему, подняв бровь.

— Ну... если Император пройдёт это сам, то я бы хотел взглянуть в глаза тем, кто посмеет отказаться, — ухмыльнулся он.

— Я ведь не просто для красоты сюда прибыл, — ответил я в том же духе. — Прекрасно понимаю, как трудно будет внедрить новую систему обучения.

Я обернулся в сторону, где преторианцы только начинали разворачивать палатки. Несколько сотен человек не могли сразу построить полноценный лагерь. Я мучительно выбирал — звать сюда часть Экзекуторов или всех сразу. Но, подумав, решил: полумеры не мой метод.

— Может, всё же не стоило их пока звать? Сами бы сперва разобрались, — осторожно заметил Декстер.

— Возможно, ты прав, — задумчиво кивнул я. — Но не ошибается только тот, кто ничего не делает. Ошибки будут. Но мы справимся. А они нужны мне уже в этом году.

И я коварно улыбнулся, задумавшись о своих планах.

— Что ж, теперь мне ясно, что вы успели построить. А теперь собирайте всех префектов и центурионов в префектуру. Пора провести первый совет.

Структура пока оставалась неустоявшейся. Даже без участия Экзекуторов когорта получалась довольно разношёрстной. Экзекуторы же будут обучаться отдельно, но по той же общей программе — возможно, в упрощённом варианте, но с акцентом на личную подготовку и силу.

Что до командования, я решил, не нарушая принципа единоначалия, назначить легатом Тита Флавия Декстера — он будет командовать всей когортой. Аркадий при этом становится его заместителем и возглавляет всю кавалерийскую часть. Велиты подчиняются по стандартной схеме, как и в обычном легионе.

Однако я решил внести одно новшество. Контуберния сохранялась как базовая единица, но вот структура центурии претерпела изменения — не численно, а по сути. Взамен старой структуры вводилась новая: Astra Militans — «боевые звезды».

Каждая такая звезда включает восемь контуберний, расположенных словно лучи вокруг центра. В центре — сдвоенная контуберния управления и поддержки. Это давало привычную численность в восемьдесят человек, но при этом делало структуру более гибкой. В случае необходимости «звезда» могла делиться по частям, отправляясь на задачи независимо.

Во главе каждой контубернии стоял старший — декан.

Глава 41

931 (178) 22 мая, Капуя, военный лагерь Cohors Exploratorum Ultor

Сегодня я сидел в своём кабинете, в претории лагеря, разбирая корреспонденцию. Хотелось хоть немного отвлечься от тягостных мыслей, связанных с лагерем и тренировками.

С отцом мы распределили обязанности по Курии следующим образом: он и его советники сосредоточились на административных и организационных вопросах на месте — это сейчас было в приоритете. Легко сказать сакраментальную фразу: «Курии быть!», — но за ней стояла колоссальная работа.

Отец занялся строительством здания для Курии, которую мы планировали возвести в самом сердце Рима, желательно неподалёку от Курии Юлия, Форума и Палатиума. С землёй возникли сложности — требовалось согласование с префектом города. В дело, как обычно, вмешалась римская бюрократия, замешанная на подарках и «благодарностях». Однако чиновники не осмелились перегибать палку, понимая, что взор Августов обращён на это напрямую.

Помимо этого, архитекторам была поставлена непростая задача: создать здание, которое своим обликом сразу выражало бы важность Курии, её предназначение на века, и при этом было бы удобным, функциональным и соответствовало ограниченному участку земли.

Я, разумеется, следил за всем этим, хотя и в режиме удалённого контроля — чтобы быть в курсе, но не вмешиваться без нужды. Моя же часть — идеологическая и проектная работа. Конечно, команды не могли сразу приступить к делу. Требовалось не один раз объяснять принципы новой структуры, особенности взаимодействия и организацию командной работы.

Некоторые из тех, кто уже работал со мной в Риме, прибыли сюда, в лагерь, чтобы продолжать участие в разработке. Пришлось размещать их даже в спартанских условиях. В итоге, сбежать от Города не получилось — он догнал меня и здесь.

Теперь в моём графике тренировок приходилось учитывать и лекции с чиновниками, прибывшими из Рима. То, что я им объяснял, пока было лишь вступлением. Но, глядя на первые шаги Эксплораторов, я понимал — впереди меня ждёт девятый вал трудностей, который я сам и вызвал. И, что хуже, до конца осознать всю глубину этих проблем пока не мог.

Вряд ли кто-либо, даже гений, способен заранее предвидеть все сложности тех преобразований, которые на бумаге описываются парой строк. А ведь на мне ещё и проект колоната, и дело умиротворения соседних племён. С колонатом пока всё затихло — новости, скорее всего, будут к концу года, так что там есть временная передышка. Что до лимеса и соседей — отец взял это на себя, за что я был ему безмерно благодарен.

Я откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул. Мрачные мысли о тренировке нового войска не покидали меня. И потому я решил не отмахиваться, а проанализировать тревогу: либо успокоиться, либо найти решение. Всё равно сосредоточиться на других делах пока не получалось.

С первых дней я остро почувствовал: мои физические кондиции уже не соответствуют уровню, которого я достиг в Карнунтуме. Да, я не запускал себя полностью в Риме, но политическая жизнь, в которую втянул меня отец, оставляла мало времени на серьёзные тренировки. А теперь — я вновь среди воинов, и тело подсказывало, что я отстал.

Я быстро вспомнил, как приятно было отмокать в банях после выматывающих упражнений. Однако это не объяснишь тем, кто уже сильнее и выносливее тебя. Поэтому я не мог продемонстрировать личный пример, за которым пошли бы другие. Никто открыто не упрекал, но я замечал насмешливые взгляды велитов, изучающие и ироничные. И это меня задевало.

Аркадий тем временем вёл своих сарматов привычным для них курсом кавалерийских тренировок. Так прошла вся первая неделя. Люди выполняли приказы — но я не видел в них огня. Им было непонятно, чего я от них добиваюсь. Я пытался объяснять смысл каждой тренировки, их цель и принципы. Но, не имея личного боевого опыта в такой роли, не зная, как всё это применяется на деле, воины относились скептически. Лишь дисциплина двигала этот несмазанный механизм.

Меня тревожила незримая отчуждённость между велитами и сарматами. И это меня раздражало и беспокоило. Это — угроза всей структуре. Если они не научатся взаимодействовать и доверять друг другу, всё развалится при первом серьёзном испытании.

Но больше всего угнетало то, что я создаю новое, не имея достаточного опыта. Я знал о работе разведывательных и диверсионных групп лишь как обыватель, а не как участник. В моём мире это были подразделения с огнестрелом, связью, техникой, координацией. Здесь — ни оружия дальнего боя, ни радиопереговоров, ни сапёров со взрывчаткой. То, что я уже предложил, — это капля. Этого недостаточно. Но и что нужно — я не знал, как сформулировать.

Мне нужна была помощь, но получить её от кого-то в лагере было невозможно: здесь все ждали от меня указаний, не задавая вопросов. А между тем, весь смысл новой структуры зиждется не на дисциплине и цепочке командования, как в легионе. Легионеров учат не думать, для этого есть деканы, центурионы, трибуны, легат. Которые рядом, в легионе. Здесь должна быть инициатива снизу, когда каждый солдат мыслит и решает на месте. Разведчик — не марионетка, он вынужден действовать в одиночку, без приказов, полагаясь на собственное чутьё. Это совсем иное мышление. И вот этого я не мог добиться пока никак. Все было дано на откуп мне, как инициатору.

Вот потому и обучение Экзекуторов я временно отложил: они тоже не были готовы. Преторианцы начали расслабляться, становиться дерзкими, не чувствуя задачи.

И тут меня пронзила мысль: чтобы преодолеть внутренние противоречия — нужно создать внешние. Если их нет... придётся их создать.

Я замер, прислушиваясь к этой мысли, чтобы не спугнуть её. Она родилась не из логики — из инстинкта.

Прогнав ещё раз эту сомнительную, но упорно возвращающуюся мысль, я понял: ничего лучше пока не придумал. Встав из-за стола, я вышел из претории и направился к тренировочным площадкам, где меня ждал мрачный Декстер.

Подойдя к нему, я молча бросил взгляд, и он ответил, не дожидаясь слов:

— Все тренируются, как вы велели, Август. Проблем нет.

— Передай: велитам и сарматам — прервать занятия. Сбор перед преторией. Сейчас.

Он удивлённо посмотрел на меня, но не стал задавать вопросов. Немедленно передал приказ центурионам. Где-то вдалеке уже протрубила сигнальная труба, собирая кавалеристов с дальнего рубежа.

Спустя некоторое время передо мной стояли Эксплораторы: ровные ряды, непроницаемые лица, ожидание новой речи от Августа.

Я выдержал паузу. Пусть ощутят момент.

Окинул взглядом пять звёзд, четыре сотни воинов — моя будущая элита молчаливых теней.

— В Империи много доблестных воинов. Каждый легион, каждая ауксилия имеет своё предназначение. Мы отлично научились использовать разные легионы и ауксилии согласно их способностям против разных войск. Но вы — иные. У вас не будет одной роли. Вы должны уметь воевать везде: в лесах, в болотах, на равнинах, в горах. Вы должны быть как вода — принимать любую форму.

Я сделал шаг вперёд. Слова ложились тяжело — я видел это. Мои слова не сильно впечатлили их.

— Уметь всё — значит не уметь ничего? Только для тех, кто учится как все. Чтобы стать лучшим во всем, надо тренироваться больше и лучше. Бежать дальше, стрелять метче, скрываться тише. Гордиться собой и своей аквилой... а вы пока даже не поняли, что это значит. Вы не прониклись духом Когорты. Поэтому если вы и дальше будете так же тренироваться то вы все погибнете как побитые псы.

В их глазах промелькнула искра. Что ж, пора ударить сильнее.

— Сила вашей когорты — в стремительности. Быть первыми у врага. Быстрее проскочить его. Быть последними, кого он увидит. Вас должны бояться за то, что вы — ветер. Но даже ветер устаёт. Вам придется очень много бежать. В этом вам помогут кони. Но даже сменные кони смогут погибнуть или выдохнутся. И вам придётся бежать быстро. Без доспехов. Без щитов. Сквозь чащу. Сквозь реку. Сквозь врагов.

При этом я глядел на Аркадия и его всадников.

— Но, может, всё будет иначе. Велит бежит по лесу, в поте лица. Выходит — и видит, как его братья-кавалеристы уже ждут его с конями. Один миг — и он скачет прочь. Быстрее смерти.

Теперь я смотрел прямо на велитов. Им это не понравилось. Отлично.

— Потому — с этого дня вы меняетесь местами. Аркадий! Сегодня ты и твои люди учитесь бегать и ползать, как велиты. А велиты учатся сидеть в седле и не падать. Если кто не понял: ваша звезда — едина. Если один падает, гибнут все.

Вот именно такой реакции я и добивался. Воины смотрели друг на друга с нескрываемым презрением и злорадством.

Но ослушаться никто не посмел.

Аркадий, видимо, хотел что-то сказать — о связи между всадником и его конём, о доверии и привычке. Я лишь молча дал ему полчаса: пусть отведут своих скакунов и выведут запасных — на них велиты и будут учиться. Пока всё это происходило в хаосе и напряжении, я наблюдал со стороны с холодной решимостью.

Ни один мускул не дрогнул у меня на лице, когда начался настоящий фарс. Велиты пытались вскарабкаться в седло — неуклюже, с трудом. Кони, непривычные к таким неумёхам, нервничали, фыркали и встёбывались. Всё становилось только хуже.

Сарматы смотрели с немым ужасом, как мучают их коней.

Да, конечно, следовало бы подводить новичков к верховой езде постепенно. Показать, как держаться, как успокаивать лошадь, как взбираться в седло. Но я не собирался делать это сегодня.

Через какое-то время все же двести велитов взгромоздились, судорожно цепляясь за рога седла, некоторые — за гривы. Вид у них был жалкий. Декстер, без эмоций, отдал приказ сарматам начать пешую пробежку — разминку. Я же усмехнулся. Я прекрасно знал, что такое "разогрев" в римской армии.

Тренировка началась. Велиты изо всех сил старались удержаться в седле, в то время как кони путались, сбивались с ритма и старались избавиться от всадников. О маневрах и речи не было. Сарматы же, привыкшие к седлу, потели и морщились, бегая круг за кругом по жаркому полю.

Я повернулся к Декстеру:

— Позови Таррунтения и его людей. Пусть смотрят.

— Позвать? — удивился Тит. — Вы уверены, Август?

Я лишь кивнул. Объяснять не было желания.

Спустя час преторианцы — гордые, вымуштрованные, ленивые в ожидании и раздражённые перспективой настоящей службы — наблюдали за позором разведчиков. Конечно же, не удержались: были насмешки, усмешки, перемигивания. И те, и другие — и велиты, и сарматы — это видели. И слышали.

Что ж, задумка начала действовать. В перспективе — их зарождающуюся вражду я еще смогу использовать на благо себе. Конкуренция — великий двигатель прогресса.

***

931 (178) 23 мая, земли котини

День выдался жарким. Легат Пертинакс, pro praetore, откинулся в кресле в тени своей походной палатки, спасаясь от палящего солнца. Он всегда любил тепло — оно напоминало ему Италию, родную, светлую, мягкую. Но годы брали своё. И, как всякий воин в возрасте, он всё больше ненавидел холод: в нём всегда чувствовалось дыхание смерти.

Он сделал глоток вина и прикрыл глаза, надеясь хоть немного отдохнуть перед приходом курьеров и центурионов с очередными докладами. Последние ночи давалась ему бессонница — то ли от возраста, то ли от гнета мыслей. Скорее — от обоих.

Сама кампания шла неплохо, но всё же ощущались и сложности. Ему снова пришлось убедиться, что старейшин варварских племён стоит проверять не на словах, а на делах.

Племя буров официально покорилось. Но даже среди них были столкновения. Некоторые старейшины, пользуясь римской армией, сводили счёты внутри своих родов, прикрываясь именем Империи. Пертинакс не стал церемониться: чем меньше таких старейшин — тем меньше проблем. Центурии отправлялись в карательные рейды без особых объяснений.

Были и другие случаи — отказ от фуража, срыв поставок, тайные побеги к соседям. Там уже приходилось действовать тоньше, используя старую тактику: стравливать старейшин между собой. Он заставлял одних наказывать других, тем самым проверяя их верность.

С землями буров он управился менее чем за месяц. Затем — земли оси, зависимых от квадов. Там всё прошло даже легче. Но вот с котини вышло совсем иначе. Эти встрепенулись. Может, до них дошли слухи о действиях легионов, а может — просто были упрямей. Каждое третье поселение оказывало сопротивление. И это было плохо.

Изначально план предполагал пройти ещё дальше на восток — к племени лугов и оттуда спуститься через север Трёх Дакий к роксоланам. Но теперь понимал: не успеют. Там будет ещё хуже. Путь к роксоланам надо менять — придётся возвращаться через земли языгов, выйти к Истрии и оттуда плыть по реке. Он вздохнул. Это отбрасывало сроки, и помощь к роксоланам придёт слишком поздно. Если вообще придёт.

А спешить нужно было. Донесения с тех земель не внушали радости. Роксоланы, хотя и оказались зажаты, не пожелали смириться со своим фатумом. Лишь одна из пяти общин проявила благоразумие и сдалась без боя. Во всех остальных приходилось проливать кровь.

Языги же, воспользовавшись сложившейся ситуацией, начали откровенно грабить роксоланов. В принципе, это было оговорено заранее — и в какой-то мере даже поощрялось. Но всё же... Союзники вдруг почувствовали в себе силу. Стали вести себя заносчиво, подчинялись с трудом, всё чаще перечили римским легатам.

Пертинакс нахмурился. Ему ведь ещё идти через земли языгов. Если там вспыхнет какая-то искра — всё может сильно навредить планам. Как бы и бунта не вышло. Варвары не знали, что такое дисциплина. А ведь именно она и сделала Рим тем, кем он был — хозяином мира.

И боги с ними с варварами, но если варвары начинают вредить интересам Империи — даже союзники, даже временные друзья — это становится недопустимо.

Его размышления прервал шум у входа в шатёр. Пертинакс, догадываясь, что прибыли с докладом, вышел наружу. У охраны соскочил с коня и направился к нему центурион Секунд.

Увидев легата, тот вскинул руку в воинском приветствии:

— Salve, dux! Centurio...

— Salve, Secunde, — прервал его с нетерпением Пертинакс. — Помню, где ты служишь, и жду тебя уже полдня. Заходи!

Они прошли внутрь, к походному столу, на котором были разложены карты. До границ с языгами оставалось не более шестидесяти миль — два-три дня похода.

— Ну, как с этими последними селениями? — спросил Пертинакс.

— Всё прошло спокойно. Поняв, что они остались одни, и что римская воля уже проведена в соседних землях, они не стали упираться. Вождей казнили. Старейшины выбрали новых и дали присягу верности.

— Наконец-то! — проворчал легат. — Устал торчать в этих краях. Тогда ждём, пока все старейшины соберутся в Совет. Ты сказал им, чтобы не медлили?

— Да, передал. Обещали быть завтра.

Пертинакс задумчиво поглаживал бороду.

— Хорошо. Тогда можно дать команду готовиться к походу. Остальные старейшины тоже устали торчать здесь, хотят поскорее вернуться к своим делам. Как только завтра они прибудут — сразу начнём Совет. Конечно, за день не управятся, поссорятся, как обычно, так что у нас будет два-три дня на подготовку. Как только закончат — выдвигаемся. Для гарнизона оставим одну центурию, этого хватит.

Он посмотрел на карту.

— Надо пройти земли до провинции Сарматия как можно быстрее. С дорогами там беда — сам знаешь.

— А может, спуститься флотом по Тибискусу, притоку Иструма? — предложил Секунд.

— Мыслишь правильно, — кивнул Пертинакс. — Только поздно. Наш флот не скоро дойдёт до этой точки, даже если послать за ним сейчас. А у языгов своего флота, разумеется, нет. Но на плотах сплавиться можно.

Он немного подумал и добавил:

— Так и сделаем. На следующем совете — дадим распоряжения по подготовке к переходу. А ещё: пусть флот на нижнем Истре будет в готовности — когда мы дойдём, не должно быть промедления. Надо торопиться.

Довольный тем что дела в этих землях близятся к концу, он отпустил центуриона отдохнуть.

***

931 (178) 23 мая, Капуя, военный лагерь Cohors Exploratorum Ultor

После утренней тренировки я, как обычно, расслаблялся в банях, позволяя горячей воде смыть усталость и привести мысли в порядок. Сегодняшний день обещал быть не менее насыщенным, чем вчерашний.

Вчерашний урок, несмотря на свой эффект, был лишь началом. Одного упражнения недостаточно, чтобы изменить настроение войска или укоренившиеся привычки. Поэтому я распорядился повторить тренировки: сарматы — пешком, велиты — верхом.

После вчерашнего напряжения, сегодня они будут особенно чувствительны к своим ошибкам и, быть может, начнут задумываться, как можно улучшить положение. Во всяком случае, я уже не замечал снисходительных взглядов, что было приятным, пусть и второстепенным результатом.

С этим вопросом можно было на время покончить. Теперь пора вернуться к проектам Курии — они ждать не будут.

Сегодня я решил обсудить два первоочередных проекта, от которых зависит будущее Империи.

Разобрав корреспонденцию в своём кабинете, я дал знак, и мой верный серв Тертуллиан впустил советников, уже хорошо знакомых мне по прежним заседаниям.

После кратких, формальных приветствий я перешёл сразу к делу:

— Вы первые здесь не случайно. Ваши проекты — краеугольные камни в основании нового Порядка. И они тесно связаны. Именно поэтому мы обсуждаем их вместе — чтобы каждый понимал, за что он отвечает и чего я от него ожидаю.

Я на мгновение замолчал, собираясь с мыслями, затем продолжил:

— Начнём с проекта Midas. Его задача — приумножение богатства. Но не частного, а Имперского. С этого момента вы должны мыслить не категориями семейств, купцов или сословий. Семьи восходят и падают. Но Империя должна стоять вечно.

Я окинул взглядом лица собравшихся и добавил, с нажимом:

— Возможно, кому-то покажется жестоким, что мы не будем спасать разорившихся домов или купцов. Но если их падение принесёт пользу Империи — так тому и быть. Imperium supra familiam. Пусть богатство служит государству, а не государство богатству.

Советники молча закивали.

— Не волнуйтесь, мы, со стороны Юпитера — будем следить, направлять, и в случае необходимости — вмешиваться. Это может показаться непривычным. Но со временем вы поймёте, почему всё устроено именно так.

Я поднял палец:

— Итак, Praeceptum primum: Divitiae Imperii prae omnibus sunt. Memorate hoc! [Богатство Империи — превыше всего. Запомните это!]

Советники записывали тезис на табулах.

— Это напоминает общину, — заметил Феликс, — где её выживание важнее отдельных членов. Но все трудятся на общее благо, и через это обретают своё.

— Да, — кивнул я, — это хорошее сравнение. Империя — это наша община. Самая большая. И самая важная. Если она падёт — всё рассыплется.

Я помолчал, давая вес словам.

— Вспомните мифы старых империй. Вспомните хеттов, ахейцев, Трою. Когда народы забывают, что Империя — основа их силы, они гибнут. И нашему отцу, Энею, пришлось плыть в Италию. Каждый начинает думать о своей выгоде, своём угле. Когда горит дом, можно пытаться спасти своё имущество… Но без крыши над головой, с узелком в руках, человек быстро превращается в бродягу. И становится лёгкой добычей. Особенно — для тех, кто захочет стать новым "царём" на пепелище.

Советники слушали в тишине.

— Провинции богатеют через торговлю. Но если Империя падёт, дороги станут опасными, рынки — пустыми, а каждый местный правитель будет взимать свою пошлину. Торговцы будут брать больше за риски. Товары подорожают. Чтобы отбить убытки — они станут наживаться на покупателях. Все станут беднее. Богатеть будут лишь разбойники и цари — но ненадолго.

Я сделал глоток воды, затем продолжил:

— Поток товаров иссякнет, как пересыхающий ручей. Ремесленники, не имея заказов, будут голодать. Начнут думать не о мастерстве, а о хлебе. Сначала исчезнет искусство. Потом — знание. Учёные, учителя, философы станут ненужны. Свитки — бесполезны. Их будут сжигать. Память и опыт предков — исчезнут.

Я поднял взгляд. Лица были задумчивы.

— А потом исчезнет и управление. Зачем местным царькам много чиновников? На что им юристы, писцы, архитекторы? Худое хозяйство не требует многих расчетов. Когда остаётся лишь земля и меч — не нужен закон. Меч и есть закон. Ремесло вымрет, качество вещей упадёт. Всё станет грубым, тяжёлым, неудобным. Из-за того, что больше нет связей между провинциями. Богачи чтобы сохранить богатство будут закапывать серебро и золото, украшения. Деньги будут исчезать, да и не нужны. Будут менять нужные вещи одно на другое. И это усугубит и так слабую торговлю и связи народов.

Я подвёл итог:

— Так исчезают Империи. И остаются потомки, живущие как те варвары, которых они когда-то презирали.

Сделав паузу, я сказал твёрдо:

— Так всегда рушатся Империи. Если мы не хотим повторить эту судьбу — мы должны помнить об ошибках прошлых империй. Укрепить нашу Империю. Словом. Серебром. Законом. И мечом.

Все присутствующие были под впечатлением. Для них это не было откровением — но никто прежде так ясно не связывал причины со следствиями.

Я продолжил:

— Чтобы Империя процветала, у неё должно быть крепкое и связное хозяйство. Все провинции должны понимать: они нуждаются друг в друге. Иначе каждая начнёт видеть себя отдельно — и думать, будто может обойтись без остальных.

Сделав короткую паузу, заговорил с новой силой:

— Нам нельзя позволить ни одной провинции — ни бедной, ни богатой — думать о независимости. Даже если вам покажется, что она бесполезна и только отнимает средства — это ошибка. Потеря даже самой малой области — это не только утрата людей, земли и ресурсов. Это ещё и удар по рынку остальных провинций. А главное — дурной пример.

Советники внимали в тишине.

— Если где-то увидят, что провинция вышла из-под руки Империи, — продолжил я, — другие начнут думать: "А и мы можем. Зачем платить дань в Рим, если можно оставить деньги себе?"

Я наклонился вперёд:

— Но это ещё не всё. Если мы отдадим землю варварам или местным царькам — даже временно — мы сеем страх. Соседние провинции начнут гадать: "А не мы ли следующие?" Люди начнут сомневаться в защите, в завтрашнем дне. Они перестанут вкладываться, строить, работать с прежним усердием. А это уже разрушает экономику — даже там, где враг ещё не дошёл.

Я поднялся:

— Так Империя теряет не одну — а сразу несколько провинций. Это всегда начало конца. Сначала мы перестаём прирастать землями. Потом — начинаем их терять. А тогда и враги, и наши народы подумают: Империя слабеет. И тогда нас ждут куда большие испытания.

И, подводя итог, я произнёс:

— Praeceptum secundum: Ne passum retrorsum, ne unciam terrae Imperii. [Ни шагу назад, ни пяди земли Империи.]

Затем я сделал небольшую паузу и заговорил вновь:

— Мы знаем немало народов и государств, что были богаты — и всё же были покорены. Завоеватели находили у них золото, серебро, драгоценности. Почему же тогда они пали? Неужели не умели воевать?

Я обвёл зал взглядом. Молчание.

— Вспомним Дакию. Август Траян вывез оттуда горы золота. На эти богатства мы укрепили Империю. Но почему сами даки, обладая этим золотом, не смогли построить государство, подобное нашему? Они ведь были храбры. Умели воевать. Значит, дело не в золоте.

Советники внимали.

— Потому что само по себе золото ничего не значит. Оно — просто камень в земле, пока не будет добыто. Оно не утоляет голод. Оно не пахнет хлебом, не поёт песен, не строит домов. Оно становится ценным лишь тогда, когда движется. Когда участвует в великом круговороте хозяйства. Когда служит делу.

Я выделил голосом следующее:

— Пока золото лежит в сокровищницах, оно так же бесполезно, как и в земле. Оно может радовать глаз в храме, блестеть на пиру, украшать портики и статуи. Но если оно не обращается в труд, в мастерство, в армию, в дороги и порты — оно мертво. Я много думал над ролью золота в экономике. Это — ошибка многих народов. Они копят, вместо того чтобы пускать в дело. Они лишь греют душу мыслью, что у них есть богатство. Они не понимают, что богатство — не в том, чтобы иметь, а в том, чтобы правильно тратить.

Я уже говорил твёрдо:

— Империи гибнут не от бедности. Они гибнут от бесполезного богатства. Когда золото не движется, хозяйство задыхается. Тогда приходят враги, грабят сокровищницы — и если они умны, то тратят это золото с пользой и сами поднимаются. Если глупы — то тратят его на вино и женщин, и погибают вслед за побеждёнными.

И, завершая:

— Praeceptum tertium: Divitiae Imperii in usum proficere debent, non otiosae iacere. [Богатства Империи должны идти в дело, а не лежать мёртвым грузом.]

Что же, на сегодня хватит мыслей для проекта Мидас. Думаю, я дал достаточно пищи для ума.

— Что касается проекта Вулкан, то для вас важны те же принципы, что и для Мидаса. В вашем ведении находятся ремёсла. Но, как вы понимаете, они могут развиваться только в условиях Империи — при крепкой торговле и наличии вложений золота на начальном этапе. Вы видите, что сейчас почти все ремесленники, желающие начать своё дело, вынуждены брать деньги у ростовщиков. И даже когда дела идут хорошо, многие из них продолжают быть в долгах. Это мешает экономике Империи. Наша задача — влить новые силы в ремесло Империи. Это даст работу ремесленникам, обеспечит латифундии заказами, чтобы они кормили города, даст дело торговцам, улучшит благосостояние народа. А значит — увеличит поступления от налогов. Это и есть основа развития Империи. Наша цель — чтобы каждая провинция имела своё дело, которое будет её обогащать. То, что будут покупать другие провинции. Тогда народы Империи поймут не только на словах, но и на деле, какое благо находиться в её составе. Это также позволит торговать с варварами, тем самым обогащая нас и делая их зависимыми от нашей продукции.

Я помолчал, глотнув воды, обдумывая следующую мысль.

— Всё это — принципы, которые вы должны помнить в своей работе. Но сейчас важна следующая задача. Нужно повысить доходность от уже существующих ремёсел. Это не означает просто привлечь больше рабов. Тем более что вы и сами знаете, какие у нас сейчас проблемы с рабами. Надо думать над тем, как улучшить производство: как делать больше товаров тем же количеством рабочих.

На лицах советников проступила озадаченность.

— Это непросто, но если подумать, то всегда можно найти, что улучшить. Я советую вам опираться на науку — как на мудрость Логоса, мироздания. На инженеров. Нужно думать о новых механизмах. Мы уже неплохо научились создавать для армии аркбаллисты, онагры, баллисты — различные машины, которые бьют дальше, чем пращники и лучники. В ремёслах то же самое.

Мы уже говорили о том, что в рудниках начали использовать краны, водяные мельницы, которые помогают увеличивать добычу руды. Но мельницы не должны использоваться только там. И не только для помола муки.

Если подумать, что даёт мельница? Силу. А силу можно применять везде, где требуется тяжёлый, изнурительный труд. Это позволит заменить рабов, которых нам не хватает.

Советники продолжали делать пометки.

— Конечно, водяные мельницы невозможно построить повсеместно — лишь там, где есть подходящие реки. Поэтому вы должны думать, где их строить и на что лучше всего направить эту силу. Может случиться, что прибыль будет небольшой, но работа — необходимая. Тогда нужно думать прежде о пользе, а уже потом — о выгоде.

Начинать будем с хозяйств, подчинённых нам — Императорам.

Я зашагал вдоль стола, завёл руки за спину и продолжил:

— Начать надо с малого, чтобы понять, как устроить новые организации. Ремесло становится прибыльнее и дешевле в труде, когда оно укрупняется. Вы сами это видите на примере мастерских для армии. Сколько они производят по сравнению с обычными кузнецами, работающими в одиночку!

Надо брать с них пример. И я предлагаю испытать это в провинции Египет. Мы все видим, сколько стоит папирус и как нам его не хватает. Цена его высока потому, что его производят мало. А производят мало потому, что египтяне делают его так же, как и века назад, когда потребности были скромнее. И менять ничего не хотят.

Что же, займёмся этим мы.

Вот вам задание: построить мастерскую там. Изучите, как они изготавливают папирус. Что можно заменить механизмами? Найдите инженеров. Отправляйтесь туда. Найдите рабочих. И проверьте всё в деле. Я хочу знать, во сколько раз такая мастерская будет продуктивнее обычной. Записывайте всё. И когда вы увидите результат — поймёте, что я хотел вам сказать о ремёслах всей Империи.

Я посмотрел на них внимательно.

— Но сначала вы должны увидеть и испытать это на деле. Дайте мне папирусную мануфактуру!

Подумав, решил завершить принципом и для этого проекта как для предыдущего:

— И вот praeceptum primum - Ars mechanica pro fundamento opum et stabilitatis Imperii est. [Механическое искусство — основа богатства и прочности Империи.]

Советники старательно записывали в свои табулы.

После этого я спокойно сел на место, и мы продолжили обсуждение. Я отвечал на вопросы, которые возникли у них по ходу объяснений. Что же — я понимал, что объять необъятное за один раз невозможно.

Глава 42

931 (178) 25 мая, Капуя, военный лагерь Cohors Exploratorum Ultor

Вечером я любил позволить себе немного уединения с свитками. Это было моё личное время — то, которое я не позволял нарушать никому. С тех пор как я с головой погрузился в дела управления и стал помогать отцу, моё собственное образование ощутимо замедлилось. А случай с Клавдием всё ещё жёг мое сердце. Он напомнил мне, сколь велика сила знания — и сколь опасно невежество, особенно для того, кто стоит на вершине.

Поэтому я и старался читать ежедневно: не только то, что было мне интересно — мифы, история, философия, — но и то, что необходимо — в особенности труды по юриспруденции.

Чтобы лучше усваивать прочитанное, я делал паузы и размышлял: какое это имеет значение сейчас, чем это может быть полезно или вредно ныне, и — главное — что в этом можно было бы изменить.

Свои выводы я записывал в отдельные свитки и табулы. Скопилось их уже немало — целый сундук, запертый на замок египетского образца, с деревянными штырями, отпираемый особым ключом. Ключ же всегда был при мне — на шнуре из кожи, что я носил на шее.

Бросил взгляд на сундучок, стоявший открытым на столе. Помимо заметок там лежали и кое-какие неуклюжие чертежи. Увы, черчение не входило в число моих сильных сторон.

Я взял в руки один из свежих рисунков, сделанный буквально на днях, и придирчиво его осмотрел. Что ж… надеюсь, с моими пояснениями мастер сумеет воссоздать задуманное. До сих пор не знаю, как выглядят «чертежи» в этой эпохе — возможно, не так уж и далеко от моих каракулей.

В этот момент в двери появился Тертуллиан, мой верный серв.

Я невольно, почти по-детски, быстро вернул папирус в сундук и закрыл его. Не потому, что не доверял ему — скорее, потому что это было что-то слишком личное, не предназначенное ни для чьих глаз, кроме моих.

Оторвавшись от своих записей нахмурился:

— Чего тебе?

— Прошу прощения, Август… — Тертуллиан поклонился. — Префект Аркадий настоятельно просит принять его.

— Ты сказал ему, что я сейчас отдыхаю? — спросил с еще большим недовольством.

— Да, Доминус. Сказал. Но он… был весьма настойчив...

Я прищурился:

— Насколько настойчив?

Серв замялся, не понимая, к чему я клоню.

— То есть?

— Я спрашиваю, насколько сильно он уговаривал именно тебя, чтобы ты решился нарушить мой отдых.

Он отвёл взгляд.

— Он уверял, что дело важное… Но если вы желаете, я скажу ему чтобы завтра пришел…

Я усмехнулся, но без веселья:

— Пять денариев?

Тертуллиан хлопнул глазами, как олух:

— Какие пять денариев?

— Не вздумай мне врать, раб, — рявкнул я теряя терпение. — Я не стану отбирать у тебя деньги. Но если я спрашиваю, ты отвечаешь правду.

— Десять… — выдохнул он, опуская глаза.

Я тяжело вздохнул. Это, пожалуй, был первый раз, когда я на него повысил голос. Я не люблю унижать, не люблю кричать. Стойкий образ жизни, к которому я стремился, не допускал лишней резкости. Но, видит Юпитер, бывают моменты, когда лучше рыкнуть, чем объяснять.

Вот пройдоха.

— Десять? Значит, скорее всего больше. Ладно. Оставь себе. В этот раз. Но слушай внимательно. Если тебе ещё кто-нибудь предложит деньги — ты обо всём сообщаешь мне. Сколько, за что и когда. Я не против, чтобы тебе платили за хлопоты. Но я должен об этом знать. И в следующий раз половина будет моя. Один асс утаишь — и пеняй на себя.

— Что вы, Доминус! — запричитал он, закивав, словно попавший в грозу ослик. — Никогда больше, честное слово! Я всё скажу, всё расскажу!

— Зови Аркадия, — махнул я устало рукой, возвращаясь к столу. — Раз уж он так жаждет видеть меня в столь поздний час.

Когда он уже был у самой двери, я негромко окликнул:

— И да, Тертуллиан… Он обернулся.

— Завтра утром напомни мне всыпать тебе десять палок. За ложь.

Серв побледнел. Лицо у него вытянулось, но он не осмелился возразить — лишь молча, коротко кивнул и вышел, склонив голову.

Войдя, Аркадий поприветствовал меня по-военному:

— Аве, Император!

— Войди, Аркадий. Садись, если желаешь говорить открыто. — мягко ответил я, указывая на стул.

Он сел, но в его движениях чувствовалась нервозность, неуверенность. Я взглянул на него внимательнее — кажется, догадывался, зачем он пришёл. Усмехнувшись про себя, я решил не заигрывать слишком.

— Что привело тебя в столь поздний час, Аркадий? Вопросы или сомнения?

— Простите, Август, что потревожил ваш отдых, — он склонил голову в жесте сожаления. — Вопросы есть… Просто хотелось бы обсудить тренировки.

— Хорошо. Как я уже говорил, я всегда открыт к обсуждениям. Если есть предложения или замечания — говори.

— Я.. и мои воины хотим знать как долго продлится эта тренировка?

Внимательно посмотрел на него, и подумав, спросил:

— Что именно тебя беспокоит, Аркадий? Не считай меня глупцом — я вижу, что есть недовольство. Раз уж ты нашёл в себе мужество прийти — будь откровенен до конца. Я слушаю.

Поколебавшись, Аркадий всё же выпалил:

— Для нас странно тренироваться как велиты! Если есть велиты, и есть мы, кавалерия — значит, каждый должен делать то, что умеет лучше. Велиты — бежать, а мы — скакать на конях. Эти дни показали, что мы плохо бегаем, а велиты не умеют обращаться с нашими конями. У нас сердце сжимается, когда мы видим, как они мучают лошадей…

— Мне казалось, я объяснил, зачем это нужно, — медленно ответил я. — Мои слова не убедили вас? Я хочу сделать вас лучшими из лучших. Это значит уметь всё.

Префект промолчал. Я сделал паузу, прежде чем продолжить:

— Я знаю, что такое воинская гордость. И у разных воинов она своя. Те, кто воюет верхом, нередко презирают пеших. Может быть, вам кажется, что эта тренировка унижает вас?

Аркадий колебался, но всё же молча кивнул.

— Не бойся говорить, раз пришёл. Я скажу тебе, что такое честь. Запомни это — и внуши своим людям: позор не в том, чтобы учиться. Позор — умереть, не выполнив приказа Императора. Позор — вернуться не всем. Это будет означать, что вы ничем не лучше остальных. Что вас можно убить.

Я говорил всё громче и жестче.

— Варвары не боятся нападать на Империю, даже зная, что мы сильнее. Они устрашатся лишь тогда, когда вы принесёте им месть — и они не смогут ответить. Когда вся их храбрость станет пеплом. Тогда вы станете для них не воинами — Вестниками Смерти. Таким, кого невозможно убить. Ни в пешем строю, ни в одиночной схватке, ни верхом.

Я приблизился и спросил тихо:

— Ты и твои воины способны на это?

— Нет, Император, — поник он. — Мы… мы пока не способны. Но никто не способен на это…

— Ты ошибаешься, Аркадий, — покачал я головой. — Ты так думаешь, потому что никто до нас не пытался. Ты не веришь — вот в чём дело. Но мы это сделаем. Когда поверите — тогда и станете. Без веры в свою аквилу вы никто. Когорта — это братья. Один дух. Одна цель.

Я выдержал паузу.

— Отдай сердцу эту мысль. И вы станете не просто воинами — вы станете полубогами. Только так. Но это требует и времени.

Аркадий некоторое время молчал, потом глубоко вдохнул и посмотрел мне прямо в глаза:

— Мы будем бежать, если вы считаете это нужным… Но нас беспокоит, как обращаются с конями.

— Когорта — это братья. Подумай, что я тебе сейчас сказал. И если ты всё ещё хочешь знать, как долго продлятся тренировки — отвечу: пока велиты не научатся уверенно держаться в седле.

Я скрестил руки на груди.

— Боюсь, наши кони до того не доживут, — с горечью сказал он.

— Я возмещу потери. Но если вы хотите спасти своих коней — подумайте, что можно сделать. Ищи решение. А осенью мы докупим самых сильных лошадей — так что эти нужны временно.

Аркадий кивнул.

— Спасибо, Император, за вашу мудрость. Я понял. И передам всё своим воинам. Мы верим вам.

— Хорошо. И помни: если будут сомнения — приходи. Даже не платя этому пройдохе.

Я усмехнулся, и Аркадий, немного смутившись, тоже улыбнулся.

Мне не хотелось напрямую вкладывать в его голову решение — надеюсь, они догадаются, что именно я пытался донести. И всё же я был рад, что Аркадий пришёл. Хотя бы это ожидание себя оправдало.

***

931 (178) 26 мая, Капуя, военный лагерь Cohors Exploratorum Ultor

Ранним утром, когда солнце ещё не коснулось крыш казармы, велиты собирались хмурые, кряхтя, почесываясь и потирая бёдра.

— Mehercule [Клянусь Геркулесом]! — выдохнул Церулий, хватаясь за пояс. — У меня всё, что между ног, в лепёшку сбито. Если бы Декстер сразу сказал, чем всё это пахнет, я бы плюнул на этот контракт к чертям!

— Per omnes deos [Ради всех богов!]! — поддакнул Муций. — Вчера эта скотина подо мной взбесилась и понесла в кусты! Еле слез, жопа до сих пор болит. Я уже ненавижу этих четвероногих демонов.

— Платят нам за то, чтобы мы несли службу! — прорычал Хортений — Мы тут не для забавы преторианцев! Делают из нас жалких циркачей.

— Да... — Муций почесал шею. — Но ты, Церулий, всё-таки у нас decanus. Может, ты знаешь, зачем нас вообще в седло сажают?

Церулий встал, потирая промежность:

— Знаю только одно: раз Август сказал — значит, будем учиться. Мы же дали просраться маркоманам под Саварией, когда от нашей центурии осталось два десятка! Неужели теперь нас сломают какие-то вонючие кони?

— Legionarii sumus [Мы — легионеры]! — закричал кто-то с другого конца казармы. — Легионеры!

— Fuimus legionarii [ Мы были легионерами], - хмуро заметил другой декан Вулсо - А теперь мы velites exploratores. Подписали контракт, так что жуйте, что сами выбрали.

— Ты хочешь сказать, ты веришь всей этой болтовне, что нам читает этот малый? — усмехнулся Церулий. — Слова-то красивые, а суть — чушь. легионы держат порядок в Африке, в Египте, в Сирии! Он тут выдумывает какое-то новое войско, а нам — хребты ломай.

— Вот иди и скажи это самому Коммоду, — отозвался Вулсо. — Или, может, напомнить тебе, как тебе герамнцы дали нам просраться в начале войны? Легионы сильны, но не всесильны. Может, он и мал, но что-то знает, раз сам с нами потеет. И мы еще толком не разобрались…

Разговор перешел в вялую перебранку. Но все были едины в одном — до приказа скакать верхом всё было терпимо. И всех объединяла ненависть к преторианцам, избалованных любимцев Рима, которые ничем толком не занимались. Их главная потеха теперь насмехаться над их тренировками. Не лучше них были и сарматы. Эти конееды носились, будто их земля родила на лошади, и смотрели на пеших как на грязь под копытами. Особенно они кривились последние дни и пускали в их адрес неуместные шутки. Велиты тоже не оставались в долгу — в ответ отпускали грубые шутки, кидали язвительные фразы, а ночью уже случилось два мордобоя — быстро, чётко, без свидетелей. Никто не желал терпеть унижений.

Муций первым подошёл к двери и осторожно выглянул.

— Di magni [Великие боги]! — выдохнул он. — Парни! У входа целый табун сарматов... нас тут ждут!

Церулий только усмехнулся. Его свист был громким и особым, как сигнал в пехотной цепи. Казарма ожила — велиты бросились к выходу.

— Чего выстроились у нашего входа? — недружелюбно бросил Церулий.

Вперёд шагнул префект Аркадий. Его лицо сохраняло спокойствие, но в глазах стояла твёрдость.

— Позови центурионов. Надо поговорить.

Церулий молча уставился на него, скрестив руки на груди. Однако в следующую минуту к Аркадию уже подошли два центуриона — Консидий Просцесс и Блоссий Май.

— Проблемы? — коротко спросил Консидий.

— Нет, — покачал головой Аркадий. — Мы тут не для того чтобы лаятся. Но есть, что обсудить.

— Говори быстрее, дел у нас хватает, — буркнул Блоссий.

— Быстро? — сощурился Аркадий. — Хорошо. Проблема в наших тренировках. Мы видим, как тяжело вам, но и нам тоже нелегко. Но есть те, кто бесит нас всех.

— Преторианцы, — сквозь зубы процедил Блоссий.

Аркадий кивнул.

— Нас тоже бесят их шутки. Но мы с вами хоть и не ладим, но в одной когорте. Мы все Эксплораторы. И надо что-то делать с этим. Мы неправильно начали знакомство. Но Император дал понять, что нам придется прикрывать спину друг другу. А вы понимаете, к чему это приведёт.

