Рифмоплёт. Турнэ

Глава 1. Гребаный Кузнецов

— Нет уж, подождите!!

Я схватился за ручку входной двери и уперся плечом в стекло.

— Аркадий, вы ведь все сами понимаете… — бурчал усач, пытаясь эту дверь передо мной захлопнуть.

Я впечатался в раму всем телом и уставился прямо в его черные, выпученные глаза. Они слегка расплывались из-за стекла.

— Что я понимаю? — орал я. — Я уже ничего не понимаю!

Усач шумно выдохнул, понимающе взглянул на меня из-под бровей, сведенных домиком, но тут же опомнился. Нахмурился и еще сильнее оперся на дверь. Какое-то время мы боролись в проходе, но силы были наравне. Дверь, хотя и ходила туда-сюда, никому не давалась.

— Прекратите немедленно! — не выдержал усач. — Это немыслимо!!

— А Кузнецову зад лизать — это мыслимо?!

Усач на секунду ослабил хватку и посмотрел на меня в ужасе. Я только усмехнулся, потому что терять мне было уже нечего, и хотел было со всей силы ворваться в кафе, но тут с улицы послышался возмущенный женский голос:

— Чернов!

Я обернулся. Соня смотрела на меня, словно сейчас бросится с подзатыльниками. И я нутром чувствовал, что сторону она выберет не мою…

— Да, дорогая? — улыбнулся я, продолжая бороться за входную дверь.

Соня вздохнула и сложила руки на груди. Кажется, моя ироничная попытка флирта сделала только хуже.

Я резко отпустил ручку, и усач с другой стороны со всего маху налетел на дверь — хлопнуло так, что у кафе задребезжали окна, а стекло в двери чуть не потрескалось. Я увидел через него, как мужик обиженно трет лоб, которым, кажется, стукнулся о деревяшку.

Только я хотел заржать, как ко мне шагнула Соня.

— Что ты творишь?

Тон у нее был все еще возмущенный, но было видно, что она сдерживает улыбку.

— Борюсь за будущее русской литературы!

Соня не удержалась и рассмеялась. Я повернулся к ней и согнул руку, приглашая взять меня под локоть. Она прищурилась, словно изучая подозрительного типа, чуть дернула подбородком и все же просунула свою тонкую руку в голубом кружеве мне под плечо.

— Судя по всему, будущее все еще в опасности.

— Иначе было бы неинтересно.

Мы зашагали к бульвару. Повсюду лежал талый снег, смешанный с грязью. Весна зашла в Москву некрасиво, как-то нехотя, словно мы ее не заслужили. Деревья стояли голые, и только из-за усадебных заборов тянуло чем-то цветочным, будто по периметру щедро напшикали ароматизаторами.

— Даже и не знаю, готовы ли мы к такому взбалмошному спасителю, — Соня театрально взмахнула рукой. — Никаких приличий!

Я украдкой поглядывал на нее. В лучах утреннего солнца она была очаровательна, и вся светилась. Ветер забирался в волнистые волосы, чуть взъерошивая аккуратно собранный пучок. Светлая прядка пружинила у лица. Соня смотрела из-под нее, стоило мне отвести взгляд.

— Постараюсь в следующий раз вести себя скромнее, — примирительно сказал я. — Но, честно говоря, у меня заканчивается терпение. Ни единого концерта, ни одного заведения, которое согласилось бы принять Аркадия Чернова. Ноль публикаций, и публика меня окончательно забыла. Я как прокаженный!

— А Федоров что сказал? — спросила Соня, имея в виду усача.

— Да что он скажет! Как обычно. Сами понимаете, если бы мы могли-с, но вы персона, так сказать, нон-грата, — я дернул плечом. — Кузнецов всех придушил. Мне иногда кажется, что меня обходят даже собаки.

На этих словах нас как раз довольно далеко обошла нервная пара, которая явно куда-то спешила.

— Вот! Видишь? — рассмеялся я.

Соня расхохоталась. Больше всего на свете нравилось ее смешить.

— Но ладно еще я, но ведь выступать нельзя и Маяковскому. Великий поэт сидит пылится, а должен скоро начать собирать стадионы. Иногда я думаю, что если бы мы с ним не познакомились, этого всего вообще бы не случилось…

— Аркадий, вы слишком много на себя берете, — серьезно сказала Соня.

Мы повернули в сторону редакции. В отличие от меня, Софья была вся обложена делами — писала уже для трех газет, вела несколько журналистских расследований и была неутомима в своей стихии. Она даже ходила так, словно ее только что вырвали с важного собрания, — уверенная, со сдержанным жаром внутри, часто дыша, как вспорхнувшая птичка. Казалось, ее сердце бьется чаще, чем у обычных людей, а мысли бегут быстрее, хотя внешне она и держала себя, как английская королева. Вот и теперь мы встретились на прогулку, пока у нее была свободная минута.

Иногда, глядя на Соню, ее красоту и активность, я искренне не понимал, почему она интересуется мной? А иногда сомневался и в этом, хотя мы и виделись уже несколько раз в неделю. За что ей было выбирать Аркадия Чернова, неудачливого поэта, чья звезда, только было взлетевшая, так глупо шлепнулась обратно на землю… И это не говоря о деньгах — я был в долгах, как в шелках.

Соня коснулась моей ладони. У нее была такая нежная рука, что все мысли разом вылетели из моей головы.

— Может, сделаем еще кружок? — взмолился я, когда мы приблизились к «Русской мысли».

— Мне пора. Брюсов и так в последнее время чересчур нервный.

— Это все из-за цензуры.

Соня посмотрела на меня убийственно, и я закусил язык. Я знал, что она переживает из-за запретов. Кузнецов добрался и до редакций, и мое имя внесли в черные списки. Это было несправедливо, унижало и меня, и журналистов, но мы мало что могли сделать против статского советника со связями… Зря я ее уколол.

— У всех свои слабости, верно? — Соня перешла на ледяной тон. — Но перед влиятельным человеком все становятся беспомощными, даже если раньше были бесстрашны.

Я кивал, пока вдруг не понял, что она говорит не о Брюсове. Ладно, кажется, я и правда ее задел. Надо свести все в шутку…

— По-твоему, я недостаточно стараюсь? — услышал я собственный голос. — Ты же знаешь, я все перепробовал, дошло до того, что я лично обиваю пороги забегаловок...

— У Федорова вполне приличное заведение, — Соня сверкнула глазами.

— …что мне, по-тихому убить его и закопать в каком-нибудь лесу? — продолжил свою речь я.

— … а твоим стараниям, — одновременно со мной продолжала Софья, — я оценку не давала.

Мы одновременно замолчали и недовольно посмотрели друг на друга.

— Кажется, Кузнецов добрался и до нашей дружбы, — попробовал пошутить я.

— Такой власти нет ни у кого, — смягчилась она. — Мне пора идти.

Соня быстро пожала мою руку и вошла в здание. Все бы отдал, чтобы сейчас взять ее за руку и увести отсюда… Но я только проводил ее взглядом, чтобы увидеть, как передо мной закрылась очередная дверь.

Я развернулся, вытащил из кармана папироску и зло затопал по брусчатке, чуть не сбив какого-то студента. Я все не мог открыть пачку, поднес ее ко рту и стал тянуть за уголок зубами. Прямо в процессе, с куском бумаги во рту, встретился глазами с проходящим мимо господином в цилиндре. Он взглянул на меня с таким презрительным удивлением, что захотелось в него плюнуть.

Наконец упаковка поддалась, я с облегчением достал папироску, чиркнул спичкой и затянулся. В голову ударило тяжестью, легкие наполнились дымом.

Выпуская изо рта кривые колечки, я побрел, сам не зная куда. Извозчики орали на лошадей, хлестали их кнутами. Дама с зонтиком брезгливо оглядела торговца какими-то железками, а на повороте ее чуть не сбил вонючий мужик в картузе. Грохотали трамваи, и их тяжелые металлические тела криво отражались в витринах и окнах зданий.

Я бросил докуренную папироску под ноги, она покатилась по брусчатке до грязной лужи, где кто-то тут же наступил на нее сапогом. Я долго смотрел на мокрый смятый окурок, пока не услышал знакомый голос. Когда я поднял голову, из пролетки впереди вылезал Давыдов.

Давыдов! Когда же мы виделись в последний раз? Неужели на той злополучной выставке, когда я впервые увидел Кузнецова?

Давыдов поправлял отглаженный костюм и слегка покачивался — видимо, он уже успел выпить. Как опытному светскому льву, ему не нужен был повод для утреннего шампанского. Я даже обрадовался, глядя, как он с элегантностью, свойственной бездомным алкашам, ощупывал свои карманы в поисках мелочи.

— Я заплачу, — улыбнулся ему я и протянул извозчику горсть монет.

Тот, почесав затылок, выбрал нужные и уже взялся было за поводья, но я его остановил. Мне как раз и самому пора было ехать.

Давыдов смотрел на меня с интересом и замешательством.

— Спасибо, молодой человек, — почти членораздельно сказал Давыдов. — Мерси боку!

Он пьяно похлопал меня по плечу, поклонился и зашагал прочь. Я молча смотрел, как он сначала скрывается в толпе, а потом выныривает у забора одной из усадеб.

Он, что, меня не узнал?? До чего же он напился… Я так и замер на месте. Не мог же он и правда меня не узнать? Совсем недавно водил меня по салонам, хвастался перед гостями, как открытием года, экзотической зверушкой.

— Шожь, барин? Трогаемся, али до вечера стоять будем? — окликнул меня извозчик.

Я залез в пролетку и скрестил руки на груди. Сиденье подо мной затряслось, я рассеянно оглядывал проплывающие мимо улицы. Все казалось отвратительным и пустым. Усадеб и приличных господ становилось все меньше, а покосившихся домов — больше. Говоры, крики, вонь, грязь, чумазые курицы, бросающиеся прямо под колеса… Где-то поблизости тоскливо прозвучал фабричный гудок. Поскрипывая, мы выезжали на окраину.

Я взялся за голову и прикрыл глаза. Нет, так больше нельзя. Хотя иногда мне и хотелось уехать к черту на куличики, остепениться в какой-нибудь Рязани, я не создан для тихой и незаметной жизни. Соня была права, мне нужен был продуманный ход, план, находка… Что-то, что привело бы в движение тектонические плиты моей забуксовавшей судьбы. Но что?

Пролетка дернулась и остановилась. Я спрыгнул на землю, угодив прямо в сырой сугроб — кажется, единственный оставшийся на улице, — и заплатил извозчику. Стоило ему отъехать, как передо мной открылась величественная ругань через дорогу. Баба в платке отчитывала щуплого мужика в картузе из-за какого-то тряпья. Громадное голое дерево отбрасывало на пару кривые демонические тени. Мужик запричитал, баба огрела его по голове, и он свалился прямиком в грязь. Диво.

Я тряхнул головой и двинулся в сторону дома. Уже у ворот, просовывая руку, чтобы щелкнуть замком, я подумал: и сколько же я буду сидеть на окраинах? Пока Кузнецов не помрет от старости? Это невыносимая глупость!

Я пробрался через высокую траву, нырнул в полутемный предбанник и забежал на второй этаж, где отстучал по двери привычный ритм: один, два-два, раз-два-три, один.

Через минуту из-за двери громыхнули:

— Голова на месте?

— Пока не на гильотине — буркнул в ответ я.

Дверь распахнулась, и из полутемной квартиры показался Давид Бурлюк. Вся его крупная и мягкая фигура, как пирожное распухшая от слоев одежды, изучала удовлетворенность. Он широко мне улыбнулся.

— Ну наконец-то, Арка!

Мы поприветствовали друг друга, и из комнаты показалась взъерошенная рыжая голова Каменского.

— Вася!

— Арка!

— Как я вам рад, ребята!

— Что, заждался своих Пятниц? — заржал Каменский, намекая, что я теперь — Робинзон Крузо.

— Еще как! Принесли?

— Что, вот так, прямо с порога? — спросил Бурлюк.

Он достал из кармана пиджака несколько тоненьких книжек и торжественно положил мне руку на плечо.

— Именем его величества…

— О господи, — закатил я глаза.

Я выхватил сборники и быстрым движением убрал за пазуху. Бурлюк был моим главным поставщиком книжных новинок.

— Совсем он тут одичал, — усмехнулся Вася.

— Да, а ведь был некогда подающий надежды поэт…

— Ну это уже удар ниже пояса! — оскорбился я.

Мы двинулись в библиотеку и сели за круглый деревянный стол. Повсюду валялись открытые книжки — беспорядок был явно из-за этих двоих.

— А где Волхитин? — спросил я. — В типографии?

— Он уже третий час возится в дальней комнате, — ответил Вася. — Никого не пускает, только безумно поглядывает на нас в перерывах.

— Идейный человек, — добавил Бурлюк. — Отрадная тут у вас атмосфера, не то что в центре. Одна вычурная матерьяльность и коммерсантность.

— Так-то оно так, но если я проведу здесь еще хотя бы неделю, я вздернусь вон на том дереве.

— Аркадий, к чему этот романтизм? — продолжил Бурлюк. — Разве настоящему художнику нужно внешнее поощрение, эти мундирные пуговицы карьериста? У тебя здесь почти персональная резиденция, библиотека...

Я взглянул на Бурлюка трагически. А потом еще раз посмотрел на разбросанные книги, встал и начал собирать их в аккуратные стопочки. За последние пару месяцев Волхитин все-таки приучил меня к строгому порядку, как собаку Павлова.

— Ладно, аскеза сокрушит любого гения, — дипломатично переобулся Бурлюк.

— Кстати, насчет гениев, — сказал я, складывая томики, — а чего Володя не приехал?

Давид и Вася переглянулись. Вася отвернулся и почесал рыжую голову. Давид прищурился на меня своим единственным глазом.

— Ему нездоровится, — тихо сказал он.

— Опять лежит?

— Лежит.

