Рифмовойны. Убить редактора

Глава 1

«То, что нам порой встречаются чудеса, на самом деле свидетельствует лишь о том, насколько мы мало знаем об окружающем нас мире...»

Хьюлам ди Браско, профессор кафедры металлов и сплавов Императорского Университета Салуццо, трактат «О природе вещей»

Каждое утро вот уже больше пяти лет я выходил из дома, ловил извозчика и отправлялся на службу. Очень немногие поэты умудряются жить на доходы от литературных трудов. Продажи книг, гонорары за выступления, подарки от меценатов, конечно, случаются в жизни каждого, но для большинства остаются лишь исключением из правил, неожиданно свалившимся на голову счастьем. А кого-то эти радости жизни не посещают никогда. Как сказал один замечательный поэт из Каратены: «Писать надо лучше!» А если не удаётся достичь уровня таких столпов поэзии, как Сулеймен ибн Фадхи Абу Хаким и Юсуф ибн Омар Аль-Гусейни, Базиль де Венсенн и Юнг фон Бекк, Николло Спекулатор и Рикко Гвенкарло, гений эраклейского верлибра Теофил де Шато-Бонеми или хотя бы как мой покойный друг, которого я считаю величайшим поэтом из живших в этом веке, Ансельм де Турье, то приходится подыскивать службу или работу, которые прокормят.

Хорошо, когда у литератора есть хоть какая-то профессия, иначе приходится наниматься сторожами, истопниками и библиотекарями. Правда, многие дворяне находили выход, записываясь в одну из гвардейских рот. Если повезёт, будешь долгие годы охранять резиденцию кардинала или генерал-губернатора. Не повезёт — отправишься подавлять восстание чубатых кочевников в одну из южных провинций, а там получишь зазубренную стрелу в живот или просто, отведав водички из какого-нибудь источника, подцепишь заразу наподобие кровавого поноса. Возможно, над гробом кто-то и вспомнит твои стихи, но уже через неделю имя твоё сотрётся из памяти как стихотворцев, так и любителей поэзии.

Мне повезло. В молодости я окончил естественнонаучный факультет в Салуццо. Был на хорошем счету у профессоров. Служил горным инженером на различных копях, устанавливал паровые машины, немного на металлургических имперских мануфактурах. На свою беду, решил попытать счастья на вольных хлебах и ушёл в поэты.

Вот там-то я и понял, что такое сидеть голодным. Выпрашивать деньги у меценатов никогда не умел, а расставаться с монетами просто так они не спешат. Постепенно у меня выработалось стойкое отвращение к попыткам выжить за счёт литературных трудов. А после широко известной резни в Вальяверде, когда разбушевавшихся поэтов смогла утихомирить только гвардия кардинала, я решил, что инженером быть гораздо лучше. И стабильный заработок, и никто тебе кинжал под лопатку сунуть не пытается за то, что ты не в свою очередь стихи прочитал.

Так я вернулся вначале в Салуццо, а потом и в Сальгареду. Довольно скоро нашёл себе службу по душе — отвечал за техническую часть в питомнике огненных саламандр.

Обычно дни мои протекали довольно спокойно. Проверил работу механических кормушек, убедился в надёжности огнеупорных загонов, если нужно, помог отловить и загрузить в «переноску» десяток саламандр — заказчики покупали их довольно часто, но не ежедневно. Потом я обычно раздавал указания работникам и запирался в кабинете, где писал роман.

Да, на смену поэзии пришла проза... Она требует большей усидчивости, зато никто не требует немедленно прочитать вслух написанное сегодня.

Но в этот день спокойствие моё нарушил крик рабочего. Едва я приблизился к воротам питомника, как тощий смотритель Арни, старший над чернорабочими, подпрыгивая от нетерпения, выкрикнул:

— Господин де Грие! Беда!

— Что случилось?

— Дырка в садке!

Садками мы называли загоны со стенами из огнеупорной глины, в которых и содержались саламандры. Загородки по грудь человеку позволяли наблюдать за питомцами и отлавливать их по мере необходимости.

Огненная саламандра не имеет зубов или когтей, позволяющих им рыть норы. Следовательно, никто не заботился, что стенка может быть разрушена. Так каким же образом им удалось проделать путь к свободе?

— Большая дырка? — моё умиротворение слетело, как вишнёвый цвет под напором урагана.

— Трещина!

— Пролезут?

— Пролезут!

— Ведро с водой! Быстро! Два ведра и два веника!

Рабочий кинулся выполнять приказание, а я со всех ног помчался к садкам.

Там уже начиналась паника.

Около трещины толкались, больше мешая друг другу, четверо постоянных работников питомника. Южане — смуглые и черноволосые. В их провинциях рабочих мест всегда не хватает, вот и рвутся на север. В Сальгареде они чувствуют себя достаточно комфортно, а вот зимние морозы Вальяверде выдерживает не каждый. Эти южане — ребята трудолюбивые и исполнительные, но начисто лишены способности проявлять инициативу, когда обстоятельства к тому понуждают. Часто их поступки граничат с глупостью. Вот и сейчас они тыкали длинными палками — скорее всего, черенками от лопат или мётел — в саламандр, которые старались выбраться на свободу. Это всё равно что пытаться затолкать деревяшками изливающуюся из вулкана лаву обратно в жерло. Бессмысленно и даже опасно. Саламандры злились и, как следствие, нагревались сильнее. Палки уже начинали дымиться.

К счастью, у меня на поясе висела фляга с водой. Раньше, когда я причислял себя к поэтам, в ней обычно плескалось вино. Для вдохновения, для поддержания творческого порыва хорошо сделать пару глотков. Но сейчас, будучи на службе, я пил только воду. Многие знакомые считали эту привычку глупой и нелепой. Иногда я был готов с ними согласиться. Но только не сегодня!

На бегу выдернув пробку, я плеснул из фляги на мордочки саламандр, которые то и дело выглядывали из трещины. Вода зашипела, испаряясь, а зверюшки тонко завизжали, отпрянув. Для них соприкосновение с водой всё равно что для человека с расплавленным металлом. Больно! Очень больно!

Не теряя времени, я перегнулся через ограду и ещё раз плеснул водой — теперь перед трещиной. Саламандры вразнобой завизжали, забегали перед лужицей, не решаясь в неё вступить. Пословица «и хочется, и колется» в действии. Конечно, вода очень быстро высохнет, но позволит выиграть немного времени.

— Бросили палки и за глиной! — прикрикнул я на рабочих. — Бегом!

Южанам только подавай, чтобы кто-то отдал приказ. Они встрепенулись, как боевые кони при звуках трубы, и побежали выполнять распоряжение. Это они умели лучше всего.

Тут подоспел Арни. Мы с ним вооружились вениками и повели беспощадный бой с огненными саламандрами. Макаешь в воду, брызгаешь на рвущуюся к дыре стайку. Шипение, пар, визг. Суета, беготня. Я даже пожалел бедных тварей. Но подивился их упрямству. Ведь больно, а они стараются обрести свободу.

Вернулись рабочие с шамотной глиной. Я приказал им замазывать трещину, а сам продолжал отгонять ящерок. Застынет быстро, внутри загона стоит такая жара, хоть горшки обжигай. Кстати, почему до сих пор не придумали использовать огненных саламандр для изготовления посуды? Нужно поразмыслить над задачей. Глядишь, стану основоположником нового технологического процесса.

— Мы их не попортим? — взволнованно спросил Арни. Он всегда переживал за дело, которому служил.

— Не должны, — ответил я, хотя полной уверенности не испытывал. — Старайся брызгать не на них, а перед ними. Пугай!

Огненные саламандры — исключительно интересные зверюшки. Почему я пишу «зверюшки», в то время как большинство учёных-естествоиспытателей относят саламандр к гадам? Наверное, потому, что со студенческих лет привык: гады — хладнокровные. А разве можно огненную саламандру назвать холоднокровной? Нет, она очень теплокровная. Можно даже сказать — раскалённокровная.

Впервые их обнаружила экспедиция фон Диттера, которая исследовала северные острова. Эта давняя история, ей больше трёх веков. Жители узкой полосы побережья за Льдистыми горами, промышлявшие охотой и рыбной ловлей, давно заметили, что перед началом суровых зимних холодов птицы собираются в стаи и улетают, не на юг, а на север. Когда они поведали эту историю миссионерам, явившимся в племена, дабы нести им свет Истинной Веры, монахи сперва отнеслись без внимания. Потом сами увидели необычные перелёты. Заинтересовались. Указали странную особенность уток, гусей и гагар в ежегодном отчёте его преосвященству архиепископу Хьюламу Монтаньскому. Но север Империи сотрясали голодные бунты крестьян и рудокопов, поэтому доклад монахов лёг под сукно почти на сто лет.

Но когда настала эпоха великих открытий и мореплаватели Империи направились на все четыре стороны света в погоне за новыми знаниями, новыми товарами, новым богатством, прославленный естествоиспытатель Ганс фон Диттер заинтересовался странным поведением птиц. Ранней весной экспедиция из трёх кораблей устремилась на север. То, что они обнаружили, граничило с чудом. Острова в виде гряды действующих вулканов. Тепло, исходившее из недр земли, подогревало море и скалы, а от них становился теплее и воздух. Льды, сковывавшие океан едва ли не полгода, не приближались к тёплым островам. В воде кишмя кишела рыба, тюлени, мелкие и крупные киты. Всем хватало пищи. Десятки и сотни тысяч птиц зимовали на скалах, бывших когда-то раскалённой лавой, а теперь застывших причудливыми громадами.

Я видел наброски штатного рисовальщика экспедиции в отчёте, который хранился в библиотеке Императорского университета в Салуццо. Величественное зрелище. Кажется, что ты через какую-то дыру провалился в иной мир, чуждый человечеству, но прекрасный, хотя дикий и непредсказуемый. Блестящие, как стекло, чёрные и тёмно-зелёные обсидиановые скалы в белых потёках гуано. Полосы рябят в глазах и скрадывают истинные размеры. Чёрно-белые птицы теряются на них — видны то крыло, то туловище, то голова на длинной шее.

На эскизах попадались и чудеса поинтереснее. Например, морской змей, удушающий в объятиях небольшого кита. Или странная косматая тварь с крючковатыми зубами, которую путешественники назвали морской гиеной. Или бесформенная туша, всплывшая и глубин на поверхность океана, с множеством длинных извивающихся отростков — то ли ноги, то ли руки, но на вид весьма отвратительно...

Впрочем, я отвлёкся.

Путешественники видели много интересного и поучительного. В том числе извержение вулкана, от которого чудом спаслись. Ведь даже если корабль не попадает в лавовый поток, то разлетающиеся из жерла раскалённые камни и брызги расплавленной горной породы могут поджечь паруса, попортить такелаж, вызвать пожар на палубе, в конце концов. После, высадившись на ещё горячие скалы, учёные неожиданно заметили юрких ящерок, которые бегали по едва застывшей корочке на поверхности магмы. Резвились, играли в догонялки, что-то выковыривали и съедали. Так произошло открытие огненных саламандр.

Среди учёных до сих пор нет окончательного согласия обо всех особенностях физиологии огненной саламандры. Хорошо изучены лишь внешние проявления. Например, мы знаем, что питаются они серой и колчеданами. Каким-то образом в организме зверюшек происходит химическая реакция. Экзотермическая — так учёные-химики называют реакцию с выделением тепла. Мы знаем, сколько они живут, как размножаются, как высиживают яйца... Но мы не знаем как, почему, за счёт какого божественного провидения они возникли. Откуда взялись на северных островах? Почему больше нигде в мире не обнаружены похожие на них существа?

Первых саламандр хотели привезти в толстостенных горшках из огнеупорной глины, но не знали чем кормить и в столицу Империи были доставлены только умершие животные, застывшие в разных позах, похожие на маленькие статуэтки из обсидиана. Потребовалось почти пятьдесят лет, чтобы в университете Салуццо появилась живая огненная саламандра.

Длительное время их просто изучали. Отдельные особи попадали в коллекции сильных мира сего. Первым делом, конечно же, в императорскую кунсткамеру. Посетители удивлялись, выражали непритворное восхищение. Но и только. Пользы от саламандр было не больше, чем от ярких разноцветных птиц, доставляемых с южных островов. Пожалуй, от птиц даже больше. Их перьями можно украшать шляпы благородных модников и модниц. А за резвящимися зверушками только наблюдать.

Но в Салуццо нашёлся один инженер, предложивший извлекать пользу из существования огненных саламандр. Отто фон Бёрк, северянин. О нём отзывались как о чрезвычайно талантливом изобретателе и повесили ростовой портрет в крытой галерее университета, по которой обычно вели в кабинет ректора высокопоставленных гостей. Он придумал использовать саламандр для нагревания воды в паровых двигателях, которые на то время были известны уже почти столетие, но из-за громоздких котлов, требующих вместительной топки для дров или угля, устанавливались лишь стационарно — на подъёмных машинах в шахтах, в качестве привода мощных насосов при откачке воды, для привода мехов в металлургии, в камнедробилках, на мануфактурах, где длинные приводные валы со шкивами, раздавали вращение десяткам станков. За работой парового двигателя обычно следил механик, которому подчинялся кочегар, а то и двое.

Отто фон Бёрк предложил заменить топку небольшим садком с несколькими огненными саламандрами. В зависимости от мощности двигателя их могло быть от двух-трёх до десятка. Таким образом, вместо кочегара с лопатой и кучи угля или огромной поленницы можно остался огнеупорный сосуд, размером не больше кувшина из-под вина, и мешочек с медным колчеданом, которого на северо-западе Империи добывалось без счёта, и самородной серой.