Центурионы переглянулись.

— Принимаем, — сказал наконец Консидий. — Мы тоже не без греха. Передадим своим, чтобы держали язык за зубами. Но и вы — не стройте из себя богов на конях.

— Передам. Но это не всё. Дело не только в шутках. А в самих тренировках.

— Что ты имеешь в виду?

— То, как вы обращаетесь с нашими конями, — вмешался стоявший сзади сармат.

— Мы?! — вскинулся Блоссий. — Да вы...

— Спокойно, — поднял руку Аркадий. — Кони — не тупые скоты. Они запоминают обиды, особенно от тех, кто не знает, как с ними обращаться. И если продолжить в том же духе — они начнут ронять вас, кусать, лягаться. В самый неподходящий момент. А значит — в бою вы останетесь без опоры. И кто пострадает первым?

Центурионы нахмурились, но промолчали.

— Раз ты заговорил, значит, хочешь предложить решение? — спросил Консидий.

— Мы, — кавалеристы. Император велел нам тренироваться как велиты: бегать, прыгать, ползать. Мы это умеем хуже. Но мы этому научимся. А вот верховой езде вы не научитесь без нас. Август сказал что тренировки продолжатся пока вы не научитесь. Но скорее вы убьёте либо себя, либо наших лошадей. В этом лагере только мы можем учить. Чтобы вы не погибли. И кони — тоже.

Блоссий почесал подбородок:

— Значит, предлагаешь помощь?

— Именно. Помощь, пока вы не сядете в седло как влитые.

Консидий кивнул, протягивая руку:

— По рукам. Дело нужное.

И префект пожал крепко руки с центурионами.

***

Спустя три часа.

Декстер с каждым днём становился всё более раздражённым. Он чувствовал: в Когорте происходит что-то неладное. Изначально идея Коммода о создании новых войск показалась ему вдохновляющей. Всё, что Император объяснял, казалось разумным и возможным. Да, требовалось много труда, дисциплины, но всё оставалось в пределах досягаемого.

Заботы по обустройству лагеря были утомительны, но придавали, как легату, уверенности: дело движется. В отношениях с велитами всё шло привычно — как в легионе. Они понимали его, он — их. Иерархия, субординация, ясные правила. И все заняты делом.

Но всё изменилось, когда Коммод прибыл в лагерь — вместе с сарматами и преторианцами. О, боги! Декстер и представить себе не мог, насколько обременительными окажутся эти Экзекуторы. Они отказались признавать его власть как легата, заявив, что подчиняются только своему и лагерному префектам. Только авторитет самого Императора сглаживал сложное общение. Тогда то и понял Тит, что без Императора он не совладал бы с этими преторианцами.

И всё же, это ещё можно было стерпеть, в конце концов, это просто неприятные соседи. Но велиты и сарматы — вот где началась настоящая головная боль. Даже Коммод, было видно, как мрачнел, не понимая как их сблизить. С Аркадием, сарматским префектом, у Декстера складывались ровные, но чужие отношения. Он не знал, как обращаться с иными видами войск. У него не было такого опыта. А идея единой когорты начинала рушится на глазах.

Однако все предыдущие сложности оказались детской игрой по сравнению с тем безумием, которым учинил Коммод несколько дней назад. И с тех пор атмосфера в лагере только накалялась. Преторианцы — совсем потеряли чувство меры. Декстер хотел вмешаться, но Император запретил и он не посмел ослушаться. Хотелось очень потно пообщатся с Экзекуторами, но ему сказано было ждать.

А что ждать? Были уже и стычки. Он доложил об этом Августу и хотел было уже взяться за наведение дисциплины, но тот вновь запретил!

И вот сегодня похоже, дух безумия, Фурор, посетил лагерь лично. Или их посетила Минерва? Он не мог поверить своим глазам.

Сарматы… помогали велитам оседлать коней, вместо того чтобы заняться своими тренировками. Да, именно так. Обе стороны — дружелюбны, собраны. Работают вместе, будто не было вчера ни презрения, ни обид. Как? Почему?!

— Вот видишь, Декстер, — прозвучал за спиной знакомый голос. Коммод подошёл, как всегда, неожиданно. — Я ведь говорил: нужно просто немного терпения. И всё получится.

— Я не знаю, как вы это сделали, Август, — выдохнул легат, повернувшись. — Но я ничего не понимаю! Вы их чем-то опоили? Или это заклинание какого-то колдуна?

— Нет никакой магии, — хмыкнул Коммод. — Пришлось немного напрячь мозги. Сарматы слишком сильно любят своих коней. И лишь они могут обучить езде верхом. Я просто заставил их выбирать: между гордостью и любовью к своим коням.

— Может, вы и с Экзекуторами то же самое сделаете? — с любопытством спросил легат.

— О нет! — покачал головой Император. — С ними всё иначе. И, признаться, я не хочу этого. Пусть отношения между Экзекуторами и Эксплораторами останутся такими, какие есть.

Легат пожал плечами. Это дело можно и отложить. Быть может, в этом и вправду есть смысл. Может, сам Логос нашептал это юному Августу? Видя чудо перед глазами, он решился доверится. Его занимали сейчас лишь дела Когорты.

***

Спустя два часа

Сегодня я наконец увидел то, на что уже почти перестал надеяться. С каждым днём моё беспокойство росло, сомневаясь в своих психологических способностях. Казалось, что стена между легионерами и сарматами слишком высока, и ни одна сторона не решится её сломать. Думаю, так бы и вышло… если бы не Экзекуторы. Они сыграли свою роль на все сто — и, что важно, вовсе не понарошку.

Раз уж велиты и кавалеристы сделали этот первый, пусть и скромный, шаг навстречу великому будущему, то они заслужили награду.

Я направился в кабинет, отпер железный ларец и извлёк оттуда пару чертежей. Ещё раз внимательно изучил их, взвешивая pro et contra.

Как ни смотри, это очередной опасный шаг. Если они попадут в руки врагов — и если те поймут смысл этих идей… никакой Логос не спасёт Рим. Но, с другой стороны, стоит ли переоценивать вражеские способности? Даже увидев, не всякий способен понять. Люди по природе своей инертны. Я живу в архаичном мире, где всё держится на опыте и привычке. Одного взгляда, одной победы, одного образца — недостаточно, чтобы переменить мышление.

Раньше, когда я только начал изучать мир, боялся утечки таких идей. Теперь же, столкнувшись с машиной римской бюрократии, с её косностью и сопротивлением любым изменениям, я понял: воплотить новое — труднее, чем придумать. Да, у варваров нет нашей совершенной административной мощи, но есть другие сдерживающие факторы: слабое производство, иерархия и косные военные традиции.

В том случае, решено! Подразделение, которое по своей сути незаметно и действует в тени, как раз идеально для обкатки новшеств. Их немного, а шансов быть замеченными почти нет. Свидетелей тоже будет ничтожно мало.

С этими мыслями я вышел из претории, нашёл Декстера и коротко приказал:

— Позови ко мне Аркадия и центурионов.

К нам подошли Аркадий и ещё десять командиров: пять центурионов велитов — по одному на каждую звезду, и пять заместителей префекта кавалерии, выполнявшие схожие функции для всадников.

Поскольку в составе Когорты было по двести воинов в пехоте и кавалерии, новая структура идеально укладывалась: пять звёзд, каждая из которых включала по сорок велитов и сорок кавалеристов. Таким образом, в каждой звезде было два командных звена — центурион пехоты и его кавалерийский коллега.

Я объяснял им, что окончательная организационная структура остаётся гибкой — в зависимости от поставленной задачи звезда может состоять из разного соотношения пехоты и кавалерии. Единственное, что оставалось неизменным — это составы лучей звезды, то есть контубернии.

До окончательной отработки сложных манёвров и системного взаимодействия ещё было далеко. Пока что мы сохраняли такую схему для тренировочных нужд, хотя велиты и кавалеристы по-прежнему занимались раздельно.

Подойдя, командиры дружно грянули:

— Ave, Imperator! Milites te salutant!

— Salvete, milites! — ответил я, излучая доброжелательность. — Рад видеть, что вы поняли задачу и успешно её решили. Это значит, что вы стали на шаг ближе к тому, чтобы именоваться Эксплораторами.

Я обвёл их взглядом.

— Как я говорил, одна из ваших главных добродетелей — это умение находить решение самим. Без приказа, без контроля. Думаю, этот опыт вы запомните.

Центурионы молча кивнули.

— А потому я решил отметить вас наградой. Подарок — от Императора тем, кто сделал шаг навстречу будущему.

Все командиры подобрались плотнее — глаза их блестели в ожидании. Подарки любят все, особенно из рук Императора. Чтобы чуть растянуть интригу, я повёл их в сторону лагерной мастерской. Пока она ещё была невелика и обустроена по-спартански. Это временное решение: полноценный корпус мастерских мы планировали возвести уже летом, когда лагерь окончательно встанет на ноги.

Чтобы мои воины не отвлекались от тренировок на хозяйственные заботы, я поручил Декстеру найти и обосновать здесь двух главных мастеров — кузнеца и шорника, которые занялись бы ремонтом и изготовлением оружия, доспехов и амуниции. Их мастерские пока что ютились бок о бок, ближе к задней линии лагеря, где было меньше шума.

Прибыв по двор, я дал знак Декстеру чтобы нам позвали обоих мастеров. Так как они не работали одни, имея помощников то вот такие и были посланы за мастерами. Сам я не хотел бегать в каждую.

Первым явился кузнец Секунд Камиллий Эгнаций. Типичный римлянин — с правильными, немного грубоватыми чертами лица. Он не выглядел как гигант из мифов, скорее был жилист, как виноградная лоза, и крепок в плечах. Лет сорока, с вечно закопчёнными руками и темными прожилками сажи на лице. В прошлой жизни он работал в Реции, но последняя война вытолкнула его с родных мест. Долго скитался, пытаясь закрепиться в мастерских разных провинций, но то не сходился с местными мастерами по характеру, то оказывался в положении, где его трудом пользовались, не отдавая должное. Когда мы предложили ему место лагерного кузнеца — он согласился почти сразу. Без торга. И, кажется, впервые за долгое время почувствовал, что нужен.

Следом за ним появился мастер по коже Тимофей. Грек родом из Эпира — дородный, уверенный в себе мужчина с мясистой шеей и хитрым взглядом. В руках держал свернутый кожаный ремень, как будто боялся расстаться с работой даже на минуту. Он прибыл по рекомендации из соседнего лагеря, где его изделия считались почти художественными. Говорили, мог сшить как крепкий походный мешок, так и седло для триумфальной колесницы. Цены себе знал, и не зря: на сложные заказы не морщился, а нам именно такой человек и нужен был — ведь Когорта требовала не просто ремесленника, а изобретателя, способного создавать новую экипировку.

Когда оба мастера предстали перед нами и приветствия были завершены, я обратился к собравшимся:

— Когда я приказал велитам учиться верховой езде, я отлично понимал, насколько это трудная задача. Эквиты и сарматы осваивают коня с детства. Но совсем другое — учить этому тех, кто ни разу не держал повод в руках. А ведь простая езда — это только начало. Бой на коне требует куда большей сноровки. Без надлежащей подготовки всадник рискует не только собой, но и жизнью своего коня.

Сарматы молча кивнули, понимая, о чём я говорю.

— Итак, теперь вы понимаете, что я отлично понимаю с чем мы имеем дело. — продолжил, — Я долго думал, как облегчить процесс обучения, особенно если нам придётся готовить множество новых Эксплораторов. И вот решение!

Я развернул свиток с чертежами и положил его на бочку которая находилась рядом с нами. Центурионы и мастера сгрудились вокруг, чтобы разглядеть, что именно я показываю.

— Это новое седло. Тимофей, подойди ближе — тебе предстоит его изготовить. Мы пользуемся восточными сёдлами — с четырьмя рожками. Они хороши для тех, кто привык к ним с детства. Но новички часто соскальзывают с них, забывая, за что держаться и как правильно сидеть. Моё седло без рогов, но оно более глубокое — с выступами спереди и сзади. Это даёт упор всаднику, особенно при ударе копьём или толчке в спину.

Я указал на различия в чертежах.

— Можно сделать два вида: первый — с более высокими упорами, особенно для спины, для тяжёлой кавалерии, где нужна жёсткая посадка; второй — с низкими, для лёгкой кавалерии. Это даст свободу движения: чтобы поворачиваться, вести бой с копьём или даже стрелять из лука.

Аркадий стоявший рядом над чертежом и покачал головой:

— Идея интересная, Август. Но если всадник не сможет держаться ногами или за рожки — он рискует соскользнуть вбок. Это самая частая причина падений у новичков. Ваше седло может помочь при прямом столкновении, но при боковом ударе — оно не удержит.

— Да, — поддакнул один из его заместителей. — Такое седло хорошее, но только для тех, кто уже умеет уверенно сидеть в седле. Учиться на нём будет труднее.

Закивали и другие. Один из центурионов даже добавил:

— В бою такое седло даст преимущество. Но для обучения — не думаю. Нужно больше ловкости.

Я усмехнулся. Их откровенность не раздражала меня — напротив, она радовала. Лучше услышать возражения сейчас, чем терять время и силы на переделки.

— Ладно, достаточно, — прервал я обсуждение, — вы снова не верите своему Императору. Но замечания ваши справедливы. И я сам видел недостатки. Поэтому я уже подумал, как это можно исправить. Вот, взгляните на второй чертёж. Эгнаций, подойди поближе.

Я развернул новый свиток и указал на схему.

— Здесь изображено особое снаряжение. Видите эти ремни? Они проходят под седлом коня и крепятся к седлу. А вот здесь — вставки, железные либо бронзовые, куда всадник будет вставлять ноги. Теперь переверните пергамент — посмотрите на весь комплект сбруи.

Спутники и мастера придвинулись ближе. На изображении конь был в полной экипировке.

— Седло удерживает всадника вперёд и назад. А эти вставки, — я указал, — помогут не свалиться набок. Ремни нужно будет подгонять по длине — ведь у каждого воина ноги разные, и у коней тоже размеры не одинаковые. Вот тут — пряжки. Они напоминают фибулы, но предназначены для постоянного натяжения и регулировки.

Я ещё раз прошёлся по всем деталям, поясняя назначение каждой части. Все слушали затаив дыхание. Мастера переглядывались.

Наконец, Аркадий выпрямился и задумчиво почесал висок.

— То есть, выходит... можно будет вставать в седле, упираясь в эти вставки?

— Да, именно! — подтвердил я. — Теперь представь, насколько сильнее станет удар копьём, если всадник стоит в седле, а не зажимает коня коленями.

— Это потребует серьёзного переобучения и для нас, — осторожно заметил один из сарматов.

— Верно, — кивнул Аркадий, — нам самим придётся учиться заново...

Потом лицо его озарилось огоньком.

— Но мы обязаны попробовать! Иначе как мы объясним это велитам?

Все взгляды обратились к мастерам.

— А что вы на меня так смотрите?! — вскинулся Тимофей. — Это новое дело! Я никогда не делал таких сёдел. Нужно время, чтобы понять, как всё это сделать. Сиятельный Август конечно сделал прекраснейшие рисунки, они многое объясняют. Но это не значит, что изготовить их просто.

Он повернулся к Эгнацию.

— Нам придётся работать в паре очень много! По отдельности мы разберемся. Может, я смогу сделать два, три седла для испытаний... Но чтобы снабдить всю когорту — мне нужно будет трудиться день и ночь. И не один месяц! Работы на год! А ведь есть и другие заказы.

— Мы решим этот вопрос, Тимофей, — успокоил я его. — Делай по мере возможности. Начни с образцов.

Грек низко поклонился.

— Благодарю вас, сиятельный. Я рад, что вы понимаете, сколько труда это потребует.

Мои спутники чуть помрачнели, поняв, что подарки будут не сегодня. Но это меня не беспокоило. Главное — чтобы всё получилось как надо. И возможно мне получится их удивить еще раз уже насчет сроков.

***

931 (178) 27 мая, Капуя, военный лагерь Cohors Exploratorum Ultor

Я отложил на стол только что прочитанное письмо от отца и тяжело вздохнул.

Не сказать, что я здесь в лагере бездельничаю или предаюсь праздности, забыв о государственных делах. Но всё же, пребывание тут — некое облегчение. Даже несмотря на сложности с тренировками, непростую задачу сплочения Эксплораторов, это всё же необходимая смена деятельности. Дел было так много, что я даже начал забывать о Экзекуторах. А это уже грозит вылится в серьезный просчёт. Главное правило всех полководцев всех времён — воин не должен скучать. Скучающий воин— опасный воин.

Похоже, ситуация с велитами и сарматами начала выправляться. Кажется, они наконец поняли, что деваться им некуда — придется дружить. С проектами Курии тоже всё идёт, пусть и медленно, но стабильно. Кстати, надо бы устроить практическую демонстрацию для советников из Вулкана.

Радовало и тело — оно вошло в возраст, когда нагрузки только укрепляют, и чувствуешь каждую мышцу как струну, приятно гудящую после тренировки. Даже в зеркало смотреться не надо — я чувствовал как мое тело подобно хищному зверю жадно развивается.

И вот эту едва сложившуюся идиллию прерывает письмо от отца. В нём, как всегда, сухо, лаконично, по-деловому.

Он вкратце доложил о ситуации на севере. У Пертинакса всё идёт по плану, но есть и трудности. Не все германцы, похоже, готовы с благодарностью принять наш "новый порядок". То, что казалось легким решением во времена войны, было благодаря нашим победам и их бедственному положению маркоманов и квадов. Но не все находятся в их положении. Не всем по нраву то что мы меняем их строй, внутренние отношения. Бегства участились. Люди уходят за пределы нашего влияния, где мы уже не можем достать их и наказать. Это угрожает глобальному проекту переноса лимеса — стратегической линии обороны — на более выгодную северную позицию.

С роксоланами дела тоже далеки от завершения. Хотя и загнаны в угол, но продолжают сопротивляться, упрямо и бессмысленно. Впрочем, у нас есть языги, наши "союзники". Хотя и с ними тоже нужно что-то решать: слишком они сильно вкусили крови. Варвары, что с них взять.

Но подводил отец всё это к одной цели. Напоминание. О свадьбе.

Без меня ее вот никак не провести, как он иронично выразился в письме. Пора возвращаться. Или, по крайней мере, временно прервать этот мальчишник под названием Капуя.

Что же, я знал, что этот день настанет.

Теперь главное — успеть завершить или поставить на рельсы всё, что начато здесь. Я постучал костяшками пальцев по деревянной столешнице и задумался.

Нужно определить те вопросы, которые без моего участия здесь не решатся.

Во-первых, оставлять Экзекуторов и Эксплораторов без контроля — крайне опасно. Тащить их в Рим смысла нет: выходит, зря я их сюда перегнал. Придётся серьёзно поговорить с Таррунтением и дать ему подробные инструкции на время моего отсутствия. Это, кстати, станет хорошим стимулом вернуться как можно скорее.

Во-вторых, необходимо наладить производство новой экипировки и убедиться, что воины умеют с ней обращаться.

В-третьих, проект Вулкан.

В-четвёртых, нужно решить, как развивать тренировки для разведчиков дальше.

Что ж, начнём с последнего.

Пока они заняты верховой ездой, этот вопрос временно закрыт. Экипировка должна помочь. Но что будет потом? Снова бег, прыжки, тяжёлые упражнения? Всё это полезно — но недостаточно. Им нужны инструкторы. Опытные воины. Те, кто имеет настоящий опыт. Люди, умеющие скрываться, выживать, убивать. Те, кто умеет теряться в лесу, растворяться в темноте, кто знает подлые приёмы…

И тут меня осенило — воспоминание из прежней жизни, из прочитанного, из истории. Я резко поднялся со стула и начал нервно расхаживать по комнате, заломив руки за спину. Потом подошёл к столу, налил вина, сделал глоток и, распробовав вкус, медленно проговорил:

— Славяне. Венеды.

На сегодняшний день Рим почти не имел с ними дела. Мы знали об их существовании, но они не граничили напрямую с нашими землями. Хотя дело, конечно, не только в географии. Причина глубже: в этой эпохе сами славяне как этнос ещё толком не сформированы. Есть некие «венеды» — дикое, разрозненное племя.

Но кроме них есть ещё кое-кто… Те, на ком я раньше не заострял внимание. А ведь насколько я помню, именно они стояли у истоков будущей славянской цивилизации.

— Анты, — тихо проговорил я.

И с этими племенами мы, конечно, не граничили напрямую, но знали о них. Ещё во время начала Германской войны я изучал список варварских племён, пытаясь сопоставить их с теми, о которых знал ранее. Большинство оказались мне незнакомы. Вообще, меня поражало, как в эту эпоху — и в грядущие столетия — одни племена исчезают почти мгновенно, а на их месте возникают новые. В мирное же время племена могут существовать тысячи лет без особых перемен. Но вот в эпохи великого движения народов — всё меняется слишком быстро.

Тем не менее, кое-какие имена уже тогда были на слуху. Среди них — анты. Немногочисленные сведения о них дали мне понять: это некие родоначальники славян. Самих славян как этноса ещё не существует, но в этих антах уже угадываются контуры будущего народа. И это делает их особенно интересными.

Я напряг память, восстанавливая всё, что слышал о них. Да, это стоило бы попытаться. Значит, мне нужно как-то добыть представителей этого народа. А значит, это можно попытаться совместить с моей поездкой в Рим.

Глава 43

931 (178) 29 мая, Капуя, военный лагерь Cohors Exploratorum Ultor

Я наблюдал за тем, как Экзекуторы преодолевали деревянную стену грубо вытесанными уступами и подвешенной веревкой. Далее шел ров с водой по грудь, а после нее балка для равновесия, сплетённая из верёвок дорожка с нестабильными подпорками. Всё это мы называли Via Dolores (Дорогой Мучений).

Канатная дорога оказалась особенно сложной. Усталость, промокшие туники, сбитые руки — всё это превращало прохождение в настоящее испытание. Если кто-то падал, он возвращался не просто к началу секции — он должен был пройти весь путь сначала, как в бою: потеря темпа могла стоить жизни. Только десять преторианцев сумели пройти её с первой попытки. И даже они после спрыгивали вниз, вытирая лоб и тяжело дыша, как после рукопашного боя.

Экзекуторы тренировались второй день. Я заранее договорился с их префектом, что пока велиты и сарматы отрабатывают верховую езду, эти участки полосы испытаний должны быть заняты преторианцами. От них нельзя требовать меньшего. Они элита — и должны это доказывать. С доказательствами, впрочем, пока было туго: centurio exercitator и его помощники, optio disciplinae, не умолкали, крича на них, как на каких-то tirones. Палатка медикуса уже была полна: он обрабатывал ссадины, вправлял вывихи — увы, случились и переломы.

Тем временем, велиты и сарматы слегка пренебрегали конными манёврами, предпочитая наблюдать, как мучаются их прежние насмешники. Я на это решил прикрыть глаза, не стоит мешать этому естественному процессу. Пускай. Лёгкая вражда — хороший воспитатель. К тому же, чувство справедливости требует, чтобы те, кто смеялся, тоже оказался в центре чужих насмешек.

И всё же, несмотря на это, совместные тренировки кавалерии и пехоты уже приносили плоды. Велиты начали понимать четверноногих друзей и стараться дружить с ними. Более того, начали понимать не только, как сидеть в седле, но и как управлять лошадью на рыси. Аркадий организовал короткие заезды: по прямой, на разворот, с имитацией скачка от погони. Даже если половина садилась криво, вторая уже ехала уверенно.

Возникла идея организовать некую конкуренцию между лучами звёзд для Эксплораторов — ввести учёт достижений и некий еженедельный приз. Надо будет обсудить это с Декстером. Для Экзекуторов пока такое рано.

Вчера вечером, когда Экзекуторы возвращались в свои палатки, они уже не выглядели так лощёно и самодовольно. Что же, это лишь начало.

Также я приказал Таррунтению задействовать тех, кто пока не помещается на полосе испытаний, в строительстве новых капитальных казарм. Это должно на время свести к минимуму риск конфликтов.

Между тем ко мне подошла группа советников из проекта Вулкан. По их лицам было видно — вне стен они чувствовали себя неуютно, словно забыв, что и казармы, и мастерские — тоже часть Империи. Я усмехнулся про себя. Может, и им стоит ввести лёгкую физическую подготовку? Надо будет подумать об этом позже.

Они приветствовали меня привычным формальным возгласом:

— Ave, Auguste!

Я кивнул, отвечая дружелюбно:

— Salvete, amici! Рад видеть вас. Полагаю, вы удивлены нашей встречей здесь, вне тени портиков. Это хорошо. Тот, кто живёт лишь в кабинетах и чертит линии на табулах, рискует оторваться от жизни. Помните: ваши труды не существуют сами по себе. Они нужны не свиткам — они нужны людям, они нужны Империи. И только увидев живых людей, для которых вы трудитесь, вы сможете понять вес своей работы.

Я иронично улыбнулся и указал рукой в сторону тренировочной площадки, где Эксплораторами накручивали круги.

— Вот они. Воины, которые будут сражаться за порядок Империи. Но в одиночку, без оружия, без снаряжения — они ничто. Империя держится не только на мечах, но и на тех, кто эти мечи кует. Качество, скорость, надёжность снабжения — всё это решает исход сражений. Запомните это.

Я сделал паузу, давая им время осмыслить, и продолжил:

— Позвольте привести вам свежий пример. Накануне последней войны с германцами Империя была уверена в прочности своей обороны. На лимесе размещались гарнизоны, а в глубине — склады с вооружением. План был прост: гарнизоны сдерживают удар, пока основные легионы не выступят — уже полностью укомплектованные со складов.

Я поднял руку, словно удерживая разворачивающийся перед глазами театр событий:

— Но мы не ожидали что их будет слишком много. Гарнизоны пали. А путь к складам оказался нарушен. Легионы формировались в спешке. Не хватило гладиев, и воинам выдали spathae — мечи кавалерийские, длинные, не предназначенные для строевого боя.

Я обвёл их взглядом:

— Это, казалось бы, мелочь, на которую я обратил внимание. Меч — он и есть меч? Но из-за этой замены ветеранам пришлось переучиваться. Схема строя изменилась. Темп боя — изменился. Поведение противника — изменилось. Мы заплатили за это жизнями. А нам еще предстоит понять как это изменение сказалось на легионах.

Я сделал заключительный акцент:

— Запомните, нет неважных деталей.Каждое решение — каждое изменение — имеет свою цену. Империя, как цепь: прочна она лишь настолько, насколько прочны все её звенья. Не обольщайтесь, если ваше звено крепко. Если рядом оборвётся другое — цепь всё равно разлетится, и рухнет то, что она держала. Неважно, кто виноват — важен итог.

Слушатели были впечатлены моей речью, внимательно слушая меня.

— Ваша мудрость превосходит годы, Август. - покачал головой один из советников, Секунд Салоний, – Мы стараемся запомнить ваши слова. Простите мою дерзость…

Он замялся, ожидая моего разрешения.

— Говори, Салоний, — кивнул я.

— Мне кажется, что ваши слова — как нынешние, так и из прежних собраний — заслуживают записи. Может, следует собрать их воедино? В виде наставления?

Я задумался. Да, он иносказательно сказал мне, что мои слова лишены структуры, системности, а главное — это устное учение, которое легко забыть, потерять. Что ж, этим всё равно надо заняться. Чувствую, в этой жизни мне придётся много писать... возможно, я стану весьма плодовитым на сочинения Императором.

Тем не менее, мысль здравая. Обдумав, я ответил:

— Спасибо за замечание, — я кивнул советнику. — Да, это частая беда многих учёных. Муза любит шутить над нами, смертными, — даруя нам вдохновение тогда, когда стилус и табула далеко.

Я слегка разрядил обстановку этой лёгкой шуткой. Все заулыбались, понимая, что я имел в виду.

— Но ты прав, Салоний. Нет большой пользы, если мы и дальше будем общаться так. Это займёт много времени, и многое может быть забыто. Да, я выбрал такую форму учения, — я взъерошил волосы, — потому что хотел скорее запустить проекты и работу Курии. Но если мы хотим в работе опираться на стратегию, то должны и в учении следовать ей.

Подумав ещё немного, я продолжил:

— Думаю, пришло время начать труд под названием “Ethica Regendi” [Этика управления]. Да, так стоит назвать это учение. И это станет основанием для наших действий в Курии и основой будущего учения в Университете. Забавно… — я усмехнулся, — первые плоды вашей работы указали на моё упущение. Значит, Курия уже работает.

Советники рассмеялись.

— На сегодня с теорией довольно. Пришло время увидеть, как устроено ремесло на деле. Без понимания существующего нельзя успешно что-то менять или улучшать. Идёмте к мастерским — думаю, мы увидим там кое-что интересное.

И, кинув последний взгляд на мучения Экзекуторов, я с советниками направился к мастерским. На этот раз я не стал дожидаться мастеров во дворе — мы всей толпой двинулись к Тимофею.

В мастерской витал тот непередаваемый запах, знакомый любому, кто бывал в местах, где рождаются вещи. Смесь копоти, горячего железа, влажной кожи, древесной стружки и масла заполняла воздух, проникая в одежду и волосы. Это была не просто смесь ароматов, а след великого достижения человечества — труда.

У Тимофея было оживленно. Вдоль одной из стен был установлен длинный, покрытый следами работы и пятнами смолы стол. На нём лежали куски выделанной кожи, медные заклёпки, полоски ремней и заготовки пряжек. Над столом, с оживлённой жестикуляцией, возвышался Тимофей со своей внушительной комплекцией.

Он размахивал перед лицом кузнеца моим чертежом. По выражению лица можно было понять — спор разгорелся не первый раз. Кузнец, в отличие от него, стоял спокойно, с руками скрещёнными на груди. Саженый, закопчённый, в рабочей тунике, он казался словно вылитым из железа, на котором работал. Только прищуренные глаза выдавали раздражение.

— Ты хорош в своём деле, — воскликнул Тимофей, — но ничего нового придумать не можешь! Да и понять, как это должно работать, тебе не дано! Ну что же ты упрям, если даже с таким прекрасным чертежом Августа не можешь вникнуть! Делай петли для ног (стремя), как я сказал! — с этими словами он хлопнул чертежом по столу.

Кузнец кивнул, не меняя позы.

— Будут тебе петли, но только не из меди! Только бронза. Медные же будут гнутся! Толще делать — ремень трёт. Всё, как ты хочешь, не бывает, — ответил он с лёгкой насмешкой. — А бронза дорогая.

— Делай из железа!

— Может из стали? — фыркнул он — Долго и трудно! Ты же хочешь быстрее?

— Да мне то что? — фыркнул он, — Это Август нас торопит! Ты сам знаешь сколько работы нас ждет! — взмахнул он рукой, успокоившись, предложил — сделай сейчас из бронзы. Чтобы было что показать. А с железом потом подумаем.

Пара молодых помощников Тимофея в это время не теряли времени и на другой стороне мастерской натягивали кожу на деревянную колодку седла, пользуясь костяными клиньями и верёвками. Один из них — юнец в кожаном фартуке, запачканный до локтей в жире и клее, ловко обходился с инструментом, другой всё время косился на спор — видно было, что спор хозяина его забавлял.

Работа не останавливалась, но вся мастерская, казалось, слушала этот спор — одни с интересом, другие с привычным равнодушием, зная, что через минуту всё снова вернётся в ритм.

Заметив нас, мастера прервали свой спор и почтительно встретили поклоном. Поприветствовав друг друга, я спросил:

— Ну как идут дела? Получается седло?

— Да, опыт изготовления сёдел у меня есть, — кивнул кожевник, — но с деревом пришлось повозиться. Всё же эти выступы (луки) требуют иного подхода.

Он кивнул в сторону:

— Вон там сушим первые попытки. Но надо испытать, — развёл он руками. — Это всё-таки для нас новое.

— Понимаю, — кивнул я. — Я и эти почтенные господа хотим ознакомиться с тем, как организована мастерская. Нам предстоит подумать, как можно улучшить работу мастерских. Всегда есть, что сделать лучше. Ведь так, Тимофей?

— Да-да, конечно, — задумчиво ответил Тимофей. — Но это займёт много времени. Нельзя стать кожевником за один день.

— Нам и не нужно. Мы не стремимся стать мастерами. Нам важно понять, как устроена сама работа, процесс. А затем — попросим уважаемого Камиллия Эгнация показать кузницы. И рассказать не только о том, как они устроены здесь, в лагере, но и в других местах. Где лучшие мастерские, каков их порядок.

У Тимофея загорелись глаза при этих словах.

— Что ж… тогда давайте, я вам тут всё покажу.

Экскурсия заняла немало времени. Тимофей оказался разговорчив и щедр на объяснения, что, признаться, нам было только на пользу. Он делился наблюдениями, жаловался на неудобства новой мастерской, вспоминал, как устроены мастерские, что довелось ему видеть в провинциях. Говорил о заготовках, инструментах, способах выделки и натяжения сыромятой кожи, даже о проблемах с поставками нужных сортов дерева.

Я время от времени вставлял вопросы — не прямо, но так, чтобы подтолкнуть его к нужным темам: производительность, организация труда, система оплаты, условия для работников. Тут уже энтузиазм в голосе Тимофея поугас, но он всё же отвечал, не позволяя себе молчания.

Поняв логику, уже и советники начали задавать вопросы: об инструментах, их стоимости, кто их изготавливает, какие есть разновидности, где закупаются. На удивление, Тимофей был весьма эрудирован. Возможно, это объяснялось тем, что он привык работать с нестандартными заказами и имел широкий кругозор.

Он оказался именно тем мастером, который был нужен мне для этого дела.

Когда мы, что называется, выжали его досуха, он проводил нас к выходу с какой-то искренней лёгкостью в походке и огоньком в глазах — по направлению к кузнице.

Кузнец был занят приготовлениями к литью бронзы и не отличался многословием. Тем не менее, он знал своё дело и делился тем, какие кузницы ему довелось видеть по дороге в Италию. Вскользь он коснулся и трудностей с наймом, с которыми сталкивался.

Я решил приободрить его и сказал, чтобы не стеснялся — пусть говорит прямо. Некоторое время он увиливал от темы, подозревая, что ничем хорошим для него это не обернётся. Но я был настойчив и убедителен.

— Да что тут сказать?! — не выдержал Камилий. — Не хотят они платить честно за работу. Я уважаемый мастер, а разговаривали со мной как с каким-то вольноотпущенником. И условия предлагали такие же! А когда я им говорил, что это несправедливо, — смеялись в лицо. Говорили, что таких, как я, на юг бегут толпами. И если откажусь — вообще не найду работу. А приду снова — так условия будут хуже.

Он отвернулся и в сердцах плюнул. Я решил не обращать внимания на этот плебейский жест, отлично понимая его чувства.

— А ещё, тут в Италии кузницы богатые, - с легкой завистью продолжил он — Хорошо устроились! Видел кузницы, обустроенные у воды, с колесом — officina hydraulica (оффи́кина гидра́улика - водяная мастерсткая). Много не разглядел — чужак всё же. Но кое-что заметить удалось. Это они здорово придумали: вместо рабов или помощников — механизмы. Вода крутит, а молоты бьют без устали!

Вот это было уже по-настоящему интересно. Я-то думал, что такие фабрики начнут строить позже — в третьем веке, не раньше. А они, выходит, уже существуют. Это меня искренне обрадовало, что, кажется, заметили даже мои спутники. С одной стороны — я не привношу ничего извне. А с другой — легче будет разворачивать и масштабировать производство.

— Это же прекрасно, — с искренней улыбкой на лице произнёс я, слегка задумавшись.

— Механика в хозяйстве? — уточнил Салоний, прищурившись.

— Именно! — возбуждённо ответил я. — Это соответствует praeceptum primum — Ars mechanica, которое я провозгласил. Это подтверждает, что мы идём верным путём. И важно, что мастера сами, не зная того, уже нащупали этот путь! Но суть не только в кузнечном деле. Подумайте, где ещё это можно применить.

— Помол муки, выжим масла? — осторожно высказал мысль один из советников. — Но это ведь уже используется… правда, не везде.

— Думаете, что больше ни для чего подобную механику применить нельзя? — иронично спросил я. — Именно поэтому мы с вами посетили сначала Тимофея, а теперь кузницу. Ведь каждое ремесло имеет что-то свое. Но есть и общее — и вот это общее вы должны выявить. Даже изучить и иные производства. Тогда вы поймёте: есть решения, придуманные, скажем, в кузнице, но они вполне могли бы быть полезны и в кожевенной, или где-нибудь ещё. Мы же получим пользу, если выявим лучшее в каждом и распространим на всех. Но дело это — сложное и не быстрое.

Советники задумались. Я, немного помедлив, добавил:

— Конечно, такую механику нельзя внедрить повсеместно. Она работает лишь там, где есть реки, да и то не всякая вода подойдёт. Нужно также учитывать удобство подвоза сырья, доступность дорог и торговых путей. Эту задачу нельзя упустить. Тем не менее, мы лишь в начале пути постижения Логоса. Почему только Нептун должен быть нашим союзником в ремесле? Быть может, есть и иные силы, способные двигать механику? Это предстоит ещё выяснить в Университете.

Кузнец всё это время молчаливо, но внимательно слушал. Когда я закончил, он неуверенно подал голос:

— Извините меня, Август, если скажу глупость…

— Говори, Камилий. Ты лучше нас знаешь работу мастеров.

— Вот вы сейчас так мудро сказали, Август… Я даже удивился, почему мне такие мысли самому не приходили. Хотя вроде бы всё просто. Если подумать про механику — как у водяных мельниц — то видно, что у мукомолов, у тех, кто выжимает масло, и у кузнецов есть общее: одинаковый, тяжёлый труд. Молот — вверх-вниз. Колесо — по кругу. Если есть другие работы, где труд такой же…

— Это не глупость, Камилий, — подбодрил я его с улыбкой. — Ты подметил главное: эта механика заменяет однообразный труд. А это — уже хорошая подсказка для нас.

Все на мгновение замолчали, переваривая сказанное.

Я решил продолжить расспросы Камилия о его ремесле. Он говорил искренне, старался вспомнить всё, что знал и слышал. Но было заметно, что кругозором он уступает Тимофею. Да и речь его была рваной: сбивался, перескакивал с одного на другое.

Тем не менее, мне было это интересно. Я терпеливо слушал. Даже из хаоса можно извлечь зерно истины — если умеешь слышать.

— А ещё, вот вспомнил, — вновь сбился кузнец, — у тех водных кузниц много помощников, но они ведь не кузнецы.

Последнее он произнёс с лёгким презрением.

— Что ты имеешь в виду?

— Так я после того как отказался от той работы, пошёл в таберну — с горя выпить. — начал он пояснять. — Задержался там до ночи. А вечером, уже после работы, туда зашли эти самые помощники с кузницы. Ну, как обычно бывает после смены… Жаловаться начали. А я сидел неподалёку, услышал разговор, да потом к ним и подсел, угостил кувшином вина — разговорились. Так вот, каждый у них только гвозди ковал или только подковы гнул. А что подороже и выгоднее — так это только сам хозяин да его сыновья. Вот те были настоящими faberes ferraries (кузнецы). Кузнец должен уметь всё. Вот… А что по проще отдают serves officinae (мастерским рабам) да operaries(поденщикам, рабочим). Те делают, что попроще. А тем, кого обещали учить ремеслу — только одну работу дают. Они и жалуются.

Тут он рассмеялся. Мне тоже казалась забавной такая наивность. Видно было, что в деле обмана рабочих мало что меняется за тысячелетия. Увы… до Трудового Кодекса ещё далеко. Тут бы явное рабство победить экономическими методами.

Но главное я уловил: он говорил о разделении труда — том самом, которое возможно в крупных мастерских.

— А вот это, на самом деле, интересная мысль, — обратился я к советникам. — Думаю, тут мы не откроем ничего нового: принцип известен давно. Но важно понять его до самой сути. А суть такова — чем меньше мастерская, тем больше мастер сам трудится сам. Он делает всё, и труд получается неспешным. Потому и берут помощников, чтобы не утомляться и успевать. Но когда мастерская растёт — появляется смысл распределять работу. К каждому делу — по человеку. Один делает только то, что умеет лучше. И делает это быстрее. И ты, Камилий, не смейся. Ты сам развернёшь кузницу так, чтобы каждый рабочий трудился над чем-то одним. С Тимофеем вы тогда быстрее справитесь с заказом новых сёдел.

Кузнец замер и почесал затылок. Видно было — впервые применил эту мысль к себе.

— А что?! — задумчиво проговорил он. — Есть в этом мысль… Мастерство не уйдет, а дело можно расширить. Да и платить меньше выйдет. А не понравится — найдётся другой. Надо подумать, принесёт ли это выгоду.

— Принесёт, — заверил я его. — Те мастера ведь не дураки. Раз ты сам заметил, что богаты — значит, это работает.

Далее мы продолжили выпытывать из кузнеца всё, что казалось нам полезным. Некоторые вопросы вызывали у него искреннее недоумение — он качал головой, удивляясь, как можно ставить такие странные вопросы. Я же считал, что даже дилетантские вопросы — это польза. Они вырывают из зашоренности мышления, той самой, что со временем и становится традицией.

На примере лагерной кузницы и мастерской я предложил Камилию и советникам подумать, как можно повысить качество и ускорить производство. Такой себе стихийный брейнсторм, который я, незамысловато, назвал tempestas cogitationum (бурей мыслей). Это вначале повергло всех в ступор. Но я пояснил: как после настоящей бури на берег выбрасывает дары моря, так и мы можем найти в этом что-то полезное. А если не найдём — беды не будет.

Вообще, несмотря на слабости мышления людей этой эпохи — слабая абстракция, нехватка категорий, отсутствие рефлексии — тем не менее у них есть и преимущества. Их мышление конкретно. И это часто помогает в практике. А когда требуется для теории образ — аллегория оказывается незаменимой: вспомогательный инструмент для понимания и объяснения.

В результате совместных мучений, продолжавшихся около часа, мы даже смогли составить некий план для кузницы. Камилий признал его интересным, хотя в отдельных пунктах откровенно сомневался.

Я заверил его, что в этом и заключается задача: пробовать, искать лучшее. Он согласился, но флегматично добавил, чтобы потом никто не упрекал его в замедлении работы — он не готов отвечать за то, что ещё не пробовал. Все согласились с этим справедливым замечанием.

Однако под конец я понял, что едва не упустил ещё один из ключевых элементов любого производства — планирование. Или, точнее, управление.

В эту эпоху оно почти целиком основано на эмпирике: на опыте, и на наставлениях учителей, которых кто-то однажды услышал. В принципе, чем проще производство, тем проще прогнозировать и планировать. Но что если количество заказов растёт? Что если видов товара становится больше?

Тогда всё становится «на глазок». По интуиции. Через века человеческая мысль, методом проб и ошибок изобрела более совершенные способы планирования. Хаотичность производства и есть тот фактор что дает нестабильность, а в итоге это может привести к разного вида кризисам.

Конечно кризисы материально обусловлены. Но немалую роль в этом играет и доверие в отношениях. А иногда соломинка доверия может переломить хребет верблюду экономики.

Один не сделал что-то вовремя, другой не отвез товар, третий разорился, ростовщики отобрали. Четвёртого ограбили появившиеся нищие разбойники. Караван не дошёл — упало доверие к торговой дороге. Налоги не собрали. Ужесточились меры, штрафы, недовольство, бунт и так по нарастающей.

Учесть всё невозможно. Но дать хоть зачатки управления — стоит. В своей прежней жизни я помнил, пусть отрывочно, о таких подходах как Agile, Scrum, Kanban… Их философия строилась на гибкости, видимости, планировании через итерации. Увы, многое подзабылось, да и применимы ли для этого времени? Но, может быть, можно найти нечто проще?

И вот с этими мыслями, терзавшими меня, я вновь обратился к усталым советникам. Был уже поздний час, но на время никто не смотрел. Обилие вопросов питало ум так, как прежде им не доводилось. Но похоже, им это даже нравилось — иначе они не оказались бы на этих должностях.

Решив совместить размышления с ужином, мы направились в столовую. Она была лишь частично занята: легионеры использовали её как таберну, место отдыха. Мы, не обращая внимания на шум, заняли столы в дальнем углу и продолжили разговор в ожидании пищи.

