Рикошет

Глава 1

1

Если после волнового перехода у тебя ничего не болит, значит, ты умер.

У меня болело всё. Голова, мышцы, внутренности, кости, да к чему ни прислушайся — всё вопило, плакало или просто шептало, в зависимости от остатка сил.

Что ж, бывает. Волновой переход — дело не рядовое, и разум, переместившийся на триста пятьдесят миллионов километров в универсальное тело, должен свыкнуться с новой оболочкой. Потом можно будет подогнать универсальное тело по вкусу, но это потом. Сейчас же нужно пройти фиксацию и контроль.

Я открыл глаза. По очереди. Сначала правый. Увиденное мне не понравилось. Тогда левый. И здесь ничуть не лучше. Центр приёма за время прошлого визита, а было это месяц назад, изменился разительно.

И не в лучшую сторону.

Я сел. Никто меня не поддержал, никто не остановил, никто не спросил о самочувствии. Такого просто не могло быть, я ведь сам перед пуском нервно шутил с Гибаряном и его бригадой, а вот на тебе — никого в приёмной. Да это и не приёмная вовсе, будто я приёмных не видел, тем более гибаряновскую знаю назубок, два раза в неё перемещался. Сегодня должен был быть третий, финальный переход, после чего испытаниям предстояло выйти на расширенный уровень.

Но выйдут ли?

Я поднялся, встал с кровати (кровати, а не функционального кресла — вот и ещё одна странность!). И сила тяжести земная. Полно, да на Марсе ли я?

На заплетающихся ногах я подошел к окну. Воля ваша, но это ни разу не Марс.

Тогда где я? На Земле? Переход не состоялся? Но тогда почему я в чужом теле?

Может быть, рикошет? Теоретики не исключают возможность спонтанного рикошета, но вероятность его в миллион раз меньше, нежели вероятность столкновения с крупным метеоритом во время перелёта «Земля-Марс». Или в триллион. Всё равно — теория, авария из-за столкновения с метеоритом известна лишь одна, и то неясно, был ли тот метеорит естественным или же рукотворным. О ментальном рикошете известно и того меньше. Ничего не известно, во всяком случае, при волновом переходе человека.

И тут меня скрутило. Пусть с запозданием, но дошло: отравление, и серьёзное отравление. Кетоны, эфиры, барбитураты, метанол, этанол... Короче, спасайте меня все.

А никогошеньки рядом нет.

Я добрел до крана — старинного, водопроводного. Вода в кране была. Плохонькая, но на экстренный случай и этой рад. Свалился в ванну, тоже явно с раскопок. Выпил воды. И начал проводить детоксикацию.

Случайно я эндобиолог. То есть не случайно, на первой стадии испытаний эндобиологи только и работают первопроходцами. Вот и пригодилось.

Размышлять на отвлечённые темы было некогда. А отвлечёнными темами были все, не относящиеся к выживанию. Я стремился выжить, а уж потом, если справлюсь с первой задачей, придёт время и задач других.

Пил воду. Активизировал ферменты, расщеплял смертельные яды до полусмертельных, полусмертельные до четвертьсмертельных, и так далее. Выводил яды и продукты распада всеми доступными способами. Дыхание, пот, моча и очень жидкий понос. Опять пил воду, теперь подслащенную (на счастье, в квартирке нашлось немного сахара) и опять выводил яды. Поправлять печень, почки и прочие пораженные органы стал чуть позже, когда понял, что от яда в ближайший час не умру.

Лечился изнутри: белки, жиры, углеводы и минералы брал свои. Вернее, тела, в которое попал. И продолжал пить и выводить, выводить и пить.

Как это меня угораздило-то? В протоколе эксперимента никаких отравлений не предусматривалось. Стартовать с Луны, воплотиться на Марсе, адаптироваться — и в обратный путь с освобождением универсального тела, чтобы не множиться сверх меры. Да и не получится множиться, разум не копируется, а переносится.

Но тут...

Я провел анализ. Что ж, из критического положения удалось выйти. Токсинов во мне осталось мало, изойдут в обычном режиме, органы удалось сберечь от необратимых повреждений. Сейчас бы поспать часочка три, да некогда. Нужно понять, что, всё-таки, случилось. Или хотя бы попытаться понять.

Я вымылся сам, вымыл ванну. Вода холодная — это я не жалуюсь, это я отмечаю. В плохоньком зеркале себя я не узнал. Конечно, это не я. И глаза не мои, и уши, и всё остальное. Положим, собственные уши и глаза изменить эндобиологу несложно, что угодно изменить можно, было бы время и материал, но я-то ничего не менял.

Я выбрался в комнату. Обставлена скудно, как в пиэссе «На дне», которую мы ставили в школьном драмкружке. В зеркале-трюмо я не умещался, но и того, что увидел, подтверждало — никак не я это.

Универсальное тело? Не бывает таких универсальных тел. Универсальное тело близко к идеалу, все органы работают безупречно, в общем — Аполлон Бельведерский, только мозг чистый, в смысле — пустой. Вселяйся и работай, а индивидуальность в тело привносишь потом. Но моё нынешнее местообитание не то, что на Аполлона — не тянет даже на «рядового необученного» работы Кастелло. И скелет, и мышечная масса, и вид, и осанка — таких не берут в космонавты. Даже в поход по родному краю второй категории не берут: ты, брат, сначала пойди, поработай над собой. А не в состоянии — вот направление на коррекцию.

Положим, пришлось израсходоваться на срочную очистку и ремонт, но зубы — как можно жить в наше время с такими зубами? Да и зрение, и слух, и обоняние — все либо плохое, либо очень плохое. И на отравление списать трудно.

Зазвонил телефон. Обыкновенный, хоть и старенький — в этой квартире всё было старенькое. Или откровенно старое.

Я поднес к уху трубку.

— Что, живой еще? — голос злой, напряженный, женский.

— Скорее да, чем нет.

— Очередная болтовня? Или только пугал, пожалейте несчастненького? Я так и знала. Не звони мне больше. Никогда.

— Но я...

— Денег не будет. Хватит и того, что мы тебе дали. Учти, станешь надоедать — скажу Игорю. Ты ведь знаешь Игоря? Потому забудь обо всем и живи, раз уж решил жить.

В трубке — гудки отбоя. Я посмотрел на неё, пытаясь осмыслить услышанное. Похоже, предполагалась, что я, то есть моё нынешнее тело, мертво. Так бы и было, если бы я запоздал с очищением.

Я набрал номер Лунной лаборатории.

— «Набранный вами номер не существует», ответил бесстрастный голос. Тогда — Земной филиал. «Набранный вами номер не существует». Третья попытка пришлась на Общественного Секретаря. И опять «Набранный вами номер не существует».

Это куда же я попал, если невозможно связаться с Общественным Секретарем?

Оставались публичные службы помощи, но я решил повременить. Понять, что следует говорить, а о чем лучше умолчать.

Рядом с телефоном лежали два листка бумаги. На одном написано коротко: «В смерти своей никого лично не виню. Время такое. Виктор Брончин» Закорючка-подпись и дата. Датировано письмо было по грегорианскому календарю двадцать пятым июлем две тысячи двадцать первого года. Вот и хорошо, а то уже начали лезть в голову всякие нелепицы о переходе в прошлое или будущее — некоторые теоретики и этого не исключали. Вернее, один теоретик. Даже меньше.

Никакого прошлого, значит. О будущем почему-то не думалось.

Я развернул второй листок.

«Лика! Если ты читаешь эти строки, значит, ты всё-таки пришла, а я всё-таки мёртв. Ну и ладно. Оно, может, и малодушно — бросить карты, не закончив игру, но что делать, если игра надоела смертельно? И проигрыш не радует, и выигрыш, даже если и случится... Хотя с чего бы ему случаться? Деньги на похороны в обычном месте, должно хватить — по низшему разряду. Пусть потомки помучаются, поищут. Моцарта вон до сих пор могилу найти не могут. Ладно, пустое. Пока-пока!»

Значит, вон оно как. Виктор Брончин сознательно решил умереть, наглотался гадости, потерял сознание, на пороге, за порогом, у выхода — и тут в его опустевшее сознание попадаю я. Эндобиолог, и хороший эндобиолог. С большим практическим стажем, не раз бывавший в переделках. Беру контроль над телом в собственные руки, спасаюсь и вот теперь стою, думаю, что делать дальше.

Что делать, что делать... Сориентироваться на местности, вот что делать.

Я не спеша осмотрел жилище Виктора Брончина. Он, похоже, был педантом. Всё разложено по полочкам, у всего даже надписи есть. Похоже, Виктор — офицер. Или бывший офицер. Этот вывод дался мне легко — достаточно было открыть платяной шкаф и увидеть парадную форму. Покрой странный и погоны странные. Или он — актёр, в роль вживается?

В мусорном ведре я нашел множество пустых упаковок всякой дряни. Того, что лет пятьдесят считали лекарством, и того, что и тогда считали дрянью. Ага, вскрыл, таблетки проглотил, а упаковки бросил в ведро. Я же говорю — аккуратист. На крохотном кухонном столике бутылка, стакан и блюдце с тонко порезанным лимоном. Бутылка пустая, лишь на дне осталось чуть-чуть. Этикетка сообщала, что это коньяк. Я понюхал. По коньякам я не специалист, но, помнится, их изготавливают из винного, сиречь виноградного спирта, здесь же был спирт пшеничный. И ещё полдюжины составляющих, к коньяку отношения не имеющих — и это я определил лишь по запаху, а обоняние у Виктора Брончина далеко не в лучшем состоянии после пережитого.

Лимон же остался лимоном. Недозрелым, но лимоном. Значит, открыл бутылку, налил коньяк в большой фужер и им, коньяком, запил таблетки, закусив лимончиком. Ввёл для верности инсулин — в ведре был шприц и флакон, — после чего лёг на застланную наново постель, теперь обделанную. Такая вот последовательность.

Я вернулся к столу письменному. Открыл ящик, выдвинул. Коричневая папка с документами. Документы древние, большей частью рукописные или машинописные. Паспорт, военный билет я распознал сразу, остальные ввергли в сомнение.

В паспорт были вложены бумажки. Ага, деньги. Похоже, здесь они в ходу. Рубли, но странные рубли. Я пересчитал: сколько стоит умереть по последнему разряду, без почестей.

С каждой бумажкой непонятного становилось больше и больше. Сменю точку зрения.

Я вновь подошел к окну, теперь уже стоя на ногах если не крепко, то уверенно. Прогресс, однако, в сравнении с минутой прибытия.

Вид открывался фантастический. С высоты двадцати метров — коробка двора, заставленная мобилями. Судя по всему — виду, запаху и шуму — были они жестяными и работали на углеводородном топливе, скорее всего на бензине. По уровню развития мобилей здесь глубокий застой. Середина двадцатого века — в лучшем случае. Много мелкой дряни: пластиковые пакеты, битые и целые бутылки, просто бумажки, да мало ли чего... Но самым невероятным были люди. Они двигались, сидели, говорили разбалансировано. Неэффективно. Как неисправные автоматы. Да и вид их, отсюда, с высоты двадцати метров, оставлял желать лучшего. Вроде Виктора Брончина, если не хуже. А напротив меня — здания, донельзя убогие. Голая функция, воображение термита. Да и функция именно голая, в жару в таких жилищах должно быть жарко, в стужу — холодно, и приходилось либо тратиться на охлаждение и обогрев, либо так и жить то в жаре, то в холоде. Бараки для бесправных? Строили такие в конце сороковых, начале пятидесятых двадцатого века.

Похоже, я в городке аутсайдеров. Людей, не признающих ни трансформацию тела, ни развитие духа. Живущих по заветам прадедов. И телефонная станция у них автономная, потому и не связала меня ни с Лунной лабораторией, ни с Общественным Секретарем. Вот только живут аутсайдеры в поселениях маленьких, редко превышающих тысячу человек. А тут...

Я вернулся в кухоньку, окном своим выглядывающую на противоположную сторону. Не двор, а улица лежала предо мой. Насколько можно судить — большая улица. По улице медленно ползли мобили, над которыми дрожало марево выхлопа. Нет, счет на большие тысячи.

Аутсайдерами я пристально не интересовался, не было причины. Почему бы им и не жить в крупном селении, в городе? Заняли какой-нибудь из бывших промышленных городов, заняли и живут. Проблема, откуда у них топливо для мобилей? Получают по квоте, как прописано в Декларации Свободы. Из угля синтезируют, либо из мусора. Вон его, мусора, тут сколько...

И всё-таки, всё-таки...

Я вернулся к бумагам. К паспорту. Двуглавый орел, Российская Федерация. Для игры слишком уж серьёзно. Хотя мне ли не знать, как легко заигрываются люди.

Я почувствовал приближение голода. Да, на очищение ушло немало и энергии, и структуры. Необходимо восполнить. А если речь идет о переустройства тела — а она, речь, идет, несомненно, пусть я и говорю сам с собою, еды нужно много. В квартире оставалось немало интересных и непонятных вещей, но нужно определить материальный базис.

Статусной карты Виктора Брончина я не нашел. Возможно, её у Брончина и не было: аутсайдеры потому и аутсайдеры, что не признают статус. Тогда как я получу еду? За деньги?

О деньгах я знал многое. Из детских книг. Мушкетёры, рыцари, путешественники — все пользовались деньгами. И в пьесах Горького тоже. Я даже старые плоские фильмы помнил, где актеры изображали процесс купли-продажи. Нужно только знать покупательную способность нынешнего рубля. Ладно, разберусь. Погляжу, как поступают другие, подумаю, ещё раз посмотрю — и разберусь. Слепо следовать фильмам не стану, те ведь изображали середину двадцатого века, или даже вовсе век четырнадцатый, а за окном — двадцать первый, тем более, в городке аутсайдеров.

Проще всего, конечно, было спросить у любого прохожего, где тут местный совет, а уж местный совет, аутсайдерский или нет, обязательно бы связал меня с Общественным Секретарем, но я воздерживался от слишком простых решений. И причиной тому было самоубийство Виктора Брончина. В нормальном окружении самоубийство относительно здорового и относительно вменяемого человека — штука чрезвычайная. Я вспомнил звонок неизвестной женщины (Лики?) — и решил подождать. У аутсайдеров порой бывают самые странные представления о современности. О перемещенном сознании в частности. Кто я для них? Виктор Леонидович Брончин? Или Артем Иванович Краснов? Вопрос не простой, недаром перенос сознания по-прежнему остается на стадии эксперимента, и знают об этом далеко не все. В городке аутсайдеров могут совершенно ничего не знать, более того, должны ничего не знать. И будут обходиться со мной, как Брончиным — по аутсайдерским правилам. Какой у Брончина личный секретарь? Какая Лунная лаборатория? Ну-ка, смирительную рубашку, электрошок и гипогликемическую кому с клистиром перед процедурой.

Я, конечно, утрирую. Правила внутри аутсайдерских поселений не могут нарушать Декларацию Свободы. Но ведь откуда-то появились у Брончина древние лекарства современного выпуска? И эти сотни мобилей, медленно катящие по улице, тоже нарушают Декларацию, сжигая без необходимости воздух и углеводороды. Попадёшь в щель исключения, и когда еще из нее выберешься. Нет, торопиться не след.

Я отыскал бельё, одежду. Сидело на мне скверно: и параметры мои изменились, да и изготовлено все поточно, кое-как. Ничего, мы не привередливые.

Одевшись, я взял паспорт, часть денег (не клади все яйца в одну корзину), положил во внутренний карман пиджака. Ах да, запоры... Запоры в квартирке были примитивные, механические, и открывались примитивным же ключом. Чисто начало двадцатого века!

Заперев дверь, я стал спускаться по лестнице. В доме был и подъёмник, но он ни видом, ни звуком, ни запахом доверия не вызывал. Лестница, впрочем, не далеко от подъёмника ушла по части вида и запаха, но в ней застрять было сложнее. К тому же, спускаясь по лестнице, я проверял, насколько владею телом, и что следует изменить.

Спустившись на пять этажей, я прошел уже через совсем грязный подъезд и вышел во двор. Да, бензин. И скверный бензин используют местные мобили.

Во дворе на лавочках вокруг разбитого стола сидели двое мужчин и три дамы. Пили и закусывали.

Один из мужчин привстал, махнул рукой и крикнул:

— Эй, Леонидыч, возьми-ка пивка да присоединяйся! Видишь, дама простаивает!

Крикнул неискренне, фальшь чувствовалась на расстоянии. Ни я его не интересовал, ни дама, да и на пиво надежд он не возлагал. Его возглас — крик одинокой души, хотя за столом он был сам-пятый.

Я ответил отчетливо, но не громко:

— Не до пива мне сейчас, сам знаешь.

И не обидно, и достойно. Кричавший понимающе кивнул и вернулся к прежним занятиям.

Я кричавшего не помнил. Не выдала его мне кратковременная память. Значит, чисто вошел в тело, не застал ни хозяина, ни то, что после хозяина обыкновенно остаётся — ненужные воспоминания, например. Впрочем, возможно, во время экстренного лечения я их, воспоминания, инкапсулировал. Разберусь.

Арка двора пропахла мочой, местами виднелось и говнецо. С аутсайдерами это случается.

Улица обдала вечерним зноем и запахами старого города, преобладающими из которых были запахи работающих мобилей. В начале прошлого века их называли автомобилями, подчёркивая, что они двигаются сами, без помощи лошади. Сейчас испытываются автомобили в подлинном смысле слова, перемещающиеся без контроля человека. Но таких я здесь не заметил. Не до того было. Я разглядывал людей. Если и были у меня сомнения насчет селения аутсайдеров, то они стремительно испарялись. Никогда я не видел столь много напуганных и озлобленных людей. Уродство, дефекты тела — пустое, всё это можно легко исправить, в принципе, на это можно и внимания-то не обращать. Но вот дефекты сознания... Люди двигались так, словно ожидали, что в любую секунду их оскорбят, унизят, ограбят или даже убьют. Не обязательно, но возможно. И потому одни старались слиться со всеми, другие напускали на себя грозный вид, мол, мы сами кого хочешь закопаем, третьи снимали тревогу пивом, водкой или иными суррогатами уверенности. Матери крепко держали детей и кричали на них по малейшему поводу и даже без повода. Со стороны трех-четырех прохожих (трех — точно, четвертого я увидел на мгновение в окне мобиля, и ручаться не могу) я заметил интерес к детям особого свойства. Не зря нервничают мамочки, совсем не зря.

Встречались и побирушки, калеки и нет, иные просто валялись на траве, на тротуаре, в грязи и моче, но люди обходили их, как предмет уличного искусства, привычный до незаметности.

Я прошел несколько кварталов. Поселению не было конца и края. Масса рекламы, стилизованной под атлантидов — на латинице, призывающая купить товары давно забытых фирм. Может, это карнавал здесь такой? И пьянь пристенная — талантливые артисты? Не бывает так много талантов. Другое дело, если меня срикошетило в поселение атлантидов. У них аутсайдерам много больше воли дают — до определенной черты, конечно. Но почему кругом — уличный русский середины прошлого века со смешными вкраплениями? Колония потомков эмигрантов?

Зашёл, наконец, в продуктовый распределитель, Раз туда идет большинство, авось и мне по средствам будет.