После освобождения дела у Маяковского сначала пошли хорошо — он ходил в бронзе, бегал со свидания и на свидание и очень много писал. Когда начались запреты, он поначалу буйствовал и чуть не нарвался на новый срок. А потом в одночасье затосковал и теперь, кажется, окончательно впал в депрессию.

— Давид, когда вы уже сделаете новый сборник? — сел за стол я. — Нам всем нужен пинок. И публикации наконец!

— Работаем, надеюсь, через четыре месяца уже появится. Это ты у нас пишешь, как завод, простые смертные так быстро не умеют. К тому же, сейчас, как ты знаешь, мы напираем на живопись.

Я тяжело вздохнул, а Бурлюк стал нахваливать авангардные визуальные решения футуристов. Честно говоря, от отчаяния я уже думал начать писать картины, в 1913 году популярна как раз всякая абстракция, но закусил губу. Если я что-то и смогу нарисовать, то только «Черный квадрат». Что, впрочем, неплохая идея! И чего я привязался к этой литературе?! Может, в качестве художника Кузнецов меня не различит??

Чем дольше я слушал восторженный монолог Бурлюка, тем грустнее становился. Я прямо кожей ощущал, насколько подзапылился — словно впал в дрему, отсиживаясь в деревенском доме у безумного аскета-анархиста.

А вот и он! Прерывая монолог Бурлюка и мои мрачные мысли, в комнату вошел Волхитин. Он улыбался. Ни разу еще не видел его настолько довольным. Даже его лысина радостно поблескивала на солнце, хило пробивавшемся сквозь занавешенные мешковиной окна. Волхитину шло быть счастливым — это добавляло его угрюмо-спартанской внешности что-то трогательное.

Миша рассеянно меня поприветствовал и повел нас вглубь квартиры, чуть ли не таща за рукава. У последней комнаты он отдернул темную тряпку, которая уже пару недель висела на дверном косяке. И торжественно показал внутрь, как антрепренер.

Посреди книжных полок, на разбросанных по полу газетах стояла загадочная конструкция — к деревянному ящику с серо-бурой массой, отдаленно напоминавшей холодец, были прикручены сложенные как сэндвич доски. Из них торчали ржавые болты, а с другой стороны ящика виднелись жестяные банки с мутной водой.

— Прошу! — Волхитин махнул рукой в сторону монстра.

Миша посмотрел на нас лихорадочно горящими глазами, и явно ожидал реакции. Мы же молча уставились на конструкцию. Первым очнулся Каменский.

— Вот это да-а, — присвистнул он и озадаченно взглянул на Мишу.

Бурлюк прыснул и почесал затылок, чтобы замаскировать смешок. Я осматривал ящики и доски, пытаясь сообразить, что это вообще такое.

— Ай, всему вас надо учить, — заворчал Волхитин.

Продолжая бубнить, он взял с пола желтоватую листовку, аккуратно положил ее на поверхность «холодца» и провел по листку ладонью. Когда бумага слегка пропиталась, он резко отдернул ее и положил на ее место чистый лист. Прижал досками, подождал немного, поглядывая на нас, и снял листок. Тот слегка смялся, по краям появились мутные потеки, а по центру — продолговатые, прерывистые серые кляксы.

Миша широко улыбнулся, подняв свое творение, как ребенок, который показывает родителям картинку.

Мы продолжали молча смотреть на него, как три вола.

— Гектограф! — не выдержал Миша и замахал бумагой.

— Ааааа…

— Ооо…

Мы изо всех сил постарались изобразить волнение и восторг. Получалось так себе, но Мише, кажется, этого было достаточно. Он протянул мне лист.

— Миша, ты в курсе, что такое тест Роршаха? — улыбнулся я, вглядываясь в кляксы.

— Это кто-то из леворадикалов?

— Почти. Я к тому, что буквы не очень хорошо читаются…

— Это пока! — Миша выхватил у меня листок. — Доработаю желатин, может, побольше глицерина нужно… Главное — принцип!

Он снова стал возиться с монстром и вскоре получил еще более убогий лист — текст съехал вбок, а пятна по углам откровенно напоминали засохший жир.

— Может, подложить что-то под левый угол? — участливо спросил Каменский.

Волхитин закивал и стал двигать туда сюда доски, зачем-то вытер тряпкой подрагивающий студень, а потом встал перед конструкцией и упер руки в бока.

— Так выглядит революция, — сказал он, не отрывая взгляд от «холодца». — Это раньше мы зависели от производителей и коммерсантов, а теперь каждый сможет печатать хоть у себя дома. Демократизация производства.

На студень приземлилась жирная муха. Она увязла ножками в желатине и, казалось, жалобно на нас посмотрела.

Мы с Васей переглянулись.

— Большая работа… — прокомментировал Каменский.

Я пихнул его локтем, а Вася пожал плечами, мол, я что ли знаю, что говорить? Волхитин, потирая одну ладонь другой, задумчиво глядел на доски, а Бурлюк, заметив муху, как кот, подскочил к холодцу и быстрым движением вогнал в него пальцы.

У Волхитина аж вена вздулась на лбу.

— Ты что творишь?! — заорал он на Давида.

Тот с улыбкой достал муху и поднял ее вверх. Его пальцы, зажимающие насекомое, были все перепачканы желатином.

— Это же станок, еб твою за ногу!! — заорал Волхитин и стал отпихивать Бурлюка от студня.

Где-то я это уже видел… И вдруг вспомнил, как Миша крыл благим матом Бурлюка, когда тот напортачил у него в типографии. Мы тогда печатали листовки в защиту Маяка. Да уж, история действительно повторяется дважды: сначала как трагедия, потом как фарс…

На этот раз Давид активно включился в спор и тоже орал на оппонента:

— Да я спас твой станок!!

— Богема, б…ть! — сокрушался Волхитин.

— Сам ты богема!!

Вася как-то в миг раскраснелся, как будто его нагрели изнутри паром, и во весь голос заржал. Волхитин с Бурлюком орали друг на друга, а я, закатив глаза, вышел в другую комнату. Сел на стул, угрюмо посмотрел вокруг, и тут вспомнил о сборниках, которые принес Давид.

Я стал перебирать стопочку. Что тут у нас…

— Самое свежее, — прокомментировал из-за спины Вася, который тоже решил оставить голубков наедине.

Он сел напротив, а я посмотрел на одну из обложек, нахмурился и повернул книгу к Каменскому.

— «Громокипящий кубок»?

— Тебе стоит получше с ней ознакомиться. Северянин превзошел всех. Уже несколько переизданий. Там еще выписка с рецензиями.

Я открыл книжечку и пробежался глазами по записке. Блок писал, что Северянин — это свежий талант, Брюсов называл его истинным поэтом, Сологуб намекал, что у нас появился новый модный автор. Я перевернул страницу.

«Очам души твоей — сиренью упоенье

И литургия — гимн жасминовым ночам;

Все — все, что дорого, что будит вдохновенье, —

Души твоей очам!».

Нуу, не знаю. Северянин никогда мне не нравился, помню только, что у него были стихи про ананасы в шампанском, его концерты любили гимназистки и что…

И тут меня осенило.

Точно!! В 1913 году Северянин вместе с Маяковским и компанией поехали в концертный тур по России. Эта поездка сделала футуристом известными, дико популярными поэтами. А еще принесла им кучу денег. Вот!! Вот что спасет меня! Вот куда мне нужно! Лапы Кузнецова вряд ли дотянутся до регионов, а если и дотянутся, надзора там меньше… Нам точно будет, где развернуться.

— Вася! — я так громко крикнул, что Каменский дернулся. — Нам срочно нужно к Северянину!

Он приподнял бровь.

— Зачем это? Мы даже не знакомы.

— Значит, надо знакомиться!

— Занимательная идея, — ответил Вася, задумчиво глядя в потолок. — Но для такого дела нам нужно в Петербург. Северянин там живет.

— Аркадий, ты чего орешь? — показался в дверном проеме Волхитин.

— Миша, — я счастливо на него посмотрел, — я съезжаю!!!

Глава 2. Северянин

В Петербурге было пасмурно. Солнце иногда боролось с облаками и просвечивало сквозь них на пару секунд, но в основном проигрывало. Зато вполне успешно в мою голову прорывались воспоминания. Еще на подъезде к городу, разглядывая раскисшие от ночного дождя дороги, по которым лошади тащили разболтанные телеги, я сжался всем телом от захватывающего дежа вю. Всего несколько месяцев назад я очнулся в этом странном мире, а казалось, что прошло уже не меньше десятилетия — теперь у меня было свое дело, друзья и даже враги.

Впрочем, сейчас я был без всего этого, снова один на один с причудливой идеей по выживанию в этой эпохе. Футуристы поехать не смогли — открывали выставку. Как я ни уговаривал Бурлюка, он ни в какую не соглашался, ссылаясь на народную мудрость: куй, пока горячо. Маяковский только перевернулся на другой бок, когда я попробовал подбить и его. А еще, что-то мне подсказывает, дело было не только в депрессии — не очень он хотел ехать к более известному поэту, чем он сам, да еще и декаденту.

Теперь у меня было двенадцать часов, чтобы разобраться во всем самому — встретиться с Северяниным (благо у него сегодня как раз было выступление), договориться о совместном турнэ и рвануть обратно в Москву ночным рейсом. А потом — наконец-то движение, дорога, выступления, деньги и долгожданная свобода! Еще из школьной программы помнил, что Северянин отзывался о Маяковском как о гении, так что мне оставалось всего-ничего — немного ускорить их знакомство.

Я почти вприпрыжку двинулся к зданию вокзала, танцевальными движениями огибая пассажиров с тюками и улыбаясь дамам и тетушкам, чинно шествующим в вагоны первого класса. Солнце как раз побороло серую хтонь и грело, обливая толпу светом. Как же жизнь была хороша!

Довольный и воодушевленный, я болтался по городу до самого вечера. Погулял в центре и у дома, в котором когда-то снимал комнату — ровно ничего не изменилось. Те же грязь, суета и копоть. Заглянул на кофе в «Бродячую собаку». В подвале было непривычно тихо, только несколько человек, по виду светские завсегдатаи, спорили о чем-то в дальнем углу, и томная дама в перчатках читала у буфета.

Наконец, без четверти восемь, я подошел к краснокирпичной громадине Тенишевского училища, где Северянин давал концерт. У особняка, в прозрачном вечернем воздухе толпились курсистки в белых передниках, дамы, скрытые томными вуалями, женщины с бледными руками и темными воротниками… Мужчины тоже были, но женский пол преобладал — Северянина они явно любили.

У входа, подозрительно озираясь и вжав голову в плечи, меня ждал Макар — таинственный перекупщик, которого каким-то образом нашел Каменский. Все места в зале были распроданы за несколько недель, так что Макар был моим спасением. Когда мы поравнялись, он демонстративно смотрел перед собой. Я сунул ему деньги, а Макар, не опуская взгляда, незаметным движением передал мне мятый билет и исчез в толпе.

Я так и не понял, к чему нужна была такая скрытность… Пока не столкнулся со швейцаром, пропускающим публику через высокие дубовые двери. Он задержался взглядом на билете и прищурился. Я последовал его примеру и вдруг понял, почему Макар так переживал — билет, видимо, был поддельный. Буквы чуть расплывались и выглядели не очень уверенно. Швейцар смерил меня взглядом, снова посмотрел на билет, чуть наклонил голову с тяжелым подбородком… И все-таки положил свою ладонь в перчатке на ручку двери.

Я облегченно выдохнул и шагнул в фойе. Там толпа была еще гуще, стоял гул и хохот, пахло духами, табаком и женской косметикой, чем-то лавандовым… В воздухе витало лихорадочное настроение, предвкушение, как перед началом праздника, когда все вот-вот усядутся за стол. Дышать было почти невозможно, хотя окна под потолок были распахнуты — слишком много людей. Все шумели, как взбешеный рой, и я с трудом протискивался сквозь толпу.

— Потратила последние деньги! Месяц на хлебе и воде, — сокрушалась какая-то курсистка, прижимая к груди сборничек Северянина.

— Оно того стоит! — экзальтированно отвечала ее подруга. — Вживую услышать… Самого…

Надо сказать, восторги по поводу поэта напоминали сектантские. Глаза поблескивали у молодых девушек, и у светских дам старой закалки. Обсуждали поэтическое дарование, вкус и возвышенность, а сами стреляли глазами по сторонам в шальной надежде углядеть своего героя. Настоящий рок-концерт, если не считать, что все одеты, как в водевиле — ну, как я себе его когда-то представлял…

Мужчины, нервно оглядываясь по сторонам или задирая носы, называли Северянина сиропным поэтом для барышень, но явно завидовали успеху. Глядя на них, я, кажется, понял, откуда взялись все эти безумные слухи, обоснованные и не очень. Что только не говорили про модного поэта: что он переболел чумой в Маньчжурии, принимал ванны с шампанским, пел в опере, был потомком французской аристократии, устраивал дома оргии… Северянин был мифом при жизни.

Все это, конечно, ни в какое сравнение ни шло с выступлениями моей шайки футуристов, хотя мы и были популярны. Эгофутурист Северянин, как он сам себя называл, стоял отдельно от всех литературных течений, возвышаясь над ними и, честно говоря, с ним так и хотелось съездить в совместный тур, чтобы поднабрать веса.

Из угла фойе послышался крик:

— Дамы и господа, просим в зал! Выступление начнется через несколько минут!

Толпа оживилась и, уплотняясь, стала стекаться к дверям. Я с тревогой поглядывал на девушек в корсетах — и явно не хватало кислорода. Сам я тоже ускорил шаг — слишком уж заразительным было всеобщее предвкушение и любопытство.

Зал оказался просторным и помпезным, мест на пятьсот, с деревянными панелями на стенах, рядами стульев с бархатными спинками и нарядными люстрами в глубине потолка. Курсистки сразу же оккупировали первые ряды, мужчины без пар, скрестив руки, выстроились у стен, прямо как мальчики на школьной дискотеке, и недовольно поглядывали на пустую сцену. Я занял стул в одном из рядов поближе к сцене, как раз между двумя взволнованными дамами. Они обмахивались веерами, приятно обдувая заодно и меня.