Однако всему есть предел. Видя, как рассеивается внимание, я распорядился сделать перерыв. Поужинали просто — воинская пища была скромной, но сытной. После неё мы немного расслабились, позволяя разуму отдохнуть.

И тут, уже за кружкой разбавленного вина, один из советников выложил на стол табулу и начал на ней чертить список работ для улучшения кузницы. Другой предложил рядом отметить время, необходимое на каждую. Третий задался вопросом: а как понять, какая работа уже выполняется, а какая — нет?

Тут я подключился, уловив ход мысли:

— Смотрите, друзья. Для учёта можно начертить простую таблицу. — я старался говорить упрощённо. — В первой колонке — название работы. Во второй — время, нужное для её выполнения. В третьей — от чего она зависит, что должно быть завершено раньше. Затем: дата начала. Если пусто — значит, не начата. Далее — дата завершения. Потом — кто заказчик, если их несколько. Кто исполнитель. А если нужно — и место, где работа проводится.

Советники некоторое время молча вглядывались в начертанную табулу. А потом заговорили разом. Один стал записывать собственный день — как своего рода дневник. Другой набросал план расширения кузницы.

После споров, зачёркиваний, переписываний и нескольких попыток перед нами предстал ясный план: кто, когда и что должен делать. А затем добавили ещё и колонку с расходами — стало видно, сколько это обойдётся.

— Это удивительно удобно! — воскликнул один из соратников. — Простой порядок! Разве это не проявление самого Логоса? Если обучить этому всех…

Все поняли, к чему он ведёт. Да, если это внедрить повсеместно, то можно гораздо проще собирать данные и планировать работу Империи.

— Этому нужно учить в Университете, — добавил я.

Все согласно закивали.

Этот день был безумно долгим и сложным. Но когда я лёг спать, внутри было чувство спокойного счастья. Как хорошо было бы, если бы и другие дни были такими же плодотворными. Я поймал себя на мысли что получаю больше удовольствия от работы над мирной жизни, чем от военной.

***

931 (178) 30 мая, Капуя, военный лагерь Cohors Exploratorum Ultor

После довольно утомительного дня с вулканцами, сегодня мне предстояло совещание с прометеевцами. Но им я решил уделить времени поменьше.

Утром я проснулся полным сил и направился к обычным упражнениям. Пока тело занято делом, разум обретает ясность. Но всё равно мелькали мысли о Курии.

Да, пора начинать работу над трудом по управлению. Я уже делал себе заметки — по структуре, основным направлениям, вопросам.

Закончив спустя час с развитием тела, я ненадолго отдохнул в банях. Выйдя, наблюдал за очередными тренировками Экзекуторов и Эксплораторов. Переговорил с Дектером о делах лагеря, а затем направился к своим бумагам.

Тертуллиан, мой серв, уже приготовил мне стопку папируса, как я просил. Неспеша, с каллиграфическим тщанием, я вывел на первом чистом листе:

De Ethica Regendi

Я осмотрел заголовок с придирчивостью, положенной столь важному делу. Взял в руки восковую табулу и начал вычерчивать первые тезисы. Вопросы, которые должна решать эта книга. Для кого она будет написана. Какую цель она должна преследовать.

Работы предстоит очень много. Но я уже решил: книга будет практической. Без глупого морализаторства. Только принципы, с их основаниями и последствиями. Люди не любят, когда им читают проповеди. А если писать в духе идеализма — это будет трата сил и времени.

Я не совсем ясно понимал, что именно мне стоит писать, — ведь книг такого рода я раньше ни не писал, ни даже не читал. В памяти всплыли сцены из прошлой жизни: бесконечные курсы «личностного роста», полки книжных магазинов, уставленные броскими обложками по менеджменту.

Нет. Нам не нужна спекулятивная психология, построенная на лозунгах про «внутреннюю силу» и «мотивацию». Напротив — думаю, стоит заложить в основу материалистический подход. В той мере, в какой я его понимаю.

Увы, я многого не знаю. И сожалею об этом чаще, чем хотелось бы.

Может быть, стоит использовать притчи, как Христос? Говорят, они очень действенны. Я не говорю о религии — я говорю о методе. Об аллегориях, что проникают в сознание проще, чем сухая логика. Думаю, стоит попробовать — если найдутся подходящие места.

Так, обдумывая форму и суть, я провёл половину дня над этой непростой задачей. Работа требовала внимания к каждой мелочи, к каждому слову.

И только когда вошел Тертуллиан, напомнив, что меня ждут — я оторвался от размышлений.

После того как все расселись за столом, я встал — не с повелением, а с размышлением:

— Мы зовём наш проект Прометей. Он учит. Но чему именно? И кого? Простые вопросы. Но ответы на них — не столь просты.

Наша Империя — велика. В ней множество народов, языков, обычаев. Это — не слабость, а богатство. Мы учимся друг у друга, и этим становимся сильнее.

Но могу ли я сказать, что все народы одинаково полезны Империи? Или что все обычаи стоит сохранять? Нет. Разноязычие, разные нравы, враждебность к нашему порядку — всё это создаёт трудности. Если бы эти народы говорили на латыни, жили по-римски, если бы чувствовали себя не пленёнными, а частью Империи — было бы меньше бунтов, больше верности.

Мы могли бы призывать их мужей в легионы, где так не хватает людей. Ведь Италия уже не даёт столько братьев по крови, как раньше.

Но разве Империя — только для нас, римлян? Разве порядок нужен лишь нам?

Да, провинции ропщут. Да, налоги тяжелы. Но и они растили Империю. Теперь же — время растить их. В этом развитие Империи по духу, а не по землям.

Провинция — как земля: если только брать, а не удобрять — она истощится. Порядок Империи — в обмене. Земли дают, но и получают. Народ растёт, и с ним растёт Империя.

Так кем себя ощущают жители провинций? Угнетёнными, которых Рим обирает? Или младшими братьями, которых Рим учит, защищает, ведёт?

Сегодня римлянин — это не только тот, кто родился в Городе.

Это гражданин. И это правильно. Гражданство — цель и награда. Оно должно побуждать к обучению, к службе, к верности.

Но как быть с теми, кто ещё не граждане? Если мы их обучим, воспитаем, вдохновим — то даже без гражданства они станут нашими. Они сами захотят защищать Империю. Потому что будут считать её своим домом. И тогда, когда их дети вырастут уже в нашем духе — мы дадим им гражданство. Не по приказу. А по заслугам. По образу жизни. По тому, как они живут, говорят, мыслят.

Я поднял взгляд на внимавших мне советников.

— Единое воспитание должно показать: мы — один народ, несмотря на множество языков и происхождений. Одна великая семья Империи, в которой каждый несёт ответственность. Каждый обязан её защищать.

Это воспитание поможет и в хозяйстве. Мы сможем направлять людей туда, где они нужнее. Вот сейчас чума охватила многие провинции, но не все. Так может быть и в будущем — в одних землях будет избыток людей, в других — пустота. Только если у них будет один язык и единый образ жизни, мы сможем избежать трений и непонимания. Если все живут одинаково, то в чём повод для спора?

В этом и есть Порядок.

А если человек говорит на латыни, учился как римлянин, живет и мыслит как римлянин — то он и есть римлянин. Не по крови, а по духу. Так, через воспитание, мы умножим наш народ — от Британии до Сирии, от Дуная до Африки.

Люди будут чтить своё прошлое, помнить корни. Но главное — будут жить настоящим. И строить будущее. Наше общее будущее.

Поэтому я говорю вам: вы не просто обучаете грамоте или арифметике. Вы растите народ. Народ, которого ещё нет. Но который появится — если вы справитесь. Цель проекта - Римский мир для Римской Империи, в которой живут римляне — не по крови, а по духу!

Советники, по большей части, являлись учёными. В проекте были и чиновники, и даже пара сенаторов затесалась. Но я всегда знал: этим делом должны заниматься те, кто ощущает ценность знания. И теперь я убедился — мой выбор был верен.

Советники, словно по единому внутреннему зову, встали из-за столов и с почтением поклонились мне.

Тогда один из них — грек по происхождению, Эфистрат — поднял глаза и сказал:

— Великие цели видимы лишь великим правителям. Как Александр дошёл до Индии, так и вы, Август, — достойный продолжатель великого пути. После его смерти Восток впитал в себя греческую культуру — и это стало подспорьем для потомков. Теперь мы понимаем: вы стремитесь не просто повторить это — вы хотите воплотить это в римском духе, во всей Империи. Мы приложим все силы, чтобы исполнить ваши слова. Мы чувствуем — в этом великое благо.

Я слегка смутился от столь высокого сравнения. Но вскоре понял: мои слова были не столь новы. Именно потому они и были услышаны.

***

931 (178) 30 мая, Рим, окрестности Форума

Тиберий Валерий Нумий сидел на ложе, задумчиво вертя в пальцах серебряную тессеру, переданную ему самим Августом. Он размышлял, куда же завела его Фортуна — и была ли это она, а не какой-нибудь бог обмана и лжи.

Своего отца он не любил. Тот был жесток, холоден и требовал невозможного. Но, несмотря на всё, Тиберий был ему благодарен: именно эти суровые уроки сделали его способным вынести всё, что ждало его в легионе.

Он прошёл всю службу в легионе, снискав уважение центуриона, и тот однажды сказал:

— Попробуй поступить в Претуру. Ты годишься.

Он не мечтал об этом. Не стремился. Но стал преторианцем.

Его кредо было простым: быть честным и ни с кем не ссориться. И каково же было его удивление, что в Претории это оказалось труднее, чем в обычном легионе. Товарищи по службе были хорошими воинами — это правда. Но многие из них были преисполнены гордыни, словно только их касалась воля богов. Особенно в обращении с простыми жителями Рима: грубость, надменность, насмешки. Всё это вызывало у него отвращение.

А теперь Август замыслил перемены. Все отнеслись к ним с тревогой. Ведь служба у Преторианцев — пусть не самая приятная, но доходная. Но Тиберий, поговорив с юным Коммодом, начал понимать, что именно тот задумал. И что удивительно — он согласился с этим. Но новая служба была еще сложнее чем текущая. Он вздохнул.

А теперь, чем больше он присматривался к своим товарищам, тем яснее видел: некоторые из них позорят звание преторианца. А значит — им не место среди братьев.

Он встал, и, как советовал ему сам Август, переоделся в старые, запылённые лохмотья. Эту комнату в инсуле, что он снял неподалёку от Форума, он также оплатил из своих денег, для наблюдения.

Вошёл преторианец — вышел бедный городской рабочий. Таких в Риме было тысячи.

Он накинул на голову край одежды, приглушил походку и исчез в толпе, направляясь к Форуму. Сегодня он не был ни солдатом, ни охранником. Сегодня он был глазами Императора.

Наконец, он заметил цель наблюдения, как учил его Август. Тиберий не смотрел в упор. Лишь мельком, чтобы не упустить из виду, но и не вызвать подозрения. Сегодня он не должен был вмешиваться — только наблюдать и учиться искусству слежки.

Один из преторианцев подошёл к торговцу благовониями. Короткий обмен фразами — и торговец незаметно вложил что-то в руку солдата. Незаметно для прохожих. Но Тиберий увидел. Не с первого раза. Но только теперь — с нужного ракурса — он смог различить всё ясно. Раньше он стоял в иных точках и не мог понять, что именно происходит.

Второй преторианец, проходя мимо, похлопал собрата по плечу и многозначительно ухмыльнулся. Тиберий отвернулся — чтобы не привлечь внимание.

В первые дни он всё время боялся упустить что-то важное. Теперь же он начал чувствовать ритм улиц: куда смотрят люди, откуда лучше наблюдать, как быстро можно перехватить цель, если потеряешь её из виду.

Август однажды сказал: "Ты сам научишься, а потом научишь других. И будешь следить цепью." Тогда Тиберий не до конца понял. А теперь — понимал. Ему бы пригодился помощник — второй глаз, который прикроет, когда он отвлечён. Но всему своё время.

Преторианцы зашли в таберну. Он не стал входить так как знал: хозяин заведения отдаст им положенную мзду, нальёт немного вина, те посидят немного и уйдут.

Поддерживать "порядок в Городе" оказалось весьма прибыльным делом, если ты носишь плащ Претории. Раньше он не задумывался об этом. В его легионе подобного не было. Или он так считал. Теперь же он начал понимать больше. И чувствовать горечь предательства. Тех, кого он считал чистыми, — он видел, как те же самые люди в других отрядах делали то же самое. Сначала он был просто удивлён. Потом — вспыхнул гнев.

Но он исполниит свой долг. Без шума. Без ругани.

Все наблюдения он тщательно записывал на восковых табулах в комнате, снятой в инсуле. В казарме хранить такие записи — слишком опасно.

Пока Август был в Риме, преторианцы были осторожны. Но стоило ему уехать в Капую прихватив при этом Экзекуторов — и оставшиеся сразу осмелели. Что же, Тиберий усмехнулся про себя "Август вернётся. И тогда — он обязательно прочитает наблюдения верного пса".

Глава 44

931 (178) 10 июня, Рим, Палатиум, кабинет Марка Аврелия

Сидя напротив отца, я с неким сожалением вспоминал своё пребывание в Капуе. Ощущение, почти забытое, было как возвращение к нелюбимой работе после краткого отпуска, который не дал настоящего покоя.

Однако всё, что мог сделать в Капуе — я сделал. Остальное теперь — дело времени и наблюдений. Но одно стало мне ясно: где бы ни находился Император, его всё равно не хватает в другом месте.

Отец посмотрел на меня с лёгкой прищуренностью, изучающе, как это было в его обычае, и спросил:

— Ну как прошёл отдых?

— Как ветер в поле, — усмехнулся я.

Марк Аврелий задумался на миг, будто пробовал вкус слов, а затем благожелательно улыбнулся в ответ.

— Ну не унывай так сильно, — утешил он. — Вот решим тут дела, женишься…

— И жена меня отпустит? — бросил я с полуулыбкой.

Я был настроен немного на шутливый тон после отдыха, перед работой. Он удивлённо нахмурился:

— А куда же она денется? Тут главное — подтвердить консуммацию брака, а потом ты уже отец семейства (pater familias). Разве может быть иначе?

— Конечно, вы правы, отец, — поспешил я вывернуться. — Я имел в виду, что с такой красивой женой под боком легко забыть обо всём остальном.

— Ах, это… — понимающе улыбнулся отец. — Ну тогда я спокоен. Вижу, ты всё правильно понимаешь.

Я промолчал на тему консуммации брака. Пока не готов поднимать этот вопрос. Он сложный — не столько политически, сколько лично для меня.

Я не раз думал об этом. И, втайне от всех, всё чаще ловлю себя на мысли: как бы отложить этот момент. Нет, я понимаю — таковы нравы времени. В четырнадцать или пятнадцать лет девочка здесь считается взрослой женщиной. Не только в Риме — мало где в этом мире практиковали более позднее деторождение.

Слабое понимание анатомии, отсутствие представлений о развитии тела — всё это приводит к тому, что юную кровь воспринимают как признак готовности к деторождению. Высокая детская смертность — не повод задуматься о здоровье женщины. Единственное что могут предъявить ей - бесплодна. Вот что может волновать народ.

Вдобавок, где-то глубоко внутри не отпускает тень морали прошлого и стыдливое определение этого как педофилия. Для римлян же — я и моя невеста совершеннолетние. Сказать вслух, что я хотел бы, чтобы мы с женой подросли — вряд ли кто-то поймёт. Вряд ли это воспримут буквально. Скорее, это примут за неясный политический манёвр, и мой будущий тесть будет справедливо встревожен за судьбу союза.

Я надеюсь, что найду правильные слова и подходящий момент, чтобы объяснить своё решение. А если уж не удастся — смогу хотя бы убедить Бруттию в заботе о её здоровье. Дети не обязательно должны появиться в первый же год. Какие наши годы!

Отдельно я тревожился, нет ли здесь каких-то варварских обычаев, вроде тех, что в Средневековье — когда консуммация происходила при свидетелях.Тогда будет еще сложнее. И даже если отринуть все заморочки, я просто не готов к такому вуайеризму!

— Вижу в тебе сомнение, — заговорил отец после продолжительной паузы. — Скажи мне, сын, что тревожит тебя?

Я вздохнул.

— Разве может быть правитель без тревог? — ответил я вопросом на вопрос, избегая прямоты. — Ты сам учил меня: правитель, не ведающий тревог, становится беспечным. А беспечный кормчий — погибель для корабля. Будущее для нас — как ночь без луны. Оно скрывает под собой и рифы, и штиль, и бурю. Страх — это не слабость, это бдительность.

Отец молча кивнул, обдумывая мой ответ. Впрочем, ничего нового я не сказал. Это было очевидной истиной для стоиков.

— Да, — отец кивнул, — это ты верно говоришь. Для стоика тревога — не враг, а повод к размышлению. Но всё же… я читаю твоё лицо, как читают маски на сцене. Даже имея тревоги, ты более сдержан и увереннее. А теперь — я вижу тени. А тени, Люций, не живут сами по себе. Скажи: чего ты боишься?

— Я не боюсь, отец, — сказал я, чуть поморщившись. — Но есть вещи, которых я хотел бы избежать. Лишние испытания — если их можно избежать — стоит обойти. Речь о брачной жизни. О Бруттии Криспине. Думаю, ты — как и Бруттий Презенс — ждёте скорейшего появления детей. Но я бы хотел отложить это. На три, может, четыре года.

— О чем ты говоришь, Люций? - вскинул брови отец - Зачем такой срок? Ты же знаешь, боги порой испытывают нас тем, что забирают детей. Зачем откладывать? Чем позже начнёшь, тем меньше детей можешь иметь. А дети — хрупки. Чем больше — тем больше надежды.

Я вздохнул. Как ему объяснить, что именно поспешность нередко приводит к болезням, слабости, к тем потерям, о которых он сам только что говорил?

— Я опасаюсь, что Презенс может изменить своё отношение к нам, когда союз будет заключён и семья получит свои выгоды. Может, стоит дать этой семье пройти время испытания — пусть покажут свою преданность не в словах, а в делах.

— Это может и осложнить отношения, — заметил отец, — но… возможно, ты прав. Впрочем, нет ничего страшного, если в первый год не появится дитя. Даже два-три года — вполне обычный срок для молодых супругов. Главное, чтобы не было намеренного отдаления. Это вызовет вопросы.

Я кивнул. По крайней мере, это — уже отсрочка без упрёков. А там… видно будет.

— Если с вопросами брака всё сказано, — спокойно сменил тему отец, — перейдём к прочим.

Он протянул мне свитки пергамента:

— Закон для Мидаса готов. Юристы завершили работу.

— Уже? — в предвкушении принимая листы. — Быстро.

Я жадно вчитался в закон. Увы, тема финансовых законов это не тема для широких масс. Знал только, что она существует. В отличие от законов по безопасности, где многое можно было понять на интуиции, здесь — всё выглядело куда более… непредсказуемо.

Первое прочтение дало общее впечатление: верно, по сути, но местами тяжело воспринимаемо. Я перечитал второй раз, стараясь замечать детали.

Наконец, я отложил свитки и сказал:

— Вижу, юристы верно поняли суть задачи. Надеюсь, молчание им велено строго?

— После закона о клятвах я привёл их к тому же испытанию, — сдержанно улыбнулся отец. — Вид их лиц был красноречив. Теперь они понимают цену болтливости. Думаю, дурных голов среди них не осталось.

— Значит, теперь — Сената, — подвёл я. — Когда?

— Вот с Сенатом я и не спокоен, — вздохнул он. — Нет у меня уверенности.

— Разве не было предварительных разговоров?

— Были. Но после первой крови овцы долго шарахаются от собственной тени, — сказал он метафорой. — Закон уже готов, они его не писали, и мы хотим внести его без широкого обсуждения. Даже те, кто склонен нас поддержать, — теперь насторожены. Им не нравится, что мы хотим провести его без обсуждений.

— И что с ними? Даров не было?

— Были, — спокойно признал отец. — Подарки, обеты, некоторые обещания. Но дар — не клятва. И не повод для доверия. Вчерашний союзник может завтра стать твоим судьёй. Даже среди благодарных — редко встретишь надёжных.

— Каковы твои ожидания? — спросил я.

— Будут споры, — мрачно произнёс Марк Аврелий. — Да, наши поддержат нас — но уже не так уверенно, как раньше. У них, — он сделал акцент, — есть свои интересы. И если прежние законы не задевали их напрямую — то этот…

— И всё же, его необходимо принять, — ответил я спокойно. — Открыто противиться не станут. Возропщут, пошумят… а потом проголосуют. Если плебс узнает, что именно отклоняют сенаторы — их положение среди клиентов не упрочится.

— Не надейся на это, — резко отозвался отец. — Не играй с народом, Люций. Поджигая соседний дом, ты можешь спалить и свой. Помни, чем заканчиваются такие игры. Народ легко разжигается — но редко знает, кого потом поддержать. Так начиналась каждая смута: из жалоб, слухов, хлеба и зрелищ. Народ крикнул "неправда!" — а потом легионы вышли друг на друга. Гракхи кормили толпу — и были убиты. Народ не защитил их. Сулла наводил порядок — и залил Форум кровью. Цезарь обещал мир — и посеял начало долгой вражды. Октавиан дал порядок — но построил его на руинах Республики. Порядок нельзя воздвигать руками тех, в чьих сердцах хаос.

Я молча кивнул. Мы продолжили беседу, обсуждая, как стоит говорить в Сенате, к кому обращаться, чьё молчание опаснее, чем чьи речи.

Все приготовления завершены. Оттягивать то, что должно быть сделано, — лишь откладывать долг. Через пять дней — заседание.

***

931 (178) 10 июня, Рим, Римский Форум, Курия Юлия

Тревоги отца по поводу предстоящего заседания Сената оказались не напрасны. Я не мог бы описать это точно — но напряжение чувствовалось в воздухе: в переглядываниях, в позах, в интонациях.

Мы разворошили осиное гнездо. Но реформы были необходимы.

По предварительному согласованию с отцом, сегодня охрану в Курии несли поимённо отобранные преторианцы, те, в которых мы были наиболее уверены.

Несколько дней назад ко мне заходил Валерий Нумий. Он передал отчёты своих наблюдений — и от них стало по-настоящему не по себе. Слушая его и читая записи, я понимал: мы с отцом прошли по грани. Преторианцы всё ещё не осознали, что правила изменились. Они думают, что изменилась лишь структура, а не суть. Они продолжают вести свои тёмные дела, считая себя политической силой, способной влиять даже на сенаторов.

Что ж, теперь мне ясно: действовать там нужно филигранно и скрытно. Хорошо, что была создана служба внутреннего порядка. Хорошо, что мы провели опросы. И хорошо, что у меня есть такой человек, как Валерий Нумий.

Тем временем квестор произнёс традиционную формулу:

— Сенат собирается (Senatus convenit)!

Гул голосов утихал нехотя. Даже в этих мелочах сенаторы показывали скрытое сопротивление.

Марк Аврелий встал и вышел к трибуне. Сегодня основную тяжесть выступления он взял на себя. Хотя я и значился как автор инициативы, ещё слишком слаб для выступления такой.

Он не спешил. Как опытный гладиатор перед боем — оценивал противников, сканировал зал. Вглядывался в лица сенаторов, как союзников, так и противников, и тех, кто ещё не определился. Пытался угадать настроения и договоренности.

И, наконец, его голос прогремел уверенно на весь зал:

— Отцы и призванные! Сегодня мы вновь собрались, чтобы решать судьбу Рима и нашей Империи.

Сенаторы притихли.

— Путь Логоса полон испытаний, — начал он. — Порядок требует не только силы, но и рассудительности. Империя — это как дом. Мы можем лишь поднять пыль, и она осядет. Дом останется прежним. А можем — вымести её, и тогда он станет чище. Вот и сегодня — мы собрались, чтобы спросить себя: выметаем ли мы пыль, или лишь поднимаем её?

— И что же мы должны подмести сегодня? — язвительно раздался голос из зала.

Некоторые рассмеялись — не громко, но с намерением.

— Почтенные сенаторы! — продолжил Марк Аврелий, не отреагировав на провокацию. — Весной мы говорили о хозяйстве Империи. Позвольте лишь напомнить: дела идут не столь хорошо, как может показаться на первый взгляд. Да, у каждого из нас, возможно, всё в порядке. Но не стоит судить о делах Рима по своей казне. Мы здесь — не для своих нужд. Мы поставлены заботиться о всем народе, как того требует долг с времён Республики. Когда сенаторы забывали, что они — отцы, а народ — их дети, Рим неизбежно слабел.

Мы вместе готовили эту речь. Я подсказывал образы, отец оттачивал формулировки. Мы надеялись — это будет лучшая речь из возможных.

Отец начал перечислять текущие беды Империи: нехватка серебра; ухудшение чеканки; растущий отток средств в Восточные земли без должного возврата; рост долгов, невозможность вести судебные споры против ловких заёмщиков. Падение городских бюджетов и бегство от магистратур — многие города в провинциях разорялись, не справляясь с налогами, дорогами, содержанием храмов, амфитеатров, водопровода, а местные магистраты лишены инициативы, должности стали бременем а не почётом. Плебеи и ветераны, получившие землю, не справляются без помощи, продают участки. Эпидемии, военные разорения, бегство в города что влекло трудности с налоговыми сборами. Мелкие мастерские закрываются, ремесло становится нестабильным источником дохода, не справляясь с крупными мастерскими, подорожание и нехватка рабов. Истощение провинций и убывание народа, в целом.

— Что же недостаёт нашей Империи, столь богатой внешне? — риторически спросил он, подводя к главному тезису. — Ответ может показаться вам смешным — но не торопитесь смеяться. Услышьте — и судите.

Сенаторы слушали внимательно и настороженно. Они уже поняли опасность нашего тандема и не собирались недооценивать.

— Нашим людям не хватает денег. Не государству — народу. Без денег невозможно начать дело, оплатить труд, нанять работников. А займы, как вы знаете, часто ведут не к восстановлению, а к потере: мастерских, земли, достоинства. Справиться с каждым из ростовщиков мы не в силах. Мы захлебнёмся в тяжбах, если пойдём этим путём. Потому мы, Августы, полагаем: помощь должна быть иной.

— Но ведь анноны и субсидии уже существует! — возразил голос из зала.

— Та помощь — это бремя для Фиска. Она не делает людей сильнее — она делает их зависимыми. Эти люди забывают о гражданском долге! Вместо того чтобы платить налоги, они получают хлеб за счёт казны и довольствуются этим. Скажите: кто кормит стадо, забыв о доении? Разве это не доказывает что плохи дела хозяйства, если вместо труда — подаяние?

В зале послышалось негромкое ворчание. Многие понимали, что спорить трудно.

Хотя Фиск — не их боль, но открыто выступать — значит выставить себя в дурном свете.

— Так значит, Августы желают подмести наши сундуки во имя общего блага? — с ядовитой усмешкой спросил Клавдий Пульхер.

Я стиснул зубы — этот человек никогда не упускает момента.

— Не в этот раз, Клавдий, — спокойно ответил отец. — Напротив: мы хотим создать Кассу для Империи — из средств Фиска Августов. Логика Порядка подсказывает нам: народу не хватает не хлеба — а инструмента восстановления. Такие кассы существуют, да. Но они малы, разбросаны, бессильны. Мы же желаем создать Кассу для всего народа — Imperialis Fiscum Mutuae Auxiliae. Но чтобы она имела силу и доверие, ей нужен закон. Ради этого мы сегодня и собрались. Чтобы огласить вам этот закон.

Он развернул свитки закона и огласил:

— Lex de Cassa Imperialis Mutuae Auxiliae! Во имя Сената и Народа Римского. По воле Императоров Марка Аврелия и Люция Аврелия Коммода, Августов. Да будет учреждена Имперская Касса Взаимопомощи — как постоянный финансовый орган под защитой Императоров Августов, учреждённый ради укрепления хозяйства, облегчения тягот народа и сохранения Порядка.

Я знал закон и теперь не столько вслушивался в него, сколько отслеживал реакцию сенаторов. Всякие игривые и насмешливые настроения пропали — сенаторы поняли, что сейчас происходит серьёзное дело.

Отец зачитывал об источниках Кассы:

— Из ежегодных отчислений из фиска Августов, утверждённых ими. Из добровольных вкладов граждан и муниципий. Из доходов от коммерческой деятельности Кассы. Из целевых пожертвований и легатов [1]. Из особых средств, выделенных Сенатом по постановлению.

При последнем пункте сенаторы зашевелились, отлично понимая, как могут быть затронуты.

Далее отец начал перечислять функции и задачи Кассы:

— Примо: хранение и защита сбережений граждан, выдача по надёжным условиям. Секундо: государственные кредиты для муниципиев — на дороги, акведуки, общественные строения и нужды. Тертио: ссуды для торговли, особенно для закупок товаров дальнего пути…

Далее шли иные известные функции банков из прошлой жизни: Займы для земледельцев, арендаторов и колонов — на закупку зерна, скота, инструментов. Субсидии в случае неурожаев — по представлению магистратов провинций.

Страховые услуги на случай бедствий — землетрясений, пожаров, эпидемий. Поддержка ветеранов — в случае ранения, бедности, гибели кормильца.

Обмен разных монет — по твёрдому курсу, установленному Кассой.

Оформление векселей, уже знакомых римлянам, а также в будущем чеков — в защиту от краж и в помощь торговым расчётам. Немаловажное значение имели и отдельные услуги по морским ссудам и страхованию рисков морской торговли.

Также я убедил отца предусмотреть возможность приёма патриотических вкладов от граждан, стремящихся поддержать Империю. В случае тяжёлых военных нашествий эти средства могли бы серьёзно помочь войску, а в мирное время — идти на строительство и социальную защиту.

Финансирование общественных и благотворительных проектов — термы, храмы, школы, праздники. Всё это и так практикуется, но пусть теперь будет упорядочено и обретёт законную основу.

Приём и перевод налоговых и пошлинных платежей — ради облегчения контроля. И, наконец, переводы средств между филиалами Кассы в различных провинциях, которые ещё предстоит построить.

По мере зачитывания этих услуг лица сенаторов становились всё мрачнее, а я всё яснее осознавал: отца не подвели предчувствия.

Он продолжил, зачитывая о системе управления Кассой, которая должна находиться под надзором прокураторов, назначаемых Императором из числа граждан, обладающих необходимыми знаниями, известных честностью и благоразумием. Отчётность о делах Кассы представляется Фиску ежегодно.

Далее шёл раздел о гарантиях и доверии к данному органу и о выпуске особого императорского эдикта. Ни один вклад не может быть изъят без согласия владельца, кроме как по решению суда. Любой сестерций, вложенный гражданином в Кассу, гарантируется возврату по первому требованию владельца.

— Так постановляется в присутствии Сената. Во благо Римского Народа, для укрепления Империи и облегчения тягот добрых граждан, — заключил отец.

Зал на мгновение погрузился в тишину — как око в центре бури. Сенаторы начали переговариваться.

Квестор произнёс:

— Прения по закону!

— Идея Кассы конечно хороша - встал с своего места один из видных сенаторов, Септимий Серторий Апеллий. – Но почему Император так не доверяет нам? Почему вновь закон пишется юристами Императора, а нам оставили лишь право на принятие? Или точнее сказать одобрения воли Августов!

Сенаторы зашумели поддерживая оратора.

— Если бы нас ознакомили с законом при его составлении, возможно бы избежали ошибок в его составлении - язвительно продолжил он – Ведь как получается? Источником Кассы являтеся Сенат! А занчит Император имеет ввиду наш Айрариум (Aerarium). Но еже годно отчитывыватся о делах будут Фиску!

Сенаторы зашумели, видимо он огласил то что всех волновало. Да, мы знали что это их заденет, но попытаться стоило.

— Закон сложный - ответил отец - поэтому и пришлось нанять лучших юристов для его составления. В этом нет намерения оскорбить почтенный Сенат. Все равно слово принятия за вами и это у вас не отнять. Насчет отчетов замечание справедливо, - мы можем добавить ежегодный отчет и перед Сенатом.

Но кажется это лишь раззадорило сенаторов.

— Я не очень понимаю как вообще эта Касса решит озвученные ранее проблемы - проскрипел другой старик сенатор, кажется Кайкилиус Момус — Что из этого у нас нет? Разве нет у нас касс взаимопомощи у разных ремесленников? Нет ростовщиков которые дают займы? Нет аргентариев [2]? Все что предлагет эта новая Касса предлагают и другие! Но Августы просят от нас чтобы мы дали им закон для еще одного обогащения? Какая нам от всего этого выгода? Говорят об общем деле, а на самом деле это лишь пополнит Фиск Императоров!

И он обличительно тыкнул рукой в сторону Марка Аврелия. Сенаторы вновь зашумели. Да уж, не по нраву им этот закон. Может не все из них так умны, но политического опыта у них предостаточно чтобы понять что это очередное укрепление института власти Императоров. Изменение баланса.

— И многие из аргентариев дадут те же гарантии что Императоры? - холодно спросил старика Марк Аврелий - много ли пользы от касс? Не спорю они все нужны и помогают. Но вся помощь их слаба для Империи в целом. Мы все признали филосфию Логоса. И Империю как вопролещение Порядка Логоса. Как Логос един и всеобъемлющ, так и закон для финасов должен думать не о частях, а о Империи в целом! Чем больше Касса, тем возможностей у нее больше!

О да! Это понимали и сенаторы — но принимать не спешили. Далее всё пошло по нарастающей: каждая группировка сенаторов почла делом чести выступить. В сущности, они всё время повторяли одни и те же доводы:

Первый — о прекрасном расцвете Республики, о том, что предки не были дураками, и что традиции следует чтить.

Второй — о посягательстве Принцепсов на власть Сената, с печальным перечислением всех предыдущих преобразований, которым, разумеется, придавали исключительно негативную окраску.

И, наконец, — самый болезненный: Августы, мол, посягнули на святое — на Аэрарий Сената, из которого благородные отцы кормят несчастных детей Рима.

Мне становилось почти физически тошно от всей этой лицемерной мерзости. Отец же держался с достоинством. Он отвечал только на разумные претензии, не опускаясь до политической грязи. Но с таким настроением в зале рассчитывать на принятие закона не приходилось.

Я бросал тревожные взгляды на Клавдия Пульхера. Он пока не выступал, но подозрительно перешёптывался с сенаторами — явно готовил что-то. И оказался прав. Наконец он встал и потребовал слова. Зал замер — все почувствовали: этот хитрый лис приготовил очередной ход.

— Отцы и призванные! Августы - воззвал он — Зачем мы спорим о пустом? Будем честны: наш Принцепс не сказал ни слова лжи. Да, дела стали хуже для Рима и Империи. Да, народу не хватает денег. Истинно! Дела надо поправить, но как? Нам говорят что народу не хватает денег для поправки дел хозяйства. Возможно! Но слова разумные прозвучали. И даже не пошла речь о том чтобы увеличить субсидии, раздавать милостыню, не попросили делиться! Августы могли бы — но не сделали этого!

Его речь как всегда имеет целью запутать. И хотя начало казалось в нашу поддержку, мы не обольщались. Сенаторы замерли, пытаясь понять, к чему он клонит.

— Так чего же мы недовольны, сенаторы? Потери управления над Аэрарием? Но Августы согласились на отчётность, и мы сами решаем, сколько вносить. Эти страхи — беспочвенны. Как и жалобы о прошлом. Прошлое — прошло. Мир меняется. Войны — иные. Мы не вернём старое. У нас есть Фиск и есть Аэрариум. И они работают отдельно — и никто не предлагает их объединить! Я вижу так, мысль о Кассе хороша. Но почему Августы решили что она должна быть одна?

Сенаторы зашевелились. Они схватили мысль. Я тоже ее схватил и с тревогой посмотрел на отца который неподвижно сверлил взглядом Клавдия.

— Логос, говорите, един? — продолжал Клавдий — Но хватит ли одной Кассе сил на всю Империю? Почему одна? Если так — зачем весь Сенат? Давайте одного сенатора на всю Империю!

Раздались смешки.

— Нет, мы не против Кассы Августов, из Фиска. Но мы вправе создать и свою — из Аэрариума. Пусть каждая отчитывается перед своей стороной!

И зал наполнился гулом. Сенаторы почуяли добычу и на первый план всплыли внутренние отношения, про нас временно забыли. Но нам это ничем хорошим не грозит.

— И кто же будет управлять Кассой Сената, Клавдий? — вскочил сенатор из всадников. — Ты?

Новый гул. Перебранка. Сенаторы почуяли добычу — и пошли за ней. Зал был полон брани разных группировок.

Я вскочил, подбежал к отцу и шепнул:

— Отец, ты же трибун!

Он мгновенно понял и поднял голос:

— Veto! Я накладываю вето на решение о двух Кассах!

Да, это была, конечно, профанация изначальной функции трибуна. Титул давно стал символическим, элементом императорской легитимности. Но это был законный политический ход.

Сенаторы не сразу услышали. Но те, кто понял — замерли. И уже они стали шептать соседям. В зале пошло напряжённое движение.

Я охватил зал взглядом. Стало понятно что в этом состоянии заставить их проголосовать за наш закон — невозможно.Мозг лихорадочно искал решение.

— Отец, позволь мне выступить! — прошептал я.

— Двух Касс в Империи не будет! — вновь прогремел отец, обратившись к затихающим сенаторам. — А почему — вам пояснит Август Коммод.

Мы поменялись местами. Сенат снова затих, пытаясь понять, что мы задумали. Нужно было не просто срочно реагировать, но и дать хорошую речь, способную переломить зал.

— Отцы и призванные! — начал я, уверенно глядя в зал. — Неужели мы не видим, что стоим в шаге от безумия? Откуда оно взялось? Разве мы забыли, чем заканчивались войны Принцепсов и Сената? Разве в этом был разум? Нет. Безумие, рождённое жадностью. Это — путь Хаоса. Но я поведаю вам о другом пути — пути Порядка. Где не будет нужды спорить.

Я перевёл дыхание. Сенат слушал пока внимательно.

— Клавдий задал вопрос: зачем одна Касса? Но к чему это приводит? Вы сами же сейчас и доказали что это путь в пропасть! Две Кассы? А почему не десять? Почему не по одной — на каждого сенатора? А почему только сенаторам? Почему не каждому гражданину? И мы вернёмся к тому, от чего ушли — к множеству малых, слабых, разрозненных касс, каждая из которых — не в силах решить дела Империи. Вы думаете — между ними будет мир? Не обманывайтесь. Не лгите себе. Каждый, получив возможность создать свою Кассу, подумает — как сделать её больше. А соседнюю — меньше. Так было с землёй в Италии: мелкие хозяйства пали под тяжестью латифундий, а те, укрупнившись, начали пожирать друг друга. Будет ли в этом польза нашему Отечеству? Нет. Хорошая мысль скатится в борьбу, и Порядок — в Хаос.

Сенаторы пока не возражали, понимая справедливость моих слов.

— Но все эти страхи и жадность появились от непонимания сути Кассы. Что ж, позвольте мне рассказать одну притчу. Представьте себе: в дальней провинции, в небольшом римском городке, однажды в постоялый двор пришёл торговец, который долго ехал с товаром из Парфии. Сбился он с дороги — то ли от бури, то ли от усталости, — и свернул с привычного торгового пути. Это был малый, небогатый городок — таких в нашей Империи немало. Торговец отдал хозяину сто сестерциев в залог за ночлег и охрану обоза, и отправился в терму, чтобы омыться с дороги.

Я на ходу перестраивал известную историю из прошлой жизни, подбирая образы, которые поймут здесь. Сенаторы замерли, как дети, слушающие сказку.

— Сам же хозяин, обрадовавшись, тут же пошёл к виноделу — тому, кто поставлял вино для его гостей. Он как раз задолжал ему сто сестерциев — и, облегчённо, вернул долг. Винодел, в свою очередь, поспешил к кузнецу, у которого занимал деньги на пресс для винограда. Кузнец, получив монеты, направился к кожевнику — тот уже изводил его за долг за кожу для сёдел. А кожевник был столь настойчив, потому что сам задолжал хозяйке таберны за обеды. Хозяйка, получив наконец свои деньги, отправилась к хозяину постоялого двора — выплатить аренду, которую задолжала.

Сенаторы уже слушали с живым интересом похождения ста монет. Некоторые даже улыбались.

— В это время торговец вернулся из терм. Там ему рассказали, как пройти в другой город, который и был его целью. Узнав, что успеет дойти до вечера, он поспешил и попросил вернуть залог. Хозяин тотчас вернул ему сто сестерциев. И вот — за один оборот те же сто сестерциев прошли через весь город, погасили долги, примирили людей, и никто не остался в убытке. Ни одна монета не задержалась в городе. Но, пройдя из рук в руки, она освободила людей от обязательств. Горожане вздохнули с облегчением и впервые за долгое время взглянули в будущее с надеждой. Что же мы видим в этом рассказе, уважаемые? — спросил я, обводя взглядом зал. — А видим, что деньги подобны реке. Они текут — и дают жизнь. Они связывают тех, кто должен, с теми, кому должны. Пока они движутся, они служат Империи. Но когда их нет — каждый тонет в своих долгах. И если бы в этом городе у людей был доступ к Кассе — к надёжному источнику, где можно получить ссуду на дело, на восстановление, на надежду — тогда они бы не боялись будущего. Тогда бы они не просто расплатились — они бы построили новое. И так — по всей Империи.

Теперь сенаторы были задумчивы. Что ж, нужно было продолжить натиск — пока в их сердцах тлел интерес.

— Мы привыкли накапливать деньги. Чем больше — тем нам спокойнее. Но верно ли мы мыслим? Эти деньги лежат мёртвым грузом в наших сундуках, в то время как могли бы течь и давать жизнь Империи. Деньги — это не жир, чтобы откладывать его, как хряки. Деньги — это кровь Империи! Она должна течь, согревать, питать всё тело. И Касса — это сердце. Сердце Империи. Но скажите: видели ли вы живое существо с двумя сердцами? Потому мы и говорим: нужна одна Касса. Сильная. Мощная. Та, что греет всё тело, а не только одну руку. Деньги, вложенные в неё, не уменьшатся — о нет. Они будут преумножены. В притче не было прибыли — но мы-то знаем: жизнь всегда даёт рост, если правильно управлять ею. Суть притчи не в доходе. Её суть — в движении. Деньги не должны застаиваться. Вложив их в Кассу, мы приумножим капиталы — и Империи поможем. А те, кто копит богатство, как жир, пусть подумают — кого первым рвут хищники? Хотим ли мы, чтобы Рим стал жирным, мирным хряком, который манит голодных зверей? Сколько царств, сколько государств пало, потому что не поняли: накопив богатство — нельзя спать на нём, и нельзя бросаться им в роскошь. Выживут те, кто поймут верно суть денег. Это сила. Наша Империя имеет довольно много жира который надо разогнать и укрепит нас, даст силы!

Они начинали понимать суть, и уже зажглись идеей. Но противоречие всё ещё оставалось не решено.

— Думаю, это уже стало понятно, — продолжил я более спокойно. — Но что же насчёт Аэрариума и Фиска? Как нам решить наш спор? Касса должна быть одна. Но никто не хочет уступить. Так, может быть, мы проявим мудрость и объединим усилия?

Сенаторы тут же зашумели резко, заговорив наперебой.

— Послушайте, что я хочу предложить! — поднял я руку. — Касса будет одна. Но в ней капитал будет храниться на двух отдельных счетах — Фиска и Аэрариума. Деньги не будут смешиваться — и каждый останется спокоен. Каждая сторона — Императоры и Сенат — будет иметь доступ к своему счёту. Эти две казны вместе дадут больше сил нашей Кассе. Управление Кассой будет осуществляться десятью прокураторами: пять назначаются нами, Августами, и пять — Сенатом. Касса будет ежегодно отчитываться перед обеими сторонами. Аэрариум и Фиск станут основными фондами Кассы — для её начального наполнения. И тем самым она сразу получит доверие общества, ибо за неё ручаются и Сенат, и Император. Статус-кво сохраняется. А пользы — станет больше.

Я бросил взгляд на Перзенса — ну же, хоть какая-то польза от тебя… Он правильно понял. Решив, что пора завершать, я предложил перейти к новым прениям.