Изобретение фон Бёрка подтолкнуло к изобретению самобеглого дилижанса — повозки, которая передвигается без лошадей, но силой пара. Теперь маршруты пассажирских перевозок связали все крупные города Империи. Правда, возчики остались недовольны и даже очень. Кое-где возникали даже бунты, которые, впрочем, довольно быстро подавила гвардия. Потом власть пошла им навстречу и сохранила за гужевым транспортом право на грузовые перевозки. Таким образом, на дорогах Империи воцарился мир.

Я слышал, что в университете Салуццо разрабатывают новую идею — перевозка грузов по искусственной колее. Два ряда прочных деревянных брусьев можно проложить от одной станции до другой на десяток миль и пустить между ними тягач с мощным паровым двигателем и несколько телег. Преимущество заключается в том, что колёса не вязнут в грязи — скорость перевозок многократно возрастает. Недостаток — за брусьями, которые изобретатели назвали рельсами, нужно ухаживать, следить, чтобы не перекосились, не прогнили... Да, в конце концов, чтобы жители соседних деревень не воровали их для строительства домов. А это целая дорожная служба с патрулями для охраны. И, опять же, неизвестно как отнесутся хозяева упряжек с тяжеловозами и быками? Не довести бы до народных волнений.

Пока я размышлял о саламандрах и технических достижениях, связанных с их открытием, дырку замазали. От жара, источаемого обитателями садка, она твердела на глазах. Поручив Анри пересчитать зверушек, я направился в свой кабинет. В голове билась навязчивая мысль — откуда в прочной стенке появилась трещина? Ну, не могла она возникнуть самопроизвольно. Или могла? Например, через кровлю просочилась вода. Струйка, попадая на горячую облицовку, могла создать несколько мелких трещин, которые со временем слились в большую, но скрытую до поры. А дальше достаточно несильного удара. Ну, к примеру, рабочий, убирающий дорожку, случайно ткнул черенком лопаты или метлы. Трещина раскрылась наружу, и саламандры рванулись на свободу. Хорошо, что вовремя заметили.

В моём кабинете летом всегда царила прохлада, а зимой было тепло и уютно. Осенью, как сейчас, когда начинают желтеть листья и срываются первые дожди после изнурительной летней засухи, тоже неплохо. Слегка душновато. Поэтому, прежде чем сесть за стол, я приоткрыл окно. Суета и гомон в питомнике к этому времени улеглись. Работа вошла в обычный неторопливый ритм.

Я вынул из ящика пачку исписанных листов, десяток новых. Открыл чернильницу. Прикусил кончик пера по глупой привычке и бегло пробежал глазами написанное вчера. В повествовании я дошёл до злополучной дуэли с Понсоном де Шталь[1]. Тогда, кроме нескольких лёгких ран и порезов, я получил дырку в животе, чуть ниже сostae fluitantes[2]. Кто же мог подумать, что пьянчуга де Шталь, хромающий на обе ноги, заговаривающийся под воздействием винных паров, с трудом удерживающий шпагу в дрожащей руке, окажется настолько умелым мастером фехтования?

Но сцена обещала выйти интересной и поучительной. Будущие читатели моей книги непременно её оценят. Накал и трагизм, а так же весьма неожиданную развязку. Главное, ничего не надо выдумывать. Описывай события так, как они и повстречались на жизненном пути. В этом преимущества прозы, если сравнивать её с поэзией.

Я обмакнул перо в чернильницу.

Вывел первую строку.

Мы стояли на хрустком снегу друг напротив друга.

Каждый день, приступая к сочинительству, я мучаюсь над первой фразой. Дальше обычно идёт гораздо быстрее и легче.

Итак...

Мы стояли на хрустком снегу друг напротив друга.

Я и Понсон де Шталь.

Мороз кусал за уши, забирался за воротник. Не лучшее время для дуэли, но если выбирать по погоде, то, вполне возможно, клинки с обидчиком не доведётся скрестить никогда. Зимой холод, летом жара, весной и осенью слякоть и дождь. А честь защищать нужно, поэтому приходится с благодарностью принимать любую погоду, лишь бы не ливень или метель.

Вот очень хорошо получилось насчёт защиты чести в любую погоду. Надо продолжать.

Неподалеку Нуто ди Поцци о чём-то вполголоса переговаривался с лейтенантом Кантеном. Странно, что мой противник выбрал его в качестве секунданта — неужели, не нашлось никого из его поэтического общества? Или после смерти Горана Лежича в окружении Киры Минутолло остались одни лишь поэтессы?

Все упомянутые здесь люди погибли несколько лет назад. Кроме лейтенанта Кантена де Боруа, который, вопреки не самому лучшему впечатлению, произведенному при первой встрече, оказался неплохим юношей. Мы с ним изредка переписывались. Кантен продолжал служить в гвардии кардинала, но всё чаще задумывался о том, чтобы перейти куда-нибудь в провинцию, где дисциплина, быстрый ум и хорошее владение оружием будут способствовать карьерному росту.

А вот сейчас я подробно опишу моего противника на той дуэли:

Понсон выглядел не лучшим образом. Взлохмаченные давно не мытые волосы, отекшее лицо, внушительные мешки под глазами. Он слегка пошатывался, но, несмотря на тяжёлое похмелье, шпагу держал твёрдо и стойка его была безупречна. Мне уже попадались мастера своего дела, о которых можно с уверенностью сказать — умение не пропьёшь. В прямом смысле этого идиоматического выражения.

Да. Всё так и было. Обнажив шпагу, он стал другим человеком. Приходится честно признать, что противника я недооценил и это едва не стоило мне жизни.

Острожный стук в дверь отвлёк меня от работы на книгой.

— Войдите!

В проёме возникло бледное и напуганное лицо Арни.

— Господин де Грие, вас управляющий кличет...

— Что-то опять стряслось? — поинтересовался я, вставая.

Управляющий наш обычно придерживался золотого правила — не вмешиваться в работу, когда всё идёт хорошо. Подчинённые должны выполнять свои обязанности, тогда начальство может не тратить драгоценные силы, а использовать их для полноценного отдыха. А когда начальство больше заботится о развлечениях и отдыхе, так и подчинённым легче работается.

— Не знаю, — пожал плечами Арни. — Но сказал, чтобы быстрее. И какой-то он злой...

Злой? Жоффрея де Нуара я не видел злым ни разу в жизни. Расстроенным, что из-за внезапной протечки крыши опоздал в театр, был. Обиженным на весь мир, что не поспел к званому обеду, когда из Пшичины приехали оптовые покупатели и заплатили сразу за три дюжины саламандр. Такая сделка не каждый год бывает, но Жоффрей всё равно тосковал по каким-то особенным духовым пирожкам, которые теперь остынут и будут не такими вкусными, как нужно. А теперь он ни с того, ни с сего злой?

Чернила на рукописи уже достаточно просохли, чтобы я убрал их в ящик стола, не опасаясь размазать. Никогда не имел привычки оставлять на всеобщее обозрение черновики.

— Ладно, — кивнул я. — Он у себя?

— У себя, — ответил Арни, посторонившись, чтобы пропустить меня.

[1]Это и другие события, связанные с жизнью Квентина де Грие в культурной столице Империи — городе Вальяверде, описаны в романе «Рифомовойны».

[2]Costae fluitantes — колеблющееся ребро (лат.). Медики называют так две нижние пары рёбер.

Глава 2

«Невезение — такая штука, к которой рано или поздно привыкаешь. Начинаешь относиться, как к неожиданному ливню или не вовремя оторвавшейся пуговице. И остаётся лишь одна утешительная мысли — если удач и неудач в мире поровну, значит, какому-то человеку на другом конце Империи судьба внезапно улыбнулась...»

Виолетта Дольче, широко известная сочинительница «дамских» романов из Эраклеи, роман «Невеста для легата»

От порога моего кабинета до крыльца аккуратного домика, который занимал управляющий питомником нужно всего лишь сотню шагов. Или чуть-чуть больше. Рукой подать. Но если я расположился в простом одноэтажном флигеле с толстыми побеленными стенами, полагая, что главное это удобство, то Жоффрей де Нуар любил роскошь и красоту. Он жил в небольшом двухэтажном домике под красной черепичной крышей, с мансардой и эркером. И семья Жоффрея тоже жила здесь. Со стороны казалось, что управляющий питомником ни на миг не желает покидать место службы, но мы-то знали, что так легче использовать здешних работников вместо наёмных слуг, а высвобожденные деньги тратить на развлечения и вкусную еду.

Рабочий кабинет находился на первом этаже, сразу за небольшой комнатушкой, где сидел вечно озабоченный и заваленный срочными бумагами секретарь. Меня всегда удивляло, как он справляется с перепиской? Жоффрей требовал обстоятельных и уважительных писем, когда речь заходила о возможных покупателях. При этом сам не только не писал, но даже не удосуживался продиктовать канву. Рэнс, как звали секретаря, должен был сам догадаться кому что написать, подать на подпись начальнику и отправить по указанному адресу. Иногда мне казалось, что если с Жоффреем что-то случится... Ну, например, он заснёт богатырским сном на пару недель. Так вот, если подобная незадача приключится с нашим питомником, то благодаря Рэнсу мы даже и не заметим отсутствия управляющего.

— У себя? — поинтересовался я у секретаря больше для проформы. Ну, раз уж Жоффрей меня звал, то должен дождаться.

Рэнс поднял на меня землистого цвета лицо. Уголки его губ всегда указывали вниз. Трёхдневная седоватая щетина и чернильное пятно на носу довершали портрет совершенно измученного делопроизводством человека.

— А? Что? — через несколько мгновений мой вопрос дошёл до сознания, погружённого в очередной счёт или письмо. — Да! — кивнул Рэнс. — У себя.

Я толкнул дверь и шагнул через порог.

Кабинет Жоффрея мне всегда нравился. Уж чего-чего, а во вкусе де Нуару не откажешь. Никакой кричащей роскоши. Позолота в меру. Пейзаж кисти Рисолетто Кавлиано на стене. И никаких больше картин. На полке несколько книг и застывшие в различных позах огненные саламандры из числа погибших, когда впервые хотели привезти их с севера. На столе бронзовый письменный прибор, которым, насколько я знал, Жоффрей никогда не пользовался. Там, скорее всего, и чернильница пустая. Зато пучок перьев в серебряном стаканчике смотрелся очень красиво.

Не менее красиво смотрелся и хозяин кабинета. Я уже упоминал об отменном вкусе Жоффрея? Кажется, упоминал. Вообще-то, с его комплекцией нелегко выглядеть благородным дворянином. Маленький рост, объёмистое брюшко. Короткие ручки с толстыми пальцами. Круглое лицо с пухлыми щёчками. Редеющие волосы, хоть он и старше меня всего на пару лет. Но лишнюю полноту Жоффрей утягивал корсетом. Малый рост компенсировал каблуками. Волосы распределял по темечку достаточно равномерно. Он никогда не покупал одежду в лавках готового платья. Шил исключительно на заказ. Чёрный бархатный камзол. Белоснежная рубашка с ярко-алым шейным платком. Ровно подстриженная каштановая бородка с небольшой проседью. Ухоженные ногти.

Жоффрей гордился, что вхож в самые высокие слои общества Сальгареды. Даже с герцогом Хольст-Швиммельбахом, троюродным кузеном Его Императорского Величества был на короткой ноге. По словам Жоффрея, кончено же. Но, судя по легкомысленному отношению к общему делу, нужды в приглашениях на балы, званые ужины и прочие развлечения для богатых бездельников он не испытывал.

Обычно управляющий встречал меня с улыбкой, дарил несколько шуток (чаще всего безнадёжно устаревших ещё в прошлом десятилетии) и отправлялся восвояси. Сейчас он хмурился и кусал губы.

— Доброе утро! — поздоровался я, сопровождая слов лёгким полупоклоном. Для старых знакомых вполне достаточный знак уважения. — Прекрасная погода сегодня.

Жоффрей молчал, сжимая кулаки.

Пауза затягивалась. Меня резануло то, что мне не предложили присесть, как обычно, хотя стул с высокой резной спинкой был в шаговой доступности.

— Господин де Нуар! — я почувствовал вскипающую злость. — Извольте объясниться!

Мне казалось, что время дуэлей для меня кануло в прошлое уже навсегда. Вот уже больше четырёх лет я обнажал шпагу только в учебной зале. Объяснение напрашивалось очень простое. Нет общения с поэтами — нет дуэлей. Обычная размеренная служба — утром пришёл в питомник, вечером ушёл — располагает к жизни без приключений. В этом городе у меня не было ни друзей, ни врагов. Кое-какие старые знакомцы остались. До безумного решения зарабатывать на жизнь сочинением стихов, я какое-то время жил в Сальгареде, служил то здесь, то там. Кое-кто ещё меня помнил и узнал, когда я приехал на самобеглом дилижансе с чемоданом и клеткой с котом. Но эти люди давно повзрослели, а то и постарели. Обзавелись семьями, а кто-то и болезнями. Изредка меня приглашали в гости, но это были тихие и чинные семейные посиделки у камина с вкусной едой, но почти без вина. Какие уж тут дуэли? Разве что с поставщиками колчедана и серы, которые доставили груз не вовремя.

Жоффрей медленно поднялся. Даже со всем ухищрениями он два доставал мне макушкой до плеча, но пыжился, как голубь-дутыш. Осознавая это, он пытался скрыть смехотворность под маской суровости.

— Нет, это вы извольте объясниться, господин де Грие! — процедил управляющий сквозь зубы. — Что у вас творится в питомнике?

— А что у меня творится в питомнике? — не понял я вначале.

— Вы даже не знаете, что у вас творится?

— Так откройте мне глаза, господин де Нуар! — до меня начал доходить смысл его вопроса, но хотелось быть уверенным. — Что же такого творится у меня... Нет, не у меня! У вас в питомнике, господин де Нуар.