Я не ошибся — продуктов было много. На любой вкус и достаток. Правда, самое поверхностное знакомство с представленными яствами разочаровывало: суррогаты, усилители вкуса, в общем, больше видимости, нежели еды.

Я выбрал морскую рыбу — она даст мне белки и жиры. Гречку и рис — углеводы. И морскую капусту — витамины плюс минералы. Добрый кусок сала — энергия превращения и НЗ.

Расплатился. Денег достало, но надолго похоронного капитала мне не хватит. Рассиживаться некогда.

Я вышел иным путем, чем зашел. В другую дверь. Вышел и замер.

— Чё обмер, мужик? Вышки не видел? — весьма добродушно подвинул меня следующий выходящий.

В том-то и дело, что видел. И не раз. Останкинскую телевышку узнаю моментально. Вот и сейчас узнал. Но трудно смириться с тем, что этот город аутсайдеров и есть Москва две тысячи двадцать первого года.

Обратный путь я проделал быстрее и строже. Меньше смотрел, больше видел. Да, тут две Москвы. Химера. Или так: Москву и Атлантиду сшили на живую нитку. Или на мёртвую, как творение доктора Франкенштейна. Сшили, окропили мёртвой водой, чтобы покрепче срослось, а потом живой, да ещё подключили к мощной электростанции для гарантии. И вот она, химера, живёхонька.

Да, нравилась мне эта Москва или нет, но в том, что город живёт — сомнений не было.

Но слишком уж сурово живёт. Будни джунглей.

До жилища я дошел без новых открытий. Хватило и того, что узнал. В кастрюле на электрический плите стал варить рис. В микроволновой печи — рыбу.

И поехали.

Прогулка дала мне немало сведений о том, как ведёт себя тело. Следовало исправить дефекты и улучшить функциональность. Но больше всего требовалось навести порядка в голове. Поднять эффективность мышления на уровень новых задач. С запасом. Потому что новые задачи будут сложные. Очень сложные.

Эндостроение — дело серьёзное и требующее всецелого внимания, чтобы не пришлось раз за разом исправлять и переделывать. И, как ни хотелось мне ознакомиться с книгами, которых у Виктора Брончина была метровая полка, разобраться с информационными аппаратами, я отложил это. Сначала адаптация тела под себя. Потому я ел, пил и перестраивался. И так трое суток с небольшими перерывами на контрольные упражнения. Сон — это тоже контрольное упражнение.

Глава 2

2

Через три дня меня бы взяли если не в космонавты, то в туристский поход наверное, причем в поход повышенной сложности. Стометровку за девять секунд не пробегу, даже за десять не пробегу, а вот за десять с половиной – без сомнений. И, что важнее, мозг заработал почти нормально. Сейчас признаки Москвы я узнавал влёт, даже по первым словам прохожих. Да, Москвы. Уж срикошетило, так срикошетило… Рикошет века. Меня перебросило не через пространство, как ожидалось, не через время, как шёпотом предсказывали некоторые оголтелые теоретики. Я оказался в иной реальности. И год тот же – две тысячи двадцать первый по григорианскому счислению. И город – Москва. Но и годы другие, и город, и люди.

Набрав начальный интеллектуально-физический минимум, я приступил к сбору информации. Прежде всего - Виктор Леонидович Брончин. Будем считать, что на неопределенное время это я. Что я о себе узнал? Возраст – тридцать лет. Единственный сын, отец – генерал, мать – врач. Родители погибли три года назад в автомобильной катастрофе (раз принято употреблять слово «автомобили» - так тому и быть). Сам служил в мотострелковых войсках, капитан. Во время выполнения боевого задания, как раз в год гибели родителей, был ранен, контужен и комиссован начисто как инвалид второй группы. На днях прошел медкомиссию, которая подтвердила – российской армии капитан Брончин не нужен, инвалидность со второй группы переоформлена на третью. Женат на Анжелике Юрьевне Поповой, брак с которой распался полтора года назад. Детей в браке нет. Квартиру, доставшуюся от родителей, хорошую, в замечательном месте, разменяли так: квартира остается жене, а ему, то есть мне, Виктору Брончину, снята квартирка поменьше, однокомнатная. Та, в которой я и нахожусь. Разумеется, снята на время, пока в хорошем районе выстроят новый дом, где с большой скидкой, но вперёд и было уплачено за мою будущую квартиру. Такая вот мена. Деньги нашла Анжелика – через своего хорошего друга Игоря Парпарлина (вот и Игорю место в мозаике нашлось). Правда, недавно выяснилось, что с жильём вышла неувязка: не то, что в срок его не сдадут, а и вовсе неизвестно когда: что-то с документацией оказалось не в порядке, бывшая мэрия (здесь не советы, а мэрии) неправильное разрешение выдала, и стройку очень быстро заморозили, практически на нулевом этапе. Деньги вернуть нельзя, всё потрачены на первоначальные расходы, и остаётся впредь быть умнее – такой совет дал юрисконсульт общественной приемной председателя партии власти. Рекомендуется подать на компанию в суд. Компания, правда, ликвидирована, но это временные недостатки. Главное – торжество правосудия.

Я повнимательнее присмотрелся к истории болезни Брончина, поскольку это интересовало меня больше, чем жильё: собственно, Брончин и был моим жильём. Ага… Дом был взорван, и капитан Брончин оставался под завалом шесть дней. Попал удачно, остался жив, однако с той поры один-два раза в неделю стали наблюдаться эпилептоидные припадки. Обследование в госпитале обнаружило последствия ушиба головного мозга, но и только. Офицер-эпилептик, дважды в неделю дающий большие припадки – нонсенс, пришлось с армией расстаться.

Что ж, нужно будет особо обратить внимание на голову. В процессе адаптации тела я грубой патологии не выявил. Впрочем, эпилепсия – штука сложная, тут играет роль не только мозг, но и разум. А разум у Брончина мой. Всё равно нужно поработать углублённо.

Теперь деньги. Ага, тут не так и плохо: Брончину назначили пособие, жил он скромно, и у него скопилась небольшая сумма помимо похоронной. Её он завещал общественной ветеринарной лечебнице, в которой и сам работал волонтёром последние месяцы. Придется лечебнице подождать, поскольку Брончин числится живым, а живому деньги нужны.

Деньги были на карточке, безналичный расчёт, столь распространённый у атлантидов, дошел и сюда. К карточке полагался пароль. Где может держать пароль человек, два раза в неделю страдающий эпилептическим припадком?

Искал я недолго: в популярной медэнциклопедии на странице «эпилепсия» нашел четырехзначное число. Вероятно, оно и есть пароль.

Интересовался Брончин всем понемножку: в квартире я нашел около полусотни книг. Из беллетристики лишь «Война и мир» и томик Лермонтова. Дюжина книг по истории – от «Наполеона» Тарле до неизвестных мне авторов. Толстая книга «Самоучитель работы на компьютере» - это, как я понял, о небольшой ЭВМ, что стояла на письменном столе. Экономика, социология, философия, такой вот набор. Больше других мне глянулась «Современная история от Владимира Ильича до Владимира Владимировича».

Её я и начал читать. Читаю я быстро. Даже сейчас, когда доводка тела и мозга прошла лишь предварительную ступень, пятисотстраничную книгу я одолел за три часа. Одолел – значит, могу сдать по ней экзамен самому придирчивому профессору, если такой вдруг объявится.

Но она, книга, меня ошеломила ещё более, нежели вид Останкинской вышки над городом.

Значит, так. Россия этого мира – второстепенная страна. Потеряла большую часть и населения, и территорий. Без войн, без катастроф, а так… как бы случайно. Собрались и решили, хватит быть впереди планеты всей, время стать прахом. И сейчас страна пытается копировать мир атлантидов, и, как всякий второсортный копиист, копирует не суть, а признаки.

Но это полдела. Мир сдвинулся задолго до этого. Трудно, просто невозможно представить, но сейчас, в две тысячи двадцать первом году, нет ни лунных городов, ни марсианских колоний, ни поселений на спутниках Больших Планет! Люди по-прежнему летают и летают вокруг Земли, летают десятилетиями – как слепая цирковая лошадь, только и умеющая скакать по арене. Всё те же химические двигатели, водород плюс кислород, а то и гептил плюс амил. Ядерные, волновые, гравитационные двигатели – либо в теории, либо их вовсе не знают. И бесчисленные мобили, заполонившие улицы, используют двигатель внутреннего сгорания. Улучшения были достигнуты преимущественно в первой половине прошлого века, далее эстафету перехватили модники: желтый кузов или фиолетовый, угловатый или покатый. Нет, какие-то улучшения появлялись, но это были улучшения внутри системы. На два процента экономии каучука, на полтора – краски.

Еще печальнее дело обстояло со здоровьем. Биологической революции не случилось. Эндобиология неведома. Человек здесь живет восемьдесят, хорошо – девяносто лет, а в России так и шестьдесят, и то с помощью статистики. От рака по-прежнему умирают, а зубы лечат сверлением и пломбировкой. Об управляемой перестройке организма не ведают. И так куда ни кинь.

Где-то, когда-то этот мир свернул на тропу, ведущую в болотце. Куда, похоже, и пришел. Где и когда – с налета, по одной книжке не скажешь. Взять хоть космос: у нас первый полет состоялся в пятьдесят девятом, полетел Неделин. Здесь – в шестьдесят первом, Гагарин. На Луну у нас первым высадился как раз Гагарин, в шестьдесят четвертом. Здесь первенствовали атлантиды, Армстронг и Олдрин в шестьдесят девятом. На Марсе уже на корабле с ядерным двигателем первыми побывал экипаж Титова в семидесятом. Здесь же дальше Луны вообще не летали, да и на Луну летать перестали очень быстро.

Или вот: в этом мире война с Германией длилась не четыре месяца, а четыре года, с колоссальными потерями обеих сторон. И не было знаменитого Ноябрьского, сорок второго года, пленума партии, на котором Сталин подал в отставку с тем, чтобы остаток жизни провести в Гори учителем русского языка в грузинской школе. Не в этом ли причина? Или вот близкое мне: открытие Арденне и Лысенко о возможности управляемой перестройки организма в этом мире не в сорок четвертом году случилось, а, похоже, осталось неведомым!

Хотя я понимал: книга не абсолютная истина. Что-то могли исказить намеренно, что-то случайно, а, главное, девяносто девять целых процента, да к ним ещё девятьсот девяносто девять тысячных остались за пределами книги просто в силу того, что нельзя объять необъятное. К тому же никто ни в моём мире, то есть мире эндобиолога Артёма Краснова, ни в мире офицера-инвалида Виктора Брончина государственную тайну не отменял. Возможно, и летают на Марс, да держат в секрете. Почему? Не знаю. А вот эндобиологию могут хранить под спудом ради шкурных интересов. При определённом уровне общественных отношений очень весело жить по сто пятьдесят лет без серьёзных болезней, когда остальные едва доживают до шестидесяти. Далеко и ходить не нужно, пример вот он, из этого мира: в Норвегии живут на двадцать лет дольше, если не на двадцать пять, однако никто в России в набат не бьёт и догнать и перегнать Норвегию по продолжительности жизни не пытается. Власть приучила народ довольствоваться малым. Но всё же, всё же… У эндобиологического регулирования есть и другая сторона: заметно больший расход пищи. Я за три дня эндостроительства израсходовал двухнедельную норму еды среднестатистического аутсайдера. Да и потом, то одно, то другое, один любит бегать кроссы, другой лазить по горам, – и вместо двух, двух с половиной тысяч килокалорий человек в сутки тратит семь или восемь – и это в среднем. Во время похода высокого уровня много больше, ведь это так здорово – неутомимо идти час за часом, соревнуясь с волками. А этот мир и так живет впроголодь. Эрзац-продукты, колбаса из свиной щетины, сыр из пальмового масла… Эндобиология и из соевого творога извлёчет необходимое, но соевого творога понадобится куда больше, нежели натурального. А в мире Виктора Брончина живут без малого восемь миллиардов человек, а не три, как в моём. Вот и решай, давать ли людям эндобиологию? Вдруг каждый станет чудищем, беовульфом, готовым биться за пропитание до последней капли крови, своей, а лучше чужой? Или оставить ее, эндобиологию, для избранных?

Конечно, развиваясь келейно, эндобилогия будет отставать, но от кого отставать? От мира Артема Краснова? О чём не знаю, то не болит.

Внутренний наблюдатель никакого отставания не заметит, разве что удивится: как это вожди, при всех нагрузках и излишествах умудряются жить куда дольше, чем ведущий простую, здоровую жизнь, народ?

Ладно. Это теории. Что делать на практике? Делать-то что?

Вернуться в свой мир? Не вижу пути. Вопросами перемещения, похоже, здесь не занимаются. Во всяком случае, на достойном упоминания уровне. А если бы и занимались?

Ведь меня забросило сюда по причине, мне неизвестной. Что вызвало рикошет? Случайная сверхчастица из далекой галактики оказалась в неподходящее время в неподходящем месте? Ку-волна? Целенаправленное воздействие атлантидов? Миллион предположений, и ни одно гроша ломаного не стоит, поскольку в процессе перемещения я не творец, а подопытный. Спросите собачку Чернушку, первой облетевшую Луну, в чём причина того, что космоплан сел не на штатный космодром в Сальске, а на запасной, воронежский. Сосиски в Воронеже вкуснее, решит Чернушка.

Я та же Чернушка. Только собачку встретили знающие люди, извлекли из аппарата, накормили, напоили, а мне придётся всё самому – и место разведывать, и столбики метить, и пропитание добывать.

Вот и сейчас я сам должен идти в магазин. Оделся перед зеркалом. В процессе перестройки из размеров старался не выходить, разве удлинил ноги на пару сантиметров и руки на столько же. Лицо сделал чуть более классическим – но не настолько, чтобы нельзя было узнать по паспорту. Мускулатуру особо не наращивал, скорее, сделал ее более функциональной. Не новые мышцы придумал, разумеется, а прежние перестроил, теперь они способны к действию в форсированных режимах. И костяк кое-где поправил, а то болезни дались Виктору Брончину нелегко. Росту против прежнего прибавил три сантиметра. Если не вглядываться, не очень и заметно. А если вглядываться, подумают, что обувь обновил, подошву и каблук потолще взял.

Основная перестройка – она внутри.

По лестнице спустился бегом. Опорно-двигательная система работает без нареканий. Быстрым шагом пересек двор. Никто не позвал, да куда особенно звать, если дождь? Быстрым же шагом дошел до распределителя, гипермаркета по-местному. Купил необходимое, двенадцать килограммов. Быстро вернулся назад. По лестнице не бежал, но шёл быстро.

А дверь-то и открыта. Кто-то побывал незваным. Или до сей поры незваным пребывает.

Я вошел, положил сумки на пол.

- А, жилец явился! Ты заходи, заходи, не стесняйся – послышалось из комнаты. Говорили громко, уверенно.

Я и зашел.

В комнате находились трое. Один постарше, лет пятидесяти, и двое помоложе, двадцать пять и тридцать лет. Те, кто помоложе – крепкие, с виду неприятные. А постарше улыбался, как любимому племяннику.

- Не узнаешь?

- Простите, нет.

- Да и не должен, ты ж меня не видел. Я хозяин этой квартиры.

- Очень приятно, а вошли-то вы как? Замки-то я менял – я не знал точно, но, полагаю, такой дотошный человек, как Брончин, на время аренды замки бы сменил непременно.

- Да? А я и не заметил. Да разве теперь замки, слушай? Только название одно, а открываются одним ключом. Ты чего стоишь, садись!

Садиться было некуда. За письменным столом сидел назвавшийся хозяином квартиры, на втором стуле молодец постарше, а больше стульев в комнате не было, и потому молодой сидел на диване. Что ж, сразу ясно, кто в доме хозяин.

- Я постою… пока, - ответил я.

- Как хочешь. Мне говорили, ты болеешь, тяжело болеешь. Умирать, говорили, собрался.

- Я выздоровел.

- Выглядишь хорошо, - он с любопытством осмотрел меня. – А я забеспокоился. Нехорошо, если в квартире умирает кто-то, особенно посторонний.

- Я себе не посторонний.

- А мне? Вот я и испугался, понимаешь. Теперь вижу, ошибся. Сразу, знаешь, легче на душе.

- Рад за вас.

- Ты за себя радуйся. Я тебе жилье нашел.

- У меня есть жилье.

- Было, - поправил он меня. – Сейчас я его продаю. Деньги нужны. А покупатель капризный, сразу въехать хочет, пожить, а уж потом платить. Капризный, но хорошую цену даёт. И потому тебе придется выехать раньше времени. Да что раньше, ерунда, у тебя месяц остался по договору.

- Сорок три дня – уточнил я.

- Вот видишь! – обрадовался хозяин. – Ты уже волнуешься, дни считаешь, разве это жизнь? А я тебе место нашел – лучше не бываешь. У человека дом есть, так ты в этом доме жить будешь. Ничего платить не нужно, только за домом присматривать и кое-какую работёнку выполнять.

- И где этот дом?

- Замечательное место! Заповедник! Там посёлок организовался, небольшой. Люди не то, чтобы очень богатые, но и не бедные. У того человека будешь жить даром, а подрядишься еще два дома обихаживать – вот тебе и деньги!

- А где заповедник?

- Да рядом совсем, под Заокском.

- Тульская область?

- Ну видишь, какое здоровье хорошее! Все голова помнит!

- Спасибо за заботу, конечно, но нет. Я уж как-нибудь здесь.

- Ты не понял, - огорчился хозяин. – Здесь нельзя. Здесь завтра другой человек жить будет.

- Вообще-то я имел в виду Москву, - ответил я. Ну, насчет человека – в договоре написано, что досрочное расторжение возможно лишь по согласию обеих сторон. Моя сторона не согласная.

- Зря это ты. Я ведь с тобой по-хорошему. Вижу – человек чистый, опрятный, квартиру за год ничуть не испортил, не насвинячил, не то, что некоторые. Вот и предложил. А там – как знаешь, конечно. Можешь в суд подавать. Только вещи свои забирай и уходи. Прямо сейчас. Если что, ребята помогут – он кивнул на молодцев. Те встали – да, да, дорогой, мы поможем!

- А если не уйду?

- Шутишь, да? Ты, вообще, кто?

- Кто?

- Ты - лицо с временной регистрацией. Приезжий. И вот приезжий начинает буянить, квартиру не освобождает, уважаемых людей обижает. Коренных москвичей.

Парни заржали.

- Ты на них внимания не обращай, это не они смеются. Это судьба смеется. Так уж получилось. Ты теперь в Москве никто. Паспорт свой посмотри, если не веришь. Начнешь буянить, драться, тебя в милицию, то есть в полицию заберут. Ненадолго, дня на два, на три. Ты вернешься, а здесь люди живут. Вещи твои, понятно, выброшены. Деньги, если какие есть, в ментовке отберут, а каких нет, так их нет. И к кому ты пойдешь за помощью в Москве? В чем твоя выгода, кроме синяков да шишек, если, конечно, дело обойдется синяками и шишками?

Насчет паспорта он верно сказал. Мне смотреть не нужно, помню. Правда, что такое «временная регистрация» я тогда не понял. Я и сейчас не знаю, что это такое. Догадываюсь только - ничего хорошего.