Теперь сенаторы уже не были столь категоричны. Наши союзники получили возможность выступить — и заговорили о разумном сотрудничестве. Дискуссия сместилась: уже не спорили о целесообразности самой Кассы, а обсуждали второстепенные детали, уточнения, процедуры.

Заседание затягивалось. Мы объявили перерыв — и все поспешили использовать его по максимуму.

Мы с отцом тоже удалились, чтобы обсудить ситуацию.

— Всё пошло не так, как задумывали, — мрачно заметил отец.

Я устало кивнул. Во мне всё ещё бурлило чувство досады — за то, что предложение общей Кассы с Сенатом стало реальностью. Это ещё аукнется. Но потомки вряд ли поймут: альтернативы не было. Сенат мог бы уйти в отказ, закрыть заседание — а позже и вовсе утвердить закон первыми, без нас. У них был черновик. Им нужны были только поправки.

— Да, наша первоначальная попытка провалилась, — констатировал я. — Но, возможно, пользы будет больше. Закон всё равно придётся доработать и принять в другой день.

— Главное — найти разумный компромисс, — сказал отец.

— Найдём, — усмехнулся я. — Видел, как у них загорелись глаза. Это и был камень преткновения — упущенная прибыль. А теперь они в доле. Значит, путь найден. Хотя изменить его в будущем будет куда сложнее.

После перерыва Сенат продолжил работу: решено было утвердить все возможные правки уже в этот день. В первую очередь название. О ней спорили, но в итоге выбрали удачное и уместное: Cassa Concordiae Populi et Imperatoris (Касса Согласия Народа и Императора). Сокращённо — Cassa Imperialis Concordiae. Аббревиатура — CCPI. Народ здесь символически воплощён Сенатом. Что ж, уж лучше согласие, чем раздор.

Следом встал вопрос эмиссии. Сенаторы справедливо заметили: если создаётся единая и сильная Касса — ей и следует принадлежать чеканка монеты. Отец хотел было возразить: до сих пор это была исключительная прерогатива Принцепса.

Но я выступил с предложением: в знак доверия и открытости передать эту функцию Кассе. Отныне она отвечает за меры и чеканку монет, что логично, упрощает контроль и усиливает доверие к институту. Все равно мы ее будем контролировать опосредованно.

На новых монетах будет выбито CCPI — знак единства и силы Империи. Эта идея понравилась многим. Отец хмурился, но не возражал. Взамен мы получили — централизацию.

Так появилась пятнадцатая функция Кассы: эмиссия и контроль монетарной массы. Что облегчит ей выполнение остальных функций.

Внесли все необходимые изменения и назначили голосование через пять дней. Но на то заседание я, пожалуй, не пойду. В нём уже нет смысла. Всё решено, отец справится сам.

Поздним вечером, обдумывая этот день, я не мог понять: мы победили Сенат — или уступили ему? Как это отзовётся в будущем? Но в одном я был уверен: Касса будет.

———

1 - Слово «легат» в этом контексте — это не "легат-командующий", а термин из римского наследственного права. Это пожертвование или дар, переданный по завещанию, обычно либо физическому лицу, либо храму, городу, организации, государству. В юридическом смысле это распоряжение в завещании, по которому часть имущества уходит не основному наследнику, а третьей стороне — "легатарию". Обычной практикой было оставлять средства храмам, городам, общинам ветеранов, театрам, библиотекам.

2 - argentarii, частные банки.

Глава 45

931 (178) 12 июня, Рим, Форум Боарий

Разбор итогов сенатского заседания занял весь вчерашний день — и, честно говоря, изрядно утомил. Отец остался недоволен уступками, которые пришлось сделать Сенату.

Я тоже был ими не в восторге, но понимал: это была реальная политика. Да, мы с самого начала не были уверены, что протащим закон в неизменном виде. Но думали, что уступки будут незначительными — вроде отчётности Кассы перед Сенатом. А теперь — отыграть назад уже невозможно.

Больше всего отца раздражало то, что мы отдали право чеканки монет на откуп Кассе. Я постарался его успокоить: по сути, контроль остался у нас. Раньше этим ведал Фиск, а теперь Касса.

Затем он высказал сомнение в разумности равного состава прокураторов в правлении Кассы. И тут я напомнил: в этот состав обязательно войдут и наши союзники, минимум один — наш человек. Поддерживать большинство в голосованиях будет не сложно. А для надёжности у нас есть Экономическая дивизия и проект Мидас, которые в любой момент могут инициировать проверку прокураторов на благонадёжность, или на компетентность. А уж если на руках будет компромат, то управлять ими станет ещё проще.

Да, в будущем баланс сил стоит пересмотреть в нашу пользу. Но точно не ближайшем времени.

Оставив отца разбираться с сенатскими делами, я заявил, что хочу отправиться на рынок рабов.Он же, поинтересовавшись целью, посоветовал действовать in persona privata [1], велев взять с собой раба-помощника от управляющего Палатиума, а также охрану — переодетую в гражданскую одежду.

И вот мы с Игнатием приближались к одному из древнейших торговых мест в Риме — Форум Боарий, у подножия Авентинского холма, рядом с речным портом. Позади нас, в повседневной одежде, чуть морщась от запахов и шума, шли два проверенных преторианца. С нами же был писец — с табулами для оформления сделок.

Я сам был одет неброско — напоминая скорее сына какого-нибудь всадника, чем наследника Империи. Мой сопровождающий Игнатий выглядел типичным управляющим из патрицианской семьи.

Рынок был похож… как любой рынок. Запах гарума, варёной пшеницы и козьего пота стоял густо над прибрежной площадью. Ряды деревянных стоек, навесов, клеток и повозок кишели жизнью. Здесь можно было купить всё: быка, глиняный сосуд, или человека. Толпа гудела: кто-то спорил о цене, кто-то тащил телеги с кувшинами, кто-то осматривал раба, щупая его руки и спину.

Я не любил такие места, но, признаюсь, сейчас рассматривал всё с живым интересом. Это была одна из тех сцен, где жизнь Империи — грязная, живая и настоящая, проступала без прикрас.

Большинство рабов были выставлены вдоль ряда на деревянных помостах, некоторые прямо на земле, в тесных клетках под навесами. У многих на шее висела свинцовая дощечка titulus, где указывались имя, возраст, род занятий, происхождение и особые сведения: «говорит по-латыни», «не склонен к бегству», «умел в ремесле».

— Крепкие руки! Готов к сельско работе! — кричали торговцы зазывая прохожих — Повар из Греции! Письмоводитель — умеет считать! Девственницы из Армении!

Иногда раба толкали, заставляя развернуться, оголить плечо, напрячь спину. Осмотр зубов, рук, ногтей — как у скота. Женщин же могли вообще полностью раздеть. Некоторые покупатели пробовали говорить с рабами, задавали простые вопросы, оценивая ум и послушание.

Ничего необычного. Просто товар. И всё же я ловил себя на мысли, что, несмотря на весь мой прагматизм, смотреть на это было неуютно.

Наконец мы дошли до той стороны рынка, где выставляли варваров с севера. Здесь были рабы из самых разных племён Европы.

Заметив наш интерес, к нам с угодливой улыбкой поспешил упитанный торговец.

— Salve, уважаемые! Не желаете взглянуть на лучших рабов? Только у меня — на любой вкус! Что интересует юного господина? Крепкий и верный охранник? У меня есть свирепые германцы из племени хасдингов! Лангобарды, хавки, маркоманы, квады!

— Да кому нужны эти предатели! — фыркнул я. — Особенно если только вчера с оружием в руках шли против нас.

— Не скажите! — горячо возразил торговец. — Коль дали клятву — держатся крепко. У них слово свято. А ещё — говорят, сам Император держит таких в ауксилиях. Не в преторианцах, но близко. Вернее пса не найти, если подобрать с умом.

Я промолчал. Игнатий, по-прежнему безмолвный, позволил мне говорить первым. Торговец, заметив это, сделал шаг ближе и сменил тон:

— Или, быть может, молодой господин желает... познать рабынь? — он понизил голос и заговорил с особой интонацией. — Целомудренные девственницы из Армении. Или искусные служанки, обученные на Востоке. Хотите постичь все тайны любви? Наши рабыни вас всему обучат! Хотите зрелых? Юных? Темноволосых? Рыжих? Полных или стройных? У меня есть всё, что может пожелать благородный вкус...

Меня смутил напор. Речи торговца слегка всколыхнули гормоны — что уж скрывать. Управляющий притворился невнимательным, но по глазам я понял: едва сдерживается от улыбки. Позади стоящие преторианцы, конечно, всё слышали и уже давились от сдержанного смеха.

— Нет, меня не интересуют девы… — начал я.

— О, понимаю! — перебил торговец с заговорщицкой улыбкой. — Не смущайтесь, это обычное дело — интерес к мальчи...

— Замолчи, — зло прервал я. — Если скажешь ещё хоть слово в этом духе — тебе не понравится, что будет дальше.

Он мгновенно притих, побледнел и поспешно поклонился:

— Прости, юный патриций! Старый Овидий Хиррус не хотел обидеть, ни словом, ни мыслью!

— Ладно, — махнул я рукой, обрывая бессмысленный трёп. — Меня интересуют варвары. Не германцы. Живущие в лесах. Говорят, воины из них хорошие.

Торговец задумался, поглаживая бородку. Я наблюдал за ним, надеясь, что поймёт, о ком речь.

— Может господин подскажет, для каких целей вам нужны варвары? — спросил он заискивающе. — Тогда я уж точно смогу предложить то, что нужно!

— Господин уже сказал, — вступился Игнатий. — Нам нужны лесовики, но чтобы не были германцы. Есть у тебя такие? Или ты зря тратишь наше время?

— В лесах живут многие и разные племена, — оправдывался торговец Овидий. — Да и надо сказать, что лесов там, на севере, столько, что вся земля словно сплошное море деревьев.

Он развёл руками, стараясь удержать наше внимание. Понимая, что мы теряем терпение, продолжил:

— Если вам нужны дикари из глуши, что ближе к зверю, чем к человеку, могу предложить карпов — они с восточных краёв, за Дакией. Есть буры — те ближе к германцам, но племя суровое. Есть лесные кельты — эти в чащах смыслят лучше волка или рыси. Есть пара бриттов, взятых в плен наемниками. Эти с виду молчаливы, но зубасты.

Он внимательно следил за нашими лицами и, не заметив интереса, лукаво улыбнулся:

— Ах, как же я мог забыть! — театрально вскинул он руки. — Есть у меня и варвары с самого севера, с морских берегов — балты. А еще... — он понизил голос, — есть рабы из одного племени, живущего в восточных лесах, за Иструмом, дальше Дакии. Они зовутся анты. Говорят, храбрые, живучи, семейные, держатся вместе.

— Есть анты? — спросил Игнатий — Покажи нам товар. Возможно, это именно то заинтересует.

— Прошу, господин, — с поклоном пригласил Овидий.

Но в сам торговый барак мы не вошли. Обойдя его, направились к заднему двору, загороженному деревянным частоколом. Тут, в полутени, под навесами и просто под открытым небом, стояли клетки из дерева и железа. В них томились рабы — одни лежали, другие сидели. Где-то клетки были набиты до отказа, где-то полупустые. Повсюду чувствовался запах пота, мочи и грязи.

Когда мы приблизились, взгляды обратились к нам: одни — настороженные, другие — полные злобы, но были и такие, в которых сквозила мольба, надежда. Некоторые же не реагировали вовсе, с потухшим взором, словно неживые.

Овидий подвёл нас к двум клетям, стоявшим рядом, в стороне. Внутри сидели мужчины, женщины, и даже дети. Все одеты в изношенные, местами изорванные льняные рубища, когда-то бывшие варварскими туниками и платьями. На многих лица были ссадины, следы побоев. Видно, их гнали долго.

Когда мы приблизились, большинство продолжали сидеть, не двигаясь. Но один выделялся — высокий, широкий в плечах, заросший, с мощными руками. Он встал, подошёл к решётке и, вцепившись в прутья, вперился в нас пристальным, тяжёлым взглядом. Он походил на какого-то медведя или лешего.

— Вот, господин, — поклонился мне торговец, — в этих клетях находятся варвары, называющие себя антами. Они живут далеко за лимесом, к востоку от Дакии. Южнее них степи, где кочуют сарматы — но добрых отношений между ними нет. Сарматы нередко нападают, уводят людей, а затем продают их. Но этих взяли готы, с которыми они тоже враждуют. А уж те, в свою очередь, продали их асдингам. Но сами германцы не очень рады такому товару. Эти племена плохо уживаются друг с другом. Если у вас уже есть готы или асдинги — могут быть конфликты.

Сами варвары никак не реагировали на разговор о себе. Кто-то продолжал сидеть, кто-то смотрел в землю. Только заросший варвар казалось вслушивался в наш разговор.

— Анты — хорошие и выносливые воины, — расхваливал их Овидий. — Если стать им добрым господином, они станут вам верны. А женщины, хоть и не мастерицы, но быстро обучаются. Весьма трудолюбивы! При нужном наставлении — отличный рабочий люд. А тут вы видите семьи, а значит у них не будут мыслей о побеге. Тем более наши земли для них неведомы. Редкий товар, господин, редкий! Весь Рим не найти другого десятка антских рабов!

Игнатий хмыкнул.

— Эти доходяги — хорошие воины? Побойся Юпитера, Овидий! Советую господину не брать их — могут и не пережить дорогу. А редкий они потому что никому и даром не нужны.

— Ах, что вы такое говорите, достойный! — всплеснул руками торговец. — Видно, не доводилось вам иметь дела с этим племенем. Как я уже говорил — они редкий товар в Городе, о них мало кто что знает. А редки потому, что их трудно поймать в их лесах и болотах. Да, они кажутся слабыми — но это обманчиво! Они как сушёное дерево — гнёшь, но не ломаешь. Лес приучил их к лишениям. Едят они мало, меньше прожорливых германцев, а в силе ничуть не уступают. Это говорю вам я, Овидий, честный торговец рабами! Я перенял это ремесло от отца, а он — от своего. Мы поколениями в этом деле и ни разу не обманывали покупателя!

— А какие ещё у них достоинства? — спросил я.

— Они у меня уже давно, господин, — кивнул он. — Так что кое-что успели понять по-латыни. А их вожак — вот тот, что на нас смотрит, — знает греческий. В тех краях вообще многие варвары на базарном греческом общаются. Так что цена за семью с ребёнком — две тысячи пятьсот денариев. Без ребёнка — две триста. Один мужчина — тысяча пятьсот, женщина — восемьсот.

— Сколько?! — воскликнул Игнатий. — Это что, варвары или потомки Парфянских царей? Полторы тысячи за семью с детьми — и то слишком! Мы же избавляем тебя от товара, которого никто не купит!

— Да я и не тороплюсь их продавать! — побагровел Овидий. — Умный торговец знает цену редкому товару. А этих я хочу отдать только тому, кто понимает, за что платит. Две триста — и только потому, что вы первые сегодня ими заинтересовались!

— Да ты вообще представляешь, сколько с ними возиться придётся? — огрызнулся Игнатий. — Ты просишь так, будто сам учил их по Вергилию! Сомневаюсь, что они знают десять слов. Полторы тысячи. И то — получу палкой от хозяина за излишнюю щедрость!

Они продолжили ожесточённо торговаться. Я же отошёл к клетке, где сидел тот самый вожак.

— Господин, осторожно! — окликнул один из преторианцев. — Не подходите близко!

Я махнул рукой, чтобы он успокоился.

Мужчина у решётки был похож скорее на медведя, чем на человека. На шее у него висела табличка с надписью - “знает латынь, греческий” Он сверлил меня взглядом, но и я не отвёл глаз, внимательно его разглядывая.

— Ты говоришь на нашем языке? — спросил я.

— Мало слов, — ответил он с акцентом.

— Кто ты? Как звать?

— Воин. Драго.

— А этот язык разумеешь? — продолжил я на греческом.

— Немного знаю, — кивнул он. — С купцами на нём говорим.

— Как же вы попали в рабство, если такие славные воины?

Драго скривился.

— Вождь Воислав увёл воинов и охотников. Осматривали земли, шли помогать соседнему роду против сарматов. В селении остались старики, женщины и немного охраны. Когда охотники вернулись без воинов — увидели дым. Мы бежали, уставшие. Готы уже убили всех юношей и стариков. Женщины и дети были связаны. Воины и вождь остались на юге. Не знаю, как готы пробрались — они хитрые. Но, может, род Мезгов предал. Воислав с ними сильно повздорил. Готы предложили: сражаться или идти в плен с семьями. Одни закричали: "Умрём, но не станем псами!" Пошли в бой — все полегли. Другие... — он замялся. — выбрали жить. Ради тех, кто плакал связанным. Ради детей. Ради крови.

Он помолчал немного.

— Я бился как воин. Оглушили. Из всех воинов только я и два брата. Остальные — охотники.

— Что было дальше?

— Готы отвезли нас к другому племени. Обменяли на оружие. Новые хозяева передали нас купцам. Говорили на вашей речи. Один был в дорогой желтоватой тунике... звали его... Фабий. Он купил нас как скот. Сказал, что продаст дальше — в Дакию. Там другой купец...

— Сколько вас было?

— Две дюжины и четыре. Остальные умерли в дороге. Жара. Болезни. Путы. — Он снова замолчал. — Девок было больше. Красивых оставили себе те, кто нас гнал. Некоторые не выдержали. Часть продали и обменяли пока дошли сюда. Вот здесь — все, что осталось: дюжина и полдюжины.

Ох уж эта архаичная система счисления. Хоть и живу тут уже прилично, а все равно приходится прилагать усилия для счёта. Что удивительно - с старой системы на десятичную переход намного легче, а вот наоборот сложнее. Но, сужу лишь по себе.

— Слышал о других из вашего племени, кто мог попасть на рынок?

Драго пожал плечами.

— Не знаю. Для нас остался только наш род.

Я задумался. Полезны ли они будут? Скупать всех с рынка — глупо, пока не ясно, что они собой представляют. Сначала этих надо испытать. Но обсуждать цели при жадном торговце не лучшая идея. Цены он и так задрал как за умелых рабов. А по сути — обычные лесовики. Да, с семьями будут покорны, но пользы от них не более чем от простых германцев.

Тем временем Игнатий с Овидием продолжали яростно торговаться.

— Овидий, они не стоят запрошенной цены, — наконец вмешался я. — Не думай, будто мы не знаем расценок. То, что они нам подходят, не значит, что они действительно ценны. Ты даже не знаешь, зачем они нам.

— Но ведь это редкий товар, господин! — возразил Овидий. — И сам факт, что вы заинтересовались ими, уже доказывает их ценность!

— А что с того, что редкий? — усмехнулся Игнатий. — Решил отбить все расходы за наш счёт? Ясно же, ты и сам не знаешь, как их продать. Так и будут жрать и место занимать. А мы не дураки переплачивать.

— Мы берём их по той цене, что озвучил Игнатий. И избавляем тебя от всех сразу. Подумай сам — разделишь семьи, и вообще не продашь. А пока они целы — хоть так.

— Убедили, господин! — вздохнул торговец. — Только из уважения к вашему благородному происхождению! Не подумайте, будто Овидий жаден...

Но в глазах его я уловил торжествующий блеск. Он знал, что всё равно выручил немало. Я обернулся к клетям и увидел напряжённый взгляд Драго. Увидев, что я смотрю на него, он чуть наклонился вперёд и на греческом тихо сказал:

— Спасибо, господин.

— За что? — усмехнулся я. — Ты ведь не знаешь, что вас ждёт.

— Не знаю. Но вы не разделили нас.

Далее уже Игнатий с помощником и торговцем занялись формальностями по покупке рабов.

Овидий вызвал писца, и тот принёс табулы для записи сделки. Мой помощник внимательно сверял имена, описания и условия: число рабов, состав семей, отметки об отсутствии долгов или притязаний.

После этого приступили к осмотру: рабов вытаскивали по семьям. Нескольких мужчин заставили раздеться до пояса — проверяли зубы, ощупывали спины, выискивая следы хлыста, проказы или уродств. У женщин ограничились общим осмотром — я распорядился избегать унизительных процедур для жен рабов. Тем не менее дотошный Игнатий, опытный в подобных делах, заставил всех исполнить несколько упражнений, чтобы проверить подвижность, выносливость и скрытые увечья. Рабы, проведшие долгие дни в клетях, были заторможены, неуклюжи — сказалось истощение. Игнатий при этом ловко использовал каждую найденную слабость как повод сбить цену. Торговец упирался, но ему приходилось уступать.

Я велел внести в табулы указание: рабы выкуплены в составе семей и не подлежат разделению без особого разрешения.

— Господин, не все эти рабы полные семьи - решил пояснить мне Игнатий - по записям лишь четыре семьи с детьми, двенадцать рабов. Еще два раба мужчин без жен и детей, одна рабыня вдова, и три сироты.

— Делай как считаешь лучше - махнул я рукой. - но мое желание чтобы все они были куплены едино, и не делили их.

— Ваша воля, Доминус - тихо поклонился Игнатиус.

Если я хочу чтобы эти рабы научили своим хитростям и умениям моих воинов, то стоит идти по пути сотрудничества. Они и так настрадались. Поэтому совет Овидия и мои желания совпали, к счастью этих бедолаг.

— Оформление обойдётся в двадцать пять денариев, — пробормотал писец Овидия.

— Держи, — кивнул Игнатий, бросив ему кожаный мешочек.

Рабов, по обычаю, окропили водой и провели мимо переносного ларца с изображением Юпитера — формальный знак передачи под власть нового хозяина. Никто не протестовал. Только дети, притихшие, крепко держались за матерей.

— У вас есть повозки? — спросил Игнатий.

— Конечно, — засуетился Овидий. — Две крытые со скамьями, и одна для багажа. Я дам вам лучшего погонщика.

После завершения сделки я велел отправить рабов в Палатиум. Там за ними присмотрят, вымоют, накормят и начнут обучение: как себя вести, кому повиноваться, что дозволено, что запрещено. Я не был уверен, что поступаю правильно, но раз уж купил их — обязан отвечать. И всё же некое нетерпение и предвкушение толкало меня решить с ними дело как можно скорее.

———

1 - Императоры и сенаторы нередко покидали дворец in persona privata, если желали увидеть Рим без официального антуража — глазами простого гражданина.

Для философа на троне — тем более. Появляться на рынке рабов открыто, в пурпуре, было бы не просто моветон, это подорвало бы весь образ просвещённого правителя, заботящегося о судьбах людей, а не торгующего ими.

***

931 (178) 12 июня, Рим, Палатиум

— Слушайтесь во всём Млада, пока не вернусь!

Драго вновь проснулся от этих слов Воислава, сказанные им перед тем они отправились домой. Не все были согласны слушаться младшего брата, уж слишком мал он был. Но в походе слово вождя — закон. А теперь эти слова жгли, как клеймо. Может, не стоило?

Драго вздохнул сидя в сырой клетке на римском рынке рабов и вспоминал. Боги всегда дают знаки, но часто — уже после беды. Намекая что не стоит торопится не посоветовавшись с ними. Увидев дым, охотники забыли об осторожности. Млад не стал ждать — рвался к своей жене. Он был юн, горяч, но разве можно винить его одного? Каждый боялся за свою семью.

Зван тогда говорил: нужно подойти скрытно. Бить по одному. Но никто не стал слушать. Когда добрались до деревни — уже было поздно. Готы действовали быстро. Молодёжь перебили, стариков зарезали. Женщин и детей связали. Остальные воины, с Воиславом, были далеко. Кто-то сказал, что готы не могли пройти сами, мол, может, их провёл род Мезгов. У Воислава с ними был давний спор. Предательство?

Все же, если бы они не показались готам, а напали по дороге, то может быть понемногу отбили бы родичей. Драго оглянул в клети своих оставшихся родичей. Млад сам погиб, и жену не спас. Она была хороша, сам Драго терял воздух когда она попадалась на глаза. Как же больно было видеть ее всю побитую, в рванной одежде, и хохотящие готы которые пользовали ее по очереди! Она не выдержала пути. На второй день ее нашли мертвой. Сам Драго не имел еще суженной. Ему было сложно понять братьев которые сложили оружие и присоединились к пленным семьям. Он кинул взгляд на притихших родичей.

Вдруг к ним приблизился их хозяин, сопровождая каких-то покупателей. Драго всё ещё с трудом осознавал всё, что видел в последние месяцы. Количество городов, людей, селений, которые они прошли по дороге — само по себе казалось сном. Но всё это меркло перед тем, что они увидели в Главном Городе римлян. Никто из его рода, никто из всего племени даже во сне не мог представить себе, что такое возможно. Конечно, доходили слухи: о далёком племени римлян, сильном, живущем на закате, о непонятных богах и городах. Иногда что-то рассказывали гости, купцы, странники, что осмеливались зайти в их земли. Но ничто не готовило к тому, чтобы увидеть всё это собственными глазами.

Когда стоишь перед таким Городом — не веришь, что его могли построить люди. Не могут люди такое построить! Это город богов. Но почему-то живут здесь люди. Или это царство мёртвых, куда уходят души? Но нет — это живые, чужие люди. Всё в этом городе казалось невозможным: размер, мощь, богатство. Один только рынок рабов казался богаче, чем всё их племя вместе взятое. Даже простые торговцы выглядели как вожди.

Их хозяин не был самым жестоким, но и не лучшим. Он постоянно ворчал, ругался, попрекал их тем, что не может продать. Внимание покупателей привлекали редко. И Драго с удивлением узнавал, что они, оказывается, малоценны. Мало что умеют. Не представляют интереса.

На этот раз хозяин вёл с собой молодого юношу и, что поразило Драго, вёл себя перед ним особенно услужливо, даже раболепно. Это было непривычно: здесь многое шло наперекор привычным понятиям. Люди вели себя иначе. Всё было чуждо, странно, но Драго не терял присутствия духа. Он наблюдал, пытался понять, уловить порядок в этой новой жизни.

Теперь же он видел опять что-то новое. От иных покупателей, уже по их движениям, кривлянием и голосу можно было понять что ожидать. Перед ними хозяин был вежлив, внимателен, но сейчас как-то… слишком много!

Юноша двигался свободно. Не как слуга. И даже не как обычный господин. В нём было что-то от вождя. Не высокомерие, нет — а внутренняя уверенность. Как у тех, кто знал, что имеет право приказывать. Драго чувствовал, что именно он решает. Остальные были старше, но всё вращалось вокруг него.

Заметив его, юноша не скривился и не отвернулся, а тоже внимательно, открыто вгляделся. Драго внутренне смутился, ощущая себя в неподобающем, рваном, грязном виде. Но не подал виду. Видимо охранник что-то крикнул юноше, когда тот подошёл к клетке, но он только отмахнулся. Драго ещё слабо понимал их язык.

После разговора с юношей, который обращался к нему спокойно, без презрения. Слов было немного, но он понял: сегодня произойдёт что-то особенное. Он не ошибся.

Хозяин, впервые с радостью на лице, сообщил, что юный господин выкупает всех их. Говорил он напыщенно, с важностью: мол, несказанно повезло служить в доме благородного патриция. Драго не очень понимал, кто такой «патриций» — вождь, старейшина, ведун?

К ним подошёл один из спутников юноши, тот что спорил много с хозяином, старше юноши, сухопар, с проницательными глазами. Выглядел он как торговцы греки, которые редко к ним захаживали. И правда, заговорил по-гречески:

— Ты тут один говоришь и понимаешь. Потому всё, что я скажу — передашь своим. Меня зовут Игнатий. Вас повезут через Город в крытых повозках. Бежать не надо — не уйдёте. Поймают, всыпят палок. Даже если убежите, то вас поймают, выспят палок и выжгут клеймо. Понял?

Драго кивнул. Про это ему уже не раз объяснили торговцы.

— Даже если не поймают и убежите, то вы не знаете куда бежать, и всякий кого спросите вас поймает. Или умрете от голода. Бежать не надо.

— Не убежим, хозяин.

— Я не хозяин для вас. — скривился он — Зови Игнатий. Потом объясню. Все расскажу как придем в дом. По Городу когда поедем, в повозке не гадить! Головой не вертеть! Руками не махать! Не кричать!

— Понял, Игнатий.

Когда же они выехали из рынка и направились дому хозяина, все же было удержаться от удивления. Они не видели и малой части до сих пор. Но более всего поразил белый дом, к которому подъехали — огромный, с высокими стенами, каменный, будто вырезанный из цельной горы. Сколько же людей в нем может жить?! Да наверное родов десять целиком! Нет, больше!

Сам дом был украшен раскрашенными статуями — казалось, что живые люди следят за каждым твоим шагом! Повсюду кусты и деревья, высаженные с такой точностью, словно меч самого бога их обрезал.

— Это Палатиум! Дом вашего хозяина, — пояснил им Игнатий.

Но вошли они не через главные ворота, куда отправился юноша, а в задние, служебные — posticum.

— Здесь покои для рабов.

Их вели без криков и плетей. Впрочем, в этом и не было нужды — они и так были ошеломлены. Количество людей, сновавших по двору, поражало. А у ворот стояли воины в железе и плащах — неподвижные, как статуи.

Драго оглядел внутренний двор: аккуратные дорожки, каменные колонны, статуи в нишах, журчание воды — всё было чуждо и необъяснимо.

Игнатий повёл их дальше, и у портика их встретил другой мужчина — с коротко остриженными волосами и дощечкой на шее. Он внимательно осмотрел их с лёгким выражением презрения, смешанным с деловой оценкой. Игнатий что-то объяснял ему, тот выглядел немного удивленным.

— Слушаться его, — коротко сказал Игнатий. — Всё, что скажет — делать. Вас не тронут. Но ослушаетесь — палки. Вас накормят, вымоют, оденут. Всё объяснят.

С этими словами он развернулся и ушёл.

— Значит так, — заговорил новый с Драго, — Я Галликус, magister servorum. Вы под моим надзором. Можете просто звать магистер. Я показываю — вы повторяете и учите. Теперь — за мной.

Он повёл их по прохладным коридорам, украшенным фресками. Наконец вывел в каменное помещение, где уже сидели рабы в повязках.

— Termae, — бросил он, указывая.

Драго не сразу понял. Надсмотрщик снова указал на них всех, потом на дверь и резко повторил:

— Termae!

Те неуверенно повторили. Галликус нахмурился и заставил их повторить ещё дважды, пока не кивнул с одобрением.

Затем он указал на женщин и велел им войти в одну из дверей:

— Balnea mulierum [1]!

Дождавшись запоминания, он указал на другой вход и уже мужчин:

— Balnea virorum!

Дети ушли с матерями. Внутри их раздели, начали поливать тёплой водой и мыть. Было страшновато — они никогда не мылись подобным образом.Затем им показали, как натирать тело тёплым маслом, а затем соскребать грязь изогнутым металлическим скребком, который называли стригиль. Настоящий ужас начался, когда подошли рабы с ножами в руках. Те что-то говорили, но их латинский был непонятен. Вскоре кто-то перешёл на ломаный греческий:

— Волосы резать! Борода резать!

Кто-то попробовал возразить — закричал, отшатнулся, но это лишь вызвало раздражённую ругань. Их всё же постригли и сбривали бороды, невзирая на протесты. Драго постоянно тер подбородок чувствуя что себя уязвимым и немного обиженным.

Вся старая одежда — домотканые рубахи, шерстяные накидки, плетёные пояса — была безжалостно брошена в огонь. Кто-то попытался спасти хотя бы ремень отца, кто-то — оберег с символом рода, но всё ушло в пламя. Взамен выдали новые серые туники и непривычную кожаную обувь для ног. А также деревянные дощечки на шнурах, которые повесили им на шею. Рабы Палатина носили такие всегда.

Им строго объяснили — снимать нельзя. За это будет наказание. И никто не стал уточнять, какое именно. Брат чувствуя себя униженным с этим шнурком на шее, в порыве решил избавится от нее. В тот же миг его окружили другие рабы — не римляне, но давно служившие. Их взгляды были холодны.

— Носить! Иначе палки! — коротко прорычал один, сжимая кулак и тыкая ему в грудь.

— Зван, надень деревяшку. - тихо обратился к нему Драго - Иначе будут бить, пока не наденешь. Мы рабы.

Когда они были уже чистыми и уставшими от всех новых ощущений, их повели в столовую. Галликус указывал на разные предметы и заставлял их повторять:

— Puls! — показал он на вязкую серую жижу.

Такое им давали уже торговцы и они знали что это вкусно. Накормили их хорошо, лучше чем у торговцев. Впервые со времен рабства они насытились, помимо пульса им дали вареных бобов, хлеба и разбавленного вина.

После трапезы им позволили немного отдохнуть. Позже вновь появился Галликус и повёл их в помещение, где им предстояло ночевать. Это был один из рабских бараков. Там, усевшись прямо на лежанки, он начал объяснять куда они попали, что им предстоит делать, как жить:

— Император самый главный вождь римлян - пояснял он доступно, рублеными фразами. — Август тоже имя Императора. Вождь имеет много имен. Вас купил сын Императора - Август Коммод. Он тоже вождь, помогает отцу. Младший вождь.

Он обвел рукой вокруг:

— Это все дом вождя. Domus Palatina. Жить будете тут. Учится…

Ещё какое-то время он пояснял, что можно и чего нельзя, кого слушаться, на кого равняться. Затем в помещение зашёл другой раб, и Галликус, махнув рукой, передал ему задачу. Сам он ушёл, явно спеша по другим делам.

Новый раб оказался молодым, разговорчивым, и знал греческий. Как и многие варвары в римских домах, он сначала выучил греческий, лишь потом латынь, язык хозяев. Он говорил живо, с азартом, показывая и объясняя устройство domus, разные службы и работы.

— Здесь вам повезло, — усмехнулся он. — В Палатине рабы — как слуги богов. Здесь тебя не отправят на каменоломню и не скормят львам. Хотя плеть и палка тоже знаем. Но если стараться не злить магистера…

Они с интересом слушали переводы Драго, кто такие кубикуларии, кто работает в садах, кто на кухне, кто обучен письму и служит скриба. Еще про особых рабов что входили в состав familia Caesaris - личный штат Императора. Драго, однако, был мрачен. Он помнил слова торговца: “бесполезные”. И в этом доме, полном сноровки и порядка, чувствовал себя… именно таким.

— Завтра вам Галликус даст задания, — пояснил раб. — А сегодня отдыхайте и запоминайте, что увидите. Учиться — это тоже работа.

Ночь прошла беспокойно. Драго вертелся на лежанке, вдыхая запах соломы и чужих тел. Думалось о роде, о погибших, о будущем. Утром его разбудил гомон — день в domus начинался рано.

Они пошли за остальными. Старшие рабы, хоть и косились, всё же подсказывали, что и как делать: когда кланяться, как держать руки, как называть надсмотрщика.

Галликус раздавал приказы резким голосом. Рабов отправляли по привычным местам, большинство занимались одними и теми же задачами, день за днём. Когда дошла очередь до антов, он скривился:

— Вы не работаете. Вас купил Доминус Коммод, и он дал указания разместить вас и учить. Чем вас занять - не знаю. Возможно вас вызовут. У меня нет времени возится с вами.

Он глянул по сторонам, потом окликнул одного из рабов:

— Эй, Бато! Ты жаловался что подвернул ногу?! Не скули, знаю я тебя! Все равно отработаешь. Видишь этих новых? Вот тебе задание: ты живёшь с этими и учишь! Если к вечеру они будут такими же тупыми, как сейчас — получишь по спине пять плетей, амикусе! Пошли вон с моих глаз, лентяи!

Бато узнав чем ему предстоит занятся заметно повеселел. Но, поняв, что только Драго хоть как-то понимает его речь, снова поскучнел. После завтрака, они отправились в барак, где их продолжили учить.

Ближе к полудню к ним зашел Галликус с еще один рабом, но одетым более богато, это сразу кинулось в глаза.

— Это Тертуллиан, кубикуларий Доминуса Коммода. — пояснил он. — Один из тех, кто служит самому Августу в его покоях. Слушайте всё, что он скажет.

Голова шла кругом от того, скольких тут надо было слушаться!

— Эй вы! - обратился к ним Тертуллиан. - Дети и женщины остаются здесь. Не трогать их, понятно? Мужчины — за мной. Быстро!

Драго с охотниками поспешили за рабом. Пришлось идти им прилично. Наконец они вышли на больше ровное поле, хотя это не было полем - их окружал тот же дом. На на этом поле было видно что занимались тренировками.

— Стадиум. - пояснил Тертуллиан. - Там, хозяин, поспешим!

У стены стоял стол с оружием. Рядом — тот юноша, которого они видели вчера. Он, как и тогда, стоял спокойно, не обращая внимания на происходящее.

Драго взглянул на него внимательнее. Светлые волосы — но завитые, как у барана. У них в племени таких не бывало. Взгляд — пронзительный и тяжёлый, как у волка. Лицо гладко выбрито — как у них самих после вчерашней бани. Кожа темнее, но тут все темнее, чем у его племени. Тело — гибкое и сильное, как у вставшего на путь воя. В движениях чувствовалась сила и уверенность.

— Вот, Доминус, я привёл твоих рабов, как ты велел, — поклонился Тертуллиан, обращаясь к юноше на греческом.

Увидев, что анты замерли, он стукнул Драго по затылку и прошипел:

— Приветствуйте Доминуса! Склонитесь, черви!

— Оставь нас, Тертуллиан! - поднял руку юноша.

Тот молча поклонился и ушёл. Юноша, хозяин, смотрел спокойно.

— Как устроились, Драго?

— Спасибо, Доминус, — все же поклонился Драго. — Нас вымыли, накормили… учат.

— И чему успели научиться? — спросил он с интересом.

— Рабов много. Есть в каменоломнях… в шахтах, где железо. В полях. Есть… что дерутся — на потеху. А есть… домашние. Кто стирает, кто еду готовит, кто вещи носит… — запнулся, вспомнил с трудом — Есть те… кто советует хозяину. Помогает, как ведун в нашем племени…

Сейчас, когда он говорил, то многие слова у него вылетели из головы. Юноша задумчиво кивнул и добавил спокойно:

— Если хочешь что-то спросить — не бойся. За правду я не наказываю.

Драго с сомнением посмотрел на него. Может, сам хозяин и не накажет… но есть ведь и другие, кто жаждет поймать чужую дерзость. Лучше промолчать. Коммод, заметив его колебания, перевёл разговор:

— Ты воин, Драго. Посмотри, что здесь тебе знакомо.

Он указал на длинный стол, покрытый тренировочным оружием. Там были деревянные мечи, ножи, дротики, даже сарматский лук.

— Мы в лесу больше дротиками или луком пользуемся, — осторожно ответил тот. — Но я умею драться и копьём. Мечом лишь пару раз учился. У нас их очень мало.

— Тогда давай, проведём бой! — с задором предложил Коммод.

Коммод взял короткий меч и круглый германский щит. Драго с сомнением огляделся вокруг. Им не мешали. Но охрана тут есть, глупо провести бой и навредить хозяину. Он взял такой же добротный щит и дротик.

Он не собирался бится в полную силу, и как-то навредить сыну вождя. Но тот настроился решительно и они начали бой. Вначале они кружили изучая друг друга. Выдержки Коммоду хватало. Его хорошо учили. Драго попробовал его кольнуть сбоку, но противник легко уклонился. Так они не спеша подбирались друг к другу. Коммод старался не приближаться слишком близко. Наконец Драго начал терять терпение и вновь атаковал. Юноша легко парировал его удары и пошел в контратаку. Так они обменивались в краткой яростной схватке. Проткнуть щит Коммода не удавалось – он умело отклонял удары.

Драго тяжело дышал, он слишком ослаб после плена. К тому же он не понимал что от него хотят. Было видно что хозяин и сам обучен бою. Коммод, видя его состояние, пошел в атаку, не давая ему отдышаться. Наконец, несмотря на свой юный возраст, он сильным ударом щита сбил, опрокидывая. И быстро рванул к нему, прижав руку с дротиком ногой, он склонился к нему приставил меч к шее, а щит выставил так, чтобы Драго не мог его ударить другой рукой.

— Ты проиграл, — коротко сказал он и быстро поднялся.

И спокойно отошел к столу. Драго тяжело дыша встал и поставил оружие на стол.

— Вы будете хорошим воином, Доминус! - поклонился он.

— Ты плохо дрался, - лениво заметил юноша. — Боялся, что накажут? За это не наказывают.

Помолчав немного, добавил:

— Есть ещё один вид рабов — учители воинов. Мы знаем: есть разные племена что умеют что-то своё. Глупо не учится. Мы любим учится. Такие воины если попадают, то мы учимся у них. Жизнь у них лучше, чем у остальных. Даже лучше, чем у гладиаторов. Но они должны быть умелыми воинами.

— Мне нечего учить. Я не лучший в племени, - склонил голову Драго - Мы оба не показали всё. Но вы всё равно сильнее, Доминус.

— А вот это уже решаю я, — сухо заметил Коммод.

После этого он вызвал остальных охотников по очереди. В поединке они справлялись хуже Драго, вообще они были слабы в этом проигрывая часто готам в схватках один на один. Зато хорошо показали себя с метании дротиков, копья, и стрельбе из лука. Лук был дорогим, добротным, охотники с жадным блеском цокали, рассматривая его, — такие дарят только вождям.

— Может без оружия поборемся? - предложил хозяин.

В рукопашном бою, было не так хорошо для него, все же сила старших была важна. Но он старался брать умением. Вначале родичи опасались бороться так как привыкли, но увидев что он никак не возмущается обманам, осмелели. Коммод видя это тоже применил пару приемов. Но они в своем племени хорошо владели таким боем. Потому он пару раз все же проиграл им. Под конец все устали и выдохлись.

— Хорошо! — наконец сказал он. — Идите обратно и учитесь. А я подумаю, к чему вас приложить.

Тертуллиан без слов сопроводил их обратно в барак. С жёнами и детьми всё было в порядке. Но в душе у Драго и остальных было больше вопросов, чем ответов. Что от них хотят? Чего ждать? Было непонятно что им ожидать.

— — —

1 - женская баня. Слово «баня» происходит от латинского balneum, что прямо указывает на римское происхождение и самой идеи. Общественные термы были важнейшим элементом римской культуры и городского уклада, включав в себя не только гигиену, но и отдых, общение, иногда даже деловые встречи. Впоследствии эта традиция распространилась на варварские народы, особенно через Византию. Известные турецкие хамамы, например, — прямые наследники римских бань. Лишь после чумы XIV века и в условиях дефицита древесины в ряде регионов Западной Европы практика общественных бань стала угасать. Тем не менее, идея регулярного омовения осталась живой в византийской и славянской традиции.

***

931 (178) 13 июня, Капуя, лагерь тренировки Эксплораторов и Экзекуторов

Тиберий Балвентий Корвин с сомнением уставился в записи на своей табуле. Слишком невероятно. Лучше перепроверить. Но сначала немного отдохнуть — голова раскалывалась от работы. И всё же, внутри него росло ощущение, что он нащупал нечто важное, ценное.

Вообще, он не считал себя удачливым человеком. Удаче же, он уделял особое внимание. Поэтому он всегда старался быть прилежным, работал больше других, даже если завидовал тем, кому всё давалось легко. И эта зависть жгла изнутри, не давая почувствовать себя по-настоящему счастливым.

Так было до тех пор, пока его не отправили в помощь сыну Императора. Там, где другие видели сложную и бессмысленную работу, он увидел шанс. И вцепился в него зубами. Теперь, вспоминая то время, он понимал, что поступил правильно. Не всегда удача приводит к успеху. С Коммодом он понял что есть и иной путь — усердия.

Многие пытались польстить Августу, но большинство из них быстро уходили — Коммод не терпел ни глупости, ни лени. А Тиберий остался. Его заметили. Его пригласили в Курию Порядка. Это в итоге перекрывало удачу тех, кому он в прошлом глупо завидовал.

Видимо вся его удача долго копилась и Фортуна решила излить при встрече с Августом. Но он уже привык не полагаться на удачу, а на усердие.

Когда он узнал о новых проектах, ему показалось, что голова идёт кругом. Мысли Августа были как порыв ветра, охватывающий всё: прошлое, настоящее и будущее. Он впитывал их с жадностью, хотя часто не понимал, как воплотить их в деле. Это его удручало. Даже несмотря на то, что и другие коллеги не менее образованнее чем он, тоже не всегда понимали до конца их Августа.