Когда зал наконец заполнился, свет медленно погас. В темноте постепенно стихали разговоры и перешептывания, и под конец стало настолько тихо, что, казалось, было слышно, как бешено стучат сердца курсисток. Веера возле меня шумно разрезали воздух. Вшшшшух. Вшшшшшух. Все завороженно смотрели на освещенную сцену, где не было ничего, кроме деревянного табурета, белой салфетки и кувшина с водой.

И вдруг зал просто взорвался аплодисментами, словно кто-то пальнул в стаю птиц, и та шумно взлетела. Я даже толком не успел среагировать — на сцене все еще было пусто. Только через секунду я понял, что овациями встречали глянцевый ботинок, мелькнувший было из-за кулис.

Ботинок показался еще раз, за ним — нога, и вот Игорь Северянин уже мягко шагал по сцене, не глядя на публику. Та бесновалась, соревнуясь в громкости аплодисментов, все буквально отбивали себе ладони, ахали и охали. Женщина слева вскочила, тут же опомнилась и села назад, но на самый краешек стула, готовая вот-вот снова вспорхнуть.

Северянин выглядел один в один как Оскар Уайльд — округлое вытянутое лицо, уложенные волной темные волосы, длинный нос, слегка отрешенный взгляд и неуловимое эстетство в каждом движении. Он был тотальным антиподом Бурлюка, Каменского и Маяковского. Те выпрыгивали на сцену разукрашенные, лохматые, безумные, а он держался нарочито элегантно в своем отглаженном фраке с белоснежным галстуком, подвязанным в симметричный узел. В руке он держал лилию.

Публика наконец замолчала — почти святотатственно, как в церкви.

Северянин осмотрел зал, выдержал длинную паузу, свел домиком тяжелые брови и… запел с отчетливым французским акцентом.

— Дееееень алосиииииииз. Лимонолииииистный лес. Драприииит стволыыыы в тумааааааанную тунииииику.

Он смотрел невозмутимо куда-то вверх, в дальную точку под потолок.

— Я в глуууууушь идууууу, под оооааасени berceuse…

Все это выглядело довольно… странно. Публика сидела, как загипнотизированная, хотя еще недавно они, по словам Бурлюка, давились от смеха и приходили на концерты Северянина, как на стендап. Теперь же пахло мистическим откровением, но из-за нелепого французского акцента, манерных взмахов руками и голоса, который прыгал по разным регистрам, все это приобретало комичный оттенок. Словно нервный, но сильно возомнивший о себе подросток, переодевшись в родительский костюм, пытался впечатлить одноклассников… И ему это, как ни странно, удавалось! А все-таки, как?

— Всеее по-стааарому, сказа-ала не-ежно, — тянул нараспев Северянин, — Всууе по-стааарому… Но смотрел я в оооочи безнадееежно…

Минуте на тридцатой я стал ерзать. Еще минут через десять — а может, и двадцать? Время тянулось, как жвачка, — на меня стали недовольно поглядывать дамы по обе стороны. Я шумно выдохнул и растекся по стулу.

Северянин впал в транс. Он раскачивался в такт словам, взмахивал лилией, прикрывал глаза, улетая в далекие дали… Отчаянно захотелось к назад к моим варварам-футуристам — бить бутылки, швыряться краской в гостей и делать всякую несусветицу. Что угодно, лишь бы без этой манерной театральщины!

Наконец, выступление закончилось. Северянин поклонился и быстро исчез за кулисами, пока на сцену отовсюду летели черные розы. Люди бешено аплодировали и вскакивали с мест, какая-то дама упала в обморок. Овации все длились и длились, а поэт так и не вышел на бис, чем, кажется, только сильнее влюбил в себя публику.

Я кое-как пробрался через обезумевших зрительниц к концу ряда — простите, извините, пожалуйста, мне нужно… И двинулся в сторону кулис, где уже столпились фанатки.

С десяток девушек стояли вплотную к тяжелой занавеске, из-за которой тоже виднелись шляпки, веера и аккуратно уложенные волосы с вплетенными в них цветами. Даже если у меня и получилось бы перехитрить группку у занавески и просочиться поближе, дамы, занявшие первые места в очереди, выглядели так, словно готовы простоять здесь до рассвета.

— Прощу прощения, а как долго обычно движется очередь? — спросил я у раскрасневшейся леди по правую руку.

— Как повезет, — ответила она, не отрывая взгляда от занавески, — иногда вовсе никого не принимает, а порой можно простоять и до часу времени.

Да уж, не ожидал я такого ажиотажа, не ожидал… Попробуем по-другому.

— А Северянин принимает лично? Или есть какой-то… распределитель или секретарь?

— Лично, — Дама так и не оторвала взгляд от занавески. — Сверх того, он проводит свидания для поклонников и у себя. Принимает по расписанию.

— Это как?

Дама фыркнула, словно я был беспросветным неучем.

— По средам и пятницам.

— А вы не подскажите…

— Посмотрите объявление у входа, — раздраженно прервала она меня.

Дама вытянула голову, чтобы было получше видно, всем видом показывая, что я ее утомил. А мне большего и не надо было — я буркнул благодарности, развернулся и практически побежал к выходу из зала, преодолел фойе, где продолжал группками толпиться народ, и подлетел к главным дверям.

Слева на стене действительно было приколото объявление, из которого я узнал, что мне на Подьяческую. К счастью для меня, пятница была уже завтра. К несчастью, я заранее не позаботился о ночлеге, потому что планировал провернуть все быстро, хлопнуть в ладоши и укатить обратно в Москву. А теперь придется тратить на ночевку последние деньги…

Я так смертельно устал от северянинского концерта, что как только вышел из Тенишевского, просто поймал извозчика и приказал ехать в любую ближайшую дешевую гостиницу. Уже через двадцать минут, стоя в свете тусклой керосинки, я отсчитывал деньги тощему мужику в затертой жилетке, стараясь не замечать таракана, ползущего к моей ноге. Лежа на соломенном матрасе, я разглядывал тени от свечей, скачущие по дощатому потолку, напоминающему крышку самодельного гроба, и думал о том, как иронична жизнь.

Эта же мысль крутилась в моей голове, когда ранним утром я оказался перед дверьми северянинской квартиры.

На каменной лестнице с выбитыми ступенями отчетливо несло ссаниной, от стен чуть ли не отваливалась краска. Дверь открыла служанка в заляпанном платье, и я сразу же попал в кухню, где несло жареным луком и сыростью. Меня провели дальше, к темному коридору.

И тут я обомлел. Там, словно на экзамене в университете, толпились женщины. Они стояли нос к носу, еле помещаясь в тесное пространство — миледи с приоткрытыми плечами, курсистки с блокнотами, готовыми для автографов, какие-то томные дамы… Наряженные, праздничные и взволнованные, они словно перенеслись в эту сумрачную прихожую прямиком из концертного зала и катастрофически не сочетались с обстановкой. Я оказался седьмым в очереди на «свидание».

Служанка, странно озираясь, юркнула за дряхлую занавеску. Когда она коротко приоткрыла ее, я заметил люльку с ребенком, тот потянул ручки к женщине и пролепетал «мама», неожиданно с ударением на последний слог, на французский манер. Только тогда я понял, что служанка была северянинской женой. Ну и нравы…

Я облокотился о стену. Время тянулось медленно. Ничего не происходило. В коридоре, кроме меня и поклонниц, которые, казалось, не замечали ни жены, ни заплесневелых подтеков на стенах, ни запаха гнильцы и жареного лука, тянувшихся из кухни, был только худощавый серый кот без одной лапы и несколько крупных пауков в углу, затянутом пыльной паутиной. Они быстро перебирали лапками и тут же замирали.

Девушки все прибывали и прибывали. К середине дня они толпились уже и в подъезде, и на лестнице, а Северянин все не начинал принимать гостей. Наконец настенные часы с осыпающейся искусственной позолотой пробили полдень. Тогда из-за двери по центру послышались первые звуки и, кажется, зевки.

Северянинская жена смиренно принесоа к порогу таз с водой, полотенца, какие-то непонятные вещицы. Она оставляла все на пороге, чтобы быстро исчезнуть к моменту, когда дверь отворится и длинная рука поэта вытянется, чтобы что-то забрать. Каждый раз, когда это происходило, по коридору проносился сдержанный вздох, словно мы были на таинственной литургии. Кажется, никто не понимал, что жене просто не разрешено входить в комнату мужа, что даже по меркам этого времени было довольно безумно. Всех волновало только, когда можно будет легенду.

Наконец, дверь открылась уже совсем, и на пороге показался сам Игорь Северянин. Его волосы непослушно кудрявились и формировали пышную шапку, которой он грациозно взмахнул, приглашая первую девушку войти. Дверь закрылась. Сквозь тончайшие стены было неразборчиво, но все-таки слышно, как она торопливо лепечет что-то восторженное, и как лениво, нараспев, отвечает ей Северянин.

Первые свидания длились недолго, в отличие от четвертого, когда пара то и дело замолкала, а из комнаты доносились звуки непонятной возни. Когда из-за заорал ребенка, я не выдержал. Вскочил и хотел было прыгнуть к выходу, чтобы, хлопнув дверью, выбраться из этого жуткого места, нарушающего все мирские и небесные законы, но в последний момент передумал и резко развернулся. В несколько широких шагов я подлетел к двери для свиданий и заколотил по ней.

Поклонницы смотрели на меня с ужасом, возня и шорохи за дверью замерли, и уже через секунду на меня скучающе смотрел Северянин. Глаза у него были голубые, посаженные вглубь лица, а из-за его спины удивленно выглядывала хорошенькая девушка. В руках у нее была увесистая старинная книга с желтыми сухими страницами, которыми, видимо, она все это время и шуршала…

Нужно было срочно выкручиваться — чем дольше тянулась пауза, тем возмущеннее становились и глаза Северянина, и взгляд девушки, которой я явно испортил день, а то и жизнь. Даже ребенок за занавеской затих, словно чтобы подчеркнуть нависшую над нами тишину. Какая-то женщина позади сдавленно шмыгнула носом.

— Прощу прощения, — я прочистил горло, — мне показалось, что… Что… я вижу дым, идущий из вашей комнаты! Минутное видение, ошибка, но я машинально подскочил.

Северянин чуть сжал губы, но взгляд его как будто бы стал мягче.

— Какое интересное слово — машинально. Футуристическое, — сказал он, чуть растягивая гласные, — словно бы вы расчеловечились и целиком поддались инстинкту.

— Ага, — я постарался сделать свой голос помелодичнее, — так оно и было.

— Алиса, свет мой, — Северянин повернулся к девушке, — боюсь, наше время вышло.

Алиса метнула на меня совсем не светлый взгляд, медленно закрыла книгу, медленно поднялась и так же медленно зашагала к двери, намеренно растягивая каждое движение, то ли чтобы меня позлить, то ли чтобы еще хоть немного продлить аудиенцию. Северянин нисколько ее не торопил и с некоторым почтением следил за ее выкрутасом. Уже в проходе, почти касаясь меня плечом, Алиса, которая опустила было голову, резко вскинула подбородок и одарила меня взглядом Марии Антуанетты, следующей на эшафот. Ох, простите, дорогая Алиса, ну, ничего, придете еще во вторник…

Девушки в коридоре тоже возмущенно зашептались, но перечить Северянину не посмели. Я шагнул в комнату и прикрыл дверь.

Обстановка отличалась. Во-первых, здесь было мрачнее из-за тяжелых занавесок на окнах — свет пробивался из-за них холодными тонкими полосами уличного света и смешивался с теплым свечением свечей, расставленных по пространству, словно для ритуала. Во-вторых, вся мебель — шкаф с книгами, стол с чернилами и бумагой, кушетка — была из темного дерева, под старину. А может, и правда старинная, я бы не удивился, если бы этот тип спустил все свои гонорары на такую обстановку, чтобы по утрам обливаться здесь одеколоном, как водой, стоя в серебряном тазу. Наверное, как-то так и появлялись слухи о Северянине — при виде его воображение само начинало работать.

— Итак, — протянул он, усаживаясь в кресло с бархатной обивкой, — что привело вас в мой дом? И как я могу к вам обращаться?

— Аркадий Чернов, поэт…

— Конечно, поэт, — перебил меня Северянин. — Иначе зачем еще бы вы ко мне пришли? Принесли, видно свои стихи. Не на свидание же, верно?

Он хитро посмотрел на меня из-под кудрявой челки и забарабанил кончиками пальцев по столу.

— У вас тут слишком большая конкуренция, — улыбнулся я. — Я приехал из Москвы, чтобы…

— Москва! — он откинулся на кресле. — Энергичный город. Все время вы куда-то спешите, рветесь, дым коромыслом. Дым… Забавный каламбур, не правда ли?

Северянин улыбнулся, но тут же принял свой обычный загадочно-снобский вид.

Он начинал меня раздражать.

— Да, это вы верно подметили. Так вот, — сказал я, напирая на слово «вот», — я приехал, чтобы с вами поговорить.

— Неужели? — Северянин стал разглядывать свои аккуратные, идеально выровненные ногти, — А я-то думал, вы проходили мимо проходили и решили заглянуть на огонек. Точне, на дым!

Он коротко хихикнул и посмотрел словно сквозь меня. Да что за человек такой!

— Послушайте, — сглотнул я, — я бы не хотел тратить ни ваше, ни свое время…

— Время…. — начал было Северянин.

— Да, время, — прервал его я. — Перейду сразу к делу. Вам нужно познакомиться с одним человеком, поэтом, причем гениальным. Я уверен, что…

— Со мной многие хотят познакомиться, — сказал он одновременно со мной.

— С этим человеком захотите познакомиться вы, — я повысил голос, говоря поверх его реплик.

