Рифмовойны

Глава 1

мой новый старый дом

твоя печаль исконна

ты — патриарх домов

ты — пращур

ты — могила...

Теофил де Шато-Бонеми

из книги «Сто лет эраклейского верлибра»

Самобеглый дилижанс, заскрипев тормозами, остановился на станции.

Никогда не понимал людей, которые боятся и избегают повозок, перемещающихся без помощи лошадей, быков и прочих четвероногих. Не вижу ничего опасного или странного в силе пара, которая движет поршневой механизм, а от него, через кривошипно-шатунную пару, колёса. Да, воду в котле разогревают огненные саламандры. Не драконы же, в конце концов... Откуда в нашей просвещённой державе взяться дракону? Если какие-то и жили в незапамятные времена, то их уничтожили лет пятьсот назад. Против технического прогресса ни одно чудовище не устоит, особенно если оно вредит человеку самим существованием своим. А огненная саламандра — животное полезное и практически безобидное, если, конечно, не хватать голыми руками. Воду в котлах паровых машин разогревает отменно. Уж я-то знаю. Когда-то давным-давно по настоянию семейного совета меня отправили в столичный университет получать инженерное образование. Шесть долгих лет я изучал рудознатство и металлургию, механику и кузнечное дело, химию, оптику и даже новомодный, почти неисследованный, магнетизм.

Впрочем, я отвлёкся...

Итак, самобеглый дилижанс заскрипел тормозами, выпустил облако пара и остановился на станции Вальяверде. Об этом свидетельствовала яркая надпись, сделанная флуоресцирующими красками. Что ж... Это и была конечная цель моего путешествия — культурная столица Империи, город зодчих, художников, скульпторов, музыкантов и поэтов. После далёкой южной Сальгареды, пропитанной копотью и дымом доменных печей, наполненной грохотом кузниц, Вальяверде могла показаться раем на земле. По крайней мере, так писал мне Ансельм де Турье — мой давний друг и один из лучших поэтов Империи. Что ж, я давно хотел поменять климат, а тут подвернулась прекрасная возможность.

Я сердечно распрощался с попутчиками. В эту поездку у нас подобрались удивительно душевные люди в купе. Седоватый майор, направляющийся ещё дальше на север, чтобы вступить в командование гарнизоном пограничной крепости. Майорша — лет на двадцать моложе супруга, хорошенькая, остроумная и весёлая, но напрочь лишённая желания флиртовать с незнакомыми людьми — чрезвычайно похвальное качество. Молодой священник, только что окончивший теософский факультет в Салуццо и, благодаря отменному прилежанию и глубоким знаниям, заслуживший право самостоятельно выбрать приход. Теперь он ехал в далёкую деревушку, окормлять паству из полутора сотен горцев. Как ни странно, за полных пять суток пути мы не надоели друг другу и не воспылали взаимной ненавистью, как это часто бывает в дальних поездках. Дилижанс стоял в Вальяверде совсем немного, поскольку из-за снежных заносов в долине выбился из графика, поэтому провожать меня не пошли.

На улице царила прекрасная, по-настоящему праздничная погода. Небольшой мороз, лёгкий снежок, оседающий на шляпах и пелеринах алмазной пылью. Мимо мчались нарядные санки — одноконные и пароконные — с благородными кавалерами и прекрасными дамами. Очевидно, неподалеку от станции располагался каток. Я слышал, что в Вальяверде катание на коньках по популярности не уступает поэзии. Ну, как минимум, занимает второе место.

Помощник возницы вытащил из багажного отделения мой баул с вещами и саквояж с письменными принадлежностями. Поставил на снег. Сверху водрузил клетку с котом. Место этого зверя в моей жизни — отдельная история, которую не в силах воспеть никто из современных поэтов. Да и в числе величайших мастеров прошлого найдутся считанные единицы, обладающие даром подобной мощи. Здоровенный зверь. Снежно-белый, злобный, как четыре овчарки сразу. Но мы с ним привыкли друг к другу и отлично дополняем имеющиеся достоинства и недостатки. Полное имя кота — Теодор Раймонд Понс Юбер. Но это очень долго выговаривать, поэтому я зову его Теодором.

Я сунул в ладонь помощника возницы медную монетку, кивнул ему, и уже прикидывал, как половчее взять багаж, и не позвать ли станционного носильщика, когда ко мне быстрым шагом приблизился невысокий человечек с длинным и худым, гладко выбритым лицом и блеклыми глазами, одетый в потёртый тёмно-синий коут[1] с облезлым меховым воротником и треуголку без плюмажа.

— Господин Квентин де Грие? — осведомился он, приподнимая шляпу.

— Да, это моё имя. — Я окинул незнакомца внимательным взглядом. Опасности он точно не представлял. Никакого видимого оружия, а у меня на боку — старая добрая шпага сальгаредской стали, и ещё сюрпризы имеются, о которых совсем не обязательно знать каждому встречному. — С кем имею честь?

— Меня зовут Теодор Юнкус, — ответил человечек.

— Как, простите? — Вот как тут сдержаться?

— Юнкус. Теодор Юнкус.

И тут меня согнуло пополам от смеха. Понимая, что это неприлично, невежливо, в конце концов, попросту некрасиво с моей стороны, я всё равно не мог остановиться. Казалось бы, тёзка кота, а какие они разные! Один — горделивый зверь, способный откусить палец за то, что ты не вовремя решил почесать его за ухом. Второй — невзрачный, замызганный, с дрожащим вкрадчивым голосом.

Теодор Юнкус терпеливо ждал, когда я возьму себя в руки, распрямлюсь и вытру слёзы, выступившие на глазах. Он его скорбного выражения лица мне стало стыдно.

— Прошу прощения, мастер Юнкус. Я готов вас выслушать.

— Благодарю вас, господин де Грие. Я — доверенное лицо её светлости Алоизы фон Геммельдорф, герцогини Кранг. Выполняю некоторые поручения. В настоящий момент я должен сопроводить вас в жильё, которое снято для вас, и помочь обустроиться.

—О, мастер Юнкус! Рад встрече!

Я не лукавил, ибо прибыл в Вальяверде именно по приглашению герцогини Кранг. Ансельм де Турье долго уговаривал меня, слал письмо за письмом, в которых рассказывал, как вольготно живётся здесь поэтам. Да-да! Слава культурной столицы закрепилась за этим городом давно. Любые представители искусств пользовались заслуженным уважением и почётом, но самое привилегированное место среди них занимали, кончено, поэты. Их приглашали ко двору меценаты, спорили за право принимать самых лучших. Дарили дорогие подарки. Подкупали и перекупали. Устраивали выступления — просто чтения, индивидуальные и групповые, поэтические турниры, песенные состязания. Лучшие из поэтов купались в славе, как птицы в воздушных потоках, как ундины в пене морской...

Ансельм уговаривал-уговаривал, и я, в конце концов, согласился.

Вот и первопричина моего ночного появления на станции Вальяверде.

— А я как рад, господин де Грие! — улыбнулся Теодор. И, хотя лицо его оставалось кислым, как недозрелая слива, я поверил. Человек мёрз, поджидая дилижанс, но всё же дождался. — Прошу вас следовать за мной!

Он подхватил мои баул и саквояж, оставив клетку с котом. И правильно сделал. Чужого человека мой зверюга может цапнуть даже через решётку. С ним нужна осторожность, осторожность и ещё раз осторожность.

Шли мы не далеко. Изящные санки, запряжённые парой серых в яблоко лошадок, ждали нас в полусотне шагов. Возница в чёрной с бирюзой ливрее — цвета герцогини Кранг — сидел на облучке неподвижно, как изваяние. Юнкус аккуратно закрепил вещи ремнями и жестом пригласил меня усаживаться. Сам устроился напротив, продолжая благоразумно держаться подальше от своего мохнатого тёзки.

— Её светлость приказала передать, что она счастлива будет встретиться со столь известным поэтом. Её светлость уверена, что с вашим приездом уровень её поэтического окружения укрепится настолько, что займёт лидирующее положение в славном Вальяверде, — провозгласил Юнкус, когда экипаж тронулся с места.

— Боюсь, её светлость слишком добра ко мне, — я пожал плечами. Не то, чтобы я не люблю, когда меня хвалят. Люблю, но не в глаза. От этого я смущаюсь и даже теряюсь, могу начать запинаться и говорить всякие глупости от волнения. Тем более, не люблю, когда меня славословят. Похвала должна быть по существу, за что-то конкретное, а не вообще за то, что я такой замечательный, великий и знаменитый. Ну, знаменитый... в узких кругах. Но уж точно не великий и не замечательный. Хотя Ансельм придерживается иного мнения, но он всегда отличался излишней восторженностью. Предпочитаю, чтобы меня оценивали по делам и текстам. — Надеюсь, не дам её светлости повода разочароваться.

— Я уверен, господин де Грие, что вы не дадите ни малейшего повода! — воскликнул Юнкус. — Смею вас заверить, я присутствовал, когда господин Ансельм де Турье зачитал несколько ваших стихотворений. Я был в совершеннейшем восторге!

— Вот как? — Этому человечку наконец-то удалось меня удивить. — Вы разбираетесь в поэзии?

— На уровне обычного слушателя! Не более того! Но я не пропускаю ни одного выступления поэтов при дворе её светлости. Конечно, когда это не препятствует исполнению служебных обязанностей.

Санки мчались по широкой улице. После тесноты Сальгареды мне казалось, что мы едем в чистом поле. Простор, широта, свежий морозный воздух. Над головами пешеходов не нависали мрачные серые здания с выщербившейся лепниной и крохотными балкончиками, где хватало места разве что подушку выбить.

— Проспект имени императора Юлиуса Луция Гая Третьего, — заметив мой интерес, подсказал Юнкус.

Ну, само собой. В нашей Империи главные улицы всех городов носят имя этого правителя, который сделал, казалось, невозможное. Объединил шесть независимых королевств и десяток герцогств в единое государство. Бескровно объединил, пользуясь исключительно дипломатией. С той поры у нас наступила эпоха процветания, которую многие так и называют — Эпоха Юлиуса Луция. От северных гор до южных морей раскинулась держава, а восточные и западные недружелюбные соседи присмирели и не смели более тревожить наши рубежи. Наконец, наступили века расцвета торговли, науки, промышленности, искусств и ремёсел.

Несмотря на позднее время суток, по тротуарам прогуливались многочисленные прохожие. Нарядные дамы и кавалеры. Люди, одетые попроще и победнее, но, тем не менее, не изнурённые непосильным трудом, а это о многом говорило. Когда городское простонародье находит время побродить вечером по улицам, порадоваться и повеселиться, значит, жизнь удалась. Уличные торговцы сладостями и напитками наперебой расхваливали свой товар. Мальчишки продавали вечернюю газету, выкрикивая заголовки, которые пока ни о чём мне не говорили.

Ярко светили матовые стеклянные шары, заполненные слизью альваренских аксолотлей. Когда-то мне пришлось досконально изучить технологию изготовления уличных светильников.

Аксолотли обитают в одном лишь месте — там, где река Игуара на широкой низменности превращается в болото, заросшее тростником и хилыми болезненными деревьями на редких островках. Долина почти круглая — пять на шесть миль. Путешествовать там крайне опасно, поскольку опасность для человека представляют не только хищные рыбы, крокодилы, гигантские черепахи, ядовитые змеи, лягушки и пауки, но и мошки, от укуса которых несчастный покрывается язвами и сходит в могилу за трое суток или распухает, чернеет и отправляется на встречу с Господом уже к вечеру того же дня. Ядовиты там и цветы, и грибы, выбрасывающие при неосторожном прикосновении облако спор. Но ловцы аксолотлей, несмотря ни на что, отправляются туда снова и снова. Крупных амфибий ловят сетями, стараясь не повредить, и вывозят в чанах с водой через бурное море в Империю. Там аксолотли получают просто райские условия существования по сравнению с дикой природой. Их кормят, убирают за ними, чистят, сливают воду, заменяя на свежую...

Но периодичность, с которой аксолотлям нужно менять воду, знают только обученные и получившие определённый опыт люди. На гладкой и скользкой коже этих амфибий есть железы, вырабатывающие ценную слизь. Как потовые железы у человека, только влиять на количество вытекающей слизи мы ещё не научились. Один аксолотль, вроде бы и не крупный, даёт много. Второй — здоровенный и откормленный — совсем немного. Поэтому действует только метод проб и ошибок. Вода сливается, когда концентрация слизи в ней достигает совершенно точного значения. Больше — можно, меньше — работать не будет. Точное соотношение «вода-слизь» в весовых частях сохраняется в тайне на протяжении полутора веков.

Дальше — совсем просто. Затворённый квасцами водный раствор слизи приобретает способность в светлое время суток впитывать солнечный свет, накапливать его, а в тёмное — отдавать в виде яркого бело-голубого света. Добавка водного раствора цинкового колчедана и льняного масла делает смесь морозоустойчивой. Всё это я знаю очень хорошо, поскольку два года жизни посвятил скучнейшей работе в Тьяццо-Тиррено на мануфактуре по производству аксолотлевых светильников.

Власти Вальяверде на освещение улиц не скупились. Фонарные столбы торчали каждые пятнадцать-двадцать шагов. С одной стороны — признак роскоши, но с другой — показатель заботы.

Навстречу нашим санкам попадались экипажи, где сидели люди с разрумянившимися счастливыми лицами. У многих в руках рассыпали искры панажанские свечи. Звенели бубенцы и бляшки, нашитые на сбрую.

Вот мы въехали на крутой мостик с ажурными коваными перилами. Я помнил, что Вальяверде стоит в устье реки Дора-Пьяве, там, где она, привольно текущая в плодородных долинах, разделяется на десяток рукавов перед впадением во Внутреннее море. Поэтому город разделён зажатыми в гранитные и базальтовые плиты каналами на сотню островов, а соединяют их мосты — один другого краше. Из писем Ансельма я знал, что у каждого из них есть своя отличительная особенность и своё название.

— Как зовётся этот мост? — спросил я Юнкуса, но ответить мой провожатый не успел.

Едва он открыл рот, как раздался ужасных грохот и в полумиле от нас в небо взвились разноцветные фейерверки. Синие, красные и зелёные огни рассыпались с треском и вспышками, разлетелись на тысячи искр, которые медленно опадали в чёрном зимнем небе.

Человек герцогини, словно извиняясь, развёл руками.

— У вас какой-то праздник? — спросил я, перебирая в уме все известные мне памятные даты.

— Что вы, господин де Грие! — вздохнул Юнкус. — Сегодня никаких праздников. Просто у Йохана Вануковича хорошее настроение.

— Йохан Ванукович? — удивился я. — Кто это?

— Бан Пшичины.

О Пшичине я знал не много. Пасторальная провинция на юго-востоке. Пшеница, виноград, фруктовые сады. Тонкорунные овцы и молочные коровы. Местность, видимо, красивая, но до безумия скучная.

— Бан — это правитель? — догадался я.

— Один из семи. Йохан Ванукович — самый богатый из них. Но в Пшичине он томится. Поэтому осчастливил своим присутствием Вальяверде. Известный меценат, но, простите меня, господин де Грие, деревенщина деревенщиной.

Наверняка этот самый бан Пшичины переманил со двора герцогини пару-тройку подающих надежды поэтов, заслужив тем самым лютую неприязнь её светлости. Ну а слугам сам Господь велел придерживаться того же мнения, что и хозяйка.

— А много ли в Вальяверде меценатов, — решил я углубить и расширить тему беседы, — которые могут составить конкуренцию её светлости и бану Пшичины?

— Не так, чтобы много, — после некоторой заминки ответил Юнкус. Видимо колебался: сказать правду или заявить, что их озяйке нет равных в городе. — Семья баронов с севера — Грета и Ганс фон Ульф. Денег куры не клюют. В их землях не так давно нашли месторождение сапфиров — самое богатое, пожалуй, в Империи. Кира Минутолло — вдова банкира из Кадельяно. Вам должна быть знакома эта фамилия.

— Может быть... — Я пожал плечами. — Что-то слышал, возможно, но не припоминаю.

— Ещё услышите, — пообещал Юнкус. — И его высокопреосвященство Ферондо ди Тракатто, кардинал Вальяверде.

— Как? И его высокопреосвященство благоволит к поэтам?

— О! Наш кардинал — личность просвещённая. Иной раз сам снисходит до участия в поэтических турнирах.

— Конечно же, побеждает? — усмехнулся я.

— Конечно! А куда деваться? Но, к чести его высокопреосвященства, он не злоупотребляет саном и пишет стихи не чаще, чем раз в полгода.

Тем временем санки съехали на улицу поуже и освещённую гораздо меньше. Здесь не чувствовалось той роскоши и размаха, что были присущи проспекту императора Юлиуса, но сохранялся дух зажиточности и милого, слегка провинциального уюта. Крылечки, медные колокольчики, крюки, где летом наверняка подвешивали вазоны с цветами, резные ставни, островерхие черепичные крыши. Из труб шёл дым. За ставнями горел свет. Квартал, населённый добропорядочными обывателями. Не уверен, что мне сюда, но в глубине души вдруг возникло желание поселиться на подобной улице, обрасти знакомствами, ходить по вечерам не на поэтические турниры, а в гости к соседям на чашку горячего чая и домашний пирог.

На следующем перекрёстке мы свернули налево, пересекли по узкому мостику ещё один канал — водная гладь скована льдом — и остановились у крыльца.

— Вот и ваш дом, господин де Грие, — объявил Юнкус, спрыгивая на снег. — Жильё снято на полгода. Все расходы за счёт её светлости.

Я покинул сани, задрав голову, оглядел фасад. Три этажа. По традиции старых городов Империи дома устремлялись вверх. Только самые богатые люди могли себе позволить строения, разрастающиеся вширь, окружённые парками и садами. Ну, как по мне, так и три этажа для меня много.

— Вот ваш ключ, — продолжал мой спутник. — Завтра я пришлю вам временного слугу. Он поможет разобраться с бытом. Вам нужна будет кухарка или предпочитаете столоваться в харчевне? Здесь есть неподалеку одна с неплохой кухней...

— Благодарю, — я улыбнулся, принимая тяжёлый ключ. — думаю, завтра я во всём разберусь.

— Конечно! — Юнкус понимал всё с полунамёка. Весьма похвальное качество. — Не смею вас более отвлекать. До завтрашнего утра!

Он прыгнул в сани. Безмолвный возница хлестнул коня вожжами, и через несколько мгновений мы с Теодором остались на крыльце нашего будущего жилья. Над Вальяверде царили зимняя ночь и тишина. Даже отголоски веселья бана Вануковича не долетали в этот квартал.

[1] Коут — куртка длиной до середины бедра и рукавами до локтя.

Глава 2

Кровью сердца горячей пишет бейты поэт,

Кровью ран незакрытых пишет бейты поэт.

Не ругайте поэта, лучше руку подайте,

Ведь до капли отдал кровь на бейты поэт.

Сулеймен ибн Фадхи Абу Хаким

Из книги «Ветка персика на заре»

Несмотря на усталость и безумное желание рухнуть на кровать и уснуть, пришлось потратить некоторое время на изучение жилья и обустройство. Следует заметить, что Теодор Юнкус заслуживал высочайших похвал. Он обо всём подумал, обо всём позаботился, подготовил комнаты — заходи и живи. Ну, вполне возможно, и даже наверняка, делал это не самостоятельно, но ведь слугам кто-то должен поставить задачу, а потом убедиться, что она выполнена.

Прежде всего, я выпустил из клетки моего Теодора. Белый зверь гордо задрал хвост и отправился обозревать новые владения. Котам всё важно и всё нужно. Кот увидит или учует то, что пропустит человек. Есть сторонники у мнения, что коты могут видеть призраков, привидения и прочие штучки из потустороннего мира. А почему бы и нет? Моё общение с котами показывает — их неожиданная смена настроения, агрессия, возникающая, казалось бы, на пустом месте, не просто так.

Вот возьмём, к примеру, Теодора. Он любит поорать, и трубный глас его не уступает букцинам имперских легионов. Иногда причины его возмущения вполне понятны и объяснимы. Даже переводчик с кошачьего не нужен. Хозяин, просыпайся! Хозяин, дай еды! Хозяин, мало еды, дай ещё! Хозяин, убери своё молоко, мяса мне дай! При взаимоотношениях с другими котами тоже используется громкий крик — а если быть справедливым, то ор! Но и в нём явственно слышно — прочь с дороги, а то отлуплю! Или — уходи с моей земли, покуда цел! Следует заметить, что котов-соперников Теодор обычно оглушал и подавлял криком. В последние несколько лет для победы ему вовсе не обязательно было кусаться или царапаться. Этим он мне, кстати, напоминал кое-кого из людей, которые любят голосить, какие они непобедимые, а когда приходится обнажать добрую сталь, оказывается, что шпага и не заточена-то...

А вот иной раз Теодор, вздыбив шерсть на загривке, изогнув хвост рыболовным крючком, что на другом кошачьем языке означало крайнюю степень напряжённости и готовности то ли драться, то ли бежать подобру-поздорову, орал, глядя в пустой угол. И в голосе его звучала страх и ненависть. Кого он там видел? Вот то-то и оно.

Так что пусть пройдётся, поглядит. Вдруг здесь когда-то ревнивый купчик задушил жену и теперь её призрак блуждает по ночам и жалобно стонет, мешая жильцам спать? А мне противопоказано не высыпаться. Это я и сам себе могу устроить, когда начинаются муки творчества.

Глянув вслед белому хвосту, распушённому, как у белки, я запер входные двери, зажёг свечи на кухне. У небольшой печи лежала готовая поленница и щепа для растопки. Стоял чайник с водой. На столе — свежий хлеб и холодная баранина, прикрытые чистой салфеткой. В кувшине, судя по аромату, грог. Правда, уже остывший, но подогреть — плёвое дело.

Я быстро разжёг печь, а пока чайник закипает и грог подогревается, потащил баул и саквояж наверх. Ничего нового или необычного я не ожидал. Чем Вальяверде может отличаться от других городов Империи? Увидав дом с фасада, я безошибочно могу рассказать, что у него внутри. Ну, может, цвет портьер или тон шпалер другой, не в тот угол сдвинута мебель, но всегда верхний этаж, под самой крышей, будет отведён под спальню... Нижний — конечно же, кухня, кладовая, чулан, возможно, прихожая. Если позволяют размеры дома. Чаще всего эти помещения совмещались в одно. А вот на среднем или первом, как у нас принято говорить, общая комната, которую можно использовать и под гостиную, и под столовую, но, поскольку я привык жить один — кот в этом деле не в счёт, ­­— то у меня — рабочий кабинет.

Теодор Юнкус и здесь проявил похвальную сообразительность. Хотя здравый смысл подсказывал мне, что доверенный человек герцогини, которая является одним из самых значимых меценатов Вальяверде, встретил и обустроил добрый десяток поэтов.

На первом этаже было всё, как я люблю. Кресло в углу, конторка с жёстким табуретом, большой стол с канделябром на пять свечей. На стене полка с десятком книг.

Я взял одну наугад. Теофил де Шато-Бонеми «Жизненные этюды». Чудесно! Книга признанного мастера прошлого века. Многие поэты отдали бы десять лет жизни, чтобы на полшага приблизиться к его мастерству. Обязательно почитаю, когда выпадет свободный час.

А что же ещё приготовил мне заботливый Теодор Юнкус?

«Сто лет эраклейского верлибра», «Мечты и зеркала», «Вольные сонеты»...

Прекрасный выбор. Это сборники поэтов прошлого, изданные не так давно, отпечатанные на новейших типографских машинах. Кто-то же выбирал, старался, готовил. Бумага, правда, не самого высокого качества, зато переплёт выше всяких похвал. Надо будет наведаться к местным книгоиздателям, обсудить стоимость подготовки книги. Рядовому и даже уровня чуть выше среднего поэту выпустить собственный сборник не по карману, но не зря же Вальяверде буквально кишит меценатами. Глядишь, и удастся кого-то из них «раскрутить» на денежную помощь Квентину де Грие, приехавшему по приглашению самой герцогини Кранг.

А что у нас ещё?

О! Малькольм Солнцеликий «Ночной полёт». Об этом авторе я много слышал. Причём, и плохого, и хорошего. Посмотрим, почитаем, составим собственное мнение...

Горан Лежич «Не благодарите». Претенциозное название. А имя указывает, что автор явно из Пшичины. Наверное, представитель свиты бана Вануковича.

Сразу три книжки Филумены ди Аброджо. Тонких, зато с золотым тиснением. О ней я тоже впервые слышал. Но, очевидно, здесь в Вальяверде эта Филумена — личность популярная, коль Юнкус, не сомневаясь, снабдил меня её текстами.

Ещё несколько книг, выглядевших беднее и скромнее, я трогать не стал. Полистаем, почитаем, а пока пусть подождут. Хотя, с другой стороны, готов биться об заклад, стихов некоего Квентина де Грие они не читали, не слышали, и, пожалуй, даже не догадываются о его существовании. Поэтому определённое моральное право не прикасаться к трудам незнакомых поэтов я имел.

Ладно, будет время, изучим, пора на верхний этаж.

Здесь меня ждала уютная спальня.

Вот просто удивительно заботлив этот Теодор Юнкус. Даже слегка не по себе. Впервые в жизни, прибывая в город в статусе поэта, а не инженера, присланного с целью изучить производство значимых для Империи товаров на какой-либо из мануфактур, и дать своё заключение о путях его совершенствования, я столкнулся с уважительным отношением.

Восемь лет назад, когда я понял, что устал от химии, механики и горного дела, и решил посвятить всего себя исключительно поэзии, то опыты первых поездок подействовали, как ушат холодной воды на голову. Ты никому не нужен, никому не интересен. Меценаты глядят оценивающе и не спешат раскрыть объятия или осыпать серебром. Коллеги по цеху кружат рядом, словно голодные волки и ждут, когда ты ошибёшься или оступишься, чтобы наброситься и перегрызть горло. Трудно не быть съеденным и не разочароваться в такой доброжелательной обстановке. Лично мне помогли навыки фехтования, полученные ещё до университета — отец мой был военным, командовал ротой мушкетёров в семнадцатом «Победоносном» легионе, а потому учил меня и старших братьев постоять за свою честь и честь фамилии.

Уже спустя пару-тройку лет «поэтической» жизни я приобрёл вес и авторитет в литературных кругах, хотя до сих пор многое в этом довольно замкнутом мирке казалось мне необычным и непонятным. И нерадостным, признаться честно.

Но Вальяверде пока меня радовал. Город не зря несёт титул культурной столицы Империи. Интересно, ко всем поэтам здесь так относятся или я, благодаря рекомендациям Ансельма, заслужил особое расположение герцогини и её слуг? Лестно, конечно, но... Не хочется уподобляться тем из поэтического сообщества, кто считает, что весь мир вертится вокруг него и для него лишь одного в небе зажигаются звёзды. Лучше подожду, понаблюдаю, а потом буду делать выводы.

Итак... Кровать. Платяной шкаф. Кресло. Комод. Камин. Расставлено так, что небольшая комната не производит впечатления загромождённой. На каминной полке клепсидра и два подсвечника. Рядом с камином — маленькая поленница, кочерга и щипцы.

Что ж, я решил не отступать от принятого порядка. Разжёг огонь — пусть спальня прогреется. Переоделся в шлафрок и домашние туфли, а после спустился вниз.

Теодор к тому времени закончил знакомство с новыми владениями. Всё молчал и молчал, а заорал лишь тогда, когда вернулся на кухню одновременно со мной.

Хозяин, еды давай! И побольше! Не видишь — я голодный!

Ну, почему бы и не покормить старого приятеля, сопровождавшего меня во всех путешествиях? Он — один из немногих, кто не предавал меня, кто не менял дружбу на хороший куш или славу. Да, он и ещё Ансельм де Турье — редкий случай, когда дружбе не мешало даже поэтическое соперничество.

Пока Теодор чинно, как обычно, откусывал по кусочку холодную баранину, я тоже подкрепился. Чаю не хотелось, а вот кружку глинтвейна я опрокинул, хотя и не слишком люблю вино с пряностями. По телу разлилось приятное тепло, и я отправился спать. Перед завтрашним днём нужно отдохнуть и восстановить силы.

Задул свечу и нырнул под одеяло. Угли в камине багровели, давая достаточно света, чтобы не искать постель наощупь. Тепла они давали гораздо меньше, и к утру комната выстудится. Это явный недостаток каминов. Севернее, где я учился, предпочитают печи с толстыми кирпичными стенками, которые долго хранят тепло. Ну, хоть бы и так. Многие поэты не могут себе позволить даже таких удобств, поэтому нечего пенять на судьбу. Если завтра меня примут ко двору её светлости Алоизы фон Геммельдорф, герцогини Кранг, то жалованья должно хватить и на слугу, и на кухарку, и на прачечную — за время дороги я сильно пропах потом, да и принимать пищу на весу, над коленями — один из наиболее доступных способов замараться.

Как всегда, в мгновения зыбкого перехода от бодрствования ко сну ко мне начали приходить строки, огранённые изысканными рифмами. Вот встать бы и записать, но лень. Для меня это обычное дело — лежать и в полусне придумывать новое стихотворение. Жаль, что в семи случаях из десяти я не могу поутру вспомнить его целиком. Так, отдельные строчки или куски катренов. Ну и ничего страшного. Уверен, стихи, что отложатся в памяти — достойны того, чтобы потом их записать, а что позабудется... Значит, такова воля высших сил. Возможно, того самого Космоса, который, по весьма распространённому мнению, и диктует поэтам стихи. Как пришло, так и ушло. Никогда не гнался за количеством, в отличие от многих поэтов. Качество гораздо важнее. Так что пускай другие суетятся, марают бумагу чернилами всю ночь.

За многими поэтами я заметил странность. Хотя, какая там странность. Скорее, странным выглядит тот, кто не следует их нелепому обычаю. Едва в голове стихотворца возникает первая строчка — лёгкое предзнаменование грядущего стихотворения — как он начинает нанизывать на неё следующие, не задумываясь, какой смысл хочет вложить в канцону или балладу, какой отклик желает вызвать у читателя. Очевидно, они испытывают при этом нечто похожее на экстаз. Кстати, некоторые так и называют это состояние творческим экстазом.

Мне всегда стихи давались тяжело... Примерно так выволакивают бадью, доверху нагруженную породой, из шахтного ствола. Звенят канаты, как натянутые струны, хрипят и артачатся кони, щёлкают бичи погонщиков, скрипят оси барабана лебёдки. И груз движется рывками, натужно, через «не могу». Какой уж там экстаз, когда впору говорить о страданиях и пытках?

Впрочем, на этот раз рифмы показались мне особо интересными, а кроме того, пригрезившиеся строки имели довольно интересный ритм, напоминавший удары копыт на галопе. На три такта — та-та-там, та-та-там. Я едва устоял перед искушением кинуться к письменному столу. Но спасительный сон оказался сильнее. Он обволакивал и окутывал, уводя разум в непроглядный мрак, заставляя отринуть все земные заботы. Пусть так и будет...

Проснулся я внезапно, словно от толчка. Будто кто-то потряс за плечо. В спальне царила темнота — угли прогорели. В ногах белой пушистой горкой возвышался Теодор. Его сон не нарушало ничего. Даже завидно. Звонко падали капельки клепсидры.