Тогда он осознал, что усердия может быть мало для сваленной работы на него. Однако он хорошо запомнил тот день когда они все вместе посетили мастерскую и кузницу. Как потом они рождали идеи улучшения работы.

И это помогло понять ему в каком направлении ему стоит прилагать усердие. После того как Август отбыл в Город, он с частью коллег остались в лагере, наблюдать и учится.

Тиберия очень зацепила идея составления плана работ для улучшения кузницы. Поэтому он продолжил тренироваться записывая в течении дня все работы кузнеца и его помощников над тем что они делали.

И тут ему пришла в голову мысль посчитать время на все что делаеться. Понять сколько тратится, что легче, а что сложнее. По итогу он занимаясь расчетами, вдруг заметил странное: слишком много времени тратится не на саму работу, а на переход от одной задачи к другой. Это заинтересовало его.

Лишь вчера, просчитав всё заново, он понял суть: если разделить труд не по изделиям, а по операциям — один режет, другой сверлит, третий полирует — то работа пойдёт быстрее. И управлять намного проще и учитывать время легче. Возможно, где-то понадобится больше людей, а в иных работах уменьшится. Но не столь умелых. Это понравится мастерам, которые боятся воспитывать слишком много учеников и конкурентов.

Подкрепившись ужином и немного вина, Тиберий вернулся к расчётам. Это было то, к чему он привык –- усердная работа.

Если он прав, то это точно возвысит его. Август утвердится: Тиберий Балвентий Корвин не зря получил свой шанс.

Глава 46

931 (178) 15 июня, Рим, Палатиум

Я не стал откладывать разговор с антами. Сомнения терзали меня, и я прилагал усилия, чтобы не выдать их наружу. Лучше всего вернуть душевное равновесие — это решение проблемы.

Первая встреча на Стадиуме остудила мои ожидания. В поединках один на один они показали себя слабо. Но, углубившись в размышления и выуживая крохи информации из памяти, я понял: всё в порядке. Я ведь не ради гладиаторских подвигов их купил. Их сила — в так называемой подлой войне, войне из тени. А тут это сложнее оценить.

Но, отправлять их в Капую на обучение пока не стоит. Вся эта ситуация раздражала: с одной стороны, нужно время и терпение, с другой — хотелось решить скорее.

Разумеется, глупо ожидать, что за пару дней они выучат язык и станут полезны. Но меня не отпускало ощущение, что я упускаю нечто важное. Чтобы разобраться, я уединился с отцом в кабинете. Надеялся, что разговор поможет навести порядок в мыслях.

Но отец не придал большого значения ни рабам, ни самому племени.

— Люций, — вздохнул он, — я ценю всё, что ты делаешь. Я действительно горжусь тобой как сыном, но и как настоящим Августом. Твои идеи необычны, но я верю, что они принесут плоды. Однако не забывай, что ошибаться — свойство человека. Эта история с антами… выглядит как игра. А сейчас я занят важным — договоры с Сенатом, новая редакция закона, устройство Кассы. Мне трудно всерьёз отнестись к твоим тревогам. Если беспокоят чувства — займи ум делом. Займись тренировками, обуздай свои страхи и страсти.

Не слишком довольный разговором, но всё же согласный с советом отца, я вновь отправился на Стадиум и велел Тертуллиану привести антских рабов.

Когда они появились и поклонились, я обратился к Драго:

— Как тебе тут, Драго?

— Я не понимаю, что вы хотите узнать, Доминус, — почтительно ответил он, склонив голову.

— Как ты воспринимаешь это место? Расскажи! — потребовал я.

Мне не особенно хотелось сразу переходить к испытаниям или физическим упражнениям. Гораздо больше мне хотелось понять этих людей.

— Ни я, ни мои братья, ни кто-либо из рода никогда не видели ничего подобного, — начал он. — До нас доходили рассказы о великих селениях на западе, но ни одни слова не могут передать силы и богатства вашего племени. Когда я увидел этот город, то подумал: его могли построить только боги.

— Его строили люди, — сухо пояснил я. — Очень долго. Когда-то он был обычным селением, не лучше варварских. Но прошло много лет, и много людей строили это. Потому что мы учимся.

Драго склонился в почтении.

— Да, ваше племя явно умно и могучо, если смогло создать всё это и покорить столько народов.

Я молча кивнул на эту незатейливую лесть.

— А ты, Драго, и твои братья? Как вы видите свою жизнь здесь? Что бы ты выбрал — остаться в Городе или вернуться к своему племени?

— Это... — он замялся. — Мы не убежим от вас. Мы ценим вашу доброту.

— Я не это спрашиваю — махнул рукой. — Мне не важно, куда идут ваши ноги. Меня интересует, куда тянутся ваши мысли. Твоё сердце.

Он переглянулся с братьями, что-то коротко обсудив шёпотом, а затем вновь обратился ко мне:

— Здесь жить проще. Надо просто трудиться, и жизнь будет спокойной. У вас всё устроено, у каждого есть дело. Но мы — воины. Лес зовёт нас. И всё же… пока здесь наши родичи, мы останемся. Мы не бросим их.

Я внимательно рассматривал их. Они признавали превосходство Империи, но оставались детьми своих лесов и болот. Хотя… что они могли понять о жизни здесь? Они едва касались поверхности. А почему, собственно, они должны быть счастливы в рабстве? Возможно, будь у них шанс стать свободными, их мнение изменилось бы. Сейчас же они знали, что их судьба зависит от одной лишь моей воли.

— Римляне иногда, — пояснил я, — отпускают рабов на свободу. Таких называют вольноотпущенниками. Иногда это делается по завещанию после смерти хозяина, если тот был доволен службой. Иногда — при жизни, если хозяин видит, что раб может принести пользу как свободный человек. Таким дают небольшое имущество или средства, чтобы он начал торговать или работать. Но он всё ещё платит часть дохода бывшему господину.

Я сделал паузу, наблюдая за Драго.

— Но мы, Августы, можем больше. Мы можем дать гражданство. А гражданин стоит выше любого вольноотпущенника, ведь к последним не всегда относятся с доверием. Мы можем возвысить раба так, что свободные будут склонять перед ним головы. Всё зависит от верности, пользы… и воли Императора.

Драго слушал меня в слегка наклонной, почтительной позе, но я смотрел за лицом и глазами. Он слушал внимательно и жадно слушал что я скажу.

— Я тебе рассказываю это, Драго, чтобы ты знал, — есть такой путь. То, что рассказывают тебе другие рабы, может быть не все. Они не все знают. Или не всё хотят рассказать. Но я хочу, чтобы ты знал об этом. Мы, римляне, можем дать вам возможность жить тут в Городе не как рабы, а намного лучше. Мы ценим верность и всегда мстим за предательство.

Драго опустил голову.

— Благодарю за учение, Доминус.

Остальные наблюдали с недоумением. Им не хватало понимания, о чём идёт речь, и их смущала покладистость Драго, который прежде демонстрировал непреклонность.

— Передай своим, — сказал я, кивнув благожелательно.

Он тут же зашептался с соплеменниками. Да, они варвары. Но не глупцы. Драго уже начал догадываться, что я не просто проявляю снисходительность. Я что-то хочу. Но ещё не знает — что именно. Поэтому я показываю им путь. Не просто к выживанию, а к возвышению. Из рабов — в подданные.

Их речь была мне почти непонятна, хотя временами я улавливал отдельные слова. Это неудивительно: анты, как и мы, римляне, принадлежат к одной индоевропейской языковой семье. Пути наши давно разошлись, но даже через столетия можно услышать отголоски общих корней. Я старался уловить славянские элементы, но, увы, пока это были ещё не славяне. Только предтечи.

— Хозяин, это путь ценный, — вновь заговорил Драго по-гречески. — Но мы не знаем, чем можем его заслужить. Вы не зря рассказали нам о нём. Мы поняли. Если такая дорога откроется — мы пойдём по ней. Без колебаний. Что мы должны делать?

— Расскажи мне о своей прежней жизни, — сказал я. — О вашем племени. Где вы живёте, как живёте. Всё, что считаешь нужным.

— Зачем, Доминус? — растерянно спросил он.

— Я не собираюсь идти войной против твоего народа, — поднял я руку в жесте клятвы. — Я хочу понять, чему вы обучены. В чём ваша сила. Чем вы можете быть полезны Империи.

Он обернулся к своим, что-то коротко им сказал. Те переглянулись, пожали плечами. Кто-то кивнул, кто-то мотнул головой с сомнением. Но в конце концов Драго вновь повернулся ко мне и, слегка склонив голову, начал сбивчивый рассказ.

— Мы живём дальше, на восходе солнца от германцев. В наших краях две большие реки, которые греки зовут Тюрас и Гипанис. А ещё восточнее течёт быстрая и большая река — Борисфен [1]. Мы зовём ту землю просто: Лес и Вода. Там болота, густые рощи, зверя много. Зимой холодно, но у нас есть хорошие шкуры и огонь…

Он не был хорошим рассказчиком, и порой видно было, что ему не хватает слов. Но главное я понял.

Дома они строят из дерева — что логично. Так будут делать и через тысячу лет. Камня мало, и сил добывать его нет. Живут охотой, рыболовством. Иногда выжигают участки леса и на несколько лет используют их как пашню. Когда земля истощается — переходят на новое место. Объединены в роды. Общее племенное сознание, похоже, ещё не сформировано — как и у многих народов на раннем уровне развития. Управляют ими старейшины и вожди, но первое слово чаще за старшими. Время войны — время вождя. Споры решают на вече. Это слово я сразу понял. Он перечислил несколько названий — то ли родов, то ли племён. Выходит, "анты" — общее название, как "германцы". Упомянул дулебитов, тиверцев. Сам он из росанов. Между родами бывает союз, а бывает вражда.

— Мы редко воюем, но если враг приходит — идём с дротиками, луками, копьями. Мы лёгкие, быстрые. Не любим бой в чистом поле — любим в лесу, где удобно. Засады — наш путь. Иногда служим за плату у соседей: у аланов, у сарматов.

С сарматами отношения сложные: то союз, то драка. Те и сами не мирные.

— Но последние годы нам тяжело, — вздохнул Драго. — Готы всё ближе, год за годом. Им земли мало — хотят вытеснить нас к степям, к сарматам. Их много, а оружие у них лучше. Железа нам не хватает — худое оно, и мало. Торговцы привозят редко и просят много. Пока что держим лес. Засады. Это их злит. Но мы не сдаёмся. Люди уходят в болота, в чащу. Мы держимся.

И вот тут меня пронзило — то самое беспокойство, что не давало покоя с начала всей этой истории. Да, я ранее слышал якобы, что некое племя готов двинулось с насиженных мест, и это движение всколыхнуло соседей, вызвав цепную реакцию, которая, в конце концов, отразилась и на нас. Я не был хорошим знатоком истории в прошлой жизни — особенно в хронологии, — но кое-какие фрагменты всплыли из памяти.

Готы достигли Крыма. Их поселения там сохранились вплоть до Средневековья. Похоже, это и есть тот самый момент великого движения готов на юг. Когда они достигнут границ Империи — не знаю, может через десятилетия, может через век. Но всплыла фраза из прошлого: «Дави паровозы, пока они чайники». Сейчас они разрозненные, бедные и голодные. Но если их оставить в покое, они расплодятся и окрепнут. Потом разделятся на остготов и вестготов. А не они ли сожгли Рим? Или вандалы? Или и те и другие? Остготы точно осядут в Испании.

В общем, сейчас где-то там, далеко на востоке, идёт война. Пока невидимая для Рима, но которая в будущем затронет нас. И я взглянул на этих мужей перед собой немного серьёзнее. Это однозначно надо будет рассказать отцу, в рамках проекта «Оракул».

Драго, заметив, что я задумался, замолчал и ждал указаний.

— Скажи, Драго, а что станет с Воиславом и его воинами, когда они вернутся к сожжённому поселению?

— Не знаю, — пожал он плечами. — Жить там уже нельзя. Может, похоронят всех, если найдёт идола рода — наш родовой символ и защитника, — то, может, попробует заново устроить род.. Только жён нет… И выкупы нечем платить. Может, пойдут в другой род, что ближе всех к нашему.

— А если, — задал другой вопрос, — вашим племенам дать оружие, как у римлян, обучить… Это поможет вам остановить готов?

Драго задумался.

— Ваше оружие лучше. С таким можно стоять в поле, стена на стену. Но оно дорогое для нас. Мы не можем его делать.

А я задумался. Возможно ли из этой рыхлой конгломерации племён выстроить клиентский форпост Империи? Мысль захватила меня, и с каждой минутой казалась всё более привлекательной. Надо обсудить с отцом.

— Хорошо, Драго. На сегодня вы свободны. Учитесь.

Они молча поклонились и в сопровождении Тертуллиана удалились. А я облегчённо выдохнул: наконец понял, что именно тревожило меня всё это время в истории с антами. Да, их сильная сторона — лесная, засадная война. И моим велитам стоит поучиться у них. Но чуть позже.

А вот чуть не упущенный сдвиг в геополитике… Это было очень важно для нас.

———

1 - Τυρᾶς - Тюрас, Тирас, котоыре сейчас нам знаком как Днестр (Nistru), в честь древнего топонима и назван город Тирасполь. Ὑπανις - Гипанис, теперь это Южный Буг. Βορυσθένης - Борисфен, теперь зовётся Днепр. То есть анты жили в северо-западной и центральной части современной Украины, до степей.

***

931 (178) 28 июня, Рим, Палатиум

Все последнее время я был плотно занят вместе с отцом вопросами обустройства новой Курии Порядка.

Пока её постоянное здание лишь проектировалось вблизи Форума, дела требовали немедленных действий. Архитекторы только готовили свои предложения, предстояло согласование, расчёт фонда, запуск строительных подрядов — а это значило минимум пять лет до завершения.

Ждать столь долго было бы неосмотрительно, потому мы разместили сотрудников Курии прямо в помещениях Палатиума. Это сказывалось на штате сотрудников и эффективности.

Хотя понимал, что нетерпелив и слишком требователен. И отец считая, что лучшее лекарство от тревоги — дело, нагрузил меня прежним объемом работы. На меня взвалили вновь административную работу.

Чтобы Курия заработала, нужно было всё делать вручную. Каждый проект требовал моего внимания и пояснений. Но иного выхода пока не было.

Кроме дел Курии, я не забывал и о своей задумке — трактате по этике управления. Пока я собирал разрозненные мысли, но уже вырисовывалась структура. Для вдохновения я перечитывал письма Сенеки, наставления Эпиктета, «Государство» Платона. Также со мной поделился отец своими рукописями «К самому себе» — краткие, точные суждения, философия жизни и долга. Я решил взять на заметку. Также велел помощникам составить список всех сочинений по морали и государственному устройству, которые могли бы быть полезны.

Работа Курии и сочинительство отнимали много сил, но я не забывал и об антских рабах. Я продолжал расспрашивать их о быте, родах, мировоззрении, политическом устройстве, раскладе сил — вся информация бережно записывалась в отдельную рукопись, которую позже планировал представить отцу. Мы и тренировались — не в строевом, а в рукопашном. Интересовали меня их приёмы, скрытные движения, охотничьи навыки. У них не было стройной технической системы, но была реакция, ловкость, чутьё и импровизация. Хотя у кого есть такие техники сейчас? В далеком Китае?

Всё чаще меня посещала мысль — не создать ли нам собственную школу боя для скрытных операций. Не для строя, а для отдельных заданий. Ars silentii — искусство беззвучного боя для моих разведчиков. Конечно, это дело непростое. Нужно не просто тренировать, но и создать саму систему. Для этого нужен человек, настоящий самородок, который имеет к этому предрасположение, дать ему направление и идею. Пока такого не было, но я надеялся, что судьба сведёт нас.

По проекту Сатурн я дал указания начать организацию агрономической службы. Пока колонат ещё в стадии формирования, я жду итоговых отчётов из Мёзии.

Зато меня приятно удивил Вулкан. Один из советников прислал письмо, где изложил схему разбивки кузнечного производства на отдельные операции. Он аргументировал это ростом скорости изготовления и возможностью лучшего планирования, оценки трудозатрат и времени. Однако, как он писал, кузнец Эгнаций, привыкший к традиционному ремеслу, встретил новации грубой бранью и отказом. Пришлось направить строгое предписание содействовать экспериментации и слушать этого советника. Обязательно нужно будет отследить, что из этого выйдет. Всё больше укрепляюсь в мысли, что уровень техники и культуры в Империи уже очень высок — не хватало лишь нужных толчков и правильных направлений. Так уже было с математикой, чему я до сих пор не могу нарадоваться.

С Мидасом всё сейчас вращается вокруг Кассы. Гражданам уже был оглашён эдикт и сам текст закона об учреждении Кассы Конкордии. Пока ещё рано говорить о реакции, ведь большинству горожан надо время, чтобы осмыслить саму идею. Но уже говорят, что факт сотрудничества Принципа и Сената был воспринят весьма положительно. Ну, хоть так.

Основная работа по Кассе только начинается. Как обычно, всё началось с перетягивания канатов за места прокураторов. Я, разумеется, не остался в стороне, продвигая тех, кто, по моему убеждению, лучше справится с задачей управления новой финансовой структурой.

Вскрылись десятки вопросов: устройство самой Кассы, процедуры, отчётность. Пока планируем открыть лишь центральную Кассу в Риме, а затем — филиалы в городах Италии. Вскоре нужно будет расшириться и на крупные провинциальные центры. Неожиданной проблемой стало то, что архитекторы оказались в дефиците. А ведь Касса требует не просто здания, а укреплённого и типового — с хранилищем, комнатами для прокураторов, архивами и надёжной охраной. Было предложено задействовать военных инжинеров для этой работы.

Это коснулось и службы курьеров. Теперь требуется расширение их сети, пересмотр маршрутов, утверждение графиков и систем безопасности при передаче документов и средств.

Возник и более тонкий вопрос — удостоверение подлинности переводов и распоряжений. Мы ограничены текущими средствами коммуникации. Я напомнил про ранее обсуждавшуюся идею использования отпечатков пальцев в воске как формы подписи — достаточно простая мера, но дающая реальный эффект. Этим мы займёмся параллельно с утверждением форм новых дипломов и внутренних мандатов.

А тут ещё и Прометей! Сейчас он занят сбором учёных и педагогов со всей Империи для будущего Университета, а также разработкой основ дидактики и структуры обучения. Прогресс виден, но кадров катастрофически не хватает.

Проекты Нептун и Марс тоже подняли головы с вопросом: что им делать? Занятия им нашлись — я поручил им собрать всю доступную литературу по военному делу и морской науке для будущих Академий. Но где-то на грани сознания уже бродит идея более широкой военной реформы. Но это потом.

Были обсуждения и со всеми остальными проектами, поскольку я считал их не менее важными. Я стремился удержать в поле зрения всё сразу, ведь каждый из них вёл в своём направлении.

Пока вся тяжесть усилий сосредоточена на трёх направлениях: Касса, Вулкан и Сатурн. Деньги, производство и земля. Если наладим эти три основы, всё остальное приложится.

Работа в таком ритме была изматывающей, и всё чаще я ловил себя на мысли, что с редким нетерпением жду наступления свадьбы, намеченной на следующий месяц. Странное чувство. Я, привыкший к самоконтролю и расчету, вдруг стал прислушиваться к чему-то мягкому внутри — будто весна задела за сердце. Возможно, это был голос надежды. Или просто желание увидеть в этом мире не только расчёты и законы, но и тепло.

***

931 (178) 6 июля, Рим, Палатиум

Наконец у меня с отцом текущие дела дня были завершены. Марк Аврелийс облегчением откинулся в кресле, позволив себе короткую передышку.

Я же воспользовавшись моментом, открыл кожаную папку, которую взял для сегодняшнего разговора.

— Отец, если есть немного времени, я хотел бы кое-что рассказать и показать.

— Что же? — с легким напряжением спросил отец.

Чувствует что непростой разговор затеваю.

— Взгляни сюда. — я разложил перед ним пергамент с картой.

Это была схема региона Понта Эвксинского и нижнего Дуная, дополненная пометками на основе рассказов антов. Карта не претендовала на точность, но была достаточно ясной для стратегического понимания.

— Вот Три Дакии, а вот лимес и варварские народы за ним. Здесь маркоманы, квады… А вот — анты.

Я указал на восточные земли, простирающиеся к болотистым равнинам, о которых мне рассказывал Драго.

— У всякой войны есть причины. Их может быть много, не всегда очевидны, но вместе поражают, как молнии Юпитера. Маркоманы, квады.. и другие племена имели разные причины для войны с нами. Но одна из них, это более дальние движения племен с Балтики, которые для нас сокрыты, как туманом. На них давили другие — племена, что движутся с севера и востока, вытесненные новой силой.

Отец все это слушал с хмурым видом, но внимательно. Я ему подробно напомнил о взаимоотношениях племен и как они все себя вели в недавней войне. В целом, указанные факты укладывались в стройную логику. Задержав палец на верхней части пергамента, продолжил:

— Готы. Они двинулись с насиженных мест, гонимые голодом, морозами и, возможно, чьим-то натиском. Сейчас они давят антские роды, постепенно вытесняя их к степям сарматов и аланов. Но рано или поздно, они дойдут до Дуная.

При этом я постарался придать особую интонацию своим пояснениям. Отец метнул взглядом в меня. Я медленно кивнул. Отец понял о чем я говорю.

— Пока анты держатся — в болотах, в лесах, устраивая засады. Но они рано или поздно падут. А затем готы выйдут в плодородные земли. И там они смогут не просто выживать — они смогут приумножиться. Это племя и так немалое, а вырастит еще сильнее. И они нарушат все договоренности которые мы имеем в эти землях. И тогда наш лимес, выстроенный против ударов с севера, окажется под ударом с востока. Вот здесь, — я обвел устье Дуная, — они пересекут реку и обрушатся на Мёзию, Дакию, а может и Паннонию. Лимес не готов к такому направлению угрозы.

Я взглянул на отца. — Эти сведения я получил в беседах с антами, о которых говорил тебе ранее. Долго не мог понять, что именно меня тревожит. А теперь ясно — нас обходит большая угроза, пока мы смотрим в другую сторону.

Отец выдохнул и хмыкнул.

— Ну что ж… Раз ты это выявил — значит, уже не угроза. — усмехнулся Император.

— Praemonitus - praemunitus [1]. - кивнул я.

Далее я изложил ему свои идеи по поводу налаживания отношений с антами и возможной помощи им в борьбе с готами.

— Смотри, отец, в этом есть стратегический замысел. Primo, анты не стоят у самого лимеса, но будут дышать в спину нашим соседям. Secundo, их расположение позволяет держать под угрозой два направления — фланг германцев и север сарматов с аланами. Как форпост — они перспективны. Но, конечно, это потребует серьёзной работы. Сейчас они слабы и бедны. Их сила — в ярости, стойкости и хитрости. А вокруг — более богатые и сильные племена. Это делает их зависимыми от нас. Если смотреть в перспективу, эти племена со временем станут нам верны и не будут сопротивляться, если однажды решим включить их землю в состав провинции.

— Зачем они нам? — скривился отец. — Сам же сказал — там одни леса и болота. Никакой особой ценности, кроме самих племён. А таких у нас хватает. Нет смысла их присоединять.

— Не спорю, отец, — легко согласился я. — Заглядывать слишком далеко не стоит. Хотя, если однажды наш лимес дойдёт до тех мест, они станут более развитыми и полезными. Но это не наша задача. Зато мы уже сейчас можем заложить основу для потомков — дешёвую и прочную. К тому же найдутся среди них желающие служить нам уже сегодня, если объяснить им, что их ждёт.

— Не проще ли нанимать германцев? — нахмурился отец.

— Проще. Они сильнее, опытнее и часто верны. Но только пока их немного в наших войсках. Слишком полагаться на них опасно. Лучше, если они будут разбавлены другими варварами — теми же антами. Так все вместе они будут постепенно впитывать римский порядок.

Марк Аврелий задумчиво поглаживал бороду. Я не торопил его, давая время на размышления. Он то и дело бросал взгляд на разложенную карту. Наконец, он заговорил:

— Что ж… идея не лишена оснований. Хотя сделать их клиентами будет непросто — слишком уж они далеки от наших рубежей, и между нами — земли иных племён. Вряд ли сейчас стоит оказывать им значительную помощь, но мы можем передать оружие — не самое дорогое, без ущерба для себя. Это всё нужно обсудить со стратегами и советниками. Подобные решения требуют взвешенности.

— Согласен. Я тоже не думаю, что нужно спешить. Время у нас ещё есть. Пока же я задействую их в том, ради чего и выкупил.

— А стоят ли они того? — скептически спросил отец.

— В делах хитрости, ловушек, проходов по лесам и болотам они полезные советчики. Больше я от них и не требую.

На этом разговор завершился. Отец ещё поинтересовался, как ведут себя рабы и как идут их занятия. Я не стал ничего скрывать — не видел смысла. Хоть и вышли они из глухих лесов, но умом не обделены, учатся старательно, держатся спокойно. Жалоб и нареканий на них не было.

Выслушав, отец лишь снова хмыкнул скептически и обещал вернутся к теме позже.

———-

1 - Предупреждён — вооружён. Одна из любимых фраз капитана Блада.

***

Спустя 2 часа, Палатиум, кабинет Коммода.

Тертуллиан наконец ввёл ко мне антов. По выражению его лица было видно: он не считал нужным скрывать пренебрежение к вошедшим варварам.

Ждать, пока они окончательно выучат язык и адаптируются, я не собирался. Прошло уже достаточно времени, чтобы понимать основы. Драго заговорил заметно увереннее, а остальным он мог объяснить всё, что потребуется. Сегодня я впервые пригласил их не в тренировочный двор, а в кабинет — личное пространство, куда не каждый раб ступал.

Войдя, они остановились в центре комнаты и слаженно поклонились, приветствуя меня. Я сидел за столом, обдумывая, с чего начать.

— Ты помнишь все наши разговоры, Драго? — наконец спросил я.

— Конечно, Доминус, — кивнул он. — Я помню.

— И какой путь выбираете ты и твои родичи?

— Мы хотим служить вам, — ответил он прямо, не опуская взгляда. — Как свободные люди. Доминус может сделать нас римлянами. Мы ценим вашу доброту.

— Я добр с теми, кто служит верно мне. — сказал я, сверкая глазами. — Но этот путь — тяжелое испытание. Всё ценное добывается усилиями, потом и кровью.

Они молча кивнули, выражая согласие.

— Вы знаете, как жить в лесах и болотах. Умеете выслеживать зверя, строить ловушки, двигаться бесшумно. Это нужно мне. Есть воины, которым вы будете передавать свои знания. Если вы согласны — это и будет вашим путём к свободе. Если нет — останетесь обычными сервами. А может, отправлю вас на виллу: землю пахать много ума не нужно. Пожалуй, так будет лучше.

Драго негромко пошептался с остальными, объясняя суть сказанного. Несколько слов перекинулись меж собой, потом он снова поднял голову:

— А что будет с нашими жёнами и детьми?

— Там, куда я вас отправлю, для них пока нет места. Но я обещаю, что они останутся здесь, и о них будут заботится как прежде. Возможно, позже я переведу их к вам, чтобы вы чаще виделись. Но, вначале покажите что вы полезны.

Они ещё немного пошептались, после чего Драго опустился на одно колено и произнёс:

— Мы согласны, Доминус. Сделаем всё, что вы прикажете.

— Хорошо, — хлопнул я в ладони. — Очень хорошо. Если бы вы были свободными людьми, я потребовал бы римскую присягу. Но вы мои рабы. Поэтому мне остаётся полагаться на ваши клятвы.

Анты поклялись своими богами: что будут верно служить мне, обучать всем своим умениям, и идти путём, который я им укажу — в обмен на свободу, которую я пообещал. И в этом свидетели — их боги. Для меня этого было достаточно.

Я велел остальным удалиться, а Драго попросил остаться: мне нужно было поговорить с ним наедине. Остальным он всё объяснит сам.

Когда мы остались вдвоём, я постарался объяснить Драго что то что я расскажу, это великая тайна, и он не должен ни с кем об этом говорить, ни с другими рабами, ни с родичами что не пойдут на службу.

Дождавшись новой клятвы в молчании, я поведал с краткой форме и с некими оговорками, о том, что есть особые войны — Эксплораторы, которые должны обучиться воевать как они привыкли в лесах и болотах. Именно для этого и выкупил их на рынке. Я позабочусь о них, и даже в лагере их жизнь будет лучше, чем у иных рабов.

— Если вы будете полезны, если докажете преданность, я дарую вам свободу. Более того — вы сможете присягнуть как солдаты, за жалование. А по окончании службы, как и другие ветераны, получите гражданство. Станете римлянами.

Он слушал напряжённо, глядя прямо в лицо. Я усилил акцент:

— Но запомни хорошо Драго, стать римлянином — это не вопрос туники. Это вопрос ума и дисциплины. Учитесь. Без этого путь к свободе будет вечным.

Он кивнул с серьёзным выражением, задал несколько точных вопросов — где они будут жить, кто их будет учить, какова будет структура. Я объяснил, насколько возможно, избежав деталей, которые пока рано раскрывать.

Когда разговор завершился, он пообещал точно передать сказанное другим.

В целом всё прошло удачно. Они убеждены, что выбрали путь сами. Они видят в этом выход из рабства. А это — мощная мотивация. Думаю, они действительно смогут обучить моих Эксплораторов, а затем и сами стать частью их рядов.

Глава 47

931 (178) 9 июля, Рим, Палатиум

Разобравшись немного с делами для тренировок лагеря Капуи, напомнили о себе и остальные дивизии Претуры. Впрочем я и не упускал их из виду, все время консультируясь по их новой деятельности как с самими преторианцами, так и с отцом, и иными советниками, кто мог помочь практически.

А работы много навалилось именно для разведывательных дивизий: Эксплораторов Претуры, коих не надо путать с теми что тренируются с Капуе, Инспекторов по сути являющихся контрразведкой и Политики, как сокращенно, я назвал политическую разведку.

Время теории прошло, что можно было объяснить - уже было разжевано. Теперь осталось делать, учитится, и улучшать.

Важную часть разведки обеспечивают сети осведомителей. Кто за идею, кто по личным соображениям, кто за деньги, так или иначе нужно было находить тех кто будет делится с интересной Императором информацией. А уж если напали на не болтливых, то нужно языки развязать. Методы в зависимости от обстоятельств были разные. И им вооружил преторианцев.

А чтобы всякая опасная ерунда не посещала разведчиков вооруженных такой опасной информацией и полномочиями, за ними будет следить Кустодии - внутренняя безопасность, которую уже вполне уверенно возглавил Валерий Нумий.

Инспекторы начали с налаживания отношений с влиятельнейшей частью военной машины - Ветеранами. Не стоит упускать из виду опытных воинов, и тем более обижать их. Пусть они тоже найдут свое место в системе. Когда-то они неплохо покуралесили со Спартаком показав что значит обездоленные опытные воины.

Римляне хорошо запомнили тот опыт, стараясь не перегибать сильно палку с ними. Хотя все равно сил для их обеспечения в полном объеме, трудновыполнимо при нынешних обстоятельствах.

У ветеранов никогда не бывает лишних денег, зато много связей с разными легионами Империи. Они так или иначе имеют неплотные, но все же общение с воспитанниками, инструкторами, и центурионами в лагерях.

И эта идея показала сразу же что была удачной. Ветераны восприняли это все как заботу о легионах, отлично понимая какая информация уходит наверх и что утаивается. Ушедшие из легионов они уже освободились от определенных обязательств по замалчиванию и утаиванию. Часто были и случаи мести нечистоплотным гражданам которые наживались на армии. Инспекторы показали себя очень чуткими слушателями, которые потом все тщательно записывали.

Именно ветераны и помогли указать с кем стоит пообщаться в легионах для получения более актуальной и полной информации.

Как бы не противились, но Инспекторам пришлось отправляться в провинции, для налаживания полевой работы и вербовки агентов.

Другое дело у военной разведки, хотя в начале им пришлось также плотно пообщаться с теми же ветеранами, но на другие темы. Более того, часть ветеранов даже мобилизовали для работы уже в рядах разведки. Но из Города много не высмотришь, поэтому они также вздохнув и помахав рукой Городу поехали на лимес для налаживания отношений уже с контингентом по иную сторону границы. Конечно же им предстояло еще много иной работы по выявлению потенциала недружественных соседей Империи. И дружественных тоже. Потому что все они друзья на определенный период. А вот чтобы этот период не сокращался резко и неожиданно, то стоило наладить отношения и найти друзей сочувствующих нам.

Добрая половина разведки отправилась на восток для работы с Парфией. Пока что было тихо, но на Востоке тишина обманчива. В отличие от прямолинейных германцев, чьи намерения читаются по лицу, парфяне куда тоньше.

Что же, работа эта не дает быстрых результатов, разведчки тут подобны пахарям которые сеют, и ждут всходы много месяцев спустя.

А вот для Политиков работа началась в Городе. Преторианцы и так имели немалый политический вес и взаимоотношения даже на уровне сенаторов. Однако, я наказал им действовать более деликатно, и наверняка. Не стоит вербовать всех подряд. Лишь тех в ком можно были уверены.

Но помимо этого я развернул на новом уровне осведомление через сервов. Частая ошибка хозяев воспринимать рабов как мебель. Оно понятно в некотором роде - чисто психологически надо настроить себя на то что тебе прислуживают не люди, не равные. И идеологию эту начали задолго до Аристотеля, который лишь красиво выразил мысли рабовладельцев.

Но, дело в том, что не все рабы согласны впитать это отношение к себе. Редко находится хозяин, который бы не имел обиженных рабов. Работа с ними, однако, была непростая. Эти типы редко доверчивы и готовы подпустить к себе для душевных разговоров чужаков. Поэтому нужны были посредники их же уровня, для доверия.

Также, при обсуждениях возникла идея: вербовать уже на рынках. По рабам уже более менее ясно кто их может купить. Может не адресно, а в плане класса. А посему, если кидать много-много семян, кое какие попадут в благодатную и желанную почву. Дело это тоже будет не быстрым. Лишь приступили к ней. Кое какие связи были налажены и с торговцами рабов. Все же, без их ведома вербовать рабов у них под носом не получится. А вот если знать кое какие их грязные делишки или подкупить, то можно получить доступ к дорогим рабам. И тут возникало очередная сложность - дорогие рабы, обычно, либо красивые, либо умные. Ну или все вместе. И даже просто красивые быстро понимали свое место и цену. А за бесплатно ни один из них не желал заниматься довольно сложной и опасной работой. Поэтому для них нужна морковка некоего освобождения и благополучия. Конечно достигнут этого не только лишь все, а скорее очень немногие. Но примеры должны быть.

И все же, хотя работа можно сказать только начиналась, я был доволен тем что стартовал еще одно важное для Империи дело.

***

931 (178) 11 июля, Рим, Эсквилинский холм, домус Лонгинов

Феликс неспешно выбрался из паланкина перед домусом Алии. Тётя зорко следила за его продвижением, не упуская возможности напомнить о себе — мягко, но настойчиво.

С их последней встречи она всячески старалась поддерживать родственные узы — через рабов передавала небольшие подарки, приглашения, весточки. Феликс хорошо понимал, чем вызвано такое внимание. И не только она одна — с тех пор как его возвысил Август, к нему потянулись и давние друзья, и малознакомые соседи, с которыми он в детстве гонял мяч во дворе. Даже члены семьи теперь наперебой старались подчеркнуть своё "уважение" к его уму и "восхищение" удачей.

С одной стороны, это было приятно. С другой — он ясно чувствовал фальшь. Слова и улыбки стоят дёшево, а в Риме всё имеет цену. Но как заметил Коммод: "Пользуйся ими — как они тобой.". В этом городе нельзя быть одному. Даже под покровительством Августа сам по себе ты никто. Город жесток и съедает глупцов. Здесь выживают те, кто умеет налаживать связи и имеет помощников. Может это все и выглядит не очень приятно, но если можно извлечь из этого пользу, то нельзя пренебрегать этим.

Входя в атрий навстречу тёте, Феликс размышлял, чем может быть полезна ему Алия — и чем он может быть полезен ей. В идеале, отношения должны быть взаимовыгодными. Но куда надёжнее — когда долг остаётся за другими.

— Феликс, мальчик мой! — воскликнула тётя, раскрывая руки для объятий. — Как же ты быстро мужаешь! Я так рада, что ты нашёл время для своей тёти.

— Как мог бы я забыть о такой доброй и заботливой родственнице? — с лёгкой улыбкой ответил он, обняв её. — В нашей семье неблагодарность не в чести.

Когда взаимные приветствия были завершены, Алия проводила племянника в триклиний — для беседы и отдыха.

— Ну, что расскажешь нового? — с любопытством спросила она, едва они устроились.

— Ты, вероятно, уже слышала про Кассу Конкордии? — весело приподнял бровь Феликс.

Тётя кивнула, одновременно сделав неопределённый жест рукой.

— Слишком много слухов… Я уж и не знаю, чему верить. Кто-то шепчет, что Император решил раздавать деньги нуждающимся и плебеям. Другие — что он заберёт всё золото у торговцев и патрициев для своих войн. Даже пересказывать всё — стыдно! Но что правда?

— Как всегда, глупцы бегут впереди глашатаев, путая всех, — кивнул Феликс. — На самом деле, Касса будет заниматься многим, но точно не безрассудством. Как ты знаешь, экономика в упадке. Чтобы её оживить, нужны средства — те, что пылятся в сундуках у богачей. Но никто не станет забирать их силой. Касса — дело добровольное. Кто захочет, тот сам принесёт.

— Но в чём смысл?! — недоумевала Алия.

— В росте, — усмехнулся он. — Деньги, вложенные в Кассу, будут возвращены по первому требованию, так обещал сам Император, и Сенат с ним согласился. Но кто не испугается и даст им поработать получит хороший доход. Лучше ведь, чем держать их без дела. На эти деньги Империя запустит множество новых дел. И от этого будет рост.

— Любопытно, — задумчиво проговорила тётя. — Это нужно мужу объяснить. Он что-то запутался…

— Коммод говорит, что со временем люди всё поймут. Да и спешки нет. Сначала нужно обустроить саму Кассу — её здание, учёт, хранилище. Всё должно быть надёжно. А кто вообще путает? Ведь с сенаторами уже всё согласовано — без скандалов и обид.

— Сенаторы молчат, — скривилась Алия. — Только своим приближённым что-то шепчут. А слухи пускают торговцы, иудеи, ростовщики. Да и христиане нашлись — болтают, будто Император соберёт всё золото Города и отольёт какого-то золотого тельца!

— Глупости, — скривился юноша. — Но могу сказать одно: что бы ни твердили — из злобы или невежества — Касса принесёт пользу тем, кто ею воспользуется. А те, кто громче всех кричит, останутся с пустыми руками.

— Почему же? — с любопытством спросила тётя.

— Касса будет приносить небольшую прибыль даже просто за хранение денег в ней. К примеру, вложишь десять ауреусов на год — получишь десять с половиной. А если не заберёшь, то на следующий год выйдет ещё больше. Кто первым внесёт — тот больше и получит. Я думаю, иудеи и ростовщики чувствуют для себя угрозу, потому и шумят.

— Верно, дорогой Феликс! — улыбнулась Алия. — Только они хитрее, чем ты думаешь. Поверь, кричат они для других, а сами будут первыми, кто отнесёт деньги в Кассу. Ведь она не только сохранит, но и приумножит их капиталы.

Феликс пожал плечами, ясно давая понять, что ему всё равно. Тем временем к ним подошла рабыня Алии с подносом. Увидев её, Феликс вспомнил её историю, взглянул на тётю и спросил:

— Тётя, а твоя рабыня всё ещё интересуется философией Августа?

— Да что ей понимать? — махнула рукой та. — Конечно, хорошо, что она отреклась от христианских глупостей, но разве рабам доступна философия? Мы с трудом её постигаем, а уж плебс и тем более рабы вряд ли способны. Но я ей не мешаю. Вдруг отмечена богами и они озарят её мудростью? Нам от этого только польза. Да и в доме прибавилось порядка. Послушнее стала, я довольна.

Рабыня безмолвно выполняла свои обязанности, не подавая вида, что слышит разговор. Наконец она удалилась, и тётя с племянником вновь принялись за неспешную беседу обсуждая новости Города, родню и знакомых.

Прошло немного времени, и в комнату вошёл муж Алии, глава дома, Квинт Лонгин. Это был слегка упитанный патриций, лет сорока с лишним, возможно ближе к пятидесяти. В коротко подстриженных волосах уже пробивалась седина. Однако он выглядел крепким — видно, что в прошлом служил в армии.

— А, Феликс! — с улыбкой приветствовал он юношу. — Рад видеть тебя. Ты нам всегда желанный гость.

— И вам долгих лет и здоровья, Лонгин, — почтительно кивнул Феликс. — Благодарю за радушие. Я рад быть в вашем доме.

Хозяин согласно кивнул, приняв приветствие, и уселся поблизости, присоединившись к беседе.

— Кстати, Квинт, — обратилась к нему жена, — Феликс рассказал, что назначен Августом одним из управляющих Кассой. Той самой, о которой сейчас так много говорят сейчас.

— Вот как? — удивлённо приподнял бровь Лонгин. — Мои поздравления, Феликс! Нам пока не вполне ясно, что значит Касса, но уверен что Август вознаградил тебя по заслугам. Может, расскажите и мне подробности?

Феликс неторопливо начал объяснять, какова роль Кассы и какое влияние она должна оказать на дела Империи. Алия же, в присутствии мужа, сразу сделалась сдержаннее и молчаливее, как и подобает добродетельной римской матроне.

Квинт быстро уловил суть и важность Кассы, задавая вдумчивые и точные вопросы. Было видно: хозяин дома искренне заинтересован.

— Видишь ли, Феликс, у меня есть пара вилл в Испании. Соседи не раз предлагали выкупить их. Раньше я не спешил, хоть и немного, но доход от них шёл. А вырученные деньги… что с ними делать? Август справедливо заметил: деньги должны идти в дела. Но куда их вложить было неясно. Теперь, похоже, ответ нашёлся. Скажу соседям, что ещё подумаю. Как только Касса заработает, то вложу свободные средства туда. Пока не появится дело повыгоднее пусть приносят хоть малую прибыль. Я ведь смогу забрать их в любой момент, верно?

— Мы с Императорами обсудили несколько разных вкладов, — пояснил Феликс. — Для разных нужд. Есть долгосрочные, на пять лет и более, эти с наибольшей прибылью, выплачиваемой ежегодно. Есть годовые депозиты, там доход будет поменьше. А есть и такие, что можно забрать в любой момент. Но, понятно, выгода там минимальна, ведь Касса не может полагаться на такие вклады.

— Понимаю, — кивнул Лонгин. — Значит, будем ждать, когда всё запустится.

— И прибыль будет одинаковой для всех? — впервые за разговор подала голос Алия.

— Как объяснил Август, возможны исключения. Особые предложения, утверждённые управляющими. В этих случаях условия могут отличаться от обычных.

Лонгин с хитринкой посмотрел на Феликса. Это уже была информация иного рода. Такой не делятся просто так. Значит, Императоры собираются использовать Кассу и как инструмент управления. Вознаграждать или наказывать. Мысль эта пронзила патриция неожиданным холодом. Ведь такая система укрепит власть Принципов куда надёжнее, чем сенатские декреты. Можно отказаться, но таким образом это покажет отношение к Императорам, от этого только потеряешь. Ведь другие не откажутся, и станут богаче. Подобные мысли лучше держать лишь при себе!

Надо бы как-то отблагодарить племянника за такие откровения.

— Это очень ценная информация, Феликс, — с хрипотцой в голосе проговорил Лонгин. — Мы признательны тебе. Чем можем отплатить за твою доброту?

Феликс задумался. Он понимал, что поделился важным. Запрета не было, но это не умаляло веса сказанного. Конечно, Августы рассчитывают торговать верностью. Но что мешает и управляющим воспользоваться этим умеренно, без злоупотреблений? Только зная это Август утвердил для них квоты на особые депозиты. Просто так их раздавать не позволят.

Феликс не был глупым. Изучив нрав Императора, он понял: квоты тоже испытание. Проверка на рассудительность. Но ради Лонгинов особый вклад выделить можно. Плата за информацию, и одновременно проверка, правильно ли он понял систему.

А что попросить в ответ?