— Что? — Жоффрей выпучил глаза, став похожим на озёрную лягушку.

— Да что слышали... Вы, если мне не изменяет память, ещё служите управляющим здесь?

Он открыл рот. Закрыл рот. Яростно втянул воздух носом. Снова открыл рот:

— Да как ты смеешь?

— Извольте вначале объясниться. Чем вызваны претензии? — холодно парировал я. Опыт фехтовальщика помогает и в словесной перепалке. — Потом будем разговаривать по сути вопроса.

— Ах, так? — Жоффрей выглядел разъярённым. Казалось, вот-вот и он схватит со стола пресс-папье, чтобы метнуть в меня. Но на самом деле, я в этом не сомневался, он был напуган. Хотел ошеломить меня, заставить уйти в глухую оборону после первого же обмена выпадами... Ну, то есть, фразами. Нарвался на непробиваемую защиту. — Не хотите по-хорошему, господин де Грие, будем по-плохому.

— Я хотел по-хорошему, господин де Нуар, — не моргнув глазом, ответил я. — Но вы же сами начали беседу в раздражённом тоне.

— Как вы допустили, что саламандры разбежались? Вы представляете, какие убытки это могло принести? Как мне отчитываться перед его светлостью? — обрушил Жоффрей вопросы, очевидно, казавшиеся ему убийственными.

Питомник весь до последнего гвоздя принадлежал Аннибалу ди Морена, герцогу Сантолийскому. И я, и де Нуар, как, впрочем, и все остальные, занятые на разных видах работ, были просто наёмными служащими. Конечно, Жоффрей с жалованием, более высоким, чем у любого другого. Поэтому он так и переживает. Но я бы на его месте выдохнул и успокоился. Его светлость — большой любитель гладких скачек и морских путешествий — в настоящее время совершает круиз к южным островам. Еженедельная газета время от времени освещала промежуточные результаты его экспедиции. Да, свои путешествия Аннибал ди Морена, всегда называет научными экспедициями и берёт с собой несколько профессоров из Салуццо. Нельзя сказать, чтобы они не приносили никакой пользы. Например, географами уже описаны несколько ранее неизвестных постоянных течений, открыты полдюжины мелких островов, а их коллеги с естественнонаучного факультета исправно пополняют коллекции университета чучелами новых видов зверей, птиц и гадов, а так же обширными гербариями. За свой вклад в науку его светлость уже удостоился звания почётного профессора университета и портрета в главной галерее. Экспедиция вернётся к берегам материка не раньше, чем через полгода. А до того герцог и не вспомнит, что в Сальгареде стоит принадлежащий ему питомник огненных саламандр. Лишь бы доход исправно приносил.

— Во-первых, никто не разбежался, — пожал я плечами. — Ну, может, кто-то из прибиральщиков оказался слишком трусливым. А мои подчинённые остались на месте и сделали всё возможное, чтобы беды не случилось.

— А как вы допустили, чтобы в садке развалилась стена? Вы не следите за ними?

— Выискивать трещины — не мои обязанности, — твёрдо ответил я. — Я отвечаю за систему кормушек, систему отлова и перевозки...

— Как это?! — бесцеремонно перебил меня Жоффрей. — А стены пусть разваливаются?

— Стена не развалилась! В ней возникла трещина, которую довольно быстро заделали. Сейчас все саламандры на месте.

— А если бы они вырвались? Вы себе представляете, что бы произошло? Они сожгли бы весь питомник! Всё, что здесь есть!

— Такая вероятность не исключена, — я опять пожал плечами. — Но для этого должны вырваться все саламандры из всех садков.

— Представляю себе эту картину! — Жоффрей стукнул кулаком по столу. — Наши саламандры поджигают питомник! Всё гибнет в пламени! А потом они вырываются в город!

— Сальгареда охвачена огнём! — подхватил я, утомившись от его пустопорожних рассуждений. — Рушатся дома. Горожане в панике пытаются спастись, но беспощадный огонь настигает их. Крики несчастных, сгорающих заживо! Проваливается крыша собора, где верующие пытались обрести защиту Господа. Пожарные команды не справляются, поскольку вода из Сегура-да-Селья вдруг ушла, обнажив камни на дне! Всеобщий ужас! — Произнося эту тираду, я глядел прямо на Жоффрея, который остолбенел под моим напором и потерял дар речи. Сейчас ты у меня ещё получишь. — Но самое ужасное, что сгорает маленький домик господина де Нуара вместе с его дурацкими безделушками, которые он коллекционирует вместо того, чтобы исполнять прямые обязанности управляющего питомником его светлости герцога Сантолийского. Лишь к вечеру благодатный ливень падает на город, превращенный стихией в выжженную пустыню...

— Прекрати! — прохрипел Жоффрей. — Ты издеваешься?

— Ничуть! Я развиваю вашу мысль.

— Я вызвал тебя не для этого!

— А для чего?

— Строго спросить за халатность! Я знаю, что вместо исполнения прямых обязанностей ты что-то там пишешь, запираясь в кабинете!

— Не вместо, а после исполнения! — Я шагнул вперёд, поглаживая рукоять шпаги. Теперь между нами было фута три-четыре, не больше, и я видел неподдельный страх в глазах визави. — Сегодня мною спасён питомник. Но мне не пришлось бы этим заниматься, если бы ограды садков вовремя осматривались и возникающие трещины своевременно заделывались шамотом. Ни одна саламандра не пострадала. Ну, разве что перевозбудились они без меры, но это не повлияет на их огнетворную способность. Никаких пожаров не произошло. Ни в питомнике, ни в городе. Так что вас так терзает, господин де Нуар? Может быть, не что, а кто? У вас есть кто-то, желающий заступить на службу вместо меня? Кто-то более покладистый и готовый закрывать глаза на ваше бездействия?

— Да как вы смеете! Вы забываетесь, де Грие! — Жоффрей пытался придать голосу твёрдость и силу, но получалось не очень удачно. — Я уволю вас! Сегодня же! Без выходного пособия!

— Да как пожелаете! Только дайте себе труд задуматься, что ваш протеже, которого вы хотите усадить на моё место, возможно, не справится, когда в следующий раз саламандры полезут в дырку.

— Да любой портовый грузчик справится лучше тебя, де Грие! Я только сейчас понял, что пять лет плачу вам деньги, а работы не вижу! Можете марать бумагу чернилами где угодно, но мы не обязаны выплачивать за это жалованье! Хорошо устроился, разрази меня гром!

Я достаточно хорошо знал Жоффрея, чтобы понять: постоянное перескакивание в речи с «вы» на «ты» свидетельствует о чрезвычайной растерянности, граничащей с отчаянием. С чего бы это? До сегодняшнего дня всё в моей службе его устраивало.

— Я попросил бы вас подбирать слова и выражения, господин де Нуар, — процедил я сквозь зубы, оглаживая эфес. — Иначе можно получить приглашение на встречу на рассвете где-нибудь на пустыре, на окраине Сальгареды. Вы давно упражнялись в фехтовании?

Как я и ожидал, после этих слов Жоффрей на несколько мгновений замер с открытым ртом, а потом злобно прошипел:

— Вы уволены, де Грие.

— Господин де Грие, — поправил я.

— Вы уволены, господин де Грие, — повторил он, дёргая от бессильной злобы щекой.

— Что ж... Желаю питомнику богатства и процветания под вашим, несомненно, мудрым руководством.

Я дурашливо поклонился, развернулся на каблуках и вышел. Помахал рукой взъерошенному Рэнсу:

— Не скучай без меня, дружище!

— А? Что? — Секретарь Жоффрея, как обычно, не сразу уловил суть обращённых к нему слов. — Вы уходите, господин де Грие?

— Именно так! Надеюсь, что насовсем.

— Он вас уволил? — растерянно пробормотал Рэнс.

— Уволил? Нет! Выгнал прочь. Но скажу вам по секрету, — я перегнулся через стол, наклоняясь к уху секретаря, — я ничуть не расстроен. Мне давно приелась скукотища нашего курятника.

— Курятника?

— А как это можно по-другому назвать? Курятник, только вместо птичек — раскалённые ящерки.

— А-а-а...

— Мой вам совет, Рэнс. Бегите отсюда куда глаза глядят. Здешняя контора не стоит вашей бессонницы и подорванного здоровья.

— А? Что? — Он снова захлопал глазами.

— Да ничего! — Я махнул рукой. — Это ваш выбор. Продолжайте страдать, если это доставляет вам удовольствие.

На крыльце я подставил лицо осеннему солнцу. В Сальгареде зимы мягкие. Снег выпадает не часто. Это в Вальяверде город заметает так, что требуются оравы дворников с лопатами для расчистки проезжей части. Извозчики переходят с колёсных пролёток на сани. В северной столице конец лета такой, как здесь середина осени. Правда, осталось совсем немного до начала обложных дождей, но они просто необходимы после жаркого и засушливого лета. Земля должны напитаться влагой, иначе — прощай, урожай, здравствуй, голод. Но пока город не захватила всепроникающая сырость, нужно радоваться последним солнечным дням. Может и хорошо, что Жоффрей уволил меня именно сейчас? Впервые за несколько месяцев мне начали приходить в голову рифмованные строки. Захотелось воспеть приход осени, поры унылой, но, вместе с тем, удивительно красивой.

Усилием воли я отогнал мысли о стихах. Если решил быть прозаиком, нужно держать слово. Поэзия осталась далеко, в заснеженном Вальяверде, где резали друг дружку обезумевшие поэты, брызгала во все стороны кровь и плескалась ненависть. Я рад, что не опустился до их уровня, рад, что не замарал себя ненавистью. Не поддался poetica exhalatio[1].

Что ж, сегодня моя жизнь претерпела кардинальные изменения и не к лицу дворянину бежать от трудностей. Пора в путь!

Сборы заняли не много времени. В рабочем столе хранилась рукопись моего романа, кое-какие черновики и заметки, несколько безделушек — дань памяти. Чернильный прибор был казённым, и, хотя чернила я покупал за свои деньги, расстался я с ним без сожаления. Небольшой мешок на лямке через плечо. Прощайте, кабинет и питомник.

На половине дороги к выходу меня перехватил Арни.

— Господин де Грие! Куда вы? Что случилось?

Я похлопал его по плечу:

— Не грусти, дружище! Готовься встречать нового инженера. А пока он не явился, внимательно следи за садками — если появилась одна дырка, то будут ещё. Даже не сомневайся!

— Я не понял... — Арни выглядел растерянным и озадаченным. — Куда вы, господин де Грие?

— Я здесь больше не служу.

— Как? Давно?

— Недавно. Клепсидра на ратуше не показала, думаю, и получаса с той поры.

— Как же так?

— Бывает. Не расстраивайся!

— Как же мне не расстраиваться? Кто теперь будет отвечать за всё?

— Вот ты и будешь. Сочувствую. До свидания, Арни! Или, вернее сказать, прощай! Возвращаться сюда я не намерен!

Я помахал рукой, скорым шагом направился к воротам.

Какое-то время Арни семенил за мной. Он не был похож на себя. Обычно спокойный и рассудительный, он суетился, дёргал руками. Да, второй раз за сегодняшний день жизнь удивила его. Так бывает. Повернувшись к тощему смотрителю, я усмехнулся:

— Будь серьёзнее — ты же теперь главный по садкам. Следи за поголовьем, а то Жоффрей... Ну, то есть, господин де Нуар отправит тебя следом за мной. Ты этого хочешь?

— Нет! — Арни так замотал головой, что я испугался — не переломится ли шея на втором-третьем позвонке?

— Тогда беги! Тебя ждут саламандры! Не обмани их надежды!

И Арни, в самом деле, побежал. На ходу пару раз оглянулся. Я помахал ему рукой, а потом вышел на улицу.

Ещё не наступила обеденная пора. Прохожим на тротуарах в этом квартале Сальгареды было где развернуться. Спешили посыльные с письмами, сумками, корзинами. Припозднившиеся кухарки возвращались с рынка. Толкал опустевшую тележку зеленщик. На мостовой, напротив, телеги шли сплошным потоком. На мануфактуры графа де Берсиака везли уголь и железную руду. Говорят, его милость поручил инженерам продумать способ делать направляющие для самобеглых дилижансов. Рельсы, о которых я уже упоминал. Не из дерева, а из железа. Если получится, это будет прорыв в сообщении между большими городами. Быстрая перевозка грузов и пассажиров в больших количествах. Если сделать несколько, цепляющихся друг за друга повозок большой вместительности, можно в считанные дни перебросить с одного конца Империи на другой целую армию. Вот не попробовать ли мне устроиться на мануфактуры? Металлургия для меня не в диковинку. Доменный процесс знаю. Могу подбирать режимы кричного передела чугуна в сталь. Даже сейчас, хотя много лет прошло, могу наизусть рассказать несколько рецептур шихты. Я и раньше мог попроситься на сталеварные мануфактуры де Берсиака, если бы не осознание, что свободного времени в течение дня у меня не будет. Всё так я хотел дописать роман.

Ладно, поглядим по обстоятельствам. Может, придётся устраиваться к графу, а может, найду менее обременительную службу. Могу быть механиком при паровых машинах. Могу следить за исправностью мельничных колёс...

А вот есть ещё новая и неизведанная для меня область — гигантские жуки-рогачи. Уникальная особенность этих представителей insecta[2] заключалась в том, что если их длинные и зазубренные рога сближались на расстояние менее полудюйма, между ними проскакивала мощная и яркая искра. Послабее молнии, конечно, но, с учётом того, что сам жук вырастал в длину почти в два фута, вспышку было видно на расстояние не меньше мили днём и мили три-четыре ночью. Теперь министром почтового сообщения решался вопрос использование жуков-рогачей (или, как их ещё называли, искровиков) для передачи срочных сообщения на большие расстояния. У меня имелось несколько идей, как усилить сигнал, но делиться ими я не спешил. Не видел особого смысла. Так может, настала пора?