Судя по всему, часа три ночи или ближе к четырём. А сна ни в одном глазу. Такое со мной иногда случается, но радости не доставляет. Всё равно ведь не выспался, и заняться, вроде бы, нечем. Будешь теперь валяться до рассвета, то проваливаясь в полудрёму, то выныривая в явь. Утром встанешь разбитый и больной, а выходить из дома всё равно надо. Поэта ноги кормят, и коль приехал в Вальяверде, придётся идти к герцогине.

Какое-то время я лежал, прислушиваясь к размеренному ритму, который задавала клепсидра, и пытался уснуть. Тщетно. Тогда я начал вспоминать строки, приходившие перед сном. И снова был вынужден признать — не получается. А ведь казались такими свежиим, необычными, чеканными. Жаль. Очень жаль. Зато неожиданно стали приходить другие. Хуже, конечно. Ну, не то, чтобы совсем слабые... Тут у меня наработан навык складывания слова к слову. Держу планку, в отличие от некоторых коллег по поэтическому цеху, составляющих тексты на тяп-ляп. Но пришедшие сейчас стихи казались вторичными, неосознанно повторяющими ритм и размер какого-то другого стихотворения — возможно, моего, а может быть, случайно услышанного.

Но всё равно, нужно встать и записать — делать нечего. В условиях жёсткого соперничества среди поэтов не следует пренебрегать ни одной строчкой, тем более что у меня они — товар штучный, не приходят стаями. Потом можно будет подправить, «причесать», добавить какую-то «изюминку», чтобы стихотворение не выглядело ворованным.

Как же не хотелось выбираться из-под одеяла!

Камин остыл и воздух в комнате выстудился. Свесив ноги, я нашарил холодные домашние туфли, потянулся за шлафроком. В это время, потревоженный моей вознёй, проснулся Теодор. Вскочил, не понимая, что случилось, возмутился, выгнул спину и заорал. Думаю, разбудил даже соседей. Если, конечно, в домах справа и слева кто-то живёт.

Внизу было ещё холоднее. Или за ночь мороз усилился, или где-то гуляют сквозняки. С этим тоже нужно будет разобраться, когда придёт Юнкус. Садиться за стол расхотелось и я встал за конторку. Перед этим, само собой, зажёг побольше свечей. Обмакнул перо в чернильницу и... вдруг выяснил, что она пустая. С вечера забыл перелить чернила из плотно запечатанной бутылочки.

И вот что с этим делать? Оплошность или знак свыше?

Не надо смеяться над поэтами, обвиняя их в излишнем суеверии. Наша жизнь столь зыбка и зависит от такого количества случайностей, что за приметами начинаешь следить поневоле. Шагнул через порог не с той ноги и всё — пригласили не тебя, а другого. Просыпал соль — лишился щедрого мецената. Поэтому для многих жизнь превращается в сложный ритуал. Я тоже грешен. Хотя и не довожу до абсурда, но, поневоле, обращаю внимание на знаки, которые подаёт мироздание.

В данном случае отсутствие чернил могло быть намёком — Квентин де Грие, не занимайся ерундой в предрассветные часы, подготовься лучше к встрече с её светлостью герцогиней Кранг. Подумай, как произвести впечатление, оденься с великим тщанием, чтобы каждая деталь вызывала восхищение окружающих, выбери несколько стихотворений, которые, на твой взгляд, подчёркивают все достоинства твоего поэтического дарования, чтобы произвести первое впечатление, которое станет неизгладимым.

Внизу на кухне заорал Теодор.

Вот ведь служитель Зла! Не успел проснуться, а уже требует, чтобы покормили. И плевать ему, что хозяин с утра даже крошки в рот не закинул, даже холодной воды не отхлебнул. Иди и ухаживай за тварью, которая, в сущности, хорошо умеет только голосить. В его навыках ловли крыс и мышей я сильно сомневался — Теодор слишком себя уважает, чтобы заниматься грязной работой. Поел, поспал, поорал — вот это другое дело, вот это настоящая жизнь...

Иной раз коты напоминают мне поэтов. В усреднённом виде, естественно. В толпе, если можно так выразиться. Такие же самовлюблённые, нахальные, ленивые, если дело не касается их личных выгод или достижения успеха. А если честно, то и с достижением успеха у многих стихотворцев плохо именно потому, что они предпочитают много отдыхать и сочинять бессмыслицы, ковыряя гусиным пером в ухе.

Крик повторился. Да, если сейчас не спуститься, он разбудит весь квартал. Чего доброго, явится ночная стража и поставит мне в вину нарушение покоя добропорядочных горожан.

— Ну, и что ты тут возмущаешься? — задал я вопрос коту, увидев на его вздыбленную шерсть и изогнутый хвост.

Глупая привычка — разговаривать с котами. Но привычка есть привычка.

Теодор, конечно, не ответил мне. Он продолжал истошно орать, глядя на входную дверь.

Странно, очень странно. Ещё недавно я рассуждал о призраках, которых чувствуют домашние любимцы. Холодок пробежал между лопаток. Довыдумывался? Мой друг, Ансельм де Турие, любил рассуждать, что поэты своими текстами формируют реальность. Я не верил и посмеивался. А вдруг правда?

А может, под дверью грабители? Пытаются подобрать отмычку. Нет, вряд ли... Если они и были, то крик Теодора уже давно отпугнул непрошенных гостей. Он ведь погромче будет, чем лай рамосских волкодавов.

Ну да ладно. Прячась от неизвестности, никогда не выяснишь — опасна она или нет. От призраков у меня висит на шее Символ Веры, а от грабителей — шпага. Вот она — в углу, на подставке.

Я взял оружие в левую руку и отодвинул засов.

Дверь подавалась с трудом, как будто её что-то подпирало с той стороны. Или кто-то?

Толкнул посильнее.

В образовавшуюся щель, шириной в пару ладоней, упала окровавленная рука.

Глава 3

Ведьма:

Теперь, дружок, садись,

поведай от основ,

Как ты чужую жизнь

отнять бывал готов!

Мелузина Эскурдадо

пьеса-фантасмагория

«Лесные братья»

Признаться честно, я испугался.

Бывал я в разных переделках. Не единожды дрался на дуэлях. Ранил и получал раны сам. Двух противников убил. Один чуть не убил меня — шпага лишь чудом ушла в сторону, наткнувшись на ребро. То есть, вид крови меня не смущает. Видал я и рабочих, извлечённых из-под завала. Видел, что осталось от несчастного, который упал в ковш с расплавленным железом.

Но внезапно появившаяся на пороге моего дома мёртвая рука... К этому нельзя быть готовым, потому что невозможно предположить. Как ужасный финал детской рассказки: «Отдай мою руку!» Если произнести, как следует, с выражением и с чувством, то можно напугать до икоты. Отнимаются ноги, а из горла вырывается крик, даже если знаешь заранее — всё это выдумка и игра.

А здесь всё было серьёзно. Какие уж там игры...

Увидев окровавленную руку, я вскрикнул, отпрыгнул назад, зацепился за лоскутный коврик, упал на стену, ударившись локтем. Но шпагу не выронил! Хоть и в левой руке, а клинок смотрел в сторону двери.

Кажется, падая, я наступил на Теодора. Или пнул его, сам того не желая. С горестными криками кот умчался вверх по лестнице. Сейчас забьётся под кровать и будет обижаться на весь мир, пока не проголодается.

Не отводя взгляда от руки, я поднялся. Набрал в грудь побольше воздуха, шагнул вперёд и ударил в дверь ногой. Она распахнулась, в прихожую ворвался морозный воздух.

Сыпал лёгкий снег. В доме напротив из-под закрытых ставней пробивался жёлтый свет, полосами ложась на сугробы.

На крыльце лежал мёртвый человек.

На моём крыльце.

Мёртвый человек.

Просто замечательное начало новой жизни в культурной столице.

Теперь возникает вопрос — что делать с трупом? Как в Вальяверде вызвать стражу? Как там она называется у них? Вигилы, констебли или милиция? Что ни город, то свой норов...

И кстати, кто этот несчастный покойник?

Я наклонился над трупом.

Нет, не может быть!

До боли знакомое доброе лицо! Ни бороды, ни усов. Чуть одутловатые щёки и раздвоенный подбородок. Густые, сросшиеся на переносице брови.

Ансельм де Турье!

Мой единственный, преданный друг...

Человек, который никогда не отказывал в помощи, никогда ни в чём не упрекнул. Старший товарищ, поддержавший меня в начале поэтического пути, всегда готовый посоветовать и подсказать. Прекрасный поэт, чьи стихи отличались тонкостью и лиризмом, лёгкой грустью и безмерной любовью к жизни. Ансельм обладал ещё одним замечательным талантом, кроме поэтического дара. Он прекрасно играл на лютне и каждое второе стихотворение превращалось в песню. Вот тут мне было его не переплюнуть! Какие залы собирал он! Какой восторг вызывал у публики! Поклонницы вились вокруг Ансельма, как пчёлы на цветущем лугу, что порождало немалую зависть у прочей сочиняющей братии. У кого белую, а у кого-то и чёрную. Но убивать из-за этого?

Ансельм лежал на боку, вытянув руку к моей двери. Да, ту самую, которую я увидел и испугался. Снег под ним весь пропитался кровью, подтаял, но уже успел схватиться ледяной корочкой. Короткий дублет на меху расстёгнут. Рубашка тоже в крови.

А где же рана?

А вот... И не одна. Плечо, бедро, живот... И наконец, смертельная — точно в горло.

Ножны Ансельма пусты.

Значит. Он видел врагов заранее, пытался защититься. К несчастью, мой друг, будучи прекрасным поэтом, оставался даже в зрелом возрасте никаким фехтовальщиком. Несмотря на благородное происхождение, упражняться со шпагой не любил, предпочитая лютню. А ведь я говорил ему! Сколько раз предупреждал — наступит такой миг, когда жизнь твою смогут спасти не стихи и песни, а крепкие колени и подвижные запястья. Ансельм смеялся надо мной и отвечал, что, если бы я меньше времени проводил с железками в руках, а посвящал его сонетам и одам, то мог бы стать лучшим поэтом Империи за последние двадцать лет. Вот так мы частенько спорили, подкалывали друг друга и перебрасывались шутками, как мастера клинка выпадами и парадами, рипостами и батманами[1].

Не знаю, спасёт ли когда-либо мою жизнь искусство фехтования, но вот Ансельму пренебрежение им обошлось дорого.

Господи! О чём я думаю над телом убитого друга!

Нужно, конечно, сообщить констеблям, но, прежде всего, не стоит оставлять Ансельма на крыльце. Поднатужившись — он всегда был фунтов на сорок тяжелее меня, — я втащил тело в дом.

Снова выбежал на улицу. Соседи спят. Патруля нигде не видно. Тишина и благостность ночи никак не вязались с происходящим. Полный диссонанс. По изрытому и покрытому пятнами крови снегу я определил, откуда пришёл, а скорее всего, приполз, теряя последние силы, Ансельм. Попытался мысленно восстановить картину.

Итак, Ансельм знал, что я приехал вчера поздно вечером, почти ночью. Не мог сдержаться, вышел из дома — а может, после очередного поэтического выступления — и отправился ко мне. Он мог знать, где меня поселят? Безусловно. Уверен, что все, тем или иным образом связанные со двором её светлости Алоизы фон Геммельдорф, знакомы с Теодором Юнкусом. А коль так, то для Ансельма не составило труда узнать у него улицу и дом. Он спешил повидать меня, но где-то неподалеку встретил засаду. Сколько было врагов, сейчас уже не узнаешь, даже если прийти на место стычки. Следопыт из меня никудышный, у меня другие умения. Но, так или иначе, Ансельм де Турье защищался, но не справился с нападавшими или нападавшим. Получил рану в горло, которую убийцы сочли смертельной. Но, истекая кровью, мой друг полз ко мне. И умер на крыльце.

Хотя вряд ли я смог бы его спасти, но всё равно испытал стыд, что спокойно спал, в то время как Ансельм отдавал душу Господу на холодном снегу. Возможно, он что-то хотел сказать мне. Назвать имя убийцы, например...

Пока я бестолково бегал по запорошенной улице, небосвод начал сереть. Светало, скоро утро. Проснутся соседи, увидят кровавую дорожку и сами вызовут стражу. Пора возвращаться в дом. Ступив на крыльцо, я обратил внимание на одну деталь, которая раньше не привлекала моего внимания из-за царившей темноты. На светло-жёлтой краске, которая покрывала дверь снаружи, виднелись корявые буквы, написанные чем-то тёмным. Чем-то тёмным? Так кровью же!

Осознавая, что жить ему осталось немного, Ансельм пытался что-то мне передать. Что же именно? Может, это имя убийцы? Я упал на колени и, едва ли не носом касаясь двери, поскольку света ещё не хватало, попытался прочитать. К сожалению, ничего вразумительного. Стихотворная строчка. За ней ещё одна, но не дописанная но конца. Последняя литера размазана — видимо жизнь оставила моего несчастного друга. Текст не его. Я прекрасно знаю стихи Ансельма — его манеру сложения, ритмику, игру с образами, интересные неизбитые рифмы. А тут — какое-то убожество. Автора этого двустишия лично я не пустил бы даже на порог зала, где собираются поэты. Ну, разве что на сольное выступление кого-то, чтобы слушал, проникался, понимал силу художественного слова, учился отличать жалкие потуги от поэзии. Зачем Ансельм это написал? Или меркнущий разум вытащил из глубин памяти услышанный когда-то ужас?

Разочарованный я закрыл двери, вошёл в дом, присел на ступеньку рядом с телом, попытался придать ему обычную для покойников позу. Ну, то есть, сложить руки на груди. Не получилось. Труп застыл на морозе и не поддавался.

— Ансельм, Ансельм... — пробормотал я. — Как же ты так...

Первой попавшейся под руку кухонной тряпкой я оттёр кровь с доброго лица, искажённого предсмертной мукой. Нет прощения тем, кто убивает поэтов. Талантливых, щедрых душой, открытых. Пусть это будет кто угодно — заезжий мастер фехтования, местные брави[2]... Да будь это хоть сам Йохан Ванукович бан Пшичины или местный кардинал Ферондо ди Тракатто! Мне всё равно. Найду и отомщу. И когда убийца Ансельма отправится в Преисподнюю, я скажу: «Квентин де Грие, ты исполнил своё жизненное предназначение! Теперь можешь до самой смерти сидеть, сложа руки, никто тебе слова не скажет!» А когда я что-то решаю, я иду до конца, невзирая на трудности и опасность.

Вот только как найти убийцу? Я — человек в этом городе новый. Никого не знаю, кроме мастера Юнкуса, даже дорогу в лабиринте улиц сам не найду. Похоже, поставил я себе задачу, подобную той, что упоминается в старинных сказках: «Пересчитай все звёзды на небе, все капли в море, все шерстинки на шкуре коня...» Как это сделать?

Думай, Квентин, думай. Неразрешимых загадок не бывает. Нужно только очень тщательно всё обмозговать, найти правильный подход. Из каждого запутанного узла торчит ниточка, потянув за которую можно его распустить. А не найдётся такой «хвостик», можно поступить как император Публий Спурий Тит — прадедушка Юлиуса Луция Гая. Тот взял да разрубил сложный узел мечом. И через два года стал императором, а до того был простым пожизненным консулом.

Думай, Квентин, думай...

В дверь несколько раз сильно постучали. Кулаком или прикладом мушкета.

Не успел я открыть рот, чтобы ответить, как открылась дверь и ворвались сразу несколько человек. Лица суровые, напряжённо-настороженные. В руках дубинки и широкие тесаки — стражники, набранные из горожан, отдают предпочтение им, а не благородному оружию дворян. В прихожей сразу стало тесно.

— Держи руки на виду! — яростно бросил мне старший — коренастый с седыми висками и лиловыми нижними веками.

Второй вцепился в мою шпагу, как коршун в куропатку. Видимо, боялся, что я начну их убивать. Что за глупость... Во-первых, я и сам хотел вызвать констеблей, а во-вторых, пытаться в тесном пространстве нападать на кого-то с длинным клинком равносильно самоубийству.

— Может, пройдёмте на кухню? — спросил я.

Ну, просто для того, чтобы не стоять молча, не надеясь на разумный ответ, но седоватый, на удивление, кивнул.

Теодор, увидев столько чужих одновременно, выгнул спину и заорал. Я видел, что мой питомец готов перейти в атаку. Численное превосходство противника никогда его не пугало.

— Вот это зверь! — восторженно, но с изрядной долей испуга, пробормотал один из стражников — безусый, курносый, раскрасневшийся с мороза.

— Цыц! — прикрикнул на него старший, но и он смотрел с удивлением.

— Я кота запру... — нерешительно предложил я.

— Это ещё зачем?

— Так покусает!

— Я ему покусаю! — седоватый взвесил на ладони дубинку.

— Послушайте, — попытался воззвать я к разуму констеблей... или как они здесь называются? — Кот злой, чтобы избежать неприятностей...

— Молчать! — прервал меня седоватый. — Сел за стол. Руки держать на виду!

Вспыхнувшую на миг ярость я подавил усилием воли. Да, передо мной чернь, возомнившая о себе невесть что. Но и я — один в незнакомом городе. Слишком долго объяснять, что я потомственный дворянин, поэт, явился по приглашению герцогини... Да и услышат ли? Сила сейчас на их стороне, хотя правда — на моей.

Лучше подчиниться.

Я присел, положил ладони на столешницу, позволив себе всё же заметить:

— Прошу вас соблюдать привила приличия. Не в хлеву!

— Ты кто такой? — ничуть не смутился старший дозора. — Откуда здесь взялся, в пустом доме?

— Я — Квентин де Грие из Сальгареды. Дворянин. Инженер имперских мануфактур в отставке. Поэт. Дом принадлежит мне со вчерашнего вечера.

— Бумаги имеются? — чуть пониже тоном осведомился констебль.

— Если вы умеете читать, то принесу.

— Ещё чего! Где лежат?

— Наверху в саквояже.

— Карло!

— Я! — вытянулся румяный.

— Принеси!

— Должен заметить, вы нарушаете закон. Я — дворянин, — твёрдо произнёс я.

Кстати, Теодор куда-то подевался. Кроме дьявольской крикливости мой кот обладал природным чутьём на ожидающие его тумаки. Разумеется, считал долгом их избегать по мере возможности и прилагал для этого все усилия.

— А если дворянин, так людей в подворотне резать можно?

— Какая подворотня? Кого я резал?

— Это же надо! У него на крыльце был покойник! Бегал по улице со шпагой наголо! И он ни при чём! — седоватый искренне восхитился.

Я бегал со шпагой? Ну, да... Бегал. А кто же мог меня видеть? Очевидно соседи. Милые, наверное, люди. Главное, добропорядочные и законопослушные. Не поленились в такую рань вызвать констеблей.

О! Вот и они! Легки на помине! За спинами суровых констеблей, призванных охранять покой на улицах Вальяверде, стояли двое сознательных горожан. По всей видимости, муж и жена. Возрастом за пятьдесят. А то и старше. Похожие друг на друга, как это бывает с людьми, прожившими вместе долгую жизнь. Круглолицые, плотные, невысокие. Она в чепце, он в берете. Зажиточные мещане или выходцы из богатого ремесленного цеха — беднота на нашей улице не поселится. Если бы какой-нибудь скульптор задумал поставить монумент, символизирующий любопытство, то лучших натурщиков ему бы не удалось найти от западного моря до восточного и от северных плоскогорий до далёких южных болот. Почувствовав мой взгляд из олицетворения любопытства они превратились в олицетворение растерянности и испуга и скрылись за широкими спинами. Как мне показалось, просто присели и на полусогнутых отправились восвояси.

Карло шагнул к лестнице, ведущей наверх.

Я вздохнул. Мерзкое чувство, когда понимаешь, что любое вмешательство только ухудшит твоё и без того зыбкое положение.

— Отставить! — хриплый голос резанул по ушам, как ржавая пила.

Констебли застыли и вытянулись в струнку не хуже личной гвардии императора. Грудь колесом, плечи развёрнуты, глаза выпучены и устремлены в никуда. Бесцеремонно раздвинув их, вошёл невзрачный человек маленького роста, из-за сильной сутулости казавшийся вообще карликом. Тёмная куртка с меховым воротником. Бархатный берет. На боку шпага. Лицо ничем не примечательное — остроконечная бородка, кустистые брови. Ну, вот, разве что белёсый шрам на щеке.

— Вам заняться нечем? — прохрипел он, бесцеремонно разглядывая констеблей.

— Никак нет! — рявкнул седоватый.

— Тогда останешься ты, Пьетро, и Карло. Остальные — вон! Делом заниматься!

Он произнёс последнюю фразу негромко, но я не успел досчитать до двух, как на моей кухне осталось трое, включая меня. Ну, и сидевший тихонько в уголке Теодор.

Невзрачный склонил голову к плочу, разглядывая моего кота.

— Рошарская порода. Красавец!

— Благодарю вас, милостивый государь, — вежливо ответил я, всё ещё не понимая — кто это и откуда у него такая власть.

— Сэккет ди Панго, — поклонился он, будто прочитав мои мысли. — Здешний префект. С кем имею честь?

— Квентин де Грие из Сальгареды, — повторил я. — Инженер имперских мануфактур в отставке. Поэт.

— Поэт? — Сэккет ди Панго пододвинул табурет и уселся напротив меня. — Поэтов в Вальяверде хоть пруд пруди. Их бы чуть поменьше...

— Вы не любите поэзию? — удивился я.

— Поэзию люблю. Поэтов — не очень. Поймите меня правильно, господин де Грие. Пьют, шумят, распутничают, устраивают потасовки. Иногда... — Он подался вперёд, будто собираясь сообщить страшную тайну. — Иногда даже со смертельным исходом.

— Значит, это не первый случай?

— Что именно?

— Убийства поэта.

— Убийство поэта?

— Ну, да. Если вы заметили, у меня в прихожей лежит мертвец.

— Его трудно не заметить. Даже ваши соседи заметили.

— Да, милейшие люди. Кстати, как они вызвали констеблей?

— А вам не показали?

— Что именно?

— Систему оповещения.

— Нет... — Я, в самом деле, не понимал, к чему он клонит. — Видимо вчера поздно приехал...

— Там в прихожей на стене есть колёсико с рукояткой.

— И?

— От каждого дома в префектуру протянута стальная проволока. Очень хорошая. Её делают...

— Я знаю, где её делают. И как делают, тоже.

— О! Я забыл, что вы из Сальгареды. — Ди Панго отвлёкся на мгновение. — Карло, принести саквояж господина де Грие. И упаси тебя Господь попытаться его открыть. Пьетро!

— Да!

— Пойди опроси соседей. Ди Бернабо уже не надо. Других соседей.

— Слушаюсь!

Седоватый едва ли не бегом кинулся исполнять приказ.

— Тяжело с ними, — вздохнул ди Панго. — Никакого понятия о дисциплине. Так вот, об оповещении. Если крутить колёсико, оно дёргает за проволоку. Там же рядом есть табличка с указанием — сколько раз в каком случае крутить. Пожар — один раз медленно, а потом два раза быстро. Драка — три раза быстро. Ну, и так далее. Это я придумал.

— Замечательная идея! — искренне восхитился я.

Он скромно потупился.

— Так что мы говорили насчёт поэтов?

— Убит мой давний друг — Ансельм де Турье. Мимо его тела вы изволили пройти, когда входили в мой дом. А вы, префект, вместо того, чтобы ловить убийцу, беседуете со мной.

— Вы, господин де Грие, — взгляд Сэккета ди Панго стал колючим, — говорили, что инженер в отставке.

— Да.

— И поэт.

— Не возражаю.

— Ну, вот я же не учу вас собирать паровые машины или писать сонеты, верно?

Я кивнул. Какой смысл оспаривать очевидное?

— Вот и не учите меня расследовать убийства.

Вернулся Карло с моим саквояжем, поставил его на стол. Я достал бумаги, подтверждающие мою личность — верительная грамота из магистрата Сальгареды, несколько рекомендательных писем от известных меценатов, в том числе герцога Франческо де Шарми, третьего консула Империи, и барона Отто фон Вогт, владельца крупнейших железолитейных мануфактур. Передал документы префекту. Тот внимательно прочитал. Вернул.

— У меня нет сомнений в том, что вы и есть господин Квентин де Грие. Личность покойного мы обязательно уточним...

— А поиски убийцы?

— Ну, у меня есть одна версия. Изложить?

— Сделайте милость.

— Поэт и отставной инженер Квентин де Грие приезжает в Вальяверде в поисках давнего врага. Господина Ансельма де Турье. Они договариваются о встрече в нескольких кварталах от дома, который снял господин де Грие. Во время разговора возникает ссора. Возможно, старые обиды. Возможно, на пустом месте, как это часто бывает у поэтов. Ссора перерастает в поединок. Господин де Грие убивает, вернее, смертельно ранит господина де Турье. Возвращается домой и безмятежно укладывается спать...

— Позвольте! — вмешался я.

— О, простите... Не безмятежно. Терзаемый угрызениями совести господин де Грие укладывается спать. Но раненный господин де Турье из последних сил ползёт к дому своего убийцы. Умирает на пороге, не рассчитав силы. Господин де Грие пытается спрятать труп, втащив его в дом. Возможно, он хотел расчленить тело и скормить его своему коту рошарской породы.

— Попрошу вас!

— Извините, если ошибся. Я знаю множество других способов, но поэты не склонны отыскивать наиболее лёгкие и доступные. Замысел господина де Грие сорвали бдительное соседи, чета ди Бернабо. Как вам такая версия?

— Вынужден заявить, — я надеялся, что голос не слишком дрожит от ярости. — Вынужден заявить, что ваша версия — грязный поклёп! Она не имеет ничего общего с действительностью.

— Может быть... — задумчиво проговорил ди Панго, рассматривая успокоившегося Теодора. — А может, и нет. Я знаю случаи, когда самая неправдоподобная версия оказывалась единственно правильной. Следствие разберётся.

— А следствие будете вести вы?

— Само собой. Я же здешний префект. Другого пока не назначали.

— Полагаю, придётся назначить! — послышался негромкий голос.

В дверях стоял не кто иной как мастер Теодор Юнкус, собственной персоной. Как я мог о нём забыть! За его плечом маячил крепкий малый, вихрастый и круглолицый. На вид — деревенщина деревенщиной, но глаза плута.

— Мне кажется, господин ди Панго, — поверенный герцогини сразу взял быка за рога, — что я только что стал невольным свидетелем того, как должностное лицо пыталось вымогать взятку у приезжего дворянина. Известного поэта, прибывшего в Вальяверде по личному приглашению герцогини Кранг! — Сейчас его голос звучал совсем не так, как на станции. Откуда только прорезались властность и сила.

Сэккет ди Панго нисколько не смутился.

— Давайте не будем вмешиваться в мои методы работы, мастер Юнкус. Настанет день, когда мои знания и умения понадобятся её светлости или лично вам. Хотелось бы к тому времени не растерять добрые отношения.

Тут я не выдержал:

— Мастер Юнкус! Объясните же господину префекту, что я не мог убить Ансельма!

— Подтверждаю, — важно склонил голову человек герцогини. — Господин де Грие и господин де Турье находились в самых дружественных отношениях, что господин де Турье не раз подтверждал в личных беседах с её светлостью. Я немедленно доложу её светлости о трагическом происшествии. Не сомневаюсь, похороны господина де Турье пройдут за наш счёт. Уверен, что её светлость будет весьма благодарна вам, господин ди Панго, за быстрое и профессиональное расследование этого ужасающего преступления. Но смею вас заверить — в настоящее время вы ищете не в том направлении.

— Хорошая ищейка ходит «змейкой», — усмехнулся перфект. Поднялся из-за стола. — Мастер Юнкус, передавайте моё самое искреннее почтение её светлости. Господин де Грие, прошу прощения за причинённые неудобства. Честь имею откланяться.

Он направился к выходу, констебли потянулись следом.

Юнкус торжествующе улыбнулся, но на самом пороге Сэккет ди Панго остановился и сказал, словно оправдываясь в забывчивости.

— Господин де Грие, надеюсь, вы не будете возражать, если мы продолжим нашу беседу в любое удобное для вас время. В интересах следствия, само собой. Мне кажется, вам есть чем помочь мне в поисках убийцы.

И тут я вспомнил!

— Господин префект! Одну минуточку! У меня есть для вас одна улика, которая может пригодиться!

— Да? Крайне любопытно. И что это за улика?

— Ансельм перед смертью написал на двери кровью...

— Немедленно показывайте! — Ди Панго, что называется, «сделал стойку», как хороший охотничий пёс.

— Да! Конечно! Пойдёмте!

Мы выбежали на крыльцо. Я наклонился, ожидая увидеть литеры цвета запекшейся крови и... застыл в недоумении. Кто-то — знать бы ещё кто? — набрав в пригоршню снег, стёр надпись. Теперь на светло-жёлтой краске остались лишь неясные разводы.

— И это всё, господин де Грие? — разочарованно произнёс префект, опустившийся на одно колено рядом со мной. — Не уверен, что такая улика поможет следствию.

Он выпрямился, отряхнул снег с добротных брюк.

— Прощайте. Вернее, до свидания.

Мы с Юнкусом долго смотрели, как он, в сопровождении Пьетро и Карло, уходит по улице, ссутулившись ещё сильнее и спрятав ладони в подмышках.

[1] Термины фехтования: парад — защита; батман — боковой удар по клинку соперника; рипост — укол после защиты.

[2]Брави (итал. Bravi — смелый) — название шаек авантюристов, по найму совершавших всякого рода преступления.

Глава 4

пред ликом смерти и поэт и герцог равны

но кто из них

занозой в памяти людской засядет

на долгие века

Юнг фон Бекк

Из книги «Сто лет эраклейского верлибра»

На похороны Ансельма я прибыл в гордом одиночестве. Оказалось, что это очень просто. Мой новый слуга — тот самый вихрастый малый, в сопровождении которого явился в злополучное утро мой спаситель Теодор Юнкус — сбегал и поймал извозчика. Хозяева санок, запряжённых резвыми лошадками рысистых кровей, дорого за свои услуги не брали. Где находится городское кладбище для богатых и знаменитых, все они знали. Таким образом, я добрался к назначенному времени (и даже чуть-чуть раньше) без особых трудностей.

Должен заметить, что слуга, которого звали Люка, как святого из доимперской истории, оказался смышлёным и расторопным малым. Он быстро навёл порядок в моём новом жилище, даже паутину по углам вымел. Сбегал в ближайшую харчевню и принёс горячий завтрак, завёрнутый в несколько полотенец, чтобы не остыл по дороге. Вычистил и выгладил одежду из баула, развесил её в шкафу. Собрал кое-какую мелочь — рубашка, носки, пара платков, смена исподнего — и отнёс к знакомой прачке, которая обещала к вечеру всё вернуть чистым и свежим.

Он даже с Теодором поладил! А я с большой опаской ожидал, как примет кот незнакомого человека в доме. С несколькими слугами мне пришлось расстаться именно из-за его склочного характера. Теодор всегда любил выпрыгивать из-за угла и кусать проходящего мимо за ноги. Не в шутку прижимать зубами, как делают, играючись, многие коты, а вгрызаться по-настоящему до крови. И когтями помогал. Покусанные слуги уходили, громко хлопнув дверью. Некоторые выставляли особый счёт за лечение, а некоторые даже не просили недоплаченное жалование, лишь бы не видеть больше это белое мохнатое чудовище. Но вот Люка как-то сразу настроил Теодора в свою пользу. Накормил его не карасиком, а куском жирной форели. Не пытался погладить или как-то иначе проявить фамильярность. Но уже к обеду у них воцарилось взаимопонимание, а это дорогого стоит! Не знаю, может быть, Теодор решил, что это его слуга, а не мой и поэтому терпел. Кто-то же должен подавать еду по первому крику?