В этот момент к ним вновь бесшумно подошла Фелиция, обновляя яства и вино. Взгляд Феликса невольно задержался на ней. Хозяин, наблюдавший за ним, усмехнулся.

— Алия, как ты смотришь, может в знак признательности подарим прокуратору рабыню?

Алия нахмурилась. Она сразу поняла, о ком идёт речь.

— Думаю, это будет уместно. Но какую именно ты собираешься отдать?

— Что может лучше показать наше расположение, чем личная рабыня? Скажем, вот эта.

Фелиция, всё ещё разливая вино по кубкам, едва заметно вздрогнула. Алия это заметила, поджав губы.

— Она мне дорога. Я к ней привыкла. Но разве пожалею что-то для племянника? Буду рада, если ты, Феликс, примешь её в дар. Надеюсь, она будет тебе полезна.

Феликс слегка опешил. Рабынь дарили нередко. Но личная, доверенная? Это было свидетельством исключительного расположения. Отказ мог бы быть воспринят как оскорбление. Да и хотел ли он отказываться?

Фелиция ему и впрямь нравилась.

— Вы чрезмерно добры ко мне, — склонил он голову. — Я признателен за ваш дар и обещаю заботиться о ней. Не беспокойся, тётушка. Я не причиню ей зла. И, если потребуется, постараюсь отплатить вам добром.

Квинт удовлетворённо кивнул. Всё вышло как надо. Алия, хоть и с грустью, посмотрела на Фелицию но, как умная матрона, понимала цену происходящего. К тому же Феликс ей был не чужд, она действительно благоволила ему. А рабыни на форуме не переведутся, можно найти по душе.

Весь вечер прошёл в тёплой беседе как деловой так и светской, обсуждая приятные истории. А позднее, сочтя, что пробыл у тётушки достаточно, Феликс с благодарностью покинул дом в сопровождении миловидной рабыни.

***

931 (178) 11 июля, земли роксоланов

Легат Августа с проконсульскими полномочиями, Публий Гельвий Пертинакс, вышел из своего шатра, оглядывая лагерь. Рассвет только начинал отступать под натиском июльского солнца, но утренний холодок ещё приятно обдувал лицо. Весь лагерь, однако, уже давно не спал — повсюду чувствовалось напряжение и предвкушение.

Пертинакс окинул взглядом равнину. Вдали, чуть более чем в миле, стоял укреплённый лагерь роксоланов который вобрал всю их оставшеюся мощь и сопротивление. В его взгляде сверкнуло хищное, почти волчье удовлетворение. Эти степные воины, наконец, решили дать открытый бой легиону — и это значило, что он сможет завершить кампанию одним мощным ударом.

После завершения операций на северной границе, где германцы оказались более покладистыми, Пертинаксу пришлось с ускоренным маршем продвигаться через земли языгов, по реке Тибискусе и далее к землям роксоланов. Флот Иструма довольно быстро переправил их в земли роксоланов. Пока он не достиг пределов роксоланской терры, его не оставляло беспокойство: слишком многое могло пойти не так.

И, как это часто бывает в войне, то, чего боишься — случается.

Кампания против роксоланов пошла наперекосяк с самого начала. Изначальный план, утверждённый в штабе в Карнунтуме, предполагал быстрый и относительно бескровный марш — подобно тому, как недавно были умиротворены языги. Предполагалось, что роксоланы, дезорганизованные и лишённые союзников, будут неспособны оказать серьёзное сопротивление.

Ошибались.

Немалую роль в этом сыграли союзники языги разбушевавшихся тут так, что никакие слова о мире уже роксоланами не слушали. Даже те селения что они прошли, вспыхивали восстаниями, бунтами, неповиновением, а воины бежали на восток туда, куда еще не дошла армия римлян и языгов.

Застигнутые врасплох, роксоланы вначале быстро сдавались. Но по мере того как время шло и продвижению мешали многочисленные мелкие стычки с бегством. Все это сильно меняло план, который требовал молниеносного захвата всех земель. Уже в июне по донесениям было ясно что все идет иначе. Но компанию остановить было нельзя.

После донесений, отправленных в Рим, от Императоров — Марка Аврелия и Люция Коммода — пришёл краткий, но недвусмысленный ответ:

"Земли роксоланов должны стать римской провинцией, открытой для поселения ветеранов. Роксоланов — изгнать в пределы провинции Сарматии. Тем, кто не подчинится — возмездие Марса. Императоры Марк Аврелий и Люций Коммод."

Это был приговор. Фатум роксоланов был предрешён.

Роксоланы попытались пробиться к восточным степным союзникам. Однако узкий коридор между верховьями Иструма и Карпатами уже в самом кампании был блокирован частями легионов из Мёзии и Дакии. Осознав, что попали в капкан, они собрали все свои силы для решающего сражения.

Их обычная тактика — набеги, обстрелы с коней и стремительное отступление — на этот раз не сработала. Языги, обеспечивая римскую пехоту, блокировали подступы, а сами не шли вперёд без приказа. Пока роксолансике вожди думали что можно сделать подоспел и Пертинакс с свежими силами. Полевое сражение стало неизбежным.

Всё складывалось к тому, что в этот день Рим снова продемонстрирует, что значит сила орлов.

Пертинакс перевёл взгляд в сторону. Недалеко стоял трибун Атрий Оптат, также вглядываясь вдаль. Легат подошёл ближе и негромко спросил:

— О чём задумался, трибун?

— Salve, dux! — приветствовал его Оптат и прищурился в сторону врага. — Думаю о том, какие это хорошие земли. Моя служба подходит к концу… Если Императоры сдержат слово, за эту землю стоит сражаться.

— Причём не только с роксоланами, — усмехнулся Пертинакс.

Оптат понял намёк и тоже усмехнулся.

— Думаю, у меня хватит связей, чтобы старого трибуна Атрия не забыли, когда пойдут списки на наделы.

— Я не забуду, — серьёзно ответил легат. — Но сперва эти земли нужно очистить.

— Gloria Romae! — сказал трибун, ударив себя кулаком в грудь.

Тактика была заранее согласована с легатами легионов. Сейчас всё зависело от точности исполнения. Пертинакс, плотно поев и отдав последние распоряжения бенефициарам и актарию [1], вскочил на коня и со своей свитой поскакал на невысокий холм, откуда должен был наблюдать за боем.

Враг уже готовился к столкновению. У роксоланов была не только конница. Линия роксоланского ополчения, неровная, но густая, выстраивалась на равнине, размахивая копьями и выкрикивая угрозы в сторону римлян. Бедно вооружённое пешие общинники смешивалось с небольшими отрядами более опытных воинов.

Самыми опасными были знать роксоланов — тяжёлая конница, вооружённая длинными копьями. Всадники были защищены чешуйчатыми панцирями - воины и их кони сверкали под утренним солнцем. Конница у них, конечно, была великолепна. Но — немногочисленна.

Пертинакс перевёл взгляд налево, на союзную конницу языгов. Их место — на левом фланге, и их задача — отбить фланговые атаки, не дать врагу ударить по бокам легионов.

Но у него была и вторая, скрытая цель.

Пертинакс не забыл, что многие из них лишь недавно сложили оружие. Их заносчивость раздражала. Он намеревался дать им понять: римляне — хозяева этой войны, а не партнёры по равноправному союзу. Поэтому будет хорошо немного проредить зазнавшихся союзников. Союзники не равны, особенно те, кто ещё вчера сам сражался с римлянами.

Наконец прозвучали трубы — сигнал к продвижению.

Римские легионы слитным шагом сделали шаг вперед. Шаг. Ещё шаг.

Медленно и неумолимо они двигались к ополчению. Со стороны роксолан начался залповый обстрел надвигающихся легионов. Но они мало вреда могли причинить.

Легионеры шли медленно, скрываясь за скутумами, над которыми едва выглядывал правый глаз над кромкой. В этом и скрывалась сила легионов. Вся тренировка легионера заключалась в том чтобы удерживая щит держать строй, наступать и отступать.

Расстояние между армиями составляло около двухсот шагов. По опыту Пертинакса, варвары редко выдерживали до конца — выдержка не была их добродетелью. Вот и теперь, едва легион прошел треть пути, роксоланское ополчение сорвалось в атаку лавиной, затопив равнину, крича и размахивая копьями.

— Глупцы, — удовлетворенно произнёс Пертинакс, наблюдая с холма.

Но легионеры не стали просто ждать. По сигналу из первых рядов были метко выброшены плумбаты — короткие дротики с утяжелёнными наконечниками. Это нововведение, продвигаемое юным Коммодом ещё со времён Карнунтума, получило одобрение. после полевых испытаний. Легионы прислушались к доводам. А тренировки и опыты показали что дело стоящее. Теперь каждый солдат носил по две плюмбаты, прикреплённые к внутренней стороне щита. Да, это было тяжелее. Но зато хорошо увеличивало шансы на выживание. Тем более что освободившись от плюмбат, легионеры становились чуть ловчее.

Синхронный залп нанёс ощутимый урон — даже сдержанный Пертинакс удивлённо приподнял бровь. Не медля, легионеры метнули вторую волну плюмбат — теперь уже почти в упор. Варвары ударили в щиты. Да разве это удар? Согнутые легионеры наученные правильно упирать скутум выдержат намного более сильный натиск. Тут же раздался крик центурионов:

— Gladii destringite! [2]

И римляне вытянули гладиусы, начали колоть тесня варваров назад.

Ополченцы, несмотря на потери, не рассыпались. Сблизившись с римлянами, они отбросили копья и выхватили мечи и кинжалы. Завязался яростный ближний бой. Добраться до римлян за щитами было трудно, но и самим легионерам приходилось нелегко: противники дрались с отчаянием обречённых.

Прошло около получаса. Первые ряды начали уставать, и центурионы подали сигналы на ротацию:

— Succedent![3]

Более свежие воины из второй линии шагнули вперёд, подменяя уставших. У варваров такой дисциплины не было. Их попытки смены людей разрушали остатки порядка. Вскоре стали видны десятки раненых с обеих сторон, но линия римлян стояла.

И тут в дело пошли конники. Роксоланы, понимая, что центр не прорвать, направили свою тяжёлую кавалерию во фланг. Это был решающий момент. Если не иметь собственной кавалерии и прикрытия, легионерам пришлось бы худо. Они хорошо воюют против двуногих копейщиков, но не против конных.

Пертинакс, наблюдая с возвышения, выжидал. Его взгляд метался между поднимающейся пылью и построением союзных языгов.

— Nunc![4] — коротко бросил он.

Сквозь низины, откуда они были не видны, пошли в контратаку конные отряды языгов. Их удар пришёлся во фланг роксоланской кавалерии. Те, кто ещё минуту назад рассчитывал на победу, внезапно оказались в клеще. Попытка развернуться захлебнулась в давке.

Началась беспорядочная схватка конных на фланге, а в центре бой всё ещё кипел.

Роксоланская кавалерия смогла развернуться в обратную сторону, гонимые языгами.

Но все равно, роксоланы проиграют, потому что у них нет того, что есть у римлян - резервы.

Роксоланы, видя что дела их плохи начали отступать к своему лагерю. Но они не могли также организованно, как сделали бы это легионеры. Как и часто бывает у варваров — бегство оборачивалось резнёй. Именно в этот момент, когда рушился строй, приходили самые страшные потери. Это повторилось и сейчас.

Толпы ополченцев, теряя последние остатки порядка, бросались к лагерю, цепляясь за своих, сбивая с ног, оставляя позади раненых и мёртвых. И всё же, кое-где, благодаря крикам старших воинов, сохранялись островки порядка. Вожди гарцевали перед своими, завывали в боевом исступлении, сдерживая панику.

Легионы продвигались медленно к лагерю. Из роксоланского лагеря начинают работать лучники, обстреливая передовые римские ряды. Решив не рисковать, Пертинакс дал команду на отступление. Лагерь с ходу взять было бы сложно. Но сегодня они хорошо проредили варваров.

Прозвучал сигнал труб: отступление. Легионы отступили с достоинством, сохранив порядок. Это был не побег, а разминка перед завтрашним боем. Варвары скалились, издевались и выкрикивали оскорбления восприняв этот отход как трусость римлян.

— Что нам до лая тех, кто завтра будет мёртв? — бросил один из ветеранов, очищая гладиус.

Осмотрев еще раз поле битвы, Пертинакс обратился к окружающим его бенефицариям:

— Зовите старших в штаб, нужно обсудить тактику на завтра! - кратко приказал, направляясь в свою палатку.

Второй день

Вчера вечером было проведено изучение лагеря роксоланов. Они расположились на холме, и атаковать его с ходу было бы чревато значительными потерями. Пройдя через войну с маркоманами, Пертинакс был чувствителен к потерям и предпочитал не рисковать там, где можно их избежать.

Именно поэтому он решил неспешно, но верно истребить силы роксоланов. Вчерашний бой дорого обошёлся варварам, и теперь им будет трудно обороняться в лагере. Хотя и это было бессмысленно. Нельзя победить врага, отсиживаясь в лагере. Он читал заметки Гая Юлия Цезаря о Галльских войнах и осаде Алезии. Тогда вождь галлов имел основания для обороны, ожидая помощи извне. Но теперь к роксоланам никто не придёт на помощь.

Всё это время римляне обустраивали позиции для баллист и скорпионов. Сами легионы были стянуты к лагерю роксоланов — для охраны артиллерии, давления на варваров и перекрытия путей к бегству. Сил для полного окружения не хватало, но основные направления были надёжно прикрыты. Главное преимущество сарматов — кавалерия, оказалась лишенной манёвров, запертым в осаде.

К полудню все приготовления были завершены, и артиллерия начала неумолимо обстреливать слабые места лагеря.

Лучники роксоланов попытались было отстреливаться, но вскоре поняли тщетность — римляне находились вне досягаемости. Артиллерия безнаказанно и методично уничтожала всё, что можно было достать. Хотя потери в стане врага были незначительны, психологическое давление было сильнейшим. Обстрел говорил одно: оставаться в лагере — значит ждать смерти.

Спустя два часа варвары не выдержали и ринулись в сторону орудий. Пертинакс усмехнулся. Именно этого от них и ждали.

Легионы, прикрывавшие артиллерию, приняли удар. Варвары яростно наступали, а римляне медленно отступали. Баллисты и скорпионы спешно оттаскивали в тыл. Легионы пятясь в боевом порядке вели варваров за собой.

Видя это, алчные до славы роксоланские вожди вывели свои дружины из лагеря и бросили её в атаку.

Римляне продолжали отступать. Наконец ловушка сработала.

— Сейчас! — дал команду Пертинакс.

Из флангов ринулись языги, окружая вышедших из лагеря варваров. Манёвры удались. Теперь не о чем было беспокоиться. Резервные силы были направлены к ослабленному лагерю.

Роксоланы яростно сопротивлялись, стараясь продать свою жизнь подороже. Но Марс сказал своё слово. В лагере вспыхнули пожары.

Пертинакс смотрел на всё это уже без прежнего азарта. Теперь всё было предсказуемо. Языги схватились с лучшими силами роксоланов, и там развернулась жестокая сеча.

Судьба племени роксоланов была решена. Конечно, они ещё будут оказывать сопротивление. Но сил для этого уже нет. Всё будет исполнено по слову Августов.

————

1 - beneficiarius — солдат, освобождённый от обычной службы для выполнения специальных поручений при штабе высшего командования. actarius — писец при штабе (возможно даже суровые как Бодров), сопровождающий командира и фиксирующий приказы, иногда исполнявший функции связного.

2 - Gladii destringite! - Выхватывайте мечи!

3 - succedent - заменить

4 - Nunc - сейчас!

Глава 48

931 (178) 14 июля, Рим, Палатиум, зал совещания Курии Порядка

Для себя я отметил: самые нужные проекты отнимают больше всего сил и нервов. Чем фундаментальнее сектор, тем он сложнее для преобразований, консервативнее и требует больше дипломатии и компромиссов.

Это я теперь так рефлексирую, немного разгружая голову после многочасового обсуждения аграрной реформы. А ведь, по сути, в этом направлении ещё ничего толком и не было начато. Что же мы решили изменить в устройстве сельского хозяйства? Задача заключалась в создании агрономной службы — органа, который бы обслуживал и контролировал качество обработки земли.

На деле это оказалось весьма прогрессивной идеей. Подходов к её реализации предлагалось множество: радикальный, зональный, эволюционный, даже революционный. Но большинство предложений советники справедливо отклоняли, приводя убедительные доводы. То сопротивление выказали бы магнаты, то свободные граждане, то другие заинтересованные участники.

Понимая, как легко здесь ошибиться, я стал приглашать на совещания отца. Он был загружен множеством иных дел, поэтому продвижение шло неторопливо.

К тому же я хотел наконец получить хотя бы предварительные результаты по экспериментам с колонатом. Но это возможно будет лишь после завершения текущего сельскохозяйственного сезона.

Во всём этом просматривалось одно — в ближайшее время прибыли ждать не стоит. Это было чистое служение общественному благу. К тому же всё упиралось в отсутствие единой системы измерений. С этим — настоящая беда: провинции и регионы нередко пользовались своими странными мерами, что добавляло хлопот сборщикам и затрудняло управление. Эту задачу я решил поручить Университету — туда, наконец, собрались лучшие умы Империи. На днях предстояла встреча с ними, и уже для нее нужно было набираться терпения.

Но ждать обученных кадров можно долго, а улучшения нужны уже сейчас — хотя бы в том, что возможно. Отсюда и возник главный вопрос: что реально можно изменить в ближайшее время?

На прошлом совещании отец дал разумный совет: начать преобразования на наших собственных землях, по примеру колоната. Всё равно насильственное внедрение новшеств — путь к бунту. Крестьяне — не тот люд, что склонен к риску или экспериментам. Значит, будем сеять доброе, разумное, вечное собственным примером — как того требует "mos maiorum".

Вот в таких размышлениях я и сидел во главе стола, рядом с советниками проекта Сатурна, пока наконец не вошёл мой отец, Марк Аврелий. Советники тотчас поднялись со своих мест, приветствуя Императора. Я тоже встал, выражая сыновью почтительность. Когда формальности были соблюдены, отец, усевшись рядом со мной, спросил:

— Сегодня мы уже можем говорить конкретно? Что и как должно работать? Про наши домены можете не упоминать.

Советники молча уставились на меня. Я махнул рукой:

— Лучше всё проговорим. Так будет понятнее. Леонид, тебе слово.

Довольно пожилой советник Леонид был полуримлянином: имя он получил от отца-грека. Это как раз тот редкий случай, когда человек вобрал в себя лучшие качества обоих народов — прагматизм и деловитость римлян, но при этом с ярким воображением, широты мысли и изобретательностью греков. Мой отец, впрочем, с уважением относится к грекам и их достижениям. Когда-то римляне смотрели на греков свысока, сознательно отмежёвываясь от них. Но начавшееся ещё до правления отца, Антонином Пийем, слияние греческой и римской культур благотворно влияло на развитие общества.

Единственное, чего я не мог не заметить и что отвергал, — это бездумное перенимание чужих черт. У греков, надо признать, хватало и отрицательных. А поскольку в прошлой жизни мне довелось жить как раз на стыке таких же заимствований — в области культуры и мировоззрения — я особенно остро ощущал, насколько многое в них было наигранным.

Наверное, самым наглядным, самым распространённым и откровенно раздражающим была мода на пышные греческие бороды. Даже мой отец носил такую благообразную окладистую бороду. Увы, в этом вопросе я был внутренне солидарен с римлянами — и, если уж на то пошло, с Петром Первым. Впрочем, свои соображения я держал при себе. Хотя даже сейчас меня слегка раздражала привычка Леонида задумчиво поглаживать свою седую бороду. То ли он прятал в нее глупость головы, то ли, наоборот, вытягивал в голову мудрость волос?

— Мысль, предложенная благородным Августом Коммодом — создать службу, помогающую управлять хозяйствами, — весьма мудра, — произнёс он с важностью. — И мы все согласились, что её необходимо учредить. Вопросы возникали не в том, стоит ли, а как именно? И чем она должна заниматься? Мы немало рассуждали об опасностях, которые могут подстерегать любые благие начинания.

Отец внимательно слушал, не перебивая. Он не любил пустых речей — как, впрочем, и я. Видимо, нечто подобное разглядел в наших взглядах и сам Леонид.

— Эти службы должны помогать виллам, хозяйствам одного или нескольких муниципиев — в случаях, когда они расположены рядом и ими удобно управлять совместно. Первая их обязанность — изучение состояния земель: сбор сведений о плодородии, урожайности, о том, какие культуры выращиваются, и каковы изменения по годам — к лучшему или худшему. Все эти данные будут вноситься в особый полевой учет — registra agrorum. В будущем каждое хозяйство будет обязано иметь такой документ, liber agrorum. Без него обработка земли станет невозможной. Хотя это — дело отдалённого времени. Пока что подобные ограничения были бы преждевременны и вредны.

— Думаете, хозяева так просто сообщат истинные данные об урожае? — хмыкнул отец. — Скорее сунут немного серебра, чтобы записали то, что им выгодно.

— Увы, это возможно, — кивнул Леонид. — Но если один солгал — это легко, а когда многие пытаются солгать одновременно, согласия между ними не может быть. Не сразу, но мы сумеем разобраться. Именно для этого и нужны единые меры, о которых упоминал Август Коммод.

— Это дело нелёгкое, — вздохнул я. — И времени, и терпения потребует. Но со временем, думаю, научимся отличать подлинное от лжи. А новые меры — хотя бы затруднят обман.

— Или ещё сильнее всё запутают, — сухо заметил отец. — До истины будет еще сложнее добраться.

— Так и будет. Потому и распорядился: пусть первое время ведут учёт в обеих мерах — в старых и в новых. Пока народ не сведёт одно с другим.

— Тогда уж и хитрец не ошибётся, — усмехнулся отец, но без веселья.

— Истина всё равно откроется, рано или поздно.

— Пусть будет так, — махнул он рукой. — Земли будут мерить, урожай — считать. Всё, что ли?

— Не только. Земля будет описана: глинистая, жирная, сухая, болотистая — какая она. Сколько влаги даёт небо, сколько — солнца. Что за беды приходили, и в какие месяцы. Всё это — не праздное.

— Это разумно, — кивнул отец. — С таким знанием проще управлять. И, может, труднее будет утаить правду.

— Тем более, что на наших землях мы сами распорядимся — правду не скроешь. А оттого уже и с других спросить можно. Позже.

— Сложно будет. Но вы, как я понял, не спешите вершить всё сразу. Может, тебе, а может — тем, кто после тебя, и удастся задать обоснованные вопросы. А что кроме того? Неужто только это поручено вашим людям?

— Нет, нет, Августейший, — заверил Леонид, — следующим делом службы займутся землями для наблюдений. Там, где аграрии будут следить за всходами разных злаков, плодов и за приплодом скота. Из них станут выбирать те, что крепче, слаще, плодовитее. Ваш сын назвал это красивым словом - селекция. Август справедливо заметил: раз мы, разводя скот, всегда отбираем лучших, то почему не поступать так и с полевыми культурами? Семена и молодняк можно будет затем передавать хозяйствам — это укрепит общее дело. И вести на этих полях разные опыты, о которых станет докладывать Университету. А он, в свою очередь, пусть делится мудростью и замыслами, дабы римская земля давала больше. Вилликусы страшатся новшеств — и не без причины. Неудачный урожай ведёт к долгу, голоду, потере достоинства. Но если на малом поле испробовать лучшее — обработку, семя, порядок — и показать соседям, то иные охотнее примут перемены. Пусть видят делом, а не словом.

Да, пришлось осторожно намекнуть на возможность отбора культур. Пока у нас нет ясного знания о природе наследия, но, кажется, люди по опыту уже применяют интуицию в этом деле. Отец кивал, внимая особенно тем мыслям, где слышалась польза, проверенная римским духом.

— И ещё, — продолжал Леонид, — мы полагаем, что службы могут помогать с распределением труда. Есть виллы, где рабы стоят без дела, а в соседних — не хватает рук. Страдают оба. Но если служба узнает, кто может дать, а кто просит, — можно передавать людей от одного хозяйства к другому, временно. И сами службы будут учитывать где больший спрос, где больше работают, где нехватка. Также можно вести учёт и неиспользуемой земли. Если хозяин есть, а разумного вилликуса нет, или знаний не хватает, пусть сдаст участок тем, кто в силах возделать. Не всякий господин умеет договариваться с другим — а через службу проще.

— Попробовать стоит, — медленно проговорил отец, сжав губы. — В этом есть разум. Вреда не вижу, а если будет польза, то тем лучше.

— Да, Император - кивнул Леонид - Также хотим предложить opera pro vectigal - труд взамен налогов. Можно зачесть в счет налогов хозяйству, если он предоставил рабов иным хозяйствам, а сами не получили помощи. Нормы установим в зависимости от земель, по паспорту. В этих случаях будет выдаваться табула, заверенная муниципием и агрономом.

– А если латифундии будут скупать рабов, чтобы другим не хватало и сдавать тем, кому не хватило? - задал очередной каверзный вопрос отец - они тогда и послабления получат и свои земли обработают. Или могут калечить соседских рабов. Думаю, немало злоупотреблений возможны в этот деле.

— Это разумное опасение, отец. Поскольку мысль пришла недавно, то это ослабление мы еще обсудим отдельно. Разумность в ней есть, но нужно будет рассмотреть подробнее, чтобы не злоупотребляли. Да и не срочная для работ. Пусть сначала опробуют обмен работой. Без этого, дальнейшие рассуждения преждевременны.

— Согласен, — кивнул отец. — Продолжай, Леонид.

— Помимо полей селекции, службы возведут мастерские. В них будут изготавливать, чинить и продавать инструменты, необходимые в хозяйстве. Также там будут проводить опыты, подобно тем, что будут в селекционных землях, только направленные на ремесленную часть земледелия. Мы обсуждали, что не везде применяются лучшие орудия — как, скажем, новые плуги. Мастерские позволят распространить такие орудия повсеместно, сделать их доступными. В особых случаях они смогут снабдить инструментом те хозяйства, где наблюдается нехватка. А возврат будет произведён частью урожая, чтобы земля не простаивала и налоги не страдали.

Основа этого предложения была в примере далекого СССР с их МТС. Но внедрить их с кальки, невозможно. пришлось адаптировать к текущему производственному уровню. Уверенности нет, но предчувствия все же хорошие. Беда повсеместная - нехватка инструментария, и худое их качество, что требовало немало сил и времени для починки и создания новых.

Затем Леонид рассказал о просветительной стороне службы — обмене опытом. Идея родилась из воспоминания об изначальной функции ВДНХ. Он отметил, что редко встречаются талантливые мастера. Пусть и не книжные учёные, — но истинные новаторы, которые работают в одиночестве. И если их труд останется одиночным, неведомым, пользы обществу не будет. Станции могут стать центрами такого развития: сначала в пределах муниципия, затем — целых регионов и провинций. Отчёты, передаваемые в Университет, позволят осмыслить накопленный опыт и, возможно, передать удачные решения другим землям.

Для управляющих имениями будут проводиться краткие семинары — по сезону, не чаще, но с чётким и ясным изложением новых методов. Также службы будут распространять циркуляры с описанием «лучших практик», чтобы любое достойное новшество не терялось. Так мы сможем продвинуть и агрономию как науку, и её ремесленную часть, которая ещё только пробуждается.

Ещё одной важной функцией службы станет сотрудничество с Университетом в области изучения болезней растений и животных — fitopatologia. Вредители, гниль, засуха и иные бедствия требуют знания и поиска способов борьбы. Особенно важно — открытие новых методов возделывания полей. В Риме известно трёхполье. Но я помню, что существует и четырёхполье. Только, хоть убей, не могу вспомнить, какие культуры там применяются и как чередуются. С одной стороны печально, а с другой стороны уж слишком подозрительно и неубедительным будет объявление о нем, как каприз, а не наука. С какой стати юный Август заявляет что можно так хозяйствовать? Это уже не философия, тут без примера никак не доказать. Пусть они сами откроют это. Если указать верное направление, результат придёт. Пусть через пять лет, пусть через пятьдесят — это не столь важно.

Наконец, Леонид упомянул о пользе наблюдений за погодой и временами года. Если службы станут записывать дни дождей, солнца, ветров, можно будет собрать данные, из которых возникнет знание. Сам я в погоде не разбираюсь, и никогда не пытался. А народные приметы — возможно, часть из них верна, но прочее — просто суеверие. Надо различать истину и пустое.

— Так же, в сочетании с селекционными полями и мастерскими, будет полезно строить и хранилища, — вдруг предложил я. — Важно искать новые способы хранения урожая. Что толку собрать богатый плод земли, если он сгниёт или станет добычей мышей? Хранить можно по-разному. Нужно испытывать разные методы для зерна, фруктов, овощей, сена, мяса и прочего. Хранилища всё равно будут нужны для семян, отобранных на селекционных полях. А кроме того, это шаг к созданию имперских запасов.

— Дельная мысль, — согласился отец.

Советники заскрипели стилусами, занося слова в восковые таблички.

— И ещё, — заключил Леонид, — со временем необходимо будет развить надзор закона. Пока об этом рано говорить, но мы должны прийти к единому порядку в управлении имениями и использовании труда. Нужна защита от нарушений и произвола, составление своего рода кодекса доброго управляющего. Всё должно основываться на практике: что приносит пользу — то одобряемо, что вредит — порицаемо. Если чрезмерные наказания рабов ослабляют хозяйство, значит, от них лучше отказаться. Но и рабов следует воспитывать так, чтобы не возникала нужда в дурном обращении.

— Да, — кивнул отец. — Это согласуется с учением стоиков. Мы признаём необходимость рабов. Но они тоже люди. Издевательство над ними — не дело разума, а дело гнева, и потому должно быть осуждаемо.

После этого мы перешли к обсуждению того, что можно предпринять в ближайшее время: где и как испытать первые замыслы. Решили ограничиться Европейской частью Империи, оставив Восток, Египет и Африку на будущее.

Закончив заседание, я вздохнул с облегчением: не думал, что в древнем мире бюрократии окажется не меньше, чем в прошлой жизни. Но в то же время ощутил тихое удовлетворение: мы положили начало ещё одному важному делу. Без продовольственной безопасности нет Порядка. Я не знал точно, какие перемены климата придут и когда, и как они повлияют на судьбу Империи. Но был уверен в одном: лучше постелить солому заранее, если это возможно.

———

1 - "mos maiorum" - «нравы предков». Следовать mos maiorum — значит быть добродетельным, достойным гражданином и хорошим главой семьи. Отсюда выражение: "Non contra legem, sed contra mores" — "Не против закона, но против нравов". Это не просто "делай как предки", а ценностная система, где авторитет исходит от традиции, а не от текущей власти. Но если императорская инициатива успешна и оформлена в духе традиции, она может сама войти в mos maiorum — задним числом, через признание. Mos maiorum — не "следуй за авторитетным консулом", а "поступай так, как было заведено вечно и правильно". Источник авторитета — прошлое, а не личности настоящего. Август, первый принцепс, очень грамотно маскировал свои реформы под «возвращение к нравам предков» (res publica restituta). Он создавал новое, но называл это возрождением старого. И спустя поколение это стало новой нормой. Если служба создаётся не по приказу сверху, а как успешный и достойный подражания частный пример, она может стать моральным образцом для всего общества. При этом она не насаждается, а естественным путём входит в свод нравов — как дело, достойное подражания, уважаемое, одобренное временем и традицией. В общем, непростой и порой гибкий общественный римский инструмент.

***

931 (178) 15 июля, Рим, Палатиум

Быть римским Императором, наверное, многим кажется сладкой жизнью: пиры, нега, гладиаторские игры, беззаботное существование. Но истина иная. Конечно, лучше быть патрицием, чем плебеем, а плебеем — чем рабом. Однако Принцепс обязан быть первым во всём: в трудах, в решениях, в бремени ответственности. В противном случае сама его должность превращается в пустую оболочку. Возможно, когда-то в будущем власть обмельчает, Императоры начнут искать удовольствий вместо дел, и оттого Империя покатится к упадку.

Но сейчас и я, и отец неусыпно следим за всеми делами, чтобы держать руку на пульсе жизни державы. Многозадачность выматывает: постоянная смена тем, необходимость разбираться то в законах, то в армейских вопросах, то в хозяйстве. Иногда кажется, что и сам Цезарь превращается в своего рода механизм, перебирающий тысячи мелких забот. Возможно, это лишь мы с отцом такие. Но, думаю, все великие Принцепсы были заняты нескончаемым ворохом работы.

Я ловил себя на мысли: а можно ли всё это хоть немного автоматизировать? Но, пока ничего путного не придумал. Уверен, что что мы решаем такие задачи, которые могут успешно решится и без нас. Но тут же одёргивал себя: опасное стремление. Ведь если окажется, что большая часть дел и без нас могла быть решена, то неизбежно возникает мысль — зачем же тогда мы нужны? Думаю, это многим приходило в голову, а потому и оставляли так, как есть. Лучше, мол, терпеть десятки пустых хлопот, чем однажды осознать свою ненужность.

Вот и сейчас я в легком мечтательном настроении рефлексировал о бытие Принципеса, сидя в зале где собрались как советники Мидаса, архитекторы Рима, военные инженеры, я, отец и рассматривали проекты каструмов Кассы.

Я с лёгкой иронией мысленно вопросил: неужели даже здесь не смогли решить без нас?

Архитекторы вещали о принципах Витрувия: прочность, польза, красота. Военные согласились в вопросах прочности, но несколько прохладно отнеслись к красоте. Для них красота в утилитарности и порядке.

Все же было правильно привлечь как военных так и городских архитекторов. Все этот проект это сочетание как военной надежности и практичности с городской утилитарностью и красотой.

Архитектор Луций развернул восковую табличку. На ней был план — строгий, правильный, почти как у военного лагеря, но без излишней тяжести.

— Вот проект хранилища Кассы, — начал он. — Прямоугольный периметр, стены из камня, бетона или кирпича. По углам лёгкие башни для сторожевых постов. Внутри — двор, вокруг него ряды помещений: кладовые зерна и подземный для серебра, архивные залы, комнаты писцов. У входа — приёмная, где можно вести записи и выдавать расписки.

— Эта стена должна быть особенно укреплена, разделяя общественную часть от рабочей. – уточнил я.

— Да, мы учтем это - согласился архитектор. — Далее вот возможные подключения к акведуку, если таковой имеется в городе. Но есть указания и для выкапывания колодца.

— Верно, каструм должен, в случаи нападения выдержать осаду, до прихода помощи. А поэтому обеспечен для недельной защиты. Даже есть весь город падет, то Касса будет последним зданием которые захватчики смогут взять.

— Тут мы предусмотрели и скрытую камеру в подвале, где можно будет спрятать ценности. Если ее завалить - будут откапывать месяц.

Отец нахмурился.

— А не слишком ли громоздко для провинции? Не все города осилят постройку такого масштаба.

— Мы думали об этом, — ответил Марцеллин. — План один, но размеры можно варьировать: для колонии — больше, для маленького муниципия — меньше. Главное, чтобы везде форма и порядок были одинаковы, чтобы всякий человек, переступив порог, сразу узнавал здание Кассы, как храм.

Советник Мидаса, как всегда, вмешался осторожным голосом:

— Но ведь это удорожит стройку. Сколько таких хранилищ вы хотите возвести?

— Столько, сколько нужно, — сказал я. — Иначе это будет не система, а пустая затея. Касса должна быть в каждом центре — чтобы люди знали, куда обратиться.

Отец поддержал:

— Правильно. Если мы хотим, чтобы народ верил в порядок, у него перед глазами должен быть его знак. Стены, табулы, охрана. Чёткая печать на каждой расписке.

Советники заскрипели стилусами. Я же поймал себя на мысли, что смотрю на эти чертежи почти с уважением: строгие линии, ровные дворы, ничего лишнего. Почти как каструм — только вместо солдат хранится благосостояние Империи.

И вдруг я чуть не усмехнулся: в прежнем мире последним прибежищем от врагов часто становилась церковь, а теперь я сам утверждаю здание, где убежищем станет банк! Абсурд, достойный смеха, но понятный лишь мне.

В этот момент я понял что закладываю основание нечто большему в этой истории, и она возможно уже никогда не будет знакомой мне. Империя, которую я вижу, уже не та, о которой читал когда-то. Она становится иной — чужой, но и моей.

На миг кольнула тоска по прошлой жизни. Она казалась теперь далёкой, будто я гляжу на неё сквозь мутное стекло: вижу очертания прежнего мира. И всё же — отдельные факты всплывают удивительно чётко. Странно! Словно кто-то осторожно расставил внутри моей памяти вехи, чтобы не дать мне забыть совсем.

Может, со мной действительно поработали — не случайность, а чья-то воля? Я вздохнул, потому что просто устал думать на тему своего переноса. Подобные размышления вели в пустоту. Ни понять, ни изменить этого нельзя. Нет возможности понять как попал в этот мир.

Да и стоит ли? Когда я сосредоточился на цели — преобразить Империю, упорядочить хаос, вдохнуть в неё новый разум — всё стало яснее. Мысли обрели форму, путь — смысл. Да, задачи тяжёлые, усталость гложет, но с каждым новым препятствием приходит то старое чувство азарта, которое я помню ещё из прошлой жизни: радость борьбы с невозможным.

— Возможно, стоит заложить и прокладывание тайных проходов в стене или даже вне города, — предложил я. — В этом случае осаждённые смогут дать весть о себе ближайшему castello или castrum, а также пополнять запасы.

Присутствующие замерли, обдумывая моё предложение; инженеры переглянулись. Советники выглядели озадаченно, отец — удивлённым.

— Проходы бывают разными, Август, — ответил архитектор Луций. — Есть узкие выходы, знакомые всем — скажем, к реке; есть скрытые ходы, о которых знают лишь посвящённые; бывают и подземные пути. Подземные пути крайне полезны в военном деле. Но мы понимаем: здесь нам нужно создать хранилище, гражданское учреждение, укреплённое. Лишние ходы — лишние уязвимости. Лучше удвоить гарнизон или устроить сигнальные башни. Какой именно выход предпочёл бы Август?

Пока я раздумывал, военный инженер задумчиво высказался:

— Тайные ходы… Хорошо, если точно знаешь, кто ими выйдет. Но как только враг узнает о них — он войдёт первым. Может, лучше предусмотреть сигнальные башни и дополнительный резерв воды?

Советники осторожно высказались в том же скептическом духе: сооружение гражданское, и замысел таит опасности. И всё же — идея необычна, но здравый смысл присоединился к сомнению.

— Можно заложить скрытый проход, ведущий не наружу, а в нижние склады, — наконец сказал Луций. — А при необходимости из них можно будет прорыть путь. Так будет безопаснее.

Этот вариант устроил всех. Я, подумав, решил, что действительно не все Кассы окажутся в опасных провинциях. Наша задача — успокоить народ, показать опору порядка, чтобы людям не приходилось бежать и прятаться. В Италии можно быть спокойным; здесь разве что одиночные разбойники осмелятся на авантюру, и для этого тайные ходы не нужны.

***

931 (178) 20 июля, Рим, зал заседаний в Палатиуме

На миг я замер перед дверью, за которой слышался гомон голосов, перебиваемых горячими спорами. Отец, шедший рядом, почувствовал моё волнение и взглянул снизу вверх. За последний год я вымахал из подростка в юношу — рядом с ним теперь стоял уже не мальчик, а высокий Цезарь. Хотя и до этого был не мелким.

— Не волнуйся, — сказал он негромко, положив руку мне на плечо, с лёгкой улыбкой.

— Да я и не волнуюсь сильно, — ответил я тем же тоном. — Бывали выступления и посложнее.

— Пусть свершится, что должно, — произнёс он почти торжественно.

Двери перед нами распахнулись.

Внутри зала кипела жизнь: философы, грамматики, учителя риторики, математики и медики — все собранные со всей Империи — спорили, доказывали, жестикулировали. В тот миг, когда мы переступили порог, глашатай — praeco, ударил посохом о мраморный пол и громко возгласил:

— Augusti adsunt![1]

Гомон стих. Все головы обернулись, и почти одновременно, присутствующие поднялись. Лишь шелест падающих складок тог прошел по залу. Мы прошествовали на свои места и, сдержанно поклонившись собравшимся в знак уважения, уселись.

Я с любопытством рассматривал присутствующих — людей, представлявших цвет науки и образования в пределах Империи.

Конечно, наука жила и развивалась и за её пределами, на далёком Востоке, но сейчас меня интересовали лишь те, кто принадлежал к нашему миру — Pax Romana.

В просторном зале всё было приготовлено для учёного собрания. Вдоль стены стояло armarium с аккуратно разложенными свитками — трудами по философии, медицине, истории и иным наукам. Конечно, это была лишь капля в море написанного, но, быть может, кому-то из мужей понадобится свериться с древними мыслями.

Посреди зала поставили ступенчатые скамьи, subsellae, в несколько рядов, каждый выше предыдущего, чтобы всем было видно оратора. Даже здесь учёные, по старой привычке, собирались по землячествам: греки держались ближе к себе, римляне — особняком, восточные мужи, возможно из Сирии и Палестины, — чуть поодаль, в длинных одеяниях и с бронзовым блеском кожи. В воздухе стоял запах воска, чернил и старого пергамента.

В двух углах стояли tabulae dealbatae — выбеленные доски для записей, чтобы учёные могли наглядно пояснять свои доводы. Скрибы, держа наготове стилусы, были готовы фиксировать каждое значительное слово и решение.

В дальнем углу разместились слуги — они следили за водой и вином, приносили лёгкие угощения, чтобы поддерживать силы присутствующих. Разговоры стихли и возобновлялись то на латыни, то на греческом, и зал наполнялся шепотами, напоминающих учеников перед экзаменом.

Когда Марк Аврелий поднялся, в зале стихли даже шёпоты.

— Приветствуем вас, мужи учёные! — воздел руку отец. — Рады видеть, что вы, оставив на время свои занятия и труды, откликнулись на наш призыв. Цель этого собрания вам известна: мы намерены воздвигнуть достойнейшее вместилище разума и знаний — то, что станет прибежищем науки, её домом и опорой. Но одного желания мало. Необходимы ваши умы, опыт и усердие, чтобы понять, как должно быть устроено это дело. Какие знания истинны, а какие — пусты. Нам надлежит отделить зерно от плевел, соединить лучшие традиции и воплотить их во благо Империи и будущих поколений.

Учителя зашевелились, заговорили вполголоса после этого заявления. Не сказать, что Империя пренебрегала значением и положением людей науки — нет, их уважали. Но всё же они редко удостаивались особой, тем более централизованной поддержки.

Возможно, в этом сказывалась и греческая традиция: греки занимались науками, но более всего их влекло созерцание и стремление постичь суть вещей — то, что римлянам казалось излишне отвлечённым. Мы же, римляне, ценим прежде всего пользу и дело: то, что укрепляет армию, государство и жизнь граждан.

— Стремления Августов благородны, — поклонился седовласый старик с благородной осанкой. — Меня зовут Каллистрат, я тутор из Александрии, преподаю грамматику и философию, ученик покойного Панкра́тия и философа Ари́стона. Учился у Дионисия из Мусеона, что был последователем Герона. Мы — люди науки и служители Муз — рады, что Принцепс обратил взор к дарам Афины. Но позвольте спросить: что именно вы желаете воздвигнуть?

Он говорил неторопливо, будто напоминая, что родина его — древнейшая кормилица наук. С тем особым достоинством, что отличало старых учителей, привыкших вести диспуты под колоннами Мусеума.

— Есть Академия в Афинах, и по сей день живо учение Платона. В Александрии — Мусеум, где хранится мудрость мира. Есть и иные школы — стоиков, перипатетиков, врачей и астрономов, где изучают Аристотеля и Гиппократа, где грамматики толкуют Гомера, а геометры спорят о числе сфер. Если Рим вознамерился воздвигнуть ещё одну школу — не будет ли это излишеством? Ведь не от множества зданий рождается мудрость, но от учеников, способных понимать и хранить её. Мы, конечно, охотно поможем, но в чём же ваш замысел?

— Что же, Каллистрат, — ответил Марк Аврелий с мягкой улыбкой, — мы понимаем: не всё, что говорилось о нашем замысле, дошло в верном виде. Людям свойственно украшать или искажать услышанное.