Таким образом, у парадного крыльца доходного дома, где я снимал квартиру из четырёх комнат и кухни, последние сомнения относительно того вопроса обрёл ли я свободу, окончательно улетучились.

Дверь отворил Люка — мой слуга ещё со времён Вальяверде, разбитной и честный малый, хотя и весьма необразованный. Это пробел мы старательно восполняли. Люка по моему настоянию освоил грамоту и читал простенькие книжки. Иногда по вечерам мы с ним обсуждали прочитанное.

Обычно слуга встречал меня широкой улыбкой. Но сегодня почему-то отводил глаза.

Это сразу показалось мне подозрительным.

[1]Poetica exhalatio — согласно учению монаха-расстриги брата Пуччо, ментальные испарения, выделяемые поэтами при чтении стихов и способные воздействовать на разум и чувства людей (подробнее в романе «Рифмовойны»).

[2]Насекомых (лат.)

Глава 3

«Нелегко отыскать настоящего друга. Эта задача поистине сравнима с поиском драгоценных камней в глинистой земле там, где река подмыла берег. Ты устанешь копать и откидывать пустые наносы гораздо раньше, чем в иссиня чёрной глине сверкнёт алмаз. А потерять друга легко. Мы часто теряем их, даже не замечая того. Но хуже всего, когда твой друг убит. Это словно потерять половинку сердца...»

Барташ Молецкий, трактат «Размышления о человеческой жизни и всех явлениях, сопряжённых с нею».

Поведение Люка насторожило меня, но не настолько, чтобы всё бросить и учинять слуге допрос. В конце концов, у меня собственных забот, что ли, мало? Может, он разбил тарелку или забыл на печке кастрюльку и у него пригорел соус. Теперь добрый малый ужасно стыдится оплошности, да к тому же боится, что я узнаю и он получит выволочку. Вот и зря. Не исключаю, что когда-нибудь в моей жизни наступят дни, когда разбитая тарелка начнёт казаться ужасным горем, но это будет не скоро. Не сегодня, это уж точно.

— Вы сегодня что-то рано, господин... — пробормотал Люка, упорно глядя на носки моих сапог.

— Мне надоела служба, и я решил отдохнуть, — усмехнулся я.

— Как?!

— Да вот так. Буду с утра до вечера писать стихи.

Челюсть Люка едва не ударила его по груди.

— Господин де Грие!

— Шучу, не переживай. Чем-нибудь займусь.

— Слава тебе, Господи! А я уже испугался.

После резни, случившейся на поэтическом выступлении в резиденции Йохана Вануковича, Люка побаивался не только стихотворцев, но и поэтического слова. Все мои старания подсунуть ему сборники знаменитых поэтов минувших веков не увенчались успехом. Юнг фон Бекк, Юсуф ибн Омар Аль-Гусейни, Базиль де Венсенн, Николло Спекулатор и даже сам Теофил де Шато-Бонеми оставили его не просто равнодушным. Люка впадал в панику, едва видел текст, записанный не во всю ширину страницы, в «столбик». Хотя прозу читал с интересом. Особенно ему нравились истории о сыщиках, которые раскрывали загадочные преступления, и вымышленные рассказы о всяких чудесах, наподобие пересказа старинных легенд. Главное, чтобы было побольше драк, погонь и других приключений.

— Что у нас на обед? — спросил я, улыбаясь своим мыслям.

— Так рано же ещё... — растерянно пробормотал Люка.

— Да я просто спросил. Обедать буду как обычно.

— А-а-а... — расплылся он в улыбке. — Я цыплёнка принесу из «Бутылки и окорока». Запечённого с чесноком, перцем и драгун[1]-травой.

— Отлично! И возьми бутылку пшичинского красного. Лучше сладкого.

— Как прикажете! — расплылся в улыбке Люка, но через мгновение опять погрустнел.

— Что-то случилось? — спросил я его напрямую.

— Нет, господин де Грие. Всё хорошо.

— Точно?

— Точно. Как же иначе.

Слуга принял пою шпагу и нырнул в свою каморку.

Раньше он никогда себя так не вёл. Странно. Как говорится, всё страннее и страннее с каждым прожитым днём. Может, съел что-то несвежее?

Ладно. Не хватало мне ещё терзаться сомнениями из-за необычного поведения слуги.

Я прошёл в комнату, назначенную мной же рабочим кабинетом. Здесь стоял стол, ничем не отличавшийся от того, за которым так хорошо работалось в питомнике, этажерка с книгами, жёсткий стул с высокой спинкой. Нельзя работать в мягком кресле — того и гляди расслабишься и начнёшь дремать, когда нужно как можно больше писать. В углу прятался прочный сундук, окованный стальными полосами. Здесь я хранил рукописи стихотворений Ансельма де Турье, дав несколько лет назад обещание самому себе, что издам сборник его поэзии.

О моём погибшем друге следует рассказать подробнее.

С Ансельмом де Турье я познакомился давно. Сколько же лет прошло? Пожалуй двенадцать или даже тринадцать. Тогда я был молодым повесой, который только пробует себя на ниве поэзии, а он, хотя и старше всего на два года, вполне состоявшимся автором, имевшим вес и авторитет в поэтическом сообществе. Дело было в маленьком городке под названием Кантовьехо, приютившемся у подножья северных гор.

Когда-то одноимённая крепость защищала северные рубежи Империи от набегов диких варваров и держала под контролем один из самых удобных перевалов. Около трёхсот лет назад стараниями Его Императорского Величества Луция Октавия Непобедимого племена замирили, а их земли вошли в состав Северной провинции. С тех пор здешние дикари сражались только между собой, да и то, когда никто не видел. Они научились добывать разные виды руды, которых в горах залегало великое множество. Собственно, поэтому Луций Октавий и старался распространить на эти земли имперское влияние. В Кантовьехо с тех пор развивалось плавильное производство — олово, медь и, конечно, железо. Для нужд металлургии начали добывать и каменный уголь, поскольку древесного не хватало, да и качество его было гораздо хуже.

Я приехал в Кантовьехо отслужив несколько лет на угольных копях. В городе жить веселее. Кроме всего прочего, платили на сталеварной мануфактуре больше, чем угольщикам. В Кантовьехо я, начинающий поэт, который писал стихи, ещё обучаясь в университете Салуццо, познакомился с местными стихотворцами, принял участие в нескольких совместных выступлениях. Публике мои стихи понравились. Захотелось читать ещё. Тогда я ничего не знал об poetica exhalatio. Постепенно увлёкся, завязал несколько знакомств и стал завсегдатаем поэтических сообществ Кантовьехо.

В начале лета, которое выдалось настолько засушливым, что внесено в летописи Империи, как «горячее», в городок у подножья гор явился известный исполнитель стихов под музыку — на севере их называли бардами — Ансельм де Турье. Само собой, я пошёл послушать, хотя вход стоил и не дёшево.

Выступление Ансельма де Турье перед любителями поэзии Кантовьехо произвело настоящий фурор. Без преувеличения, его вынесли на улицу на руках. Потом состоялась дружеская вечеринка у коменданта крепости генерала Джеромо ди Пальмо, куда был приглашён и я, как подающий надежды молодой поэт.

Там мы с Ансельмом и познакомились. Удивительно, но нам показалось, что мы знакомы уже много лет. Мы, что называется, говорили на одном языке. Цитировали одних и тех поэтов из классического наследия, смеялись над одними и теми же шутками, испытывали неприязнь к одним и тем же типажам из числа провинциального литературного сообщества. Ансельм довольно быстро уговорил меня бросить службу и заняться стихосложением профессионально. Я получил расчёт у хозяина мануфактуры и с головой погрузился в поэзию.

Счастье длилось не долго. Поэзией сыт не будешь. Нет, в больших городах, где пестуют и развивают культуру, находятся меценаты, готовые пересыпать своё золото в карманы литераторов. Но только не в Кантовьехо. Здесь живёт прижимистый народ. Помыкавшись без денег, мы с Ансельмом перебрались в Мендеха — многолюдный и богатый торговый город, стоящий на двух берегах полноводной Сегура-да-Селья. Там меценатов водилось как оленей в девственном лесу, но там же я впервые столкнулся с явлением, которое впоследствии назвал для себя «рифмовойны». Поэты Мендеха объединялись в замкнутые сообщества и не спешили принимать чужаков. Определённая логика в этом прослеживалась —делить золото мецената лучше на меньшее число людей. Они устраивали проверки новоприбывшим, создавая что-то наподобие художественных советов. Выживали новичков из города любыми доступными средствами. За свой заработок стояли насмерть. Иной раз дело доходило до кровопролития.

Вот тут нам и пригодились моё владения шпагой и лютня Ансельма, а так же его умение покорять женские сердца. И каждого мецената найдётся сестра, жена, мать, дочь, в конце концов, любовница. А иногда всё это присутствует вместе. Услышав звуки бархатного голоса Ансельма и перебор его лютни, все они требовали повторения. Мне казалось, что дамы даже не прислушивались к словам его песен, хотя, на мой взгляд, стихи в творчестве моего друга занимали главенствующее положение. Он быстро набрал известность. Стал, что называется, нарасхват. Меценатам приходилось терпеть и меня, поскольку выступать в одиночку Ансельм де Турье отказывался. У нас даже ходила шутка: «А почему бы двум благородным господам не откликнуться на приглашение барона такого-то?»

Конечно, поэты Мендеха не могли стерпеть жёсткой конкуренции. Между прочим, среди них встречались довольно сильные авторы и потеря дохода била не только по кошельку, но и по самолюбию. Нас попытались запугать, но рядом с Ансельмом всегда стоял я — Квентин де Грие, у которого шпага с кинжалом так и рвались из ножен. Горжусь, что у меня ловко получалось оскорбить недруга раньше, чем он успевал обидеть Ансельма. Очень скоро местные поэты стали обходить нас десятой дорогой. А всего-то десяток дырок в руках и ногах. Смертоубийства я старался не допускать, не желая конфликта с законом и Церковью. Генерал-губернатор Мендеха не возражал против поединков до первой крови, а кардинал Лодвиго ди Риссконте хоть и сердился, но не мог запретить традицию: для дворянина потребовать ответа за оскорбление — дело чести, освящённое веками.

Так бы мы и катались, как сыр в масле... Вернее, как два сыра. Но вмешался случай. В Ансельма до беспамятства влюбилась дочь герцога. Её благородный отец сильно расстроился. Поэты и барды хороши, когда развлекают почтенную публику, но на роль зятя не годятся. Единственным разумным выходом, который пришёл в голову его светлости, стал кошелёк с пятьюстами дублонами, вручённый моему другу, и недвусмысленное предложение убираться куда подальше и как можно быстрее.

Мы не стали спорить и отправились в увлекательное путешествие по Империи. Самые большие города, самая взыскательная публика. Ансельм пел, я читал стихи. Но рано или поздно устаёшь даже от оглушительного успеха. Да и золото герцога не бесконечно. В конце концов, я пресытился поэзией настолько, что решил вернуться на инженерную службу. Как раз на юго-западе Империи закладывали новые копи, оборудованные по последнему слову науки и техники. Им требовались профессионалы, разбирающиеся в паровых машинах. Ансельм же поселился в Вальяверде, загоревшись идеей о создании собственной литературной школы. Должен признать, что господину де Турье решение подобной задачи было вполне по силам. Он умел не только сочинять прекрасные стихи и подбирать под них музыку, но и объяснять основы стихосложения. Где-то я слышал красивый термин — Магия Слова. Так вот друг мой владел ею в совершенстве, в отличие от меня, лентяя и самоучки.

Так мы расстались почти на три года. Слали друг другу письма, обменивались творческими находками. Ведь даже налаживая шахтные подъёмники на паровом приводе, я не прекращал сочинять, не говоря уже об Ансельме, который обосновался в Вальяверде, известном как культурная столица Империи.

В каждом письме Ансельм рассказывал мне, как замечательно поэту живётся в Вальяверде, восхищался, какие щедрые там меценаты, какая благодарная публика, какие интересные стихи попадаются ему на глаза едва ли не каждую неделю. Называл имена. Последний год он забросал меня предложениями бросить скучные и приземлённые дела и присоединиться к нему. Наконец-то уговорил. Я получил расчёт и приехал в Вальяверде с одним лишь баулом и клеткой с котом...

А вот и он, лёгок на помине. Вышел из спальни навстречу мне, подняв трубой пушистый хвост. Белый кот размером с небольшую собаку — спутник в моих странствиях последние восемь лет. Его полное имя — Теодор Раймонд Понс Юбер. Но это очень долго выговаривать, поэтому я зову его Теодором.

Однажды мне приснился огромный белый кот, который ходил на задних лапах, весьма ловко управлялся с придуманными людьми инструментами и утварью, включая типографский станок, и многословно рассуждавший о месте котов в нашем мире. Сон так врезался в мою память, что я не смог отказаться от идеи приобрести крупного и пушистого белого зверя. Правда, мой Теодор не ходил на задних лапах, да и в передних не мог удержать даже колбасу, не говоря уже о карандаше или литерах для набора гранок. Зато умел орать так, что случайные прохожие, оказавшиеся на тротуаре в опасной близости к нашим окнам, приседали от неожиданности и порой убегали, сломя голову и оглядываясь по сторонам. Своевольный и своенравный, он иногда доводил меня до желания немедленно схватить его за загривок и вышвырнуть — не важно, в окно или в дверь, лишь бы подальше. Но всё же я любил его и скучал, когда отлучался из дома и оставлял Теодора на попечение Люка. Во время резни в Вальяверде кот, благодаря несносному характеру, спас жизнь мне и префекту Сэккету ди Панго.