Наверное, когда-то кладбище располагалось за городом. Но Вальяверде разрастался стремительно. Я уже разузнал, что большим заблуждением было считать его городом исключительно для людей искусства. Тут хватало и разного рода мануфактур, но, в отличие от Сальгареды, не связанных с углем или металлом. Зато в Вальяверде ткали лёгкое и тонкое полотно, плели кружева, тиснили кожу, красили ткани. Хватало здесь и ювелирных мастерских, но, конечно, не сравнить с Альтенбургом.

Вначале я увидел златоверхий храм. Семь куполов, рвущиеся к небу шпили, увенчанные символами Веры, белокаменные стены, стрельчатые окна колоколен. И лишь через два моста — один украшен статуями грифонов, чьё существование ставится отдельными учёными под сомнение, но, в целом, наукой не отрицается, а второй ограничен перилами, выполненными в виде кованых роз, которые переплетались, будто живая ограда — показалась кладбищенская стена, сложенная из «дикого» камня.

Извозчик остановился около широких ворот, где разбитные торговцы предлагали свечи, букетики прихваченных морозом цветов, венки из еловых веток. Это для мёртвых, а для живых — засахаренные орешки и цукаты, баранки и ватрушки, подогретое вино и сладкий чай. Я купил венок за серебряную монету и букетик из восьми белых нарциссов. Покойный любил жизнь во всех её проявлениях, стремился брать от неё всё. Нарциссы будут в самый раз.

Искать дорогу не пришлось. Люди, входя через разные ворота, ручейками текли к одному и тому же месту на кладбище. Там уже собралась изрядная толпа. Человек триста, если оценить на глаз. Большая часть — женщины. В капорах и чепцах, в тёмных траурных шалях поверх чепцов. Одеты тоже совершенно по-разному — и плащи до земли из тонкого сукна, и поеденные молью шубейки, и какие-то совсем уж экзотические наряды, каких я раньше не видел. У многих заплаканные лица.

Да... Ансельм любил женщин. И женщины любили известного поэта и исполнителя стихов под музыку. Это у него не отнять даже после смерти.

Многие из поклонниц Ансельма, явившихся, чтобы проводить его в последний путь, были поэтессами. Даже слишком многие, если на моё разумение. Больше двух третей толпы.

Поэта видно в любом человеческом потоке и водовороте. Когда он сочиняет, то кажется слегка не от мира сего. Шевелит губами, считает слоги на пальцах. Может закрыть глаза и врезаться в дерево или вам в спину, тут уж как судьба распорядится. Но если вам окончательно не повезло, и поэт уже завершил слагать гениальные строки, то бойтесь! Он схватит вас за рукав и начнёт читать вслух. Громко, с выражением и чувством. Ему наплевать, что над стихотворением следовало бы поработать ещё несколько дней, переписать, сократить, отточить рифмы и метафоры. Нет, текст нужно немедленно излить на человека, который оказался в пределах досягаемости и по какой-то причине не смог выскользнуть из цепких объятий. Иногда случается, что поэт ловит другого поэта и они, не сговариваясь, начинают читать стихи одновременно. Ужасное зрелище, на моё рассуждение. Но кому-то, возможно, нравится.

Вот и в толпе прощавшихся с Ансельмом я безошибочно определял кучки поэтов — от двух человек до дюжины, которые вдруг останавливались в людском потоке и начинали, полуприкрыв глаза и запрокинув лица к затянутому тучами небосводу, читать стихи. Слов я не слышал, но ритмичное шевеление губ подсказывало — не о ценах на ячмень они вещают, однозначно.

Я шагал таким образом, чтобы не оказаться вовлечённым в толпу. Чего доброго, могут принять за обычного слушателя и атаковать стихами сразу с нескольких сторон. К счастью, протоптанных тропинок на кладбище хватало.

Не забывая поглядывать по сторонам и уступать дорогу людям, которые слишком уж явственно походили на поэтов, я вспоминал вчерашнюю встречу с её светлостью. Теодор Юнкус, как и обещал, отвёз меня к герцогине. После обеда, даже ближе к вечеру, когда Люка закончил приводить в порядок моё платье. Я взял с собой не слишком много вещей — не хотелось набивать баул до состояния неподъёмности, да и оплачивать лишнее багажное место тоже. Не слишком много я заработал на стихах в родной Сальгареде и в Альтенбурге, где прожил три года. Ничего не поделаешь, оба города привечали не людей искусства, а суровых практиков, умевших работать руками и головой, а не душой и сердцем. Будучи инженером, я зарабатывал гораздо больше. Накопленных денег не хватило надолго — очень помогла дальняя родня, возомнившая, будто я им всем обязан. А когда кончилось серебро и обнулился счёт в банке, мгновенно испарились и родственные чувства.

Для аудиенции я выбрал шёлковую алую рубаху с отложным воротником и бархатный чёрный камзол. Перевязь из светлой кожи и фамильный медальон — ониксовый единорог, обрамлённый чернёным серебром, — прекрасно дополняли мой наряд. Давно знаю, встречают всегда по одёжке. Это непреложная истина. А вот провожают по уму не всегда. Тут уж как получится.

Алоиза фон Геммельдорф герцогиня Кранг обитала в просторном особняке, построенном в стиле позапрошлого века. Островерхие башенки, узкие окна, украшенные резьбой контрфорсы и колоннада, охватывающая высокое крыльцо. Дубовую дверь открыли два лакея в чёрном и зелёном. Дальше Юнкус повёл меня через анфиладу. Ноги тонули в мягких коврах, глаз радовался обилию картин, гобеленов, мраморных и бронзовых статуэток.

Я шагал и всё пытался представить её светлость. Какова она? Известная меценатка, которая поддерживает добрый десяток поэтов (весьма недурственных, по словам Ансельма) должна быть красавицей. Почему-то я видел её в бриллиантовой диадеме и в парчовом платье с высоким накрахмаленным воротником, сидящую на троне. Рядом толпились придворные прихлебатели, к которым я вскорости себя причислю.

Герцогиня принимала меня в личном кабинете. Как пояснил Теодор Юнкус, смерть Ансельма потрясла её.

За широким столом, заваленным бумагами и книгами, сидела старуха, но какая! Величественная осанка — не у каждого из молодых власть имущих можно увидеть такую ровную спину и такую горделивую постановку головы. На меня смотрели два ярко-синих глаза, похожих на сапфиры. И они прожигали бренную телесную оболочку, проникая сразу в душу. Позади герцогини возвышался огромный книжный шкаф. Судя по нескольким увиденным мной корешкам книг, содержимое шкафа стоило целое состояние.

Я отвесил изысканный — насколько хватило умения — поклон.

— Квентин де Грие, — проговорила хозяйка кабинета. — Рада видеть вас, хотя радость моя омрачена другим известием — грустным и печальным.

— Для меня великая честь — быть представленным вам, — отвечал я. — И я так же скорблю вместе с вами. Ансельм де Турье был моим единственным другом на протяжении многих лет.

— Да, это ужасно. Плохо, когда отбирают человеческую жизнь, но во сто крат хуже, когда прерывают жизнь талантливую, наполненную глубоким смыслом. Присаживайтесь, господин де Грие.

Она царственным жестом указала на стул с высокой спинкой справа от стола. Поблагодарив, я опустился на жёсткое сидение, немного повозившись, пристроил шпагу, чтобы она не мешала.

— Каковы ваши впечатления от Вальяверде?

— Благодарю, ваша светлость, впечатления мои, первоначально самые благоприятные, изрядно подпорчены подлым убийством Ансельма де Турье.

— Я вас понимаю. Всё ли вас устраивает в доме? Как вам слуга? Если желаете, Юнкус подберёт вам другого.

— Дом прекрасен. Я давно не обитал в таком уютном и удобном жилище. — Исподволь я рассматривал наряд герцогини. Чёрное платье с маленьким белым воротничком. Золотая цепь с родовым гербом, перламутровые пуговицы в два ряда. — Слуга меня тоже вполне устраивает. Ещё раз благодарю.

— Что вы... Такая малость, что не стоит благодарностей. Я уверена, вы захотите принять участие в церемонии прощания с Ансельмом де Турье.

— Конечно, ваша светлость. Это мой долг.

— Юнкус подробно объяснит, где находится кладбище. Если нужно, то пришлёт экипаж.

— В этом нет необходимости. Я сам найду извозчика. Пора изучать город, привыкать к нему.

— Весьма похвально, господин де Грие. Должна заметить, меня не будет на похоронах. Слишком сильное потрясение. Никому не пойдёт на пользу, если я слягу на месяц. Распоряжаться церемонией будет мой управляющий — Майлз фон Гракк. Он — достойный дворянин и преданный мне человек.

— Не сомневаюсь, что ваша светлость всегда выбирает единственно правильное решение.

— Думаю, господин де Грие, вам захочется побывать в доме, где жил Ансельм де Турье. Возможно, вы захотите что-то взять на память.

Я сразу подумал о каких-нибудь дневниках Ансельма. Может, он вёл их и чтение поможет отыскать хотя бы слабый след убийцы?

— Если мне будет позволено, почту за честь.

— Почему бы и нет? Ансельм... Мы с ним были очень дружны, и я позволяла себе называть его по имени. Так вот, Ансельм работал над трактатом по теории стихосложения. Я не знаю, завершена ли работа. Поэтому, если вас не затруднит, ознакомьтесь с его бумагами. Если возникнет необходимость, вы могли бы продолжить его дело. Такая книга нужна поэтам Вальяверде.

— Мой опыт общения с поэтами показывает, что они не хотят учиться. Разве что один-два из десятка. Остальные считают себя вполне сложившимися и самодостаточными.

— Да, я разделяю ваше впечатление. Но, если книга понадобится хотя бы нескольким поэтам, её стоит завершить, не так ли?

— Не могу не согласиться.

— Расходы по изданию я возьму на себя.

— Это очень благородно, ваша светлость. Не уверен, что мне хватит знаний, чтобы закончить этот труд. Знания Ансельма в теории классической и современной поэзии превосходят мои, как гора песчинку.

— Вы слишком скромны. Уверена, вы справитесь. Да... Заберите также черновики и прочие записки Ансельма. Я сейчас думаю об издании его собрания сочинений. К великому прискорбию, посмертного.

— Уверен, ваша светлость, издание книги — лучший способ увековечить память Ансельма.

— Я тоже так думаю. Так вы возьмёте на себя труд упорядочить стихи Ансельма?

— Можете не сомневаться во мне. Сделаю с радостью и великим тщанием.

Герцогиня немного помолчала.

— Я очень рада, что не ошиблась в вас, прислушавшись к рекомендациям Ансельма. Вы нравитесь мне всё больше и больше. Скажете Юнкусу, когда намерены посетить дом Ансельма, он всё обеспечит.

— Благодарю, ваша светлость.

— А теперь к делу, — неожиданно проговорила герцогиня фон Кранг. Взяла со стола гусиное перо, покрутила в пальцах, отложила. Без надобности переставила мраморное пресс-папье с одной стопки бумаг на другую. — Знаете ли вы, зачем мы приглашали вас в Вальяверде?

Тут я напрягся. Признаться честно, мне казалось, что причиной послужили мои хорошие стихи, а выходит, в отношении меня строились какие-то планы...

— Не знаю, ваша светлость. Но готов выслушать.

— Очень хорошо. Известно, что поэзия — искусство благородное. С древних времён в Империи так повелось, что поэт уважаем. Не всегда, к моему глубокому сожалению, заслуги стихотворцев бывают оценены и признаны при жизни. Но поэтов приглашают выступить на праздниках. Они читают свои творения в дни радости и в дни горя. Помогают людям ликовать от успехов и переживать несчастья. Поэты воспевают свершения правителей, учёных, инженеров и прочих, не менее важных для государства людей. Они вселяют отвагу в сердца солдат во время войны. Можно много перечислять... Но не суть важно. Так же нельзя не принимать во внимание, что в Империи количество поэтов растёт неуклонно. Здесь, в Вальяверде, это хорошо заметно. Вам, господин де Грие, ещё предстоит столкнуться с объединениями и кружками. Это я говорю только о тех, что созданы поэтами по собственному желанию, без привлечения денежных средств меценатов. Их сотни. К тому же каждый меценат, к коим и я себя отношу, привечает определённое количество поэтов. Иногда исходя их собственных возможностей и денежных средств. Иногда отталкиваясь от неправильного понимания, что же является истинной поэзией, которую стоит поддерживать и развивать, а что безболезненно уйдёт на свалку, как только иссякнет денежный ручеёк. Иногда вполне осознанно. Им кажется, чем больше поэтов составляют свиту, тем значительнее выглядят они сами. И что же происходит? Вы можете ответить, господин де Грие?

— Могу, ваша светлость, — вздохнул я. — Количество затрапезных поэтов превосходит всякие разумные границы. К поэтам начинают относить себя люди, не имеющие ни малейшего представления о поэзии. И хуже всего — они пользуются поддержкой слушателей и меценатов, что укрепляет их уверенность в правильности избранного пути. Вальяверде — не исключение из правил. Так происходит во всех городах Империи.

— Не ужасно ли это?

— Ужасно, ваша светлость. Самое страшное, что хорошие поэты становятся редкостью, их затирают в толпе, не дают возможности представить себя и своё творчество.

— Вот то же самое говорил и Ансельм! — горячо воскликнула герцогиня, на миг лишаясь величественности и монументальности. — Мы задумали с ним план спасения.

— Спасения кого или чего?

— Поэзии, в конце концов!

— Более чем достойный замысел, ваша светлость.

— Мы решили объединить всех поэтов, которые выделяются из безумной толпы, для которых красота слова — не пустой звук, что хочет и может работать над поэтической строчкой. Объединить здесь, в моём особняке. Пускай, у нас будет мало поэтов, но каждый из них будет подобен бриллианту, а прочие меценаты пускай довольствуются кусочками отполированного стекла.

— Боюсь, вам придётся преодолеть огромные трудности. Сопротивление толпы, непонимание знати, ненависть стихотворцев.

— Придётся, — кивнула Алоиза фон Геммельдорф. — Нам с вами придётся. Поскольку Ансельм погиб, я предлагаю вам, господин де Грие, продолжить дело, начатое вашим другом.

И тут я задумался. Безусловно благое начинание. Это как раз полностью в духе Ансельма и счастье, что он нашёл поддержку в лице влиятельной и богатой особы — герцогини Кранг. Однако я понимал все препятствия, которые ожидают человека, взявшегося за этот воистину титанический труд. Я могу предвидеть, как толпа поэтов, безумная и беспощадная, заклеймит его, обвиняя в гордыне и презрении к собратьям по цеху. А может всё быть и пострашнее... Не за это ли убили Ансельма? Если так, то я просто не имею права отказаться. Пусть попробуют провернуть то же самое со мной, а там поглядим, чья рука точнее, а клинок острее.

— Я согласен, ваша светлость. Но мне нужно будет влиться в поэтическое общество Вальяверде. Познакомиться. Посмотреть на других и показать себя, завоевать некоторое уважение. Потребуется время.

— Вам помогут, господин де Грие. У меня есть преданные люди и среди поэтов. Я рада, что мы теперь вместе.

— Благодарю за оказанное доверие, ваша светлость.

Теперь я рассматривал поэтов, составлявших большую часть толпы, и размышлял — кто из них сможет поддержать меня или хотя бы не окажет открытого сопротивления, а кто станет непримиримым врагом. Не с каждым возможно скрестить шпаги. Это знают и генералы в том числе. Сражения выигрываются порохом и сталью, но для того, чтобы победить в войне, этого мало. Нужна хитрость, умение просчитать действия противника наперёд, способность заключать союзы по мере надобности и расторгать их. Всё это предстоит проделать и мне. Ради памяти Ансельма не только продолжить дело, начатое им, но пойти дальше — выявить врагов, скрывающихся до поры до времени и уничтожить их.

Рассматривая поэтов, я уже прикидывал, чья же рука могла направить убийцу.

Вот этого плотного коренастого болтуна с чертами, обычными для южных провинций?

А может, хорошенькой брюнетки в плаще из тонкого сукна небесно-голубого цвета?

Или простоватого круглолицего малого, переваливающегося при ходьбе, как утка?

Или крупной дамы с ярко накрашенными губами, которая водрузила на голову широкополую шляпу с искусственными цветами?

Или странного дёрганного типа с покалеченной правой рукой, на которой не хватало нескольких пальцев?

А вдруг это мои соседи — семейство ди Бернабо? Круглолицые муж и жена тоже шли в толпе, пару раз бросив на меня косые взгляды. Оказывается, они поэты... Кто бы мог подумать?

А что, если...

— Господин Квентин де Грие?

Обратившийся ко мне мужчина обладал чертами скорее отставного военного — чеканный профиль, бородка с проседью. На боку шпага в потёртых ножнах.

— Он самый. С кем имею честь?

— Майлз фон Гракк. Её светлость вас предупреждала.

— Да, предупреждала, — кивнул я. — Рад знакомству, господин фон Гракк.

— И я рад, — с достоинством поклонился управляющий. — Позвольте провести вас к почётным гостям.

И мы пошли. Инкогнито моё рассыпалось, как карточный домик. В толпе ещё не знали, кто я, могли только догадываться. Ну, разве что ди Бернабо могли что-то знать больше других. Но я уже чувствовал взгляды, исполненные ревности, переходящей в неприязнь. Ничего, скоро вы будете ненавидеть меня...

Глава 5

О мудрецах беседа с мудрецом —

Вот замкнутое мудрости кольцо.

За изобильным дружеским столом

Толкуем о грядущем и былом.

Маметкул Рушди

Из книги «Трёхстишия и бейты»

Десять дней я занимался только тем, что разбирал бумаги Ансельма. Юнкус не подвёл. На следующий день после похорон он отвёз меня на экипаже с кучером в цветах герцогини Кранг к дому, где раньше жил мой друг, помог собрать архив, погрузить его в повозку, привезти ко мне и поднять наверх.

Черновиков оказалось очень много — похоже, Ансельм вообще ничего не выбрасывал. Чистовиков чуть поменьше. В основном набело были переписаны его учёные труды, в том числе и трактат о поэзии, о котором упоминала Алоиза фон Геммельдорф. Книга на первый взгляд казалась законченной, но, желая убедиться, я принялся перечитывать листы, исписанные ровным красивым почерком, с самого начала — от первой страницы до последней. Занятие это вышло настолько увлекательным, что мающийся от безделья Люка едва ли не насильно кормил меня завтраком, обедом и ужином.

Прочитав труд Ансельма, я пришёл в совершеннейший восторг. Вот оно — настоящее пособие по стихосложению. Всё расписано настолько подробно, насколько только можно: стихотворные размеры, виды рифм, использование метафор, эпитетов и аллитераций. Отдельная глава посвящена стилистическим приёмам, украшающим текст. Ансельм копнул в глубокое прошлое, поведав о самых различных формах и жанрах поэтической литературы. Баллады и сонеты, канцоны и альбы. Даже принятые за пределами Империи стихи, от которых, тем не менее, не собирались отказываться и наши поэты, и заграничные. Я окончательно убедился, что добавить мне нечего. Пускай её светлость исполнит данное слово и оплатит издание трактата Ансельма де Турье, увековечив на долгие годы память о замечательном поэте и глубоком учёном.

Дальше я принялся за черновики стихов. Просматривал очень тщательно, поскольку надеялся найти на полях хоть какую-то пометку, способную подтолкнуть меня к разгадке убийства. Но тщетно. Никаких следов, никаких зацепок.

От работы меня несколько раз отвлекали.

Во-первых, приходил Сэккет ди Панго. Префект держался по-прежнему вольно, можно сказать, панибратски, но, по крайней мере, перестал намекать на мою причастность к смерти Ансельма. К моему удивлению, несмотря на кажущуюся твердолобость, ди Панго успел в тот день осмотреть место убийства и кратко пересказал мне обстоятельства, которые смог воссоздать на основании следов.

Убийц было двое. Они поджидали поэта в переулке в трёх кварталах от моего дома. Наверняка знали, куда он отправится ночью. Поджидали долго, вытоптав хороший «пятачок». Но дрался с Ансельмом лишь один из брави. По словам ди Панго, одолел его быстро, можно сказать, шутя. Тут я подумал, что хорошо бы найти в Вальяверде учителя фехтования и поупражняться с ним, не важно, сколько это будет стоить.

Ансельм упал. Его решили не добивать. Скорее всего, из самоуверенности, зная, что удар был смертельный. Каким-то образом мой друг собрался с силами и пополз. Куда он мог ползти? Его дом слишком далеко, значит, он стремился ко мне.

— Знаете, господин де Грие, что меня больше всего заинтриговало? — прищурился префект.

— Что же? — поддержал я.

— За углом соседнего дома... Соседнего от места драки, само собой. Так вот, за углом я обнаружил следы!

— Чьи же?

— Пока не знаю. Судя по всему, человек шёл следом за господином де Турье, а когда тому преградили дорогу, остановился и спрятался за углом. Там он стоял до самой развязки. А потом ушёл.

— Вы можете проследить, кто это и откуда шёл?

— Увы... Я попытался, но шагов через пятьдесят он пересёк настолько истоптанную улицу, что любые следы затеряются, как хвоинка в сосновом бору.

— А какие-то особенности следов были?

— Были, — кивнул Сэккет. — Следы принадлежат либо ребёнку, либо женщине.

— Почему вы так решили?

— Ступня слишком маленькая для мужчины. Да и шаг короткий. Предположительно, рост этого человека не больше четырёх футов, но не меньше трёх с половиной футов.

— И кто бы это мог быть?

— Откуда я знаю? Но мне кажется, если бы мы нашли его, то разгадали бы все загадки.

После ухода префекта я долго размышлял. Конечно, можно предположить, что маленькие следы принадлежат случайному прохожему. Но почему тогда он не убежал сразу? Любопытство? Почему не помог раненому, даже не подошёл посмотреть — жив ли? Трусость? Почему вернулся по своим следам, а не продолжил путь, если просто шёл в одном направлении с Ансельмом? Не позвал констеблей? Не закричал «Караул!»? Вывод напрашивался сам собой. Человек с маленькими ногами — либо заказчик убийства, либо доверенное лицо заказчика, отправленное убедиться, что наёмники сделали всё как надо.

Мне ещё сильнее захотелось восстановить навыки фехтования, ослабевшие за последние полгода спокойной и размеренной жизни.

И ещё раз меня отвлекли от архива Ансельма. Неожиданно, как снег на голову, явились соседи. Да! Те самые ди Бернабо, которые вызвали констеблей в то утро. Пришли с покаянными улыбками, мялись, стоя на крыльце, не могли подобрать слов и сбивались с мысли. Я и раньше заметил, что они похожи друг на друга, как это бывает с супругами, прожившими много лет в мире и согласии. Одевались просто. Скорее, как средней руки горожане, чем как дворяне, хотя, если верить приставке «ди», происходили из знати юго-западных провинций Империи.

Соседи пригласили меня на ужин. Сказали, что хотят познакомиться поближе, раз уж выпала судьба жить в домах напротив. Я немножко подумал и согласился. Вне всяких сомнений, они рассчитывают разведать — кто я, откуда я, зачем здесь, чего от меня можно ожидать, насколько солидными связями обладаю. Приняв предложение не раздумывая, я преследовал в точности такую же цель. Разузнать, кто в Вальяверде верховодит поэтами, какие у них взаимоотношения, насколько непримиримыми получаются споры. Ну и так далее...

Хозяина дома звали Джакомо ди Бернабо. Говорил он медленно, с трудом подбирая слова и постоянно потирая ладонь о ладонь. Очевидно, сильно волновался. Со стороны казалось, что он опасается ненароком обидеть гостя.

Жена его, напротив, болтала много и оживлённо. Звали соседку Элисса ди Бернабо. Иногда она глуповато хихикала, пыталась строить глазки, но, скорее, по привычке, сохранившейся с юности. Трудно предположить, что она всерьёз рассчитывала очаровать меня.

Стол накрыли в довольно милой и уютной комнате. Правда, на моё рассуждение, излишне загромождённой статуэтками, вазочками и прочими безделушками, кружевными салфетками, засушенными букетиками и вышивками котят и щенков. Угощали меня пирогами с курятиной, пирогами с грибами, пирогами с капустой, пирогами с яблоками. Я понял, почему чета ди Бернабо отличается упитанностью. Такие кругленькие, как два снеговика, только без ведер на голове.

Последние несколько лет, избавившись от необходимости бегать вокруг домны, вскакивать среди ночи, когда что-то не заладилось в кузнечном цеху, сопровождать караваны самоходных подвод с рудой или углём, корпеть сутками напролёт над составом шихты[1], я ощутил, что начал набирать вес. Мог бы и жиром зарасти, но спасал крайне неритмичный доход, получаемый поэтом. Когда серебро в твоём кармане появляется не регулярно, а от случая к случаю, не растолстеешь. А вот ди Бернабо, как я заметил, в деньгах не нуждались. Я запомнил этот штрих — ещё один аргумент в пользу того, чтобы задержаться в Вальяверде подольше.

Завершили ужин хорошим вином, достаточно дорогим, чтобы бережливость не позволила раскупорить больше одной бутылки за вечер.

Говорили о том, о сём.

Они стремились разговорить меня. Я — их.

Ничего из своей прошлой жизни я не скрывал. Напротив, рассказывал и о инженерной службе, и о дуэлях, и о путешествии на южные острова, в которой принял участие благодаря приглашению профессора Марко де Фонтано из Салуццо. Ему нужен был опытный рудознатец, а мне — свежий ветер странствий. Полученных приключений хватило на всю оставшуюся жизнь, лишив всяческого желания покидать пределы Империи. Шторм, пробоина в днище шхуны, блуждание по дождевым лесам, нападение гигантских муравьёв, ядовитые змеи и хищные жабы, железнопёрая птица и, в конце концов, лихорадка, вылеченная с большим трудом.

Ди Бернабо слушали, открыв рты. Сами-то они, по всей видимости, родились в окрестностях Вальяверде, перебрались в город в зрелом возрасте и останутся тут до самой смерти. От добра добра не ищут. Я умело, скупыми, но точными штрихами создавал впечатление о себе. Пусть слухи просочатся в поэтическое сообщество. Слава отчаянного малого и бесстрашного задиры не помешает. Кого-то отпугнёт, кого-то спровоцирует на опрометчивый поступок.

Но и я узнал много интересного от соседей, внимательно слушая их пустую болтовню. Элисса перескакивала с темы на тему, с трудом поспевая за прихотливым полётом мыслей. И тем не менее...

В Вальяверде боролись между собой несколько групп поэтов, прикормленных разными меценатами. Кое-что мне уже рассказал Теодор Юнкус, но без подробностей, вскользь.

Самый известный и самый богатый, конечно же, бан Пшичины по имени Йохан Ванукович. Соседи восторгались его щедростью. Его балами и пирами, его гуляниями в шикарном парке, который окружал особняк в центре города — совсем рядом с магистратом, ближе не бывает. Он «подкармливал» одновременно до сотни поэтов — разных, как я понимаю, ибо собрать такое количество гениев не смог бы ни пшичинский бан, ни герцог, ни сам Император, да продлятся его дни на долгие годы. Ди Бернабо люто завидовали поэтам, угодившим под покровительство Йохана Вануковича. Всем там заправлял знаменитый и несравненный Малькольм Солнцеликий. Поэт очень сильный. Мне не довелось пересекаться с ним по жизни, но некоторые стихи в книгах или списках, расходящихся по рукам, читал. Нет, правда, очень сильный.

Следующий меценат, о котором упоминал и Юнкус, и ди Бернабо, Кира Минутолло привечала нескольких известных поэтов и десяток малоизвестных. Верховодил там Горан Лежич — поэт из Пшичины. Да, так бывает. Его не позвал земляк Ванукович, а вот вдова банкира из Кадельяно пригласила и, по слухам, очень гордилась прекрасным поэтом при своём дворе.

У баронского семейства из северных провинций Греты и Ганса фон Ульф любимым поэтом был Рикардо Пагано — из простонародья, но семейство ди Бернабо отзывались о нём очень благожелательно. Отмечали его напор, задор, умение красиво прочитать стих, желание писать всегда, где только можно, и огромное количество рифмованных строк к памятным дням и праздникам. Но мой взгляд, свойство свидетельствовало, скорее, о слабом поэтическом даре, но, по всей видимости, местные считали иначе.

А при дворе его высокопреосвященства Ферондо ди Тракатто властвовала Филумена ди Аброджо. О ней Элисса ди Бернабо отзывалась исключительно с придыханием, всякий раз всплёскивая ладонями. Благодетельница, благотворительница! Скольких поэтов из грязи подняла и приблизила к высшему обществу! А потом, с этими поэтами, сколько устраивала сборов средств, помогая больным, нищим, бездомным, голодным! И в церковь ходит как положено, а не как некоторые — от случая к случаю. Его высокопреосвященство не раз и не два отмечал в послании к епископам, что госпоже ди Аброджо следует всячески помогать и поддерживать её начинания. Приводить паству на её чтения стихов, а с тех, кто уклоняется без уважительной причины, строго спрашивать. Однажды кардинал даже намекнул, что стихи Филумены ди Аброджо обладают целительной силой. Ну, слепые, конечно, не прозревают и обезноженные не берут свой одр под мышку, отправляясь гулять, но зарастают язвы, исцеляются гнойники, проходят чесотка и золотуха.

Супруг Элиссы, Джакомо ди Бернабо, глубокомысленно кивал, подтверждая её слова, но чувствовалось, что он не слишком-то верит в чудодейственность стихов госпожи Филумены. Зато он добавил несколько мазков к портрету, поведав, что его высокопреосвященство выделяет определённую сумму на ежегодное издание сборников стихов известной поэтессы. Особенно тех, в которых прославляется он, его ближние епископы и, конечно же, государь Император, да живёт он вечно!

В конце ужина, когда от сытости накатывалось умиротворение и сонливость, супруги робко предложили мне послушать свои стихи. В глубине души я догадывался, что этим всё и закончится. Странно было бы купаться в заливе, кишащем акулами, и рассчитывать сохранить в целости все конечности. Так и с поэтами — воспользовавшись их гостеприимством, следует подумать о расплате. Что удивительно, тебя они не попросят прочесть им что-нибудь, хотя и сгорают от любопытства, выпытывая всю твою подноготную. А вот свои стихи — пожалуйста, сколько угодно. Но традиция есть традиция. Конечно же, согласился, чтобы не обидеть хозяев. Не то, чтобы я очень рассчитывал на их помощь и поддержку, но хоть какие-то знакомства в поэтическом обществе Вальяверде надо иметь.

Как и ожидалось, стихи Элиссы ди Бернабо изобиловали уменьшительно-ласкательными суффиксами. Собственно, все рифмы на них и строились. Складывалось впечатление, что вместо поэтических строчек в воздухе разливается патока, от которой медленно, но неотвратимо слипаются уши. У Джакомо, её супруга, стихи оказались такими же бедными, как и обычная речь. Ну, трудно требовать иногого от человека со скудным словарным запасом. Писал он басни. Наверное, думал, что является первопроходцем в этом искусстве, не догадываясь, что невольно утащил все сюжеты у некоего Орелла де Алетто, который жил около двухсот пятидесяти лет назад в маленьком поселении Урбизалья-Чедро на южном берегу. В то время не изобрели ещё типографскую машину и книги переписывали вручную. Я-то знакомился с ними в университетской библиотеке в Салуццо, а бедному ди Бернабо откуда знать о существовании предтечи? Конечно, он полагал, что всё придумал сам.