- Ну, к кому я пойду – мое дело. Да вот хоть к Игорю – пустил я пробный зонд. Лицо хозяина дрогнуло: Игоря он определенно знал, и ему определенно не нравилось, что я связываю Игоря с ним. – Да и кроме Игоря есть к кому. Так что не беспокойся, если, конечно, ты беспокоишься. С квартиры я съеду в срок, и, если будет все хорошо, оставлю ее такой же чистой и опрятной. А шишками и синяками меня разве запугаешь? Я что, трусливый? Так обо мне говорят?

- О тебе говорят, что ты на голову больной. Вижу, правду говорят – но я видел, что спокойствие хозяина – да и хозяина ли? – напускное.

- А больше ничего? Значит, тебя обманули. Подставили. Сказали – инвалид, его чуть тряхнешь, и он твой. А то и трясти не придется. Верно?

Хозяин не ответил, но по лицу ясно было – всё верно, так и сказали.

- И если завтра в квартире найдут три трупа, мне, конечно, придется не сладко. Совсем не сладко. Пусть я чья-то проблема. Упекут меня в тюрьму, в психушку – и проблемы нет. Но твоя-то выгода в чём будет? Убит помешавшимся на войне капитаном, инвалидом по психическому заболеванию. Мне плохо, тебе совсем никак, но кому-то хорошо, разве не так? За твой счет хорошо! О твоих парнях не говорю, они жизни не знают и вряд ли узнают. Расходники. Но ты-то – умный, у тебя-то впереди много чего…

Хозяин думал напряженно. Пот катил по лицу.

- Давай, мы его – начал один из молодцев, но хозяин оборвал его на полуслове – не по-русски.

- Не знаю, о чем ты говоришь, - сказал наконец хозяин. – Ничего плохого я тебе не хотел. Просто попросил. Не хочешь уезжать – как хочешь. Я тебя выгонять не буду – он выделил это «я». – Что мне, месяца жалко, что ли. Ты ж заплатил. Или за тебя заплатили, да? Мы сейчас уйдем. И мы этот месяц тебя беспокоить не будем, – на этот раз он выделил «мы». – А там сам решай, где тебе лучше.

Он поднялся и вышел. Молодцы последовали за ним.

Хозяин говорил искренне. Сейчас, в эту минуту он совершенно не хотел рисковать ни своей жизнью, ни своим здоровьем. Парни у него крепкие, но кто знает, на что способен боевой офицер с психической болезнью? Эпилепсия – это не только пена изо рта и судороги, эпилепсия разная бывает. О берсерках, думаю, и в этом мире знают. Хотя вряд ли сегодняшние визитеры. Но и они жить хотят. Не молодцы, тем жизнь и своя, и чужая – копейка, но старший, хозяин? Мало ли, вдруг у меня выкидушка в кармане? Или граната? Нет, лезть на рожон хозяину смысла нет.

Другое дело, что его могут и не спросить. Если он не хозяин, а сержант. Прикажут, и куда тот денется? Возьмёт не пару молодчиков, а пяток. С дубинками, ножами, что там ещё принято в мире Виктора Брончина. Эндобиология – штука хорошая, но пять вооруженных молодцев – величина отнюдь не пренебрежимо малая. Хотя… Нет, я ни разу не мастер рукопашного боя. Я – эндобиолог.

А стать эндобиологом трудно. И способности нужны, желательно врожденные, и талант, и труд. Чтобы активно менять внутреннюю среду, вот как я сейчас, требуются годы подготовки с раннего детства и пожизненная практика. Потому большинство людей ограничиваются лишь трехсотчасовым курсом эндобиологии. По аналогии – это как арифметика начальной школы к высшей математике хорошего университета. Но большинству хватает арифметики. Чтобы люди шли в математики, нужно их завлечь. Вот мы и завлекаем. Демонстрируем на днях открытых дверей всякие трюки – пробегаем стометровку за девять секунд, а в образе так и за семь. Ловим стрелы на лету. Сидим под водой по четверть часа. Преобразуемся в берсерков и устраиваем показательные бои. Поучитесь, попрактикуете лет десять - и вы будете такими.

Про войну с атлантидами — отдельно.

Идут многие, в двенадцать лет каждому хочется быть легендарным героем, но через год отсеиваются девяносто пять человек из ста.

Интересно другое: кому, собственно, так не терпится выселить меня из этой простенькой квартирки в более чем неприглядном доме? Куш – арендная плата за сорок два дня, уплаченная вперед? Нет, судя по газетам, а их я прочитал дюжину, здесь и за куда меньшие суммы пропадают люди, но хозяин, насколько я могу судить, человек расчётливый. И ради того, чтобы получить квартиру месяцем раньше оговоренного и уже оплаченного, на серьезное дело идти не станет. Что в этой квартирке необыкновенного? Бриллианты мадам Петуховой? Так их могли бы забрать и в мое отсутствие, и в моем присутствии.

Нет, единственно, что отличало эту квартиру из сотен квартир этого дома и тысяч этого квартала – то, что в ней жил я. Во мне и причина. Любопытно лишь, какой я: Виктор Брончин или Артём Краснов?

Главы 3, 4

3

До рассвета оставалось немного. Столько, сколько нужно.

Они проехали аллеей, остановились у цветника, некогда роскошного, а сейчас даже в плоских лучах маскировочных фар пугающего мерзостью запустения.

Фонарь не светил. Во всем парке не наберётся и дюжины исправных фонарей, а уж здесь, у цветника, их не было вовсе.

Но им как раз такой и был нужен.

Они вытащили приговорённого из багажника, усадили у фонаря.

Настя забросила верёвку на перекладину. Семён надел приговорённому маску, расправил её, потом затянул петлю вокруг шеи — всё быстро, но чётко. На грудь бедолаге повесил фанерку. Затем они вдвоём подтянули приговорённого так, чтобы ноги болтались на высоте полуметра от земли. Приговорённый превратился в висельника. Настя за три минуты собрала из невинных деталей взрывконструкцию и прикрепила скотчем к ногам недвижного тела. Выглядела взрывконструкция внушительно, всякий поймёт, когда увидит. Увидит не сейчас, а когда народ пойдет через Парк к первому трамваю, чтобы ехать на Заречный рынок.

Отошли. Настя сделала снимок — один, хватит. Нечего зря светиться.

Они вернулись в машину. За руль сел Семён: если попадётся полиция, меньше шансов, что их запомнят. Впрочем, это было не так уж важно.

Важно было совсем другое.

*

Леонид гулял по Парку неспешно. Второй день отпуска, куда спешить? Ни в Сочи, ни в Крым, ни куда-нибудь ещё он не собирался. Средства не позволяли. А домашний отпуск предлагал развлечений немного: прогулки с Бэрримором, да бутылку пива после заката. Пиво, впрочем, можно было выпить и раньше, хоть утром, но тогда день вообще терял смысл. Были, конечно, разные мелочи вроде игры в шахматы с соседом по балкону, военным пенсионером Александром Александровичем, можно ещё посмотреть кино, почитать книгу, но это действительно мелочи. Как-то не игралось, не смотрелось и не читалось. И потому следовало получать максимальное удовольствие от того, что имелось. Например, от утренней прогулки. Пять пятьдесят пять, людей в парке очень мало, никто не ворчит, что развели-де собак, шагу ступить некуда, и нужно бы всех собак, а заодно и хозяев расстрелять или хотя бы отравить.

Бэрримор, чёрный терьер, сновал по тропинкам с видом чрезвычайно занятым. То обнюхивал старые пни, то лаял на деревья, то нескромно заглядывал в кусты, где, по летнему времени, порой ночевали бездомные, укрываясь кто картонкой, кто пиджачком, а кто и ничем не укрывался.

Ранний час Леонида не тяготил: отпуск, не отпуск, он любил вставать на рассвете. Ему, Леониду, и в пять выйти было бы не сложно, но не стоило ломать привычки Бэрримора: собака любит установленный порядок, а любые отклонения от него воспринимает, словно революцию. А революция — она кому как. Не всем на пользу. У Бэрримора есть хозяин, есть собачий корм (опять же, строго по рациону, чтобы не было неожиданностей), есть миска со свежей, отфильтрованной водой, есть противоблошиный ошейник от надежной фирмы, есть две прогулки в день, час утром и полтора вечером, чего же более?

Пёс забежал на аллею, ведущую к некогда красивому цветнику. Сейчас цветник пребывал в небрежении, но если утвердят план передачи Парка некоему закрытому акционерному обществу (название которого не разглашалось в интересах главы городской администрации), Парк ожидала коренная перестройка, вплоть до запрета пребывания в нём собак, бездомных личностей и просто горожан, не имеющих отношения к «жилому комплексу высокой элитности», который знающие люди прочили на место Парка.

Бэрримор залаял, и залаял в особой тональности. Сейчас это был лай, означающий «Внимание! Опасность!»

Леонид поспешил: вдруг кто-то угрожает собаке палкой, ножом, а то и пистолетом. Мимо цветника шла дорожка к остановке, и в это время народ уже тянулся к первому трамваю.

Действительно, народ был. Человек десять. Но они никуда не шли. Стояли и смотрели на фонарь. И Бэрримор лаял не на них, а на тот же фонарь. Вернее, на висящего на фонаре человека.

Удавленник? Три-четыре раза в год в Парке находили повешенных, которых после короткого следствия зачисляли в самоубийцы.

Подходить к удавленнику Леонид не торопился. Просто хотел приглядеться. Взяв Бэрримора на поводок, обошел фонарь кругом. Да уж: к ногам удавленника были привязаны динамитные шашки — во всяком случае, в кино их называют динамитными шашками. Или не динамитными, а тротиловыми? В общем, взрывчатка, она и есть взрывчатка. И часы — большой механический будильник поверх шашек взрывчатки на левой ноге.

Народ тоже не подходил близко. Кучковался в тридцати шагах, перешептывался, но громко говорить остерегался. Да и что тут скажешь? Главное — под взрыв не попасть.

Наконец, мужичок бывалого вида сказал:

— Если рванет, то и нас достанет. Лучше подальше отойти, поберечься. Не ровён час...

Леонид послушался. И сам отошёл, и Бэрримора отвёл. Но прежде сделал несколько снимков на мобильник. Мобильник был неплохим, новым, подаренным Леониду на новый год взамен умершего от старости, и потому удавленник вышел ясно и четко. Отдельно он снял крупным планом лицо, но тут уже оптика (или электроника?) обеспечить международный стандарт не могла. Впрочем, если не привередничать, всяк мог узнать удавленника: во время прошлых выборов в Думу плакатами с его изображением был обклеен весь город: «Губернатор поддерживает! Поддержи и ты!»

А теперь губернатор никого не поддерживал. Кого уж тут поддержишь, когда сам болтаешься в петле, а к ногам привязана взрывчатка с будильником?

— Ты бы, парень, полицию вызвал, что ли, — сказала ему женщина, стоявшая неподалеку.

— Аккумулятор разрядился, — ответил Леонид. — А у вас что, мобильника нет?

— Есть, как нет. Но тоже... Аккумулятор... И деньги на счету кончаются.

Похоже, у всех собравшихся были проблемы с мобильниками. Ничего удивительного: люди кругом занятые, а полиция звонившего непременно в свидетели запишет, и хорошо, если в свидетели. Не бродяжка висит, никому не нужная — губернатор! Полиции ведь задержать кого-то необходимо, хотя бы для отчёта, задержать и посадить. Потом, может, и разберутся, и выпустят, но то будет потом. К вечеру. Через неделю. Через год. А народу работать приходится. Деньги зарабатывать. С самого утра. Время пошло.

И народ начал потихоньку расходиться. К трамваю.

Пошёл и Леонид — просто подальше. «Осколки гранаты Ф-1 сохраняют поражающую силу на расстоянии до двухсот метров» — вспомнилось из школьных уроков ОБЖ. Насчёт самодельных взрывных устройств уверенности не было, но лучше перестраховаться.

Одни уходили, другие по той же тропинке приходили, и кто-то всё-таки позвонил в полицию. Из чувства долга, из сострадания, по глупости или право имел.

Леонид сидел на скамейке как раз в двухстах метрах от висельника, даже дальше. Подъехал полицейский уазик-луноход, потом полицейский «форд», затем фургон МЧС, затем фургон без опознавательных знаков. Из машин выходили люди, кто в форме, кто в штатском. Обывателей отогнали в сторону, подальше от места происшествия.

Леонид продолжал снимать — от пояса, незаметно. Видно, не он один — полицейский требовал прекратить съёмку, но требовал не у Леонида, который был далеко, а у столпившихся людей, грозя конфисковать мобильники. Впрочем, видимость была плохая — аллея, хоть и широкая, простора не давала.

Из фургона вышел сапёр: сфера на голове, щит в руках, на туловище тяжелый бронекостюм. Почти как тяжелый водолаз — так виделось Леониду со скамейки. Сапер медленно приближался к фонарю. Остальные укрылись за машинами, стоявшими если не в двухстах, то в ста метрах от фонаря с удавленником.

Сапёра отделяло от удавленника двадцать метров. Пятнадцать. Десять. Шел сапёр медленно — и тяжело, и по инструкции спешка не положена. Верно, передавал по радио все детали. На всякий случай.

Когда сапёр приблизился на расстояние в два метра, раздался хлопок. Не шумный — во всяком случае, с расстояния в двести метров он не казался таким. Ноги губернатора занялись огнём, огонь перекинулся на туловище, лицо, руки.

Бомба оказалась зажигательной.

Верёвка тоже занялась, и через полминуты тело упало в траву.

Леонид решил, что с него довольно.

Встал, взял поводок, и повел Бэрримора прочь из Парка. Хватит, погуляли.

*

— В шесть пятнадцать на пульт дежурного по городу поступило сообщение о том, что в городском парке в районе цветника обнаружен объект без признаков жизни. Наряд полиции был у места происшествия в шесть двадцать две и подтвердил сообщение. Визуально удалось определить, что объект повешен за шею на фонарный столб и заминирован, потому к делу были привлечены специалисты из МЧС и особого отдела федеральной службы безопасности. После проведения соответствующих мероприятий в шесть пятьдесят сапер приблизился к объекту на расстояние два метра. В этот момент устройство сработало. Оно оказалось не взрывным, а зажигательным. Объект загорелся, и, несмотря на противодействие, значительная его часть оказалась поврежденной.

При детальном осмотре выяснилось, что в качестве объекта выступал манекен, загримированный человеком. Объект имел некоторое сходство с губернатором Великогваздевской области Товстюгой Андреем Николаевичем, что заставило принять меры, предусмотренные положением «Четыре А». Решается вопрос о возбуждении уголовного дела, — генерал Белоненко отложил лист бумаги, показывая, что всё необходимое уже сказано.

— А что тут решать? — делано удивился заместитель губернатора Слюнько, оставшийся на хозяйстве. — Такое на тормозах спускать никак нельзя.

— Решается вопрос, по какой статье будет возбуждено дело: хулиганство, экстремизм или покушение на жизнь государственного служащего.

— Хулиганкой тут не обойтись. Одно, если бы случай прошел тихо, а тут — Слюнько кивнул на монитор.

На мониторе было видно, что говорить о некотором сходстве с губернатором Товстюгой не приходится: сходство было велико настолько, что Слюнько только после звонка Андрею Николаевичу убедился, что висит на фонаре кукла. Десятки фотографий были размещены в Интернете, и удалить их оттуда никакой возможности не имелось: поскольку повешена была все-таки кукла, а не настоящий губернатор, положение «Четыре А» было введено с опозданием, и народишко успел переправить гнусные фотографий на самые разные сайты, в том числе и зарубежные.

— Но и покушение, вернее, умысел на покушение — слишком серьёзная статья, чтобы ее возбуждать второпях, не взвесив тщательно. Иначе может так повернуться, что сами пожалеем. Вернется Андрей Николаевич, мы с ним этот вопрос уточним, — сказал генерал.

Слюнько подумал, что уточнять, а правильнее — решать будут там, в Москве. Подумал, но говорить не стал. Не его чучело повесили с фанеркой на груди «Убийца, насильник и вор», не ему и суетиться.

Остальные вообще помалкивали. Сидели, храня бесстрастное выражение лица, будто оно, бесстрастное выражение, было их главным достоянием.

Возможно, так и есть.

Лишь Мосоловский спросил:

— А что мы скажем прессе? Что она должна писать об этом?

— А ничего пока. Много чести — нам комментировать незначительное происшествие, — ответил Слюнько.

— Но ведь Интернет...

— Вот пусть в Интернете и остаётся. Интернет — не наш участок. А пресса — наш. Пусть денёк помолчит. А там решим.

Доклад генерала Белоненко завершил губернаторскую планёрку, и люди быстро разошлись: время дорого.

Когда Слюнько остался с генералом наедине, он спросил:

— Найдёте поганцев?

— Ищем.

— Это понятно. Найдёте?

— Мало следов. Почти никаких.

— Отпечатки пальцев? Камеры видеонаблюдения? Тесты ДНК?

Генерал с досадой подумал, что теперь все специалисты, все телевизор смотрят. Но вслух ответил:

— Отпечатков пальцев, пригодных к идентификации, на манекене нет — поверхность обгорела. То же и с биологическим материалом. Камер видеонаблюдения в Парке нет. На прилегающих к Парку улицах их более сорока, но работают едва ли десять. Материалы обрабатываются. У места происшествия нашли отпечатки протектора, но некоторые меняют протекторы чаще, чем носки. Да и найти сначала нужно автомобиль...

— Так что же, висяк? — спросил Слюнько, и лишь затем сообразил, насколько двусмысленно звучит выражение из телесериала применительно к случаю.

— Будем работать. Опрашивать возможных свидетелей, просматривать записи видеонаблюдения. Ждать новых событий.

— А они будут, новые события?

— Лучше бы не было, конечно, — ответил генерал, но всем видом показывал, что надежд на это мало.

— Что-то ваша служба совершенно не видна. И на первый взгляд, и на второй, и на все остальные.

— Кто-то новенький появился, — ответил генерал. — Пока не засветившийся.

— Ну, засветились-то они ярко, — Слюнько кивнул на монитор, где полыхал фальшивый губернатор.

— Потому и найдём. Кто лезет на рожон, плохо кончает. Всегда. Тут закавыка в другом: что с ними делать, когда найдем.

— Судить.

— Вот-вот. Может, им этого только и нужно, — генерал сложил листки в папку, поднялся. — На всякий случай, Степан Григорьевич, будьте осторожны.

— В смысле?

— Никуда в одиночку не ходите.

— Вы думаете...

— Бережёного Бог бережёт, знаете ли, — и генерал покинул кабинет.

Слюнько задумался. Он и не в одиночку давно никуда не ходил. Все машина, машина... Жена ему шагомер подарила, с намеком. Больше трех тысяч шагов в день никак не выходило. А врачи настаивали — десять. А то и давление, и живот растёт. Он специальную дорожку купил, тренажёр. Дома раскрыл окно настежь, включил дорожку, хочешь, шагай, хочешь — беги. И никого не встретишь. Да только на десять тысяч шагов ни времени не хватало, ни сил. Все силы тратятся здесь, на службе. Вот если бы он стал губернатором, то поставил бы дорожку прямо в комнате отдыха. Идешь по дорожке, и обсуждаешь со своими важные дела.

Ага, станешь. Вот если бы Товстюгу и в самом деле кто-нибудь... Да только Андрей Николаевич сам кого хочешь и повесит, и спалит.