Он сделал паузу и повернулся ко мне:

— Пусть, сын мой, Коммод Август, сам изложит цель, о которой уже сказал на празднике Януса. А потом ответим на ваши вопросы.

Я кивнул. В этом собрании не требовалось пышных слов — здесь нужны были мысли. Я поднялся и, стараясь говорить ясно, без пафоса, начал объяснять идею Университета: не школы для немногих, а системы, где знания упорядочены, проверены и доступны тем, кто достоин их усвоить.

В начале моего выступления греки слушали с лёгкой иронией, почти снисходительно. Точнее на их лицах читался уважительный скепсис - мол, римляне могут лишь повторять нас. Они переглядывались, поправляли гиматии, шептали соседям что-то вроде: «новая стоя, но без Сократа».

Римляне, напротив, были собраны и внимательны. Они ловили каждое слово, стараясь постичь в идее Университета порядок, строй, пользу — то, что для них всегда было мерилом величия.

Но по мере того как я раскрывал замысел — не просто училище, а связующую систему, где философия, медицина, инженерия и право становятся частями одного тела знания, — атмосфера стала меняться.

Шепоты стихали, и даже старый Каллистрат наклонился вперёд, положив руку на колено, как делают, когда не хотят потерять ни одной мысли. Несколько греков начали перешёптываться, но уже не насмешливо — их лица оживились, кто-то быстро делал заметки на восковой табличке.

Римляне, сидевшие ближе к трибуне, выражали сдержанное удивление, восхищение и даже гордость. Обмениваясь взглядами — и в их глазах сквозила тихая гордость: идея Университета звучала не как заимствование, а как продолжение их собственного духа.

Даже египетский учёный-жрец, в пёстрых одеждах, до того сидевший в стороне, выражая лёгкое пренебрежение и усталость, перестал водить пальцем по курильнице с ладаном. Он замер, втянул аромат, как будто очищая разум, и стал вслушиваться внимательнее в чуждую ему речь. В его взгляде появилось не раздражение, а профессиональный интерес — редкий знак признания для людей, привыкших считать себя хранителями древнейших тайн.

Учёные всё чаще кивали и щёлкали пальцами в знак одобрения; кое-кто спешно делал заметки в табулах. В зале царила редкая тишина — та, что возникает, когда мысль уже не спорят, а впитывают.

Наконец я завершил:

— Таким образом, мы воплотим гармонию знаний в обществе. От теории — к делу, от слова — к действию. Знания, упорядоченные и действенные, принесут Порядок в Империю. Ведь Порядок — естественное свойство Логоса, а познание — путь к нему.

Я сделал короткую паузу и добавил:

— Пусть мудрость перестанет быть украшением немногих — пусть станет опорой всех.

Последняя фраза вызвала неоднозначную реакцию, но я был к этому готов. Как ни благородны были бы призывы философов, всё же они оставались людьми, и человеческие страсти им не были чужды. Тот, кто посвятил жизнь служению знанию, кто выделялся этим и заслуженно пользовался уважением, вдруг узнаёт, что вскоре таких, как он, будут тысячи — и достигнут того же меньшими усилиями и затратами. Увы, дух элитарности властвовал и в кругах учёных, и среди учителей.

Некоторые учёные зашумели, другие оживлённо жестикулировали, украдкой наблюдая за соседями. Призыв застал их врасплох.

— Но позвольте, достопочтенный Август! — вскочил какой-то грек, вероятно из Атики. — Как же так? Мы согласны, что знание — дар, добытый трудом и испытанием. Но стоит ли раздавать этот дар всем без разбору? Зачем миру столько образованных людей? Неужели вы думаете, что, поделившись наукой с плебсом, вы укрепите её? Напротив! Всякий начнёт мнить себя мудрым, перестанет почитать тех, кто трудился всю жизнь ради познания. Разве не так было в Элладе, когда демос, возомнивший себя сведущим, отвергал самих философов? Нет, идея Университета велика и прекрасна, но вместит ли её несовершенный мир? Пусть сперва её испытают те, кого судьба поставила выше — аристократы, способные пройти путь от начала до конца.

Часть учёных громко поддержала его криками, щелчками пальцев и одобрительными возгласами. Иные же остались безмолвны, глядя на него с удивлением или холодным презрением.

Глядя на начало этой суеты, я понимал что это лишь начало. Сколько ещё подобной критики мне предстоит выслушать! Но я знал: этого не избежать. Уж такова эта публика — во все века.

Встав, я поднял руку, требуя тишины. А затем кратко и емко произнёс:

— Sapientia non sibi, sed rei publicae est.[2]

Зал стих, но я чувствовал — сказанного мало. И продолжил:

— Да, мир наш несовершенен — это факт. Но значит ли это, что мы не можем сделать его лучшим? Вся наша жизнь вокруг доказывает обратное. Человек рождается слабым, беззащитным, неспособным ни мыслить, ни действовать. Всё, чем он становится, — это дар воспитания и наставления. В начале своей жизни не умеет ходить, ни говорить, ни мыслить. Всё, что он потом умеет и знает — труд родителей и учителей. Всё — результат учения. Учится сидеть, учится ходить, учится говорить, есть, одеваться. Человек — это тот, кто учится!

Я старался не повышать голос — при моем телосложении он звучал густо, почти гулко под сводами зала. Но, сдерживая силу, я чувствовал, как внутри всё закипает. Возможно, поэтому в словах проскальзывало что-то вроде шипения — не от слабости, а от сдержанной ярости.

— Но увы, мир несовершенен. Один — мудр, другой — глуп; один — болен, другой — здоров; один богат, другой беден. Всё это влияет на путь познания. Бывает, человек способен идти дальше, но двери перед ним закрыты: нет средств оплатить обучение. Бывает наоборот — есть средства, но нет стремления, и он останавливается. Так несовершенство мира мешает совершенству человека.

Я обвёл взглядом эту учёную элиту.

— Разве мы обязываем вас делиться знаниями даром? Нет! Всякий труд достоин вознаграждения. Но и всякое знание требует служения. Есть ли среди вас те, кто против? Пусть скажет. Никого не держим силой. Пусть останутся те, кто едины с нами. Если уж упомянули историю, то она ясно говорит: сила — в единстве. Те, кто решили жить порознь, неизбежно гибнут — по разным причинам. Таков закон природы и Империи.

Мне вспомнился подходящий пример из Евангелия.

— Университет не станет бросать жемчуг перед теми, кто не видит его цены. Если вы этого боитесь!

Чувствуя, как в тишине сгущается напряжение я решил завершить:

— Мы готовы дать возможность тем, кто хочет и может идти дальше, но застрял из-за несовершенства мира. Тем самым мы сделаем его немного лучше, немного справедливее. А Логос рассудит, кто прав — с тем и будет удача.

Успокоившись, я с полным удовлетворением уселся обратно. Но тут со своего места поднялся мой давний друг — Гален. Он оглядел зал, усмехнулся и громко произнёс:

— Стыдитесь, мужи учёные!

Зал немного загудел. Когда же шум в зале стих, головы обернулись к нему. Гален шагнул вперёд, опираясь на резной жезл, и продолжил:

— Мы все мним себя мудрыми — и потому ослепли. Как вы слушали вступление юного Августа? Снисходительно! Как слушают ученика, который ещё не дорос до учителя. Вы видели перед собой не наследника трона, а мальчика, которому дозволено говорить — лишь бы не мешал старшим. И что же услышали? — он сделал паузу, глядя поверх толпы. — Не пустые слова, не подражание Аристотелю, как вы, возможно, подумали. Вы услышали новое — стройную и глубокую мысль, достойную философа.

Он вскинул руку, обращаясь уже к грекам:

— Афина дала вам урок, эллины! Мудрость не измеряется сединой! Разве мало седых безумцев среди нас? — улыбнулся он криво. — Вы забыли, что именно этот юноша уже предложил новые рассуждения о числе, которые и я, Гален, слышал впервые. Это был плод размышлений, не случайность.

Шагнув вперёд, он обвел взглядом сидящих и голос стал твёрже:

— Время не властно над теми, кого ведёт Логос. Где один тратит жизнь, другой постигает суть мгновенно. И теперь, когда Август предложил идею Университета — храма знания и труда, вы поспешили осудить, не вникнув в её смысл. Разве это не безумие? Разве это не противоречит самому Логосу, что учит нас искать единство?

Гален остановился и вскинул руку в знаке внимания.

— Эллины, римляне — все мы достойны в науках. Но тщеславие губит нас, как болезнь. Оно ослепляет разум. Так прозрейте же!

Присутствующие отреагировали по-разному. Одни кивали, соглашаясь, другие торопливо перешёптывались с соседями, оценивая настроение зала. Но среди греков-философов было немало раздражённых лиц — их задело прямолинейное выступление Галена.

Отец сдержанно приподнял руку и произнёс:

— Благодарю тебя, Гален. Ты медик не только тел, но и душ.

Я же понимал: ожидаю слишком многого. Это не игра, где все движутся по твоей воле. Даже будучи Августом, я не всевластен. Да, за последнее время мне удалось приобрести вес — положением, трудом, поддержкой отца. Но есть пределы. И сегодняшнее собрание напомнило мне об одном из них: возраст.

Вздохнул, слегка расстроенный. Но ведь я не могу ждать, пока стану почтенным мужем, чтобы меня слушали без снисхождения. Мысленно усмехнулся от мелькнувшей мысли: что бы я делал не будь я сыном Марка Аврелия, Коммодом? Смог бы изменить этот мир? Едва ли. Максимум — устроил бы себе сытную жизнь. Чтобы переменить здесь хоть что-то, нужно стоять на вершине Олимпа.

Нужно освободиться от иллюзии, что всё будет по моей воле. Идеализм лечится простой максимой: надейся на лучшее — готовься к худшему. То, что все эти мужи приехали, ещё не означает, что они согласны делать что я попрошу. Уверен, среди них немало тех, кто приехал потешить собственное эго. А затем важным видом разнесут нужные ему слухи и личное мнение — и далеко не правдивые. Что ж, мы сделали им предложение. Кто откажется — тому двери будут закрыты. Мы запомним.

После Галена выступили и другие гости — в основном греки, уверенные в себе и свободные в речах. Высказался один учитель из Сирии и двое римлян: один из Галлии, другой из Испании — оба в поддержку начинания.

Отец был образцом стоического терпения: выслушивал всех и сдержанно благодарил. Меня же внутри подтачивало раздражение, хотя внешне также был спокоен. Терпеть не мог бесконечных речей, а сегодня всё явно скатывалось в пустое многословие. Понимал, конечно, что за одно заседание дела Университета не решить. Но ведь важно было задать верный вектор. Давать каждому говорить без меры? Увольте!

Улучив момент, когда очередной оратор закончил и отец поблагодарил его, я поднял руку:

— Что же, учёные мужи, — начал я, — думаю, мы услышали основные мнения об идее Университета. Если свести всё сказанное, наш круг разделился на три части. Те, кто увидел в Университете благо и желает вложить свой труд, увековечив имя в истории. Те, кто пребывает в сомнениях — высказывая как о цели, так и о возможности создать Университет. Время рассудит, и дорогу осилит идущий. Если мы будем предаваться лишь мечтаниям, то будут правы сомневающиеся. Будем доказывать делами. И, наконец, те, кому Университет не нужен или кто по иным причинам не желает участвовать. Мы никого не неволим. Мне лишь жаль, что вы были отвлечены от занятий и проделали путь напрасно. Будет неэтично удерживать вас здесь пустыми речами. Пожелаем же им доброго пути — и чтобы дорога их была короче, чем у многострадального Одиссея.

По выражениям лиц я понял: речь вышла резче, чем ожидали. Они, видимо, думали, что мы будем уговаривать их часами. Отец тоже почувствовал неловкость и поспешил поддержать:

— Думаю, сегодня все мы поняли цель нашего собрания. Для некоторых оно оказалось утомительным. Предлагаю на сегодня завершить и обдумать, к какому мнению каждый склоняется.

Мы с отцом встали, вслед за нами и приглашенные. Мы поклонились присутствующим и неспешно покинули зал. Учёные же остались — обсуждать, спорить, перебирать услышанное. А завтра мы продолжим работу, перейдя к делу. Те кому идея Университета не понравилась, просто не придут.

———

1 - Augusti adsunt! - Августы присувствуют! Формула «Augusti adveniunt!» или «Augusti adsunt!» — исторически достоверна и употреблялась при официальных собраниях, религиозных церемониях или приёмных заседаниях. Это поведение соответствуют стилю позднеантониновской эпохи: сдержанная торжественность, уважение к форме, без излишнего византийского церемониала, который появится позже.

2 - Sapientia non sibi, sed rei publicae est. - Мудрость — не для себя, а для государства. Коммод подразумевает, что знание должно служить делу, а не быть «вещью в себе». Во II веке римляне уже использовали философские категории в управленческом контексте (Марк Аврелий, Фронтон, Кассий Дионисий). Фраза «пусть мудрость станет опорой всех» полностью соответствует стоическому гуманизму — идее, что virtus и ratio должны быть доступны гражданину, а не только философу. Возможно, (автор лишь предполагает) в этом смысле стоицизм перекликается с универсализмом раннего христианства, где различие между «чистым» и «нечистым» упраздняется (Деян. 10:9–16 - видении Петру разных животных). Так что часть философов которым были близки идеи всеобщего просвещения такое могло зайти. Однако, если философия стремилась к просвещению разума, то религия, вступив в Средневековье, не смогла воплотить этот идеал, впав в софизм.

***

931 (178) 20 июля, Рим, дом матроны Присциллы на Авентине

Этот летний месяц в Риме выдался особенно жарким. Кипел по разным причинам и в разных местах. Город жил своей жизнью, но каждый чувствовал: над Римом проходит волна перемен. На форумах спорили о притоке учёных, в термах обсуждали замысел Августов, а на рынках и табернах уже складывали небылицы о “новой великой школе, что затмит Афины”. Люди любили болтать, и новости размешивали их будни, как вино в кувшине.

Но был и другой сбор — тихий, незримый, не объявленный глашатаями. Собрание, участники которого по привычке избегали лишних взглядов и подозрений.

Их мало занимали государственные дела, если только они не касались свободы их общин. Некоторые, знакомые с философией, сдержанно прислушивались к обсуждениям в Городе, но понять обыденный ли это шум Рима было непросто.

Когда в дом Присциллы вошли последние задержавшиеся, скромно одетая матрона поднялась из-под тени колонны атриума, голова её была покрыта белой вуалью. Рядом стоял седовласый римлянин в чистой тунике — епископ Элефтерий.

Он шагнул вперёд и приветствовал прибывшего:

— Мир тебе, брат Евсевий. Мы только тебя и ждали. Все уже собрались. Как перенёс путь?

Каппадокиец поклонился легко.

— Благодатью Господа, брат Элефтерий, — ответил он. — Путь долог, но милость Божия не оставила меня. Но я уже успел отдохнуть с дороги. Рад видеть тебя, и тебя, сестра Присцилла.

Матрона почтительно склонила голову.

— Добро пожаловать под мой кров, брат. Пройдём же — братья ждут.

Элефтерий обнял гостя по-христиански, и они вместе направились вглубь дома, туда, где под сводами перистиля уже сидели представители общин со всей Империи.

Епископ ещё раз обвёл взглядом собравшихся. Лишь просторный дом Присциллы мог вместить всех братьев, прибывавших в Рим на протяжении последних месяцев. Это было не обычное собрание римского пресвитериума навроде бесед с Артемием, Андреем и Дорофеем, а всепровинциальный собор, куда прибыли епископы и учителя со всех концов Империи. Хотя, как всех… За такой срок не смогли прибыть гости из Армении, Британии и далёкого Аксума; расстояние и пути следования делали их путь невозможными в такой срок. Епископ взвесив все за и против, решил, что их отсутствие не критично: всё равно найдутся позже те, кто будут кричать о том, что их не пригласили или с их мнением не пожелали считаться.

Самой трудной частью было размещение гостей: они приходили в разное время, и каждого нужно было успокоить, отвлечь от преждевремённых споров и напомнить о необходимости осторожности. Особенно тяжело было с братьями с Востока.

Главной сложностью было настоять на том, чтобы не было совещаний до полного собрания. Он объяснил это заботой о безопасности, и братья смирились. Сам же он, пользуясь этими днями, вёл короткие частные беседы, осторожно нащупывая настроения.

Тихо вздохнул, чувствуя, какая борьба ждёт его дальше.

Затем поднял руки и сказал:

— Мир вам, братья во Христе! Благодарю Господа нашего Иисуса Христа, что привёл вас всех из дальних краёв мира, докуда дошёл свет Его благой вести. Видя вас, сердце моё радуется, ибо собрались мы так, как подобает Церкви Христовой — единодушно и в любви.

Он сделал небольшую паузу, позволяя словам лечь в тишину.

— Ибо в единстве — сила наша, и Сам Господь пребывает среди тех, кто собран во имя Его. Помолимся же, братья, чтобы Христос осиял наши умы, даровал нам разумение и вдохнул в нас мир Своей благодати. Как сказано: «Где двое или трое собраны во имя Моё, там Я посреди них». Да будет же и это собрание освящено Его волей.

— Аминь! Аминь! Аминь! — откликнулся зал.

Все встали, склонив головы в смиренной молитве, и тишина заполнила весь домовый храм Присциллы. После молитвы епископ Элевтерий, как принимающая сторона, начал представлять гостей одного за другим. Каждый из упомянутых выходил вперёд, склонял голову перед братьями и произносил краткое приветствие.

— Пресвитер Лука из Остии… Епископ Клавдий из Неаполя… Пресвитер Ириней из Лугдуна, брат наш, знаем трудности Галлии… Епископ Квинтилий из Карфагена, благодарим Бога за крепость вашей общины… Пресвитер Папий из Ефеса… Пресвитер Поликарп, сын Церкви Смирны… Учитель Клеон из Пергама… Епископ Максим Секунд из Антиохии… Учитель Пантен Александрийский… Пресвитер Киприан из Таррако… Евсевий из Кападокии…

Чтение списка заняло немалое время. Наконец Элевтерий добавил:

— Также представляю вам старшего пресвитера нашей римской общины, Вита, и диакона Филимона, которого многие из вас знают по письмам. Он будет записывать всё, что мы решим.

Немного переведя дыхание, он продолжил:

— Братья, мы собрались ради важного дела. С недавним эдиктом Августов о свободе веры многие спрашивают: можно ли теперь жить открыто? Или же опасность всё та же, и преследования от градоначальников и проконсулов будут продолжаться, как прежде? Мы знаем, как тяжко пострадали некоторые наши общины — особенно в Малой Азии и Галлии. И знаем, что недоверие к властям велико.

Он оглядел присутствующих. Многие кивали: кто — печально, кто — мрачно.

— Поэтому, — тихо сказал Элевтерий, — я осмелился спросить у самих Августов, как нам быть. Я был принят ими и сказал им о страхах братии. И ныне должен передать вам то, что слышал от них самих.

Далее он постарался осторожно, но обстоятельно описать его встречу с Императорами, как те вел себя, какое произвели впечатление, о чем говорили, и каких результатов он добился от встречи.

По мере рассказа, он внимательно отслеживал эмоции слушателей.

— И когда Август напомнил слова пророка о взвешенном на весах царе, я понял: он не ищет обвинения, но ищет правды. Он желает рассудить, не уничтожить…

Было ожидаемо, что не всем нравится то, как Император Коммод “взвешивал” их веру. Вызвало удивление его глубокие познания их Писания.

— Как мог юный Кесарь знать Писание лучше многих из нас? - тихо прошептал один из пресвитеров соседу.

Были и те, кого заинтересовало такая образованость и мудрость правителей Империи.

— Август высказал тревогу, что толкование той книги разделяет наш народ и возбуждает народ против Рима, который ныне, по делам своим, не враждует против нас. Он не принуждал — он просил рассудить. Теперь же, нам, братья, предстоит решить как относится к Книге Откровения…

— Как относится?! - вскричал Клеон из Пергама - Как смеете вы, братья, ставить под сомнение слова Господа нашего? Одно ваше общение с язычниками уже достойно скорби! А вы хотите ввести их отраву и раздор в Церковь?! Да как вы смеете! Да! Эта книга обличает мерзость кесарей и всякий враждебный Богу замысел. Поэтому им так ненавистна эта книга! Потому они требуют, чтобы мы от неё отказались! Выбросили свой меч, острый против лжи и заблуждения!

Несколько восточных пресвитеров встали и молча выразили одобрение. Папий и Поликарп согласно закивали:

— Истинно говорит брат Клеон!

Остальные тоже задумчиво уставились на Элефтерия.

— Брат Клеон, приятно видеть твою ревность о правой вере; но не подобает нам входить в братоубийственную ярость. Истина не страшится испытания; премудрость Божия проявляется в разуме и кротости, а не в гневе. Давайте говорить с терпением, которое красит сынов Божьих.

Собрание постепенно успокоилось. С места встал Квинтилий:

— Братья, — заговорил он ровно и сдержанно, — я согласен с епископом. Видел в жизни немало рвения, что вели к беде. Страх и ярость открывают врата тёмным духам, и человек позже будет раскаиваться о словах своих. И в одном я соглашусь с новой философией — Порядок есть дело Божье; от Него исходят законы мира. От Бога исходит Порядок. И он должен быть и среди нас. Если мы собрались на столь важное дело, то пусть у нас будет порядок и рассудок. Так давайте действовать по рассудку, а не по гневу.

Его слова нашли отклик: часть братии кивнула, некоторые отпустили тяжесть в плечах. Однако жару спора ещё предстояло набрать силу — сбоку зашевелились те, кто готов был защищать Откровение до последней капли крови, и те, кто опасался политических последствий любого открытого чтения книги в общественных служениях.

— Братья, — поднялся со своего места Ириней из Лунгдуна, — позвольте и мне сказать слово.

Дождавшись тишины, пресвитер оглядел собрание и начал:

— Многие из вас знают о тех бедах, что постигли общины Галлии. С тех пор минуло три десятилетия, но раны ещё не затянулись: боль, скорбь и память о погибших до сих пор с нами. Не мне ли рассказывать, как горьки гонения? Как тяжело видеть презрение, страх и ненависть в глазах соседей, которых встречаешь каждый день? И как мучительно, что порой нет и тени возможности объяснить им, чем мы живём, во что верим, чем отличаемся от тех чудовищных слухов, что о нас распространяют.

Он сделал небольшую паузу.

— И всё же несколько раз нам удавалось вступить в спор — и тогда, братья, происходило чудо. Люди, что считали нас врагами, с удивлением узнавали, что всё иначе! Видеть, как меняется их взгляд, как сердце открывается к вопросам, как в их души проникает свет Христов, разгоняя тьму невежества… это давало силы жить.

Все слушали внимательно, с почтением к пережитому. Епископ Рима тоже внимал, но с лёгкой тревогой: несмотря на недавний разговор с Иринеем, он не был уверен в том, куда тот склонится.

— Как же нам не хватает той свободы, которой пользовались апостолы, собирая целые города на проповеди! — с горечью продолжил Ириней. — Будь нам дана такая возможность, мы бы привели ко Христу тысячи и тысячи — тех, кто ждёт слова истины, но боится даже приблизиться к нам. Но нам не давали этого права! Нас боялись. И верно сказал брат Елевтерий: у этого была причина. Власть Рима связывали с ложными богами.

Он склонил голову, словно взвешивая слова.

— Но ныне Господь исполнил обещанное: Он коснулся разума юного Августа, и тот прозрел. Он понял, откуда приходит истинная власть. Но будем рассудительны, братья: разве может Император — тот, чья власть держит в равновесии всю Ойкумену — легко и просто обратиться? Империя стоит на верности Императорам. Если Август отвергнет то, на чём сотни лет держится власть Кесарей, всё рухнет. Аристократы давно с завистью и ожиданием смотрят в сторону Рима. Провинции восстанут. Мы знаем историю: вспомните диадохов Александра, разорвавших его державу после смерти царя. Так может случиться и с Римом.

Он поднял глаза.

— Тогда никакой закон не удержит людей. Останется лишь закон силы, крови и алчности. Откроются врата демонам. Август это понимает — потому и идёт путём долгим, но мудрым: путём осторожного приближения к Богу. И хотя бы за это мы должны благодарить Господа. У каждого свой путь ко Христу. И у правителей — тоже. Их путь не прост: на их плечах — не только спасение собственных душ, но судьбы миллионов.

Его голос постепенно усиливался. Он умел увлечь — и многие братия слушали его с жадным вниманием. Елевтерий же незаметно вздохнул: стало ясно, куда Ириней ведёт.

— Как мы можем убедить мир в истине Христовой, если будем говорить с ним в ярости и злобе? — продолжил Ириней мягче, но твёрдо. — Где тогда наше сострадание? Где мудрость, о которой столько раз напоминают Писания? Вспомните брата, что сперва боялся подойти к ослепшему Савлу. Господь же указал ему на ошибку — и тот, преодолев страх, стал свидетелем обращения Павла, которое потрясло всю Церковь. Это урок терпения, урок различения, и сам Павел многократно писал о нём в своих посланиях.

Он обвёл взглядом собрание.

— Так что, братья, не станем торопиться осуждать Августов или их философию. Возможно, это один из путей, ведущих их к истине. Намного легче говорить с человеком о Логосе, когда он уже ищет разумное основание мира. Когда же мы отвергнем всякую возможность диалога, — мы сами обрежем путь для их обращения. А мы должны смотреть не только на то, что перед глазами, но и на то, что может быть впереди. Что принесёт завтрашний день? Чему он откроет дверь?

Ириней заметил, что слушатели немного устали от длинных рассуждений, и перешёл к главному:

— Что касается Книги Откровения… будем честны. Мы знаем, что в ней есть тайные образы и толкования. И видим, что Августы знают о них — и всё же не разгневались, и не пошли войной на нас! Разве это не знак? Возможно, в этом есть особый замысел Божий. Может быть, Он требует от нас терпения и рассудительности.

Поликарп подался вперёд:

— Так ты предлагаешь отказаться от книги? — спросил он с осторожностью, но и с подозрением.

— Я не спешу с выводами, брат, — хмыкнул Ириней. — Моё мнение ещё не установилось. Думаю, будет справедливо, если каждый выскажется. Лишь тогда мы сможем рассудить верно. Поспешные решения легко приводят к ошибкам… а ошибки, как вы знаете, долго не отпускают того, кто их совершил.

Некоторые пресвитеры согласно кивнули: слова Иринея казались разумными и уместными. Никто не желал оказаться тем, чьё поспешное слово станет поводом для споров или обвинений. Но именно это общее осторожное настроение привело к тишине: никто больше не решался начать.

Елифтерий, заметив заминку, едва уловимо улыбнулся. Он поднялся.

— Брат Ириней прав: в делах столь серьёзных нам надлежит быть осмотрительными. Но бояться собственного мнения перед братьями не должно. Думаю, мне стоит подать пример. Я поведаю вам, братья, какие мысли и рассуждения обсуждали мы с пресвитерами прежде, чем я направился к Августам.

Он начал осторожно, тактично, словно вновь проходя перед слушателями путь собственных размышлений. Он повторил основные положения и соображения, которые обсуждались в общине задолго до встречи с Императорами — о том, как понимать философию Имперского Стоицизма, о том, что видят они в нем благое, и какие подводные камни могут возникнуть. Об опасности и силе книги, о том, как понимать её образы, и о том, что делает её предметом тревоги для властей.

Слушатели внимали ему сосредоточенно. Особый интерес проявляли пресвитеры из Галлии и Карфагена — что неудивительно: там споры о каноне и учении давно были живыми и острыми. Внимательно слушали и испанские гости; их христианские общины славились строгим подходом к учению. Греки же — люди, привыкшие мыслить категориями философии — не скрывали научного любопытства к самому способу рассуждения.

Сложнее было понять реакцию гостей из Египта и Антиохии: они сидели спокойно, сдержанно, будто выжидая. Зато лица пресвитеров из Малой Азии говорили сами за себя. Их недовольство, сомнение, даже скрытая тревога — всё читалось открыто. Для них книга Откровения была родной, почти родословной их церквей.

Но раз уж речь была начата, её следовало довести до конца. Елифтерий понимал: полного согласия не будет — но борьба за слово и истину требовала терпения.

Когда же он завершил свое выступление, поднялся пергамский учитель Клеон, лицо его было напряжено, голос зазвучал резко, с восточной горячностью:

— Достойные ученики апостола Петра - фыркнул он, бросив взгляд на римских братьев.

— Вижу я, чему вы, мужи Рима, научились у того, кто трижды отрекся от Господа еще до пения петуха.

В зале поднялся шум — оскорбление серьезное, но в в духе восточных общин, которые всегда считали себя хранителями “истинной традиции”, и даже слегка снисходительно относились с западным братьям.

Клеон продолжил уже громче:

— Братья, о чем мы спорим? Кто берется нас учить верности? Эти?

Он указал на римлян.

— Что они знают о стойкости, когда их общины живут в тени дворцов и рынков, под защитой городских стен?

Он шагнул вперед:

— В провинциях мы страдаем иначе! Там имя Христово не скрыть в шуме столицы. Там слово “Мессия” вызывает меч. Там нам преследуют не по слухам, но по именам. И именно из этого огня вышли наш общины - Эфес, Смирна, Пергам.

Пауза. Клеон расширяет жест:

— И вы хотите, чтобы мы отказались от книги, которая утешала мучеников? От откровения, которое укрепляло сердца тех, кого вели на казнь?

Он обвиняюще продолжил:

— А вы, мужи Рима, говорите о согласии с гонителями? С кем вы собираетесь иметь дело? С теми, кто служит Кесарю - силе мира сего? Или, что хуже, с теми, кто служит Диаволу, который смущает и прельщает умы?

Западные гости отреагировали возмущенно на это обвинение, для них это было перебором. Но для малоазийских и иных восточных христиан это звучало обыденно. И это обнажило первый разрыв и несогласие в Церкви. При всех трудностях с которыми сталкивались западные общины, они не были готовы кидаться такими обвинениями власти. Для них было очевидно что проблема в политических интересах, недопонимании.

Клеон же не обращая внимания на это завершил:

— Скажите, в чем наша вина? В том, что мы не желаем торговаться за истину? В том, что не продадим пророчество Иоанна за покой улиц Рима? Если вы так хотите тишины, ищите её у богов Капитолия. Но не требуйте ее от нас!

После вспышки Клеона шум мгновенно заполнил зал. Пресвитеры переговаривались, спорили, кто-то почти кричал — порядок рассыпался, и уже никто не вспоминал о терпении, о котором говорили ранее. Елифтерий с горечью понял: это уже не спор о книге — это столкновение миров, и вернуть всех к разуму будет очень нелегко. Вопрос остался лишь в том, насколько далеко успеют зайти прежде, чем кто-то услышит голос рассудка.

Долго, но всё же удалось восстановить порядок. Елифтерий поднялся, уже спокойный внешне, хотя внутри всё кипело. Он понимал: дать слово сейчас одному из противников — значит невольно подлить масла в огонь. Поэтому он кивнул Пантену из Александрии — союзнику, но человеку, которого уважали и на Востоке.

Пантен поднялся. Его манера была сдержанна, но голос — твёрд.

— Братья, негоже нам так рвать речь друг другу и впадать в гнев. Мы ищем истину, а не победу в споре. — Он бросил выразительный взгляд на Клеона. — Мы услышали решение и рассуждения брата Елифтерия. Услышали и горячие слова брата Клеона. Но ясности это не прибавило. Значит, нам нужно задать себе другие вопросы: что мы приобретаем и что теряем каждым из путей?

Он сделал небольшую паузу, чтобы утихли последние ропоты.

— Путь Рима — стратегический. Это не отказ от истины, но попытка подойти к ней осторожно, не разрушая того, что может быть спасено. Этот путь требует неких уступок в пути. Но не в цели. Разве брат Елифтерий предложил отвергнуть книгу? Или усомниться в её божественном откровении? Нет. Но всякий учитель знает: не всякое знание следует давать раньше времени. Иное слово может укрепить зрелого, но смутить неопытного.

Он улыбнулся уголком губ:

— Книга Откровения — мудрость высшего порядка. И ключи её образов не подходят ко всякой двери. Кто станет открывать ими всё подряд — сломает и ключ, и замок.

Лёгкий шум пробежал по залу: напряжение немного спало. Шутка не разрушила серьёзности, но дала возможность перевести дух.

— И раз уж в книге запечатлено столь много тайн, то и понимать её нужно после того, как человек будет укреплён учением и разумом. Так поступаю я в Александрийской школе: не позволяю юным приступать к ней, пока они не научатся владеть мыслью. Так же поступает и брат Елифтерий — но предлагает этот порядок для всей Церкви. Иначе можно смутится сами и многих братьев вокруг. Это и без Августов и их философии нам грозит. И я рад что мы все смогли собраться обсудить этот важный вопрос.

Он обвёл взглядом зал, как бы приглашая всех приобщиться к рассуждению.

— Поэтому, братья, я говорю: мы не отказываемся от книги. Она — полезна, если читать её духовно, но губительна, если толковать политически или по страсти. А раз ныне страсти кипят и ум многих смущён, то разумно будет отложить её чтение в общинных собраниях до времени, когда шум уляжется и сердца укрепятся в мире.

Это было компромиссное решение — и Еливтерий понимал это лучше всех. Он и не рассчитывал, что собрание согласится на прямой и немедленный отказ от книги: слишком разными были общины, слишком глубоко корни её чтения уходили в традиции Востока.

Когда шум утих, поднялся епископ Антиохии. Его голос звучал мягко, но в нём ощущалась уверенность человека, привыкшего вести за собой множество паств.

— Брат Пантен высказал мысль мудрую и достойную, — начал он. — Действительно, книга не для простого чтения. Да и что в делах Божиих бывает простым? Мы — как слепцы, лишь слегка касаемся краем пальцев мудрости Творца. И потому не следует нам быть жёсткими и поспешными в своих мнениях.

Он перевёл взгляд на Клеона, но без враждебности — лишь с укоризненной печалью.

— Разве мало было у нас случаев, когда мы считали себя уверенными, а затем открывалось, что нечто ускользнуло от внимания? Сколько раз приходилось поправлять, дополнять, уточнять — и тем самым укреплять истину, а не разрушать её? Так и здесь.

Он сделал лёгкую паузу, давая собранию перевести дыхание.

— Не нужно бросаться обвинениями. Не нужно спешить с запретами. Нам надлежит искать истину. И искать её не в гневе, не в страхе, но в толковании — разумном, взвешенном, свободном от страсти. Тогда и путь откроется.

Еливтерий тихо хмыкнул: да, епископ Антиохии явно стремился понравиться всем. Но иногда меж двух взглядов ходить — значит не идти ни по одному. Впрочем, он не выступил против — и уже этим был полезен.

Решился высказаться Киприан из Таррако:

— Мир вам, братья! — начал он, разводя руками. — Не следует нам так спорить. Если мы не сможем найти согласия между собой, то как убедим заблудших? Единство — вот чему нам ещё учиться и учиться. И уже сам факт, что брат Еливтерий собрал нас здесь, — первый шаг на этом пути. Он показал нам пример: нельзя ждать, нужно действовать. Бог судит нас по вере, но и по делам.

Он взглянул на собрание, словно проверяя, слушают ли.

— Вспомните притчу о трёх слугах. Один закопал талант. Разве не к нам относится этот образ? Мы уж слишком долго прятались — боялись высунуться, боялись ошибиться. А прибыль бывает там, где есть риск. Рискуем ли мы, примиряясь с Августами? Конечно. Разные Императоры бывали: и безумные, и разумные. Но вот — отец и сын, оба явившие мудрость. Разве не символично это? Разве не знак?

Зал зашумел: сравнение было слишком смелым, почти дерзким.

— Я не говорю, что Коммод — образ Господа нашего, — поспешил добавить Киприан, подняв ладони примиряющим жестом. — Лишь говорю об аллегории. О том, что иногда Бог указывает путь вещами, что кажутся нам земными. Кто из нас знает замысел Его?

Некоторые проворчали, но спорить было трудно. В словах Киприана чувствовалась логика, идущая не от дерзости, но от надежды.

— И всё же, — продолжил он, — различие между прежними временами и тем, что происходит сейчас, очевидно. Мы видим перемену. Перемену, что может изменить Рим — и нас — к лучшему. Нам легче будет, если нас перестанут преследовать. Мы сможем отвечать зарвавшимся наместникам; сможем открывать школы для бедных, сирот, для всех, кто пока не нашёл силы прийти к нам, ибо благодать Христова еще не коснулась их. Мир с властью — благо для нас всех. Он даст доверие и к нашим словам, и к нашему делу. Потому нужны дела! Не только слова. И потому я согласен с братом Еливтерием: нам не нужны гонения, и не надо их вызывать намерено!

Эти слова вызвали одобрение: несколько братьев даже захлопали, не скрывая одобрения. То, что сказал Киприан, было мудро и ясно.

После его выступления другие поднялись уже смелее. Расстановка сил вскрылась достаточно отчётливо: западные провинции почти единодушно стояли на стороне Рима. Особенно горячо высказался Квинтилий: он говорил, что книга полна аллегорий столь густых, что в них можно утонуть и погрузиться во мрак. Он даже не постеснялся назвать её «подстрекательной книгой», что вызвало усмешки и возгласы — но никто реально не спорил. Ведь все знали: разночтения множатся день ото дня, и каждый новый “учитель” приносит своё толкование, нередко смущая умы.

С этим согласились почти все: свобода, царствующая среди христиан, рождала и свет, и хаос.

Ириней вновь поднялся и мягко уточнил, что разделяет аллегорическое понимание Книги и видит в компромиссе с властью необходимость — пусть и не бесспорную. Но нашлись и те, кто выразил страх: даже если Коммод и Марк мудры, кто даст гарантию, что их преемники не разрушат всё? Не станут гонения ещё страшнее, когда общины выйдут на свет?

Это было главным страхом собрания и самый тяжёлый довод восточных.

Еливтерий выступил ещё раз, пояснив:

— Если Церковь найдёт путь быть полезной государству, не предавая своей веры, то её перестанут преследовать. Власти всегда нуждаются в тех, кто готов помогать и действует добросовестно.

Западные епископы и пресвитеры охотно поддержали его: они понимали политические механизмы своих регионов. Восточные же оставались осторожными и скептичными.

— Братья, — поднялся Евсевий из Каппадокии, сухощавый, но уверенный, — все мы понимаем страхи, что движут восточными общинами. Они не возникли на пустом месте. Но позвольте спросить: отчего западные братья терпимее к власти, склонны к согласию, а восточные — к подозрительности и неприятию?

Он оглядел зал, сделал паузу.

— Скажу прямо: всему причиной стали иудеи.

В помещении повисла тишина, словно воздух сгустился. Несколько человек даже привстали — не от возмущения, а от неожиданности. Все ошеломленно уставились на него.

— Да, братья, — продолжил он, кивнув. — Вспомните восстания в Иерусалиме: то, что произошло при Флавиях, разрушение Храма, изгнание, а затем — при Адриане. Разве могли римляне различить нас от тех, кто восстал? Разве знали, что среди учеников Господа большинство давно отвернулось от заблуждений учителей синагоги? Но для власти мы были единым народом, единой сектой. И потому под гнев попали и мы.

Он говорил всё горячее:

— Те восстания разорили восточные провинции. Кровь, огонь, страх — вот что надолго осталось в сердцах соплеменников наших. Отсюда и ненависть ко всякой власти, и убеждение, будто император всегда враг. Но виноваты ли римляне? Они были лишь мечом, который Господь допустил обрушиться на город, отвергший Его Сына. И если это так — то где же вина наших западных братьев? Их провинции не знали этих бунтов, и потому их взгляд на власть другой.

Некоторые закивали, даже одобрительно пробормотали.

Но гости из Малой Азии хмурились. Для них подобные слова звучали опасно — слишком близко к тому, что могло разделить Церковь по линиям происхождения и памяти.

Евсевий же продолжал:

— Если мы хотим, чтобы власть увидела в нас не продолжение иудеев, а истинных последователей Мессии, мы должны ясно отделить себя от тех, кто по-прежнему мечтает о земном царстве и бунтах. Если мы поддержим власть там, где она сдерживает смуту, мы выполним волю Господа, установим доверие, и нам будет легче жить под покровом Империи.

Повисла тяжелая пауза. Многие задумались: мысль была дерзкой, почти опасной — но логичной. Она отдавала политическим ядром, которое могло либо открыть путь свободе, либо привести к ещё более глубокому расколу.

Еливтерий осторожно поднялся:

— Брат Евсевий говорит о боли и страхах, что испытали многие. И мы не можем отвергать его слова. Но, прошу вас, не торопитесь делать выводы. Мы должны помнить: Господь призвал нас искать спасения, а не мстить иудеям. Наша задача — здравое размышление и истина, а не обвинения. Вернёмся к этому вопросу позже, когда обсудим то, ради чего мы и собрались.

Большинство поддержало его: к подобному шагу Церковь была ещё не готова. Люди, которые столько лет жили в подполье и сами не раз бывали под ударом, слишком хорошо знали цену подозрения и насилия, чтобы сейчас поднять руку на других.

После этого снова вернулись к обсуждениям. Пергам, Эфес и Смирна яростно защищали книгу, каждый раз скатываясь к обвинениям и оскорблениям. Однако их пыл начал играть против них: на фоне более разумного и осторожного подхода других братьев они выглядели не просто убеждёнными, но ослеплёнными гневом.

Диакон прочитал те главы, которые римские власти могли бы воспринять как «враждебные». Споры постепенно сместились в плоскость толкования этих мест.

Наконец, когда все высказались и обсуждение уже явно повторяло одни и те же доводы, было объявлено о закрытом голосовании. Епископы прошли в соседний зал. Там споры вспыхнули с новой силой — усталость всех была очевидна, но никто не хотел уступать, понимая, насколько многое зависит от их твёрдости именно сейчас.

Наконец, измотанные, они записали решение, которое затем предстояло разослать во все города и общины Империи:

— Книга Откровения признаётся спорной и не подлежит чтению на собраниях Римской Церкви. Списки не распространяются без решения всей Церкви. Чтение допускается лишь в личной практике братьев.

Но, глядя на малоазийцев, Еливтерий понимал: ничего ещё не завершено. Это лишь отсрочка. Борьба за умы и влияние только начнёт набирать обороты. Восточникам крайне не понравилось, что Рим попытался перехватить руководство церковными делами — ведь до сих пор именно они считали себя центром учения.

— Мы ещё услышим этих пророков, — хмыкнул рядом Квинтилий, уловив его мысли.

Глава 49

931 (178) 24 июля, Рим, дом Бруттия Презенса

В закрытой части дома, скрытой от посторонних глаз, матроны в торжественных одеждах выливали из сосудов воду в бассейн. У его края стояла юная девушка — почти ещё ребёнок. Видно было, что столь непривычная работа слегка утомила почтенных матрон, но на лицах их сияли радость и предвкушение.

Одна из них плавно подошла к девушке, наклонилась и прошептала на ушко:

— Ну же, Бруттия, не бойся. Здесь только свои. Это всего лишь омовение невесты — древний обычай.

Девушка кивнула и неловко стала раздеваться. Перед матерью и тётками она и раньше не стеснялась наготы, но сам ритуал омовения пугал — слишком многое означал.

Осторожно ступив по мраморным ступенькам, она вошла в воду. За ней опустились в бассейн и её родственницы. В отличие от невесты они были веселы, смеялись, хихикали, играючи брызгались водой. Криспина невольно отвлеклась на их веселье и даже чуть улыбнулась — это немного успокаивало.

Матроны мягкими губками начали омывать её тело, тщательно, заботливо. Она расслабилась, отдаваясь их уверенным рукам. Мыли её трижды, как предписано, и кожа к концу процедуры почти горела. Затем на неё нанесли ароматные масла, снова смыли и, укутовав в льняные простыни, вывели из воды. Масло осторожно соскребли, оставляя кожу безупречно чистой.

Переодевшись в свежие одежды, женщины немного отдохнули. Хотя летняя жара почти не проникала в глубину дома, воздух всё равно был тёплый, приятный. Когда они высохли, вся компания направилась к Ларам.

Мать тихо шикнула на двух служанок, несших подносы с дарами.

Перед алтарём, где стояли статуэтки Юноны и семейных Ларов, Бруттия снова оробела. Важность происходящего давила на неё тяжёлым грузом. Она не ожидала, что прощание с родным домом окажется таким трудным.