Слушая стихи, я вёл отчаянную борьбу со сном, который стремился поработить меня, и даже преуспел — досидел до конца, ни разу не клюнув носом и не зевнув. Потом откланялся и ушёл. На крыльце меня поджидал лакей-посыльный в цветах герцогини Кранг с приглашением на большой поэтический бал. Как следовало из краткой сопроводительной записки, встреча посвящалась безвременно покинувшему наш мир Ансельму де Турье, ожидалось присутствие известнейших меценатов и поэтов Вальяверде. И даже готовился один сюрприз для достопочтеннейшей публики.

Надеюсь, что этот сюрприз — я.

Возможность поглядеть сразу на всех поэтов Вальяверде нельзя было упускать, да и не для того я приехал в культурную столицу Империи, чтобы сидеть дома, пока все читают стихи. Утро следующего дня прошло в приятных хлопотах. Люка, истосковавшийся по работе, носился, как угорелый. Теодор лез нам под ноги, привлекал внимание и орал. Словно хотел сказать: «Одумайтесь люди, что вы делаете? Зачем уходить из тёплого уютного дома в неизвестность, где все толкаются локтями, где ненавидят друг друга и стараются кричать громче всех? Зачем вам это, люди?!» Следует признать, громкостью изложения своих мыслей он не уступал многим поэтам. Но я его не слушал.

Как это ни прискорбно, а поэт должен читать стихи. Когда-то, в самом начале творческого пути, это утверждение казалось мне весьма спорным. Ведь можно записывать тексты на бумаге, дарить друзьям и не только друзьям, издавать книги и продавать их... Ну, или дарить, это у кого что лучше получается. Но когда втягиваешься, начинаешь понимать — да, необходимо. Иначе зачем творить?

То чувство, с которым ты выходишь к толпе, которая замерла в ожидании, не сравнимо ни с чем. Вот многоголовая и многоглавая совокупность людей, имеющая общее название — слушатели, напряглась и притихла. Кто-то даже дыхание затаил. А ну-ка, заезжий (или привычный, давно знакомый) поэт, удиви нас! Увлеки нас в дебри своей фантазии, заставь нас плакать и смеяться, радоваться и горевать! Разбуди наше сострадание, подогрей нашу ненависть, развей нашу печаль, разожги нашу страсть!

И ты читаешь! И видишь, как толпа отвечает на твои слова — у кого-то слабее, у кого-то сильнее... А потом понимаешь, что жить без этого уже не можешь. Чтобы жить, ощущая в себе искру, которую заронил Господь, тебе нужно читать стихи.

Знаю случаи, когда поэты, лишённые возможности выступать перед слушателями, чахли, худели и даже умирали.

Поэтому я собрался. Оделся, как на аудиенцию к герцогине — пока что выбор платья был у меня крайне невелик. Пристегнул шпагу к перевязи и на быстрых санках, запряжённых гнедым жеребцом, отправился в особняк её светлости Алоизы фон Геммельдорф на большой поэтический бал, посвящённый памяти моего друга Ансельма де Турье.

[1]Шихта — смесь материалов (руда, металл, уголь, флюс и др.) в определенных пропорциях, идущая в плавку в металлургических печах.

Глава 6

поэт читал стихи

стихи прочитаны поэтом

первично слово или человек?

Теофил де Шато-Бонеми

из книги «Сто лет эраклейского верлибра»

К городскому особняку герцогини я добрался даже быстрее, чем в прошлый раз. Уж очень резвая попалась лошадь, а извозчик лихим посвистом разгонял суетящихся на улице прохожих. На крыльце я уже приготовился называть имя широкоплечим лакеям, но они пропустили меня беспрепятственно, видимо, имея на то соответствующий приказ. Следом за мной в широко распахнутые двери впорхнула стайка поэтесс в меховых шапочках без полей. Неразберихи добавляли болтушки-служанки, многие из которых попали в такое монументальное место впервые.

Снова я шагал через анфиладу, сопровождаемый раскрывшим рот Люка и свитой поэтесс, которые не осознавали, что оказались вблизи иногороднего гостя. Да, её светлость не скупилась и умела создать впечатление о богатстве старинного рода Кранг, который, если мне не изменяет память, отсчитывал время существования даже не от времён ранней Империи, как большинство дворян, а от поздней Республики и начала собирания разрозненных земель в единое, могучее государство. Мраморные колонны, лепнина под потолком, позолота, картины выдающихся художников прошлого и современности...

В конце концов, мы вышли в просторный зал, явно пристроенный к зданию в недавнее время. По крайней мере, так подсказывали мои познания в архитектуре — не сказать, чтобы очень глубокие, но отнюдь не поверхностные. Ну, не строили в те годы, когда создавался особняк герцогини, таких широких залов. Не умели добиваться необходимой жёсткости потолочных балок. Теперь-то конечно, благодаря изобретателю, нашедшему состав цементой смеси, а также тому мудрецу, кто догадался в незастывший раствор опускать стальные прутья, могут и не такое. Железобетон — одно из величайших достижений человечества. С точки зрения инженера, само собой. Поэт всенепременно назовёт что-то вроде верлибра или акростиха. Посредине виднелась приподнятая сцена с лесенками. Для выступающих поэтов, надо полагать. Вокруг неё уже слонялись приглашённые. Кто с пустыми руками, кто со стеклянным кубком, который взял здесь же с длинного стола. Некоторые оставались в гордом одиночестве, некоторые оживлённо болтали друг с другом. По характерным признакам, о которых я уже упоминал раньше, легко определить, кто поэт, а кто слушатель.

В дальнем конце зала, позади верёвочного ограждения, за которым наблюдало несколько дюжих лакеев с дубинками, тоже накапливался народ. Одетые победнее и попроще. Часто нечёсанные и неумытые. Городские мещане и даже чернь. Вот тут чувствуется, что её светлость не просто меценат, а умный меценат. Любовь простонародья никогда не помешает.

Я сделал неторопливый круг по залу, пригубил весьма недурного красного вина, потом выбрал себе местечко таким образом, чтобы видеть большую часть зала, и остановился.

Подпирая спиной колонну, я смотрел из-под полуприкрытых век на собравшихся поэтов. Любопытно, сильны ли они? Как покажут себя в предстоящем выступлении? Стоило ли из-за них покидать Сальгареду? Может, нужно было отправиться в тихую и уютную Каратену? Она и южнее, там мягче зимы, ярче вёсны... Правда, жителей меньше и с меценатами совсем беда.

Пока что выводы можно было назвать неутешительными. Большинство поэтов, явившихся по приглашению герцогини, составляли женщины от сорока и старше. Стройные и упитанные, ухоженные и не слишком, блондинки и брюнетки. Они шумели, отпуская колкости в адрес тех, кто находился в другом конце зала, и нахваливая стоявших поблизости. Ничего нового, если задуматься.

Но в толпе я заметил и полдюжины мужчин. Все при шпагах, одеты по столичной моде, не то что такой провинциал, как я. Возрастом далеко не юнцы, но и не дряхлые старцы. Среди них ярче всего выделялись двое.

Первый с гладко выбритым черепом идеальной формы, который отражал огоньки многочисленных свечей, словно зеркало. Он щедро расточал комплименты окружающим дамам, но взгляд его при этом оставался холодным и цепким. Второй, напротив, носил волосы до плеч. Его вьющиеся локоны, чуть тронутые сединой, безусловно гармонировали с серебряным шитьём перевязи и галунами, украшавшими камзол. Оба выглядели, как люди, умеющие обращаться с оружием. Я решил присмотреться к ним повнимательнее, а пока назвал мысленно Лысым и Кудрявым.

А гости всё прибывали. Некоторых из них я видел на похоронах Ансельма. Например, черноволосого толстячка с хвостиком засаленных волос, шагавшего ко мне в окружении разношёрстной стайки сподвижников и поклонников. Какой-то он был весь неопрятный, затёртый, несмотря на изначально добротную одежду и изобилие золотого галуна на груди. Люди, сопровождавшие его, тоже выглядели как бродячий цирк, не получивший платы за последний месяц представлений. Они вызывали жалость и желание накормить, умыть, приодеть...

— Честь имею рекомендовать себя! — торжественно провозгласил толстяк в галуне. — Рикардо Пагано собственной персоной! Придворный поэт барона фон Ульф и его супруги.

Ах, вот ты какой, Рикардо Пагано!

Шпаги у него не наблюдалось, следовательно, ди Бернабо не выдумали — поэт из простонародья. Кое-кто берёт на себя смелость утверждать, что именно на них зиждется настоящая поэзия. Они привносят нечто новое, здоровое, не испорченное. Весьма спорно. Ибо нельзя привнести нового, не изучив старое, а какие возможности у сына простого горожанина? Разве соизмеримы они с дворянскими?

— Квентин де Грие, — представился я. — Прибыл в Вальяверде недавно по приглашению её светлости Алоизы фон Геммельдорф.

— Я слышал о вас! — улыбнулся Рикардо. — Вы дружили с Ансельмом де Турье.

— Он был на кладбище... — шепеляво проговорил маленький старикашка в бордовом берете.

А ведь я их там видел! То-то этот ходячий балаган сразу показался мне знакомым.

— Да, я был дружен с покойным.

— Весьма сожалею, — вздохнул Рикардо. — Поэзия Империи понесла невосполнимую утрату!

— Да, — кивнул я. — Невосполнимую.

Моё внимание привлёк широкоплечий мужчина в белоснежном атласном камзоле и сорочке с отложным воротником, появившийся у входа в зал. Вот уж в чьём благородном происхождении сомневаться не приходилось. Гордо вздёрнутый подбородок, прищур ледяных глаз, тёмно-рыжие волосы зачёсаны назад, подобно львиной гриве. Казалось, он весь сиял, как начищенный дублон. Не потребовалось особо напрягаться, чтобы понять — это и есть Малькольм Солнцеликий.

— Это Малькольм Солнцеликий! — проследил за моим взглядом Рикардо. — Он — гениальный поэт!

Какое счастье, что в Вальяверде стихотворцы ещё не разучились признавать чужие заслуги. Значит, не всё потеряно.

— А это — Филумена ди Аброджо! — Мой непрошеный помощник указал на полную высокую даму, вошедшую следом за Малькольмом.

Вокруг неё тоже суетилась свита — добровольные сопровождающие из числа поэтов только мешали двум служанкам снять с Филумены длинный лазоревый плащ с пелериной, плотный капор, закрывающий от ветра всё лицо, и надеть широкополую шляпку с бумажными цветами.

— Она тоже гениальный поэт? — шепнул я, наклонившись к Рикардо, но ответа получить не успел, хотя, судя по тому, как дёрнулась его щека, высказывание моё показалось ему весьма спорным.

На возвышение поднялся уже знакомый мне Майлз фон Гракк — подтянутый, щеголяющий выправкой и шпагой с вычурным эфесом. Он набрал побольше воздуха в грудь и провозгласил:

— Её светлость Алоиза фон Геммельдорф, герцогиня Кранг!

Следует признать, своды залы создавал настоящий мастер. Акустика получилась великолепная. Нет, конечно, у Майлза глотка лужёная (явно в армии послужил, гоняя новобранцев), но звук распространился идеально для столь широкого и высокого помещения. Мои первоначальные опасения, что поэтов не услышат уже в десятом ряду толпы, развеялись сразу и навсегда. Здесь, чтобы тебя не расслышали, надо шептать, прикрывая рот ладонью.

Отзвуки голоса управляющего ещё дрожали в воздухе, когда распахнулась ещё одна дверь — боковая. Связанная, очевидно, с покоями герцогини крытой галереей. Оттуда вышла её светлость, величественная и прекрасная, как богиня древности. Несмотря на возраст, который она не скрывала, Алоиза фон Геммельдорф в мгновение ока затмила всех присутствующих дам. Она проследовала, улыбаясь и отвечая на приветствия, к креслу с высокой спинкой, и уселась. Две служанки немедленно расправили её юбки, подставили под ноги бархатную подушку и замерли чуть позади, готовые исполнить любое желание.

— Почтеннейшие гости её светлости! — продолжал Майлз. — Господарь Йохан Ванукович, бан Пшичинский! — В дверях появился высокий господин с лягушачьим ртом и обвислыми щеками, одетый в короткий, точно «подстреленный» дублет с меховой опушкой. Он встал по правую руку от герцогини. — Благородные бароны Грета фон Ульф и Ганс фон Ульф из Нореборга! — Всё, как я и представлял. Невысокие, носатые. Рыжие, но наполовину седые. Супружеской чете фон Ульфов было хорошо за пятьдесят. Ганс надел серебряную баронскую корону — тонкий обруч с одним зубцом. На груди его жены — серебряная цепь с крупными звеньями. Больше никаких украшений. Бароны, взяв по кубку с подноса застывшего столбом лакея, двинулись по кругу, здороваясь и беседуя с поэтами. — Госпожа Кира Минутолло из Кадельяно! — А вот тут я был вынужден признать ошибку. Когда слушал рассказы Юнкуса и ди Бернабо, почему-то представлял вдову банкира толстой пожилой особой, одетой в безвкусный, но вызывающе роскошный наряд. Оказалась же она бледной и худосочной брюнеткой в чёрном платье с единственной брошью на груди — роза из рубинов и изумрудов. Интересный типаж. Вся от макушки до пят грустная и загадочная. Наверное, поэты, прикормленные при её дворе, читают стихотворения исключительно о несчастной любви, разлуке и смерти на чужбине. — Его высокопреосвященство Ферондо ди Тракатто!

И появился кардинал Вальяверде. Невысокий, упитанный, с пухлыми щёчками и остроконечной седой бородкой. Он благословил всех присутствующих знаком Спасителя и умильно улыбнулся. Я никогда не относил себя к бунтовщикам, выступающим против церкви и власти, но его преосвященство мне сразу не понравился. Судя по слащавому выражению лица, ханжа и притворщик. На людях проповедует смирение и аскетизм, а потом в личных покоях объедается жирной свининой, запивая вином. Хотелось бы ошибиться в оценке, но я, себе на беду, слишком хорошо знаю людей. И лицемеров вижу насквозь, будь они в домотканой рубахе или алой кардинальской шапочке.

Празднество началось. Всё должно идти своим чередом, даже если находится кто-то, раздражённый этим движением.

Слово взяла герцогиня. Её голос разносился по залу, конечно, не так раскатисто, как у Майлза, но, тем не менее, напрягать слух не приходилось. Её светлость говорила о величии духа безвременно ушедшего от нас поэта, о его мастерстве, о глубине и тонком лиризме стихов. Я знал Ансельма больше пяти лет, но как-то не задумывался, что дружу с таким идеальным человеком. Никаких недостатков, одни лишь достоинства. Покровитель бедных, обиженных и голодных. Мудрый наставник юных поэтесс... Ну, тут я возразить не мог, зная неудержимую тягу моего друга к особам противоположного пола. Наверняка он окружил себя ученицами, с которыми делился тайнами стихосложения днём и ночью. Думаю, чаще ночью.

Алоиза фон Геммельдорф вспомнила о виртуозном владении покойным лютней. Что да, то да. Играл он отменно, на мой взгляд, что составляло все годы дружбы основу моей зависти. Белой зависти, конечно, ибо глупо завидовать дару, полученному от Господа. Кому-то он даёт, а кому-то — нет. Сомневаться в Божьем промысле — грех. Его нужно просто благодарно принимать.

Я считаю, что Господь даровал каждому человеку какую-то особую способность или, как говорили в древности, талант. Те, кого мы сейчас считаем бесталанными, просто не сумели разглядеть его в себе. Вот для чего нужны настоящие наставники. Не университетские профессора, которые тупо вдалбливают в головы студентам накопленные человечеством знания, а наставники — те, кто направляет на путь познания, учит учиться. У некоторых людей просыпается несколько талантов одновременно. Вот, как у Ансельма — умение писать прекрасные стихи и умение петь, подбирая к ним музыку.

Задумавшись, я пропустил окончание торжественной речи её светлости. Но, полагаю, она призвала собравшихся почтить память Ансельма де Турье чтением стихотворений. Ну, и пением, само собой. К возвышению тут же подтянулись стайки поэтов. Они держались кучно, свои жались поближе к своим. На чужих смотрели волком. Майлз фон Гракк при поддержке троих помощников руководил сложным порядком выхода чтецов. Очевидно, у них существовала какая-то сложная и даже научно обоснованная система, которую я не сумел постичь с первого взгляда. Кому-то помогали взойти на сцену, кого-то решительно оттесняли. У поэтов, жаждущих славы, начали разгораться жаркие споры с распорядителями и между собой. Причём все старались не мешать выступающим. Споры шёпотом — это отдельное зрелище. Выпученные глаза, яростная жестикуляция, выразительная мимика и бесшумное шевеление губ. Конечно, с моего места бесшумное — они-то друг дружку слышали.

Как обычно, в первую очередь выпускали поэтов послабее. Что называется, на разогрев публики. Обычно я их почти не слушаю. Какой смысл? Дело в том, что мой опыт подсказывает — в любом месте Империи не слишком умелые или же неопытные поэты пишут похожие тексты. Это звёзды создают ни с чем не сравнимые произведения искусства, а широкая масса, в силу низкого словарного запаса, отсутствия навыков правильного стихосложения, слабого владения поэтическим инструментарием, выражает мысли одинаково. Ну, чтобы было понятнее... Одного университетского профессора можно отличить от другого по манере излагать свои мысли, строить фразы, использовать заковыристые словечки, а одного крестьянина от другого — нельзя.

И, тем не менее, поэты старались вовсю. Читали громко и выразительно. В зале начала накапливаться та особая аура, присущая лишь местам, где звучат поэтические строки. Сердца начинали биться в унисон. Дыхание, впрочем, как и сердцебиение, учащалось. Поэты впадали в состояние, близкое к трансу, а слушатели, сколь скептически они ни были бы настроены изначально, не отставали от них.

Я заметил своих соседей. Ди Бернабо, вместе с полудюжиной других поэтов, спорили с компанией, окружавшей Рикардо Пагано. Чуть в стороне стоял Малькольм Солнцеликий. С усмешкой превосходства он наблюдал за склоками прочих поэтов. Мне на мгновение стало жарко — неужели и я так же высокомерен и терпеливо снисходителен? Жаль, своего лица не увидеть без зеркала. Рикардо со своими приспешниками победил и поднялся на сцену первый. Что ж, послушаем... Мой новый знакомый читал уверенно, громко. Помогая себе взмахами руки. Он отмерял ритм, как опытный дирижёр. Но текст... Через несколько катренов я пришёл в ужас. Если этот автор входит в число лучших стихотворцев Вальяверде, то отсюда нужно бежать, сломя голову. Сбои размера и ритма, ужасающие своей банальностью рифмы, ко всему прочему, по большей части, глагольные. Это же ужас! Мне захотелось покинуть гостеприимный зал. В других городах, где мне доводилось побывать на поэтических состязаниях, участников приходило гораздо меньше, но уровень... Свивших гнездо в Вальяверде поэтов там допустили бы лишь постоять у входа, но никак не на сцену.

Рикардо сменил другой поэт. На этот раз тощий, будто измождённый болезнью, юноша с горящим взором. Его стихи показались мне ещё хуже. За ним вышел старичок с обветренным лицом — типаж вышедшего на покой морского волка. Голос его гремел, словно призывая к бою абордажную команду галеона. Эх, если бы он растратил свой напор на то, чтобы правильно расставить ударения в строчках! Потом визгливая старушка с бессмысленными четверостишиями, претендовавшими, по всей видимости, на сатиру. И снова перескок с ямба на дактиль в пределах двух соседних строк.

У меня начала болеть голова. Голоса поэтов и их потуги на творчество втискивались в височную кость, как зазубренный костыль.

Но слушатели, казалось, ничего не замечали. Понятно, что поэты, толпящиеся у сцены, просто никого не слушали. Их главной заботой оставалось — отстоять своё право и не упустить очереди на выступление. Отчитавшие стихи утирали пот, освежались холодным вином, которое не иссякало в высоких кубках, расставленных на столах. Меценаты — ну, по крайней мере, те, кого я отыскал взглядом в толпе — одобрительно кивали, неторопливо беседуя либо друг с другом, либо с поэтами, которые выглядели более солидно и уверенно. Но чернь в дальнем конце зала и многочисленные дворяне, вкупе с обеспеченными горожанам, получившие доступ в толпу творцов, пребывали в совершеннейшем восторге. Рукоплескали, поддерживали выступающих одобрительными возгласами, хотя, на мой взгляд, должны были давно закидать их гнилыми яблоками и тухлыми яйцами...

— Господин де Грие... — Я поднял глаза. Рядом стоял один из подручных Майлза фон Гракка. — Господин де Грие, ваш выход — следующий.

Вспышка радости мгновенно сменилась растерянностью. Я же не готов! Увлёкся изучением поэтских типажей и забыл повторить приготовленные загодя стихи. Они-то и сейчас лежат у меня за пазухой, переписанные ровным почерком, а толку? Я шагал за распорядителем и лихорадочно соображал — с чего же начать? У самой сцены я перехватил негодующие взгляды Лысого и Кудрявого. В чём дело? А! Скорее всего, поэты думали, что сейчас их черёд. А тут влез какой-то незнакомец, пользующийся благоволением меценатов. Несправедливо и подло.

Но, взбежав по ступенькам, я тотчас же забыл о недовольных поэтах.

В те мгновения, когда ты читаешь свои стихи, всё остальное отодвигается на задний план. Нет ничего и нет никого. Только ты и стихи. Они идут из тебя, как дождь из тучи, как пар от пашни, как сияние от солнца. Становится понятно, почему некоторых поэтов приходится силой стаскивать со сцены.

Конечно, важны ещё и слушатели. Бывает, твои слова падают, как капли дождя на стекло и отскакивают, собираясь где-то внизу в жалкие лужицы. Пытаешься пробить броню отчуждения, и не получается. От этого становится больно, будто тебя оставили на несколько часов на морозе привязанным к столбу. Для себя я так и называю таких слушателей «отмороженными». Иное дело, когда люди слушают тебя с радостью и любовью. Тогда они — не стекло и не гранит. Они — пашня, впитывающая твои слова-дождинки. И тогда в душе поэта вызревает уверенность, что он трудился не зря, а радость и любовь он возвращает сторицей.

Вот сейчас мне как раз достался такой слушатель.

Отдача от толпы была такой мощной, что я ощутил подобие эйфории.

Три стихотворения, написанные мной ещё в Сальгареде, упали на благодатную почву.

Помня священное правило — наглеть нельзя, — я покинул сцену под рукоплескание дворян и черни. Часть поэтов, насколько я успел заметить, усилием воли возвращаясь на бренную землю, присоединилась к ним. Другая часть угрюмо молчала. Сквозь аплодисменты пробился негромкий голос герцогини:

— Браво! Браво, господин Квентин де Грие!

Окрылённый, я покинул сцену, казалось, не касаясь подошвами ступенек. Сделал пару шагов...

— Да что ж это такое, милостивый государь?! — Чья-то пятерня вцепилась в мой рукав. — Прекращайте калечить людей!

Прямо в лицо мне уставился Лысый. Запоздало я сообразил, что отдавил ему ногу. Но, спрашивается, какого дьявола его нога делала на моём пути?

— Не нужно разбрасывать свои ноги направо и налево, — звенящим шёпотом ответил я. — Конечно, если не намерены лишиться их навсегда!

— Что? — Лысый побледнел до самой макушки. — Да я вам уши обрежу!

— Не порежьтесь о свой ножичек, когда будете пытаться!

— Что за наглец! — мой противник схватился за шпагу.

— Не здесь, господа, не здесь... — зашипел Кудрявый, стоявший тут же. — Ну, не на глазах же её светлости?

Лысый вскинул подбородок.

— Угодно ли господину из Сальгареды поговорить в сторонке?

— Господин из Сальгареды может поговорить где угодно и с кем угодно!

Во мне начала закипать ярость. Совершенно очевидно, что эти два удальца подстроили всё нарочно. Самая обычная зависть. И желание отомстить заезжему поэту, обошедшему местных. А постойте-ка! Не то же самое произошло и с Ансельмом? Сэккет ди Панго утверждал, что нападавших было двое. Вдруг, Лысый с Кудрявым действуют слаженно и не в первый раз? Подставился под нанесённую обиду, разыграл оскорблённого, вызов, дуэль... И всё. Нет больше соперника. И смерть Ансельма на их счету далеко не первая... Но если им легко удалось провернуть своё дельце с моим другом, владевшим шпагой с грехом пополам, то в моём лице их ожидает пренеприятнейший сюрприз.

— Соизволите отойти поговорить? — спросил я, издевательски улыбаясь.

— С удовольствием! — ответил Лысый.

Мы гуськом прошагали в дальний угол зала. Здесь не было почти никого, за исключением стайки пожилых поэтесс. Впрочем, «пожилых» — слишком мягко. Таких у меня на родине называют — «божий одуванчик». Они оживлённо болтали и сыпали строчками из стихов, но складывалось впечатление, что друг друга не слышат. На сцену они не рвались. Им и так хорошо.

— Что ж, господин выскочка! — Лысый расправил плечи и выпятил подбородок. — Вы что-то хотели мне сказать?

— Хотелось бы для начала узнать ваше имя, господин задира!

— Нуто ди Поцци!

— Квентин де Грие к вашим услугам!

— Не нужны мне ваши услуги.

— А что же вам нужно?

— Возможно, публичные извинения, — вмешался Кудрявый, — помогли бы сгладить размолвку...

Лысый зыркнул на него, прожигая взглядом.

— Никаких извинений!

«Красиво работают, — подумал я. — Слаженно!»

Сказал:

— Не вижу размолвки. Налицо явное желание позвенеть сталью.

— Если вы не струсите! — воскликнул ди Поцци.

— Я давно забыл, что такое страх. А как магистрат Вальяверде относится к дуэлям?

— Всё-таки боитесь!

— Просто не хочу угодить за решётку по пустячному делу.

— По пустячному?! — Лысый замахнулся, намереваясь дать мне пощёчину. Кудрявый повис на его руке. — Ах, по пустячному!

Рукоятка кинжала так привычно легла в ладонь.

— Если вы, господин ди Поцци, будете пытаться свести спор к банальной драке, то получите фут хорошей стали в кишки, — медленно и раздельно произнёс я. — Поверьте, вам её не переварить. Хотите предложить дуэль? Предлагайте.

— Я вызываю вас!

— Отлично. Согласно дуэльного кодекса Империи, вы вправе выбрать вид оружия.

— Извольте! Шпага!

— Принято. Я выбираю вид дуэли — до смерти одного из противников!

Лысый моргнул, сжал зубы. Видимо, не ожидал от меня такой прыти. Но смолчал. Зато его друг растеряно произнёс:

— Но повод для поединка слишком мал, чтобы выбирать...

— А мне так хочется! Может, вы нанесли мне жесточайшее оскорбление, не дав послушать стихи госпожи Филумены ди Аброджо? — Я кивнул в сторону сцены, где как раз возвышалась монументальная поэтесса в широкополой шляпе с бумажными цветами. — Нет, только смерть избавит меня от душевных мук!

Они переглянулись.

— Хорошо! — взмахнул кулаком ди Поццо. — Я принимаю ваши условия.

— Тогда время и место за вами!

— Сад Тысячи Вздохов у водонапорной башни. На рассвете.

— Вы приезжий... — заметил его приятель. — Сможете найти?

— Я — приезжий, но мой слуга — здешний уроженец. Он проведёт меня.

— Хорошо. Кто будет вашим секундантом?

— У меня слишком мало знакомых в Вальяверде. Разве что... Джакомо ди Бернабо.

Оба поэта выпучили глаза.

— Вас что-то не устраивает? — спросил я.

— Нет-нет... — поспешил ответить Лысый. — Всё устраивает.

— Итак, на рассвете в Саду Тысячи Вздохов?

— Истинно так.

— Вашим секундантом будет, несомненно, господин...

— Уго де Понсак, — поклонился Кудрявый.

— Тогда до встречи.

Я развернулся и пошёл к выходу. Конечно, стоило задержаться и послушать хотя бы лучших поэтов. Того же Малькольма Солнцеликого, о котором мне столько рассказывали. Или Горана Лежича. Ещё один человек-загадка. Я знал, что в Пшичине всегда много поэтов, но редко кто из них писал в манере, принятой на остальной территории Империи. Тем более, никто не выезжал, чтобы поражать своим творчеством публику Вальяверде или любого другого большого города. Самодостаточные они все. Даже пословицу придумали — в Пшичине родился, в Пшичине пригодился.

Отыскав взглядом Люка, стоявшего с моим плащом, я кивнул ему — мол, пойдём. Вскоре морозный воздух ночного Вальяверде слегка остудил меня. Трезво рассудив, я пришёл к выводу. Даже если бы Лысый и Кудрявый не попытались затеять ссору, то начать следовало мне. Уверенность, что утром мне предстоит скрестить шпагу с убийцей Ансельма, выросла и окрепла.

Глава 7

Свернуть нельзя,

Твоя стезя

Не на бумаге.

Приходит час

И снова нас

Рассудят шпаги...

Малькольм Солнцеликий

из книги «Ночной полёт»

Снег похрустывал под сапогами. Мы с Люка вышли загодя, чтобы не было потом стыдно — опоздал, мол, заезжий поэт на дуэль. Кстати, больше всего в жизни не люблю опаздывать. Мне кажется, отсутствие пунктуальности — самый страшный грех. Вечером я покинул гостеприимный зал герцогини раньше других поэтов. Уж если утром предстоит драться, то следует хорошенько отдохнуть и выспаться. И, само собой, поупражняться со шпагой в руке. Обычно я уделяю фехтованию каждый вечер не менее получаса, но путешествие в самобеглом дилижансе и последующие события, ознаменовавшие моё прибытие в Вальяверде, как-то выбили из колеи, нарушили привычный ритм жизни. Нужно восстановить навыки, хотя бы частично, чтобы после горько не жалеть.

Пока Люка готовил лёгкий ужин, я повторил несколько связок — выпад-защита, выпад-ремиз[1], защита-выпад. Хорошенько размял кисти. Даже не запыхался, чего исподволь опасался, ведь если не заниматься с клинком постоянно, начинаешь обрастать жирком и теряешь лёгкость. Оказалось, что в моём доме очень удобный внутренний двор, куда можно попасть через чёрный ход. Достаточно просторный, чтобы не цеплять шпагой ограду, защищённый от ветра и чужих взглядов.

Работа с оружием, как обычно, пробудила голод, но я не позволил себе объедаться на ночь. Тяжесть в желудке чревата плохим сном и недостатком отдыха. От вина тоже отказался. Выпил слабого чая, щедро сдобренного мёдом. Это хорошо, это полезно. Заодно приказал слуге выглядывать возвращение соседей. Нужно ведь поговорить с ди Бернабо — не соблаговолит ли он сыграть роль моего секунданта.