И Слюнько занялся делами повседневными.

4

Чем больше я размышлял, тем меньше мне нравилась ситуация. С учётом того, что она была скверной с самого начала, это не радовало. Один, в своей, но ставшей совсем чужой стране, да ещё странные люди непременно норовят сжить со света или, как минимум, из Москвы. Хотя кто знает, что стояло за предложением поработать бесплатным сторожем где-то в приокском заповеднике? Повезли бы меня на новое место работы, да не довезли. Сгинул бы на полпути. Одно дело – убить человека в городской квартире, да ещё если убийца – владелец квартиры. Сколько хлопот. Совсем другое – где-то в лесу. Исчез человек с временной регистрацией, так сколько их исчезает ежедневно? Молчит статистика.

Следовало уйти из-под непонятного внимания непонятных людей. Но уйти в спешке, торопясь, оставляя по пути нужное и ненужное, не хотелось. Может, бегства от меня и ждут. А что? Убийство – преступление, а тут человек сам убежал. Очень эффективно: минимум расходов, а результат есть.

Куда уйти? Куда угодно. Вот хоть в бродяги, которых на улице Москвы предостаточно. Их жизнь меня совершенно не страшила: раз уж я год прожил среди шимпанзей, прожил натуральным образом, безо всяких продуктов цивилизации, то и тут, полагаю, выдержал бы. Хотя, конечно, бродяги не шимпанзеи, с ними ухо держи востро. Но это я умел – держать ухо востро. И потому решил не паниковать. Действовать в своём ритме, который для любого врага – если у меня, конечно, есть враг, – будет неожиданностью, поскольку никто моего привычного ритма, моего «модуса операнди» здесь не знал и знать не мог. Вжиться в среду, выжить в среде и затем преобразовать среду на благо своё и всего человечества – так должно действовать всякому порядочному эндобиологу.

У меня лишь первый этап. И ждать, что сразу всё будет хорошо и приятно, было бы наивно до чрезвычайности. Живой – уже хорошо, а ведь попал-то я в умиравшее тело. Кстати, а так ли уж закономерно оно умирало, тело Виктора Брончина? Записки несостоявшегося (очень случайно несостоявшегося) самоубийцы я видел, но что именно довело его до подобного состояния? Да, здоровье неважное, но у миллионов людей, нет, у миллиардов оно ничуть не лучше. Да, проблемы с жильем, но опять же, у миллиардов оно не лучше. Жена ушла, Лика? Да, некоторые люди переживают вплоть до утраты рассудка. Возможно. Правда, Виктор Брончин, судя по тому, что я о нем знал, был человеком рассудительным. Хотя эпилепсия, она… Девять дней педантичный и рассудительный, а на десятый – наоборот, и десятикратно наоборот. Но Лика – зацепка. А другая зацепка – некий Игорь, которым Лика мне то ли пригрозила, то ли пристыдила. И вчерашний… назвавшийся хозяином квартиры, сокращенно Нахок, тоже на Игоря среагировал, хоть и косвенно. Итак, Игорь Парпарлин, кто ты? Где ты?

За те дни, что я перестраивал тело, удалось кое-что узнать и об окружающем мире. Сами жители называют его «информационным обществом». Электронно-вычислительные агрегаты здесь развиты на удивление. Даже у Виктора Брончина, человека, по местным меркам, далеко не самого важного, точнее, человека маленького, был собственный вычислительный модуль, возможностями своими равный комплексу крупной лаборатории. Очень крупной. А уж иметь подобное в личном пользовании мне статус не позволял. У меня был поисково-информационный комплекс, но производительностью он уступал комплексу Брончина на три порядка. Если не больше. С другой стороны, возможности эти использовались странно. Будто скрипку Страдивари дали деревенскому музыканту, только и умеющему играть три незатейливые мелодии на танцульках.

Как бы там ни было, модуль Брончина (здесь он зовётся «нетбуком») осуществлял доступ к информационным ресурсам страны, а то и планеты, имевшей сетевую структуру, на языке атлантидов – Интернет. Повозившись пару часов, я решил, что далеко не ко всем информационным ресурсам, а лишь специально на то подряжённым. Они, ресурсы, зачастую не сколько информировали, сколько целенаправленно вводили в заблуждение. По большому счёту сеть обеспечивала продвижение товаров и идей. Собственно, иного ожидать от атлантидов было бы странно. Однако пользоваться приходится тем, что есть, а не тем, чего только желаешь. В сети были сведения о президенте (Россия – президентское государство, наподобие стран атлантидов), – то есть о его фамилии, имени, отчестве, но почему он стал президентом, какие силы стоят за ним, поддерживают и питают – тут начинался информационный туман.

Но мне сейчас было не до президента. Я попытался отыскать сведения об Игоре Парпарлине.

И ничего не нашёл.

Для данного общества это было нехарактерно. Любой, даже школьник, стремился поведать миру, что есть на белом свете такой вот Петр Иванович Добчинский. Школярские откровения составляли значительную часть информационного содержания сети. А уж каждая частная лавочка, каждый деловой человек заявлял о себе почти всегда, в надежде заполучить потребителя. На что ж тогда и сеть, если не ловить мух?

С другой стороны, в деловом мире он мог быть известным не под собственным именем, а под корпоративным. Компания «Вседлявасзавашиденьги» или «Деньгивашибудутнаши» могла и быть Игорем Парпарлиным. Или не быть. Для чистоты эксперимента я поискал Виктора Брончина. Ничего не нашёл. Чему не удивился. В моем представлении Брончин не был ни частным предпринимателем, ни изнывающем от скуки человеком.

Кем Брончин не был, я представлял всё отчетливее. Но кем он был?

Все документы Брончина были мною припрятаны еще в первый день. Паспорт и пенсионное удостоверение я держал при себе – в этой Москве без документов неуютно, а остальное положил в укромное место. Какое в квартирке укромное место? А я не в квартирке.

А то утащили бы Нахок с молодцами документы – вживание в среду усложнилось бы.

Но нет, не утащили. Хотя и искали – мелкие детали указывали на то.

Вернусь к Игорю Парпарлину. Если о нём говорила Анжелика, то у нее я и узнаю подробности. Не сейчас, попозже.

Сейчас нужно поесть, подстроиться и немного отдохнуть.

На замки я и прежде не очень рассчитывал, сейчас же, зная, как легко они сдаются, просто сделал вывод. Положил поблизости пару предметов, которые формально оружием никак не являются, но при случае могут выручить.

Потом приготовил рыбу и рис. Нет, в принципе, всё можно есть сырым, как среди шимпанзей, но это требует дополнительных ресурсов. Сейчас же ресурсы мне нужны были для иных задач.

Спал я по-волчьи, вполглаза. Слышал шумы далёкие и близкие, но непосредственно ко мне не относящиеся. Никто не подходил к двери, не говоря уж о попытке открыть. Значит, Нахок держит слово. Или случай вовсе не столь серьёзный, как мне представлялось вечером.

Утро вообще большой оптимист. Многое решается легко и просто. Именно потому всякие важные дела – военные советы или заседания чрезвычайных комиссий – переносили на вечер. Чтобы не прельщаться утренней простотой.

Адрес Анжелики был в бумагах Брончина. То есть адрес его родителей. Но мне он ничего не подсказывал. Никаких намеков и полунамеков. Хотя я, как москвич, представлял и где находится Кутузовский проспект, и где на проспекте находится искомый дом. В этом доме некогда жил некий Брежнев – лидер страны Брончина, правивший долго и счастливо. Я ничего о Брежневе моего мира не знал, чья в том вина, Леонида Брежнева или Артёма Краснова, трудно сказать. Ах да, был лесничий Леонид Брежнев в заповеднике Аскания Нова, и по годам подходил, в две тысячи двадцатом ему было аккурат сто четырнадцать лет. Я помогал лесничему пройти несколько эндобиологических сеансов. Дивные были деньки – лесничий знал множество историй и баек, и охотно рассказывал их.

Собрал самое нужное в чемодан — и в камеру хранения вокзала. На всякий случай. А уж от вокзала — на встречу.

Я ехал в вагоне метрополитена. Всяк был обращен к себе: кто читал, кто слушал музыку из вставленных в уши электронных затычек, кто дремал, добирая недоспанное. Активными были двое, оба под действием химических возбудителей: это ощущалось даже по запаху. Люди с неоптимизированным обонянием довольствовались дикой речью и даже воплями. Никто внимания не обращал – или старался не обращать. Так принято – здесь и сейчас. Я начал думать, что лучше – вывихнуть дуралею руку, можно даже две, или шлепнуть по уху – таким шлепком, чтобы звенело неделю? Видно, возбудители эти обостряли восприятие, потому что один из пары сказал:

– Ты чё? Ты чё смотришь?

Тут я на него посмотрел всерьёз. Как большой здоровый шимпанзей горилла на шимпанзею маленькую и паршивую.

То ли мой вид был грозен, то ли подошла нужная остановка, но оба вышли из вагона. Вот и хорошо. Не хватает только опоздать к Анжелике.

Дом оказался большим. Четыре строения. Мои родители, потом я, а теперь вот Лика жили в главном, лучшем. Его я узнал по памятной доске, что мол, здесь жил Андропов. Узнал не по памяти, просто давеча в сети вычитал. Андропов, как и Брежнев, тоже правил страной, только коротко и несчастливо.

Неспешно прошёл во двор, неспешно нашёл нужный подъезд. Он, конечно, был заперт, требовался электронный ключ-пропуск, но у меня он был. Виктор Брончин оставил. За год код не сменился, и я вошел внутрь.

Подъезд – не чета моему. Чистый. Просторный. И дежурный на входе. Скорее, охранник, потому что в форме. Парень моих лет, чуть потяжелее и с маленькой рацией на груди. Проблема. Которая, как и полагается утром, решилась сама собой:

– Виктор Леонидович! Давненько вас не видно. В командировке были?

– Вроде. Решал проблемы на ответственных участках родины.

– Ага, ясно. В хорошем месте? Вас прямо не узнать. Богатым будете.

– Даже скорее, чем ты думаешь, – Я прошел к лифту.

– Но ведь Анжелика… – сказал в спину охранник.

– И это решаемо, – сказал, не оборачиваясь, я.

Подъёмник здесь не простой. Нужно приложить электронный ключ, тогда только он заработает. Боковым зрением я видел, что охранник в раздумье. Понятно. Расходились Виктор с Анжеликой тихо, многие, верно, об этом и не знали. А Игорь, что здесь, похоже, бывал, так на каких правах он бывал? Друга семьи? Любовника? Но вряд ли хозяина квартиры. «Вернулся муж из командировки…»

Ключ подошел и к подъёмнику. Ещё бы.

Остановился на нужном этаже. На каком – я узнал лишь, когда вышел. На четвертом. На площадку вели две двери. Обе отменные. Фирменные. Не тех фирм, которые своими объявлениями пачкают стены, а солидных, с вековой историей. Эти фирмы ставят двери вместе с замками, и замки так запросто не сменишь. Дверь, замок и ключ – целое. Поскольку же дверь стоит весьма дорого, а денег у Анжелики много быть не могло – просто у жены такого человека, как Виктор Брончин, их много не бывает, – я надеялся, что дверь она оставила старую. А то, что Брончин сохранил комплект ключей для себя – это бывает. Мужья и не то делают по секрету от жен. Даже самых ушлых.

Номер квартиры я знал, да вот беда – не было номера на дверях. Считалось, что в этом доме двери нужно знать в лицо.

Я стоял с ключами в руке. Память тела подскажет? Нет, молчит память тела. Попробую методом тыка. Буду надеяться, что, если ошибусь замком, сирена не завоет. Ведь может человек перепутать? Рассеянность, алкоголь, да мало ли какие причины.

Я пригляделся к ключу, потом к скважине. Замки-то заковыристые, запросто не поймёшь, что к чему. Задачка…

Решилась она по-утреннему. Легко. Правая дверь открылась, и на пороге показалась женщина.

– Ты все-таки припёрся? Совсем ума лишился?

Я промолчал. Только внимательно разглядывал её. Сверху вниз. Снизу вверх.

Она в ответ осмотрела меня. Несколько раз моргнула.

– Ты зачем пришел?

– По делу. Так и будем разговаривать здесь?

– Мне с тобой не о чем разговаривать.

– Тогда зачем открыла дверь? Чтобы мой приход и наш разговор записали?

Я не знал, есть ли на площадке скрытая камера, но в таком доме – почему нет? Атлантиды любят повсюду устанавливать средства слежения, якобы для безопасности, значит, и в этой Москве любят.

– Уходи немедленно, или Игорь…

– Игорь? А кто мне Игорь? И, кстати, кто он тебе? Заметьте, – сказал я на предполагаемую камеру, – Анжелика упомянула некоего Игоря. Если что…

– Не кривляйся. Игорь твой товарищ, а не мой.

Я не ответил. Пауза затягивалась. Ну и пусть. Я вертел ключи в руках с победным видом. И действительно, было чему радоваться: теперь-то мне известно, в какой двери стоят нужные замки, к которым подойдут мои ключи.

– Так что нужно-то? – первой не выдержала Анжелика.

– Уточнить некоторые вопросы.

– Ну, заходи…

Я и зашёл.

Да, эта квартира не чета той, в которую меня временно поселили. Комнат – много. Потолки – высокие. Стены – толстые. Воздух чист и прохладен. Родители Брончина выбирали лучшее.

Анжелика провела меня в гостиную.

– Уточняй вопросы, а то сейчас Игорь придёт…

– Что ты так боишься этого Игоря?

– Я боюсь? Это ты боишься.

– Похоже?

– Совсем память отшибло?

– До Игоря очередь в любом случае дойдёт. Давай по порядку. Я – идиот? В смысле – страдаю психическим заболеванием?

– Не сомневайся.

– Инвалид, и справка есть?

– Ты точен, как в лучшие дни.

– Второе: я дееспособен? С подобным заболеванием я могу голосовать?

Побледневшая Анжелика рассмеялась:

– Мне бы твои заботы – голосовать!

– А заниматься движимым и недвижимым имуществом? Могу я, инвалид с психическим расстройством, заключать сделки купли-продажи? Или это могут сделать мои официальные опекуны?

– Да, да…

– И, вполне естественно, если опекуном будет жена?

– Разве нет? – порозовела Анжелика. Прямо хамелеон какой-то.

– Так вот, либо ты мой опекун, тогда ты моя жена. Либо мы в разводе, тогда ты не мой опекун. Что вряд ли. Квартира-то дорогая, место хорошее, соседи замечательные. И, уверен, помимо квартиры есть много всякого-интересного в наследстве. В общем, ты мне паспорт покажи, где штампик о разводе.

– Я поменяла паспорт.

– Тогда ещё проще: если ты поменяла паспорт, в новом и о браке штампика не будет.

– Знаешь, Брончин, ты всегда был занудой, но сегодня превзошёл себя.

– Покажи паспорт, и конец занудству.

– Да какая разница, развелись, не развелись, будто в этом дело?

– А в чём?

– Знаешь, Брончин, смотрю на тебя и удивляюсь. Внешне – можно подумать, что ты полгода провел в первоклассной клинике, израильской или американской. Весь такой высокий, подтянутый, седину закрасил. Только мозги они тебе не вылечили, а наоборот. Сюда пришёл, вопросы дурацкие задаешь, Игоря не боишься…

Признаться, неведомый Игорь стал меня раздражать. Но поди, скажи Анжелике, что он для меня неведомый.

– Я многое пересмотрел в жизни, Лика. А собираюсь пересмотреть ещё больше. Пересмотреть и переоценить. Что-то из книг первого ряда переставить во второй и наоборот. С чем-то вообще придётся расстаться. Выбросить на свалку, а что на свалку не принимают, радиоактивные отходы, к примеру – в трехслойную тефлоно-стальную бочку, залить цементом, первую бочку положить в бочку побольше, опять залить цементом, и только затем бросить в бездонный колодец посреди безлюдной пустыни.

– Вот-вот, с головой у тебя не очень, – она стала повторяться, будто заученные реплики кончились, а своих слов нет, или говорить своими словами она не решается. – Лечился, лечился и долечился.

– Ну, ты-то знаешь, в каких клиниках меня лечили. И каковы результаты лечения. Как опекуна, тебя просто обязаны были просвещать на эту тему.

– Ну, меня-то как раз необязательно. Скажу одно – сделали всё, что может современная наука. И даже больше.

– Вот и вылечили. Я всегда верил, что за царём служба, а за Богом молитва не пропадет. Молилась ли о здравии моем, о Лика?

Но Анжелику Шекспир не пронял. Или она о нём только слышала мельком, не более.

– Ты в секту вступил, что ли? Сразу бы и сказал! – лицо Анжелики просветлело. – Значит, это сектанты тебе мозги промыли! Квартиру оттяпать хотят, наследство! Не знают они, с кем связались!

– Почему сектанты? Правозащитники…

– Еще хуже! Правозащитники – как один иностранные агенты. Думают, управы на них нет. А вот и есть! Еще какая есть! И если ты, Брончин, на них надеешься, то зря.

– Я должен на кого-то надеяться? У меня и в мыслях этого нет.

– А что у тебя в мыслях есть?

– Понимаешь, Лика, какая штука приключилась… Вчера ко мне на квартиру – ну, в ту конуру, куда ты меня упрятала…

– Очень приличная квартира… – перебила меня Лика, но я продолжил:

– В ту конуру явилась троица, и велела мне убираться немедленно. Мол, у хозяина на неё другие планы. А мне куда-то в заповедник ехать нужно, не помню уж в какой. Баргузинский или Графский…

– Приокский, Брончин, Приокский…– и осеклась.

– Я почему-то так и решил, что ты знаешь.

– Ну, и знаю. Что такого? Пожить в заповеднике врачи советуют. Тихое, спокойное место, хорошая экология. Для здоровья очень полезно.

– Не спорю. Сам планирую пожить в тихом и здоровом месте. Но попозже. А пока пришлось уйти с той квартиры, раз хозяин настаивает. Их там трое было, вместе с хозяином, а мне много ли нужно? Стукнут раз по голове, стукнут другой – и всё лечение прахом. Мне так гуру и сказал – береги, Витя, голову, на неё у тебя вся надежда.

– Что за гуру?

– Ты сама его сектантом назвала. А он академик. Академик Чёрной Земли, высшей ступени посвящения.

– Ну, я же говорила… Полечили тебя, да не в ту сторону. А сюда ты зачем пришел?

– Зачем домой приходят? Жить, конечно. Не под забором же спать, когда у меня такие хоромы. Это даже и глупо.

– Но это… Это теперь не твой дом!

– Разве?

– Ты… Ты зарегистрирован в другом месте!

– Ну и что? Ты вот зарегистрирована здесь, но квартира-то моя! Моя и только моя!

– По документам…

– И по документам тоже, – я рисковал, но не особенно. Если бы квартирой Лика или же неизвестный, но страшный Игорь уже овладели бесспорно, то я, вернее, Брончин, был бы мёртв. – Пока в деле точка не поставлена, дело не закончено. – А доверенность отозвать не сложно. Я уже отозвал.

– Не получится. Я – твой опекун!