Северянин вдруг осознал, что мы говорим одновременно, резко замолчал и взмахнул шевелюрой, откидывая кудри со лба. Он чуть расширил глаза, словно пытаясь меня загипнотизировать, а я уже тысячу раз пожалел, что вообще к нему приехал. Есть же и другие варианты? Есенин, в конце концов…

Сам от себя не ожидая, я вдруг встал и зашагал по комнате. Пусть сам спрашивает, что там за гениальный у меня за человек, надоел. Но Северянин только сложил руки на груди и провожал меня взглядом. Я насчитал пять шагов в одну сторону и шесть в другую — игра в молчанку затягивалась.

Я встал посреди комнаты и посмотрел прямо в глаза Северянину. Тот со скучающим видом взглянул на меня. Да что за цирк! Прошло секунды четыре, и я не выдержал.

— Его зовут…

— И как же его зовут? — одновременно со мной спросил Северянин.

Вот черт!! Секунду не додержал!

— Владимир Маяковский, — закончил я.

— Маяковский… — томно произнес мой визави и замолк.

Он посидел так, выдерживая откровенно театральную паузу. Честное слово, еще секунда, и я…

— Это который в желтой кофте и кидается на публику? — спросил наконец Северянин.

— Примерно, — ответил я.

— И зачем же мне с ним знакомиться? Я не нахожу наши художественные вкусы близкими.

Тон у него был почти брезгливый. Это меня удивило. Казалось, Маяковский как фигура уже должен был его хоть как-то заинтриговать… Чем больше на него смотрю, тем меньше понимаю, как же они умудрились поехать в совместный тур.

На секунду я заколебался, но потом решил: горит сарай — гори и хата. История, наверное, помудрее меня, к тому же, все равно уже приехал, а никаких альтернативных вариантов не проглядывалось.

— Вы обязательно должны встретиться!

Я заговорил с жаром, словно это вообще единственное, что волнует меня в жизни. Подскочил к столу и оперся на него руками.

— Он гений, вы гений. Только представьте, что могут сделать вместе два гениальных поэта! Понимаю, — я поднял руку, чтобы сразу отработать возражения, — сейчас вам смутно в это верится, но это потому что вы еще не знакомы…

В этот момент я случайно задел свечу, стоявшую на полу у стола. Огонь быстро пополз по полу к какой-то пыльной бумажке. Я поднял ногу, чтобы затушить его ботинком, но вдруг понял кое-что. Северянин падения свечи не заметил…. А сейчас у нас Серебряный век — время мистическое, символы, туда-сюда.

— Игорь Васильевич! — я стал говорить торжественно, чуть понизил голос. — Вы обязаны мне довериться.

Огонь подобрался к бумажке, она задымила даже больше, чем я ожидал.

— Сама судьба привела меня в ваш дом. Верите ли вы в судьбу?

Северянин смотрел на меня в замешательстве и повел носом — кажется, начал чувствовать запах дыма.

— Верите ли вы в знаки, наконец? — почти заорал я, нависая над его столом.

Северянин наконец заметил дым, да еще как — выглядело, словно дымился я сам. Лицо его изменилось, чуть вытянулось. Конечно, верит! Как не поверить, когда незнакомец принес тебе послание прямиком из пекла…

— Вам срочно нужно в Москву!! — добил я его.

Северянин, сморщившись, посмотрел на меня совершенно спокойно.

— У вас штанина горит, — сказал он. — А если наше с Маяковским знакомство, как вы утверждаете, судьбоносно, то пусть ваш гениальный поэт приезжает ко мне сам.

Я стал тушить штанину и прыгать на одной ноге.

— Лично, — добил меня Северянин.

Глава 3. Трюк

— Цеееелую ноооочь соловей нам насвистывааал.

«Бродячая собака» пребывала в лирическом настроении. Гости, уже изрядно напившись, покачивались в такт музыке, а на сцене женщина в длиннющем черном платье тянула романс трагическим басом.

— Гоооород молчааал, и молчали домаааа.

Подпирая рукой подбородок, я водил пальцем по запотевшей рюмке водки. Подушечка оставляла прозрачный след, а кожа становилась влажной и прохладной. На красной скатерти, между пятыми салфетками и забытой кем-то розой, погибающей без воды, валялось письмо Маяковского.

— Белоооой акациииии гроздья душиииистые.

«Арка, — писал он, — Северянин — самовлюбленный салонный хлыщ. Не того он толка, чтобы срываться к нему на знакомство. Если ему так надо, пусть подбирает подол своего платья, садится в поезд и приезжает сам.

Обгуляй Петербург, каждой бродячей собаке — привет от Владимира Маяковского».

— Ночь наааапролеееет нас сводиииили с умааааа.

Женщина на сцене коснулась лба тыльной стороной ладони и выгнулась в спине. Пианист позади нее, укрывшись длинной челкой, казалось, почти падал от отчаяния — так сильно он раскачивался, пока играл.

Я взялся за ножку рюмки и поднял ее над столом. Сквозь мутное стекло со стекающими капельками виднелась размытая фигура вокалистки. Она покачивалась вперед-назад, то сужаясь, то вытягиваясь, как сюрреалистическая картинка. Я зажмурился и выпил. Водка обожгла рот и глотку, а на языке осталась острая горечь. Я занюхнул сгибом рукава.

Одежда моя вся насквозь пропахла сыростью нумеров, в которых я, по милости двух эгоцентричных поэтов, просиживал вот уже неделю. Несмотря на все мои письма и хитрые увещевания, Маяковский не хотел и пальцем пошевелить ради знакомства с «салонным хлыщом», «сиропным кондитером» и «поэтом для гимназисток». Северянин, к которому я решил больше не соваться лично, тоже ответил недружелюбными колкостями в адрес «варвара» и «грубияна». Я чувствовал себя учителем старших классов, который вел уроки для двух отъявленных второгодников. Они сидели вдвоем в пустом кабинете и упрямо игнорировали друг друга, изредка перебрасываясь комками бумаги и резинками.

Тщетно я пытался придумать другой способ выбраться из ловушки, в которую меня заковал Кузнецов. Крутил в голове разные варианты бунтов, скандалов, хитростей, но все они упирались в громадную власть этого старикашки и страха, который та порождала даже в самых достойных людях. Нет, мне нужно было убраться подальше от Москвы и Петербурга — туда, куда не дотянется его удушливая рука. А сделать это я мог, только подружив между собой двух упрямых оболтусов. Простите, двух гениев русской литературы!!

Девушка поклонилась залу, кто-то швырнул на сцену цветы, а пьяный мужик в распахнутом фраке за столиком в первом ряду утер скупую слезу. Пианист остался играть что-то совсем уже пронзительно-страдальческое, с нотками цыганских романсов. Я встал и побрел к выходу перекурить.

Свежий воздух ударил в голову так сильно, что меня, словно волной, прибило к стене прямо у входной двери. На улице было сумеречно-светло, словно ее залили легким молочным светом. Небо было не темным или светлым, а слегка перламутровым, хотя до белых ночей было еще долго. Мое тело никак не могло понять, день сейчас или вечер, и я ходил, словно в легком бреду. Может, приболел.

То ли от сырости, то ли от дешевого табака, я закашлялся и, когда дверь распахнулась, а на лестницу посыпались пьяные гости, я не смог даже толком разогнуться — зашелся в каком-то туберкулезном припадке, отвернувшись в угол. Гости отшатнулись, ускорили шаг, и только девушка в сине-фиолетовом платье остановилась на ступеньках, развернулась, участливо взглянула на меня и протянула платок. Я машинально взял его, благодарно кивнул и приложил ко рту. Когда гости наконец исчезли, а мой убийственный кашель прекратился, я взглянул на ткань. Белыми нитками на белом платке было курсивом вышито «Екатерина».

Ну, конечно!!!!!! Вот что мне нужно!!

Я распахнул дверь и рванул обратно в «Бродячую собаку», к своему столу. За ним уже успела усесться какая-то пара. Женщина хохотала, помахивая веером, а мужчина, бормоча романтические несуразности, целовал ее пухлые пальцы, заглядывая ей в декольте из-под мохнатых бровей.

Я уселся на свободный стул, не обращая на них никакого внимания (как, впрочем, и они на меня), поймал за рукав пробегающего мимо официанта и попросил бумагу и чернил. Долгие пару минут, что его не было, я нервно колотил пальцами по столешнице и стучал по полу сапогом. Парочка так и продолжала погружаться в брачный сезон.

Наконец, передо мной появились чистые листы и чернильница с пером, которым я кое-как уже успел за это время овладеть. Я обмакнул его в густую жижу и вывел:

Уважаемый Владимир!

Я посмотрел на лист, скомкал его, положил на столешницу новый и написал заново.

Дорогой Володя!

Парочка по соседству стала совсем уже неприлично обжиматься. Я критически осмотрел листком и смял его тоже.

Владимир!

Вот. Так-то лучше.

Я пишу Вам это письмо, потому что больше не в силах молчать. Я знаю, что Вы считаете меня бульварным поэтом, и это меня несколько задевает, но я принял решение быть с Вами честным до самого конца.

Ваше имя гремит по Петербургу. Ваши стихи поразили меня до глубины души. Я зачитываюсь ими днями и ночами. В ваших строчках громоподобно громыхает сила и мощь будущего русской литературы.

Признаюсь, я мечтаю познакомиться с таким великим поэтом лично. В силу ряда личных обстоятельств я не могу приехать в Москву сам, и потому приглашаю Вас к себе. Надеюсь, что у Вас найдется час для визита. Буду безмерно счастлив принять Вас.

С трепетом и уважением,

Игорь Северянин

Я сунул перо обратно в чернильницу, аккуратно взял письмо двумя руками и поднял на свет. Бумага сияла в красноватом свете, буквы высыхали — выглядело просто бесподобно. Я улыбнулся сам себе, добавил в конец адрес, отложил лист в сторону и стал писать второе письмо, меняя, насколько получалось, почерк.

Игорь!

Пишу Вам с некоторым смущением, но молчать больше невозможно. Счастлив жить с вами в одну эпоху. Вашего изящного слога так не хватало грубому русскому футуризму. Ваш стих — флейта!

Давно мечтал познакомиться с Вами лично. Слышал, что Вы — человек недюжинного ума и тонкого вкуса. Уверен, нам есть о чем поговорить.

Тут я заметил, что через мое плечо с удивлением заглядывает богемная парочка, переставшая вдруг лобызаться. Я мрачно на них зыркнул, повернулся бочком, перевернул лист с первым письмом лицом вниз и дописал послание: «С уважением, Владимир Маяковский. Мой адрес…».

Когда оба текста были готовы, а парочка, заказав красного вина, вернулась к флирту, я хлопнул еще одну рюмку дабы отметить гениальную идею и пошел к буфету. Там, к счастью, нашлись конверты и даже мальчишка-рассыльный, готовый немедленно отнести письма на почту. Я сунул ему деньги и оперся на барную стойку. Спина мальчишки юрко пролетела между столов и исчезла за дверью.

Ну вот, делов-то!

Тут мой локоть соскользнул, и я чуть не прочесал подбородком стойку. Я поймал равновесие, выпрямился и поправил пальто. Немного подумав, заказал еще рюмочку, чтобы обмыть предстоящее воссоединение двух гениев. Бармен наливал прозрачную жидкость, она загадочно сверкала.

Твою за ногу….

— Подождите, — я жестом остановил официанта.

Я вдруг понял, что натворил.

— Не надо мне больше водки.

Какая же тупость. Ведь если Маяковский зовет Северянина к себе, а тот делает то же самое… И если они оба клюют за письмо… Получается, что они одновременно поедут навстречу друг другу. Один из Петербурга в Москву, другой — в обратном направлении…

Да нет, бред какой-то. Каковы шансы? Они не переносят друг друга, с чего бы им срываться с места? Хоть бы один отреагировал дружелюбной запиской…

Я сорвался с места и побежал к двери. Когда я ее распахнул, на улице никого не было, кроме злополучной парочки из-за моего стола. Они лобызались теперь у стены. Мальчишка-посыльный, конечно, уже убежал.

Ай, ну и ладно. Я вернулся в «Собаку», заказал еще рюмку. Я сел за свой теперь уже пустой столик. Следующим и последним воспоминанием той ночи была подушка в гостинице, которая быстро, словно кто-то резко дернул за рычаг, приближалась к моему лицу…

Проснулся я со страшной головной болью. В затянутое паутиной окошко било солнце — впервые за последние несколько хмурых, дождливых дней. Как назло именно сегодня, когда любой свет ощущался как ожог сетчатки. Я застонал, натянул одеяло на голову, и вдруг вспомнил, что натворил вчера вечером. Я вскочил, резко подняв тело в полусидячее положение. В голове ухнула тупая боль, я положил ладонь на лоб и хотел было оглядеться в поисках одежды, как вдруг понял, что я и так одет, — видимо, вчера завалился дрыхнуть, в чем был.

Я свесил ноги и поставил их на пол, стараясь больше не делать резких движений. Аккуратно встал, поправил волосы. Нужно было срочно прийти в себя и срываться на «свидание» к Северянину — до него письмо с овациями точно уже дошло…

Так и было. Когда я, преодолевая легкую тошноту, спустился в коридор гостиницы, выяснилось, что уже пятый час. Я проспал почти весь день!!

Добравшись кое-как до Подьяческой (я проклинал извозчика за мерзкую тряску), я лицезрел вот какую картину: Северянин, не обращая внимания на мое появление, отдавал приказы жене. Та, суетясь, покорно складывала в увесистый саквояж вещи. Помимо одежды, одеколона и зеркальца я заметил там его собственный сборник и какие-то сухие лепестки.

— Куда-то уезжаете? — спросил я, стараясь глубоко не вдыхать запахи квартиры.

— И записную книжку, — обращаясь к жене, Северянин вскинул палец вверх.

Он рассеянно посмотрел в поисках других вещей и набрел взглядом на мою обувь. Оценивающе осмотрел меня снизу вверх, будто прикидывая, влезу ли я в его саквояж, и вскинул брови, наткнувшись на мое лицо, — тоже, наверное, озадаченное.

— В Москву, к вашему другу. Разве не этого вы хотели? — уставился он на мою переносицу.

В этот момент его жена положила в саквояж кожаную тетрадь.

— Душенька, не эту, не эту! — резко повернулся к ней муж.