Они явились не слишком поздно, за час до полуночи. Я отправился поговорить с Джакомо. Старикашка меня разочаровал. Узнав, что от него требуется, заюлил, завилял, будто я пытался подвести его под смертельную опасность. Казалось бы — что тут такого? Быть секундантом на дуэли почётно и необременительно. Но ди Бернабо отказался наотрез, несомтря на уговоры. Да, мне пришлось просить его, несмотря на злость, возникшую после первых же уклончивых ответов. Ну, почему? Лень? Трусость? Хитрость? Может имя Нуто ди Поцци отпугнуло пожилого поэта? Жаль, что я не успел получше выяснить, кто есть кто в местном сообществе стихотворцев.

Далеко идти не пришлось. Сад Тысячи Вздохов раскинулся на небольшом треугольном островке приблизительно в миле от моего дома. Шагая, я всё время думал не о дуэли, а о том, почему же тысяча вздохов? Название не слишком обычное для Империи. Это южные соседи любят цветастые и велеречивые наименования. Подданные императора — да живёт он вечно! — предпочитают говорить коротко и по существу, без излишней поэтичности. Как профессиональный поэт, я их вполне понимаю. Как говорится, делу время, а потехе час.

Люка сказал, что сад назван так из-за стоящей рядом водонапорной башни. Я удивился и не поверил, но виду не подал. Слова слуги казались сущей выдумкой. И лишь приблизившись, я понял, что он таки прав.

Громадные очертания водонапорной башни проступали сквозь предрассветный мрак благодаря свечению нескольких фонарей из всё той же слизи аксолотля. Штуки четыре понизу и два — на самом верху. Зачем? Нет, я конечно, слышал, что в Вальяверде популярны монгольфьеры, но не летают же они на такой малой высоте, что способны зацепить пусть и здоровенную, но всё же не упирающуюся в небеса башню? Впрочем, это рассуждения, никому не интересные.

Вблизи башня поражала размерами. Я бывал в разных городах Империи, но вынужден признать — Вальяверде великолепен во всём. Всё здесь делается с небывалым размахом. Водонапорка устремлялась ввысь футов на пятьдесят, хотя обычно строили до тридцати. Вместительный бак мог питать централизованное водоснабжение какого-нибудь провинциального городка целиком. Интересно, как его наполняют? Если бы мне, как инженеру, предложили решить эту задачу, я остановился бы на винтовом насосе с приводом... Ну, можно, конечно, от колеса, увлекаемого лошадьми или ослами, но лучше всего — паровая машина. Такая же по принципу действия, как в дилижансе, но раз в пять-шесть мощнее.

От паровой машины стоял бы шум, мешавший спать нескольким окрестным кварталам. Но приблизившись к башне почти вплотную, я услышал только глубокие горестные вздохи, которые вполне оправдывали название примыкающего сада. В бледном свете луны и отсветах фонарей на белом льду одного из рукавов Дора-Пьяве отчётливо выделялась длинная чёрная полынья. Как недавно вырытая могила. Из воды уходила в сторону башни труба диаметром почти в два фута, рядом с ней гладь реки шла рябью и вспенивалась. Предполагая какой-то необычный механизм, установленный на глубине, я шагнул ближе. Ну, любопытно же... И тут обратил внимание, что полынья огорожена решёткой с частыми прутьями. Что-то наподобие вольера для зверей в зверинце — в наших городах всегда любили содержать диких зверей из дальних стран и показывать их обывателям за небольшие деньги.

Решётка охватывала полынью, прутья уходил в воду, а сверху конструкция перекрывалась густой сетью из пеньковых канатов в руку толщиной. Вдвойне любопытно!

Я остановился, прислушиваясь и вглядываясь в полынью, которая казалось бездонной, как проливы у северных островов. Несколько мгновений она просто играла бликами. Рябь, отражая свет, разбрасывала его в разные стороны. Потом поверхность воды рядом с уходящей в пучину трубой вспучилась. Появилась круглая и гладкая голова. Огромные глаза навыкате, толстые надбровные дуги, маленькие заострённые уши, прижатые к черепу. Существо широко открыло ноздри маленького почти не выступающего носа и втянуло морозный воздух. Послышался горестный вздох.

Ундина!

Вот оно что!

Вновь градостроителям Вальяверде удалось меня удивить. Поймать этих странных существ и приставить на службу в городское водоснабжение — просто изумительное решение!

Ундины управляют водой так же, как огненные саламандры пламенем. Могут создавать течения и водовороты, собравшись в стаю, запросто затащат корабль на рифы. Зачем? Они хищники. Обычно питаются рыбой и моллюсками, но не прочь отведать и мяса теплокровных. К счастью, их осталось не так много, да и живут ундины вдалеке от торговых путей.

Вслед за первой из воды показалась вторая голова. Снова послышался вздох. Затем третья и четвёртая.

Теперь мне стало ясно всё. Ундины живут здесь. Они создают ток воды в трубе, заполняя ёмкость на верху башни. Очень удобно, хотя и необычно.

— Идёмте, хозяин... — Люка опасливо переминался с ноги на ногу. — Нехорошо тут стоять.

— Это почему же?

— Злые твари.

— Так не суй пальцы через решётку.

В чём-то мой слуга прав. Ундины злы и плохо приручаются. Неизвестному укротителю пришлось, должно быть, немало потрудиться. Пожалуй, легче акул научить выполнять команды. Вот только акулы не могут создавать течения по своему желанию.

— Нет, я пальцы не сую, — отвечал Люка. — Я их даже палкой трогать не хочу! — Он взмахнул тяжёлой тростью, которую всегда брал, выходя их дома, чтобы отгонять собак и, если что, отбиться от возможных грабителей или просто озорников. — На них смотреть — дурная примета! А особенно когда они на тебя смотрят! Ух!!!

Словно уловив смысл его слов, ундины одна за другой вздохнули, набирая побольше воздуха, и скрылись под водой.

— А воду пить, которую они по трубам гонят, не дурная примета?

Люка смутился, пожал плечами, почесал затылок.

— Не, ну то ж вода... А то сглаз. Вот!

И ведь ничего не возразишь — то вода, а то сглаз.

— Ладно, веди! Далеко ещё?

— Сейчас по мосточку и пришли! — слуга указал на круто выгнутый мост, переброшенный через протоку в сотне шагов от полыньи с ундинами. — Потом вернёмся чуток...

Я прибавил ходу. И без того задержались, рассматривая водных элементалей. Кстати, не странно ли, что в природе то и дело попадаются живые существа, обладающие определёнными сверхспособностями. А вот люди лишены этих свойств. Несправедливо...

А вот и они. Ну, то есть, люди.

Из темноты выступили четыре фигуры в плащах.

Я ожидал увидеть двоих. Но, если задуматься, ничего непредсказуемого. Видимо, обо мне навели справки и решили для надёжности заручиться поддержкой.

Блеснули четыре клинка.

— Господа! — воскликнул я, стараясь придать голосу безмятежность. — Хорошо же поэты Вальяверде чтут дуэльный кодекс! Не стыдно?

Они молчали. Может быть, в самом деле, испытывали стыд? Хотя вряд ли...

— Люка! — повернулся я к слуге. — Уходи! Это не твой бой.

— Я с вами, хозяин! — отозвался честный малый, перехватывая поудобнее свою трость.

— Люка! — терпеливо повторил я. — Беги! Сообщишь констеблям, что здесь произошло.

— Нет, так не пойдёт... Вас убивать будут, а я — беги...

— Ну, что с тобой делать!

Я вытащил шпагу из ножен. Снял и отбросил перевязь, чтобы не мешала. Пускай их четверо, мы ещё поглядим, кто кого. Думали меня удивить? Ничего, у меня тоже найдётся парочка сюрпризов. Усмехнувшись, я перебросил шпагу в левую руку. Мне так даже удобнее. Иной раз быть левшой выгодно. В дуэлях один на один я старался не использовать преимущество, полученное при рождении. Нечестно. Но сейчас меня собрались просто убить, подло и предательски. Следовательно, для защиты хорош любой способ. Правой рукой я вытащил кинжал из ножен, закреплённых на поясе за спиной. Длинный, почти полтора фута. Его можно считать короткой шпагой.

— Люка!

— Да, хозяин!

— Намотай мне плащ на правую руку. Нет, не плотно, пусть свисает...

И тут убийцы решили, что дали мне достаточно времени на подготовку. Они кинулись в атаку все разом, пытаясь использовать численное преимущество. Да, пожалуй, только в этом заключалась их надежда на успех — напасть на меня сразу с четырёх сторон. В те мгновения, когда они бежали через освещённую луной поляну, я заметил чёрные полумаски, скрывающие лица. Даже в этом негодяи проявили трусость!

Потом стало некогда рассматривать противников. Бой есть бой.

Я взмахнул рукой, позволив плащу наполовину развернуться перед самым носом у крайнего справа брави. Тот отшатнулся, и я нанёс укол снизу вверх, в грудь. Попал, но всего лишь ранил, судя по яростным ругательствам. Умирающие так не кричат.

Как бы то ни было, но благодаря своевременному манёвру, я сумел выгадать с позицией. Теперь лицом к лицу со мной стоял лишь один убийца, словно живым щитом закрывая от остальных. Отразив секундой его выпад, я контратаковал, целя в колено. Снова попал. Брави охнул и зашипел, как рассерженный кот.

— Сзади! — раздался голос Люка.

Снова взмахнув плащом, я отпрыгнул и оглянулся. От моста бежали ещё двое. Те же неброские одежды, чёрные полумаски, шпаги в руках. Как хорошо, что убийцы не догадались взять хотя бы один арбалет. Или сохранили остатки чести, или понадеялись на численный перевес. В чём-то они правы: при раскладе шесть к одному я — покойник в любом случае. Сейчас главная задача — подороже продать свою шкуру. Чем больше врагов я утащу с собой, тем крепче запомнят местные, что охотиться на гостей из Сальгареды вредно для здоровья. Но всего лишь одна стрела с расстояния десятка шагов могла бы решить исход боя ещё до его начала. Или пуля из пистолета, если, конечно, они обнаглели окончательно и не боятся привлечь констеблей грохотом выстрела.

И тут Люка совершил самоотверженный, хотя и бесполезный поступок. Размахивая тростью и выкрикивая бессвязные угрозы, он кинулся навстречу тем брави, что хотели напасть с тыла. На несколько мгновений ему удалось огорошить и даже напугать их. Убийцы расступились и попятились. Один попытался закрыться шпагой от падающей на голову тяжёлой деревяшки. Глупо. Очень глупо. Клинок хрустнул и переломился у самой крестовины. Люка издал торжествующий вопль, но в это время второй брави воткнул шпагу ему в живот.

Ну, хорошо... Меня они хотели убить. Но безвинного слугу-то зачем?

Погасив вспышку ярости, которая грозила необдуманными шагами, я преобразовал её в холодную злость. Так и только так можно справиться. Пусть не победить, но уйти достойно.

Нажатие кнопки на рукояти кинжала превратило клинок в трезубец. Когда-то я отсыпал мастеру золотых монет едва ли не по весу оружия.

Защита в сексту.

Выпад!

Шпага достигла цели, проткнув брави горло. Захлёбываясь собственной кровью, он рухнул на колени, а потом завалился на бок, пытаясь в агонии зажать ладонью рану.

На оставшихся смерть товарища совсем не повлияла. Точнее, только раззадорила. Они снова попытались взять меня в кольцо. Шпагу ближайшего я поймал в зубцы кинжала-ловушки, увёл в сторону и вверх, ткнул шпагой в бок, но клинок скользнул по рёбрам. Несколько мгновений, я закрывался брави, как живым щитом, а потом сильно толкнул на сообщников. Они упали, словно кегли после удачного броска.

Но воспользоваться преимуществом не удалось — подоспел тот, кто заколол Люка. Лишившийся шпаги убийца бежал наравне с ним, размахивая кинжалом. То ли они оказались опытнее, то ли я слегка устал, но под градом ударов, учитывая опасность нападения сбоку — брави с кинжалом очень умело маневрировал, — я начал отступать. Завяз в глубоком снегу. Пропустил лёгкий укол в левое плечо. Совсем незначительная рана, но если таких будет ещё две-три, мне конец. Я всегда трезво смотрел на жизнь и не питал иллюзий по поводу своей выносливости.

Несколько рубящих ударов пришлось парировать плащом, обмотанным вокруг предплечья. Пока что плотная ткань выдерживала, хотя вряд ли я когда-то смогу использовать его, как одежду. Ну, разве что решусь просить милостыню на паперти...

Господи, ну о чём я думаю, когда четыре шпаги и кинжал стараются отведать моей крови?

Брави попытались прижать меня к речному берегу прямо напротив полыньи с ундинами. Показалось мне или нет, вздохи магических существ стали чаще и... сладострастнее, что ли. Ну, конечно. Они же плотоядные, запах свежей, тёплой крови должен пробуждать голод.

Поймав шпагу ближайшего брави на крестовину своей, я вновь нажал кнопку на рукояти кинжала, превращая его в обычное оружие, и вбил клинок в глаз врага. Разжал пальцы, не теряя времени на высвобождение, и кинулся вперёд, врезавшись плечом в грудь одного из них, самого высокого, а второго отогнав широким рубящим ударом. Сталь обожгла левый бок. Плевать! Главное — прорвать кольцо! Любой ценой.

И у меня получилось. Несмотря на три новых пореза, я выскочил на пространство, дававшее свободу манёвра. Правда, ощущал себя подобием загнанной лошади. Брави выглядели гораздо свежее и по-прежнему сохраняли преимущество в силе. Три шпаги и кинжал против одной моей шпаги.

Ничего...

Пока стою на ногах, не сдамся. Что может быть лучше для дворянина, чем смерть в бою?

— Ну, давайте, идите сюда! — прохрипел я пересохшим горлом, поднимая шпагу в «подвешенную» позицию.

Брави шагнули было вперёд, но неожиданно для меня остановились. В их движениях появилась неуверенность. Что за трусы? Четверо на одного...

И тут я заметил краем глаза движение справа. Новая опасность? Повернулся рядом со мной стоял человек со шпагой наизготовку, остриё нацелено в моих врагов. А слева? И слева тоже. Не узнать их даже в свете луны я не мог. Лысый Нуто ди Поцци в бархатном берете и кудрявый Уго де Понсак, пренебрегавший головным убором даже в мороз.

— Простите, господин де Грие, — не поворачивая головы, бросил Лысый. — Мы, кажется, немного задержались.

Иногда испытываешь ни с чем не сравнимую радость, когда понимаешь, что ошибался в человеке, думая о нём плохо. Радость, смешанную со смущением, как будто они могли прочитать мои недавние мысли.

— Ничего, господа, — ответил я. — Вы как раз вовремя. Я слегка размялся.

— Тогда продолжим! — ухмыльнулся де Понсак. — Вперёд?

— Вперёд!

Мы обрушились на брави с такой слаженностью, будто отрабатывали взаимодействие в бою годами. Разбойники и убийцы, привыкшие полагаться не на мастерство, а на численное превосходство, почти не оказали сопротивления. Всего лишь несколько выпалов понадобилось, чтобы убить двоих — один снова на моём счету! — и ранить третьего. Четвёртый, бросив шпагу, пустился наутёк, даже не попытавшись помочь упавшему, истекающему кровью подельнику.

— Кто вас послал? — шпага де Понсака упёрлась ему в кадык. — Быстро говори!

— Я не знаю... — сдавленно прохрипел брави, боясь лишний раз пошевелиться. — Это Жаколио... Он договаривался. Он получил задаток.

— Жаколио? Это ваш главарь?

— Да...

— Кто-то из них? — ди Поццо обвёл шпагой живописно разбросанных мертвецов.

— Нет. Он убежал...

— Жалко, что и ты не убежал! — Кудрявый надавил на клинок.

Брави захрипел, дёрнулся и умер.

Я зачерпнул горсть снега. Протёр лицо, немного отправил в рот, освежая пересохшие губы. Полученные раны побаливали, но не так, чтобы очень. Царапины. В детстве, сорвавшись со старой яблони, я частенько получал повреждения куда серьёзнее.

— Господа! Я приношу вам самую искреннюю благодарность. Ваша помощь пришлась как нельзя кстати. Благодарю вас, господин Уго де Понсак. — Лёгкий, но изящный, насколько можно, поклон. — Благодарю вас, господин Нуто ди Поцци.

— Что вы, господин де Грие! — в один голос ответили они. — Не стоит благодарностей!

— А по-моему, моя жизнь всё же стоит благодарностей! Она дорога мне. По крайней мере, я к ней привык.

— Мы почему-то так и подумали, когда увидели этих негодяев с заточенной сталью... — усмехнулся Кудрявый.

— И подумали, что надо было прийти раньше. Тогда на нашу долю досталось бы больше чести, — добавил Лысый.

— Господин ди Поцци, — снова поклонился я. — Вы можете взыскать свою долю чести в любое удобное для вас время. Просто дайте мне немного отдышаться и посмотреть — что там с моим слугой. Мне кажется, его серьёзно зацепили. Как бы не насмерть.

Лысый сдёрнул с головы берет:

— Господин де Грие! Мы восхищены вашей отвагой и мастерством. Лично я считаю наш спор исчерпанным. Но если вам будет угодно, то вам стоит только намекнуть...

«А ведь неплохие ребята эти Лысый и Кудрявый, — подумал я. — Не всё безнадежно в мире поэтов Вальяверде. И я был о них худшего мнения, чем следовало...»

— У меня нет претензий к вам, господин ди Поцци.

Я протянул Лысому ладонь, которую он с чувством пожал.

— А теперь поглядим, что там бедняга Люка?

— Конечно!

Удивительно, но слуга мой ещё дышал. Он лежал на спине, зажимая рану, и глядел в небо. Когда мы подбежали, он негромко спросил:

— Мы победили?

— Победили! Ты как? Сильно болит?

— Болит. Мне кажется, я отхожу к Господу. Передайте моей матушке... Она живёт в двух днях...

— А ну закрой рот! — сурово вмешался Кудрявый. — Умирать он собрался. Я знаю лекаря, который и не таких на ноги ставил! Позволите ваш плащ, господин де Грие? Вам он всё равно уже не пригодится.

— Вы хотите нести?..

— Да тут недалеко! Пара кварталов! Втроём разве не дотащим?

— Дотащим! — воскликнул ди Поцци.

Я немедля согласился. Эти двое в очередной раз сумели меня удивить. Люблю людей действия. Тех, которые не причитают и рассуждают, а берутся и исполняют. Приходят на помощь, несут раненых, протягивают руку утопающему, вытаскивают старушку из пожара и снимают котёнка с дерева.

Сбросив с руки плащ, я расстелил его на снегу, а пока Лысый и Кудрявый перекладывали на него Люка, побежал за кинжалом, оставшимся в глазнице одного из брави.

И не нашёл его.

Нет, я точно помнил, что просто разжал пальцы и выпустил застрявшее оружие, чтобы продолжать бой. И убийца, с кровавой дырой вместо левого глаза распластался в той же позе, в которой и упал. А кинжала не было. Ну, не ундины же его забрали?

Жалко, конечно, больших денег стоил, но шарить в истоптанном снегу некогда.

Вот и думай после этого — не творится ли в Вальяверде какая-то мистика?

[1] Ремиз — повторный укол после выпада.

Глава 8

Пред ликом замыслов Творца

Не стоят скорлупы яйца

Слова глупца и мудреца.

Николло Спекулатор «Трёхстишия»

Медика, к которому мы спешили, звали братом Пуччо, как объяснил кудрявый Уго де Понсак. Обращение, приличествующее священнослужителю, добавляли, скорее, по привычке, поскольку Пуччо уже больше десяти лет расстригся. Ещё будучи монахом, он увлёкся разными науками — от полезной людям медицины до бессмысленной, на мой взгляд, астрологии. Читал запоем, таская в келью все книги подряд, какие только находил в библиотеке монастыря. Само собой, нарвался на неудовольствие отца-настоятеля, ведь в обители хранилась и запретная литература.

Нельзя сказать, что в Империи правило бал мракобесие — последний раз, если верить летописям и трудам историков, сжигали книги лет триста тому назад, но ещё в прошлом веке авторов нелицеприятных творений наказывали ссылкой на далёкий берег.

Как по мне, не наказание, а награда. Когда устану от городской жизни, обязательно уеду в провинцию. Главное, к этому времени накопить достаточно золота, чтобы и небольшой домик купить, и на простые маленькие радости осталось.

В наше время, как мне кажется, на бумаге может появиться что угодно. Тому немало поспособствовали труды инженера из Сальгареды, по имении Мальк Роттер, который сумел придумать машину для изготовления листов бумаги, которые до него делались вручную, и братьев-самоучек Гриммельфогт, которые изобрели литые свинцовые литеры и печатную машину. С той поры издательское дело подешевело настолько, что в Империи стало появляться не одна-две книги в год, а почти сотня! В большинстве своём, книги эти не представляли никакого интереса. Ни с точки зрения пользы, ни с точки зрения влияния на общество, а служили единственной цели — повышение чувства собственной важности у авторов и меценатов, проплативших работу. Именно поэтому запрет на выход той или иной книги стал бессмысленным. Зачем? Если выйдет труд, содержащий некое вольнодумство, или высказывающий бунтарские настроения, он просто затеряется в потоке глупой и никому не нужной писанины.

Но аббат, возглавлявший монашескую общину, где жил брат Пуччо, думал иначе. Поэтому монаху, обладавшему пытливым разумом, но, как я понял, весьма неуживчивым характером, пришлось сложить сан. Поселился он в небольшом флигеле во внутреннем дворе Императорской библиотеки Вальяверде. Ну, ничего удивительного. Где же ему ещё жить с такой любовью к книгам? Оказывал служителям небольшие услуги в определении возраста старинных инкунабул, а всё свободное время посвящал научным исследованиям. По крайней мере, так сказал де Понсак.

Брат Пуччо заинтересовал меня с первых же мгновений, как я услыхал о нём. Всегда хотелось пообщаться с самоучкой, который пренебрёг университетским образованием, но мнит себя знатоком во всех областях знаний. Зачастую они оказываются мыльными пузырями, несмотря на сотни прочитанных книг. Простое накопление знаний, без понимания причин и следствий тех или иных явлений, делает из человека умника, готового поспорить на любые темы и перекричать сотню разносчиков газет, утверждая, что ему нет равных. Но, решая самые простые практические задачи, покажут полный провал. Например? Да были у меня такие знакомцы, пытавшиеся спроектировать длинный мост без опор через глубокое ущелье. Они подумали обо всём, даже сделали начальные расчёты. Вот только, определяя стрелу прогиба и связанные с ней изгибные напряжения в элементах конструкции моста, полностью пренебрегли его весом. Если недоучки допускают такие ошибки в инженерном деле, то что говорить о медицине?

Однако Уго де Понсак со всей искренностью заверил меня, что монах-расстрига к лекарским заботам относится со всей серьёзностью. Дуэлянтам и задирам Вальяверде приходится частенько искать хорошего врача, чтобы зашил раны, и не оставались слишком уж безобразные шрамы. Против небольших и аккуратных никто не возражал. Кроме того, брат Пуччо сложил кости голени одного флотского офицера, получившего неожиданный удар рычагом брашпиля, да так, что бравый вояка даже не хромал.

Так мы болтали, пока волокли Люка на моём изодранном и изрезанном плаще. Мы с де Понсаком сзади, а ди Поцци взялся шагать впереди. Позади остался Сад Тысячи Вздохов, водонапорная башня и полынья с ундинами. Всё-таки мой слуга оказался прав: смотреть на них — к несчастью.

Через мостик с красивой ажурной кованой оградой, потом вдоль широкой улицы с фонарями. А вот и огромное здание Императорской библиотеки Вальяверде. Выстроено века четыре назад, судя по особенностям архитектурных решений. Мощные колонны с лепными капителями. Сложный фриз в несколько нависающих друг над другом рядов. Окна узкие и заострённые кверху, к замковому камню, на простенках розетки с портретами достойных предков императора Димелиана Учёного, выделившего по просьбе магистрата Вальяверде денежные средства на строительство библиотеки. Тротуар перед крыльцом расчищен от снега. Чувствовалось, что горожане любят читать и часто посещают хранилище книг.

Мы обогнули величественное здание, свернули в тёмный двор. Сюда не добивал фосфоресцирующий свет слизи акослотлей. Я немного растерялся, но спутники мои отлично знали дорогу. Они нисколько не замедлились, двигаясь в темноте. Полсотни шагов по утоптанной в снегу тропинке. При этом я несколько раз оступался и зарывался по колено в рыхлый и колючий сугроб. Но Лысый и Кудрявый шли уверенно. Так же уверенно ди Поцци нащупал молоток и постучал в двери.

Довольно долго ничего не происходило. Ни ответа, как говорится, ни привета. Оно и понятно — почему человек должен просыпаться в такую рань, когда ещё не забрезжил рассвет? Я уже хотел предложить поискать другого лекаря, но тут за дверью послышался шорох, потом грохот, будто опрокинули что-то из мебели, а потом отборное ругательство, которому позавидовал бы сержант из гвардейского легиона, муштрующий новичков. Мои спутники сохраняли каменные лица. Значит, такое здесь в порядке вещей. Ну, что ж... Подожду.

Через несколько мгновений дверь отворилась. На пороге со свечой в руке стоял невысокий мужчина средних лет с круглым добрым лицом и мохнатыми бровями.

— Брат Пуччо, — немедленно проговорил ди Поцци. — Нужна ваша помощь!

— Опять? Когда же вы угомонитесь? — устало ответил расстрига.

— Это не мы! — поэт так замотал головой, что я думал — сейчас с него слетит берет.

— А кто?

— На нашего друга напали какие-то разбойники. Ранили слугу.

— И?

— Мы едва не опоздали! Но сейчас с брави покончено! Кто не успел сбежать, тот труп.

— Да я и не сомневался. Раненый где?

— Да здесь же! — ди Поцци кивнул через плечо.

— Быстро в дом! — рявкнул брат Пуччо так, что я сразу и безоговорочно поверил в его мастерство. Человек с такими замашками командира обычно знает своё дело назубок. — Быстро, я сказал!

Сам он посторонился, сильно прихрамывая на левую ногу.

Мы втащили Люка, с трудом протиснувшись через захламлённую прихожую. Вошли в большую комнату. Книжные полки. В углу прибор непонятного мне назначения — очевидно, что-то связанное с химическими исследованиями. Посредине стол, заваленный бумагами и странными конструкциями из проволоки. Они напоминали ажурные башенки. Маленькие такие, будто игрушечные. А может и правда бывший монах на досуге игрушки на продажу делает? Ведь чем-то он должен зарабатывать на жизнь?

— На стол его! — командовал брат Пуччо. — Да что вы телитесь, как неродные!

Видя нашу нерешительность, он отодвинул плечом ди Поцци и одним взмахом руки очистил столешницу.

— Быстро!

Поднатужившись, мы уложили Люка на стол.

— Так! — продолжал распоряжаться лекарь. — Ты! — Его палец уткнулся в грудь Лысому. — Бегом греть воду! Помнишь, где у меня что? — Ди Поцци кивнул и немедленно кинулся выполнять приказ. — Ты! — Теперь расстрига смотрел на Уго де Понсака. — Помогаешь мне. Понял?

— Понял! — согласился Кудрявый.

— Ты! — Брат Пуччо повернулся ко мне. — Сидишь в уголке и никому не мешаешь. Невмоготу станет — возьми любую книжку!

Я хотел возмутиться, но благоразумно передумал. Уселся на низенькую скамеечку. Какое-то время наблюдал, как брат Пуччо готовит хирургически инструменты, а Уго де Понсак освобождает моего слугу от одежды, пропитавшейся кровью. Потом расстрига грозно зыркнул на меня:

— Не люблю, когда глазеют во время работы! Отвернись или читай!

Ух ты, какой строгий... Если бы на кону не стояла жизнь Люка, я бы взялся объяснить ему, как следует разговаривать с дворянином. Но сейчас лучше промолчать. Я поднял с пола листок, исписанный неровным, корявым почерком. Кое-где перо рвало и царапало бумагу, в нескольких местах зияли дырки. Человек писал не в спокойном состоянии, а в лихорадочном возбуждении. Такое мне доводилось видеть у некоторых поэтов, которым показалось, что Космос снова диктует, и они торопились доверить поток сознания бумаге, пока вдохновение, спровоцированное высшей силой, не ушло.

Заголовок удивил сразу: «Рассуждения о лозоходстве и развенчание оного».

Ух, как интересно... Я давно считал лозоходство пережитком тёмных времён, когда наука ещё не встала на ноги и люди слепо доверяли всяческому шарлатанству. Чем же мотивирует своё недовольство монах-расстрига? Может, объявит поиски воды смертельным грехом?

И я начал читать:

«Лозоходство, сиречь, поиски спрятанных в недрах земли богатств при помощи свежесрезанной лозы либо проволочной рамки, мы можем со спокойной совестью отнести к древнейшим способам сдёрнуть покровы с тайников природы».

Красиво излагает! Любопытно, а стихов он не пишет? Страшно представить, но может оказаться, что в Вальяверде все занимаются стихосложением. Или место такое, пробуждающее дремлющие до поры до времени дарования, либо каким-то образом кто-то собирает здесь рифмоплётов и стихотворцев. Ладно, что там дальше?

«Древний способ обнаружения ненаблюдаемого либо оценки отдельных свойств различных предметов или же явлений, а также предсказания будущего с помощью лозы, маятника или же с использованием иных особых инструментов известен человеку с незапамятных времён. К примеру, цели, с которыми люди обращались к маятнику, были весьма своеобразны и граничили с запрещённой церковью магической практикой.

Известен случай, когда при императоре Гае Квартуле (более шести веков тому в прошлое) многие знатные люди были обвинены в том, что составили заговор против него и волшебными способами старались узнать имя его преемника. Пользовались они для сего чародейства кольцом, повешенным на тонкой бечеве, которую держали над круглой металлической чашей...»

Тут листок заканчивался. Я пошарил по полу, пытаясь наощупь отыскать следующий. Попутно наблюдал, как брат Пуччо, закатив рукава, моет руки, надевает на нос новомодное устройство, которое придумали не так давно — две выпукло-вогнутые линзы, соединённые металлической оправой и дужки, цепляющиеся за уши. Оно помогает лучше видеть тем людям, кто испортил зрение постоянным чтением при свечах. При этом лекарь сильно хромал.

— Что с ногой? — спросил я. — Старые раны?

— Какое там! — отмахнулся расстрига. — Вам двери открывать шёл, да мизинцем об сундук! Горел бы он в Аду!

Последний пассаж от лица духовного звания — пускай и бывшего! — поразил меня до глубины души. Так, что я не нашёлся с ответом и, отвернувшись, вновь принялся разбирать неровный почерк. Видимо несколько страниц я пропустил, поскольку следующий лист начинался с середины фразы:

«... широко известен случай, когда ко двору герцогов Штолле явился некий человек, именовавший себя знаменитым лозоходцем Иеронимом Вассе. Он вызвался разыскать в горах, расположенных в северной части владений Штолле, серебряные жилы. Предложение показалось герцогу заманчивым, поскольку после нескольких засух и эпидемии лёгочной чумы его денежные сундуки показывали дно. Но, будучи от рождения человеком дотошным, к тому же, приобретя к зрелому возрасту присущую его сословию подозрительность, он решил для начала испытать Иеронима Вассе. Ночью во дворе замка вырыли пять ям. В одну сгрузили столовое серебро, во вторую — железные заготовки для наконечников гизарм, взятые у местного кузнеца-оружейника, а остальные набили всяким мусором — битыми черепками, ломаной мебелью и навозом с замковой конюшни. Лозоходцу наутро предложили определить, хотя бы приблизительно, что в какой яме. Или, самое малое, найти серебро. Из трёх попыток Иероним Вассе не угадал ни разу...»