– Развелась со мной, инвалидом, получившим увечье на военной службе, выгнала из дома и – опекун? Это и с детдомовцами не всегда проходит, а уж со мной…

– Ты идиот! Дурак со справкой! И я с тобой не разводилась!

– Сказала бы сразу, я ведь не зря спрашивал. А то паспорт, говоришь, меняю…

– На суд надеешься? Да кто ты для суда?

– А ты?

– Не обо мне дело! Ты об Игоре подумал?

– Он что, президент, Игорь? Его правая рука?

– Уж не знаю, но суд у него – в кулаке.

– Точно? Не раз доказано в научном опыте? Или это он сам так говорит? Нет, не спорю, тебе Игорь кажется человеком крупным, даже всемогущим, так любой мышке страшнее кошки зверя нет.

– А ты не мышка? Больной капитанишко, подумаешь…

– Капитан – чин невысокий. Но отец был генерал-полковником, а мать – профессором, начальником управления. И друзей у них осталось немало. Тоже генералов и тоже профессоров и начальников. И если генерал армии вдруг захочет оформить опекунство надо мной, много у тебя и у твоего Игоря против генерала армии шансов? Так что, голубка дней моих суровых, планы пересматривай.

В ответ она поджала губы.

– Вот-вот. Именно так. Гнать я тебя не гоню, ты моя жена, но перспектив, сама понимаешь, радужных не обещаю. Комнат здесь много, выбирай любую, там и живи тихо и спокойно. Сама говоришь, мне покой и тишина нужны. За мной будут ухаживать ученики академии Чёрной Земли, а когда я полностью проникнусь здоровьем – академик говорит, скоро, – тогда квартиру продам и поеду на Дон, где мы, возрождённые, будем строить на чёрной земле Новый Та-Ур, – я говорил слегка нараспев, как заученное. Если она думает, будто меня заманила в свои сети секта, пусть думает.

Мы сидели друг напротив друга за столом. Не за придумкой атлантидов, низенькой шаткой штуковиной, которую зовут почему-то журнальным столиком, а за прочной конструкцией морёного дуба, антиквариатом, который дед, генерал-майор Павел Брончин, вывез из Германии с документом, что «этот стол был куплен за столько-то марок у господина Мюллера». Нет, я этого не знал и не вспомнил из ниоткуда. Это я сочинил. Но в квартире было немало ценных вещей, которые вполне могли появиться оттуда, из Германии. А деда, генерала Павла Брончина, я нашёл в бумагах Брончина Виктора. То есть моих. Эксперимент явно из тех, где просто необходимо вжиться в образ. По Станиславскому. Но знал я о Брончине мало. Спасает лишь болезнь: не помню, не знаю, а что знаю – забываю.

Я разглядывал Анжелику. Оценивал.

В себе не уверена. Переживает. В то же время не особенно боится. Считает, что для неё в любом случае исход будет благоприятным. Я её удивил, но, тем не менее, являюсь лишь докукой, непредвиденной случайностью, вроде поломки не самой нужной в быту вещи. Исправить положение не сложно, а запросто нельзя, ну, как капающий кран сменить в ванной. Придётся потерпеть, подождать мастера, только и всего.

Иного отношения к себе я не заметил. Вещь. Некстати забарахлившая вещь, которую проще заменить, чем чинить.

– Я кофе сварю, – поднялась она.

– Я не буду, мне врачи не велят.

– А тебе никто и не предлагает, – поставила она меня на место.

Вышла.

Я же пошел на разведку. Осмотреть принадлежащую мне квартиру.

Первое впечатление не обмануло: комнат было много. Не удивлюсь, если прежде на площадке было сначала три квартиры, но одну мои родители (раз я в этом теле, это – мои родители) прикупили, чтобы жить просторнее. Хотя куда уж просторнее – двоим? Или чин того требовал, честь мундира?

И вещей, обстановки в комнате было достаточно, на мой взгляд – перебор. Мебель. Гобелены. Картины. Два Поленова, один Саврасов, один Левитан, один Серов и один Айвазовский. Картины всё небольшие, но удивлюсь, если хоть одна из них окажется копией. Не могли мои родители позволить себе копии.

И еще: не было запаха логова мужчины. Приходящие запахи были, но запаха мужчины, хозяина, человека, сделавшего это место своим логовом – нет. Мое оптимизированное обоняние ручалось за то.

Следовательно, всё сложнее, нежели казалось сначала. И Анжелика не мечтает тут же промотать состояние мужа (возьмем в кавычки и «промотать», и «состояние», и «мужа»), а не прочь обосноваться всерьёз и надолго. Потому роль Игоря получается еще менее ясной, хотя куда уж меньше.

Я зашёл в библиотеку. Да, книг здесь было не то, что у меня. Не полсотни, счет шел на тысячи. В шкафах красного дерева. А шкафы под высоченный потолок. Специальная стремянка, сама по себе – произведение искусства. И книги на немецком, английском, французском языках. Даже на китайском. Как я заметил, либо на военную тему, либо на медицинскую. А ещё мистические откровения. Классической русской литературе было отведено три полки, постреволюционному времени – одна. Красный граф Толстой – знаю. Горький – знаю. Фадеев, Вишневский - как же, читали. А вот Софронов, Марков – мимо, мимо. И, совсем уже неприметная полочка самых читаемых: Донцова, Акунин, Мякин, Ситковеций… Тоже не знаю. Честно говоря, я к литературе отношусь прохладно. И как эндобиолог, и как офицер. Как эндобиолог вижу – врут много книжные герои. И ведут себя неестественно. Встают в позу и несут несусветную чушь в обстоятельствах, когда требуется бежать, экономя дыхание, или же сражаться, опять же экономя дыхание.

Запах кофе поплыл по квартире. Я вернулся в гостиную.

Анжелика всё-таки приготовила две чашки, сахарницу и сливочник.

– Пей уж, чего там. Чашка кофе смертнику не повредит.

Я пригубил, соглашаясь то ли с тем, что я смертник, то ли что не повредит. Кофе. Следов побочных веществ не ощущалось, но я чашку отставил. Хорошего понемножку.

Со стороны мы казались самой обыкновенной парой. Нет, парой, которой крупно повезло: живут богато, на стене – пейзаж Левитана. На службу никто не торопится, хоть и утро. И кофе не растворимый, а свежепомолотый, «Арабика». Что ещё можно желать? Сейчас допьют кофе, и он поедет в адвокатскую контору, а она в косметический кабинет «Олимпия», владельцем и лицом которой является.

Вот почему так важно участвовать в эксперименте изнутри.

– Ты Игоря-то позвала? – сказал я.

– Волнуешься? Игорь знал о тебе, когда ты ещё в лифте ехал.

– Охранник сообщил, – догадался я.

Со времени моего прихода прошло минут двадцать, не больше.

– Москва большая, но не такая и большая, – сказала Лика. – Игорь скоро будет.

– Все-таки двадцать минут – время изрядное. Многое может случиться.

– Охранник-то рядом.

– Рядом, да не совсем.

– Тревожных кнопок в каждой комнате по шесть. Да и я, если помнишь, отнюдь не беззащитная фиалка Монмартра.

Я не помнил. Просто оценил, как двигается Анжелика, как держит голову, как смотрит, а, главное, как ставит ноги. Что-то экзотичное. Дзюдо на первый юношеский разряд. Юношеский – это комплимент внешности Анжелики.

– Кнопки эти – не от криминальной опасности, а от бытовой. Упал, сломал ногу, нажал кнопку – стал объяснять я.

– Нет, занудство неизлечимо, – вздохнула Лика.

И тут послышался звук отпираемого замка.

Главы 5, 6

5

Николай устроился поудобнее. Удобство в засаде не роскошь, а средство достижения цели. Подстилка мягкая, накидка и маскирует, и комарам воли не даёт. Никто не тревожит, ничто не отвлекает, не тянет, не жмёт.

В нагрудном кармане завибрировал телефон.

Николай достал его, посмотрел. Эсэмэска. «Прилетели, скоро будем. Купи пиво и поставь в холодильник».

Значит, всё по плану.

Он прильнул к окуляру инструмента.

Отсюда, из заброшенной водокачки дорога просматривалась отлично. Ночь ясная, фонари светили исправно — хоть и бесплатная дорога, но власть по ней часто перемещается. Плюс шестидесятикратное увеличение инструмента.

Ага, вот они.

Сначала пролетели два полицейских автомобиля. Их задача — согнать народишко на обочину. Но сейчас дорога почти пустая: время ближе к полуночи, предыдущий самолет приземлился полтора часа назад, все давно разъехались. А те, кто прилетел нынешним рейсом, дожидаются своей очереди: сначала сойдет губернатор, потом остальные. Да и перекрыт выезд из аэропорта, даже служебный. И шоссе перекрыто. Не велено. Покинет губернатор аэропорт, доедет до города, дадут отмашку, тогда только.

Показался губернаторский «Мазерати». Ехать одной колонной с полицейскими «Фордами» Товстюга не мог и не хотел: сапсаны с филинами не летают. Тем лучше.

Оптика позволяла разглядеть водителя. Товстюга, без сомнений.

Когда «Мазерати» поравнялся с рекламным щитом, Николай нажал кнопку.

Вспышка его не потревожила: окуляр электронный, умный, знает, что и как показывать. За исключением краткого мига, всё по-прежнему было видно ясно и чётко.

Если бы губернатор ехал помедленнее, если бы он вместо «Мазерати» взял протокольный «Мерседес», если бы здесь не было поворота...

Но рассчитано точно. Математика и психология.

Лазерный луч застал Товстюгу врасплох. Ослепил, пусть только на несколько секунд. Но каких секунд! Ослепший, он упустил момент, когда следовало сбросить скорость и вписаться в поворот. Хуже того, он запаниковал, начал резко тормозить и активно работать рулем. На скорости в двести километров автомобиль вылетел за пределы шоссе, закувыркался и врезался в лесополосу. Подушки и прочие средства защиты на столкновении при подобной скорости помогают мало.

Николай заученными движениями разобрал инструмент, сложил его в футляр. Скатал подстилку и накидку. Всё вместе поместил в сумку. Фонариком посветил, проверил, не осталось ли чего. Спустился вниз, где наготове стоял велосипед. Вьюк укрепил на багажнике, вывел велосипед за порог водокачки, старой, ещё дореволюционной, поставил на неширокую тропинку, сел и покатил прочь. Фара велосипеда светила неярко, но Николая это не тревожило: ничего сложного, привычные.

Через сорок минут он был на станции. Велосипед прислонил к стенке: добрые люди приберут. С вьюком пошёл к платформе, где через несколько минут ожидалась ночная электричка, билет на которую был взят загодя. Так и вышло. Электрички нынче редки, но точны.

С сумкой он ничем не отличался от трех других, садившихся вместе с ним в вагон времён Московской олимпиады, обшарпанный и неприметный.

Спустя полтора часа Николай сошёл в Каменке. Старый, опять дореволюционный вокзальчик спал. На крохотной площади с единственным фонарем — одинокий автомобиль, вишнёвая «шестёрка», в ночи казавшаяся почти чёрной Свет фонаря если и доставал до «шестерки», то краешком. Он подошёл, открыл машину простым, механическим ключом, сел, запустил двигатель. Что ж, пока всё по графику.

*

В почтовом ящике сквозь дырочки что-то белело. Очередной счёт? По срокам вроде бы рано. Тогда что? Прессы никакой он не выписывал — как и все в подъезде на тридцать шесть квартир. Писем ни от кого не ждал. Некому особенно писать. На дворе третье тысячелетие: приспичит, позвонят. Или отправят письмо электронной почтой. Конечно, можно представить, что кто-то из глубокой древности, троюродная тетя или бабушка, не зная ни телефона, ни электронного адреса, решили вдруг написать дальнему родственнику испытанным веками способом, пером по бумаге. Но опять получалось не очень: как троюродная тетя узнала его адрес? В новую квартиру Леонид въехал два года назад, и рассчитывать, что этот адрес попал к далёким малоизвестным людям, не стоило. Сам он никаких троюродных тетушек не знал. Конечно, оставался простейший ответ: реклама, натуральный спам. Натуральный — в смысле на настоящей бумаге. Его, натурального, с каждым годом становилось меньше, реклама заполонила виртуальность, но ещё не перевелись любители работать по старинке, окучивать пенсионеров, полагаясь на доверие стариков к печатному слову. Всего десять тысяч рублей за уникальный браслет, снижающий давление и возвращающий ушам слух, суставам подвижность и уму ясность, да ещё и радиацию прогоняет. Разработка кремлёвских учёных. Перемножим десять тысяч на сто старушек — в сумме получится немало. А если миллион старушек? Сегодня втюхать браслет, через месяц волшебный чайник, и так каждую пенсию.

Эти рассуждения занимали Леонида по пути в магазин и обратно. Какое-никакое, а развлечение.

Вернувшись в подъезд, он подошёл к почтовым ящикам, отпер свой. Три рекламные листовки и конверт. Настоящий почтовый конверт!

Радоваться, впрочем, рано, иногда рекламу присылают и в традиционных конвертах, во всяком случае, недавно присылали, «Ридер Дайджест», к примеру. Ещё и с ключом от премиального автомобиля.

Он сунул конверт и рекламу в карман, поднялся в квартиру. Там он сначала потрепал Бэрримора, который даже после получасовой разлуки радовался от души. Затем разобрал покупки — что в холодильник, что в шкаф, что сразу в микроволновку. И лишь покончив с рутиной, взялся за почту.

Реклама самая пустяковая: кредит на доверии, пять тысяч за пятнадцать минут, распродажа конфиската по бросовой цене и обучение вождению автомобиля заочно с гарантией получения водительских прав.

Взялся за конверт. Всё правильно, честь по чести: адрес, фамилия, имя и отчество: Свиридову Леониду Аркадьевичу.

Обратный адрес не указан, только «Исполком НВ — 21»

Странно.

Он хотел вскрыть конверт по-простецки, руками, но передумал, взял ножницы и уже ножницами аккуратно отрезал краешек конверта, предварительно поглядев на свет, не заденет ли само письмо.

Не задел.

Вытащил сложенный втрое лист почтовой бумаги, на котором от руки чернилами (как и мечталось) было написано следующее:

«Всем, кого это касается!

Исполнительный комитет „Народной Воли — 21“ объявляет, что губернатор Товстюга Андрей Николаевич по совокупности преступлений приговаривается к смерти. Гражданская казнь состоится второго августа. Если спустя двадцать четыре часа Товстюга Андрей Николаевич не повинится принародно любым доступным ему способом и не предаст себя в руки правосудия, смертный приговор будет приведён в исполнение. Исполком НВ — 21»

И всё.

Леонид зачем-то посмотрел на обратную сторону листа. Ничегошеньки. Потом перечитал текст трижды.

Второго августа — гражданская казнь. Повешение и сожжение чучела — это гражданская казнь? В понимании неведомого Исполкома, возможно, так и есть. А казнь смертная? Товстюгу что, убить хотят?

Он раскрыл ноутбук, включил. В отпуске он хотел пользоваться и компьютером, и сетью как можно меньше, но что делать, раз так получилось? Не телевизор же смотреть.

В ленте новостей он прочитал, что в ночь с третьего на четвёртое августа губернатор Великогваздевской области Товстюга А.Н. попал в автомобильную катастрофу. В экстренном порядке решается вопрос о возможности эвакуации пострадавшего в Москву или за границу для прохождения лечения. Точка.

Другие новостные сайты повторяли то же самое. Ни о причинах катастрофы, ни о тяжести состояния Товстюги, ни о наличии других пострадавших ни слова. В комментариях, как обычно, от лютой ненависти до лютой же любви. Первая выглядела неподдельной, вторая — переслащённой.

Ладно, губернатор попал в автокатастрофу, что бы под этим не подразумевалось. Но почему письмо пришло к нему? С какой стати?

Может, пошутил кто?

Леонид вернулся к конверту. Почтовые штемпели на месте. Один от тридцать первого июля, другой от первого августа. А сегодня четвёртое. Что почта ходит лениво, три-четыре дня по городу, факт проверенный и подтверждённый. Впрочем, письмо могло прийти и раньше, например, вчера или даже позавчера: он к ящику приглядывается только тогда, когда ждет квитанций на оплату жилья, газа, домофона и прочих благ. Хотя вряд ли. Сегодня же заметил. В любом случае, письмо послали прежде, чем повесили и сожгли чучело губернатора, и, тем более, произошла автомобильная авария.

Так ли уж в любом? А если письмо написали сегодня? Написали и бросили в ящик — без помощи российской почты. Штемпели — ерунда, сегодня любой штемпель подделать проще простого. Вопрос в другом — зачем кому-то это делать? Просто шутки ради? Ну, и в чём здесь шутка? Ладно, чувство юмора у людей разное, но кто мог над ним так подшутить? Сослуживцы? Просто знакомые? Близких друзей у Леонида не было, разве что Бэрримор, а шутить над неблизкими любят просто, без изысков. В ящик говна накидать, или автомобиль поджечь, если есть что жечь. А тут и письмо писали, и в ящик бросили, сколько мороки. При этом шутник или шутники никакого результата своей шутки не видят, это не кнопку на стул подложить. И потом: в тексте нет ни орфографических, ни грамматических ошибок, а писать без ошибок сегодня способны единицы.

Он пригляделся: почерк чёткий, поставленный. Бумага писчая. Перо каллиграфическое. В российской общеобразовательной школе почерк давно не ставят. Среди знакомых подобное не напишет никто.

Странно все как-то. Народная Воля...

Он вернулся в сеть. Ага, вот: «Наро́дная во́ля» — революционная народническая организация, возникшая в 1879 году, после раскола партии «Земля и воля» и распада террористической группы «Свобода или смерть», поставившая основной целью принуждение правительства к демократическим реформам, после которых можно было бы проводить борьбу за социальное преобразование общества. Одним из основных методов политической борьбы «Народной воли» стал террор. В частности, члены террористической фракции Народной воли рассчитывали подтолкнуть политические изменения казнью императора Александра II. От названия организации образовано наименование ее участников — народовольцы. Наиболее известные участники организации — А. И. Желябов, А. Д. Михайлов, С. Л. Перовская, В. Н. Фигнер, Н. А. Морозов, С. Н. Халтурин, Н. И. Кибальчич, Ю. Н. Богданович, Герман Лопатин, Н. С. Тютчев, Александр Баранников, Н.В. Клеточников«.

То есть пишут ему преемники тех народовольцев? Народовольцы 21 века? Начнут, или уже начали с Товстюги, а там пойдёт-помчится, глядишь, до самого верха доберутся?

И опять непонятно, причем тут он, человек рядовой, можно сказать, дюжинный? Зачем ему сообщать о приговоре? Он не журналист, не правозащитник, не оппозиционер. Он простой инженер-технолог, к тому же в отпуске. Обыватель.

Или это провокация? Сейчас прискачет с обыском безопасность, найдёт письмо и запишет Леонида в экстремисты? Опять не сходится: зачем народовольцу писать самому себе? Или пишут наугад, чтобы распустить волну слухов? Фамилии берут из какой-нибудь базы данных, долго ли умеючи. А почему не по Интернету? Потому, что выследить проще в Интернете. Анонимность интернета — это для простаков. Отправителя интернет-сообщения вычислить гораздо легче, чем сообщения бумажного. Легче и, главное, быстрее. Машинная работа.

Нужно поразмыслить.