Потрепав Теодора по мягкой и шелковистой холке, я сел за стол. Сумку с рукописью водрузил перед собой, намереваясь достать исписанные листки, но опять задумался.

Ансельм вытащил меня в культурную столицу и даже заранее договорился, что меня примут в свиту герцогини Кранг — там собирались, пожалуй, лучшие из поэтов Вальяверде. Но Ансельма убили в первую же ночь моего пребывания в городе. Предательски закололи. Мой друг никогда не владел шпагой с большим искусством. От одного противника мог бы отбиться, хотя и с трудом, полагаясь больше на везение, чем на мастерство. А уж если двое-трое, Ансельм был обречён. Я нашёл его убийцу, как и поклялся над окровавленным телом. Правда, своими руками отомстить не сумел. Подлый трус бежал, провалился под лёд на озере, а там, скорее всего, захлебнулся и его сожрали ундины. Или просто сожрали. Во всяком случае, для него лучше было бы вначале захлебнуться.

Уезжая из Вальяверде, я захватил с собой все стихи Ансельма де Турье, которые только смог найти и собрать. Память моего погибшего друга обязательно следует увековечить в сборнике его стихов. И я добьюсь этого, во что бы то ни стало. Хотелось, чтобы книга Ансельма выглядела роскошно — твёрдый кожаный переплёт с золотым тиснением, цветные иллюстрации, выполненные умелыми художниками. Естественно, всё это стоило немалых денег. Цены на типографские услуги в Сальгареде были чуть ниже, чем в Вальяверде. Сказывалось относительно меньшее количество литераторов. Зато художники ломили за услуги такую цену, что хотелось через одного вызывать их на дуэль. В конце концов, я решил не торопиться и отложить денег из жалования. Благо, мы втроём — я, Люка и Теодор — вели довольно бережливый образ жизни. Ну, или найти какого-нибудь мецената, готового оплатить издание стихотворений, без преувеличения, великого поэта.

Пока что не получалось ни накопить нужную сумму, ни добиться благосклонности богатого мецената. Я никогда не отличался особым даром, когда речь заходила о выпрашивании денег. Таким уродился. Не любил кланяться и гнуться перед сильными мира сего. Но я не отчаивался, откладывая по три-четыре дублона ежемесячно. Время не имеет особого значении. Главное — выполнить обещание, а раньше или позже, никого не волнует.

Лишь теперь я осознал, что увольнение из питомника нанесло серьёзный удар не столько по моему бытованию, сколько по возможности накопить денег на издание книги Ансельма. Отложенные деньги придётся тратить, чтобы прокормиться и платить за квартиру хозяину дома. Или съехать в более непритязательное жильё ближе к окраине города. Нужно поразмыслить и взвесить все доводы за и против.

Рассеянно... Ну, просто, чтобы занять руки и голову каким-то делом, я открыл сундук, вытащил толстую пачку листов бумаги, где ровным и красивым почерком были написаны стихи Ансельма. Прочитал самый верхний, оказавшийся там, вероятнее всего, случайно:

Когда наступит тот желанный день,

когда плоды в саду отяжелеют,

пройдись по дому и, не сожалея,

оставь свой дом для ветра и людей.

Потом иди в недвижимый свой сад

на берегу готического моря

и в манускрипте текста на заборе

ищи слова, в которых невпопад

сшиваются столетия путей

и паруса безликих кораблей,

свинцовый дождь и нежность снегопада,

и то, чего не нужно и не надо...

Всё это было, сказано, и что ж?

Всё это будет и в другом столетье,

и лишь плоды отяжеляют ветви,

и ты плоды поштучно продаёшь,

чтоб совместить прошедшие года

в случайных, незнакомых, терпких винах,

и дождь идёт, ты спишь наполовину,

потом совсем, и это навсегда...[2]

Иногда мне кажется, что он продолжает разговаривать со мной. Уже не голосом, а строчками на бумаге.

В южных городах на рынках часто можно встретить продавцов гаданий. Они носят большие лотки, заполненные сложенными в несколько раз клочками бумаги. Суёшь в ладонь продавца медяк, он дёргает за верёвочку и попугай, сидящий на бортике лотка, вытаскивает одну из бумажек. В ней предсказание о твоём будущем. Часто настолько невнятное и туманное, что нужно очень постараться, разгадывая его смысл. Но большинству людей разгадывать не нужно. У них отлично развито воображение — придумают сами всё что надо и чего не надо.

Вот и я такой же.

Постоянно нахожу в строках Ансельма потайные смыслы.

Ну, чем не пророчество?

Когда плоды в саду отяжелеют,

пройдись по дому и, не сожалея,

оставь свой дом для ветра и людей...

Сейчас осень. Я задумался, чтобы сменить квартиру на более дешёвую. И на тебе — подсказка!

Люка деликатно поскрёбся в дверь, закашлялся. За пару лет, проведённых со мною рядом, он из неотёсанного, хотя и старательного, деревенского парня стал настоящим, вышколенным слугой. Угадывал мои желания даже не с полуслова, а с полувзгляда.

— Заходи! — Я чуть-чуть повысил голос. — Что там у тебя? Обед скоро?

Люка шагнул через порог. Ответил на последний вопрос.

— Скоро, хозяин. Сейчас побегу в «Бутылку и окорок».

— Тебе денег дать?

— Нет, хозяин. У меня ещё есть. С позавчерашнего дня остались.

— Тогда что хотел?

— Я... это... — замялся он. — Я, хозяин... Того...

— Чего того? Говори толком. Что ты дрожишь, как будто мою любимую вазу разбил?

Само собой, никакой вазы у меня отродясь не было. Самым страшным проступком, который однажды допустил Люка, была попытка тщательно прибраться на моём рабочем столе. Он тогда перемешал листки рукописи, да так неожиданно умело, что я два вечера разбирал и раскладывал в нужном порядке. Пришлось строго отчитать излишне старательного слугу и с тех пор мы оба приобрели полезные привычки. Люка десятой дорогой обходил мой стол, когда на нём высились горки исписанных листов бумаги, а я ставил порядковый номер вверху каждой страницы.

— Я, хозяин, жениться хочу... — пробормотал слуга, густо краснея.

Неверное, мои брови стремительно поползли на лоб. В зеркало я себя не видел, мог только догадываться. Но Люка быстро добавил:

— Уходить я не хочу. Я с вами хозяин, хоть до конца жизни.

Кстати, ещё один признак. Обычно Люка называет меня «господин де Грие», но когда сильно волнуется, переходит на более распространённое в его сословии «хозяин».

— Так что же ты, жену сюда привести хочешь? — удивился я.

— Она куховарить может и по дому прибираться... И на рынок ходить, и стирать... — зачастил он.

— Ну, вы даёте! — покачал я головой. — Где ж я денег на два жалования вам возьму? Я же сказал тебе, что со службы ушёл.

— Да разве вы не найдёте другую службу, хозяин? — расплылся в улыбке до ушей Люка.

— Вот ты пройдоха!

— Да не... Какой же я пройдоха?

— Пока что холостой... А скоро станешь женатым пройдохой. Как хоть зовут невесту твою? Откуда она?

— А из «Бутылки и окорока», хозяин! Помогает поварихе. А кличут её Росабель. Она Теодору всегда что-то вкусненькое передаёт.

Вот как на него злиться?

И всё же грядущее безденежье, которое не пугало моего верного слугу, заставляло меня быть серьёзным.

— Хорошо. Женись. Путь живёт у нас. Но из «Бутылки и окорока» уходить рано. Пока я не найду службу с хорошим жалованием. А там поглядим.

Люка вздохнул. Но тут же снова улыбнулся.

— Спасибо, господин де Грие! Как скажете, так и будет!

— И смотри мне! Чтобы венчались, как положено! Чтобы всё честь по чести!

— Не извольте беспокоиться! Я же бунтовщик какой-то!

Люка низко поклонился и выбежал. Вскоре он протопал по коридору к лестнице. Должно быть, отправился за цыплёнком и пшичинским красным.

А мне ничего не оставалось, как задумчиво перебирать бумаги, размышляя — как теперь сводить концы с концами?

[1]Драгун-трава — эстрагон или, как его ещё называют, тархун.

[2]Все стихотворения Ансельма де Турье, упоминаемые в этом романе, написаны Вячеславом Теркуловым.

Глава 4

«Если у вас есть враг, не ищите наёмных убийц, не пытайтесь вызвать его на дуэль, не рассчитывайте, что он свалится с лошади и сломает шею. Просто пожелайте ему остаться без любимого дела. Это самая ужасная неприятность, которая может произойти с человеком. Любой отдых, даже самый замечательный, имеет смысл только в противопоставлении к усталости. Если человек отдыхает всё время, он превращается в мартышку, способную лишь скакать, драться за еду с другими мартышками и размножаться в свободное от еды и сна время.

Маркабрю де Осу, доктор философии, профессор теологического факультета Императорского университета Эраклеи, трактат «О нравах»

Несмотря на безграничную веру Люка в мой успех, несколько попыток поступить на службу успехом не увенчались. Или надо мной довлел злой рок, или число людей с инженерным образованием в Сальгареде в кои-то веки превысило нужду города. Правда, на нескольких литейных заводах мне предложили службу, но за такое смешное жалование, что я с негодованием отказался. Целый день следить за въезжающими подводами и командовать грузчиками... Увольте от такого убийства времени и жизни. На суконных мануфактурах хватало знатоков паровых машин. На мануфактуре по изготовлению и ремонту самобеглых дилижансов мне предложили подождать пару месяцев — возможно, они надумают расширяться. В управлении почты, куда я пришёл с предложениями о создании надёжной связи при помощи жуков-рогачей, сидел усталый начальник, который даже не захотел со мной разговаривать. Отмахнулся и указал на кучу бумаг, в каждой из которых претенденты на службу излагали свои ценные идеи. Жуков, как оказалось, ещё даже не привезли, денег генерал-губернатор на работу с ними не выделил и неизвестно, когда дело сдвинется с мёртвой точки.

Повстречав случайно на улице знакомого поэта по имени Гесс фон Мюгельн, которые перебрался в Сальгареду из северных провинций, я узнал, что и у литераторов наступило время безработицы. Меценаты отказывались от них. А тем, кто оставался, уменьшали содержание. Поэты сидели голодные и злые. А музыканты однажды устроили жестокое побоище за право играть и петь на юбилее одного банкира. Хорошо, что до оружия дело не дошло. Претенденты тузили друг дружку кулаками и таскали за вихры.

На исходе третьей недели я отчаялся и решил передохнуть. Беготня по городу порядком меня измочалила.

Сидел в кабинете и писал очередную главу «Рифомовойн». Двадцать девятую. В предыдущей я описал дуэль с Понсоном де Шталь, в которой неизвестно, кому не повезло больше. Мне, получившему укол в живот, или ему, убитому пулей неизвестного стрелка? А сейчас пришла пора описать, как я залечивал рану и какие гости посещали меня.

Надо ли говорить, что лекарь прописал постельный режим? Я и сам не собирался слоняться по городу с свежезашитой дырой в боку, но мои охранники и слуги взялись за дело столь рьяно, словно я хотел сбежать на следующий после дуэли день. Не сомневаюсь, что личный визит Йохана Вануковича немало этому способствовал. Бан Пшичины цокал языком и качал головой, сокрушаясь, что выступление трёх поэтов придётся отложить. Я заверил его, что приложу все усилия для скорейшего выздоровления. И слуги мои тоже.

Незаметно я так увлёкся, что писал несколько часов, не отрываясь от текста. Остановился, когда понял, что тычу пером в пустую чернильницу.

За окном сгущались сумерки.

Ныла спина. Ломило между лопатками. Не говоря уже о том, что пальцы левой руки (я — левша и пишу ею) сводил судорогой.

С удовлетворением я оглядел высокую стопку исписанных листов. Давно такого не приключалось, чтобы за день закончить главу. Обычно я пишу гораздо медленнее. Если так и дальше пойдёт, то в считанные недели роман будет закончен. И тогда возникнет вопрос публикации. Не уверен, что какая-либо типография возьмётся печатать мою книгу бесплатно. В Сальгареде принято готовить книгу за деньги автора и отдавать ему весь тираж — мол, дальше что хочешь с ним делай. Моих сбережений явно не хватит. Найти мецената, который поддержал бы меня звонким дублоном? Можно попытаться, но, честно говоря, уверенности в успехе никакой.

Ладно. Утро вечера мудренее. Об издании книги буду думать, когда закончу последнюю главу. А сейчас хорошо бы прогуляться.

Я поднялся из-за стола. Потянулся, хрустнув суставами.

Надел перевязь со шпагой, сунул за голенище кинжал. Спору нет, в Сальгареде боролись с преступностью и с наступлением темноты по улицам бродили десятки констеблей, но последние несколько месяцев они не справлялись. И вообще, по моим ощущениям что-то недоброе витало в эфире. Предчувствие каких-то потрясений. Возможно, не смуты, но роста цен и волнений городской черни в ближайшее время. Поэтому безоружным лучше не ходить.

К ночи уже холодало, поэтому я накинул короткий плащ-епанчу, окликнул Люка. Слуга не отозвался. Должно быть, убежал к невесте, воспользовавшись тем, что я увлёкся сочинительством. Венчание им назначили на день святого Губерта, до которого оставалась ещё неделя. Ладно, пусть отдыхает, дело молодое. Некоторые благородные господа брали с собой на любой выход слуг, вооружённых дубинками. Кто одного, а кто и полдюжины. Но от Люка в уличной потасовке толку никакого — это я помнил ещё по Вальяверде. Если придётся драться, справлюсь и сам.

Я запер дверь, убрал ключ в кошелёк, а кошелёк спрятал за пазуху, под камзол. На улицах хватало не только грабителей и убийц, но и простых карманников.