Опять листок заканчивался. А в следующем, скорее всего, речь пойдёт уже о других событиях. Эх, зачем брат Пуччо не убрал их со стола аккуратно? Теперь мучайся, пытаясь домыслить — просто выгнали неудачливого лозоходца или вначале били палками на конюшне?

Так и есть. Следующая страница содержала уже рассуждения и выводы автора текста. Наверное, самого расстриги, иначе зачем он это всё писал?

«Проволочная рамка или лоза в руках лозоходца работает постольку, поскольку его рука придаёт ей вращательное движение, своего рода знак. И если человек не обладает особенной чувствительностью, то и она не сдвинется с места, сколь бы сильно вы того ни хотели. Мы не берём в расчёт случаи, когда лозоходством занимались заведомые жулики.

Откуда же исследователь с лозой или рамкой в руках получает те ощущения, что «вот оно, нашёл!» или «нет, не повезло...»? Отбросим сразу попытки объяснения при помощи всяческой магии и чародейства, как еретические. Существование магии противоречит церковным догматам, а следовательно, находится вне закона человеческого и Господнего. Тогда что же?

Приходится, хотим мы того или нет, признать существование некоего закона природы. Такого, как закон тяготения — все тела, имеющие вес, будучи подброшенными вверх, непременно падают вниз. Или закон сохранения вещества — ежели где-то чего-то убудет, то в ином месте обязательно прибудет. Да, закон сей доселе не исследован. Но ведь свойство намагниченной стрелки указывать всегда на север мы открыли не далее, как семьдесят лет назад. Или свойство пара двигать поршень и приводить тем самым в движение самобеглые повозки?»

К счастью следующая страница оказалась продолжением предыдущей.

«Если мы допускаем существование некой среды намагниченности, обволакивающей любые тела и саму землю под нашими ногами, мы можем допустить, что оная среда особым образом воздействует на людей, обладающих тонкой чувствительностью...»

И вот здесь текст обрывался уже окончательно. Значит, исследование ещё не дописано, находится в работе, так сказать. Надо будет попросить брата Пуччо поделиться мыслями. Я, всё-таки, сперва инженер, а потом только поэт, что бы там ни утверждали окружающие.

Я поднял взгляд.

Расстрига колдовал над распростёртым телом Люка. Ди Поцци поднял масляную лампу с отполированным отражателем таким образом, чтобы свет падал на рану и руки лекаря. Де Понсак держал небольшой поднос с хирургическим инструментом. Я невольно залюбовался движениями брата Пуччо. Конечно, слово «колдовал» не совсем верно отражает работу лекаря. Даже совсем не отражает, а если ещё подумать, то искажает и обижает. Колдовство — штука иррациональная, непостижимая разумом, да к тому же и запрещённая Церковью. А точные движения мастера никто не запретит, кем бы он ни был — механиком, собирающим паровую машину, фехтовальщиком или хирургом.

Брат Пуччо работал на удивление споро, успевая при этом покрикивать на помощников: «Лучше свети! Ровнее держи!» Поэты безропотно выполняли его приказания. Чувствовалось, кто здесь главный.

Неожиданно лекарь шагнул в сторону от стола, громко выдохнул.

— Всё!

— Что «всё»? — подпрыгнул я, словно сидел на бочонке с порохом и увидел тлеющий фитиль. — Он живой?

— Да всех нас переживёт! — ответил брат Пуччо. — Везунчик!

— То есть? — удивился я.

— Что есть, то и есть... — Лекарь зачерпнул воды из латунного тазика, плеснул в лицо. Шумно фыркнул. — Шпага рядом с кишками прошла и не одну не зацепила. Отделался попорченной шкурой на пузе и продырявленной obliquus externus abdominis[1]. Я ему рану промыл и заштопал, будет как новенький.

— О! — с моей души будто камень свалился. — Я вам искренне благодарен, брат Пуччо.

— Благодарность на хлеб не намажешь, — ворчливо отозвался он, вытирая щёки и лоб чистой холстиной.

— Понял вас. — Нет, он положительно мне нравился. За словом в карман не лезет и не лицемерит. Всякий труд должен быть оплачен. — Раненый пока останется у вас?

— До вечера пусть полежит, но уж к сумеркам постарайтесь, господин... Как вас?

— Квентин де Грие.

— Постарайтесь, господин де Грие, сделать так, чтобы я вернулся к научным изысканиям и перестал быть сиделкой.

— Конечно! Я найму извозчика. Заодно привезу благодарность в чеканной монете. Серебро вас устроит, брат Пуччо?

— Серебро меня не только устроит, но и примирит с необходимостью заштопать вашу шкуру, если возникнет таковая.

— Вот и замечательно! Кстати, о серебре... Я тут случайно прочитал несколько ваших листков с рассуждениями о лозоходстве. Мне бы хотелось услыхать ваше мнение о нём поподробнее.

Некоторое время расстрига молчал, внимательно изучая меня сквозь линзы своего оптического приспособления. Потом спросил, растягивая слова в непривычной для него манере:

— А вы, кажется, поэт, господин де Грие?

— Да. Именно так... — Я хотел добавить: «А вас что-то не устраивает?» — но не успел.

— И недавно в Вальяверде? — спросил брат Пуччо.

— Да! Совсем недавно! Две недели.

— Тогда мне есть о чём с вами поговорить, господин де Грие. — Он улыбнулся. Поклонился. — До встречи нынче вечером.

Напрасно я расспрашивал Нуто ди Поцци и Уго де Понсака, когда мы покинули жилище учёного, что же он имел в виду, о чём хочет поговорить? Ну не о стихосложении же? Мои новые приятели отнекивались. Говорили, что с ними он ни о чём другом не беседует, кроме самых насущных забот — покупка новых лекарственных средств, безденежье, размолвка с главным смотрителем книгохранилища и тому подобное.

Через три квартала и один мост мы распрощались, хотя Лысый настаивал, чтобы проводить меня до дома. Я отказался — рассвело, вряд ли брави осмелятся повторить нападение. Да и всыпали им по первое число.

Уже поднимаясь на три ступеньки крыльца, я заметил, что сквозь приоткрытую на ширину ладони дверь за мной наблюдает Джакомо ди Бернабо.

[1] Наружная косая мышца живота (лат.).

Глава 9

Когда ты нарасхват, рискуешь — разорвут.

Рикко «Одинокий Странник» Гвенкарло

из книги «Одностишия»

Вернуться домой после утренней встряски — это полдела. Гораздо труднее накормить кота, который за десяток дней привык принимать пищу из рук Люка. Вот казалось бы — я его хозяин на протяжении многих лет. Должен почитать меня, как хозяина, кормильца и властелина, коль сам не научился ловить мышей и крыс в количестве, достаточном, чтобы выжить. Но нет же... Он ценит заботу человека, который просто-напросто даёт ему еду, купленную за мои деньги. А я сразу ухожу на второй план. Подумаешь, какой-то там хозяин. Кто он такой? Какая от него польза?

Если говорить коротко, Теодор меня игнорировал. Ждал Люка. Отказывался от мяса, от рыбы. Зато орал так громко, что я боялся — соседи снова вызовут констеблей. Звуки, которые издаёт возмущённый Теодор, не имеют ничего общего с обычным кошачьим мяуканьем. Это трубный глас букцин перед сражением! Это крик смертельно раненного нефилима! Это выдох вынырнувшего левиафана! Правда, иногда он напоминает зов диковинной птицы из влажных лесов Альварены. И порой — плач младенца... Очень крупного и очень рассерженного. Так что человек, услышавший излияния и жалобы Теодора сквозь запертую дверь, мог подумать что угодно и обвинить меня в любом преступлении — от похищения детей для жестоких опытов до контрабанды экзотических животных из дальних стран.

В конце концов, я устал лебезить перед этим белым чудовищем. Махнул рукой и разжёг очаг, приготовив себе лёгкий и простой завтрак — поджарил два куска ветчины, а потом вбил на сковороду три яйца. Хорошо, что Люка успел запастись едой ещё третьего дня. Сбегал на ближайший к нам городской рынок, притащив оттуда две здоровенные корзины. Если бы мне нужно было бы вначале что-то покупать, а потом уже готовить, я бы просто пошёл спать голодным. А так сходил в чуланчик, набрал всего, чего захочу...

Кстати, хорошо, что зима. Летом даже в северном Вальяверде не очень разгонишься с хранением еды. Это только во дворце Императора, да живёт он вечно, или у самых знатных и богатых есть погреба со снежными червями. Слишком сложно ловить этих зверей и везти в города. Привередливы они в еде — поглощают только определённый вид мха, который растёт на базальтовых скалах у Ледовитого океана. Если бы нашёлся естествоиспытатель, сумевший подобрать для снежных червей пищу, произрастающую в умеренных широтах и на юге, ему отлили бы памятник из чистого золота.

Перекусив, напившись горячего чаю, я поднялся наверх и рухнул на кровать, не раздеваясь. Ну, только сапоги снял.

Уже проваливаясь в сон, пытался ответить на терзающие меня вопросы.

Зачем меня пытались убить? Ведь я не успел никому причинить вреда, никого не оскорбил... Нет, могу, конечно, и, пожалуй, сделаю это с огромным удовольствием, но пока просто не успел. Не разобрался, кому можно, а кому нельзя. Или причина в другом? Если здесь знают меня как друга Ансельма, то и пытаются убрать меня так же, как и его? Но зачем? Зачем, тысяча чертей?!

Связано ли это покушение с поэтическими кругами Вальяверде?

Я знал, что круг поэтов — один из самых склочных и неуживчивых слоёв населения в любой местности. В селе и в городе, в столице и в провинции, на севере и на юге, на западе и на востоке. Особенно поэты, не умеющие рифмовать, теряющие ритм и размер. Они, как это ни удивительно, больше всего озабочены наличием признания и горло готовы перегрызть любому конкуренту.

Горло перегрызть...

Признаться, до сегодняшнего утра я полагал, что это всего лишь фигура речи.

Не каждый поэт, само собой, подлец и негодяй. Не каждый готов вонзить в твою спину кинжал. Иные просто порывисты и вспыльчивы. Взять тех же Лысого и Кудрявого. Прицепиться к какой-то мелочи и вызвать на дуэль — это одно. Заносчивость и вера в собственные силы не позволяют им смолчать. Но они не бьют в спину. Если видят несправедливость, то сразу обращают клинки против неё. Получится ли у нас дружба, не знаю, но, во всяком случае, подлости от них я не буду ждать.

Так кто же мог стоять за убийством Ансельма и попыткой устранить меня?

Кто-либо из меценатов Вальяверде? Что-то не верится. Любой из них для начала попробовал бы меня перекупить, предложив гонорар, превосходящий тот, что пообещала герцогиня Кранг. Я-то, скорее всего, не соглашусь, поскольку не привык перепрыгивать из одной лодки в другую. Но откуда им это знать? О моём неуживчивом характере мог поведать лишь Ансельм, но его нет в живых. Или поведал? Проболтался, не задумываясь, какую свинью подкладывает себе и мне? Нет, вряд ли. Де Турье лишь казался простачком, ни на что не способным, кроме как сочинять стихи и песни, а в перерывах волочиться за полудюжиной юбок одновременно. На самом деле он обладал острым умом, склонным к логическим рассуждениям. Ансельм никогда не проговорился бы в сердцах о чём-то, что могло бы пойти во вред ему или мне.

Но, если не меценаты, то, возможно, поэты не желают моего присутствия в пределах Вальяверде? Как я уже неоднократно слышал, их собралось здесь слишком много. Что поделать — гордое звание культурной столицы Империи притягивало в город творческих людей. Наверное, до некоего предела такое положение шло исключительно на пользу делу, но потом поэтам стало тесновато. Так бывает в дикой природе. Как рассказывал мне почтеннейший профессор Марко де Фонтано из Салуццо, несколько волчьих стай вполне могут уживаться в одном лесу, если для их прокорма достаточно зайцев, косуль, оленей. Но когда случается мор или бескормица, травоядные гибнут и уже не могут обеспечить своей плотью потребности хищников, последние вступают в жёсткую борьбу. Стая идёт против стаи. И дерутся насмерть, потому что победитель получает главное — жизнь свою и своих потомков. Вот так и поэты могли решить, что из-за меня кто-то из них недополучит свой гонорар, кому-то откажут из-за меня в месте при дворе... Как такое пережить? Тут уж самый милый и добрый человек готов, сцепив зубы, сражаться за собственное будущее, в котором нет места какому-то там выскочке Квентину де Грие, явившемуся неизвестно откуда и непонятно зачем.

Под рассуждения о жестокости и непредсказуемости поэтов, а также под размеренный звон капель клепсидры усталость взяла своё.

Я уснул.

Снился мне заснеженный лес и ели, склонившие до земли раскидистые лапы. Поляна и волчья стая, собравшаяся в кружок. Матёрые зверюги — каждый в холке достигал пояса взрослого человека — сидели, поджав хвосты и вывалив розовые влажные языки. Пар их дыхания инеем оседал на оскаленных мордах. А в центре круга Рикардо Пагано читал стихи. Старательно модулировал голосом, помогал себе бурной жестикуляцией. А волки ждали, когда он устанет и собьётся. Или когда закончатся стихи. Тогда — я знал совершенно точно — они набросятся на поэта и сожрут его. И всё бы ничего — жалеть о гибели бездарного стихоплёта я не собирался, но следующим был мой выход. И вот справлюсь ли я, сколько смогу удерживать голодную стаю...

Разбудил меня безумный крик Теодора.

Казалось бы, за те годы, что я имею честь или несчастье быть хозяином этого чудовища, можно привыкнуть ко всему, но к воплям моего кота в паре футов от уха привыкнуть нельзя. Иногда я думаю, что он способен поднять мёртвого.

Сквозь щель между ставнями пробивалась полоска света. Значит, не так много я проспал. Натянув сапоги, я подошёл к клепсидре — два часа пополудни. Ну, собственно, и злиться на Теодора нет смысла. Правильно разбудил. Без него я мог бы проспать до вечера, а потом всю ночь слоняться по дому, не зная, чем себя занять. Смешно признаться, но лично знаком с доброй сотней поэтов, которые на моём месте уже разразились бы длиннейшей одой, живописующей утренние приключения. Но не я. Не знаю, почему так устроен мой разум, что прежде чем начать сочинять стихотворение, я должен долгое время носить его в голове. Я называю это — сжиться с темой. И лишь после этого появляются образы, метафоры, рифмы и прочие красивости, делающие из простого текста, записанного в столбик, то, что называется поэзией. Причём гораздо лучше, чем у многих из тех, кто гордится скоростью сочинения стихов.

Вот что любопытно. К воплям кота примешивался настойчивый стук в дверь. Надо будет позже заказать изящный колокольчик с длиной верёвочкой. Так, чтобы звенело ближе ко мне. Был бы на месте Люка, отворил бы, спросил бы, в чём дело, и если нужно, побеспокоил бы хозяина. А так приходится всё делать самому.

Кряхтя по-стариковски — четыре неглубоких пореза, оставленные шпагами брави, подсохли, схватились корочками, но при движении начинали болеть, — я спустился вниз. Стук не смолкал. Негромкий, уверенный, он повторялся через равные промежутки времени. Вообще-то, следовало вызвать плотника, чтобы сделал в двери небольшое окошечко, через которое можно выглянуть — кто же там стоит на крыльце? Не то, чтобы я очень боялся... Убийцу не будут подсылать среди бела дня. Но ведь может так статься, что кто-то придёт после наступления темноты. И тогда важно знать — друг это или враг.

Вздохнув, я потянул засов и распахнул двери.

На пороге стояли сразу три лакея. Это я определил сразу по бессмысленно-уверенным лицам и обилию галуна на одежде. Проживи я подольше в Вальяверде, цвета, в которые одевались гости, наверняка, подсказали бы мне, кто их хозяева, но, увы, я ещё не выучил геральдику местного дворянства, даже самых богатых и именитых. А ведь есть ещё богачи, выбившиеся из простонародья, которым вполне по средствам завести себе парадную карету для выездов, лакеев и дворец, не уступающий иному барону.

— Ну? — нахмурился я вместо приветствия, поплотнее запахивая на груди шлафрок — кажется к обеду подморозило.

Самый напыщенный из лакеев приосанился, расправил плечи. На самом деле, такие как он, смотрят на других людей свысока. Не считают их ровней. Им кажется, что власть и богатство хозяина стоят за ними и поднимают над другими людьми. Но пёс, которого вырастили в замке, а не в хижине пастуха, всё равно остаётся псом. И его точно так же можно пнуть, если крутится под ногами и мешает.

— Письмо от господина Йохана Вануковича, бана Пшичины, грозы перевалов и... — произнёс лакей.

— И ужаса, летящего на крыльях ночи, — закончил я, протягивая руку.

Лицо слуги налилось кровью то ли от ужаса, то ли от возмущения. Светлые усы выделились полоской, будто кто-то мазанул по лицу побелкой. Но вряд ли он посмеет передать мою насмешку пшичинскому бану — тот просто не станет болтать с холопом.

В мою ладонь легло письмо в конверте из плотной чуть желтоватой бумаги. На печати встал на задние лапы разгневанный грифон.

— Передай господину Йохану Вануковичу, бану Пшичины мою искреннюю благодарность. — Решил я всё же соблюдать приличия. Повернулся к следующему. — У тебя?

— Приглашение от госпожи Киры Минутолло.

Я принял второй конверт, на этот раз из розоватой бумаги с печатью из зелёного воска. Роза. Помнится, такую же розу, выполненную из мелких изумрудов и рубинов, я видел на платье вдовы банкира из Кадельяно.

— Передай госпоже Минутолло моё самое искреннее почтение и благодарность! Ты? — Уже догадываясь, что услышу, спросил я третьего.

Но он меня удивил, признаю.

— Приглашение от его высокопреосвященства кардинала Вальяверде Ферондо ди Тракатто.

Лакей, которого я скорее принял бы за отставного гвардейца, чем за церковного служку, протягивал самый большой конверт. На коричневой сургучной печати, размером с половину моей ладони, чётко выделялся оттиск — кардинальская бирретта[1] на фоне двух скрещённых ерлыг[2].

— Передай слова самой глубокой благодарности его высокопреосвященству, — произнёс я печально и одухотворённо. Надеюсь, зрители оценили по достоинству.

Все три лакея, которых в данной ситуации более пристало называть всё же гонцами или даже письмоносцами, сделали шаг назад, поклонились — безупречно, согласно этикету, — и отправились восвояси. Двое вверх по улице, а посланец Киры Минутолло — вниз.

Я помедлил несколько мгновений, поглядывая в сторону дома ди Бернабо. Ишь, старый хрыч... Секундантом быть не согласился, но ждал моего появления. Или ждал, что меня принесут мёртвым?

Запирая дверь на засов, я думал — не стал ли я слишком подозрительным за этот десяток дней, проведённых в Вальяверде? Раньше за мной такого не водилось. Но, с другой стороны, никогда прежде я не оказывался в подлинном змеином логове. Только зазевайся или отвернись, ужалят, впрыскивая смертельный яд. А я не люблю, когда меня пытаются убить, сильно не люблю. Сказать по правде, только поэтому я до сих пор жив и относительно здоров.

Порезы от клинков брави продолжали болеть. Но они заживут. А в чём я пойду в гости к меценатам? Можно, конечно, попытаться выдать ровные и аккуратные прорехи на одежде за новейшую моду, но кого я хочу обмануть? В глухой провинции мои слова приняли бы за чистую монету, но Вальяверде! Ведь это культурная столица Империи! Если мода исходит не отсюда, то нужно ещё разобраться, что это за мода такая! И ведь нет слуги, чтобы зашил. Сам я не справлюсь. Разве что просить Теодора Юнкуса, чтобы посоветовал портного или белошвейку где-нибудь поблизости.

Я поднялся в кабинет, зажёг свечу и распечатал один за другим все конверты. Как и ожидалось, письмо Йохана Вануковича сочилось нескрываемой спесью. Вот зачем упоминать все заслуги древнего рода Вануковичей и давать список земель, подвластных пшичинским банам, в обычном приглашении на поэтический вечер? В конце господин Йохан перечислил приглашённых поэтов, что тоже говорило о тщеславии. Понятно, что возглавлял список Малькольм Солнцеликий, а вот поэтессу, занимавшую вторую строчку, я не знал. Некая Климена де Алие. Но если уж оказалась сразу после великого поэта и барда, то, думаю, не зря. Хотя, от здешних ценителей прекрасного можно ожидать чего угодно. Вот, например, в первой десятке, а следовательно, в числе самых знаменитых, оказался Рикардо Пагано. Уж его-то поэтические потуги у меня могли вызвать исключительно рвотные позывы. Но это было последнее имя, которое я слышал. Далее следовали Хлоя де Пальпа и Витторио Пампини. Кто такие? Боян Дерич и Драгана Вукашин. Это, можно сказать с уверенностью, представители поэтической школы Пшичины и земляки бана-мецената. Хрюд фон Штиссе и Людвиг де Бер. Федериго де Габрио и Симона Урго. Наверняка, пройдёт несколько месяцев, и я буду знать всех более-менее значимых поэтов Вальяверде, Но сейчас эти списки читались как перечень незнакомых составляющих для сложного лекарственного средства. Как бы догадываешься, что это, но настоящей уверенности нет.

Вдова банкира из Кадильяно, напротив, олицетворяла лёгкость и воздушность. Её письмо можно было бы счесть любовной запиской, если бы я не знал, что нас совершенно ничего не связывает. Ну совершенно ничего. Её строки изобиловали красивостями — эпитетами и метафорами, на мой взгляд, совершенно неуместными в торжественном приглашении. Как я понял, встреча будет носить характер салона для близких друзей. Лёгкий ужин и живое общение. Ладно, поглядим. Внешность Киры Минутолло соответствовала моему вкусу. Возможно, общение не ограничится дружбой. Хотя не в моих правилах заводить интрижки с женщинами не из дворянского сословия, но когда-то же надо менять любые, даже самые стойкие привычки.

Кардинал в скупых строках, подготовленных явно писарем, привыкшим рассылать послания епископам и аббатам, приглашал меня на поэтический турнир. Нет, не в качестве участника, к счастью. Пока что просто почётным гостем и зрителем. На ристалище сойдутся Дерек де Куэва и Руфина Буфальмако. Опять же, имена не говорили ни о чём. Возможно, они замечательные поэты, а возможно, не стоят выеденного яйца.

Как бы мне так распределить время, чтобы поспеть к каждому из пригласивших меня меценатов? Не хотелось отказывать никому. С богатыми и обладающими властью людьми нужно дружить, даже если они тебе чем-то неприятны. К сожалению, таковы правила жизни поэтов. Творцы слова зависят от тех, кто имеет деньги и готов ими поделиться. Сегодня я пользуюсь благосклонностью герцогини Кранг, завтра между нами пробежит кошка. И тогда придётся искать к какому берегу прибиться или покинуть Вальяверде навсегда.

Время они указали разное. Ванукович и Кира приглашали на завтрашний вечер. Если постараться и, извинившись, уйти от бана Пшичины чуть раньше, то на извозчике я должен поспеть к вдове банкира совсем с небольшим опозданием. Надеюсь, она сочтёт мои объяснения исчерпывающими и простит.

Его преосвященство назначил турнир на послезавтра, на четыре часа пополудни. Тут ещё проще. Надеюсь, меня не убьют к тому времени. На ристалище мне почему-то хотелось попасть сильнее, чем на прочие встречи. Не потому ли, что раньше я не сталкивался с подобными забавами. В Сальгареде они не приняты, да и в Салуццо, где на университетские времена пришлись мои первые попытки рифмовать, тоже. Не исключено, что это какая-то особенность поэтической среды Вальяверде. Или вообще новейшее изобретение, о котором я ещё не слышал в силу отстранённости от светской жизни.

Что же надеть?

Моя сорочка для выходов осталась, к счастью, цела. А вот камзол хорошо бы починить. Плотную льняную рубаху, которую я надевал перед дуэлью, тоже зашить бы... Выбрасывать жалко. Я ещё не разбогател настолько, чтобы сорить добротными и удобными вещами. да и разбогатею ли? Неизвестно. С моим-то умением вляпываться в истории...

В дверь снова постучали. На этот раз как-то робко и неуверенно.

Странно.

Я никого не жду.

Неужели принесли ещё приглашения?

Кто там из главных меценатов города обделил меня вниманием? Фон Ульфы? Или кто-то ещё рангом поменьше? О скольких меценатах мне не удосужились рассказать ни Теодор Юнкус, ни чета ди Бернабо?

А что, если это брави?

Вне всяких сомнений, Вальяверде населён самыми благопристойными подданными Императора, да живёт он вечно. Но ведь есть же и преступники? Иначе кто убил Ансельма? Кто нападал на меня вшестером против одного?

Прихватив шпагу, я спустился. Хорошо, конечно, иметь для таких случаев пистолет. Им можно пальнуть прямо через дверь. Надо будет озаботиться покупкой сразу, как разбогатею.

Стук повторился. На этот раз его сопровождал встревоженный голос Юнкуса.

— Господин де Грие! Вы живы? Откройте, пожалуйста!

Конечно, я жив, как бы некоторым ни хотелось побывать на моих похоронах. Но почему он беспокоится обо мне? Уже донесли об утренней драке?

Я потянул засов, открыл дверь.

Теодор Юнкус смотрел на меня нахмурившись и сморщив лоб.

— Господин де Грие! Не надо же так пугать!

— Помилуйте! Чем же я вас напугал?

— Да сколько можно стучать? Я уже представлял себе картины одна страшнее другой.

— Я просто зачитался...

— Вы зачитались, а мне уже с утра пять человек сказали, что вас убили. Двое, что закололи на дуэли, двое, что зарезали кинжалом на пороге собственного дома, и один... Вы не поверите!

— Поверю.

— Нет, это настолько...

— Что именно?

— Ну...

— Да не тяните уже.

— Обещаете не обижаться?

— Обещаю.

— Слово чести?

— Слово чести дворянина!

— Он сказал, что вы свалились в канал и вас...

В это мгновение грохнул выстрел.

[1]Бирретта — традиционный головной убор, представляющий собой четырёхугольную шапку с тремя или четырьмя гребнями наверху. Епископ носит биретту, увенчанную помпоном, а кардинал — без помпона.

[2] Ерлыга — посох овчара, с деревянным крюком на конце, для ловли овец за заднюю ногу.

Глава 10

Проконсул:

Теперь прошу скрепить обет!

Антонио:

А подпись ставить кровью?

Проконсул:

Нет.

Мелузина Эскурдадо

трагедия «Заговор обречённых»

Нет, не так.

То, что в меня стреляли, я осознал чуть позднее. Когда уже лежал на полу в прихожей, придавленный Теодором Юнкусом, которого втащил за собой, подчиняясь безотчётному порыву. Один из профессоров в Салуццо доказывал, что чувство самосохранения — одно из самых древних и самых прочных в человеческой душе. Оно даже более первично, чем желание размножения. Ибо не останешься живым, не дашь потомства. Поэтому в мгновения опасности человек часто действует неосознанно, не теряя времени на обдумывание поступков. Вначале спасайся, а потом будешь рассуждать.

Сграбастать щуплого Юнкуса и рвануть на себя, левой рукой захлопывая дверь, мне удалось за долю мгновения.

Уже после я понял, что глухой звук, как если бы в дверь ударили тупым палашом, отколовшаяся щепка и лишь потом докатившийся грохот — это выстрел.

Стреляли в меня, вне всяких сомнений. Ну, не в смешного же человечка в потёртом коуте и треуголке без плюмажа?

— Так что там говорил пятый о моей смерти? — спросил я его.

— Он сказал, что вы свалились в канал и вас сожрали ундины...

— Да... — несмотря на трагизм положения, я расхохотался. Тут же почувствовал, что хорошенько ударился боком. Болели рёбра, а когда они болят, то тяжелее всего кашлять и смеяться. — Лучше бы меня сожрали ундины...

Юнкус вскочил, как ни в чём не бывало. Ну, да. Ему пришлось легче, ведь падал он на меня.

— Что это было, господин де Грие?

— Вы меня спрашиваете? — Вот мне как раз совершенно не хотелось подниматься, лежал бы и лежал.

— Ну, знаете ли... Мне тут больше некого спрашивать!

— А я хотел бы вас спросить. Я недавно в Вальяверде, ещё не выучил всех местных обычаев. Вдруг стрелять среди бела дня из мушкета, целясь в голову, здесь в порядке вещей?

— Нет, конечно... Просто это было так неожиданно, что я... Простите, во имя Господа!

— Не стоит извиняться. Любой бы на вашем месте растерялся. — Я тоже поднялся. — Знаете, мастер Юнкус, меня ещё ни разу не пытались убить дважды за один день. Вальяверде умеет удивлять.

Он засуетился.

— Следует немедленно вызвать констеблей! Где у вас тут колёсико?

Думаю, устройство, дёргающее за проволоку, в каждом доме располагалось в одних и тех же пестах. Во всяком случае, человек герцогини нашёл его на удивление быстро. Покрутил. Вздохнул с облегчением.

— Не знаю, что вы им расскажете, — пожал плечами я. — Мы же ничего не видели.

— А это не наша работа. Пусть Сэккет ди Панго занимается своей, а мы будем заниматься своей. Что там у вас произошло утром?

— Пройдите хотя бы в дом. Что же мы топчемся в прихожей? — Пригласил я. — Могу вскипятить воды, попьём чая.

— Не откажусь! — воскликнул Юнкус, уже расстёгивая коут.

Кстати, его тёзка, то есть мой кот, куда-то запропастился. Очевидно, испугался выстрела и решил спрятаться понадёжнее. Он хитрый. Пусть даже не знает, что такое мушкетная пальба, но на всякий случай при любом громком звуке находит укрытие.

Мой рассказ о несостоявшейся дуэли, о нападении брави, о посещении брата Пуччо и даже о письмах-приглашениях от меценатов Вальяверде Теодор Юнкус выслушал внимательно, но бесстрастно. Чувствовалась отменная выучка. Слугам не положено осуждать либо одобрять поступки господ. Даже сумасбродства с их стороны следует воспринимать, как должное. Юнкус — слуга очень хороший, вышколенный. Ответил, что обязательно доложит герцогине, и добавил — о трупах брави, да и вообще обо всех подробностях утреннего происшествия, префекту знать не обязательно.

Я заварил чай — мой любимый из самой южной провинции, где летом бывает жарко, как на Островах. Тем временем Юнкус изложил цель своего визита. Её светлость распорядилась собрать сегодня несколько лучших поэтов из числа своих приверженцев. Лучших, значит, и меня тоже. Можно начинать гордиться. О чём герцогиня Кранг намерена с нами говорить, Юнкус не знал. Впрочем, это не его ума дело. Но он прибыл за мной. Нужно собираться.

— А как же Люка? — забеспокоился я.

— Не волнуйтесь и не переживайте, я всё устрою.

— Вы знаете, где обитает брат Пуччо?

— Ещё бы не знать, — вздохнул Юнкус. — С нашими дуэлянтами...