Знал Леонид за собой такую вредную привычку — размышлять. Знал, но справиться с ней не мог.

Да и не пытался, если честно.

*

— Выводы интересные, хотя и поспешные, — Александр Александрович положил письмо на шахматный столик.

— В чем же поспешность? — Леонид спрашивал всерьез. Мнение Александра Александровича дорогого стоило.

— Вы, Леонид Аркадьевич, точно подметили: автор письма — человек необычный. И решили, что поскольку в вашем окружении необычных людей нет, то и автор вам неизвестен. Но необычные люди сплошь и рядом выглядят заурядными. Людьми толпы. Не желают привлекать к себе внимания, и потому не блистают способностями налево и направо. Рыночная экономика требует подать товар лицом, потому считается обязательным выставлять напоказ любое достижение, истинное или мнимое. Но ведь есть области, где живут по другим законам. Да вот хоть революционеры.

— Но ведь революционеры остались в прошлом?

— Заблуждение. Революционеры были, есть и будут. Всё зависит от определения. Если принять определение Нечаева, изложенное в «Катехизисе революционера», то революционера можно смело приравнять к террористу.

— А если не принимать определение Нечаева? — кто такой Нечаев, и что такое катехизис, Леонид помнил смутно.

— Имеете право и не принимать. Но если без наукообразных терминов, звучит так: если я покушаюсь на чужую власть, я революционер. Если чужие покушаются на мою власть, они террористы.

С точки зрения власти все, кто стремятся её свергнуть, безусловные террористы.

— А если мирным путём?

— Это пожалуйста. Это сколько хотите. Садитесь и играйте с властью по правилам. Правила такие: власть их устанавливает, власть их и меняет. В начале игры козырь черви, а в середине — бубны. Или как там власть прикажет.

— Но... А как же всякие Америки, Великобритании и прочие Японии?

— Да так же. Попробуй только кто-нибудь изменить власть, как его тут же запишут в террористы. Со всеми вытекающими.

— Но выборы...

— На выборах что в Соединенных Штатах, что в Соединенном Королевстве, что в любезной вашему сердцу Японии решается, какие рюшечки и оборочки будут модными следующие четыре или пять лет. Сути власти выборы не касаются и касаться не могут. По определению.

— Как это?

— Ладно, вот вторая метафора, не жалко: выборы — это новая раздача карт после завершившейся игры в дурака, хотите подкидного, хотите — переводного. Но только сдавать карты, назначать и переназначать козыри опять будет власть.

— И что делать?

— Кому?

— Мне.

— Что-то я не замечал, Леонид, чтобы вы стремились к власти.

— Да я не стремлюсь. Просто для расширения кругозора. Что бы знать, куда бежать в случае отказа двигателей самолета.

— Если вы на земле, то в сторону перпендикулярно курсу.

— А если в самолете? Пассажиром?

— Тогда бежать никуда не нужно. А нужно пристегнуть ремни безопасности, и потуже. Чтобы когда Те, Кому Положены Парашюты, пошли к люку выброса, вы не смогли им помешать.

— Разве на авиалайнерах есть парашюты?

— Это опять метафора.

— Метафора не спасёт, если что...

— Зато украшает жизнь. Живут же люди на склонах Везувия, или в Калифорнии. Или в Токио, где землетрясение бывает не реже, чем в России Большой Бунт. Так что наблюдайте, делайте выводы. И крепите мускулы.

— Мускулы? — Леонид в сомнении посмотрел на собственные плечи. И мускулы у него не самые выдающиеся. Не качок, не слабачок. На работе приходится таскать трехпудовые мешки да ящики, хоть и инженер. За то платили премиальные. Не то, чтобы большие, какое, а всё ж. И мускулатура нечувствительно, а наросла.

— Не только бицепсы-трицепсы. Молодёжь нынче поражена чем?

— Пьёт? Колется? — предположил Леонид.

— Молодёжь нынче поражена болезнью отцов. Параличом воли. Предпочитает грезить, а не добиваться. И даже грезить хочется пассивно. Стакан, косячок, баян, да мало ли способов. Партию? — Александр Александрович любил неожиданно менять тему разговора. Или вовсе его, разговор, обрывать.

— Партию, — согласился Леонид, и они начали расставлять фигуры.

Игра не затянулась: Леонид был рассеян. Грезил. И через двадцать ходов позиция стала безнадежной.

— Все правители России, Советского Союза, а затем опять России жили и живут под страхом покушения. Братья Орловы, Зубов, Гриневицкий, Каплан, Николаев, Ильин, Шмонов попали в историю, но большинство случаев удалось скрыть, — Александр Александрович достал пузатую бутылку подлинного арманьяка и наполнил две рюмки. Наполнил по-французски, граммов по тридцать. Традиция такая — после партии пропустить рюмочку. Всегда только одну, и без закусок, без лимонов-шоколадов-сыров. Полезное дело — одна рюмка арманьяка. Нет, не для очистки сосудов, хотя и этим не стоит пренебрегать. Выпить, говорил Александр Александрович, нужно с целью введения в заблуждение шпионов и диверсантов. За этими словами, похоже, стояла какая-то история, но знать её Леониду, видно, рановато.

— А зачем скрывать покушения? — спросил Леонид.

— Власть для подданных есть божество, а божество должно быть неуязвимым. Стоит только людям предположить, что власть смертна, как тут же найдутся желающие теорию доказать практикой. Потому умные правители покушения на них не афишировали, напротив, старались и стараются замолчать. Меры принимают, а причину скрывают. Вот хоть чудесный грузин Сталин — устранил большинство соратников, а почему? Одни думают, из врождённой кровожадности, другие — с целью очистить партию от приспособленцев. А то, что в результате покушений, а их за тридцать лет власти случилось немало, у Сталина три огнестрельных ранения и два ножевых, история скромно умалчивает. Сначала покушения вовсе отрицались, со временем признали — были, но вождь вышел из них без царапины, как и полагается божеству. Какие ранения, что вы? Бомбы не взрывались, стрелки промахивались, да и верные телохранители не дремали.

Однако ранения были. Сталин выжил, покарал обидчиков, но главное — сумел сохранить всё в тайне. И очень любил смотреть фильм о Ленине, где слабого и доверчивого Ильича расстреливает какая-то истеричка, тем самым доказывая, что Ленин не бог, а обыкновенный смертный.

— Вот как? — только и сказал Леонид. Допил арманьяк, и лишь затем спросил:

— А сейчас?

— Ходить бывает склизко по камушкам иным. Я на пенсии, ничего не знаю. Вдруг и чудо, никто на трон не претендует? Годы идут, а честолюбцев нет, как нет. Но неважно это. Важно другое.

— Что другое?

— От дальнего уберечься сложно, ещё сложнее уберечься от ближнего своего. Анвара Садата убили прямо на параде, Индиру Ганди — собственная охрана, Петра Третьего скушала жена, Павла предали и первый друг, и сын. Случаев подобных — не счесть.

— Каков же вывод?

— Древние властители действовали просто: по их смерти в могилу с ними отправлялись жена, камердинер, лекарь, повар, первый министр и уж обязательно — начальник стражи. Потому многие лета правителю желали истово и искренне. Потом люди пообмякли, рассиропились. Да и трудно после смерти проследить, чтобы весь ритуал был исполнен в точности. Новый король мог и простить тех, кто привёл его к власти, не замечая, что рубит трон, на котором сидит. Палена Александр Первый сначала наградил, потом быстренько выслал из столиц, но оставил в живых.

Леонид и Александра, и Палена знал смутно, потому в памяти поместил закладку — прочитать о царствовании Павла Петровича. Найти книгу, верно, в серии «Жизнь замечательных царей» — и прочитать.

— Впрочем, что это мы о тёмной стороне жизни? — сказал Александр Александрович, видя, что Леонид заскучал. — Погода хорошая, хлеб продают свободно, это и есть главное в жизни, это и следует ценить.

Возвращаясь от Рехина — они жили рядом, через стенку, но в разных подъездах, — Леонид думал, что да, что воли у него маловато. Живёт, как живётся. Планов не строит. Если бы строил, разве работал бы инженером-технологом на колбасном заводике? Какие у него перспективы на этом заводике? Ровным счетом никаких. Еще два года назад хоть зарплата была приличная — относительно Великогваздёвска, понятно, не Москвы. Смог из старой однокомнатной перебраться в двухкомнатную. Жениться хотел. Но подруга ушла к другому, и теперь поселилась в Берлине. Что ей его двушка? Дамы у него были, приходящие и уходящие, но последнее время с ними стало не то, чтобы тоскливо, а, впрочем, именно тоскливо. Видел, что его хотят привязать и женить те, для кого он выгодный жених. То есть совсем уж простые дамы. Да и выгодный ли он жених? Бизнес братьев Кармазовых захирел, как захирела колбаса. Имитатор цвета, имитатор вкуса, имитатор запаха, порошковая соя, да молотые отходы животноводства, вот и вся колбаса. И жизнь, получается, тоже имитация. Из отходов. Плюнуть и уйти? Куда? И зачем? Нет у него стрежня. Взять шахматы: в институте был крепким кандидатом в мастера, а мастером так и не стал. Хотя способностей хватало. Чтобы стать мастером, нужно было работать в режиме «турбо», а он — человек обычного режима.

Вот Александр Александрович — другое дело. Просто человек эпохи возрождения. Ему за восемьдесят, а как далеко за восемьдесят, не понять, но он в шахматы играет в силу гроссмейстера. Хотя нет и не было такого гроссмейстера — Александра Александровича Рехина. И даже мастера не было. А что для Александра Александровича шахматы? Так, досуг военного пенсионера...

Но вдруг и ему, Леониду, не поздно заняться не колбасой, а — Делом?

6

— Ты дождался... — сказала Лика. С интересом сказала. Как перед поднятием занавеса на долгожданной премьере закрытого спектакля для избранной публики.

— Затем и приходил.

Не то, чтобы замок скрежетал, нет. Просто когда подобные замки отпираются, раздаётся тихий мелодичный звон: смотрите, кто пришёл. Его, конечно, и отключить можно, этот звон, но Лика его не отключала.

Мы продолжали сидеть, я даже сделал ещё один маленький глоточек из чашки.

— Ты что, совсем ничего не чувствуешь?— спросила Лика.

— Чувствую. Зерна слегка пережарены. Чуть-чуть, самую малость.

Она посмотрела на меня, пытаясь понять: шучу это я так, или просто идиот.

— А вот и мы!

С этими словами на пороге гостиной показался Игорь. Вернее, я подумал, что это Игорь. Кому же быть, как не Игорю, о котором столько разговоров. Но местоимение «мы» вовсе не было фигурою речи: сзади, у входной двери, оставались двое, о которых мне — или нам с Ликой — знать пока было необязательно. Правда, я их услышал ещё тогда, когда они подъёмником сначала добрались на этаж выше, высадились и потом уже лестницей спустились вниз. Оптимизация слуха.

Лика поднялась с кресла, подошла к нему, но не обняла, не поцеловала, просто встала рядом.

Игорь посмотрел на меня, прищурился, улыбнулся кисло.

— Глазам не верю, Виктор, ты? Как же ты сюда пришёл?

— Сначала дошел до автобусной остановки, подождал семнадцать минут, сел в автобус, доехал до станции метро, спустился, потом ехал с тремя пересадками, вышел из метро, а тут и недалеко, — обстоятельно рассказал свое утреннее путешествие я.

— Молодец. Подробно излагаешь. Но тебе ведь говорили: сюда — ни ногой, — укоризненно сказал Игорь.

— Говорили? Не помню. Забыл, — я оценивал Игоря.

Около сорока лет, рост сто восемьдесят, вес восемьдесят пять. Двигается средне: когда-то, вероятно, имел неплохую подготовку, рукопашник, но сейчас для него важно иное, и по уровню готовности он соответствует второму разряду. Впрочем, тренируется регулярно, но больше для удержания веса в пределах моды. Быть толстым в мире Виктора Брончина считается проявлением слабости воли.

Но это внешне, а вот какой он внутри, запросто с пяти шагов не скажешь. Недобр, это да, это очевидно.

— Плохая память?

— Да как-то местами. Где-то хуже, где-то совсем никак. Сейчас потихоньку думать получается, а то прежде и думать не умел. А перестал пить лекарства, и стало получаться.

— А почему перестал пить лекарства?

— Так кончились. Утром проснулся — нет никаких лекарств. Ну, нет, и нет. Не очень-то и расстроился.

— А мы расстроились. Слышишь, Виктор, мы расстроились!

— Да слышу, слышу. Хорошо слышу. Вы расстроились.

— И что теперь будет?

— Не знаю. Как-нибудь переживёте. Кто я вам? Кто вы мне? Незнакомцы, барахтающиеся в житейском море. Ах да, Лика мне жена, но, думаю, это долго не продлится.

— Вот видишь, — сказала Лика. — Будто подменили. Рассуждает. Принимает решения. Выполняет их.

— Да... — согласился Игорь.

— Ты бы, Лика, представила своего гостя.

— Как, ты и меня не помнишь? — непритворно удивился Игорь. — Я Игорь. Твой лучший друг Игорь!

— Не помню, — без смущения ответил я.

— А что ты помнишь?

— Начать — не кончишь. Вот этот дом, вернее, квартиру помню. Моя. Помню какой-то гадюшник, из которого вчера меня выгнали, а зачем я в нём жил — не помню. Анжелику помню. Моя жена. Но если ты, Игорь, ей нужен больше — так тому и быть. Забирай, Лика, себе Игоря. И ты, Игорь, забирай себе Лику. И идите, идите... Только ключи от квартиры оставьте. Здесь деньги лежат... наверное.

— Видишь! — Лика, скорее, была поражена, чем напугана. Нет, не поражена — заинтересована, как астроном, в известном до последней туманности созвездии вдруг обнаруживший комету.

— Да, Виктор, ты, похоже, тяжело заболел.

— Нет, не думаю. Это я раньше болел, а теперь выздоравливаю. И академик мне то же самое говорит.

— Какой академик?

— Народный Академик Черной Земли.

— Сектант какой-то, — сказала Лика. — Он и мне про академика плёл. Проморгали твои люди.

— Ну причем здесь мои люди? У нас нет возможностей вести круглосуточное наблюдение за каждым. Виктора сочли отработанным материалом, ты сама с этим согласилась. Телефон слушаем, ведём, но... Да и нет у нас никаких Академиков Черной Земли. Это к нему кустарь-одиночка подкатился. Найдём и откатим... — они говорили в моём присутствии, говорили обо мне, но меня в расчёт не принимали. То ли свысока, но думаю, скорее по привычке. Потому что Игорь вдруг замолчал и сжал руку Анжелике: не время вслух о тайном.

— А кто этот Академик? Как бы мне с ним встретится? Я ведь твой друг, Виктор, твой самый большой друг. И если Академик хочет тебе помочь, только за. Деньги нужны, лекарства — всегда пожалуйста.

— Академик говорит, что он сам к вам придет, если захочет. Или услышите его голос, когда он позовёт вас. А искать его не нужно.

— Пусть так, — согласился Игорь. — А теперь слушай внимательно, — и он произнес четко, как учитель, диктующий двоечнику:

— Лунный кит бегонии во льду не беспокоит.

И они оба уставились на меня, явно чего-то ожидая.

— Лунный кит бегонии во льду не беспокоит, — повторил Игорь, но уже без уверенности. Будто отказала надежная зажигалка. Щёлк, щёлк, ни искры, ни пламени.

— Это что, стихи? Ерунда. Я вам лучше прочитаю. Прочитаю, и вы уйдете, у меня много дел впереди, — и я продекламировал с поэтическим подвыванием:

«О, лето знойное, любил бы я тебя,

Когда б свободой обладал чуть большей.

Тогда я смог бы жить в любимой Польше,

Подальше от опричников царя»

— Давай, я попробую, — совершенно не тронутая стихами, Анжелика подошла ко мне и посмотрела в глаза:

— Лунный кит бегонии во льду не беспокоит.

— Это что, заклинание? Кодовая фраза? И что я должен делать? Лечь на спину и подставить пузичко? Или, напротив, дрожа уползти в угол? Стать на четвереньки и принести Игорю тапочки?

Зрачки Анжелики дрогнули. Похоже, я попал в цель. Это, действительно, была кодовая фраза, и после неё я должен был стать игрушкой Игоря, Анжелики или кого-то ещё. Игрушкой для нехороших игр.

Анжелика уступила место Игорю.

Тот сел нарочито спокойно.

— У тебя, Виктор, была тяжёлая травма. И мы тебя лечили. Теперь тебе лучше. Гораздо лучше. Но лечение нужно закончить, — он как бы невзначай правой рукой взял мое левое запястье. Я попробовал высвободиться. Он не отпускал. Я попробовал настойчивее. Но хватка Игоря была крепкой. Я напрягся так, как должен был напрячься Брончин, но после мгновенной борьбы её, борьбу, проиграл. И увидел отсвет удовлетворения на лице Игоря. Ему нравилось побеждать. И нравилось делать больно. А больше всего — делать больно и побеждать одновременно.

— Видишь, Виктор, ты с нами. И мы снова будет тебя лечить. Но теперь уже по-другому. Ты стал плохим мальчиком. А плохим мальчикам требуется особое лечение.

— Я — плохой?

— Плохой, — подтвердил Игорь.

— Вы и наполовину не представляете, какой я плохой, — уныло согласился я. — Мне так стыдно.

— Мы представляем, представляем, — усмехнулся Игорь.

— Уж постарайтесь, — ответил я. Высвободил руку, а другой отвесил Игорю плюху с трехдневным звоном.

Освободившейся рукой — другую.

— Не люблю, когда меня хватают, — пояснил я.

— Берите его, — закричал, не поднимаясь с пола, Игорь.

И они пришли меня брать. Двое. Крепкие, быстрые, тренированные. В руках дубинки. Не дубины с картин о первобытном мире, и не полицейские дубинки, а коротенькие дубинки, которые в руках мастеров стоят больших дубин. Эти были мастерами без всяких скидок, да ещё с навыками работы в паре.

А драться я не умею. Ну, почти. Тренировочные постановки показывают бой, то есть действие, когда соперника следует убить. Убить человека много легче, чем схватить, обездвижить, пленить. И всё-таки я бы справился без больших кровопролитий, если бы Анжелика не выстрелила в меня из шприц-пистолета. Сам виноват: не поворачивайся к жене спиной.

Я выдернул шприц из ягодицы, но поздно — содержимое уже вошло в мышцу. А ягодичные мышцы снабжаются кровью хорошо. Отлично снабжаются. И кровь из ягодиц, совершив круг, попала в мозг. Опять набрался дряни, подумал я, и сполз на пол.

Никто не мешкал. Мастера дубинок стукнули меня по рукам и ногам (весьма эффективные удары), потом перевернули лицом вниз и надели наручники за спиной. Пластмассовые, но мне, в общем-то, было всё равно.

А поднявшийся с пола Игорь совершенно непрофессионально пнул меня в висок.

— Что дальше? — из всех Лика оставалась самой спокойной. — Будешь его потрошить? Прямо здесь? За пару оплеух мстить?

— Причём здесь оплеухи... Я проверял, не притворяется ли он.

— И как, проверил?

— Не притворяется. Но ты ему ещё одну дозу введи, на всякий случай. Видела, как он лихо выдернул шприц?