На город опустилась ночь. Миновав подворотню, я выбрался на широкую и освещённую Портовую улицу, названную так потому, что тянулась от речного порта до рыночной площади. Днём по ней сплошным потоком двигались в обе стороны гружёные подводы, а изредка и кареты с горожанами, желающими отправиться в путешествие вверх или вниз по течению. Сейчас они сменились лёгкими экипажами, где сидели дворяне и разбогатевшие мещане, желающие ночных развлечений.

А развлечений в Сальгареде хватало. Два больших театра и добрый десяток маленьких, цирк, открытые площадки для выступлений жонглёров и акробатов, танцевальные залы, богатые трактиры, где за непрожаренный кусочек вырезки из правой ляжки антилопы с южных островов с вас возьмут дублонов пять или шесть потому, что больше нигде в городе такого не подают. Это я ещё не говорю о домах терпимости, наличие которых не афишировалось особо, поскольку не одобрялось его высокопреосвященством, кардиналом Сальгареды, бароном Вольфеймским, Уггом фон Ригаут. Но обойтись без подобного рода заведений город, куда прибывали время от времени толпы скучающих военных дворян, матросов и прочих крепких мужчин, вынужденных большую часть жизни проводить вдали от женской ласки, не мог. Таким образом, мест, где в Сальгареде верноподданный Императора, имеющий какие-никакие деньги, мог отдохнуть и развлечься, хватало с избытком.

Я не собирался в этот вечер посещать увеселительные заведения. И денег жалко, и неохота, настроение достаточно хорошее, чтобы портить его плоскими шутками лицедеев или глагольными рифмами поэтов. Пройдусь до ратуши, потом обратно. Подышу лёгким ветерком с реки. Осенью он свежий и прохладный. Погляжу на гуляющих франтов с их дамами. Ну, может, загляну в тратторию[1], которая выглядит поприличнее и съем лепёшку с сыром, выпью кружку лёгкого белого вина урожая этой осени. Оно должно быть шипучим, не выигравшимся до конца, легко кружащим голову.

Портовую улицу в изобилии освещали матовые стеклянные шары, заполненные слизью альваренских аксолотлей. Их в народе так и называли — альваренские фонари, в отличие от обычных масляных или на ворвани. Шары не давали дыма и копоти, не воняли.

Лет пятнадцать назад, когда альваренские фонари только входили в моду, я прочёл несколько книг по технологии их изготовления.

Аксолотли обитают в одном лишь месте — за Междуземным морем, на континенте Альварена, который раз в десять меньше нашего и на севере покрыт скалистыми горами, а на юге — непроходимыми джунглями. Люди, живущие там, имеют кожу оттенка меди, не знают железа и иногда едят себе подобных. Через весь континент течёт река Игуара, а на широкой низменности превращается в болото, заросшее высокой жёсткой травой и хилыми деревцами на редких островах. А ещё там цветут орхидеи, которые свои корни запускают не в землю, а в другие растения, отбирая у них жизненные соки, и хищные растения, у которых цветы распахиваются как пасть и могут проглотить не только бабочку или муху, но и маленькую птичку. Вот там, в старицах и глубоких лужах лениво ворочаются аксолотли с аспидно-чёрной, блестящей шкурой. Толстые и ленивые. Презрев опасности в виде лихорадки, дурной воды, ядовитых гадов и насекомых, ловцы аксолотлей пробираются в самое сердце Альварены, поднимаются вверх по Игуаре и ловят неповоротливых амфибий сетями, укладывают их в просторные чаны с водой и везут через бурное Междуземное море в Империю.

Там аксолотли живут просто в райских условиях по сравнению с дикой природой. Их кормят, убирают за ними, чистят, сливают воду, меняют на свежую...

Для чего это всё?

А вот для чего. На гладкой и скользкой коже аксолотля имеются особые железы, которые вырабатывают ценную слизь. Поэтому воду заморским тварям меняют тогда, когда концентрация в ней слизи достигает определённого значения. За этим следят обученные и получившие немалый опыт люди. Кстати, гильдия, разводящая амфибий, сохраняет в тайне соотношение «вода-слизь» в весовых частях на протяжении полутора веков.

Дальнейшая технология довольно проста и не скрывается от широкой публики. Затворённый квасцами водный раствор слизи приобретает способность днём впитывать солнечные лучи, накапливать их, а ночью — отдавать в виде яркого бело-голубого света. Добавка водного раствора цинкового колчедана и льняного масла делает смесь морозоустойчивой. Это нужно в том же Вальяверде. Но здесь, в Сальгареде, не часто бывают сильные морозы, поэтому альваренские фонари обходятся без дополнительной обработки реагентами.

Я шагал по тротуару, наслаждаясь не только отдыхом, но и возможностью поиграть с прохожими. Известно, что люди в толпе приобретают определённые черты безумия. Глядят куда угодно, но только не в ту сторону, в какую идут. Ускоряются там, где тесно, и замедляются на узкой дорожке между лужей и стеной дома, хотя позади них топчется с ноги на ногу десяток желающих пройти быстрее. Могут резко остановиться, задумавшись о чём-то своём, или неожиданно свернуть, увидев знакомого. Гулять по улицам многолюдного города и ни разу ни с кем не столкнуться, не толкнуть никого локтём и, в свою очередь, не получить удар по рёбрам, составляет искусство. Пусть, не такое сложное, как фехтование или верховая езда, но весьма увлекательное, если больше нечем заняться.

Да, ещё лет двадцать назад, люди в Сальгареде были гораздо вежливее друг с другом. Наступая прохожим на ногу или толкая их, можно было получить пощёчину, а за ней приглашение немедленно прогуляться на ближайший пустырь. И ещё неизвестно, кто владеет шпагой лучше. Но потом власти принялись бороться с дуэлями. Штрафы, аресты на десять суток, высылка из города особо злостных нарушителей спокойствия...

Дуэлей стало меньше, а вслед за этим и уважение прохожих друг к другу пошло на убыль.

Я гордился умением пронизывать толпу, ни под кого не подстраиваясь, выбирая скорость и направление исключительно по собственному желанию, но так, чтобы ни с кем не столкнуться. Это как танец или, позволю сравнить, фехтование. Нужно двигаться легко, чувствовать дистанцию и предугадывать поступки визави. В данном случае, хвала Господу, не противника. Развивается наблюдательность, баланс и скорость ответа.

Так и в этот вечер. Я какое-то время привыкал к толпе, а потом скользнул в ближайший промежуток среди двух компаний одвыпивших гуляк, усмехнулся, заслышав возглас возмущения за спиной, и пошёл дальше, наслаждаясь своим мастерством. Прогулка требовала полного сосредоточения, что позволяло отринуть дурные мысли и отдохнуть душой. На ходу я ещё успевал поглядывать по сторонам, пытаясь по лицам встречных прохожих угадать их характеры и предсказать возможное поведение в случае внезапной ссоры. Это тоже была своего рода игра. Вызывать горожан на дуэль я не собирался. С меня хватило кровопролития в культурной столице Вальяверде. В Сальгареде жило гораздо меньше задир и буянов. Здесь предпочитали преумножать состояния, а не тыкать друг в друга острыми железяками. Неугодного человека могли уничтожить, доведя до полной нищеты и вышвырнув на обочину жизни. Следует признать, что действовало это, пожалуй, надёжнее удара шпаги или выстрела из аркебузы.

Обогнув неповоротливого толстяка в алом берете с пером, я сделал длинный скользящий шаг, ныряя между фонарным столбом и безвкусно одетой дамой, которую сопровождали два чичисбея.

И вдруг...

У меня прекрасная память на лица. Я помню людей, которых видел двадцать или даже двадцать пять лет назад всего лишь один раз. С именами хуже. Их я запоминаю плохо. Навсегда врезаются лишь люди, тем или иным образом насолившие мне, или, наоборот, добрые друзья, с которыми разлучила судьба. Но эту тройку я не забуду до глубокой старости. Поэты из торгового города Мендеха, устроившие нам с Ансельмом прослушивание... Да какое там прослушивание! Это был жестокий фарс, имевший целью проучить двух залётных стихоплётов, чтобы раз и навсегда доказать — им нечего и пытаться прибиться к какому-нибудь поэтическому сообществу в Мендеха. Денег меценатов на всех не хватает. Никто не собирался делиться с нами.

Смуглый коренастый Карло Манчини, возглавлявший совет по прослушиванию. Самая запоминающаяся черта его лица — оттопыренная нижняя губа. Одевался круглолицый поэт во всё черное, будто ежедневно носил траур. Только манжеты из желтоватых кружев и отложной воротник, изрядно помятый, оживляли его костюм. Второй — Алехандро ди Ленцо. Вряд ли ему исполнилось больше тридцати лет, но, несмотря на относительно юный возраст, он отличался рыхлым телом, объёмистым животом и тремя подбородками. Редкая светлая бородка на самом верхнем из них казалась насмешкой природы. Он тяжело дышал — не привык ходить пешком, и вытирал пот со лба замусоленным платком. По сравнению с этими двумя третий их спутник выглядел воплощением элегантности, хотя по возрасту годился обоим в отцы. Сухопарый высокий старик в чёрном камзоле с алыми вставками, бордовом берете, высоких сапогах со шпорами. Его лицо украшала седая остроконечная бородка и щегольски подкрученные усы. Даже шпагу на боку он нёс так, словно мог пустить её в ход. Как же его зовут? Ах, да! Пейре де Альверинья! Помнится, он постоянно что-то записывал в маленькую книжицу, размером чуть больше ладони, но в травле Ансельма де Турье принимал самое деятельное участие, отрываясь от записей и фальцетом выкрикивая обвинения.

Троица эта получала наслаждение, издеваясь над стихами моего друга, излагая надуманные обвинения, больше похожие на оскорбления. Их забава продолжалась до тех пор, пока не лопнуло моё терпение. От предложения скрестить шпаги в ближайшее удобное для них время поэты Мендеха дружно отказались. В тот день мы ушли навсегда, чтобы больше никогда их не видеть. И при дворе мецената, содержавшего их компанию, тоже никогда не появлялись, несмотря на уговоры. Но это было уже потом, когда талант Ансельма произвёл фурор в Мендеха.

А что они делают здесь?

Неужели выдоили всех меценатов в родном городе и явились припасть к изобильным сосцам богачей Сальгареды?

Пугануть их, что ли?

Но я не успел ничего сделать.

У Алехандро ди Ленцо внезапно расшились глаза, словно у филина. Рот открылся, все три подбородка заколыхались, пошли волнами. Потом губы поэта растянулись в глупой улыбке.

— Господин де Грие! — воскликнул он, распахивая объятия и бросаясь ко мне.

Такого поворота я не ожидал и растерялся. И уж тем более я не ожидал, что к Алехандро присоединится Карло Манчини. Они стиснули меня так, что любая попытка к сопротивлению была заранее обречена на провал. Пейре де Альверинья подпрыгивал за их спинами, всем своим видом показывая величайшее нетерпение. Привставал на цыпочки, вытягивал шею, как птенец, которому родители принесли жирную вкусную муху. Но обниматься не спешил, и я был ему весьма благодарен за это.

— Откуда вы здесь, друг мой? — проговорил Карло Манчини прямо мне в ухо. — Какими судьбами?

Друг? Вот чего я не ожидал, так это изъявлений дружбы от памятных по Мендеха поэтов.

— Я уже несколько лет здесь, — ответил я, с трудом вырвавшись из горячих объятий.

— А мы только вчера прибыли! — сипло пробормотал Алехандро. Видимо избыточный вес сильно донимал его, отбирая телесное здоровье кусочек за кусочком. — Давно хотели попасть в Сальгареду.

— Вначале мы намеревались отправиться в Вальяверде! — Пейре де Альверинья наконец протиснулся между своих упитанных товарищей. — Вы меня помните, господин де Грие?

— Конечно! — я попытался улыбнуться, надеюсь, что получилось не слишком похоже на тигриный оскал. — Разве я могу забыть нашу встречу в резиденции Огнена Стречковича?

— Да, — кивнул Манчини. — У этих пшичинцев довольно странные обычаи.

— Я знаю, — не стал я возражать. — Одно время мои стихи пользовались благосклонностью Йохана Вануковича.

—О! — закатил глаза Алехандро. — Йохан Ванукович! Это же просто мешок с деньгами! Как жаль, что в Вальяверде поэзия нынче в опале.

— Сами поэты и виноваты в этом! — сказал, как отрезал, де Альверинья. При этом он покосился на меня, явно ожидая одобрения. — Это же немыслимо! Столько крови пролито!

— В самом деле! — закивал Манчини. — Примите самые искренние соболезнования по поводу смерти вашего друга Ансельма де Турье. Ведь вы были очень дружны, если я не ошибаюсь?

— Потерять Ансельма де Турье для меня всё равно что лишиться глаза или руки.

— Невосполнимая потеря!

— Но что же мы стоим и мешаем добрым горожанам идти по своим делам? — вмешался Алехандро. — Позвольте пригласить вас в ближайшую тратторию! Я угощаю!

«Что же им нужно от меня, раз так взялись обхаживать?» — подумал я и согласился.

Траттория нашлась за углом. Довольно милая и уютная. Я время от времени туда заглядывал, когда деньги водились. Называлась она с претензией на утончённость — «Цветок вишни».

Три столика под навесом. Погода ещё позволяла сидеть на улице. Мы расположились за одним из них. Алехандро тут же заказал пирожки с острым сыром, ломтики форели и красное вино.

Не успел я пригубить свою кружку, как поэты обрушились на меня с разговорами.