Тут в дверь постучали. Прибыли констебли и Сэккет ди Панго собственной персоной во главе их. Он устроил долгий и нудный допрос — в котором часу стреляли, как мы стояли, откуда, по нашему мнению, летела пуля. Вывел из себя даже терпеливого Теодора Юнкуса, который возмутился и обратил внимание сыщика, что это он должен определить, где прятался стрелок, по углу, под которым пуля вошла в доски. У них разгорелась долгая перепалка, от которой утомился и я, и констебли, одного из которых, седоватого и угрюмого Пьетро, я помнил по первому дню в Вальяверде. Ди Панго и Юнкус препирались долго.

Несколько раз префект бросал на меня косые и сердитые взгляды. Понять его можно. Наверное, до моего приезда преступность во вверенном ему участке, скорее всего, ограничивалась мелкими кражами и, время от времени, пьяными драками. А теперь? Убийство за убийством.

Наконец Юнкус угомонился. Видимо устал. Он перестал набрасываться на ди Панго с видом самодовольного терьера, бросающего вызов охотничьему псу, который бы и рад перекусить забияку пополам, но понимает, что хозяин самоуправства не одобрит. Доверенный человек герцогини с торжествующим видом уселся, закинул ногу на ногу и скрестил руки на груди. Мол, попробуй-ка ответь!

Сэккет ди Панго отвечать не стал. Он тютелька в тютельку скопировал позу Юнкуса, но повернулся к нему спиной, словно забыл о существовании, и принялся монотонно рассказывать мне о своих предположениях. По словам сыщика, стреляли с верхнего этажа дома. Либо того, что принадлежал ди Бернабо, либо следующего за ним по улице. Вероятнее, конечно, из следующего — вряд ли убийца мог втереться в доверие к пожилым поэтам. Он же не самоубийца, а у этой братии язык без костей и любую новость, показавшуюся им любопытной, они разнесут по всему городу, не успеешь и оглянуться. Кстати, продолжал он, маленькие следы, обнаруженные на месте нападения на Ансельма, вполне могут принадлежать женщине. Да-да! Маленький отпечаток ноги, короткий, семенящий шаг. Очень похоже на женщину. Я пожал плечами и кивнул из вежливости. Странно, что эта мысль пришла в голову префекта только сейчас. Я предполагал участие женщины в первый же день расследования.

— Всего лишь домыслы! — возмутился Теодор Юнкус.

Он не только презрительным выражением лица, но и всем телом показывал, как ужасно, когда выполнение важных государственных дел поручается человеку со столь низким профессионализмом, но излишне развитым воображением.

Сэккет ди Панго вздохнул. Мне показалось, что он хотел покрутить пальцем у виска, но в последнее мгновение сдержался. Решил не усугублять разлад с доверенным лицом герцогини. Вместо дальнейших споров префект распрощался, пообещал заглянуть в ближайшее время и ушёл вместе с помощниками.

Юнкус строго приказал мне собираться — её светлость ждёт!

Делать нечего. Я умылся, побрился, переоделся в чистую сорочку. Отыскал кота, который прятался под кроватью и выдал себя тем, что попытался укусить меня за пятку. Надел камзол, застегнул все пуговицы, прошёлся по нему платяной щёткой. Поймал кота, отнёс его вниз, предложил ему на выбор рыбу или мясо. Снова прошёлся по одежде щёткой, пока Теодор обедал под восхищённым взглядом своего тёзки. Осмотрел с сожалением изрезанный плащ, больше похожий на рубище попрошайки.

— Мы успеем купить вам новый плащ, — сжалился Юнкус. — И, возможно, ещё что-то из одежды. Знаю очень неплохую лавку готового платья. Сможете примерить и выбрать всё, что захотите. У меня есть соответствующие распоряжения от её светлости, и деньги имеются. Но нам нужно поторопиться.

Я не раздумывал. В конце-то концов, герцогиня зачем-то решила вызвать меня из Сальгареды и включить в свою свиту. Должна же она потратиться хоть немного сверх того, что мне положено изначально, согласно договору? Имею моральное право не слишком переживать по этому поводу. Ведь если бы не её приглашение, вряд ли мне изрезали бы плащ шпагами и кинжалами. И уж точно никто не стал бы стрелять... Улыбаясь безупречным логическим рассуждениям, я покинул дом вслед за Теодором Юнкусом и сел в санки. Кстати, ещё одно удивительное свойство моего спутника заключалось в умении доставать извозчика будто из воздуха. Насколько я успел заметить, наша улица не была оживлённой, но стоило Юнкусу заговорить о необходимости куда-то ехать, сани с благожелательным возницей появлялись, как по волшебству, в которое я не верил.

Таким образом, благодаря вмешательству Теодора Юнкуса я появился перед герцогиней в новом камзоле — тёмно-синем, атласном, севшем на меня, как влитой.

Её светлость, Алоиза фон Геммельдорф, принимала нас не в малом кабинете, а в большом, служившем, как я понял, и библиотекой. Кроме меня приглашены были три поэта. Уже знакомые Уго де Понсак и Нуто ди Поцци, а с ними тощая белокурая северянка неопределённого возраста, которую представили как Ильзу фон Геннинг.

Герцогиня восседала в кресле с высокой спинкой. На сей раз она оделась в бирюзовое платье с высоким воротником из кремовых нормбергских кружев.

— Я не случайно собрала вас здесь и сегодня, — проговорила она, когда мы расположились вокруг дубового стола, инкрустированного перламутром. — Те из вас, кто давно выбрал местом постоянного проживания Вальяверде, имели возможность заметить, что город наш наводнён поэтами. Что же касается господина де Грие... Кстати, вы позволите называть вас просто Квентином?

— Конечно! — улыбнулся я. — Почту за честь.

— Итак, для Квентина я повторю отдельно. Вальяверде насчитывает не менее тридцати тысяч жителей. Наш город третий в Империи по размерам. Вы что-то хотите спросить, Квентин?

— Да, ваша светлость. Когда проводилась перепись?

— Чувствуется научный склад ума! — восхитилась герцогиня. — Перепись проводилась более десяти лет тому назад. Есть косвенные способы определения числа жителей. Например, по ввозимой в город муке. По количеству мусора, вывозимого из него. Вы обратили внимание, что у нас, в отличие от многих южных городов, отсутствуют гниющие свалки и по улицам можно пройти, не зажимая нос и не рискуя поскользнуться на очистках?

— Заметил. И это весьма отрадно.

— Нам тоже. Так вот, зная число подвод с мусором, вывезенных за пределы города, мы можем приблизительно подсчитать, какое количество жителей в нём обитает.

— Вы убедили меня, ваша светлость.

— И это прекрасно. Итак, продолжу. В нашем немаленьком городе, который по праву называют культурной столицей Империи, скопилось воистину огромное количество поэтов. Очевидно, духовная среда Вальяверде настолько благоприятна для творчества, что сюда стремятся съехаться поэты изо всех уголков нашей огромной державы.

Лысый и Кудрявый довольно кивали. Вне всяких сомнений, они гордились высоким статусом Вальяверде. По каменному лицу Ильзы никто не смог бы сказать — нравится ей слова герцогини или нет.

— Кроме профессиональных поэтов, — продолжала Алоиза фон Геммельдорф, — у нас в неимоверных количествах расплодились поэты непрофессиональные.

— Графоманы... — сквозь стиснутые зубы выплюнул Уго де Понсак.

— Нельзя унижать человека за неумелые стихи, — возмутилась Ильза.

— А неумелого портного за криво пришитый рукав можно унижать? — встрял я.

— Портной не вкладывает в работу душу! — воскликнула поэтесса, ещё больше выпрямляя спину.

— Это смотря какой портной.

— И смотря какой поэт, — хмыкнул Кудрявый.

— Мне кажется, любая творческая личность достойна уважения, — осторожно сказал Нуто ди Поцци, заслужив одобрительный взгляд её светлости.

— Давайте подведём черту в споре, — решительно проговорила она. — Вы правы и неправы одновременно. В самом деле, нельзя человека оскорблять за плохие стихи. Вот мягко подсказать, как сделать эти стихи лучше, можно. Но и нельзя любой подряд текст, записанный в столбик, относить к поэзии. Квентин, вы ознакомились с записками Ансельма де Турье?

— Да, конечно, — кивнул я. — Он придерживался того же мнения. Поэтов нужно учить.

— Поэт обладает связью с Космосом, откуда диктуются ему строки! — решительно заявила Ильза фон Геннинг, и я понял, что мы имеем дело с очень запущенным случаем.

— Их нужно учить, чтобы они могли правильно записать послание Космоса, — сказал я, предчувствуя бурю возмущений, но поэтесса смолчала. — Без ошибок.

— Ежедневно армия поэтов пополняется новыми солдатами, — продолжала герцогиня. — Кто-то примыкает к ней в поисках славы, кто-то потому, что не может не писать. Мне радостно видеть людей, стремящихся скрасить суровые будни наших дней поэтической строкой. Но, к сожалению, общая картина не радует. Согласитесь, несмотря на обилие талантливых сочинителей, большая часть поэтов Вальяверде не выдерживает никакой критики. Мне горестно и больно наблюдать, как из высокого искусства поэзия превращается в нечто обыденное и непритязательное. Люди, называющие себя поэтами, на самом деле являются...

— Графо... — начал было Кудрявый, но осёкся и прикусил язык.

— Давайте называть их просто рифмоплётами, — мягко заметил Лысый.

— Можно и так, — поморщилась, но согласилась её светлость. — Поэты читают стихи вслух. При каждом удобном случае. Мы, по мере возможности, обеспечиваем им сцену и слушателей. Но я замечаю, что по прошествии двух-трёх недель зрители сами норовят стать чтецами.

— Не вижу ничего дурного, — сказал Нуто ди Поцци. — У людей тяга к прекрасному.

— Это замечательно! — не стала спорить герцогиня. — Но если так будет продолжаться и дальше, все или почти все жители Вальяверде станут поэтами.

— Не может быть! — не сдержался я. Мой опыт пребывания в других городах яростно восставал против такого вывода. — Кто же тогда будет слушать выступления поэтов?

— Это и ужасно, — вздохнула герцогиня. — Уже сейчас поэты гораздо чаще читают стихи друг другу, чем поклонникам поэзии.

— Прошу прощения, ваша светлость, — откашлялся я. — Но если меценаты видят, куда катится поэзия, то почему ничего не предпринимают? Ведь в их силах, как мне кажется, управлять толпой поэтов.

— Думаю, Квентин, из меценатов единицы понимают, куда мы катимся. Остальные воспринимают рост количества поэтов как подарок судьбы. Можно хвастать друг перед другом прибывающей свитой, тратя на неё сущие гроши — ведь чем хуже поэт, тем легче заставить его читать стихи не за вознаграждение, а за угощение, а то и вовсе за удовольствие примкнуть к тому или иному поэтическому сообществу.

Я задумался. Ну, с одной стороны положение не слишком обнадёживающее. Именно огромное количество «слабых» поэтов мне и бросилось в глаза на вечере, посвящённом памяти Ансельма. Но я-то думал, что это особенность обусловлена именно трауром. Так сказать, не важно, какого уровня у тебя стихи, главное, что ты почтил память погибшего товарища. А оказывается, всё гораздо сложнее. И поэзию растаскивают по кухням, харчевням, рынкам и — чего греха таить? — притонам. Пройдёт совсем немного времени, и жители Вальяверде будут думать, что настоящие стихи и должны быть такими — с плохими рифмами, сбоем ритма, отсутствием метафор, крайне затуманенным смыслом, причём не по причине избыточного философствования поэта, а вследствие крайне низкого умственного развития, когда разум, привыкший пользоваться простейшими жизненными понятиями — поесть, поспать, совокупиться — просто не может создавать смысл стихотворного произведения, как не способна жаба рассуждать о полёте. Но с другой стороны, как-то уж чересчур всё это напоминает фарс, комедию, написанную не слишком умелым драматургом.

Кому в Вальяверде плохо? Слабеньким поэтам? Да нет, они получают исключительно радость и удовольствие. Меценатам? Тоже не жалуются пока. У них охотничий азарт пробудился — кто нанизает больше поэтов на бечеву своей щедрости. Толпа? Она по обыкновению слепа и не задумывается о высоком. Её развлекают, тешат самолюбие — это главное.

Плохо только хорошим поэтам. Да, они теряются в общем стаде. Попробуй найди золотую рыбку в гигантском косяке сельди. Теряются, значит, получают меньше славы, уважения, гонораров, наконец. Это не очень хорошо, но ведь поэзия переживает подобные катаклизмы достаточно регулярно. И ничего, до сих пор не умерла. Всё проходит и это пройдёт. Правда, талантливому поэту, который сопьётся и умрёт в нищете, трудно доказать, что жизнь — штука крайне непредсказуемая и несправедливая. Ему без разницы, что поэзия останется в веках и, вполне возможно, его стихи займут подобающее место, если при жизни хотя бы слабый лучик славы не согреет его душу.

А что можно противопоставить?

Не так уж и много. Или сложить руки и бездействовать, наблюдая, к чему всё придёт, или...

— У нас есть два выхода, — сказал я. — Точнее, два пути, а уж приведут ли они к выходу или в тупик, не знаю. Готовы?

— Излагайте, Квентин, — кивнула герцогиня, а остальные промолчали в знак согласия, наверное.

— Хорошо. Первый путь — талантливым поэтам сплотиться, образовать закрытые общины, никого туда не впускать. Таким образом, мы сможем сохранить поэзию в первозданном виде, не опошленную толпой. Правда, пожертвуем многим — славой, успехом, гонорарами. — По лицам моих собеседников я видел, что они не в восторге. Даже её светлость. Конечно, что бы мы ни говорили, а тщеславие представляет собой сильную мотивацию всех поступков стихотворцев, да и меценатов тоже. Поэтому я продолжил. — Есть и второй путь — талантливым поэтам объединиться и объединить вокруг себя... Как вы говорили, господин ди Поцци?

— Рифмоплётов.

— Вот именно. Рифмоплётов. Объединить, убедить учиться и попытаться, всё же, чему-то научить. Это тоже способ сохранить поэзию. Пусть не в первозданном виде, но не дать ей скатиться в дорожную грязь. Он более трудоёмкий. Многим на время придётся отложить творчество, как бы ни стремился Космос что-либо надиктовать. — Я удостоился косого и уничижительного взгляда Ильзы фон Геннинг. — Но так поэты смогут убить сразу нескольких зайцев. Добавить к славе творцов славу наставников. Сохранить за собой первенство во всяческих литературных спорах. Обрести верных учеников и сподвижников. В конце концов, чаще появляться на людях и иметь уважительный повод читать свои стихи перед слушателями. Что скажете?

— Это замечательно! — воскликнул Нуто ди Поцци. — Лучше не придумать!

— Хватило бы сил и азарта... — пробормотал его острожный товарищ де Понсак.

— Я... — через силу проговорила Ильза. — Я на вашей стороне, господин де Грие.

Последнее слово оставалось за герцогиней. Все наши замыслы так и останутся на уровне идей без воплощения в жизнь, если их не поддержит меценат. Всё как всегда.

Алоиза фон Геммельдорф медлила, тщательно обдумывая сказанное мною. Наконец, вздохнув, ответила:

— Нам будет нелегко. Придётся противостоять не только рифмоплётам, но и настоящим поэтам. Далеко не все из них поймут и разделят наши убеждения. И не забывайте о меценатах. Многие из них весьма неразборчивы в литературных предпочтениях. Есть люди, которые наслаждаются букетом и тончайшими оттенками вкуса старого вина, а есть те, для кого главное — выпить побольше и хорошенько опьянеть. Так же и меценаты. Не каждый из них готов побороться за чистоту поэзии, когда рядом столько желающих читать вслух. К тому же за бесценок. Но, я думаю, мы справимся. С завтрашнего дня в Вальяверде начнётся новая поэтическая эпоха. Лет через сто о нас будут писать книги и слагать легенды. Конечно, если мы победим. Но мы победим, я не сомневаюсь. На нашей стороне убеждение и сама поэзия.

Глава 11

У поэтов многомудрых

Есть ещё такой обычай:

Собираться ежедневно

И читать стихи друг другу.

Юсуф ибн Омар Аль-Гусейни

«Похвала Поэзии»

Посещение известных меценатов Йохана Вануковича и Киры Минутолло оказалось весьма поучительным, а кроме того, времяпровождение в кругу поэтов Вальяверде не показалось мне столь уж отвратительным, несмотря на огромное количество в их числе представителей того уровня поэзии, который скромный и тактичный Нуто ди Поцци назвал мягко — рифмоплёты. Но теперь, после беседы с герцогиней Кранг, у меня появился дополнительный интерес. Можно сказать, исследовательского свойства. Ведь не все учёные изучают бабочек и цветы. Кому-то приходится ковыряться в выгребной яме, чтобы получить селитру, но ведь без неё не изготовить пороха. Как-то раз, будучи в служебной поездке на западе Империи, я посетил «селитряницу» и долго благодарил Господа, что связал свою жизнь с металлургией. Пусть жар плавилен и копоть, но не ужасающий смрад выгребной ямы, который, кажется, пропитывает не только волосы и одежду, но и саму кожу. Во всяком случае, я и через неделю ощущал ослабевшую, но всё ещё резкую вонь. А каково тем, кто годами работает, добывая селитру?

Если пояснить коротко человеку, не знакомому с добычей селитры, то вызревает она в ямах, заполненных навозом и прочими отходами. Содержимое выгребных ям смешивается с обычным мусором — ботвой, соломой, очистками, собранными в садах листьями, дохлыми крысами и золой. Туда же могли закинуть битую штукатурку, известковый раствор, оставшийся от стройки, но истинные мастера предпочитали всё же золу. Всю эту смесь следовало залить мочой и помоями, укрыть сверху хворостом или торфом, для сохранения тепла, поставить навес, чтобы дожди и талые снега не вымыли самую ценную мерзость и ждать...

Ждать года два, не меньше. За это время от гниения мусора и отбросов образуется газ, который химики называют «щелочной воздух»[1]. Взаимодействуя с парами воды в воздухе или просто сыростью, он образует кислоту, которая уже так и называется — селитряная[2]. Та растворяет известь из строительных отходов и поташ, образующийся за этот срок из древесной золы, и вот тогда-то и получается селитра, пригодная для изготовления пороха. Но её ещё предстояло добыть из зловонных ям. Для этого их содержимое замачивали в воде, чтобы селитра растворилась, а потом выпаривали. Оставшиеся на дне котлов шестигранные кристаллы и есть селитра.

Из сотни бушелей содержимого селитряных ям выходило фунтов десять селитры. Больше, конечно, чем при добыче рассыпного золота... Но всё равно учёные искали способ увеличить производительность селитряниц. А рудознатцы пытались обнаружить природные месторождения. Ведь если человек может управлять процессом возникновения селитры, то должны же хоть где-то, хоть на далёких островах сложиться природные условия таким образом, чтобы она образовывалась сама собой.

Впрочем, я отвлёкся.

Готовиться к походу в особняк пшичинского бана я начал едва ли не сразу, как проснулся. А что поделать, если Люка, перевезённый стараниями Теодора Юнкуса от лекаря в мой дом, пока не вставал. Лежал на узкой койке, поставленной в чулане, и страдал о своей горькой доле. Я оказался перед выбором — либо искать где-то временного слугу, либо делать работу по дому самостоятельно. Возможно, иной дворянин древнего рода с возмущением отказался бы от растопки печи и чистки собственного платья, но у меня был опыт путешествий по окраинам Империи и далеко за её пределы, когда для прислуги попросту не находилось места в повозке или же на корабле. В походных условиях быстро приучаешься к самостоятельности, и никакая работа не кажется зазорной.

Я надел новый камзол, который очень мне нравился, алую рубаху, которую очень любил, повесил на шею медальон с ониксовым единорогом, опоясался перевязью, а на сапоги нацепил серебряные шпоры. В последние годы мне не часто доводилось ездить верхом, но в юности я частенько посвящал скачкам по окрестному бездорожью всё свободное время. Шпоры хранил, как память о той далёкой поре. Аксессуар, бесполезный в большом городе, но на выходцев из Пшичины должен произвести впечатление. Они там гораздо ближе к тем временам, когда достоинством дворянина считалось не знание инженерного дела, юриспруденции или богословия, а умение держаться в седле, стрелять на всём скаку точно в цель, плавать в кольчуге и тому подобное.

Некоторые считают пшичинцев варварами и дикарями, но они не правы. Все народы, входящие в состав Империи, разные. Один не похож на другой. Обычаи уроженцев восточных провинций нисколько не хуже, чем западных, а привычки обитателей предгорий севера так же достойны уважения, как и жителей южных равнин. Разнообразие и составляет силу Империи. Мы дополняем друг друга, как бойцы в правильно подобранном отряде или участники хорошо подготовленной экспедиции. А изучать особенности разных народностей всегда интересно и даёт пищу как разуму, так и чувствам, вдохновляет на новые стихи.

Итак, первым в списке стоял Йохан Ванукович. Начало поэтического вечера в пять часов пополудни. Я прибыл без четверти пять. Извозчик без труда нашёл роскошное поместье. Точнее, городской дворец, окружённый обширным садом, где на аллеях стояли статуи, на зиму заключённые в короба-гробы из неструганных досок. Они перемежались с фонарями из слизи аксолотлей, но самая широкая, ведущая к крыльцу, выложенному багровым гранитом, освещалась по старинке — факелами из сосновой щепы, которую пропитали смолой. Треск живого огня и запах дыма создавали неповторимое очарование, и я не могу сказать, что это было неприятно. Скорее, напротив. Гости словно окунались в атмосферу грядущего праздника в стиле пшичинской глубинки.

Нас встречали лакеи, одетые в вышитые рубахи навыпуск, широкие холщовые штаны, безрукавки из овчины и высокие шапки. За поясом у каждого — кривой кинжал длиной в полтора фута. Опасное оружие. Кто видел его в деле, тот знает. В просторной прихожей стояли служанки, тоже наряженные, как поселянки с Пшичинских холмов, в трёхцветные юбки, вышитые сорочки и накрахмаленные чепцы, и предлагали всем терпкое красное вино, которое разливали из оплетённых лозой бутылей. К нему полагались тонкие лепёшки из кукурузной муки, солёный овечий сыр и тонко нарезанная запечённая индюшатина, сдобренная таким количеством специй, что невольно просишь налить ещё вина.

Уже здесь, в прихожей, мне встретилось несколько знакомцев. Первым подбежал всё тот же Рикардо Пагано, что подсказывал мне имена поэтов на вечере у герцогини Кранг. Он едва ли не заключил меня в крепкие объятия. Только в последний миг остановился, очевидно, натолкнувшись на мой недоумевающий взгляд. Но холодный приём с моей стороны не умалил его радости и задора. Иной раз, в похожих случаях, мне бывает за себя стыдно. Ведь этот крепыш с хвостиком на затылке и золотой мишурой на груди совершенно искренне приветствовал меня и потащил знакомить со своими друзьями из поэтической свиты барона фон Ульф.

Их оказалось двое — Виго де Корсо и Симона Урго. Как следовало из имён, первый — дворянин, а вторая из мещан, по всей видимости, если не из черни. Но, как это ни странно, Виго де Корсо выглядел, будто его нашли на помойке. Грязные засаленные волосы, изначально русые, но выглядевшие гораздо темнее. Сутулая спина и впалая грудь. Взгляд затравленный, кожа серая и пористая. Зато Симона Урго отличалась гордым профилем и, самое малое, графской осанкой. Правда, одевалась совершенно безвкусно. Слишком тяжёлая парча бордового платья, слишком много золотой нити на рукавах и подоле, слишком много брошек и заколок с блестящими самоцветами, которые, если рассмотреть поближе, наверняка не что иное, как крашеное стекло.

Пока я обменивался с ними комплиментами, мимо прошла Ильза фон Геннинг в сопровождении четы ди Бернабо. Светловолосая поэтесса сухо кивнула мне, а соседи отвели взгляды и постарались проскочить побыстрее.

С Рикардо и его друзьями мы дождались ещё одного поэта, прикормленного Гретой и Гансом фон Ульф. Росси Гвильемо — невысокий старикашка с выпяченной нижней губой. Ужасно шепелявый, как будто потерял в борьбе с сухой и твёрдой пищей все зубы до единого.

В такой вот странной компании я и вошёл в зал для выступлений.

Здесь всё отличалось от помещения в особняке герцогини Кранг, как отличается роскошная баржа для прогулок императорской семьи от боевой галеры. Слишком много роскоши. Слишком много показного. Золото. Чёрное и красное дерево. Начищенная до ослепительно блеска бронза. Мраморные бюсты, изображающие неизвестно кого. Хотелось бы верить, что это поэты прошлого или государственные деятели минувших веков, но я ни одного из них не опознал, несмотря на университетское образование, а ведь нам на первом и втором курсах едва ли не съели мозг историей Империи, в том числе историей культуры.

Йохан Ванукович стоял посреди зала в такой же короткой курточке, в какой я его видел прошлый раз, но сегодня галуны покрывали её почти полностью, как чешуя рыбу. Широкие штаны с золотой вышивкой вместо лампасов, заправленные в высокие сапоги. И шпоры! Позолоченные или, возможно, даже золотые! Репейки в виде восьмиконечных звёздочек должны цеплять землю при ходьбе, настолько он большие. Их каменных плит такие могут даже искры высекать, а вот паркету зубчатые репейки — самый первый враг. Особенно такому дорогому, ореховому, навощённому с красивейшей фактурой, как в зале для поэтических выступлений Йохана Вануковича.

Справа от пшичинского бана стоял Малькольм Солнцеликий. Вот он нисколько не поменял образ. Белый камзол, зачёсанные назад длинные волосы, лютня на тиснёном кожаном ремне. Знаменитый певец смотрел на посетителей из-под опущенных век. Не очень-то и поймёшь — зажмурился или всё-таки следит за движением в зале. По левую руку от Вануковича я увидел женщину, внезапно поразившую меня красотой. Невысокая, тонкая в талии, лицо округлое... Обычно мне не нравились южные черты лица, но тут что-то пошло не так. Возможно, звёзды сложились особым образом.

Звёзды очень важны в жизни человека, как объяснит любой мало-мальски сведущий в своём ремесле астролог. И убедит вас составить карту расположения главных созвездий и планет вашей жизни. А если не убедит, то непонятно — чем же он кормится? Первейшая задача любого астролога — заморочить голову как можно большему числу доверчивых простаков.

Но я отвлёкся. Незнакомка была одета в чёрное платье — на юбке бархатный клин сменялся клином атласным, рукава отделаны крупным розоватым жемчугом, на шее чёрная бархотка. Но больше всего меня поразили глаза. Огромные, карие, похожие на две вишни. Они притягивали и, казалось, что ты уже не замечаешь больше ничего.

— Нужно подойти, поприветствовать хозяина, — шепнул Рикардо, мой добровольный проводник.

Только сейчас я понял, что застыл, словно столб, прямо на входе в зал и пялюсь на Вануковича и стоящих с ним рядом. Даже неприлично.

Мы с Рикардо прошагали с гордым видом, остановились за пять шагов до хозяина особняка и отвесили каждый по учтивому поклону.

— Квентин де Грие, — представился я.

Следует признать, у Малькольма Солнцеликого глаза открылись. Неужели он слышал обо мне? Знать бы только — хорошее или плохое? Ванукович широко улыбнулся. Кивнул, от чего его вислые щёки задрожали, ещё больше напомнив брыли пса бойцовой породы.

— Мы рады видеть вас, господин де Грие. Хорошо, что вы отыскали время, дабы посетить нашу скромную встречу поэтов, — сказал он.

Ага, скромную. Если пышностью зал пшичинского бана и уступал чему-то, то разве что императорскому дворцу.

— Мне всегда интересно знакомиться с новыми поэтами и с новыми меценатами, — ответил я. — Ибо первые служат великой Поэзии, а вторые делают их служение лёгким и беззаботным.

Возможно, я и приврал, но в пределах разумного. Не стоит ведь заявлять, что меценаты частенько «прикармливают» поэтов, не стоящих и ломаного гроша, одаряя их богатством и славой, а подлинные творцы и художники слова прозябают в безвестности.

— Знакомы ли вы с Малькольмом фон Хальтрунг? — спросил Ванукович.

— Нет, но почту за честь.

Солнцеликий медленно кивнул. Пророкотал хрипло и лениво:

— Я рад.

И больше ни слова. Ну, подумаешь, не очень-то и хотелось.

— Также позвольте представить вам, — продолжал меценат, — Климену де Алие. Известная поэтесса прибыла в наш город совсем недавно. Она успела покорить публику Граведона, Беллано и Форт-до-Терра. Теперь явилась, чтобы взять в плен почитателей поэзии Вальяверде.

Из перечисленных городов я бывал только в последнем. Крепость на западном побережье внутреннего озера. Когда-то давно, до объединения разрозненных земель в Империю, там гнездились пираты, державшие в страхе население всех прибрежных городов и сёл. Позже, при императоре Гае Квинтусе Мудром, пиратов выбили, и город на несколько веков стал штаб-квартирой военного флота. Сейчас там работали верфи, два литейных производства и кое-что по мелочи. Нельзя сказать, что много народа живёт. Не Сальгареда и не Вальяверде, не говоря уже о столице. Но и не провинциальное захолустье.

— Не сомневаюсь, что госпоже де Алие удастся смелый план захвата Вальяверде. Могу пожелать удачного абордажа!

Я ещё раз поклонился и отошёл.

Рикардо Пагано не отставал. Слегка навязчивый поэт, но что бы я без него делал, коль ни Лысый, ни Кудрявый явиться не соизволили, а Ильза фон Геннинг мало празднует меня. Наверное, боится, что я вытесню её из сердца герцогини. Словоохотливый южанин напрочь забыл о своих друзьях из свиты фон Ульфов и посвятил всего себя мне, называя имена гостей и давая им краткую оценку. Признаться честно, последнее у него выходило довольно однообразно — замечательный, прекрасный, неповторимый... Если поверить, то такая гордость накатывает — нет во всём Вальяверде ни одного слабого поэта, одни лишь гении. Но я-то уже имел возможность ознакомиться с их творчеством. Пускай вскользь, краем уха, отвлекаясь на ссору с Нуто ди Поцци, но слушал. И мнение моё коренным образом отличалось от восторгов Рикардо. Ну, поглядим. Может быть, к герцогине приходят не такие сильные поэты, как к пшичинскому бану? Поглядим, послушаем...

Из упомянутых в письме-приглашении выступающих меня заинтересовали Хлоя де Пальпа и Симона Урго. Обе относительно молодые, отличающиеся пышными формами, ярко накрашенными губами и глазами. Различие лишь в том, что первая — блондинка, а вторая — брюнетка. Вокруг каждой вилась стайка поклонников человек эдак в пятнадцать-двадцать. разновозрастные мужчины — от зелёных юнцов до убелённых сединами старцев. Они поглядывали друг на друга с откровенной неприязнью, но когда Хлоя и Симона встретились посреди зала и обменялись дружескими поцелуями, их сопровождающие тоже начали улыбаться и галантно раскланиваться, сохраняя при этом злобный прищур. Зрелище весьма увлекательное и наводящее на самые различные мысли.