— Второй дозы он может и не выдержать. Организм непредсказуем.

— То-то и оно, что непредсказуем. Тебе разобраться в нём хочется, покопаться, но для этого нужно его сначала доставить в клинику. А если он опять начнёт буйствовать?

— Хорошо. Введу половинную дозу.

И опять уколола в ягодицу. Через одежду. Видно, меньше всего Анжелика боится, что я умру от заражения крови.

— Вывозим на скорой?

— Да, как обычно.

— В институт?

— Нет, в лес. Там и работать спокойней, и вообще.

Я не знал, как они вызвали скорую. Возможно, отключился, а скорее, кто-то нажал кнопку в радиотелефоне, и всё.

Лика считала мой пульс, разглядывала зрачки. Я старался соответствовать.

Ни о чём интересном не говорили. То ли мастера дубинки мешали, то ли просто время не подошло.

Вошли ещё двое. Санитары? Врачи? Пусть будет один врач и один санитар.

Меня уложили как есть, с руками за спиной, накрыли простыней, не забыв приколоть её к одежде, чтобы случайно не сползла.

— Значит, если что — эпилептический припадок, везёте в ведомственную неврологию.

— Так точно.

— На самом деле — в лесную лабораторию. Поедете все, он может быть опасным.

— Так точно.

— Глаз с него не спускать.

— Так точно.

Они взялись за носилки — и унесли меня вон. Теперь-то, оставшись одни, Лика и Игорь могли говорить без обиняков, да мне пользы никакой, я их разговор не слышу.

Собственно, я предвидел подобный исход, включая использование всяких хитрых веществ. Фентанил, дроперидол, даже кураре или подобное ему, что-нибудь в этом роде. И подготовил к тому печень и прочие органы. Сейчас они вовсю вырабатывали ферменты, расщепляющие отраву до относительно безопасных соединений, а те — до безопасных безотносительно. Второй раз за короткий срок отравлен под завязку, почти тенденция. Любят здесь травить и травиться.

Полноценное сознание ко мне вернулось быстро. Нет, всё же полуполноценное. Слышал, как спрашивал охранник на вахте, в чём дело. Ему ответили, что-де эпилептический припадок. Ага, с Виктором Леонидовичем случается, согласился охранник

Меня поместили в фургон, санитарный «Мерседес». Водитель и как бы врач (или в самом деле врач) впереди, а трое рядом.

Наручники, хоть и пластиковые, а крепкие. Рвать я их не собирался. Да и вряд ли бы смог. Я просто истончил левую кисть. Сместил сустав, размягчил кость. С костью работа требует времени, но есть мастера практически моментального преображения. Я моментально не умею, но через пять минут левая рука выскользнула из кольца наручника. Хорошо, простыня скрывает, и дорога трясучая.

Я тут же стал восстанавливать руку.

— Он дышит?

— Да вроде...

— Вы б монитор к нему подключили, — сказали спереди.

— Команды не было. А была команда глаз с него не сводить.

Машина ехала медленно, надолго застревая в пробках. Надо же, в Москве — и пробки! Проклятие атлантидов! Иногда включали сирену, но помогало слабо.

Меня укололи в третий раз, на этот раз в бедро:

— Теперь-то точно брыкаться не будет.

— А не умрёт?

— Старый добрый аминазин. Классика.

Спасибо за подсказку, но я догадался и сам. Хорошо, что вчера, готовя печень к бою, съел килограмм винограда.

Кто-то повёл носом:

— Он того... Обоссался. И обосрался тоже.

— А ты чего ждал?

— Да я просто... Отмечаю. Глубокая кома. Не исключаю — навсегда.

Поехали чуть быстрее. Велика Москва, ох, велика. Пока доедешь до окраины, семь потов сойдет.

В моем случае, чем больше, тем лучше.

И когда мы пересекли кольцевую дорогу, я был в удовлетворительном — применительно к обстоятельствам, — состоянии.

У того, кто впереди, зазвонил телефон.

— Так точно... Так точно... Слушаюсь... Будет исполнено.

Что пищало в трубке, я тоже разобрал. «Барахло с вами? Обстановка штатная? Отвезите барахло на свалку. Обеспечьте полную непригодность барахла».

Ага. Не знаю, какие планы у Лики, а Игорь настроен решительно.

— Едем к Митрошкину оврагу.

— Там же бесхозная помойка, свалка — ответил водитель.

— Вот именно.

— Значит...

— Значит.

Вот и всё. Приказы не обсуждаются.

Водитель поколесил, прежде чем выехал на нужный путь.

— У свалки мы как муха на зефире, — сказал как бы врач. — Заметят. Мы же «скорая», а не частник-строитель.

— А то медицина сюда не ездит. Вон, на неделе триста плодов из абортариев на свалке нашли, и ничего. Их продать готовили, плоды, но сделка сорвалась из-за ковиды, плоды протухли, вот и выбросили. Убытки.

— А вдруг засаду поставили?

— Кто? Всё под контролем. Эти абортарии — кого нужно абортарии. Да и была бы засада, шеф о ней бы знал. А и случится кто бдительный, не беда, заехали мусор сбросить, кровь, бинты...

— Барахло...

— Барахло упаковать прямо сейчас.

— Зачем же машину пачкать? И так обоссанная...

— Обоссанная для скорой нормально. И кровушки немного не помешает. Вот когда в скорой розами пахнет, это подозрительно. За поворот заедем, посмотрим.

Повернули.

— Нет никого. Ни засады, ни народу. Одна вонь да птицы.

Птиц и я слышал. И вонь, куда ж без вони.

— Ты придержи руки-то, а то дёрнется, тогда и кровь нежданная появится, — сказал один другому.

— Они же скованы, руки...

— А всё же придержи... Нет, не сейчас, а когда остановимся. Тряхнет, нехорошо выйдет.

Опытный человек, спасибо ему. Казалось бы, человек уложен со скованными за спиной руками, накачан наркотиками, оглушен ударом в голову, чего еще тебе нужно? Режь не спеша, аккуратно, так нет — «придержи руки». Тут, пожалуй, другое — вместе работаем, не я один.

— Остановись, — сказал человек с ножом водителю.

— Как скажешь, только ты поаккуратнее, а то привык... Машину, если что, сам мыть будешь.

— Если что, сам будешь резать. Хочешь?

Водитель промолчал. Остановил фургон, умыл руки.

— Э, да он дохляк давно! То-то воняет!

Действительно, над лицом своим я поработал. И цвет соответствующий, и взгляд остекленевший, и слюни изо рта, и запах. С запахом, мне, правда, свалка помогла.

— Ты пульс проверь!

Пульс проверяли по-военному: не на запястье, а на шее.

— Какой пульс, он уже остывает.

Недоверчивый, тот, кто с ножом, сам пощупал. Долго щупал.

— Всё равно не помешает...

— Контрольное отрезание головы, что ли? Так, если что — умер от передоза, и всё. А твой нож...

— Его приказано деидентифицировать. Пальцы отрезать, голову отрезать, зубы выбить.

Да... А я-то этой особенности мира аутсайдеров не учёл. Решил — увидят мертвеца, ну, и бросят тело. На свалку или просто в кусты. Просчитался...

— Вы уж сами решайте, кому и как покойника деидентифицировать, — сказал доктор. — А мы окрестности разведаем. Если кто есть — шуганём.

Двое с переднего сидения и третий из салона покинули автомобиль. Разошлись, правда, не слишком далеко. Ну, и на этом спасибо.

Остались, стало быть, двое. Один меня, вроде бы мёртвого, вроде бы за руки держит — хотя чувствую, лишь для вида, другой ножом показывает, куда бить.

— Ты в сердце-то не бей, особенно если навыка нет, — поучал новичка учитель. — В ребро попадёшь или мышцы сократятся. Межрёберные. Как в комедии будет — не сможешь вытащить нож, и что делать? Особенно, если он — живой, а не мёртвый. А если их несколько? Надёжнее и проще удар в живот. В печень. В бою каждая секунда дорога. Потому приступим, — и он ударил меня ножом. Как обещал в живот, метя в печень.

Вернее, хотел ударить. Но я оказался быстрее. Во-первых, я эндобиолог, и потому подготовился загодя, благо времени мне дали, пусть и немного. Во-вторых, бил наставник медленно, демонстрируя особенности движения. И, в-третьих, ученик, что держал меня за руки, равно боялся и меня, и ножа. Не было доминанты.

Я рывком высвободил свои, как оказалось, нескованные руки, перехватил руку с ножом и отвёл её в сторону. В сторону сердца ученика. И лишь потом схватился с учителем.

Учитель лёг слева от меня, ученик справа. С учителем всё было в порядке, так кончают все учителя. Сгорел на работе. Ученику повезло меньше. Или больше? Только начал учёбу — и тут же завершил курс.

— Что там у вас? — крикнули снаружи.

— Закончили, — имитатор из меня неважный, однако, с учетом обстоятельств, голос мой можно было принять за голос потрудившегося над деидентификацией учителя.

— С барахлом закончили. Сейчас разместим на свалке, — отчитались по телефону.

— Давай, помоги очистить салон, а то подручный сомлел, — позвал я подмогу.

Так их в салоне стало трое. А потом и четверо. И пятеро.

Если бы я умел драться... Но не умею. И с абстрактным гуманизмом я не дружу. Дать убить себя ради того, чтобы жили они? Ну уж нет. Они хотели меня убить. Не вышло. Вот и вся философия.

Провёл сбор трофеев. Составил список, как Робинзон Крузо, только в уме. Удостоверений разных девять штук. Банковских карточек — восемь. Непонятных карточек — тридцать четыре. Денег России — сто четыре тысячи рублей, денег непонятных — непонятно сколько. Пистолетов четыре единицы, дополнительных снаряженных обойм — восемь. Ножей — два традиционных плюс три с выкидным лезвием. Компактных радиотелефонов, то есть мобильников — пять единиц. Высоковольтных парализующих устройств одно. Наручников пластиковых — три единицы (без учета использованных на мне).

И прочая, и прочая, и прочая.

Робинзон, имея многие годы в запасе, временем распоряжался свободно, у меня же на счету были не минуты — секунды.

Я отобрал нужное мне в медицинский чемоданчик. Хорошо бы сменить бельё и брюки, да где взять? Когда человек умирает, оно, бельё, пачкается, таков уж закон природы. Придётся побыть обосрамшись.

Мне доводилось убивать и прежде. Как всякий здоровый и совершеннолетний гражданин КомСоюза, я военнообязанный первой очереди, и, как всякий военнообязанный первой очереди, пороха не нюхал — порохом дышал. На передовую эндобиолога посылают редко, товар штучный, а вот в тыл к атлантидам меня забрасывали. А в тылу врага — как в тылу врага.

Но нахожусь ли я в тылу врага сейчас?

Нет. Правильнее будет считать, что я нахожусь на территории, временно оккупированной врагом. Со всеми вытекающими обстоятельствами.

Обстоятельства же вытекали следующие: обстановки толком не знаю, связи с Центром не имею, контактов с местными большевиками тоже. Зато угодил прямо в осиное гнездо, и, что самое неприятное, понятия не имею, что за осы и почему они непременно хотят меня зажалить до смерти. Неутешительно. Сделаю поправку на то, что мышление моё сейчас не самое эффективное. Обманут, накачан всякой дрянью, бит по голове и прочим местам, едва избежал смерти, сам устранил пятерых — тут хладнокровный анализ провести нелегко.

Свалка была невелика, но богата. Чего только не валялось на свалке! Пластиковые бутылки, пластиковые пакеты, остатки еды в различной степени гниения, бумага в виде газет, журналов и книг — да, книг! Я остановился, поднял томик, оказалось — Тургенев.

Были и носильные вещи, и обувь, и всякая бытовая техника. Вид, конечно, непрезентабельный, но я подобрал себе и просторные штаны, и фуфайку с надписью «I Love NY», и тапки-калоши — здесь это считалось спортивной обувью для бедных. Особой разницы с носимым прежде не заметил. Зато — другое.

Медицинский чемоданчик я запихнул в большую сумку, найденную тут же. С небольшой прорехой сбоку, но мне та прореха не мешает. Обосранные брюки и трусы снял и выкинул, надел найденное. Эндобиологи брезгливыми не бывают.

Я вернулся к фургончику, сел на водительское место. Управлять мобилями подобной конструкции прежде мне не доводилось, но электромобили создавали по образу и подобию предков, мобилей с двигателями внутреннего сгорания, и принцип управления должен быть схож. Не с первого, не со второго раза, но я всё же запустил двигатель, а там дело пошло веселее. Если кто-то любит подобные сюжеты: неумеха за рулем, а в кабине пять трупов. В этом мире любят комедии подобного сорта.

Ехать далеко не пришлось: узенькой дорожечкой завернул в сухой кустарник. Въехал так, что выехать было бы сложно, но я и не собирался выезжать. Выбрался сам, взял сумку, засунул в горловину бензобака рубаху учителя, поджёг, да и пошёл, как умел. Вообще-то хожу я хорошо, но сейчас был далеко не в лучшей форме. Даже и буквально

По моим предположениям, раньше, чем через час, а то и полтора, Игорь не спохватится. Да, горят люди на службе, и ещё как горят.

Я шёл, по пути возвращая если не благообразный, то хотя бы приемлемый облик, чтобы не принимали за беспокойного мертвеца.

Довольно быстро вышел на магистральное шоссе и двинул вдоль обочины. Идти пришлось недолго: всё-таки ближнее Подмосковье, селения лепятся одно к другому.

На местной барахолке купил новую одежду. Простую, мало чем отличающуюся от той, что со свалки, но новую. И сумку купил новую. Спросил у торговки, где бы помыться, а то вот незадача приключилась...

— На автостанции душевая кабина есть, — сказала торговка и посоветовала мыло и бритву купить здесь же, на базаре.

Купил. Помимо покупок, на базаре я терял портативные радиотелефоны, «мобильники». Ни один человек меня не окликнул, не сказал, что я что-то уронил. Напротив. Подходили, прикрывали мобильник кто ногами, кто сумкой, и тут же — в карман. Не жалко, с тем и терял, однако вывод сделал: народ в оккупации мельчает.

Душевая кабинка автостанции оказалась на удивление сносной, и через пятнадцать минут я вышел из неё обновленным и посвежевшим. Старую одежду сунул в мусорный бак, подошёл к кассе и купил билет на ближайший автобус в Москву.

Главы 7, 8

7

Официально он даже не временно исполняющий обязанности, но отношение к нему изменилось. Пока в мелочах: утром подали «Мерседес» вместо «Ауди», в кабинет принесли «Бушмиллс» вместо «Балантайна», в холодильнике вазочка с икрой намекает — съешь меня сегодня, не откладывай... Чушь, конечно: он не любитель виски, предпочитает водку собственного завода, тут уж точно знаешь, что пьёшь. А всё-таки приятно.

Но это ничто, пустяки, не стоящие упоминания. По сравнению с правом подписи. Одно дело — подпись губернатора, где каждая буковка стоит миллион или больше. И другое дело — подпись второго человека в губернии. Их, вторых-то, много. И каждый второй знает, что над ним есть первый. Соответственно и ведёт себя. А если не ведёт, его поправят. Сначала мягко, а потом жёстко.

Вот если бы стать первым всерьёз и надолго... Слюнько не мечтал, мечтатели карьеру не делают. Он знал трезво, что стать губернатором у него один шанс против девяноста девяти. Но вцепиться нужно именно в этот единственный шанс, не обращая внимания на бесполезные девяносто девять. И он вцепился. Кому следует позвонил, кому необходимо — пообещал, но главное — продолжал делать дело. Управлять губернией в режиме заместителя. Нет, разумеется, он не стал занимать кабинет Товстюги, оно и глупо, и неудобно, да и опасно: как знать, где и какие ловушки в том кабинете?

Люди к нему шли те же и так же, решая вопросы его уровня, вопросы, которые Товстюга передоверил перед отъездом. Всё остальное — «подождём, пока Андрей Николаевич даст указания». На чужое место не рвёмся. Угодно будет Москве оказать доверие — что ж, мы готовы. А пока своё место знаем, что означает — будем знать и впредь, если поставят во главе губернии. Или не поставят.

— Степан Григорьевич, к вам Белоненко с товарищем из Москвы, — сказала секретарша. Вот и ещё знак: прежде Белоненко входил без доклада.

— Проси! — ответил он и даже поднялся, встречая генерала. Мы тут не только не гордые, мы тут — одна команда.

— Вот, товарищ из Москвы прибыл, — первое, что сказал генерал, входя в кабинет. — Он сам себя представит.

— Дело нехитрое, — сказал товарищ из Москвы. — Болеслав Пандаревский, советник Контроля.

— Будете направлять работу наших генералов? — спросил Слюнько.

— Помилуйте, Степан Григорьевич, с какой же это стати? Губернатор ваш, губерния ваша, генералы опять ваши, с чего бы мне под ногами путаться? Я в сторонке посижу, посмотрю, как вы управитесь с делом, может, и поучусь у вас. Доложу в Центр, да и поеду дальше по матушке по России. Велика наша страна и обильна, и главное её богатство — люди на местах. Мог бы и вовсе не приезжать, если бы не объявленная казнь. «Народная Воля» ни с того, ни с сего не заводится. Это гангрена, а с гангреной разговор короткий.

— Вы полагаете... — начал было Слюнько, но Пандаревский перебил:

— Ничего мы не полагаем. Пока. Однако согласитесь: сначала казнь гражданская, потом это происшествие, да и письма подмётные разлетелись... Нехорошо. Просто майдан какой-то. Распустили молодёжь. Письма пишут, чучелки вешают. Ну, а если они и губернатора убили?

— Губернатор сам по себе. Уж больно любит быструю езду, — сказал генерал. Слюнько же промолчал.

— Но вы, надеюсь, оперативно разберетесь, что же случилось. На охрану губернатора из бюджета сколько уходит? Десять миллионов в год? Для губернии это немало.

Генерал только кашлянул, Слюнько же опять промолчал.

— Ах, оговорился, десять миллионов в месяц. Согласитесь, сумма. За такие деньги работники ЧОПа, как бишь его, «Чёрные пантеры»...

— «Белые волки», — поправил генерал.

— Да, разумеется, волки. За такие деньги, полагаю, волки контролируют каждый шаг и каждый чих вашего губернатора, на каждую пролетающую муху кейс заводят. И потому вам остается только... ан нет, видите, лезу с непрошеными советами. Постараюсь сдержаться, — и Пандаревский пробормотал что-то под нос. Пробормотал тихо, но и Слюнько, и генерал расслышали: «Не мой цирк, не мои обезьяны». Но представитель Контроля прокашлялся, прочищая горло, и все сделали вид, что кроме кашля ничего и не было.

— Что ж, не стану далее отнимать ваше драгоценное время, — Пандаревский поднялся, и генерал тут же вскочил. Слюнько тоже пришлось встать.

— Нет, генерал, провожать меня не нужно. Занимайтесь своими делами. Буду признателен, если к двадцати ноль-ноль ознакомите меня с успехами, — Пандаревский слегка склонился, то ли полупоклон отвесил, то ли на туфли посмотрел, не изгрязнились ли, она хоть и Великая, а всё ж Гвазда, затем выпрямился, развернулся и вышел вон.