Болтать без умолку и одновременно могут только поэты. Это я понял уже давно. Если вы оказываетесь в компании одного поэта, то вставить пару слов ещё возможно. Иногда ему надо набрать воздуха в грудь, иногда он пытается жевать или набирает в рот напиток, иногда — хотя и очень редко — забывает текст и несколько мгновений его вспоминает. Вот тогда-то у вас появляется возможность что-то сказать и надо ею очень быстро воспользоваться. Желательно использовать короткие и ёмкие фразы. Говорить нужно громко и уверенно. Лучше всего при этом покрепче взять поэта за рукав. Можно при этом играть чем-то острым — вилкой или ножом. Тогда появляется вероятность, что вас услышат.

Если же вы оказываетесь в окружении двух, трёх и больше поэтов, то не сойти с ума поможет только полное смирение и отказ от любых попыток заговорить. Ибо пока один поэт набирает полную грудь воздуха, второй читает стихи вслух. Третий, кстати, тоже не молчит, а что-то бормочет, не обращая внимания на четвёртого, который жаждет привлечь внимание именно к своим рифмам. Через несколько мгновений они меняются ролями, но общая картина остаётся на удивление постоянной. Кто-то говорит всегда. Часто пара-тройка одновременно. При этом поэты нимало не страдают от того, что их не слышат. Мой опыт показывает, что для них не так уж и важно быть услышанным. Главное, озвучивать свои мысли.

Даже если поэты не читают стихи, что само по себе удивительно, они не могут дождаться, когда же их сосед закончит фразу. Они вступают тогда, когда слово зародилось и рванулось на язык.

Мне давно не приходилось общаться с несколькими поэтами одновременно, но, как оказалось, навыков я не утратил. Молчать, улыбаться и кивать. Что может быть проще? Богатый опыт прошлых лет позволял мне, кроме всего прочего, улавливать отдельные слова, а иногда и законченные вопросы, чтобы понять хотя бы приблизительно, чего же от меня хотят и для чего они затащили меня в тратторию, да ещё и угощают.

Если коротко, то в жизнь поэтов в Мендеха, которая и раньше не была роскошной, скатилась до состояния нищеты. Часть меценатов, которые поддерживали поэтические сообщества, разъехалось из города, часть нашла себе другие интересы. Стихотворцы остались без гроша за душой. Большинство из них не умели ничего другого, кроме как писать стихи и читать их вслух. Ну, в самом деле, не идти же на службу, когда в тебе скрыт великий талант? Поэты загрустили, а потом тоже потянулись из города. Правда, некоторые из них, сумевшие в своё время пристроиться к наиболее щедрым меценатам, наподобие Огнена Стречковича, умудрились отложить небольшие суммы, позволившие им надеяться, что они переждут упадок поэтического слова в Мендеха. Но рано или поздно заканчиваются любые накопления. Поэтому Карло Манчини, Алехандро ди Ленцо и Пейре де Альверинья оказались в Сальгареде.

[1]Траттория — небольшая харчевня, рассчитанная на желающих быстро перекусить или выпить кружку лёгкого вина.

Глава 5

«Жизнь похожа на реку. Реки часто впадают в моря, но наша река сделала крутой поворот... И никто не может сказать заранее, насколько этот поворот будет значимым в жизни. Иногда ты оказываешься на странной и загадочной дороге, но это вовсе не значит, что она не выведет тебя к нужной цели...»

Грэхам Октавий де Граммон, адмирал Империи, «Воспоминания и мемуары», глава 16-я «Сражение у мыса Лисий Нос»

Расставаясь с поэтами из Мендеха, я чувствовал себя озадаченным донельзя. Правда, за вечер мне удалось вставить не больше десятка слов. Даже когда Алехандро задавал мне вопрос, отвечать на него брался почему-то Карло Манчини. А когда чем-то интересовался Карло, то немедленно вступал в разговор Алехандро ди Ленцо, обрушивая на мою голову водопад ненужных пояснений. Как они с таким подходом умудряются что-либо нужное узнавать, я не представляю. И, тем не менее, я выхватил несколько словосочетаний и фраз, которые позволили хоть как-то логически обосновать манёвры поэтов.

Понимая, что сбережения уже на исходе, они покинули Мендеха в поисках другого города, в котором смогли бы прокормиться, сочиняя стихи. Несколько небольших городков к востоку и югу от Мендеха были сразу отметены, как безнадёжные. По мнению Карло, там жили исключительно мужланы, не понимающие ни бельмеса в возвышенном искусстве стихосложения. Была, конечно, мысль отправиться в богатую и шумную Кумберру на берег Междуземного моря, но поездка туда отняла бы слишком много времени и денег. Северную столицу Империи и жемчужину искусства и культуры тоже отбросили — его высокопреосвященство Ферондо ди Тракатто, кардинал Вальяверде, запретил на подвластных ему землях чтение стихов вслух. Сочинять поэтам разрешалось, они могли записывать строки на бумаге и даже издавать, но не произносить ни единой. Я прекрасно понимал его высокопреосвященство. Тот, кто видел и пережил кровавую резню под воздействием poetica exhalation, тот не захочет повторения. В столицу Империи, славный город Альказар-дю-Реал, поэты тоже не рискнули появляться. Не так это просто. Всяк, кто не служит Его Императорскому Величеству или не состоит на службе в министерствах и ведомствах Империи, должен очень убедительно доказать, что имеет право на посещение столицы. Оставалась только Сальгареда.

Прибыли они по реке — по полноводной Сегура-да-Селья, выкупив три места на барже, как много лет назад мы с Ансельмом добирались в Медеха, скучая на палубе между тюками с шерстью и бочками с солониной.

Несмотря на то, что прибытие водным путём в церковных книгах, всегда почиталось за добрый знак, троица поэтов ничего хорошего для себя не обнаружила. Никто не бросился, сломя голову, приглашать их осчастливить публику стихами. Никто не торопился осыпать их водопадом золотых дублонов. Не было толпы восторженных поклонников, которые бы шептали с замиранием сердца «Ах, это тот самый Карло Манчини, чью книгу я мечтал приобрести всю свою жизнь!» или «Неужели это тот самый Алехандро ди Ленцо, я наконец-то услышу его чарующие строки, а, значит, жизнь прожита не зря!» Ну, или нечто подобное, о чём в душе мечтает каждый литератор, даже если никогда не признается.

Поэты окунулись в пустоту. Будто три сапожника приплыли на барже, а не три мастера изысканной словесности. Они сняли одну комнату на троих. Деньги ещё оставались, но бережливость восторжествовала. Утром отправились искать место при дворе какого-нибудь мецената и... не нашли. Начали разыскивать местных поэтов и натолкнулись на нежелание общаться. Тут я не удивился совершенно, вспомнив, как эта троица принимала в Мендеха нас с Ансельмом, сколько презрения выказали нам, как издевались, пытаясь выставить нас бездарями и недоучками. Наверное, мироздание имеет свойство возвращать твои поступки. Вот и не нашлось в Сальгареде желающих принять троицу в большую дружную семью зажиточных поэтов. И тут они повстречали меня.

Конечно, я мог бы сказать, мол, горжусь тем, что от меня тройка поэтов не узнала ничего. Но это было бы неправдой. Они не получили никаких сведений исключительно из-за собственной бестолковости. Как можно услышать ответ, если не пытаешься его слушать? Они благополучно проговорили друг с другом весь вечер. Если точнее, даже не друг с другом, а каждый сам по себе. Три монолога. Мне даже смешно стало — как они проводили время на барже?

Есть такая птица. Обитает в жарких лесах на юго-востоке материка. Похожа на курицу, только оперение ярче и хвост переливается всеми цветами радуги. Называется глухарём. Почему? Да очень просто. Когда у глухарей наступает брачный сезон, они начинают петь перед своими дамами-глухарками. Или как там они правильно называются? Вот несколько петухов-глухарей собираются на поляне и поют. А курочки-глухарки должны внимательно прислушиваться к песням ухажёров и выбрать лучшего. Того, у кого самая красивая песня, или того, кто громче всех поёт, или того, кто способен петь несколько часов кряду. Но самое любопытное, что глухарь, когда поёт, распустив прекраснейший хвост, не слышит ничего. Вот совсем ничего. Ни голосов соперников, ни дамы сердца, ни подкрадывающихся врагов. На них и охотятся так — подходят сзади, пока глухарь поёт, и бьют дубинкой из бамбука по голове.

Так вот. Зачастую поэт — это тот же глухарь. Слышит только себя. Имел несчастье лицезреть противоречия в дружном гадючнике стихотворцев в Вальяверде. Поэтому с большим трудом могу представить, как три поэта толкаются локтями в ограниченном пространстве — далеко не бесконечная палуба баржи — и не вцепились друг другу в глотки. Но они добрались в Сальгареду. Живые и даже здоровые. Терзали меня весь вечер расспросами.

Откуда-то взялось мнение, что здесь, в промышленном центре Империи замышляют нечто, что совершит переворот в литературной жизни державы. Что именно, не знает никто, но каждый поэт считает, что должен успеть первым запрыгнуть в этот самобеглый дилижанс, а остальные пусть висят на подножке и цепляются сзади за багаж.

Если бы я даже получил возможность ответить на их вопросы, то вряд ли я смог бы удовлетворить любопытство поэтов. Сказывается отрешённость от местной литературной жизни. В самом деле, я получал гораздо больше удовольствия от того, что пишу роман, чем от беготни со стихами по меценатам или в поисках свободной площадки для выступления. Даже не могу сказать — есть ли они сейчас? Таким образом, расстались мы каждый при своём интересе. Они вдоволь наговорились, хотя и не узнали ничего нового. Я поужинал за чужой счёт и тем самым сберёг несколько монет, которые мне ещё пригодятся.

Сказав напоследок, что остановились в гостинице «Орёл семнадцатого легиона» и всегда будут рады видеть меня, поэты ушли, выкрикивая на всю улицу стихи. Я постоял немного, наслаждаясь прохладой осенней ночи, и тоже отправился домой.

Жизнь на улицах Сальгареды бурлила и била ключом. Бродячие музыканты старались изо всех сил. На перекрёстке группа лицедеев жонглировала факелами. Распугивая прохожих, скакали пролётки с подвыпившими компаниями. Из одного экипажа хорошенькая дама в чёрной полумаске швыряла в толпу цветы, а её спутник весьма недурно играл на лютне и пел что-то из Базиля де Венсенн. Что ж, иногда встречаются люди с утончённым вкусом, с которыми хотелось бы поговорить о стихах и литературе в целом.

Свернув в подворотню, ведущую к входу в мой дом, я почуял неладное. У меня такое бывает. Редко, но бывает. Внутренний голос подсказывает: «Не ходи в этот переулок! Обойди его!» К сожалению, иного пути домой, кроме как через эту подворотню, у меня не было. Не по стене же карабкаться, чтобы залезть в окно?

Значит, нужно быть готовым ко всякого рода неожиданностям.

Я наклонился и вытащил из-за голенища кинжал, взял его обратным хватом, прижимая клинок к предплечью. Проверил — легко ли выходит из ножен шпага. И только после этого шагнул в подворотню.

После освещённой улицы там царила тьма, хоть глаз выколи. Шевеление я услыхал, а не увидел. Скрипнула кожаная перевязь. Этот звук я не спутаю ни с чем.

— Господин Квентин де Грие? — послышалось из темноты.

Неожиданно... Обычно грабители не называют по имени. Им всё равно, чьё золото прикарманить. А вот наёмные убийцы как раз называют. Им платят не за безымянный труп, а за труп конкретного человека. Например, господина Квентина де Грие. Я медленно и осторожно, стараясь действовать бесшумно, потащил шпагу из ножен.

Неожиданно вспыхнул фонарь. Из тех, что с заслонкой. Одна унция слизи аксолотля и стеклянная колба. Получаем фонарь, который не греется и не дымит. Надёжная светонепроницаемая шторка делает его потайным. Захотел — прикрыл и нет света. Захотел — одно движение и всё вокруг заливает яркий свет. Для обычных людей, правда, дороговато, но...

В освещённый круг шагнул высокий мужчина в плаще кардинальской гвардии. Руки он держал на виду. Наверное, чтобы успокоить меня.

— Я — Гильём де Фламо. Лейтенант гвардии его высокопреосвященства! — Мой собеседник кивнул на бант, украшавший его левое плечо. — У меня есть приказ: проводить вас во дворец его высокопреосвященства.

С каждым днём жизнь удивляет меня всё сильнее и сильнее. Зачем я мог понадобиться кардиналу Сальгареды? Хорошо помню ту удивительную ночь, когда играл в «Битву королей»[1] с его высокопреосвященством, кардиналом Вальяверде Ферондо ди Тракатто. Наша партия сопровождалась весьма любопытной и поучительной беседой, после которой я очень сильно зауважал кардинала. А что мне предложит кардинал Сальгареды? Игру в мяч? Послушать лютневую музыку? Поговорить о котах? Я слышал, он большой любитель мяукающих пушистых зверей. А вдруг, я в чём-то провинился? Неосторожное слово... Да нет же! За всё время жизни в Сальгареде я не говорил о религии и, уж тем более, о церковных иерархах ни с одним человеком. А вдруг Жоффрей де Нуар состряпал донос на меня? Он достаточно мелочный и отвратный человечишко, чтобы потратить время на клевету и ложный оговор.

— Я арестован, господин де Фламо? — вкрадчиво поинтересовался я, отпуская рукоять шпаги. Какой смысл сопротивляться, если в подворотне не меньше пяти гвардейцев? Ну, предположим, я успею заколоть одного. Возможно, двоих. Но моё положение от этого вряд ли улучшится.

— Нет, что вы! — покачал головой лейтенант. — Мы здесь для того, чтобы передать вам приглашение его высокопреосвященства и проводить, обеспечив тем самым безопасность. Ночной город. Мало ли что случается на улицах?