Жена полезла в комод, Северянин встал у нее над душой, а я сел на кушетку и почесал затылок. Минут пять я молча и заторможенно смотрел на сборы, и внутренне удивлялся тому, как быстро Северянин отреагировал на восхищение другого поэта. Все-таки люди искусства — как котята. Тоже ждут любви, ласки и игр, а ради шелковой подушки готовы прибрать свои коготки. Интересно, касается ли это и Маяковского?

Маяковский! Черт! Может быть, он прямо сейчас тоже собирает сумку, чтобы выезжать в Петербург? Нет, вряд ли. Письмо придет только к вечеру или даже завтрашнему утру. Надо как-то это остановить, отменить… Но каким образом? Не прыгать же мне на лошадь, чтобы догонять поезд?

Мой похмельный мозг на секунду рассмотрел этот вариант как возможный. Я представил себя в ковбойском костюме, со шляпой на веревке, которую треплет ветер. Я скакал наравне с экспрессом, прямо на бегу запрыгивал обеими ногами на седло, как цирковой артист, и пытался ухватиться за ручку несущейся двери…

— Милая моя, и щетка! Щетка для волос! — командовал Северянин.

Я вскочил.

— Что ж, очень рад вашему решению, — поклонился я, — до встречи в поезде!

И я выбежал из квартиры раньше, чем Северянин успел что-либо прокомментировать.

На улице я поймал извозчика, со страдающим лицом залез в пролетку и, стараясь как можно сильнее вдавливаться в сидение, чтобы мое тело меньше пошатывало, поехал к ближайшему телеграфу. Я легонько постанывал на каждой кочке, держался за голову, старался отвлечь себя видами, но Петербург казался дрожащим подсвеченным студнем, городом-видением, похмельным миражом… Я откинулся на спинку и закрыл глаза, стараясь медленно и умиротворенно дышать. Вдох. Выдох. Вдооох. Выыыыдох.

Извозчик резко затормозил, меня швырнуло вперед, я с трудом сдержал рвотный порыв и заматерился на несчастного мужика таким отборным, слоистым матом, что самому стало не по себе от этой вспышки гнева. Но извозчик проводил меня зевком — видно, и не к такому привык — и как только я коснулся земли ногами, он с грохотом уехал прочь.

Передо мной возвышалась белоснежная громада главного почтамта — такая яркая из-за солнца, что слепило глаза. У ворот стояла целая выставка экипажей, а во внутреннем дворе, помешивая грязь, сновали люди. Я пошел к дверям, благословляя существование тенька, в который тоже рассчитывал попасть, но не тут-то было. Хотя комната была широкой и с высокими потолками, из-за столпившихся людей и закрытых окон было ужасно душно.

Утирая пот, я подошел к стойке «Прием телеграмм» и встал за каким-то купцом в светлом костюме. Тот тоже страшно вспотел и покрылся мелкой испариной. Перед ним тянулась небольшая очередь, рассматривать которую не было ни сил, ни желания. Я уставился себе под ноги и изучал пятна и трещинки на каменном полу.

Наконец, я добрался до стойки, взял бланк, указал адрес Маяковского и написал: ПРИЕЗЖАЮ САМ. ЖДИТЕ. СЕВЕРЯНИН. Когда я протянул бумагу служащему, тот, слегка тряхнув вторым подбородком, насмешливо спросил, точно ли господин-с хочет платить за точки? Я чертыхнулся и попросил еще бланк. За него, наверное, тоже придется платить… Интересно, столько же, сколько за три точки? Бурча себе под нос, я переписал телеграмму, отсчитал мужику мелочь и стал допытываться, как быстро дойдет мое послание. Он пообещал максимум два часа.

Я облегченно выдохнул и поспешил к выходу. Закурив (снова закашлялся, да что ты будешь делать!), я вдруг понял, что опять не предусмотрел логистику. Чертово похмелье! Или у меня уже проблемы с головой от безделья. Ведь если Маяковский получит телеграмму раньше письма, будет выглядеть подозрительно. «ПРИЕЗЖАЮ САМ». Я затянулся, успешно сдержал приступ поступающего кашля и решил, что сделал все, что мог. В крайнем случае, Маяковский решит, что Северянин странноват, но разве можно сильнее испортить образ «сиропного поэта для гимназисток»?

Эти слова я припомнил себе уже через несколько часов, когда оказался с Северяниным один на один. Я до последнего старался избегать его сначала на вокзале, где еще издалека заметил его покачивающийся цилиндр, а потом на перроне, где поэт шествовал сквозь толпу, как кинодива, а к нему то и дело подходили восторженные дамы за автографом (у кого-то даже нашелся его сборник «Громокипящий кубок»). Кондуктор, гоняя зубами папироску из одного конца рта в другой, с тупым удивлением наблюдал за ажиотажем.

Северянин метил в вагон второго класса, и я уже было обрадовался, что мы не поедем рядом (я купил билет в третий), как вдруг он заметил меня у поезда и уставился, ни на секунду не отводя взгляд. Я понял, что выхода нет, и поплелся к нему навстречу — здороваться. Но Северянин молча развернулся еще до того, как я подошел, полез в вагон и, кивнув в сторону меня, бросил кондуктору «он со мной».

Это меня ошарашило. С одной стороны, хоть я и собирался ехать в совместный тур, я как-то не был готов остаться с ним один на один, особенно с похмелья. С другой стороны, меня тронуло его тактичное великодушие — явно ведь понял, что я не могу позволить себе второй класс, а сияние его популярности легко мне его обеспечит. И действительно — проверяющий не спросил билеты ни у Северянина, ни у меня, а только коротко поклонился, пропуская внутрь.

Я пошел по длинному коридору вслед за поэтом, чей громадный цилиндр закрывал мне обзор. Но я успел оценить все преимущества вагона — стены, обитые отполированным деревом, купе с диванами из темно-зеленого плюша, приличного вида пассажиры, занавески, мерно колышущиеся на окнах.

Мы зашли в четвертое по счету купе, где уже сидел раскрасневшийся офицер. Он стащил с себя весь верх до жилета и, тяжело пыхтя, придвинулся поближе к окну. Он кивнул нам, что Северянин охотно проигнорировал, сделав вид, что очень занят водружением цилиндра на полку.

Стоило нам рассесться по разные концы дивана, как в дверях показалась женщина лет сорока, с выразительным тучным подбородком и черными кавказскими глазами. Мы по-джентльменски встали, дама практически вплыла внутрь, и уже там, в полуметре от себя, заметила Северянина. Было видно, как она разволновалась, несмотря на все ее светские усилия этого не показывать. Я закатил глаза.

Офицер продолжил тянуться носом к прохладной струйке воздуха, тянущейся из окна, и как следует заметил женщину, только когда потянулся за папиросами — нужно было прежде спросить даму, не против ли она курения. Та была не против, а через мгновение достала и собственный портсигар.

Поезд тронулся, а вместе с ним и облачко дыма, которое напустили эти двое и на которое я с тревогой смотрел, опасаясь нового приступа кашля. Оказалось, что даму звали Нина Григорьевна, и она ехала к сестре. Мы выяснили это, не задав ни одного вопроса, через сам собой образовавшийся диалог, который не мог не образоваться в купе. Офицер — Павел Михайлович — тоже было включился в светскую беседу, но усталость его победила. Уже после пары громогласных реплик про Псков, отпуск и неурожай, он прислонился к стенке, приоткрыл мясистые губы и по-детски засопел.

Нина Григорьевна принялась рассказывать о своей любви к Москве, каким-то особым булкам с корицей в пекарне Доботова, о своей тетке. Она сыпала ненужными подробностями, размахивала рукой с золотыми браслетами и изредка поглядывала на Северянина — слушает ли он? Реагирует ли? Но Северянин только молча смотрел в окно с видом глубоко страдающего подростка, которого заставляют общаться с друзьями родителей. Ради приличия я кое-как поддерживал беседу, тоже внутренне изнывая — в основном, от похмельного синдрома.

Нина Григорьевна, попробовав разные тематические заходы, оскорбленно замолчала, тоже задумчиво взглянула в окно, словно пытаясь понять, чем пейзаж ее превосходит, и пошла на отчаянный шаг — достала из сумочки явно зачитанный «Громокипящий кубок». Северянин даже бровью не повел, и я, от жалости, легонько толкнул его в бок. Он повернулся ко мне с таким видом, словно я разбудил его в самой глубокой фазе сна, долго смотрел куда-то сквозь мою голову, а потом медленно повернул голову к Нине Григорьевне и взглянул на обложку. Мы с ней вдвоем невольно затаили дыхание, но Северянин только расфокусировано повел глазами и отвернулся обратно к окну, где понемногу темнело белесое небо.

Нина Григорьевна от обиды поджала нижнюю губу. Она порывистым движением отбросила книжку и вышла из купе, хлопнув дверью. На стук отозвался только офицер — с сопения он перешел на храп.

— Да что вы за человек такой? — не выдержал я. — Что вы строите из себя? Люди вас искренне любят, восхищаются, женщины готовы в служанки податься, лишь бы целовать ваши пятки, а вы! Ну, проявите хоть капельку понимания, господи!

Северянин смотрел на меня изумленно, да я и сам не ожидал от себя тирады. Я в сердцах вытащил из пачки папиросу, хоть и хотел пока не курить из-за кашля, сунул ее в рот и демонстративно уставился в окно. Северянин молча осматривал клуб дыма, собирающийся вокруг спящего офицера, и периодически перепуганно поглядывал сквозь него на меня.

Когда я затушил папиросу, а тишина стала окончательно невыносимой, в купе вернулась Нина Григорьевна. Она гордо смотрела перед собой, а мы с Северяниным, отодвинувшись, кажется, максимально далеко друг от друга, смотрели в разные стороны. Я изучал обивку на стене и сетчатую полку, а он продолжал глядеть в окно. Нина Григорьевна достала вязание и стала напряженно водить спицами. Все молчали.

— Значит, вы хотите понять, почему я такой, какой есть? — вдруг спросил, не оборачиваясь, Северянин.

Мы так и замерли в ожидании.

— Нина Григорьевна, как считаете, какого цвета эти березы? Серебристого или скорее белого? Не могу подобрать описание для новой рифмы.

За окном проносилась березовая роща, и бледные стволы, словно частокол из светлых зубочисток, прорезали сумеречную темень.

— Мучного? — заволновалась Нина Григорьевна. Она так и держала в руках спицы с захваченной пряжей.

— Да уж, мучного, — Северянин многозначительно на меня посмотрел.

Ну да, Нина Григорьевна сморозила чушь.

— Тяжелый экзамен держите, — подбодрил я ее.

— Хорошо, давайте по-другому. Скажите мне, дорогая, — смягчил тон Северянин, — какое у вас любимое стихотворение?

Нина Григорьевна сверкнула глазами — это был ее звездный час.

— Ваше, — уверенно сказала она и посмотрела на Северянина, как отличница, ожидающая хорошей оценки.

— Разумеется, но какое? — страдальческим тоном сказал он.

— Про мороженое! — воскликнула Нина Григорьевна. — Есть у вас такой стих, я диву даюсь — про мороженое, а такой серьезный!

Северянин схватился рукой за столешницу и еще раз посмотрел на меня, уже совсем отчаянно, словно говоря «вот, видите!».

— Это стихотворение не о еде, а о разложении и смерти, — сказал он, отвернулся к окну и больше не говорил с нами до самой Москвы.

И честно говоря, несмотря на все мое раздражение к его вычурной позе, в этот раз я даже немного его понял.

Глава 4. Встреча

Северянин, весь в черном, сидел напротив, поглаживал тонкими пальцами дерево столешницы и наблюдал за парочкой за угловым столиком. Они переплели руки по центру стола и напоминали греческую скульптуру. Каждый раз, когда они чуть меняли положение, Северянин покачивал головой и вскидывал свои тяжелые темные брови. Изредка он брался за карандаш, возносил его, как пианист, и мягким движением опускал на страницу блокнота, где размашистым почерком что-то записывал.

Я нервно бил носком сапога по полу и мечтал только об одном — чтобы Маяковский объявился. Он опаздывал уже минут на двадцать, я успел внимательно изучить все кафе и теперь уставился на розу в петлице северянинского костюма, ради которой мы сегодня утром перерыли все цветочные лавки. Нужна была ИМЕННО ЗЕЛЕНАЯ, и не было силы на этом свете, которая могла бы переубедить моего компаньона.

Я допивал третий кофе, когда Маяковский наконец вошел в кафе. Дверь шандарахнула так, что затряслись бокалы, но двигался он как-то медленно и печально. На нем была просторная черная рубаха и шляпа с огромными полями, бросающая тень на его лицо.

Северянин расправил плечи, удивленно осмотрел Володю, встал и протянул ухоженную руку. Маяковский взял ее своей гигантской ладонью и сжал так, что Северянин скривился. Извиняться за опоздание никто, конечно, не стал. Маяковский развалился за столом, вытянул ноги в проход, и официант тут же о них споткнулся. Тогда Володя со страшным грохотом придвинул к себе свободный стул и взгромоздил ноги на него.

— Хотел бы поблагодарить вас, что написали… — начал Северянин.

— А знаете что?! — громко перебил я. — Почему бы нам не заказать еще кофе?

Северянин оскорбленно на меня взглянул, а Володя сразу же подозвал официанта. Я не хотел грубить, но пришлось — иначе они бы непременно добрались до писем. Маяковский и Северянин глядели друг на друга настороженно, как дворовые собаки, одновременно оказавшиеся на ничейной территории. Северянин добавил крохотную ложку сахара в кофе, Маяковский щедро сыпанул и заколотил ложкой по краям чашки.

— А вы знаете, — вспомнил я вдруг факт из школьной программы, — что Северянин первым в России назвал футуризм футуризмом?

— А потом первым из него вырос, — Северянин тихонько помешал кофе.

— Кстати, почему? — спросил я.

— Не договорились, кто главный, — ухмыльнулся Маяковский.

— Поэт создан для одиночества, а не для коллектива, — поморщился Северянин.