— Да уж... — только и сказал Слюнько.

— Они в Контроле все такие. Будто с небес спустились на шёлковых парашютах, а то и на собственных крылышках. Беленькие, чистенькие, а щелкнут пальцами — и нет тебя, одна пыль на земле, и ту ветер уносит. Ну, вас-то, Степан Григорьевич, это не коснётся, а нашему брату приходится смотреть в оба.

— Вы генерал, Иван Сергеевич, а не майор Пронин.

— Генерал не часовой, генерал лицо очень даже прикосновенное. Генералы для Контроля самый лакомый кусок, следом полковники. А майоры и ниже — разве уж что-то из ряда вон. И опять же если виноват майор, ударит по генералам, по начальникам. Но это лирика.

— Что же не лирика?

— То, что сапсан наш, Андрей Николаевич Товстюга сейчас умирает.

— Нужно надеяться на лучшее, — сказал Слюнько, понимая, что трактовать его слова можно двояко. Раз уж генерал позволил вольность насчёт сапсана нашего, дело Товстюги табак.

Как нарочно, подал голос телефон Белоненко.

— С вашего позволения, — сказал генерал, достал трубку, посмотрел на экран. — Вот и преставился раб божий. Только вряд ли.

— Вряд ли преставился?

— Вряд ли божий. Но и это лирика. Вопрос в другом — что делать? Указаний сверху не было. Если на считать явление Пандаревского, которое само по себе указание.

— Мне тоже... не было, — признался Слюнько. С одной стороны отсутствие указаний или намёков сверху дурной знак, знак того, что он не сподобился привлечь внимания Больших Людей. С другой — у него развязаны руки. Проявляй разумную инициативу, показывай, чего стоишь.

— Но мы и без указаний справимся, не так ли, Иван Сергеевич, — сказал Слюнько голосом спокойным и уверенным.

— Справимся, как не справиться. Только что делать?

— Вам виднее, Иван Сергеевич. Думаю, что губернатор, тем более, мёртвый губернатор, для столицы фигура незначительная. Москва не из-за Товстюги переживает. Умер, и умер. Может, сам, может, помогли. Первое, конечно, лучше, но уж что выйдет, то выйдет. А вот народовольцев Москве вынь да положь, здесь мешкать нельзя. Иначе припомнят и волков, и коров, и много ещё чего.

Коров Слюнько не ради шутки приплёл: Товстюга патронировал программу «Великой Гвазде — великое животноводство». Ежегодно из бюджета закупались на огромную сумму коровы то из Канады, то из США, якобы особой породы, не нуждающейся ни в кормах, ни в крове, зимой коровы дохли, а летом проводились очередные закупки, на миллиард рублей или около того.

— С коровами не моё дело, — сказал генерал, — да и ЧОП принадлежит племяннику Товстюге.

— С губернатора теперь в другом месте спрашивают. А мы пока живы, нам ответ здесь держать. В общем, Иван Сергеевич, ищи народовольцев.

— Искать — или найти?

— Меня в школе учили: сомневаешься — поступай по закону, — продолжил Слюнько, и лишь потом подумал, что в милицейскую школу он не ходил, а в родной, Рамонской средней школе номер два, юридическим наукам не обучали. Откуда и прилетело на язык.

— Так и делаем. Возбуждаем уголовное дело по факту ДТП со смертельным исходом и всё просеиваем сквозь мелкое сито, это первое, ищем группу экстремистов, именующих себя «Народной Волей», это второе. Вы только того... поручите бумаги для Пандаревского писать толковому человеку, который сможет суть изложить так, чтобы не краснеть. Помните, как в случае с волжским банкиром.

— Как не помнить: «труп гражданина Зарахова от дачи показаний отказался, сославшись на плохое знание русского языка, после чего споткнулся и ударился левым верхним углом головы об твёрдый выступ пола». Будете смеяться, но тот, кто составлял протокол, нынче писателем заделался. По совместительству. Уже три книги издано, и поощрение от министра получил. За воплощение положительного образа работников правоохранительных органов. Так что найдём, только сами знаете, как нынче в университетах учат... — и генерал отправился руководить следственными мероприятиями.

Главное было сказано и не было сказано. Главное, что они поняли друг друга — и он, и Белоненко. Москву беспокоят народовольцы. Гангрена, как сказал Пандаревский Болеслав Феликсович (у нас хоть и провинция, а домашнее задание тоже делают в срок, и о Пандаревском кое-что узнали загодя). Что ж, гангрена нам ни к чему — и воняет, и руки-ноги жалко терять. Пальчик куда ни шло, с пальчиком расстаться можно, с мизинчиком. Хоть и мизинчик жалко, да чего не сделаешь ради общего здоровья. Приходится жертвовать мизинчиком, но мы и здесь постараемся — не весь палец отдать, а самый кончик. Дадим Москве народовольцев. Этого добра в городе на сотни счёт, просто люде ёще не знают, что они народовольцы. Но генерал в этом деле дока. Организует и «Народную Волю», и «Общество охраны природы», а нужно будет «ДОСААФ», представит во всей красе и «ДОСААФ». С чистосердечным признанием, списком зарубежных покровителей и прочими деталями.

— Раиса Матвеевна, — сказал он секретарше по внутренней связи, — кто на прием?

— Волков, Семенов и новый директор стадиона Попригин Сергей Анатольевич.

— Извинись и попроси немножко подождать, обстоятельства требуют, а через двадцать, нет, через пятнадцать минут приглашай, — вежливость есть точность вторых лиц губернии.

— Хорошо, Степан Григорьевич.

Слюнько встал, прошел в комнату отдыха. Открыл бар и налил виски — пятьдесят граммов, ничего страшного. Напуган? Нет. Страшно? Конечно. Не каждый день убивают губернаторов. А где губернатор, там и верные его помощники. Команда тонет вместе с капитаном. Или спасается вместе с капитаном.

Он выпил по-простецки, как водку. Односолодовое, подумаешь. И закусил икрой. Нет, что ни говори, закуска отменная.

Слюнько вытер губы салфеткой, глянул в зеркало. Вид спокойный и уверенный, то, что нужно.

Он вернулся в кабинет, посмотрел на часы. Есть пять минут, чтобы отдохнуть.

И довольно.

8

В автобусе я был неприметен. Один из многих. Слился с окружением. Мимикрифицировался. Напустил на себя утомленно-агрессивный вид. Впрочем, особо стараться нужды не было, он у меня как раз такой последние часы — утомленно-агессивный. Значит, потихоньку вписываюсь в реальность.

Итак, моя жена Лика и некий Игорь, возможно, жандарм, почему-то желают моей гибели. Игорь располагает достаточной властью, чтобы приказать пятерым служивым убить меня и замести следы. Но делать это пришлось скорее тайно, чем явно. Было бы явно — зачем тогда деидентификация и полевые условия? Повезли бы в процедурную, или как у них называется это место, и с чувством, толком и расстановкой выполнили бы назначенные процедуры. Однако ликвидацию решили провести в лесочке, у свалки, в антисанитарных условиях. Это не власть, это злоупотребление властью.

Отсюда следует, что операция против меня несанкционированная, и проводится по-партизански, на общественных началах. То есть в интересах самого Игоря, а не организации, которую он представляет. В прогнившем мире атлантидов подобное развитие событий вполне вероятно. Полицейские покрывают преступников, врачи делают бесполезные, но дорогостоящие операции, чиновники торгуют должностями, примеров не счесть. В этом мире, похоже, учатся у атлантидов, но выходит грубо, уродливо и через пень-колоду. Как это обычно и бывает на оккупированных территориях. С покорёнными не церемонятся

Вот и Игорь делает какой-то собственный гешефт, на который его контора смотрит сквозь пальцы. Я — объект этого гешефта. Поначалу думал, что первостепенный, что дело в недвижимости. Сейчас начинаю сомневаться. То есть жилье жильём, наследство наследством, но есть и другие причины желать смерти мне — в смысле Виктору Брончину. Шалости с захватом чужого жилья организацию Игоря интересуют мало, покуда подчинённый послушен и справляется с основным делом.

Но — справляется ли? Гибель пятерых служивых нужно объяснять. Почему погибли? Как погибли? Их убил Виктор Брончин? По какой причине? И где доказательства? И кто, собственно, такой этот Брончин? Почему мы им занимаемся? А подать-ка дело Брончина на стол!

Придётся отвечать, по какой причине Брончина повезли в лесок на свалку. А ещё придется искать доказательства, что погибшие служивые — дело рук Брончина.

Отпечатки пальцев? Но отпечатки пальцев — следствие генетической фиксации. А я с генами немного поработал, и уже в своей (то есть Брончина) квартире был с иными отпечатками. И в машине, если не сгорит дотла, найдут отпечатки неизвестного субъекта. Да ведь сгорит, не найдут. Но остались в квартире, на кофейной чашке, не зря же меня угощали кофе.

Кстати, сейчас я опять изменил узор на пальцах и ладонях. Как и внешность. Немного, чуть-чуть. Но по ориентировкам, если таковые разошлют, опознать меня трудно. Да что трудно, невозможно. Сейчас я был худощавым блондином, особые приметы — оттопыренные уши. Фотокарточки? Видел я эти фотокарточки у автостанции. За сто лет прогресс в фотографии мало коснулся розыскной работы. В технике ли дело, в кадрах — не знаю. Но если и будут розданы отличные карточки Брончина, я на них похож слабо. Главное — другие уши.

В Москве нас высадили у станции метро. Не рядом, но в квартале.

Народ разошелся кто куда.

Куда мне?

Это зависит от того, кто я сейчас. Скрывающийся Виктор Брончин? Но от кого скрывающийся? От жены? От зловещего Игоря? От организации? От государства?

А почему, собственно, скрывающийся? Подчинённые Игоря заверили его, что Брончин мёртв. Раз мёртв, значит, среди живых его искать Игорь не станет. А что нет его — то есть меня — в фургоне, так и не должно быть. Выбросили на свалку. Перекапывать всю свалку? Там, верно, много чего можно найти интересного, в глубинах свалки.

И я решил, что с этой минуты я — обыкновенный москвич, временно оказавшийся без жилья. С женой разошелся и ищу, где бы пересидеть. Чистая правда. Врать вообще полезно поменьше.

Около станции метрополитена вертелись барыги. Совсем как в кварталах Константинополя. Предлагали жилье, работу, прописку, паспорт, загранпаспорт, поменять валюту по выгодному курсу. Даже тень этих барыг пахла ложью.

— Подальше надёжнее будет — сказала мне пожилая женщина. Не просто так сказала, видно, видом своим я навевал воспоминания о сыне, муже или несбывшемся. Вот и пожелала мне лучшей судьбы.

Я шёл дальше — с сумкою, одетый в новую дешёвую одежду, пахший дешёвым кремом для бритья (это для тех, у кого тонкое обоняние) но, одновременно, и надежной простотой. Всем видно — человек без претензий, свой, без подвоха!

Ну и я тоже — присматривался, прислушивался, принюхивался.

— И какая ж комната? — спросил я новую женщину, но очень похожую на предыдущую.

— Комната неплохая, даже хорошая. Но в коммуналке. Мне от матери осталась. Прямо не знаю, продавать или сдавать. Решила сдавать для начала.

— А коммуналка какова?

— Четвёртый этаж шестиэтажного дома. Лифт работает. Двое соседей. Один тихий, не видно и не слышно. Другой музыкант.

— И сильно музыкант?

— Виолончель.

— Учеников много?

— Он хороший музыкант. А сын у него в милиции, то есть в полиции служит.

— Понятно.

Рассказал и я о себе. Жить буду один, а не сам-сорок. Москвич, документы в порядке. После ранения на пенсии, жена развелась. Квартирный вопрос улаживается, но нужно время. Может, месяц, скорее три, а бывает и год. Нет, случаются и более выгодные квартиранты, спорить не буду. Пойду искать дальше.

Сговорились мы так: я въеду на пробу. Недельки на две. А там посмотрим. Уживусь с соседями, может, и год проживу. Если придётся.

И я стал соседом виолончелиста и невидимки. В качестве Егора Ваклычкова. Документ на это имя — из трофейных — я показал хозяйке. Внешне Егор был наиболее близок Брончину, ну, и я над внешностью подработал. Не один в один, это ни к чему, но довольно схоже. Главное же — у Брончина в паспорте временная регистрация, не знаю, правда, по какой причине. А у Ваклычкова самая что ни на есть постоянная. В оккупированной Москве это многое значит.

Мы с хозяйкой решили, что никаких отношений с властями нам пока не нужно. Вдруг через две недели я съеду? А там посмотрим. Главное, хозяйка довольна: офицер, есть пенсия, значит, платёжеспособен. А власть, что власть?

Комната оказалась большой, с окном-фонарем. Мебелью не загромождена: простенький столик, небольшая тумба, два стула и диван средней продавленности. Хозяйка объяснила, что мебели было больше, и хорошей мебели, но она, хозяйка, забрала эту мебель себе, поскольку своя стала рассыпаться. Из опилок своя была. И срок ей вышел. Вот.

Было видно, что ей неудобно. Думала, что будет удобно, а вышло — нет. Такой хороший жилец попался, на войне пострадал, а мебели мало.

Я её успокоил, мол, этой мебели мне вполне достаточно, главное, чтобы к месту прижиться.

На том мы и расстались. Хозяйка с платой за две недели вперёд (однако, и цены, куда Константинополю!) поехала к себе, а я остался в комнате.

Ненадолго. Нужно было обживаться.

Я вышел в коридор, заглянул на кухню, в иные места общего пользования. Никого не встретил.

Спустился с четвёртого этажа во двор, осмотрел. Затем прошёлся вокруг квартала, запоминая окружение. А потом съездил на вокзал за чемоданом. Метро — туда, метро — назад. Оттого и цены. Жилье рядом с метро пользуется особенным спросом.

Вернувшись, ещё во дворе услышал звуки виолончели. Значит, по меньшей мере, один сосед, уже есть.

Поднялся, разложил кое-какие вещи из чемодана. Огляделся. Комната по-прежнему выглядела просторной. Нужно подключить ноутбук к информационной сети. И купить еды.

Продукты купить просто. Подключиться к сети ещё проще: большие рекламные щиты и маленькие листовки обещают и манят. Жаль только, что требуются документы. Документов у меня много, но есть опасения, что все они известны Игорю. И мое зарегистрированное подключение будет сигналом: вот он я.

Можно, конечно, подключаться и анонимно. В торговых центрах, к примеру. Пошёл за едой, присел в холле и подключился посредством радиосвязи (вай-фай — здесь предпочитают язык атлантидов). Даром! Правда, работает медленно, но ведь работает!

И я пошел в торговый дом с ноутбуком, благо места он занимает немного: здешняя электроника весьма компактна.

Торговый дом в этой Москве есть иллюстрация райского сада, но райского сада атлантидов: светло, просторно, фонтан журчит. И весьма малолюдно: торговых домов явно больше, чем требует город.

Я сел на скамью (не очень удобную, чтобы не засиживались, а шли покупать, покупать, покупать) и включил аппарат. С помощью поисковой системы нашёл то, что должен был сделать прежде: сведения о своей жене, то есть о жене Брончина, Анжелике Юрьевне Поповой.

Она, оказывается, человек небезызвестный. Врач-психиатр, кандидатскую диссертацию по теме «Проблемы реабилитации лиц, переживших военный конфликт» защитила три года назад под руководством... профессора Брончиной Ольги Васильевны. То есть моей матушки. Анжелика Попова сейчас работает в научном центре имени Сербского.

Ага. Поискал в информационной сети этот научный центр. Оказывается, Анжелика работает в отделе пограничной психиатрии.

Позвонил по указанному телефону. Кстати, найти телефон-автомат оказалось непросто. Редко они встречаются на оккупированной территории, телефоны-автоматы. И разговор стоит недёшево. Оно и понятно, мобильные телефоны именные, определить говорящего легко. Звонок по телефону-автомату покамест анонимен, вот и отваживают дороговизной от анонимности.

Итак, я позвонил в отдел пограничной психиатрии и попросил Анжелику Юрьевну Попову.

— Кто ее спрашивает?

— Александр Герд, аспирант. Я работаю над диссертацией, и Анжелику Юрьевну порекомендовали в качестве научного консультанта.

— Вы знаете, Анжелика Юрьевна здесь бывает редко, основное место работы у неё другое.

— Какое, простите?

— Не вправе разглашать. Вы оставьте свой телефон, данные, Анжелика Юрьевна перезвонит, если её это заинтересует.

— Благодарю, нет нужды, я свяжусь с ней иным способом, — сказал я.

Сказать-то легко, да и связаться легко, только мне нужно другое. Мне нужно её место работы. Институт, как сказал Игорь. С интересным лесным отделением, в который меня везли, да не довезли.

Я вернулся домой. Конечно, это всего лишь съёмная комната, но раз я здесь живу, значит, это мой дом. Принес с собой еды. Пару кастрюль. Чайник. Кружку. Ничего особенного.

Вечер за окном, виолончель за стеной, а я варю в большой кастрюле пельмени. Собственно, участие мое в процессе минимально: бухнул в солёный кипяток пачку, и жду. Десять минут.

Значит, моя матушка была научным руководителем Анжелики? Быть может, они и работали в одном учреждении?

В заветной папке, которая досталась мне, документов было не так уж и много. Скорее, совсем мало. Эх, нет у меня навыка пользования информационной сетью, умные мысли приходят в голову после того, как я завершаю сеанс.

Виолончель смолкла. Спустя минуту после того, как я слил воду из кастрюли, на кухню вошел музыкант.

— Здравствуйте, я ваш новый сосед, — сказал я.

— Здравствуйте, — осторожно сказал музыкант.

Мы представились, разговорились. Так, ни о чём. По наводящим вопросам было ясно: музыканта явно волновало, как я отношусь к музыке вообще и к упражнениям виолончелистов в частности. Я успокаивать его не спешил, говорил, что собираюсь работать над книгой о суевериях средневековья, которую уже почти завершил, осталось только облечь мысли в буквы. Потом все-таки успокоил, сказал, что когда работаю, не обращаю внимания ни на разговоры, ни на музыку, ни на гром небесный, поскольку много лет жил в офицерских общежитиях.

Речь зашла о подключении к Интернету, и музыкант на радости сказал, что проще всего договориться с парнем Лёхой, что живет аккурат этажом выше — он за небольшие деньги даст пароль к своей системе, а сигнал здесь сильный, проверено. Тут к музыканту пришел очередной ученик, и разговор пришлось прервать.

Я отнёс пельмени к себе. Включил ноутбук. Действительно, сигнал от lexacool был силён. Не мешкая, я поднялся на этаж, а через пять минут спустился с паролем. Леха денег брать с меня пока не стал, мол, пусть попробую сначала, подходит ли, а там и решим. Добрый человек.

Я попробовал. Всё работало.

Тогда я сдобрил пельмени сметаной (и пельмени, и сметана были, мягко говоря, второсортными), поел, затем вымыл посуду, и лишь после этого выяснил, что заслуженный врач России, профессор Брончина Ольга Васильевна до своей смерти работала в Институте Экстремальной Медицины.

Вот тебе и на! Ведь и я работаю в ИЭМ, сиречь Институте Экстремальной Медицины. Я — это не Виктор Брончин, а Артём Краснов.

Случайность, нет?