Проглотив комок в горле, она подошла к алтарю. Одна из служанок поднесла первый поднос с дарами для Ларов — в честь предков.

Поклонившись, Бруттия тихо попрощалась с ними, сообщив, что отныне уходит в дом мужа. Затем взяла со второго подноса ладан, цветы, маленький хлебец и чашечку молока.

Коснувшись стопы статуэтки Юноны, она, волнуясь, произнесла:

— Iuno Lucina, fave mihi; in domum mariti me feliciter deduc! [1]

Все присутствующие притихли — кто-то вспомнил собственный свадебный день, кто-то просто проникся торжественностью момента. Они хорошо понимали, что чувствует их юнная Криспина. С возрастом конечно это все уже выглядит иначе, но зачем портить момент?

Закончив у семейного алтаря, женщины проводили невесту в её комнату.

Мать улыбнулась, подошла к дочери и сняла с неё toga praetexta — детство завершилось. Затем её облачили в ослепительно белую tunica recta, сотканную вертикально, как делали все женщины рода до неё.

Отныне она была не девочкой, а будущей матроной.

———

1 - “Юнона Лукина, будь ко мне благосклонна; позволи мне быть благополучно введённой в дом мужа”. Точная формула, увы, не сохранилась, но это похоже на то, что могли просить. Могли также обратится к богине как “Юнона Пронуба”.

***

Тот же день, вечер, Палатиум

За последние дни наш огромный дом настолько наполнился людьми, что я не помнил его столь переполненным. Я знал, что дворец всегда выполняет множество функций и по-настоящему пустым не бывает, но сейчас он буквально кишел важными персонами, которые исполнились важностью от того, что находятся здесь.

Заниматься своими делами было невозможно. В конце концов, я махнул рукой и решил просто пережить всё это до конца — даже будь кто трижды Цезарем, никто бы не выдержал такой суматохи. Мы с отцом почти непрерывно встречали и приветствовали прибывающих гостей, и эти семейно-политические делегации окончательно разрушили привычную тишину, спокойствие и умиротворение дома. Достаточно было взглянуть на лица рабов — полные немой мольбы о передышке.

Но этого требовали традиции, обязательства и семейные связи. Моя “семья” оказалась куда шире, чем я представлял: да, большинство гостей не были нашей прямой роднёй, но каждый занимал непростую должность в той или иной провинции Империи. Их присутствие было выражением верности, а наше приглашение — вниманием, которого они ожидали. Были и непрямые родственники — союзные роды. Династия Антонинов, начиная от своего родоначальника Нервы, оказалась союзом влиятельных семейств Галлии и Испании, связанных усыновлениями. Отец рассказал мне об этом недавно, для меня это было открытием и я только теперь осознавал всю глубину этого непростого плетения родственных уз.

И вот я, переваривая всю эту новую для меня информацию, приветствовал те самые рода, благодаря которым строились власть и авторитет нашей семьи. А потому, ужасной ошибкой было бы их игнорировать в день такого важного союза. Даже Бруттии, как выходило, были частью этого негласного клана. А значит, все надо было знать и учитывать. Мне ещё многому предстояло научиться: я прикоснулся лишь к малой части знаний, необходимых для управления Империей, несмотря на всё моё нынешнее вовлечение в управление Империей.

Тем не менее, ближе к вечеру мы наконец смогли уединиться на небольшой семейный пир. Это не был мальчишник — скорее тихий праздник с самыми близкими. Я пригласил нескольких друзей, а также всех своих учителей и наставников — тех, кто сопровождал меня с самого детства.

Пир не был шумным, но и чрезмерной серьёзности никто не держался. Отец лишь сохранял присущую ему сдержанность — как и полагалось pater familias и стоику. Я же оказался в центре внимания. Вспоминали забавные эпизоды из моего прошлого, и я искренне смеялся, даже не подозревая, как выгляжу со стороны. Оказывается, моя чрезмерная серьёзность давно стала предметом мягких семейных шуток — и это было, по своему, приятно.

Время от времени кто-то поднимал кубок, желая мне счастья в семейной жизни, благосклонности богов и долгой удачи.

Под конец пира встал отец. Марк Аврелий поднял кубок с разбавленным вином, и зал сразу затих.

— Дорогой мой сын, Люций, — обратился ко мне. — Я смотрю на тебя и благодарю высшие силы за то, что мне дан такой сын. Любой отец пожелал бы себе подобного. Ты выучил всё, чему я тебя учил. И осталось передать тебе ещё одно, последнее наставление — как отец сыну, как муж мужу, которому предстоит сделать первый шаг.

Он сделался чуть задумчивым, будто выбирая нужные слова. Затем, едва улыбнувшись, произнёс:

— Пусть твой дом будет местом добродетели. Всё остальное приложится.

Он поднял кубок. Остальные поддержали его сдержанными, уважительными возгласами. Я тоже пригубил вино и посмотрел на отца. Мы встретились глазами, и в этом немом взгляде было то, чего невозможно выразить словами: надежда, гордость, радость, силу, мудрость, тревогу и беспокойство. Я медленно моргнул, давая ему знак, что понял. И он ответил мне мягкой, почти незаметной улыбкой одними глазами.

***

931 (178) 25 июля, Рим, Палатиум

Несмотря на длинные летние дни и ранние рассветы, я проснулся, когда за окном ещё держалась густая предутренняя тьма. Который это час — ночь или уже утро? Впрочем, всё равно: заснуть обратно не получится.

Я лёг на спину, завёл руки под голову и уставился в потолок — совсем как в те первые годы, когда только оказался здесь. Только сегодня в груди щемило какое-то непривычное чувство, и мурашки пробегали по пальцам. Я волновался. Надо было бы успокоиться и набраться сил: день будет долгим. Но как?

Стал дышать глубже, вспоминая медитативные упражнения. Через некоторое время дыхание выровнялось. Почему же так трясёт? Бывали ведь дни и пострашнее. Я прошёл войну, видел тысячи погибших. Выступал перед людьми, где можно было вырвать мамины спагетти. А тут…

Я редко позволяю себе слабость: стоит только начать жалеть себя и сложно остановится — всегда найдется новая причина для уныния. Но быть сильным всегда — другая крайность. От этого легко можно поехать кукухой, потерять человечность, стать роботом, перестать чувствовать себя живым и прочие радости такой стратегии. Поэтому надо изредка спускать пар, чтобы не взорваться. Вот и сейчас настал такой момент. Момент неуверенности и беспокойства, перемешанный с самокопанием.

Женюсь в семнадцать лет… Звучит почти пугающе. Почему? Наверное, потому что личность будущего ещё не успела выветриться до конца. Значит, я до конца не адаптировался? А если проколюсь? Что за глупости. Марк Аврелий давно знает! вспомни когда ты красовался своими знаниями о христианской теологии? Поздно метаться. Да и незачем. Я Император, или вышел погулять? Да, но что ты можешь без отца? Если бы он раз и умер… нет, даже думать не хочется. Пусть живёт долго. Мне бы ещё лет восемь рядом — для надёжности. За восемь лет можно многое успеть.

А мама… Когда ты последний раз просто посидел и поговорил с мамой? Она немного пришла в себя после возвращения в Рим, но всё равно сдала… Эхх.. мама-мама… И тут же, резкой, но тихой болью, всплыл образ моей прежней матери, из будущего. Голубые глаза, улыбка. Я замер. Некоторое время не хотел ни думать, ни вспоминать — лишь образ мамы, такой далекий, который важно не потерять.

В Палатине послышался шорох. Рабам научены быть осторожными, но я слышал всё.

Значит хватит распускать сопли.

Делай то, что должно. И пусть будет то, что будет.

Я потянулся, затем резко сел и встал с постели. Подошёл к окну и посмотрел на пробуждающийся Город.

Рим был украшен почти так же пышно, как во время нашего триумфа. С одной стороны, свадьба — сугубо семейный праздник. С другой — мы не обычная семья. И сегодняшнее торжество должно сказать городу и миру: Дом Августа сливается с городом. Я знал, что приготовлено для народа, но увидеть всё это мне не судьба — не стоит сегодня выходить из дома, это сакральный момент.

Я взглянул на восток — солнце вот-вот должно было подняться, чтобы залить этот прекрасный город красками.

Сделав короткую разминку, чтобы разогнать кровь по телу, я продолжал наблюдатьза рассветом. Первые лучи скользнули по черепицам крыш. Я удовлетворенно завершил пробуждение и приступил к одеванию.

Лишние мысли и переживания задвинуты в дальние уголки. Ego Augustus sum.[1]

———

1 - Я — Август.

***

То же время, дом Бруттия Презенса

За утренним приёмом пищи Брутия была почти безмолвной и выглядела слегка грустной — она ясно осознавала, что это её последний завтрак в родительском доме. Вокруг же царило оживление: кто-то ходил взад и вперёд, служанки негромко переговаривались, а родители были в предвкушении.

Отец без конца отпускал шутки, стараясь разрядить атмосферу, а мать что-то заботливо предлагала ей:

— Криспина, доченька, сейчас хорошо поешь. Маму послушай. Я помню этот день так, будто он был вчера — тебе понадобятся силы. А у тебя ещё и свадьба не простая. Ты сама понимаешь, да?

Она молча кивнула и приняла хлебец, густо намазанный мёдом и посыпанный дроблёными орешками.

— И еще, дочка, — отец постарался говорить проникновенно, — помни, что ты Бруттия навсегда. Брак не меняет этого. Ты входишь в дом мужа, но от нас ты не уходишь. Помни об этом, когда зайдёшь так высоко, как тебе предназначено.

Девушка вспыхнула, а мать укоризненно взглянула на отца:

— Ну зачем об этом за едой говорить? Зачем ее смущать? Видишь она и так из последних сил держится. Криспина, не волнуйся! О лишнем не думай. Сегодня тебе только об одном — о самом дне, о ритуале нужно думать.

Криспина снова кивнула, но все равно отец по особенному посмотрел на нее. Она чувствовала, как много от неё ждут, как важен этот брак — и для семьи, и для рода, и для будущего. И не потому что так просят от нее родные, она сама очень хотела, чтобы всё прошло правильно: чтобы богиня благословила её, чтобы союз был счастливым. При мысли о Люции у неё перехватило дыхание, и она тихо вздохнула.

И вот она, окружённая родными, уже сидела в своей комнате на низком “стуле плодородия” — без спинки, как и полагалось, чтобы обозначить переход в новую жизнь. Мать и тётки тихим голосом повторяли ей значение каждого действия, не упуская ни одной мелочи.

Невесту вновь облачили в её toga recta — ослепительно белое, прямотканое одеяние, и она сидела прямо, почти не двигаясь, боясь нарушить что-нибудь ненароком.

Её волосы распустили, как требовал обряд перехода, и орнатриксы под присмотром старших матрон начали выплетать причёску sex crines [1] вплетая цветные ленты.

— Эй, лентяйка, где тебя носит? Ты принесла копьё? — раздражённо бросила одна из тёток. — Давай быстрее, подай Криспине.

Служанка поспешно внесла на серебряном подносе маленькое бронзовое копьё, покрытое зелёной патиной.

— Это hasta caelibaris[2], — мягко пояснила мать. — Очистительный символ. Держи его в правой руке.

Другая рабыня начала надевать ей жёлтые кальцеи — еще один признак матроны. Тем временем матроны по очереди произносили пожелания:

— Да будет твой дом полон добродетелей!

— Плодородия тебе, юная невеста.

— Пусть с мужем будет согласие до конца ваших дней!

Под конец её подвязали шерстяным поясом с узлом Геркулеса — символом брачной силы и плодородия. Всё вокруг в этот день подчинялось одной идее: счастью и продолжению рода.

Наконец на её голову опустили flammeum — яркую шафраново-оранжевую фату. Женщины моментально притихли: невеста была готова.

Но мать, всё равно, еще раз склонившись ближе, внимательным взглядом проверила каждую деталь — вдруг что-то забыли, вдруг упустили мелочь, важную для будущего счастья.

У выхода, выстроившись в должном порядке, её уже ждала семья. Путь предстоял неблизкий, поэтому слуги-носильщики стояли наготове рядом с покрытой белыми тканями лектикой, которую приготовили специально для невесты — чтобы скрыть её от любопытных глаз и от сглаза.

Впереди ждали музыканты с флейтами: им предстояло оповещать весь квартал о радостном событии.

— Держи, — мать вручила Криспине веретено и прялку — символ будущей хранительницы дома.

Её осторожно усадили в носилки и предусмотрительно накрыли белыми тканями. По бокам заняли места два мальчика из их рода, дети супругов, проживших свой союз без разводов — как того требовал обычай.

От Августов прибыли конные преторианцы, которым поручили сопровождение процессии до Палатина. Их начищенные до блеска доспехи, высокие плюмажи и безукоризненная выправка придавали всему шествию внушительность и торжественный блеск. Криспина невольно посмотрела на них, но тут же опустила глаза — невесте не полагалось разглядывать воинов.

Ещё какое-то время царила неизбежная перед дорогой суета — последние распоряжения, поправленные ткани, приглушённые напутствия.

Наконец отец слегка взмахнул рукой, давая знак начинать путь. Музыканты тут же наполнили улицу звуками флейт, и толпа, как по команде, подхватила древний свадебный клич:

— Talassio!

Их дом стоял на Эсквилине, недалеко от Виминаля и садов Мецената, поэтому дорога до Палатиума была не близкой. В носилках сидела одна только Криспина; остальные, следуя обычаю, шли пешком.

Самой непривлекательной частью пути считалась Субура — шумная, тесная, не самая чистая. Однако для этого дня улицу заранее подмели, развесили зелёные гирлянды и поставили несколько курильниц с благовониями. Простые римляне тоже должны были увидеть хотя бы краем глаза этот праздник.

Криспина, неподвижно сидела в лектике, вцепившись в веретено и прялку. Подушки смягчали тряску, но от напряжения спина затекла. Она смотрела по сторонам сквозь полупрозрачный покров. Рядом двигались преторианцы на конях, ведущих своих животных в медленном парадном шаге. и охраняли невесту от толпы.

На улицах становилось всё больше людей. Дорога лишь очищалась для прохода, хоть каждый старался увидеть процессии. Люди кричали, пели, желали счастья. От курильниц тянулись едва ощутимые струи ароматов.

— Talassio! Talassio! — гулко кричала толпа.

Музыканты надрывались, пытаясь перекрыть голоса толпы. Криспина невольно улыбнулась: эта искренняя радость незнакомых людей наполняла её теплом и придавала сил.

Когда они миновали Субуру, путь вывел их к Аргилету, ведущему к северной части Форума. Здесь улица расширялась, но народу было ещё больше — римляне не желали пропустить столь редкое зрелище. Здесь путь был более украшен - был выстлан зеленью, красными и другими цветными тканями, также улавливались ароматы масел.

Наконец они вышли на Форум. Если раньше казалось шумно, то теперь её оглушил мощный рёв восторженной толпы, заполнившей всю площадь. На миг это даже испугало её, но она взяла себя в руки, хотя напряжение не отпускало.

Впереди показался холм Палатин и процессия начала подниматься по Clivus Palatinus. Здесь стояли уже другие зрители — патриции, эквиты, почтенные граждане. Их приветствия были более сдержанными, но не менее уважительными.

Уже был виден Палатиум. Лектика остановилась. Отец тут же подал руку, помогая Криспине выйти. Последнюю часть пути традиционно следовало пройти пешком, чтобы подчеркнуть торжественность и приверженность традициям вступления в дом мужа. Два мальчика-патриция подошли к ней и осторожно поддержали под локти. Веретено и шерсть она так и не выпускала из рук, намертво вцепившись в них.

———

1 - сложная причёска из шести прядей.

2 - традиционно связывают с “копьём, которым был убит первый жених-сабинянин”, используется как очищающий символ.

***

То же время, Рим

Феликс с любопытством и тихой гордостью оглядывал Город. Для него это был не просто город — единственный. Да, он слышал о красоте Антиохии, Александрии, Карфагена, но для него самым прекрасным был Рим. По-настоящему жизнь текла только здесь, под этими арками, среди этих толп, под небом, которое принадлежит именно Риму.

Он искренне восхищался украшениями, которые Августы велели развесить по случаю свадьбы. Выйдя на простор очередного форума, он заметил прикреплённую доску, edictum matrimonii. На ней сообщалось, что Люций Элий Аврелий Антонин Коммод Цезарь Август ныне сочетает браком Бруттию Криспину, дочь почтенного сенатора Гая Бруттия Презенса.

Феликс удовлетворённо хмыкнул. Хорошо. Значит, династия продолжает линию, власть крепка, а будущее — хоть немного определённее. Больше всего римляне боялись не голода и не налогов, а именно переделов власти, что сотрясали империю при Марии, Сулле, при Цезаре, при самом Августе, да и позже — когда угас старый род Юлиев-Флавиев. Теперь же, остается надеятся что мудрое правление Императора-философа должно показать путь без потрясений.

Издали доносился звонкий голос глашатая, который шагал по улице, возвещая:

— Бесплатная раздача масла у складов Траяна! Только для граждан Рима! Проститутки, актеры, рабы и нечистые торговцы не допускаются![1] Только сегодня! Спешите до вечера! Порядок обеспечивают преторианцы! Граждане, будьте бдительны!

По краю форума тянулись прилавки, где раздавали бесплатно хлеб и вино. Раздающие, уставшие от толпы, повторяли одно и то же, ревниво оглядывая каждого:

— Только для граждан Рима! Ты кто такой? Я тебя здесь раньше не видел. Из Субуры? Так ступай туда, пусть там тебе и нальют. Я раздаю тем, кого знаю. Давай-давай, не задерживай очередь! А ты что за темнолицый пришелец? Гость из Антиохии? Я разве тихо сказал? Только — гражданам Рима! Ты тоже гражданин? Ну и что! Мне велено давать только жителям города! Хитрые восточники всюду суют свой нос… Следующий!

Чуть поодаль перекрикивались знакомые:

— Сальве, Марк! Уже получил конгиарий? Так поспеши, пока вино голову не закружило! Ха-ха! Жене-то хоть пару ассов отнеси, а то вытрясет душу… Сколько выдали? Мне — сто динариев… Эй, куда побежал? Ладно, беги! Только смотри, позже вина уже не останется! Ха-ха!

— Талассио! Аве Цезарю! Пусть боги благословят такого щедрого Августа!

— И пусть Юнона дарует им много крепких наследников!

— А то! Глядишь, тогда Император вновь расщедрится…

Услышав о праздничной раздаче в размере ста динариев, Феликс присвистнул. Для простого рабочего или ремесленника это были огромные деньги. Хотя, конгиарий предназначался всем гражданам, включая эквитов и даже патрициев, но те считали неприличным являться к раздаче. Редко кто мог послать тайком раба, вместо себя. Сам Феликс тоже чувствовал, что может обойтись без столь щедрого дара. Пусть порадуется простой народ — им нужнее.

———

1 - автор посчитал пойти по пути более узнаваемой фразы, но в оригинале это звучит как “infames, lenones, lanistae, actores” - инфамные сословия.

***

Рим, Палатиум

Несмотря на заранее оговорённое время прибытия свадебной процессии, мы постарались подготовиться заблаговременно. Нет ничего позорнее, чем встретить невесту неподготовленным женихом.

Я придирчиво рассматривал себя в медном, не до конца начищенном зеркале, которое держал Тертуллиан. По случаю свадьбы вся одежда была сшита заново. Как пояснил мне vestiarius Caesaris — мастер, занимавшийся одеждой моей семьи, сегодня мне подходит не простой облик жениха-патриция. Поскольку я Август, туника была не простой: тонкая белая, украшенная узкими пурпурными полосами и лёгкой вышивкой золотой нитью по краю — так дозволено одеваться лишь Принцепсу.

Поверх туники лежала тщательно уложенная белая тога с широкой пурпурной каймой — знак высшего ранга. Новые красно-коричневые патрицианские кальцеи приятно облегали ступни, нигде не натирая. Золотые застёжки были едва заметны — достаточно, чтобы знатоки увидели, но без излишней вычурности.

Даже мои унаследованные от отца упрямые кудри, которые обычно сводили меня с ума невозможностью уложить их как следует, сегодня вели себя покорно. Тщательно приглаженные, они не выбивались ни на волос.

Удовлетворённо кивнув собственному отражению, я взял с подноса раба перстень с печатью рода Антонинов.

Поддерживая левой рукой край тоги, а правой слегка придерживая её на плече, в сопровождении Тертуллиана я спустился к выходу домуса, где уже негромко переговаривались наши родственники.

Я оглядел присутствующих. В центре, ближе к выходу, стояли мои родители — отец как глава семьи и понтифик, мать как матрона дома и выбранная, по решению семьи, исполнять сегодня роль pronuba - то есть “главной матроны”. Вообще, эта роль предназначалась старейшей матроне что сохранила верность мужу до смерти, но в случае нашей семьи мы решили сделать маленькое отступление, поскольку не по букве, а по духу мама и соответствовала этой роли.

Рядом находились мои сестры, собравшиеся как девушки и матроны рода. Чуть поодаль — дяди и тётки со стороны Анниев: Марк Анний Верус, уже немолодой, но всё ещё статный сенатор, и старшие тётки по линии Анниев. Даже мне с моей памятью я каждый раз напрягался чтобы вспомнить их длинные номены и когномены.

Среди гостей по линии Пия я заметил Марка Анния Либона и Марка Анния Ларция Прокула — людей, о которых отец часто упоминал в письмах и делах.

Не желая привлекать к себе лишнее внимание, я направился прямо к родителям, чувствуя себя уверенным лишь в их компании. Отец, увидев меня, слегка улыбнулся, повернулся к матери и сказал:

— Смотри, Фаустина, каким стал наш сын. Пожалуй, он сегодня украдёт сердца всех девушек вокруг.

— Люций, — мама мягко улыбнулась и обняла меня — какой же ты стал красивый и статный муж. Хотела бы назвать тебя мальчиком, как прежде, но ты уже давно не мальчик. Боги, как я желаю тебе счастья в семье.

— Спасибо вам, отец и мама, — ответил я с улыбкой. — Всем, что я умею и знаю, я обязан вам.

— Волнуешься? — спросил отец, внимательно всматриваясь в меня.

— Я бы солгал, сказав, что не волнуюсь. Думаю, это естественно для любого жениха. Но сейчас я спокоен и готов принять свою судьбу.

— Ты говоришь так, будто тебя ждёт чёрная участь, — мягко пожурила меня мама.

— Нет, мама. Я смотрю вперёд с уверенностью и надеждой. С такой семьёй и с такой женой, думаю, даже боги не смогут омрачить мою судьбу.

— Не богохульствуй! — нахмурилась она. — Особенно в такой день.

— Не переживай, мама, боги любят шутки, — попытался я осторожно вывернуться.

— Никому не пожелаю испытать шутки богов, — с холодной сталью в голосе заметила она.

— Хорошо, признаю. Вы же знаете, я не умею шутить. Прошу прощения у любых богов, которых мог бы нечаянно задеть.

Мама только покачала головой, отец посмотрел с лёгким молчаливым упрёком.

— Когда люди волнуются, они часто шутят неудачно, — попытался я ещё раз оправдаться.

Она махнула рукой:

— Ладно, поговорим о деле. Всё ли ты помнишь? — с подозрением посмотрела на меня. — А то юноши иногда от волнения творят глупости.

— Не беспокойся, мама. Здесь всё в порядке.

— Лишь бы не опозориться, — вздохнула она и подняла глаза к небу.

— Да, Люций, — поддержал её отец, — сегодня всё будет иметь вес. Так что будь таким, каким ты бываешь всегда.

— Это каким?

— Серьёзным.

Это ещё больше меня рассмешило, но я сдержался — видел, как родители напряжены. Поэтому я спокойно повторил им все наставления, полученные за последние дни. Слушая меня, они заметно успокоились.

Мы ещё немного разговаривали, пока к нам не подошёл один из сервов и, почтительно склонившись, тихо произнёс:

— Domini, процессия приближается.

— Прекрасно! — оживился отец. — Невеста близко. Встретим её как подобает!

Вокруг сразу поднялось лёгкое движение: все родственники заняли заранее определённые места. Мы с родителями и сёстрами вышли вперёд. Уже отчётливо слышались флейты, аккламации, и, наконец, вдалеке показалось шествие.

Мы наблюдали, как они остановились посреди дороги и отец Бруттии вывел дочь из лекты и, взяв под руку, медленно повёл вперёд. Мне хотелось рассмотреть всё: сопровождение преторианцев, музыкантов, которые расступались по сторонам, двух мальчиков-камиллов, ступавших рядом с важным видом. Родители невесты следовали чуть позади.

Сама Криспина — маленькая, почти хрупкая, будто терялась на фоне всего этого табора. Она крепко прижимала к себе какие-то деревяшки, как ранее мне объяснили — веретено и прялку. Смотря на эти средства производства, в этот момент возникла мысль совсем далекая от свадьбы. И тихо наклонился к матери:

— Мама… а сейчас и правда прядут так же, веретеном? Или это что-то очень древнее, чисто ритуальное?

— Так же, — процедила она сквозь зубы, метнув в меня взгляд.

Я благоразумно умолк. Смотря на приближающуюся невесту и постарался изобразить самую тёплую и приветливую улыбку, на какую был способен.

И вот процессия приблизилась. Флейты смолкли, толпа затихла, и над всем двором повисла торжественная тишина.

Криспина стояла передо мной, слегка склонив голову. Мальчики-камиллы отступили в сторону. Её отец, Гай Бруттий Презенс, сделал шаг вперёд; навстречу ему вышел Марк Аврелий, приветствуя гостя лёгким наклоном головы — но дальше он не участвовал в формальностях, уступая место юридическому акту.

Презенс воздел правую руку:

— Ave, Imperator. Salutem plurimam tibi et domui tuae.[1]

Отец кивнул:

— Et tibi, Praesens, atque familiae tuae.[2]

Тогда Презенс повернулся ко мне и торжественно произнёс:

— Hanc tibi filiam do, Luci Aurelī Commodē. Accipe Brut­tiam Crispinam ut uxorem.[3]

Я ответил:

— Accipio.[4]

После этого вперед вышла мама, Фаустина, в роли пронубы, за ней остальные матроны рода. Взяв из рук прялку с веретеном и передав их кому-то рядом, она мягко взяла руку невесты, затем мою, и соединила их:

— Felix faustaque sit domus vestra. [5]

Матроны вторили:

— Felix! Felix! Felix!

И мы держа правые руки скрепленные вошли в дом.

Несмотря на уже произнесённые формулы согласия, никто не осмеливался громко поздравлять — теперь всё подчинялось ритуалу, и любой лишний шум казался бы неуместным.

Мы прошли между двумя рядами стоявших родственников. Легкий запах благовоний тянулся от жаровни, установленной у входа: она символизировала новый домашний очаг, к которому должна была быть присоединена невеста. Я уступил место маме, которая продолжая роль пронубы проврела невесту к очагу, чуть поклонилась и кинула в огонь щепоть ладана; за ней и Криспина, повторив жест с той же сосредоточенной торжественностью.

Так мы совершили символическое присоединение её к нашему огню.

Когда благовония догорели, отец, как понтифик, подошёл с libum farreum — древним жертвенным пирогом из полбы, соли и мёда, который в патрицких домах символизировал общность жизни.

— Hoc libum vobis do pro bona fortuna,[6] — тихо произнёс он, удерживая пирог над огнём.

Мы с Криспиной отломили по небольшому куску и съели его, как полагалось в древнем обычае libum ferrum — не ради обязательного закона, а ради памяти предков. Это был необязательный элемент, но отец решил что нашей Императорской семье стоит его исполнить. После этого, отец разломил оставшуюся часть и положил её на жертвенное блюдо у очага, чтобы Лары получили свою долю.

Бруттиев, по обычаю, оставили у входа, под присмотром приглашённых гостей и домовых рабов; их присутствие дальше в нашем семейном ритуале было не положено. А мы, в сопровождении моих родителей и ближайших родственников, направились вглубь домуса — туда, где находился ларариум, семейное святилище.

Он был устроен в небольшом садике-перистиле; свет падал сверху через квадратный проём в крыше, отчего всё выглядело почти завораживающим. Среди зелени возвышалась тонкая мраморная колонна, стилизованная под ствол, как память о древнем родовом дереве, утраченном много лет назад. По преданию, на этом месте когда-то рос лавр, высаженный ещё Юлием Цезарем. Теперь же вокруг колонны, украшенной вырезанными листьями лавра и тонкими ветками, были посажены маленькие вечнозелёные кусты, чтобы продолжать традицию.

Мы подошли к ларариуму. На небольшом алтаре стояли бронзовые Лары, фигурки Пенатов, и статуэтка моего Гения, украшенная свежими лентами. Серв безмолвно протянул поднос с жертвенными принадлежностями в нужный момент.

Я с мамой, подойдя к алтарю поклонились и произнесли, по очереди, в голос:

— Genius Luci Aurelii Commodi, fave nobis! Uxorem hanc in domum tuam suscipe.[7]

Криспина опустила голову и твёрдо сказала:

— Geniō tuo me committo.[8]

Мы на миг замерли наблюдая за слабой струей ладана что поднималась вверх.

Помолившись тихо о благоволении Ларов к нашей паре, мы возложили на алтарь хлеб, молоко и финики, вновь молча поклонились.

Затем мама взяв наши скрепленные руки провела к к мраморной колонне-«дереву», которое нам следовало обойти. Подойдя к дереву я на миг остановился и глядя на невесту произнес:

— Ubi tu Gaius, ego Gaia.[9]

Она подняв голову посмотрела на меня, сквозь фламмеум улыбнувшись, тоже повторила уверенно:

— Ubi tu Gaius, ego Gaia.

Фаустина обвела нас вокруг колонны, замкнув круг. Теперь мы муж и жена. И взяв ее за руку, по наитию, повел ее обратно к гостям.

———

1 - Приветствую тебя, Император. Много здравия тебе и твоему дому.

2 - И тебя, Презенс, и семью твою.

3 - Я даю тебе эту дочь, Луций Аврелий Коммод. Прими Криспину Бруттию в жены.

4 - Принимаю

5 - Да будет ваш дом счастлив и благополучен.

6 - Этот пирог дарю вам для счастья.

7 - “Гений Луция Аврелия Коммода, будь нам благосклонен! Прими эту жену в свой дом.” Не хочу сказать что у римлян была понятие Инь-Янь, но считалось что у каждого мужчины был свой genius — его личное божественное начало, дух-покровитель, связанный с продолжением рода, успешностью дома, властью. У женщины был не genius, а juno (личная Юнона). Несмотря на то, что Коммод начал изменение легитимности и статуса Императора, но такие вещи очень консервативны. Поскольку он Цезарь, то Гений уже частично сакрализован. Думаю что Фаустина и Марк Аврелий точно бы настаивали на выполнении этого ритуала без ошибок.

8 - “Твоему гению я поручаю себя”. Современные люди, особенно женщины посмеялись бы, но тогда все было серьезно.

9 - Где ты Гай, там я — Гая. Ритуальная фраза молодоженов, аналог современного “в радости и печали до гроба”. Скромно и со смыслом.

***

Римский Форум, Курия Юлия, Сенат

— Сенат собирается! — торжественно объявил квестор, вырвав из задумчивости Пульхера.

По рядам было видно: собрались не все — часть сенаторов сегодня направлена в Палатиум на свадебный обряд. Да и присутствующие явно хотели закончить формальность как можно быстрее.

Консул поднялся:

— Отцы и призванные! Все мы знаем причину заседания. Сегодня Луций Элий Аврелий Антонин Коммод Цезарь Август, соправитель нашего Марка, заключает брак с дочерью почтенного Гая Бруттия Презенса — Бруттией Криспиной. По обычаю Сенат выскажет своё поздравление.

Он взял лист пергамента с которой зачитал традиционный краткий текст:

— Senatus populusque Romanus fausta feliciaque precatur nuptiis Augusti Commodi et Brutttiae Crispinae. Domui Antoninianae pax et concordia sit…[1]

Прочитав, спросил:

— Согласны с таким поздравлением?

— Возражения есть? — спросил консул.

Никто не желал прений по такому пустяку. Возражений не последовало. Единогласно постановили внести формулу в acta senatus и передать её Августам в ближайшие дни.

Тогда один из сенаторов спросил:

— А что насчет статуи для Брутии?

Его манера говорить слишком громко и резко выдавала недавнего всадника — старые роды косились на него с раздражением.

Пульхер проскользил ленивым взглядом по вопрошающему.

— А в чем собственно проблема? — нахмурился Консул.

— По обычаю жена Августа включается в почитание домового культа. Принцепс недавно заявил, что не желает почитания как живой бог. Как нам поступить?

Хороший вопрос, нахмурился Клавдий, но заметил что многие задумались. Да уж, слишком много изменений с этим неспокойным юным Августом. Они, конечно, с одной стороны кажутся разумными, но не торопятся ли они все так быстро воплощая их? Может действительно стоило некоторые идеи более тщательнее продумать и обговорить в череде прений? Тогда и выявляется истина. А тут… Он вздохнул. Последнее время любые разговоры и мысли об Августах вызывали в нем лень и апатию.

— Культ Августов не отменён. — хмуро ответил Консул — Изменено лишь требование признавать божество при жизни. Домовой культ и публичные почести — это разные вещи. Следовательно, статуя должна быть воздвигнута.

— Верно! — поддержал другой сенатор. — Если впоследствии Август решит ограничить почести — это будет его распоряжение. Пока же мы следуем обычаю.

Это предложение также было принято без споров.

Тогда снова поднялся сенатор из круга Бруттиев:

— А что насчёт титула Augusta?

— Титул этот присваивается по воле Августа или при рождении первенца. Но Сенат может высказать намерение. Уж этого не знать…

В зале послышался легкий гул — хоть какое-то развлечение.

Консул кивнул:

— Верно. Запишем формулу о готовности Сената поддержать присвоение титула, когда Август пожелает.

На этом обсуждение завершилось. Сенаторы поднялись: кто спешил в Палатин, кто — в дом Бруттиев, а кто просто радовался, что обязанность выполнена.

———

1 - Сенат и народ Рима желают удачи и счастья браку Августа Коммода и Бруттии Криспины. Да пребудут мир и согласие в доме Антонинов.

***

Палатиум

Свадьба Августа это не просто союз двух семей. И не столько праздник, сколько ориентир. И уж точно она не про любовь, чувства и соединение двух сердец. Это, конечно, может совпасть — как удачное стечение обстоятельств, вроде выигрыша в азартной игре. Но в первую очередь свадьба — это рождение не просто новой семьи, а новой политической конфигурации Империи. А пир на Палатине и есть сердце этого действа.

Зная всё это заранее, после не одного разъясняющего разговора с отцом, — я понимал, что меня ждёт не весёлая свадьба с похищением невесты, конкурсами, розыгрышами и танцами до утра. Жалел ли я об этом? Возможно. Чуть-чуть. Но, понимая контекст, я воспринял бы подобное как кошмар, случись оно на моей свадьбе. По сути, этот пир был зародышем тех формализованных аристократических приёмов, которые позже станут нормой. Однако он ещё не был насквозь пропитан лицемерием: приглашённые радовались и поздравляли без фальши.

Да, пир показывал обществу, кто находится в фаворе и на кого будет опираться будущий Принцип, когда Марка Аврелия не станет. А поскольку возраст отца был уже почтенным, все понимали: да, он по-прежнему вожак и силён, но пора начинать смотреть и в будущее.

Именно поэтому отец был предельно серьёзен и безжалостен в спорах о составе гостей. Для него было важно сохранить все здоровые тенденции и обеспечить стабильность текущему раскладу — насколько это вообще возможно. Мне пришлось немало времени внимательно слушать о союзниках и клиентах, на которых он опирался и которых предлагал поддержать мне. Были и связи, которые следовало оборвать или хотя бы поставить на паузу. В этой игре мне было непросто разобраться. В отличие от науки и философии, в которых я уже ориентировался уверенно, подобные расчёты требовали внимания к множеству деталей, хорошей памяти и постоянного отслеживания связей, переплетающих политическую жизнь Империи. И в этом, надеюсь, помогут мне Политики, но не сейчас.

Обычно на такие пиры в первую очередь приглашают родственников, во вторую — представителей знатной аристократии и сенаторов, и лишь затем — военные командиры, приближённые к двору и легатов тех легионов, на которые предполагается опираться. Однако в моём случае всё не совсем обычно. Осознав, что близких мне друзей я пригласить не могу — это был пир высшего общества, а они пока не соответствовали ему по статусу, я решился на рокировку. Вместо них я включил в число гостей учёных, философов и учителей, обозначив тем самым новую силу, на которую намеревался опираться.

Отец сильно сомневался в практической разумности этого шага, хотя и одобрял его с точки зрения мировоззрения. Начались переговоры о соотношении сторон, о балансе присутствия, чтобы никому не был нанесён урон чести и не возникло скрытых обид.

Теперь же, глядя со своего места и незаметно сжимая руку Криспины, я подумал, что, возможно, и к лучшему, что мои друзья остались в тени. Это, с одной стороны, убережёт их от ненужного внимания, а с другой — всегда полезно иметь туза в рукаве. Впрочем, эту аллегорию я оставил при себе: карточные игры ещё не вошли в моду.

Поскольку пир носил прежде всего политический характер, гастрономическая сторона не была выдвинута на первый план. Без излишеств — отец не терпел показной роскоши. На столах стояли блюда в духе старого Рима: запечённая птица с мёдом, рыба, сыр, маслины, фрукты.

Перед началом отец произнёс краткую молитву, воздав почести Ларам дома и Юноне как хранительнице брака.

Я взглянул на своего тестя, сидевшего неподалёку: он вовсе не скрывал радости и сиял, как начищенный аурес.

Разговоры текли размеренно. Все присматривались друг к другу, запоминали гостей и делали собственные выводы.

Я держался уверенно, почтительно ко всем гостям, постоянно имея в виду подоплёку происходящего.

Легаты, беседуя со мной, особенно внимательно всматривались, пытаясь понять, каким Императором я окажусь. Я не стал их разочаровывать: держался уважительно, но твёрдо, и вместе с тем осторожно давал понять, что думаю о нуждах армии и лимеса.

В моём положении традиционно приходилось опираться прежде всего на самые боеспособные легионы — дунайские и галльские. Впрочем, я не намеревался игнорировать восточные, египетские, африканские и иные силы. Но приглашать всех значило бы переборщить — это выглядело бы зловещим намёком на кровожадность и ввержение Империи в бесконечные войны. Хотя когда Империя вообще росла без пограничных конфликтов?

Я заметил, как мама время от времени бросает взгляды на мою жену. Мы на миг встретились глазами — в её взгляде смешались задумчивость, забота и тревога. Я улыбнулся краем губ, давая понять, что буду внимателен к Криспине. Она, видимо, поняла и едва заметно кивнула.

Вечер опускался на холмы, и для дополнительного света были зажжены бронзовые лампы, наполнившие зал мягким, тёплым сиянием. В сочетании с негромкой музыкой флейт это создавало успокаивающую атмосферу. На мгновение показалось, будто я наблюдаю происходящее со стороны, словно попал в сказку, как Золушка. Но наваждение тут же рассеялось — здесь нельзя было терять бдительность ни на миг.

Когда пир приблизился к завершению, Марк Аврелий поднялся.

— Империя крепка, пока крепки её дома, — сказал он. — Пусть союз моего сына и Бруттии Криспины станет служением Риму, добродетели и миру.

Все встали. Кто-то добавил несколько слов, кто-то ограничился жестом руки. Формулы были сдержанными, но момент искренним: этим Антонины подтверждали свою прочность, а брак как знак порядка и благополучия.

***

Поздний вечер, после пира, Палатиум

Драго раскинулся на своём ложе, думая о прошедшем дне. Его хозяин, вождь, сегодня, пред взором богов, взял себе в дом деву, заключив союз, о котором будет говорить весь Рим. На краткий миг это напомнило Драго о собственном прошлом и тень воспоминаний омрачила дух.

Но он верил этому юноше. А значит, у него самого есть шанс на лучшее будущее. Как у тех троих рабов, которых сегодня освободили от имени великого господина, Марка Аврелия, в честь праздника и за долгую, безупречную службу. Весь дом только об этом и говорил: радовались, надеялись и завидовали.

Драго не завидовал. Он не знал этих людей. И он знал что станет не просто вольноотпущенным. А римлянином.

Он ещё раз взглянул на тунику, висевшую на крючке. Подарок, как и многим другим рабам в этот день. Кому-то выдали обувь, пояса или простую одежду — без узоров, без знаков рода. Но всё было новым и чистым. Ему объяснили, что это зовётся донативом — даром от хозяина.

А ещё он сегодня ел досыта: сладкие хлебцы, фрукты, мёд. В их роду не держали рабов, но здесь угощали многих и он успел увидеть, сколько людей живёт в этом доме. Многие валились с ног от работы, но сегодня все были рады — и дню, и дарам. Наверное, не только еде, но и тем нескольким динариям, что прилагались к одежде. Да, может и немного, но для всех.

Хозяин не мог быть дурным человеком, если в такой день подумал и о рабах.

Драго медленно закрыл глаза. А значит, он приложит все силы.

***

Ночь, Рим, Палатуим

Наконец, покончив со всеми прощаниями, гости разошлись, а наши родственники постепенно растворились в покоях Палатиума, признавая окончание свадебного дня.

Мы с Криспиной шли, держась за руки. Она крепко сжимала мою ладонь, выдавая своё волнение. Впереди нас степенно шли матроны рода Антонинов, им предстояло завершить последние ритуалы этого дня.

Перед самым входом они остановились, давая понять невесте, что мы прибыли. Она отпустив мою руку, подошла к двери и обвила дверной косяк шерстяной нитью, полностью сосредоточившись на узле. Я, рядом наблюдая, невольно улыбнулся. Все понимали, что это дань древнему обычаю, но именно такие ритуалы выполнялись ради спокойствия и благополучия дома. Как мне рассказали, этот узел означает принятие Бруттии Криспины домом — и её согласие принять его Ларов.

После этого она с матронами вошли в спальню. Я остался у порога.

Матроны осмотрели ложе, выровняли покрывала, поправили подушки, коснулись постели ладонями — знак того, что всё приготовлено в должном порядке. Затем, не произнеся ни слова, удалились, оставив Криспину одну.

Наконец я подошёл к ней медленно. Она стояла у кровати, опустив голову. Мне показалось важным быть мягким, не напугать её, ведь она и так волнуется. Я осторожно взял край фламмеума и откинул его, взглянув на неё без преград. Она подняла глаза. Я постарался улыбнуться. Снял фату, как того требует обычай, и отложил её в сторону.

Затем обнял её и легко поцеловал в лоб.

— Уже поздно, Криспина, — сказал я тихо. — Давай ляжем спать. Мы оба устали за этот день.

Она удивлённо посмотрела на меня и неуверенно кивнула.

Когда мы разделись, я погасил лампу. И, обняв её, закрыл глаза, позволяя мыслям наконец уйти.

Мелькнула последняя мысль, желая завершить день как положено.

Теперь я Август, теперь я муж.

*** *** ***

Послесловие

Вот и завершился второй том. Как видите история идет неспеша. Но мне кажется было бы профанацией торопится по отношению к истории Рима.

Все это время я узнавал что-то новое, что старался вплетать точечно, где это было возможно. Увы, все знания внести невозможно, но это и не документальная история. Тем не менее я выражаю благодарность за все поправки, уточнения, помощь в процессе написания.

Отдельную благодарность хочу выразить Олегу Воле, который вызвался помочь мне как бета-ридер, ну и просто советами.

На этом цикл не завершается и не обрывается. История продолжится. Если первый том был о становлении, адаптации и обучении нашего героя в роли Коммода, то этот, второй, том о его приготовлениях, развертывании. Но он все же промежуточный и я согласен что многие читатели заждались долгожданного прогресса. Я думаю что более выраженным он начнется с следующего тома. Ну и как трейлер предлагаю вам аннотацию 3го тома, дабы не посчитали что можно расходится:

Коммод женился и начинается новый этап его жизни. В то же время в Империи зреют процессы скрытые даже от глаз Августов, спровоцированные теми изменениями что начал юный Август. К чему приведут все изменения? Верные решения он выбрал для спасения Империи?

И да, прошу вас поставить сердечки, если книга вам понравилась.