— Как там у вас было, — Вова вытащил ложку и оглушительно постучал по краю, стряхивая капли. — «Я, гений Игорь-Северянин, своей победой упоен».

— Читали много моих стихов? — спросил Северянин.

— Немного, — улыбнулся Вова и аккуратно отхлебнул.

— И как вам?

— Хороши для вашей публики.

— И какая, по-вашему, у меня публика?

— Салонная.

— А у вас, стало быть, какая? — насупился Северянин. — Рабочие и крестьяне?

— Улица моя публика.

— Это заметно.

Чем больше они обменивались колкостями, тем отчетливее я мрачнел. Как их сблизить-то? Как-то же это произошло…

— А вы, значит, мои стихи находите гениальными? — спросил Маяковский.

— Я много о вас слышал, — меланхолично ответил Северянин, — но стихов, увы, не читал.

— Как же? А писали, что…

— А знаете что?? — в страхе заорал я. — Давайте сменим тему. Читал не читал, писал не писал, кому какая разница? Ведь главное, это услышать поэта вживую. Без автора поэзия ничто! Особенно если автор все время обращается к публике, вот как Маяковский. Это уже не стих, а реплика в диалоге, выкрик, перформанс, это нужно слушать живьем.

Я с надеждой посмотрел на Маяковского. Но он только еще раз отхлебнул кофе и грустно глянул на меня исподлобья. Я побледнел.

— Володя, почему бы вам не прочесть что-нибудь из своего? — прямо предложил я и внутренне взмолился.

Маяковский поставил чашку на стол, кокетливо провел по ней пальцем. Я пожал плечами и сжал губы, мол, ну что, сложно что ли? Вова вздохнул и с видом мученика встал из-за стола. Помолчал, глядя на Северянина в упор. Тот так смутился, что стал теребить салфетку.

— По мостовой — загрохотал наконец Маяковский, — моей души изъезженной…

Он сразу читал так, словно был на сцене. Слава богу.

— Шаги помешанных вьют жестких фраз пяты!

Люди за соседними столиками обернулись. Официант замер с подносом в руках.

— Где города

повешены,

и в петле о́блака застыли

башен кривые

выи!

Кафе притихло, все зачарованно смотрели на Маяковского.

— Иду один! — он вскинул руку. — Рыдать, что перекрестком ра́спяты городовые.

Вова замолчал. Никто не двигался и не шумел, только из-за дальнего столика сипло выкрикнули «читайте еще!».

И Маяковский стал читать все стихи подряд. Вокруг окончательно затихли разговоры и шепоты, словно остановились и время, и пространство. Честно говоря, я и сам не мог оторвать взгляд — была все-таки у Маяковского сумасшедшая гипнотическая власть над зрителем.

Дочитав, Вова смиренно сел, взял чашку и глотнул кофе, будто ничего не произошло. Люди тоже словно вышли из транса — раздались аплодисменты и, как по команде, все зашумели и застучали вилками и ложками, официант поспешил отнести заказ парочке за угловым столиком. И только Северянин смотрел на Маяковского, как на воскресшего мертвеца. Вова заметил это и ухмыльнулся, а Игорь Васильевич продолжил изумленно на него глядеть.

— Что ж! — хлопнул в ладоши я. — Теперь, когда все действительно друг с другом знакомы, предлагаю перейти к делу.

— А разве у нас есть общее дело? — Маяковский сложил руки за головой и откинулся на спинке.

— Борьба за права пролетариев, — съязвил я. — А точнее, за их умы. Я уверен, что вам, то есть нам, нужно давать выступления совместно.

Маяковский расхохотался, Северянин молчал, словно пребывал не здесь.

— Не все выступления, конечно, — продолжил я, — я говорю об общем туре. Восемь-десять городов по всей стране, а может, и больше. Только представьте, сколько людей соберется посмотреть на такую компанию. С Северянина — медийный вес, с футуристов — аттракцион и провокации. Это будет легендарно. Назовем «Первая Олимпиада российского футуризма». Так и напишем! Состязаются: Игорь Северянин, Владимир Маяковский, Аркадий Чернов…

Чем дольше я говорил, тем больше увлекался. Воображение рисовало кипарисовые аллеи, роскошные рестораны и театральные подмостки, где все мы, развернув какие-нибудь скандальные плакаты, свободно читаем стихи, пьем шампанское, распекаем статского советника Кузнецова, а может, и не только его, может, вообще читаем что-то революционное… И развеваются флаги…

— А зачем мне совместные с ним залы? — кивнул Маяковский в сторону Северянина. — Я и сам соберу.

— А зрители у тебя откуда? — разозлился я.

— А у него?

— Он, между прочим, самый популярный поэт в стране! Из приличных. И уже ездил в тур в самом начале весны!

Мы какое-то время препирались, словно Северянин не сидел с нами за одним столом. Тот, в свою очередь, молча слушал, иногда поводя головой.

— Нет, ты мне скажи…

Я уже вовсю тыкал пальцем в Маяковского, когда Северянин наконец очнулся от морока.

— Нам нужен Вадим Баян, — тихо сказал он.

Мы с Маяковским удивленно повернулись.

— Баян — организатор моих поэзоконцертов и в некотором роде меценат, — объяснил Северянин. — Я расскажу ему о вас, и мы непременно включим вас в программу следующего тура, мы как раз планируем его на конец года. Вы гений, — взглянул он на Маяковского. — Я чувствовал, что грядет подобное, еще когда вы написали…

— Погодите-ка, — прервал его я. — В конце года — это слишком поздно. Мы должны выехать как можно скорее! Или мы не поедем вовсе.

Маяковский смотрел заинтересованно, переводя взгляд с меня на Северянина и обратно.

— Нужно связаться с Вадимом, — как под гипнозом повторял Северянин, — написать ему, телеграфировать…

Так наконец стал материализовываться мой план. Не прошло и часа, как мы трое стояли в почтамте, куда я теперь стал ходить, как на работу. Московское отделение было громадным, шумным и менее чинным, чем питерское. Слышалось больше говоров, все спешили, за перегородкой непрерывно стучали телеграфные аппараты. Мы наваяли телеграмму Баяну в Петербург — ответ должен был прийти не больше, чем через пару часов.

Время мы провели в бесконечных спорах прямо лавочке в парке у почтамта. Казалось, что Маяковский и Северянин негласно договорились выяснить друг о друге все: кто каких взглядов придерживается, кто в чем грешен, в чем преуспел и кто во что верит. И при этом поспорить с каждым утверждением. За два часа они трижды чуть не рассорились, чем довели меня до нервного бешенства. Я то и дело бегал к почтамту узнавать, не пришел ли ответ.

Наконец, спустя два с половиной часа, мы получили телеграмму:

«ВАДИМ МОСКВЕ».

Северянин вскинул руки и вдруг вспомнил, что Вадим Баян действительно собирался в Москву по рабочим делам. Честное слово, готов был ему вмазать.

В вестибюль «Националя», где предположительно остановился Баян, мы вошли эффектно: двухметровый титан в «сомбреро», астеничный Северянин с зеленой розой, лохматый Чернов с выпученными от нетерпения глазами…

Я подлетел к метрдотелю, тот пообещал «справиться о господине-с» и усадил нас за столик в кафе, где мы втроем, бегло осмотрев меню и цены, отодвинули его подальше от себя и демонстративно проигнорировали официанта, который хотел было принять заказ. Северянин с Маяковским встрепенулись и продолжили свой философско-прикладной спор. В момент обсуждения грядущей революции включился даже я.

Когда мы уже перешли на крик, пугая посетителей за соседними столиками, а я в частности орал «да вы просто не понимаете, кто такие по сути своей большевики», у столика материализовался какой-то щеголь с бриллиантовыми запонками, накрахмаленным белым воротничком и пышной шевелюрой, как-то хитро уложенной волнами за уши. Северянин встал и протянул руку.

— Владимир Иванович Сидоров, — представился щеголь и сверху до низу осмотрел нас своими крупными глазами навыкат.

Я тоже представился и взглянул на него с недоумением. Сидоров-Баян скупо прокомментировал погоду, вспомнил помпезную цитату какого-то французского поэта и почему-то продолжил стоять. Мы с Маяковским недоверчиво переглянулись, а Северянин вскочил, отвел Баяна в сторону и стал что-то спешно ему объяснять, изредка косясь на наш столик. Я заерзал на стуле, а Володя стеснительно улыбнулся брюнетке за соседним столиком.

Когда Вадим вернулся и наконец сел, он смотрел на нас уже совсем по-другому. Первым делом он взял на всех вина, угостил нас блюдами, а себе заказал суп и котлетки, как из советской столовой. К середине трапезы мы, кажется, нашли общий язык.

— Мон ами, готов с вами хоть на край света! — говорил Баян, пережевывая котлетку. — Но к чему такая спешка?

— Видите ли, — объяснял я, — у Северянина пик карьеры, у футуристов еще гремит сборник. У меня и самого еще недавно был взлет. Нужно ковать железо, пока горячо.

— К слову, почему вы перестали выступать? Tellement désolé! — Баян нарочито напирал на французский. — Я слышал о ваших концертах, чудесные, чудесные выходы!

— Я пишу э… новый сборник. Поэту порой нужно уединение.

— Понимаю, bien sûr. Так смело с вашей стороны…

В этот момент Баян засунул в рот котлету целиком и зажевал, роняя крошки на стол. Как-то удивительно в нем переплелись две личности: некто Сидоров, земной и жизнелюбивый торгаш, который не прочь объесться до отвала и ударить по рукам ради выгоды, и тут же — некто Баян, претенциозный декадент, томная персона Серебряного века, которая пересыпает французскими словами и цитатами из модных стихов. Казалось, что вторую личность нацепил поверх первой, и сильно озабочен тем, чтобы никто этого не заметил.

Когда принесли десерты, мы уже прикинули программу турнэ: десять городов, местные организаторы в каждом месте, Вадим Баян — главный импресарио. Выезжаем через три недели. Как только мы проговорили все детали, я аж весь засветился — словно все напряжение, скопившееся внутри меня в последние месяцы, лопнуло, как воздушный шар.

— Разумеется, все расходы на проезд, проживание и досуг я беру на себя, — Баян вогнал чайную ложку в воздушное безе. — Великая честь — выступать на одной сцене с такими гениальными поэтами.

— Закажем шампанского? — радостно предложил я.

Баян широко улыбнулся и уже было поднял руку, чтобы позвать официанта, как вдруг мы услышали недовольный голос Маяковского.

— Как это — на одной сцене?

Баян взглянул на него непонимающе.

— Ах, Владимир, я ведь как следует не представился. Игорь, душенька, — повернулся он к Северянину, — и ты меня не поправляешь! Моя основная работа, мой труд жизни — поэзия и писательство, мое скромное имя до некоторой степени известно в литературных кругах. Я пишу как Вадим Баян.

— Ах, вот в чем дело, так бы сразу и сказали, — саркастически улыбнулся Маяковский. — А почему не пишете как Сидоров?

— К этому рифму не подберешь, а к Баяну — сразу выразительно. Вы слышали возможно, мое шуточное двустишие, критики любят его цитировать: «Вадим Баян от счастья пьян»!

Баян смотрел на Маяковского абсолютно лучезарно. Володя на глазах мрачнел. Нутром чувствовал, что сейчас он выдаст что-нибудь убийственное. Слишком мещанским был для него Сидоров, и слишком нелепым — поэт Баян.

— Какое интересное выступление, — прокомментировал Маяковский. — Вадим Баян от бреда пьян? Или может быть: господин Сидоро́в, тащи побольше нам даров?

Баян выглядел растерянно и оскорбленно. Казалось, он прямо сейчас расплачется, мне даже стало его жаль. Я постарался смазать эффект — добродушно рассмеялся, похлопал Баяна по плечу, подколол Маяковского. И бросил отчаянный взгляд на Северянина, но тот отрешенно разглядывал узоры на потолке. Судя по всему, отключаться от реальности в удобные и неудобные моменты — его установившаяся привычка.

Спас метродотель. Он бесшумно возник у нашего столика, наклонился к Вадиму и что-то прошептал ему на ухо.

— Прошу меня простить, господа, — встал Баян и исчез вместе с метрдотелем.

— Что ты творишь? — зашипел я на Маяковского, как только Баян удалился. — Это наш единственный шанс на турнэ. Своими силами мы и близко к такому не подберемся. По крайней мере, не в ближайшие четыре года.

— Я всего-то подсвечиваю господину Сидорову его натуру, — спокойно сказал Маяковский. — За такое стоит деньги брать.

Я изучающе взглянул на Маяковского.

— А знаешь что? — воодушевленно сказал я. — Ты прав. Зачем нам такой «кошелек»? Десять городов, массовая реклама, звездный состав — это приятно и сделало бы нас всероссийски известными, помогло бы достучаться до всех, у кого есть уши в этой стране, но стоит ли это такого соседства? Нет, конечно. Предлагаю бросить десерты и немедленно уйти.

Маяковский демонстративно откусил половину своего безе и стал жевать, глядя на меня в упор. Я смотрел на него. Доев, Володя аккуратно промокнул рот салфеткой, пародируя светскую публику.

Северянин, наконец выйдя из транса, оживился, и стал внезапно рассказывать о некой поэтессе Мирре, которую он страстно обожает и почитает, и посвящает ей стихи, хотя ни разу в жизни не видел. Сидоров-Баян вернулся к столу, гордо нас оглядел и налил себе чай в фарфоровую чашечку. Северянин, растягивая гласные, начал читать стихи. Маяковский весь набухал от молчания и, сдвинув брови, переводил взгляд то с Северянина на Сидорова, то с Сидорова на меня.

Принесли шампанское. Я налил бокал и, не дожидаясь тоста, выпил залпом. За окном медленно темнело, и в сумеречном небе отражался наш сияющий ресторан — теплые огоньки люстр, ламп и мерцающие украшения дам мягко расплывались по стеклу. В отражении я видел, как Баян поднимает бокал, говорит долгий, витиеватый тост. Северянин и Маяковский тоже поднимают руки, сверкает белая манжета игорева костюма. Я обернулся.