Так я и поверил. Конвой обычно так и говорит — проводить и обеспечить безопасность. Но если ты не соглашаешься, то тебя проводят силой. Ни генерал-губернатор, ни кардинал не станут дожидаться, когда у тебя появится настроение, чтобы с ними поговорить. Настроение это для очень богатых и очень знатных. Люди попроще — пускай даже и дворяне — должны исполнять незамедлительно их прихоти.

Я улыбнулся, со щелчком вернул шпагу в ножны. Сунул кинжал за голенище.

— Ведите меня, господин де Фламо!

Гвардеец с фонарём пошёл вперёд, освещая дорогу. За ним мы с лейтенантом. Позади ещё трое — молчаливые и суровые.

Если бы я решил посетить кардинала самостоятельно, я выбрал бы путь по освещённым и многолюдным улицам, но гвардейцы знали самую короткую дорогу по узким извилистым переулкам, где, в самом деле, бродить в одиночку весьма опасно даже для вооружённого и умеющего за себя постоять человека. Нарваться на грабителей проще простого. Но полудюжина опытных бойцов со шпагами и, возможно, пистолетами миновала все закоулки беспрепятственно. Хотя пару раз мне казалось, что я слышу негромкое покашливание из темноты, а один раз наше появление сопроводил аккомпанемент десятка топающих прочь башмаков.

На третьем мостике через сточную канаву и понял, что окончательно утратил ориентацию и, чтобы выбраться домой, буду вынужден просить помощи. Если, конечно, меня отпустят. Мало ли что на уме у его высокопреосвященства?

Если резиденцию Ферондо ди Тракатто окружал красивый и ухоженный парк, то обиталище Угга фон Ригаут, здешнего кардинала, напоминало тюрьму. Высокий каменный забор со стальными шипами по верхней кромке окружал высокое серое здание, похожее на прибрежный утёс. Узкие окна забраны частыми решётками даже на верхних этажах. Никакой лепнины, консолей, накладок, рустов и прочей красоты, придающей строениям парадный вид. Нет. Серые гладкие стены, по которым забраться можно, только если тебе сверху сбросят верёвочную лестницу.

На высоком крыльце со ступенями из гранита цвета запекшейся крови скучали пятеро гвардейцев с протазанами и сержант. Увидев лейтенанта де Фламо, они вытянулись «во фрунт» и отсалютовали оружием. Сержант открыл тяжёлую дверь, способную выдержать удар тарана.

— Прошу понять меня правильно, господин де Грие, — учтиво произнёс лейтенант, когда мы оказались в простором вестибюле. — Сдайте оружие. Оно будет возвращено вам в целости и сохранности по окончании аудиенции.

Я пожал плечами. В конце концов, а чего я добьюсь, если начну возмущаться и требовать особого подхода. Появившийся как по волшебству молодой священник принял у меня шпагу и кинжал. Остиарий[2], если судить по покрою коричневой сутаны и чёрной фашье[3].

— Больше ничего нет. Слово дворянина.

— Я верю вам. Пойдёмте.

Он снова повёл меня тайными путями, избегая широких парадных лестниц и сворачивая на узкие для прислуги, отворяя неприметные двери, сворачивая в тёмные коридоры. Хотелось верить, что просто короткая дорога, а не попытка запутать меня. Кое-где попадалась охрана — гвардейцы в кирасах и с протазанами. В тесных помещениях это, в самом деле, надёжнее, чем шпага.

Неожиданно лейтенант остановился перед тёмной дверью без резьбы и прочих украшений. Два охранника щёлкнули при виде его каблуками и расправили плечи. Де Фламо постучал, выждал несколько мгновений и вошёл.

Я стоял, покорно ожидая приглашения. Гвардейцы пожирали меня глазами. Левый дёргал усом, как будто у него чесался нос. Наконец лейтенант появился.

— Прошу за мной.

Мы ступили через порог и оказались в кабинете его высокопреосвященства.

Здесь всё было пропитано духом аскетизма и, должен признаться, неплохого вкуса.

Дубовая мебель — стол, несколько стульев, пюпитр, этажерка с книгами. На стенах чёрные шпалеры с тиснёным рисунком. Синие с красным шитьём тяжёлые портьеры прикрывали окно. Десятка полтора толстых белых свечей горели, освещая комнату подобно солнцу в погожий день.

Его высокопреосвященство сидел за столом, покусывая гусиное перо. Он что-то писал. Судя по раскрытым книгам, лежавшим тут же, какую-то научную теософскую работу или трактат. У правого локтя кардинала прямо на столешнице развалился огромный полосатый кот. Пожалуй, крупнее моего Теодора, что само по себе удивительно. Этот котяра наверняка был вожаком стаи — ещё шестеро лежали на полу, у ног, точнее, у края алой мантии кардинала. Но право забираться на стол сохранялось лишь за одним.

— Господин Квентин де Грие! — громко доложил лейтенант.

Его высокопреосвященство, Угг фон Ригаут, наследный барон Вольфеймский, кардинал Сальгареды и протопресвитер[4] Священной Императорской коллегии кардиналов, поморщился от громкого звука. От Ферондо ди Тракатто он отличался очень сильно. Как белокожий пшичинец от смуглого жителя юга, как сокол от голубя, как щука от карпа.

Ферондо ди Тракатто был невысоким, пухленьким, с седой остроконечной бородкой и вкрадчивым голосом. Он любил посмеяться, поддерживал многих стихотворцев и даже сам писал мадригалы, что не помешало ему железной рукой навести порядок в стане поэтов после отвратительного происшествия в зале Йохана Вануковича.

Тощий и рослый Угг фон Ригаут гладко брил щёки и подбородок, оставляя под носом небольшие усы. Как мне рассказывали жители Сальгареды, его никто не видел улыбающимся или смеющимся, а литургию в Соборе Святого Яго он служил голосом, напоминающим скрип клинка по точильному камню.

Объединяла этих двух высших иерархов церкви только алая мантия и кардинальская биретта[5]. Правда, сейчас Угг фон Ригаут сидел в повседневном красном пилеолусе — полукруглой шапочке, прикрывающей тонзуру.

— Добрый вечер, господин де Грие, — проскрипел хозяин кабинета.

— Счастлив лицезреть ваше высокопреосвященство! — соврал я, кланяясь как можно изысканнее.

Он оказался более проницательным, чем можно было предположить.

— Оставьте эти глупости. Присядьте и выслушайте! — кардинал кивнул на стул перед ним, но по другую строну стола. — А ты, дружище, можешь идти! Подожди в коридоре! — Добавил он для лейтенанта.

Гвардеец повиновался.

Я нерешительно шагнул к стулу, а потом решил: «А будь, что будет!» В конце концов, Ферондо ди Тракатто играл со мной в «Битву королей». Почему бы этому кардиналу не предложить какое-то развлечение? Я уселся, закинул ногу за ногу.

— Господин де Грие, — не стал ходить вокруг да около кардинал, — вы же поэт?

Неожиданно. Хотя... Члены коллегии общаются между собой. Почему бы им в разговоре не вспомнить обо мне?

— Мне доводилось подбирать слова к словам и рифмовать концы строк. Кое-кому даже нравилось то, что получалось в итоге.

— Господин ди Тракатто рассказывал, как вы издевались над поэтами, у которых выходили не самые лучшие стихи.

Ну, так и есть. Это всё кардинал из Вальяверде разболтал.

— Приходилось, не скрою. Только я не стал бы называть этих виршеплётов поэтами.

— Об этом я тоже знаю... — Угг фон Ригаут смотрел внимательно и цепко. — Вы смеялись над их ошибками. Вы презирали их. Называли графоманами...

— Рифмоплётами, — осторожно поправил я.

— А какая разница?

— Никакой. Просто слово менее обидное.

— Вы так думаете? А по мне, не так уж и менее.

— Как будет угодно вашему преосвященству.

Он кивнул.

— А кого вы относите к настоящим поэтам? Не графоманам и не рифмоплётам.

— Вы хотите пример из прошлого или из настоящего?

— Давайте для начала из прошлого.

— Это очень просто! — Я не задумался ни на мгновение. — Теофил де Шато-Бонеми, Базиль де Венсенн, Рикко Гвенкарло, Сулеймен ибн Фадхи...

— Поэты первого ряда, — согласился кардинал и продолжил. — Юнг фон Бекк, Николло Спекулатор...

Я не ожидал такой осведомлённости и улыбнулся.

— А из современных? — спросил Угг фон Ригаут.

— Самым сильным поэтом нынешнего века я считаю Ансельма де Турье, — твёрдо ответил я. — Далее следуют Климена де Алие и Малькольм фон Хальтрунг, именованный Солнцеликим. Горан Лежич. Фернан ди Эстра тоже был не плох. К сожалению, все перечисленные мной поэты умерли... Резня в Вальяверде, если вы помните.

— Конечно, помню. А из тех, кто ещё не умер?

— Не знаю... — Я пожал плечами. — Последние несколько лет я отошёл от поэзии.

— И пришли к прозе?

— Откуда вы знаете?

Вот тут я впервые увидел кардинала Сальгареды улыбающимся. Может, я вообще стал первым человеком, удостоенным этого зрелища. Но улыбка возникла лишь на долю мгновения и вновь сменилась каменно-безразличной маской.

— Мне положено знать всё. Вы сейчас пишете роман, то есть прозу, но главные герои там поэты.

Я обречённо кивнул.

— От вас ничего не утаить.

— Господу ведомо всё — и дела, и слова, и мысли. А я — лишь один из скромных служителей его.

— Истинно так, ваше высокопреосвященство.

— То есть вы согласны?

— С чем?

— С тем, что литература — одна из важнейших сторон жизни Империи.

— Трудно возразить. Однако вынужден заметить, литераторы наши... Я имею в виду, литераторы Империи погрязли в дрязгах, спорах, поисках. Кто-то ищет новые формы и методы, доводя их до абсурда, а кто-то крепко держится за традиционные подходы. Настолько крепко, что вместо традиций мы видим косность. И те, и другие, скорее опасны, чем полезны.

Кардинал прищурился.

— А вы далеко не простак, господин де Грие.

— Стараюсь.

— Каким же образом?

— Наблюдаю, размышляю, делаю выводы.

— Тогда вы не будете возражать, если я скажу, что современная литература воспевает уход от бытия, стремиться развлечь, а не воспитывать?

— Не буду.

— А каковы задачи литературы, на ваш взгляд? В идеале, конечно же.

— Вы ждёте от меня честного ответа?

— Скажу больше — я требую его от вас.

— Что ж... Литература должна побуждать читателя задумываться о своей роли в мире, стремиться к совершенствованию, умению понимать мир вокруг себя и себя самого. Вместе с тем она обязана будить добрые чувства, заставлять мыслить. Поэт и прозаик должны думать, что же они говорят читателю.

— А как насчёт любви к Империи и чувстве патриотизма?

— Это обязательно. Если литератор — добрый подданный Его Императорского Величества, он должен отражать это и в своих текстах. А если он это не делает, то почему мы не можем считать его злоумышленником и бунтовщиком? Но понимаете, ваше высокопреосвященство... — Я запнулся, не зная — продолжать ли?

— Смелее, господин де Грие, смелее.

— Понимаете, ваше высокопреосвященство, книги сейчас издаются либо за счёт самих литераторов, либо за счёт меценатов. Таким образом, думают они прежде всего о себе, а не об Империи.

— Разве это правильно?

— Что именно, ваше высокопреосвященство? То, что они думают о себе и собственной выгоде, или то, что литераторы вынуждены или откладывать медяк к медяку для издания книги, или низко кланяться тому, у кого денег куры не клюют? Я допускаю, что есть меценаты, которым дорога Империя, но в этой игре... А литература в современном мире скорее игра, чем серьёзная работа... В этой игре они думают о себе, прежде всего. А поэты с прозаиками так и вовсе бывают озлоблены на державу, хоть это и грех, которая оставляет их один на один с выбором между бедностью и продажностью.

— А если Империя... — Гусиное перо с хрустом переломилось в пальцах кардинала. — А если Империя взяла бы на себя часть забот литераторов? Например, обеспечила бы лояльных и патриотичных возможностью издавать книги за счёт Империи?

Я задумался лишь на мгновение. Ответ давно был готов, осталось его оформить словесно и высказать.

— Я уверен, ваше высокопреосвященство, что Империя в таком случае получила бы целую плеяду прозаиков и поэтов, готовых славить её во всеуслышание.

— Что ж... — Угг фон Ригаут отбросил сломанное перо. — В таком случае хочу предложить вам сотрудничество.

— В какой же области?

— В области книгоиздания. Я решил дать возможность литераторам публиковать свои произведения бесплатно. Пока что за счёт церкви, а не Империи, и в отдельно взятом городе, а именно в Сальгареде, а не в столице. Но мне нужен опытный и верный человек, умеющий оценить достоинства и недостатки литературного текста, как в прозе, так и в стихах. Мне нужны вы, господин Квентин де Грие. Вы готовы послужить Империи таким образом?

— Но я и так служу Империи именно таким образом. Во всяком случае, надеюсь, что служу. Честно и бескорыстно.

— А хотели бы получать жалование за эту службу?

— Хочу, — ответил я совершенно искренне, и пусть считают меня сребролюбцем, но сейчас не время, чтобы давать волю гордости. — Очень хочу.

— Тогда вы не откажетесь стать главным редактором?

Я согласился не раздумывая.

[1]Настольная игра на доске, размеченной чёрными и белыми клетками, похожая на современные нам шахматы.

[2]Остиарий — самый нижний из чинов малого клира.

[3]Фашья — пояс, деталь внелитургичесокого облачения клирика.

[4]Выборная руководящая должность в коллегии кардиналов. На время заседаний глава коллегии и председательствующий на собраниях.

[5]Биретта — кардинальская шапка. Имеет форму квадратного берета.