Витторио Пампини и Федериго де Габрио вошли вместе, как закадычные друзья. Витторио маленький толстяк, улыбчивый и подвижный, словно капелька ртути. Потрёпанное платье со следами от вина и жира в самых разных местах свидетельствовало о том, что пик его славы давно позади, а лысина на макушке намекала, что и жизненный путь поэта тоже перевалил за середину. Федериго де Габрио, напротив, выступал неспешно и плавно. Он никуда не торопился, и всё же на один его шаг Пампини приходилось делать два, а то и три. Атласный камзол его небесно-голубого цвета был безупречно отутюжен, манжеты и кружевной воротник накрахмалены, за спиной поэт-музыкант нёс не лютню, не мандолину, не арфу, в целый органиструм[3]. Понятно, что Вальяверде поющим поэтом не удивить, но поэтом в идеальном платье и с таким необычным инструментом — вполне возможно.

Боян Дерич и Драгана Вукашин, как я и предполагал, оказались уроженцами Пшичины. Оба одевались в нарочито простонародном стиле — мягкие сапоги, широкие штаны, овчинная безрукавка у мужчины и тяжёлая домотканая юбка, вышитая долгополая рубаха и... всё та же овчинная безрукавка. Хотелось поискать взглядом кнут за голенищем или подойник в руках. И всё же, в их движениях чувствовалась грация, выдававшая знатное происхождение. Трудно представить человека с такой походкой, как у Дерича, позади отары. А вот в сражении или на дуэли, запросто. И Драгана Вукашин вряд ли научилась писать стихи в кратких промежутках между дойкой, стиркой и пряжей. Но, видимо, среди пшичинских поэтов модно сейчас изображать из себя селян — таких кондовых-кондовых, с соломой в волосах и навозом на сапогах.

Под сдержанное хихиканье Рикардо проследовал Людвиг де Бер. Совсем юнец, но с лейтенантским бантом на плече. Либо прославился в сражениях, либо у родителей очень много денег. И что-то в моём сердце склонялось в пользу второго варианта, поскольку выражение лица у молодого офицера было глуповатое — настоящего боя он не пережил бы и, хотя бы погиб, возможно, как герой, вряд ли после этого смог бы читать стихи.

Самым последним заявился Хрюд фон Штиссе. Широкополая чёрная шляпа с мятыми полями и тяжёлая трость, навевавшая мысли о магическом жезле из сказок. Зачем ему трость? Поэт очень сильно прихрамывал на правую ногу. На собравшихся он поглядывал свысока, словно владел неким тайным знанием, которое недоступно остальным.

Трудно сказать, кто из увиденных мною поэтов опасен, а кто может оказаться полезен в моих поисках. Кто из них мог быть причастен к смерти Ансельма? Пожалуй, любой. Кто невинен, аки агнец из тех, что жуют изумрудную траву на высокогорных лугах Пшичины? Да все, как один!

И тут Йохан Ванукович поднял руку.

Говор и шуршание в то же мгновение смолкли. Воцарилась тишина.

— Я объявляю наш поэтический вечер открытым! — провозгласил меценат. — Пусть поэты радуют слушателей новыми прекрасным стихами, а слушатели пусть искупают чтецов в овациях! Ибо все мы служим Великой Королеве, чьё имя — Поэзия!

Я вздохнул. Видимо, пафос в моде в Вальяверде. Но ничего. Как говорят крестьяне у меня на родине — пережили засуху, переживём и дожди.

Ванукович опустил руку.

Вечер начался.

[1] Щелочной воздух — устаревшее название аммиака.

[2] Сейчас азотная кислота.

[3]Органиструм — средневековый струнный инструмент, сочетающий свойства смычкового и клавишного, типа колёсной лиры.

Глава 12

Кто не ведал искушенья

славой, деньгами, любовью,

тот поэтом называться

не достоин в полной мере.

Вук Маринич

«Наставление юным»

Морозный воздух бил в лицо. Дыхание инеем оседало на усах. Мимо проносились улицы неспящего Вальяверде. Не так долго я здесь живу, но уже уяснил — центральная часть города, примыкающая к магистрату, кафедральному собору и рыночной площади не спит никогда. Даже захотелось написать стихотворение на эту тему. Что-то, вроде: «Вальяверде никогда не спит...» Ну, и так далее на шестьдесят строк самое малое. Но я никогда не напишу ничего подобного, а те, кто может, скорее всего, уже написали. И прочитали вслух. А мне оставалось только наслаждаться красотой старинного города, словно предназначенного Господом для развития культуры и искусств. Даже его улицы и бульвары, освещённые матовыми фонарями, тротуары, заполненные гуляющими франтами, прекрасные здания и изысканные скульптуры, навевали вдохновение, создавали непревзойдённую атмосферу для творчества.

Покинув немного раньше поэтический вечер Йохана Вануковича, я спешил на ужин к Кире Минутолло. Конечно, вдова банкира — не пшичинский бан, но пренебрегать приглашением не следовало ни в коем случае. Попутно я вспоминал и обдумывал подробности моего пребывания у Вануковича и вскоре пришёл к выводу, что влился целиком и полностью в поэтическое сообщество Вальяверде.

Во-первых, меня хорошо принимали. Это довольно известное явление, когда поэт, оказавшийся в малознакомом месте, теряется и не показывает себя с лучшей стороны. Даже будучи опытным и талантливым, он ведёт себя, как новичок. Соответственно и публика встречает его также с прохладцей. Толпа чувствует страх и зачастую отторгает даже очень сильного поэта. Но иногда, по счастливому стечению обстоятельств, зрители сразу принимают стихотворца. Складываются впечатление, что он попадает в унисон, если пользоваться выражениями, которые употребляют музыканты. Вот я попал. Зал принимал меня великолепно. Давно я не испытывал такого душевного подъёма.

Ещё до выхода на невысокую сцену-помост я оглядывал собравшихся с долей подозрения. К Вануковичу пришла публика совсем не такая, как к герцогине. В основном дворяне, много духовенства, а если и были люди неблагородного происхождения, то дорогие наряды и украшения лучше всяких слов говорили о богатстве их обладателей. Купцы, банкиры, владельцы мануфактур и мастерских, цеховые начальники, заседатели магистрата. Трудно сказать, насколько хорошо они разбираются в стихосложении, но каждый способен поддержать деньгами десяток поэтов. С учётом всеобщего для Вальяверде интереса к поэзии, думаю, сюда они явились, как кухарки на рынок — выбрать для себя что-то поинтереснее и посвежее. Может, местным такое положение вещей и не в диковинку, но я напрягался. Не люблю чувствовать себя барашком, выставленным на продажу. Особенно, если мне уже уплатили цену чеканным серебром.

Проходил вечер весьма непривычно. По крайней мере, для меня, привыкшего к выступлениям в Сальгареде. Там обычно выстраивают выступающих от самого слабого к самому сильному. Поэт, завершающий вечер, одновременно является и мощным финальным аккордом. Что-то в этот вечер меня постоянно клонило в музыкальную тематику. Уж не от большого ли количества поэтов, выступающих под самый различный аккомпанемент?

Первым вышел на сцену Малькольм Солнцеликий. Ну, что могу сказать. Его стихи, в самом деле, прекрасны. Остаётся лишь завидовать, что Господь наградил талантом не тебя, а другого человека. Музыкальное сопровождение, правда, не отличалось изысканностью. Знаменитый поэт просто время от времени брал на лютне несколько аккордов подряд и нараспев проговаривал строки стихов. Это создавало определённый колорит. Хотя, если бы кто-то спросил моё мнение, музыка только отвлекала истинного ценителя поэтической строки.

Следом за ним выступили Витторио Пампини и Федериго де Габрио. Друг за другом. Толстяк читал стихи — весьма недурные, к слову сказать, а вооружённый органиструмом щёголь исполнял песни, помогая себе то плектром, то смычком. И, должен я заметить, музыкальным даром Федериго обладал, а вот поэтическим — так себе, на любителя. Вернее, любителем я и смог бы его назвать, а вот поэтом-профессионалом — вряд ли. Рифмы подкачали и размер строк часто скакал. Да, поющим поэтам проще, они могут скрыть утрату слога, растягивая предыдущий, но это не делает их песни образцами высокой поэзии. В конце концов, у того же Малькольма я не наблюдал ничего подобного, что свидетельствовало о его подлинном мастерстве.

Четвёртым вызвали меня. Неожиданно. Я не предполагал ничего подобного, и поэтому оказался захвачен врасплох. Но, как уже замечал, благорасположение слушателей и общий добрый настрой сделали своё дело. Я читал с восторгом и воодушевлением, какого не ощущал даже в особняке герцогини, хотя тогда мне думалось, что лучше уже не будет никогда. Здесь лавина ощущений обрушилась на меня с новой силой. Я, что называется, купался в радости благодарных слушателей, пил её, зачерпывал горстями.

Надо ли говорить, что с помоста я сошёл, слегка пошатываясь, будто пьяный? Эйфория переполняла, держала и не отпускала. Остальные поэты вдруг показались мелкими и ничтожными. Ну кто они такие, чтобы рассчитывать хотя бы на малую толику моего успеха? Жалкие подражатели! Никчёмные графоманы! Писать им только на заборах! Есть только великая Королева Поэзия и её первый рыцарь — я! А толпа, собравшаяся перед сценой — наши подданные, обязанные служить и подчиняться...

К счастью, я сохранил остатки самообладания и усилием воли вернул прежнее состояние разума. Получилось, хотя и не с первого раза. Пришлось даже незаметно ущипнуть себя за предплечье. Синяк останется, но мне не привыкать. После упражнений со шпагой и после дуэлей синяки — это ничего не значащая мелочь. Очнувшись от наваждения, я ощутил жгучий стыд. Никогда раньше я не впадал в грех гордыни, когда дело касалось литературных трудов. Напротив, старался честно оценивать и себя, и возможных соперников. Ведь даже сегодня, совсем ещё недавно, я видел и понимал, насколько стихи Малькольма превосходят мои. Нет, что-то недоброе творится в этом городе...

Но тут распорядитель — тощий и длинный, как жердь, пшичинец с закрученными усами — объявил, что на сцену приглашается Климена де Алие. Зал стих, едва она шагнула на помост. Тонкая, трепетная, похожая на чужеземный цветок. Мне рассказывали о том, что в южных землях растут странные цветы, которым не нужна земля — они цепляются за корягу или ствол ещё живого дерева и развешивают корни, подобно бахроме, получая влагу прямо из воздуха. На стебле-стрелке у них распускается десяток чёрных цветков с лепестками, будто вырезанными из бархата. Чёрная орхидея — символ борьбы за жизнь. Вот и Климена напомнила мне именно такой цветок.

Она начала читать, и я выпал из действительности, полностью погрузившись в призрачные миры стихотворных строк. Я был там. Дышал воздухом вымышленных миров, проживал жизни придуманных героев, страдал и радовался вместе с ними.

Есть в мире поэты, наделённые чудесным даром слагать стихотворения так, что даже самый искушённый критик не найдёт, к чему придраться. Там всё на своём месте. Ритм, размер, образы и чувства. Их рифмы свежи и оригинальны, они никогда не зарифмуют «жил» и «ходил». Они не станут расписывать оду да четыреста строчек там, где сонета хватит, чтобы донести свои мысли до читателя. Но они совершенно не умеют представить свои стихи, когда речь заходит о выступлении перед толпой. Сбиваются, мямлят, забывают строки, глотают слоги и заикаются от волнения. Говорю это по собственному опыту. Пусть я не величайший поэт Империи, но по ошибкам в прочтении вслух могу дать фору любому — от гения до последнего графомана. Только долгие годы выступлений позволили приобрести определённый опыт, благодаря которому сейчас я не выгляжу смешно и не ударяю в грязь лицом каждый раз, когда поднимаюсь на сцену.

Есть другие поэты — их стихи не выдерживают никакой критики, являясь безвкусными поделками, растянутыми к тому же в сотни занудных строк. Им не известно понятие метафоры, они не владеют искусством ассонанса, а рифмуют по странному предубеждению суффиксы и окончания слов. Но, начиная читать свои ужаснейшие строки, они, словно волшебники, преобразовывают их силой интонации, жеста и мимики. И тогда искушённому слушателю, который ещё несколько мгновений назад, не раздумывая, порвал бы листочки с «творчеством» и сжёг бы их в камине, начинает казаться — а ведь всё не так уж и плохо... Да, не войдёт в какую-нибудь антологию типа «Пять веков утончённой поэзии» или «Из копилки имперского сонета», но как срез сегодняшнего состояния поэзии, сгодится. Вот как у моего новоявленного приятеля — Рикардо Пагано.

Климена де Алие удивительным образом совмещала хорошие стихи и прекрасную их подачу со сцены. Недостижимый для меня идеал. Я слушал, затаив дыхание, мечтая лишь об одном — чтобы сказка не прекращалась. Теперь я понимаю, что Йохан Ванукович не шутил и не преувеличивал, когда говорил о завоевании публики Граведона, Беллано и Форт-до-Терра. Как бы в этих городах не обстояло дело с поддержкой поэзии, уверен — Климене удалось покорить их без труда. Впрочем, ценителей литературы из Вальяверде она тоже взяла в плен, поставила на колени и превратила в покорных рабов. Уже. Только лишь сегодняшним выступлением. И пшичинский бан, если не дурак, то уже должен осыпать её золотом, уговаривая влиться в сообщество при его дворе. С двумя такими талантами, как Малькольм и Климена, Ванукович оставит с носом всех прочих меценатов культурной столицы, насколько я успел разобраться в местных хитросплетениях. Даже если бы Ансельм был бы жив, нам не «вытянуть» литераторов герцогини до должного уровня.

Вот, кстати, мысль, которая раньше не приходила мне в голову! Если среди меценатов Вальяверде существует такое же соперничество, как и среди поэтов, не следует ли здесь поискать причины удавшегося покушения на Ансельма и не вполне удавшегося на меня? До сих пор я искал заказчиков убийства среди поэтов-завистников, а нет ли здесь попытки изменить в свою пользу общей картины поэтического сообщества? Ослабление позиций герцогини Кранг и усиление... Да хоть того же Вануковича. Похоже, поворачиваться спиной нельзя ни к кому. Ну, городок... Даром назван культурной столицей. Ему бы носить наименование столицы криминальной. Точнее, криминально-поэтической.

Климена закончила чтение стихов под бурные аплодисменты и выкрики собравшихся. Без преувеличения можно сказать, публика была в величайшем восторге. Радовались все, включая поэтов, которые пришли, чтобы явить миру собственное творчество, хотя от них я ожидал меньше всего. Творческая среда завистлива и непримирима к чужому успеху. Но иной раз и она поддаётся искреннему порыву. Хотя, чтобы быть предельно честным, скажу: в толпе мелькали недовольные лица. Такие, будто уксуса вместо вина хлебнули. В основном, женские. Вот та же Ильза фон Геннинг скривилась так, что впору пожалеть. Но, насколько я понял, для неё это весьма обычно — белокурая поэтесса редко бывала довольна кем-то, кроме себя. Симона Урго тоже морщилась и хмурилась. Ну, эту даму, как мне кажется, вполне можно понять. Поэтической зависти здесь мало, а налицо исключительно женская — делиться поклонниками не хочется.

Но вечер продолжался.

Стихи читали уже известный мне пренебрежением к рифме и размеру Рикардо Пагано. Мало чем уступал ему Хрюд фон Штиссе. Ну, разве что на сцене вёл себя более сдержанно. Но старался, как я понял, напирать больше на артистичность, чем на качества стиха. Ну, это неудивительно, как я уже многократно отмечал.

Удалось мне послушать ещё Хлою де Пампини. Ну, тут хоть всё было более-менее с ритмом и размером, хотя рифмы до оскомины банальные. Тоже, кстати, беда многих поэтов. Они думают, что прочитав несколько сотен стихотворений великих поэтов прошлого и запомнив их рифмы, они сумеют выделиться в толпе стихотворцев нынешних. Не сумеют, увы... Напротив, затеряются среди десятков таких же, кто посчитал себя самым умным. Правда и проклинать их не будут за ужасные поделки, но и хвалить тоже. Наверное...

Но госпожу Хлою я так и не дослушал до конца. Бросил взгляд на отделанный слоновой костью циферблат монументальной клепсидры, стоящей в углу. Золочёная (а может, и золотая) стрелка показала мне, что пора бежать, если хочу успеть на дружеский ужин к вдове банкира.

Пришлось уходить, не попрощавшись. Надеюсь, мой демарш не заметят и не затаят обиды. Выскочив за ворота, я, к великой радости, увидел добрый десяток извозчиков, сгрудившихся неподалёку. Оно и понятно: разъезжающиеся гости Вануковича — лакомая добыча. В сотне шагов стояли несколько карет, по-зимнему оснащённых полозьями. Это те, кто побогаче, приготовили для себя, чтобы не зависеть от прихоти судьбы, когда начнут разбирать извозчиков.

Стоило мне взмахнуть рукой, как подкатили изящные санки, запряжённые вороным жеребцом с белой проточиной на морде. Услужливый извозчик хлестнул коня вожжами, и мы помчались по улицам ночного Вальяверде.

Вдова банкира обитала довольно далеко от престижного квартала, где стоял особняк пшичинского бана. Оно и понятно — деньги, даже в большом количестве, всё равно никогда не сровняют тебя с потомственным дворянином.

Особняк Киры Минутолло отличался от жилища Йохана Вануковича так же сильно, как шпага от костяной дубинки, которую используют дикари, живущие на северных островах. Изящное здание с островерхими башенками по углам. Узкие стреловидные окна с витражными стёклами. Маленькие балкончики над крыльцом. Заснеженный сад освещали всего лишь четыре фонаря, создавая атмосферу недосказанности и загадки.

Никаких лакеев. От ворот в кованой ограде до высокого — на десять ступенек — крыльца вела неширокая расчищенная от снега дорожка. Когда конский топот смолк вдали, я остановился, оглушённый тишиной. В городе редко можно поймать мгновения, когда вокруг никто не кричит, не суетится, не грохочут повозки, не ржут кони, не стучат в отдалении молотки рабочих. Тишина и безмолвие — это прекрасно. Но наслаждаться ими постоянно можно лишь в глухих уголках Империи: в горах, в лесах, на морском побережье вдали от людей и цивилизации. Жаль, что ни один из моих навыков зарабатывания себе на пропитание не позволяет делать это в отсутствии других людей.

Размеренно и неторопливо я прошагал по дорожке, стараясь продлить мгновения тишины. Но всё хорошее когда-то заканчивается. Пришлось взойти на крыльцо и толкнуть резную дверь из тёмного дерева. В прихожей меня встретил представительный седобородый дворецкий, похожий на университетского профессора. Он принял плащ и шпагу, а потом провёл в гостиную, где меня уже дожидалась хозяйка и двое других приглашённых. Хотя, судя по всему, они-то как раз могли считаться здесь завсегдатаями.

Мужчину средних лет в белом атласном полукафтане и с тяжёлой серебряной цепью на груди мне представили, как Горана Лежича. Лысоватый, зачёсывающий светлые редкие волосы так, чтобы скрывать плешь. Краснолицый, что выдавало либо склонность к неумеренному винопитию, либо одну из сердечных болезней. Как по мне, знаменитый пшичинский поэт походил более на крестьянина, оторвавшегося от жатвы, чем на труженика нивы искусства. Но он улыбался вполне искренне, не лез с хитрыми вопросами и двусмысленными замечаниями. Да что там... Он не попытался в первые мгновения знакомства прочесть мне стихи собственного сочинения, а это дорогого стоит. Поэтому я сразу проникся к Горану Лежичу симпатией.

Здесь же присутствовала поэтесса неопределённого возраста, но усиленно молодящаяся.. По моему мнению, было ей слегка за пятьдесят. Я знаю женщин, которые и в семьдесят выглядят величественно и привлекательно. Взять, к примеру, Алоизу фон Геммельдорф, герцогиню Кранг. Но Кассильда Венцлиг, как мне представили поэтессу, видимо, думала иначе.

Хозяйка дома встречала меня в тёмно-зелёном платье с манжетами и воротником нормбергских кружев. Волосы подняты в высокую причёску. В ушах тонкие золотые цепочки. На груди всё та же брошь, с которой я её уже видел — изумруды и рубины.

В гостиной мы обменялись ничего не значащими фразами. О погоде, как бы банально это ни звучало. Я думал, меня спросят о поэтическом вечере в особняке Вануковича, но ошибся. Тишина, как будто бы ничего сегодня не происходило.

Тем не менее, в доме Киры Минутолло мне нравилось. Никакой избыточной показной роскоши, как у пшичинского бана. Несколько акварелей на стенах. Туссент Бара, если мне не изменяет память. Прошлый век. Он любил рисовать цветущие сады — яблоня, вишня, абрикос в облаке бело-розовых лепестков. В нише бронзовая статуэтка неизвестного мне мастера, изображающая странника с посохом и птицей на плече. И больше ничего. Но здесь и не ощущалось чопорности, которую я видел в особняке герцогини. Как-то всё проще и естественнее. Даже разговоры велись более непринуждённо. После обмена несколькими фразами мне показалось, будто я знаком с собеседниками не меньше года.

Через какое-то время нас пригласили к столу. Весьма вовремя, должен признаться. С этими поездками туда-сюда по зимнему городу я сильно проголодался. Пришлось сделать усилие над собой, чтобы показать, будто не слишком-то и заинтересован в ужине.

На столе не было особого изобилия, но предложенная еда точно попадала в мои предпочтения. Холодная оленина с зелёным горошком. Отварной телячий язык, нашпигованный специями. Несколько видов сыра. Маленькие пирожные с заварным кремом и орешки, вываренные в мёде, на десерт. К основной трапезе подали сухое белое вино с мускатным ароматом и лёгкой горчинкой, к завершению ужина — сладкое, тёмно-красное, с черничными тонами вкуса.

Разговор о поэзии всё же зашёл — как без него? Горан Лежич высказал несколько очень дельных мыслей об уходящей поэтике, о том, как стихотворцы вместо того, чтобы плести тонкие, как кружева, образы, просто описывают в рифму события, каким-то образом их заинтересовавшие. Кассильда Вецлиг поддакнула и добавила, что и рифмой они владеют через пень-колоду.

— Куда катится мир? — согласился я. — Поэтов всё больше, а ценителей поэзии и мастеров слова — всё меньше.

— Мы глубоко скорбим по Ансельму де Турье... — неожиданно произнесла хозяйка. — Мы знаем, вы были дружны.

— Да. Много лет, — кивнул я.

— Вот истинный поэт! — всплеснула ладошками Кассильда. — Какие образы! Какая метафоричность!

— Да, немногие способны подняться до его уровня, — покачал головой Лежич.

— Непоправимая утрата, — продолжала вдова банкира. — Боюсь, поэтическая свита герцогини Кранг уже не оправится от этой потери.

— Нет, почему же? — мне даже стало слегка обидно.

— Там больше нет поэтов, способных состязаться на равных... Ну, хотя бы с Малькольмом, — решительно заявил Лежич.

— Если, конечно, господин де Грие, — добавила Кира, — вы не приняли ещё окончательного решения — уйти в кабалу к герцогине.

— В кабалу???

— Вы, очевидно, не очень хорошо разбираетесь в хитросплетениях местных поэтических сообществ. Я ни в коем случае не пытаюсь вас унизить. Для новичка это совершенно естественно.

— Да? — я нахмурился. Хотел вначале возмутиться и уйти, но потом подумал — мало ли что? Вдруг, вдова банкира права? Да и в любом случае выслушать мнение, не совпадающее с твоим первоначальным впечатлением, бывает интересно. — В чём же заключается кабала её светлости?

— О! — вздохнула Кира. — Алоиза фон Геммельдорф накладывает очень жёсткие ограничения на поэтов. О чём писать, как писать, где читать стихи. Избежать такой участи мог разве что Ансельм де Турье...

— Да и то он жаловался, — встряла Кассильда. — Она боялась его потерять, поэтому попустительствовала, но изводила нравоучениями. Измучила основательно. Но Ансельм был человеком долга, а потому терпел.

— Да и куда уходить? — пожал плечами Горан. — Йохан Ванукович — напыщенный болван. Ничего не смыслит в поэзии, во всём подчиняется мнению Малькольма Солнцеликого. А тот разве допустит рядом с собой поэта и певца, ни в чём ему не уступающего?

— У баронов фон Вульфов, — подхватила Кассильда, — собралось такое болото, что страшно слушать, а уж выступать с ними вместе — под силу не каждому.

Это уже становилось смешно, но я не подал виду, сохраняя серьёзность и заинтересованность во взгляде. Везде, где собирается больше трёх поэтов, они начинают перемывать косточки тем, кто не может их в настоящее время слышать. Нельзя сказать, что я сам не был подвержен этой слегка постыдной привычке. Многое в стихах других мне не нравилось всегда, а попав в культурную столицу Империи я поразился, что здесь любые слова, записанные «в столбик» или прочитанные с пафосом и известной долей артистизма, принимаются в качестве стихов и ни у кого не вызывает желания проверить — так ли это на самом деле. Оказывается, возникает.

— А его высокопреосвященство? — спросил я. — Каких поэтов он собрал?

Горан Лежич сморщился, потёр большим пальцем висок, словно мои слова причиняли боль. Кассильда чуть не сплюнула, но сдержалась и прижала к накрашенным губам кружевной платок. Ответила хозяйка дома.

— Наш кардинал, Ферондо ди Тракатто, собрал людей бесталанных, но решительно настроенных. Они сплочены, как единый кулак, и могут бить в цель, если возникнет необходимость... Когда в Вальяверде начнётся резня среди поэтов, будьте уверены — возглавит бойню Филумена ди Аброджо.

Я обратил внимание, что Кира сказала не «если», а «когда». В хорошенькое же время угораздило меня появиться в культурной столице.

И тут я почувствовал, что башмачок вдовы банкира придавил мою ногу.

— Господин де Грие, — проговорила она. — Полагаю, вы должны быть с нами. Я стараюсь собрать лучших из лучших. Насколько мне позволяет наследство, доставшееся от покойного супруга. Здесь мы не гонимся за количеством поэтов и не множим число стихов. — Она смотрела мне глаза в глаза, и в них явственно читалось — меня зовут не просто одним из поэтов в свиту госпожи Минутолло, у меня будет гораздо больше власти и гораздо больше возможностей. Если соглашусь, то смогу собрать команду из тех мастеров слова, которых сам выберу. Насколько хватит золота покойного господина Минутолло из Кадельяно, конечно. Есть над чем поразмыслить... — Должна сказать, что Ансельм де Турье уже принял наше предложение. Вопрос его ухода от герцогини был решённым. Не в этом ли кроется разгадка его убийства?

— Это серьёзное обвинение, — нахмурился я. — Вы же понимаете?

Ножка двинулась вверх, скользя по голенищу сапога. Потом вниз.

— Понимаю, но доказательств у меня нет. Я не могу противостоять сильным мира сего открыто. Но я призываю вас под свои знамёна.

— А много ли в Вальяверде поэтических сообществ? — Я предпринял слабую попытку сменить тему разговора. Если бы ещё получилось убрать ногу Киры с моей...

— Кроме пяти главных — самых многочисленных и богатых, — ответил Горан Лежич, — могу насчитать до двух десятков.

— И сколько же здесь поэтов? — Я ужаснулся. — Общее количество, я имею в виду.

— Да кто их считает? Может, несколько сотен. Может, тысяча.

— Это же неимоверное количество людей!

— Да, — кивнула Кира. — Но точно подсчитать трудно. Кто-то приезжает, кто-то уезжает...

— Уезжают мало, — поправила её Кассильда. — Поэтам здесь нравится.

— Надо ещё учесть тех, кто никогда раньше не писал стихов, а теперь вдруг начинает. Их становится больше с каждым днём.

— Спаси и сохрани, Господь! Зачем им это?

— Люди ощущают тягу к прекрасному. Разве это плохо? — пожала плечами меценат, присоединяя к первой и вторую ногу. — Вы не ответили на мой вопрос, господин де Грие. Или можно просто — Квентин?

— На какой из них?

— На оба.

Она слегка подалась вперёд, нависая грудью над тарелкой. Весьма соблазнительной грудью, несмотря на худобу хозяйки, должен заметить. Краем глаза я заметил, как заиграли желваки на щеках Лежича. Только этого мне не хватало! Я решительно убрал ноги, спрятав их под стул.

— Боюсь, на оба ваших вопроса мой ответ будет одинаков — нет.

На бледных щеках вдовы банкира расцвёл румянец. Взгляд стал похожим на наведённые пистолеты.

— Это ваше окончательное слово, господин де Грие?

— Окончательное.

— Вы уверены?

— Полностью.

Кира вскинула подбородок, расправила плечи.

— Вы пожалеете.

— Вполне возможно, — искренне согласился я. — В моей жизни это будет не первый случай, когда я совершаю выбор, а потом жалею. Но особенности этого выбора таковы, что я пожалею в любом случае. Это как играть в орлянку монетой с двумя аверсами. — Я поднялся, отложил салфетку. — Вынужден откланяться. Не трудитесь меня провожать.

Найти дорогу к выходу было не сложно. Не такой уж огромный особняк занимала Кира Минутолло. Принял у дворецкого плащ и шпагу. Вечер, начинавшийся весьма неплохо, закончился с неприятным осадком. Будто подсмотрел, как добропорядочный обыватель ворует в гостях серебряную ложку и постеснялся заявить об этом вслух. Как потом с этим жить?

На пороге меня нагнал Горан Лежич. Багровый, как закатное солнце. С лицом, перекошенным от ярости. Он уже занёс руку, чтобы ударить, но я повернулся к нему, небрежно положив ладонь на эфес шпаги.

— Заколю, как свинью.

Пшичинец зарычал, но, поскольку был без оружия, отнёсся к угрозе с должным вниманием.

— Я тебя убью...

— То есть вы намерены вызвать меня на дуэль?

— Да!

Бедняги Лысый и Кудрявый. Им придётся поработать секундантами. Всё равно мне больше не у кого просить помощи в таком щекотливом деле.

— Искренне сочувствую, — хмыкнул я. На что он надеется? В Пшичине школа фехтования находится в зачаточном состоянии. Даже шпаги у них другие — тяжелее и короче. Я освежую любого пшиичнца, не успеет монах трижды прочесть «Верую». — Пришлёте своих секундантов, я объясню им, к кому обратиться, чтоб оговорить условия. А меня избавьте от этих хлопот. Вам всё ясно, господин Лежич?

По его искривлённым губам и сжатым кулакам я отлично видел, что поэт борется с желанием наброситься на меня прямо сейчас, не дожидаясь дуэли и каких-то там условий.

— Одного не пойму, — сказал я. — Ответьте — почему? Я ведь не претендовал на ваши права. Даже напротив, дал понять...

— Будь ты проклят! — не дожидаясь конца моей фразы каркнул Лежич, развернулся и ушёл.

Я вышел на крыльцо, с наслаждением вдохнул морозный воздух.

И зачем я только стал поэтом? Тут нужен особый склад ума и наличие лёгкого безумия, тогда всё это будет восприниматься как само собой разумеющееся. А человеку, трезво глядящему на жизнь, быть в поэтической среде противопоказано. Если не разочаруешься и не сбежишь куда-нибудь в горы, поближе к орлам и сернам, то общество само тебя отторгнет, как инородное тело. Вот точно... Пример занозы самый подходящий. Человеческая плоть выталкивает попавший в неё кусочек дерева, а для этого окружает его гноем, который вырабатывает для этой цели. Вот и с поэтами, которые не нашли общий язык с другими, так же. Их или окружают гноем и выталкивают, или убивают. Только я не разделю участь Ансельма. Слишком хорошо владею шпагой.