— Вова, на секунду, — я потащил Маяковского за рукав из-за стола. — Извините нас!

Мы отошли шагов на пять, и встали друг напротив друга.

— Вова, я знаю, что ты упертый, но в Москве нам не выступить. Мы все испробовали, сам знаешь. Это турнэ — твой единственный шанс сейчас выйти к публике. Зачем нужны стихи, если их никто не может услышать? К тому же, какой шанс схватиться с Северяниным на одной сцене. Сразу станет ясно, за кем будущее — за декадентами или футуристами. Неужели тебе совсем не интересно?

Маяковский смотрел на меня так, словно ему только что вмазали в живот.

— Арка, да я бы поехал. В провинции не хватает поэзии и живого голоса. Но я, как бы тебе сказать…

Он растерянно провел рукой по волосам и грустно улыбнулся.

— Без сил? — догадался я.

Он посмотрел на меня затравленно, словно открыл свой самый страшный секрет. Я аж растерялся.

— Вов, так бывает. Но тебе повезло, я не из вашей декадентской эпохи. Ну, в некотором роде. Я тебе помогу, знаю я пару средств.

— Это каких? — недоверчиво спросил он.

— Увидишь.

Я улыбнулся. Маяковский колебался.

— Пойдем, пойдем, доверься мне.

Я положил руку ему на плечо, Вова махнул рукой.

Мы вернулись к столу. Я налил шампанского и поднял бокал.

— Господа! За совместное турнэ! За первую олимпиаду российского футуризма!

Сидоров-Баян удивленно посмотрел на меня, на Вову, и спешно поднял свой бокал. Северянин довольно улыбнулся.

— Урааа, — саркастическим тоном негромко затянул Маяковский.

Мы стукнулись ими с легким звоном, я глотнул сладкую жидкость, пузырики щекотно полопались на языке. Я облегченно улыбнулся.

— А теперь извините, господа, но у меня сегодня есть еще одно важное дело.

Я откланялся, похлопал всех по плечам, и рванул на улицу. Там уже стемнело, у «Националя» выходили из экипажей нарядные гости. Я глубоко вдохнул прохладный воздух и почти вприпрыжку побежал переулками через несколько кварталов.

Соня ждала меня за столиком у окна, и я увидел ее тонкую фигуру, еще только подходя к кафе. Она заметила меня через окно и улыбнулась. Я, запыханный, влетел в заведение, подбежал к ней, обнял и легонько покружил, подняв ее над полом. Соня расхохоталась, а ее волосы чуть выбились из-под шляпки.

— Чернов, наконец-то вы в хорошем настроении? — спросила она, поправляя локоны у лица.

— Я так счастлив тебя увидеть.

— Все прошло хорошо? — улыбнулась Соня.

— Лучше некуда. Будет турнэ.

— Аркадий! Как здорово! Маяковский сразу согласился или ты его уломал?

Я во всех подробностях пересказал ей последние дни — концерт Северянина, комнату для свиданий, поезд, встречи, напряжение и комизм. Она смеялась, но где-то к середине стала крутить кольцо на пальце.

— Когда начинаете?

— Через три недели.

Она улыбнулась, позвала официанта и заказала вина.

— Хочешь отметить?

Соня рассеянно кивнула.

— Что-то случилось?

Я вдруг понял, что мы не увидимся все эти три недели… Прежде, чем она успела ответить, я выпалил:

— А знаешь что? Там ведь будет скандал за скандалом — ты бы слышала, как воздух трещит, когда эта компашка собирается в одной комнате. Материал на год вперед. Уж поверь мне, это турнэ будет историческим.

— Хочешь, чтобы я поехала с вами? — спросила она.

Я закивал, улыбаясь, как дурачок.

— Не смогу, — ответила Соня и опустила глаза.

Официант принес вино, она поблагодарила, положила руку на бокал и не стала пить.

— Почему? Ты сможешь написать такую серию статей! Брюсов с радостью тебя отпустит, еще и командировочные выпишет.

— Я делаю крупное расследование, для которого мне необходимо быть в Москве… Точнее между Москвой и Петербургом.

Она вдруг прервалась, быстро взглянула на меня и снова отвела взгляд.

— Что еще за расследование?

Соня помолчала, подняла бокал и снова поставила. А потом посмотрела на меня прямо.

— О коррупционной деятельности статского советника Кузнецова.

Глава 5. Все готовы

— Какое к черту расследование?

Я шагал по комнате Маяковского из стороны в сторону. Пять шагов до окна, пять — до двери.

— Я понимаю, что Соня у нас девушка дерзкая, со своим мнением, но зачем она именно к нему лезет?

Маяковский издал сдавленный стон. Я остановился и посмотрел вниз, где он отжимался уже минут сорок.

— Устал? — я присел на корточки.

Вова, не поднимая голову с пола, как-то странно мотнул челкой. Я подошел к столу, налил ему воды из кувшина.

— Пять минут перерыв, держи.

Вова продолжил лежать.

— Могу и на голову вылить, это тоже освежает, но вряд ли тебе понравится.

Маяковский сдавленно взвыл, но все-таки поднялся и сел, облокотившись спиной о кровать. Он был весь в поту. Взял из моих рук стакан и выпил залпом. Я налил ему еще воды — все повторилось. Третий стакан он высосал до половины, поставил на пол, откинул голову на постель и прикрыл глаза.

— Ну, что скажешь? — спросил я, встав у него над душой.

— Не понимаю, как это поможет, Арка, — буркнул Володя.

— Что поможет?

— Упражнения твои.

— Да я про Соню!! А упражнения… Слушай, были кое-какие исследования. Ученые доказали, что при депрессии это реально помогает. В смысле при меланхолии, вот как у тебя.

Маяковский открыл глаза и посмотрел в потолок.

— Только не спорь, — сказал я, хотя он вроде и не собирался, — ты же вправду захандрил. Благо это лечится.

Володя молча закрыл глаза. Я продолжил шагать по комнате.

— А вот что делать с Соней, я не представляю. Даже если она сделает лучшее в мире расследование, накопает на Кузнецова компромата, как на Гитлера, дальше что? Разве Брюсов это выпустит? Или она будет подпольно печатать, чтобы сразу в ссылку стены грызть? На что она рассчитывает??

Чем дольше длился монолог, тем больше я распалялся.

— Да и к тому же, это просто небезопасно, — я размахивал руками, топая туда-сюда, — если он узнает, хрен ей, а не журналистская карьера. В самом деле, нельзя же быть настолько наивной… Я понимаю, что вы тут все плотно сидите на идеях, но нужны же какие-то берега?

Я остановился напротив Маяковского.

— Хотя кому я это вообще говорю…

Вова приоткрыл рот. Он дышал спокойно и медленно. Я поджал губы и оценивающе на него посмотрел.

— РОТА ПОДЪЕМ!!!

Маяковский аж дернулся. Отодвинулся от кровати и резко сел с ровной спиной, прямо как у Брюсова в лучшие моменты.

— Тебе еще десять минут, давай.

Вова насупился.

— Давай-давай, хочешь стать певцом революции или как?

Он неохотно переместился в планку и начал с трудом отжиматься. Я кивнул и присел на кровать.

— Как же мне ее остановить? Вы же тут все вон какие упертые.

— Так ты… Ничего и… Не понял… Арка… — выговорил Маяковский в паузах между отжиманиями. — Женщина… Если чего… Захочет… Разве… Ее… Остановишь…

Я взглянул на Вову. Он отжимался из последних сил.

— А давай-ка модернизируем твои упражнения?

Я взял со стола несколько книг потолще и положил их ему на спину. Маяковский слегка прогнулся и тяжело задышал.

— Вот. Другое дело, — улыбнулся я. — Двадцать, девятнадцать…

Хотя Маяковский и сопротивлялся моим идеям, спорт явно пошел ему на пользу. Сразу после тренировки, накаченный выработанным в мозгу дофамином, он выглядел так, как и положено мифологическому Владимиру Маяковскому, — распрямлял спину, глядел весело, широко взмахивал руками и двигался решительно. Жаль только, эффект быстро и видимо спадал. Чем ближе мы подходили к ателье, в котором должны были делать костюмы для турнэ (идея Бурлюка), тем печальнее и медленнее становился Вова. Когда я открывал входную дверь, он уже стоял за мной молчаливой и мрачной тенью.

Зато Бурлюк выглядел живее всех живых. Он стоял по центру ателье, уткнув руки в бока, весь раскрасневшийся, в нижней рубахе и зло глядел на Северянина. Тот смотрел поверх Давида, куда-то в пространство. На нем был элегантный костюм по фигуре темно-фиалкового цвета, в очень северянинском духе. В углу у ростового зеркала крутился Каменский. Согнувшись знаком вопроса, он прилаживал к торсу белого цвета пиджак, который был ему размера на два меньше.

— Еще что? Может, мы декадентские стихи читать будем? — негодующе крикнул Бурлюк.

— Да не ори ты так, — буркнул Каменский. — Он тебя слышит.

— Я в этом сомневаюсь.

Бурлюк все отчаяннее краснел.

— Я всего-то предложил проявить хоть каплю вкуса, — спокойно ответил Северянин.

— Откуда тебе знать, что это такое? — Бурлюк шагнул к Северянину и встал вплотную.

Ни разу не видел его настолько разъяренным.

Заметив нас, Давид грозно взглянул на Северянина, махнул рукой и потопал к выходу. Я даже рта не успел раскрыть, как мы вывалились обратно на улицу. Через секунду за нами вылетел Каменский.

— Что случилось? Он стихи свои читал? — спросил я, шагая за Бурлюком.

Давид только цокнул и ускорил шаг.

— Пел? Лез с советами? Предлагал содомию?

Вася заржал.

— Да все лучше бы, — бросил Бурлюк. — Пытался запретить нам наряжаться в лохмотья, как он высказался. Тыкал в нас векселями Баяна. Тоже мне, франт. Запретить? Нам?

Я не успел ответить — Давид уже запрыгивал в трамвай. Мы погрузились вслед за ним и просочились сквозь галдящую толпу к задней площадке.

— Куда едем? — спросил я.

— Наряжаться, — ответил Бурлюк, достал из кармана небольшую пачку налички и хлопнул ей по штанине. — Думает, только он с Баяном переговорил? Сейчас-с.

Трамвай затарахтел по мосту, из окна дохнуло влагой — во все стороны раскинулась темная река с мутной зеленью вдоль берега, ее перерезали редкие лодки. Когда мы выпрыгнули из трамвая минут через двадцать, город был уже совсем другим — буйным и торговым.

Честно, я так и не понял, в какой район Москвы притащил нас Бурлюк. Какие-то торговые ряды, ворота, а за ними… Началась настоящая буря — повсюду орали продавцы всех национальностей, нас хватали за руки и рукава, тащили к сваленному кучами железу, мешкам с мукой, рулонам шелка, разноцветному тряпью.

Уже у ворот я то отбивался от купцов, то уворачивался от рабочих, которые набивали тюки, и старался не наступить на ногу какому-нибудь татарину в пестром халате, пившему чай на перевернутых днищем кверху коробах. Все шумели, галдели, потели, торговали, с плеча на плечо перебрасывались мешки. Казалось, все насквозь пропахло конским навозом и беспощадной весенней сыростью.

Как мы ни отбрыкивались, нас почти сразу взяли в оборот. Мы оказались перед увешанной коврами стеной, а особо подвижный и предприимчивый мужик уже навесил на Бурлюка хламиду с каким-то южным орнаментом. Давид стал напоминать шаха, а его красное лицо слилось с темно-бордовыми узорами на одежде. Вася заржал, а мужик, умудряясь одновременно разговаривать с ними обоими, мгновенно подскочил и ловким движением обернул его в длиннющий платок.

Когда торговец стал приглядываться и ко мне, а я уже готовился к отпору, Каменский пустил в ход свой опыт путешествий в Персию и Константинополь. Хоть я и сам неплохо ориентируюсь на рынках, Вася смотрелся бесподобно — с прищуром щупал вещи, отшучивался, спорил и торговался до белого каления. Его рыжая голова возникала то тут, то там. У рядов с цветными шароварами и аляповатой тесьмой он поболтал с продавцом, похлопал его по плечу, и вот мы уже топали за мужиком на задворки рынка — за склады, в узкий проход сквозь тошнотворно-вонючих кожевенный ряд, где, по слухам, можно было достать самые экзотические вещи.

Здесь уже не галдели и не шумели, а отдыхали в тени и сторожили товар, который еще не распаковали или уже не распродали. Вдоль стен под навесом высились как попало сваленные ящики и мешки. На веревках, натянутых между столбами, висело тряпье: армяки, женские юбки, сюртуки с оборванными пуговицами.

Мужик вел нас все глубже, а Вася деловито разглядывал кучи, пока не приметил небольшой развал со стопками тканей и одеждой, сваленной на расстеленной рогоже прямо на грязной земле. Сбоку, в тени навеса, сидел морщинистый суховатый старичок персидского вида, закутанный в темное пальто. Он неторопливо перебирал янтарные четки и никак на нас не отреагировал.

Мужик-проводник исчез так же незаметно, как и появился, а Каменский кивнул старичку, присел на корточки и потрогал шелковый жилет насыщенного гранатового цвета.

— Бурлюк! — скомандовал он. — Твое!

Давид надел на себя жилет и покрутился. Тот сел на него безукоризненно, хотя Бурлюк и напоминал теперь циркового конферансье.

— Не надо наряжаться! Много он понимает, — поворчал он. — Именно так выглядит пара месяцев спокойной художественной работы.

Все-таки Бурлюк лучше остальных понимал, как работает эпатаж — и какие преимущества дает полунищим поэтам. Он довольно провел рукой по золотому орнаменту, где завитки, завихрения и крохотные птицы без голов чередовались с крылами монстриками и овощами, похожими на баклажаны, и кивнул Васе. Тот сказал что-то торговцу на неизвестном языке.

— Три рубля, — ответил старичок на чистейшем русском, не глядя на нас.

— Рубль, — погладил ус Каменский.

— Два с полтиной.

— Рубль двадцать.

— Два рубля. Тегеран, не Иваново.

Каменский стянул с Бурлюка жилет, встряхнул и погладил рукой по шелку.

— Полтора, — согласился он.

Перс убрал четки в карман, медленно поднялся и повел нас в незаметный проход в стене. В темной и неожиданно прохладной комнате, где под потолком замерла пыль в солнечном свете от крохотного окна, были целые завалы вещей. Перс кивнул Васе и вышел обратно под навес, а мы с азартом нырнули в кучи тряпья.

Каменский подобрал себе шаровары в красно-желтую клетку, Бурлюк дополнил образ помпезным кивером, обтянутый черным бархатом и бог знает откуда здесь взявшимся, а на меня отлично сел приталенный длинный сюртук с синим воротником. Я выглядел в нем, как второстепенный злодей из ужастика про вампиров, но все единогласно решили, что надо брать. Я же был готов вырядиться во что угодно.

Маяковский стоял в углу мрачной горой, поэтому одежду ему подбирали мы. В какой-то момент я вытащил из горы тряпок атласный малиновый жилет. Меня как озарило — Вова же и в самом деле гонял в турнэ в малиновом жилете.

Я сразу же протянул ему вещицу. Вова с сомнением на нее взглянул, щелкнул перламутровой пуговицей, но все-таки надел. Жилет поразительно ему шел.

— Артисты? — спросил перс, убирая в мешочек деньги, когда мы рассчитались.

— Поэты, — ответил Бурлюк.

Перс кивнул и убрал в мешочек в карман.

— На той неделе фокусник был, из Варшавы.

Мы ждали, что он продолжит историю, но он только сел обратно на перевернутый ящик, снова достал четки и посмотрел куда-то перед собой, словно вернулся в то же состояние статуи, в котором мы его и нашли.

В отличие от перса и других обитателей рынка, люди на улицах встречали нас с большим энтузиазмом. Чем ближе мы, все разодетые, приближались к жилым кварталам, тем чаще прохожие смотрели на нас, как на психов, — тыкали пальцами, шарахались, перешептывались, не вызвать ли полицию, а один ребенок при виде Маяковского разревелся. Под его непрерывный плач, удаляющийся в глубину улицы, мы подошли к трехэтажному зданию классического вида с тяжелыми деревянными дверями. Их медные ручки поблескивали на солнце каждый раз, когда сухопарый швейцар пропускал гостей. Он издалека заметил нашу компашку, и подозвал кого-то из-за двери.

Когда мы приблизились, из-за спины швейцара, как из-за портьеры, вышел низенький мужик с бакенбардами в плотно обтягивающем живот сюртуке. Слепой на один глаз, он изучил нас выпученной глазницей в пенсне.

— Любезные господа, — хрипло сказал он, закончив осмотр. — Вы не сможете войти.

— Почему? — спросил Бурлюк, косясь на него своим единственным глазом.

— Мы не можем пропустить в клуб неизвестных людей.

— А мы люди известные, — пояснил Давид.

— Вас кто-нибудь здесь знает? — вздохнул сюртучный.

— Нас знает вся Россия, — ухмыльнулся Вова.

Мужичок поправил пенсне, но не изменился в лице.

— Видите ли, хозяин гостиницы «Россия» не является членом нашего клуба, и его рекомендация не может нас удовлетворить.

Бурлюк и Каменский сдавленно рассмеялись, а Маяковский посмотрел на сюртучного, как на старый шкаф, словно прикидывая, выбросить его немедленно или пусть постоит.

— Если тут все такие, то нам тут делать нечего, — вполголоса сказал он.

— Имя Вадим Баян вам о чем-нибудь говорит? — вмешался я. — Мы с ним.

— Не знаю о таком человеке.

— Хорошо, а Владимир Сидоров?

Мужчина приосанился, пробубнил, что сейчас уточнит, и исчез за спиной швейцара. Тот захлопнул перед нами дверь.

Постояли. Маяковский прямо набухал от нетерпения, и только одеяло меланхолии, накрывшее его в последнее время, не давало ему полезть в скандал или драку. Бурлюк демонстративно шумно выдохнул.

Наконец дверь отворилась и вновь объявился сюртучный.

— Приношу свои извинения…

Бурлюк довольно улыбнулся и шагнул вперед. Я двинулся за ним.

— …но вы не можете войти.

Мы так и замерли на месте, нос к носу со швейцаром, и вопросительно посмотрели на одноглазого.

— Видите ли, господа, некто Владимир Сидоров больше не является членом нашего клуба. Точнее… — он слегка замялся, — временно не приветствуется.

Мы переглянулись.

— А сам Владимир Сидоров об этом знает? — уточнил Бурлюк. — Он вот-вот сюда приедет.

— У вас какая-то путаница, — поддакнул я.

— Уверяю вас, что все верно, — сказал сюртучный, напирая на слово «уверяю».

— Вам наряды наши не нравятся? — не выдержал Давид.

Сюртучный и швейцар аж потерялись.

— Да нет, почему же… — растерянно сказал наш Цербер.

— Не нравятся, да? Так вы так и скажите!!

— Дело не в этом. Просто ваш знакомый, господин Владимир Сидоров…

— Нет, вы скажите нам в лицо. Вы, дикари-футуристы! А мы, светское общество…

— … в силу обстоятельств, на которые мы не можем повлиять…

— … на дух вас не переносим, потому что…

Они продолжили спорить в том же духе. Давид распалял сам себя, свято уверовав в идею о том, что вся проблема — в нарядах, а сюртучный, как машина, повторял свою официальную версию. Пока они препирались, я заметил в глубине здания фигуру Северянина.

— Игорь! Эй, Игорь!! Шшшуууить, — присвистнул я.

Северянин посмотрел в мою сторону, прищурился и замер на месте, словно олень в свете фар.

— Мы вон с ним, — я указал швейцару и Церберу на Северянина.

Они одновременно обернулись. Северянин не пошевелился.

— Эти… господа с вами?

Игорь обвел глазами наши наряды.

— В первый раз вижу.

Чего?

— Особенно вон того экстравагантного молодого человека, — он кивнул на Бурлюка.

На этих словах Северянин будто разморозился и продолжил идти, куда шел, — в сторону роскошного букета, торчащего из какой-то мраморной вазы.

Я просто выпал.

— Вот свин, — констатировал Давид.

И что это за идиотская борьба у них из-за этих нарядов? Как дети малые, в самом деле…

— А как вы его пропустили? — спросил я сюртучного. — Он же тоже от Владимира Сидорова должен был быть? Как и мы.

Мужичок приосанился.

— Мы здесь люди не дикие, знаем, что за поэт Игорь Северянин. Он дает нынешним вечером концерт.

— Так мы на концерт, — попробовал схитрить Вася.

— Господа, — суховато сказал швейцар. — Соизвольте, пожалуйста, покинуть место и не тревожить нас больше.

— Да что за чертовщина! — не сдержался я. — Северянин вхож в клуб, дает концерт, а мы — нет, хотя мы — тоже протеже Вадима Баяна. Готовим совместное турнэ, черт его побери. В чем дело-то?

Я уже начинал верить в теорию с нарядами...

— Так-так-так, слышу-с, кто-то произносит мое имя, — из-за моей спины раздался голос Сидорова-Баяна.

Я обернулся. Вадим махал нам рукой, выпрыгивая из ландо. Выглядел он, как праздничное пирожное, — его довольно длинные волосы были густо напомажены, шея была обернута в сливочного цвета шелковые шарфы, а на щеках, кажется, были румяна. Когда он приблизился, в нос ударил запах дорогого одеколона.

— Добрый вечер, господа, что за шум и суета? — сымпровизировал он, приближаясь к дверям. — Почему вы не заходите внутрь?

Баян счастливо обвел нас взглядом и тут же повернулся к Церберу.

— Здравствуйте, эти господа-с со мной.

Он уже шагнул было к двери, как сюртучный снова завел свою официальную речь. Говорил он, впрочем, в более лебезящем тоне.

— Господин-с Сидоров, Владимир, приносим наши искренние извинения, но сегодня… Клуб переполнен. Мы бы с радостью… Но понимаете.

— Как это переполнен? У меня зарезервировано место. У нас сегодня наиважейшая встреча-с. Эти уважаемые господа — между прочим, поэты. Гении.

— Видите ли…

— Они нам пять минут назад сказали, что тебе тут больше не рады, — пояснил Бурлюк.

Сидоров-Баян взглянул на нас крайне оскорбленно, словно в поисках справедливого суда.

— Мне? Не рады? Не имеете права! — почти взвизгнул он. — Я тоже поэт!!

— Вы нас неправильно поняли, — сюртучный метнул на нас раздраженный взгляд, — мы вовсе не так говорили. Именно сегодня, всего-то навсего, вход в клуб действительно закрыт для части особ.

Как на зло, ровно в этот момент к зданию подъехал экипаж. Из нее вышел мужчина в костюме и с бакенбардами, обошел пролетку и подал руку женщине в меховом манто. Они торжественно прошествовали ко входу, не глядя на нас. Швейцар поклонился, а сюртучный чуть ли не отпрыгнул в сторону.

Сидоров-Баян выглядел страшно. Он весь покраснел, его шея адски розовела на фоне сливочной ткани шарфа. Нижняя губа у него дрогнула, а тело практически затряслось.

— Как же… — заговорил он, но осекся. Кажется, чтобы не расплакаться.

— Хватит цирка, — сообразил я. — Вас Кузнецов придушил?

Сюртучный еле заметно кивнул.

— Лизоблюи, — сказал Маяковский таким мрачным тоном, что все сразу поняли, что спорить с ним лучше не стоит.

Он резко развернулся и затопал по улице. Мы молча двигались следом, и только Сидоров-Баян все тихонько причитал, как несправедливо с ним обошлись. Ведь он, человек с личным капиталом, потомственный керченский купец, человек недюженного артистического таланта. Да они вообще знают, с кем…

В одном из невзрачных переулков Маяковский резко остановился у приземистого здания, откуда валил пахучий шашлычный дым. Володя метнул на Сидорова-Баяна недобрый взгляд и шагнул внутрь. Подумав, мы зашли за ним — есть все-таки хотелось страшно. Вадим переминался с ноги на ногу, но все-таки поплелся следом, испуганно озираясь по сторонам.

Надо сказать, московская шашлычная начала XX века не сильно отличалась от современных забегаловок. Тот же запах мяса, прогорклого масла и лука, те же клеенки на столах и липкие гирлянды с мертвыми мухами под потолком. Только мангал стоял почему-то внутри и дымил, обволакивая гостей густыми серыми клубами. Над ним, размахивая досточкой, суетился поджарый татарин с мокрым пятном пота во всю спину. Он приветственно махнул и улыбнулся гнилым ртом, не отрываясь от работы.

Публика за остальными столами встретила нас не так доброжелательно. Мужичина с казачьими усами сплюнул через щелку между передними зубами и присвистнул, глядя на малиновый жилет Маяковского. Его сосед в распахнутом грязном картузе почесал обгоревшую шею и выкатил глаза на помпезный шарф Баяна. Я машинально вынул руки из карманов.

— Ты глико чо пришло, — бросил усатый.

— Чей из балагана сбегли? — хлебнул супа его сосед.

Я взглянул на их руки. Они были мозолистые, широкие, со въевшейся по суставам грязью.

— Не, те приличнее одеты, — повел челюстью мужичина.

— А чо, нарошно они так? — чавкнул сосед. — Ну, дело ихнее.

Мы сели за стол. Маяковский полуразлегся на стуле и крикнул в сторону мангала:

— Хозяин, пять шашлыка! Есть что выпить?

Татарин суетился над мясом и закивал, не оборачиваясь.

— Малиновый-то, какой большой мужик, — услышал я голос мужика с супом. — Такому б работать, а он вон, ряженый.

— Грузчики? — вдруг спросил Каменский.

Мужик, раскрыв рот, замер с ложкой, сжатой в кулаке.

— Крючники, — ответил за него «казак».

— Хорошая работа, — ответил Вася.

«Казак» прищурился, а мужик так и продолжил держать ложку у рта.

— А вы что за люди? С цирку? — спросил усатый и подался вперед своим квадратным телом.

— Поэты, — включился Бурлюк. — Стихи пишем, концерты даем.

Сидоров-Баян сглотнул и криво улыбнулся.

— Оо, — прокомментировал супный и наконец-то погрузил ложку в рот. — Это… ну. Оно конечно.

— Чо сочиняете? — нахмурился «казак».

— Всякое, — ответил Вася. — Про старый мир, который надо гнать взашей. Про футуризм слыхали?

— Футу.. что? — с набитым ртом спросил супный.

По глазам Бурлюка я понял, что сейчас будет зачитана лекция про то, что классиков пора сбрасывать с парохода современности, новый мир построят рабочие и поэты, а мы все не выйдем из этой шашлычной, пока он всех не убедит в красоте и правоте российского футуризма.

— Паровоз видел? — включился я.

— Ну, — ответил мужик и отложил ложку.

— Красиво?

Задумался.

— Ну, красиво.

— Во-от, а поэты что обычно пишут? «Мчится тройка удалая вдоль по бережку крутому». Про лошадей, речушки и березки, да? А кто напишет про паровоз? Про ярмарку? Вот эту вашу шашлычную? Плевать все хотели на пот, фабрики и реальную жизнь, ноют по прошлому. А мы нет. Это вот и есть футуризм.

Каменский довольно оскалился и хлопнул меня по плечу — речь была скорее в его стиле, адаптированная под аудиторию. Я улыбнулся и пожал плечами. Бурлюк вытянул шею и следил за реакцией мужиков.

— И чего, платят за такое? — шевельнул усами казак.

Сидоров-Баян вздохнул.

— Бывает, — ответил Давид. — Но не сегодня.

— А чего сегодня?

Татарин принес шашлык и графин водки. Мужики, к ужасу Сидорова-Баяна, плюхнулись за наш столик и заказали еще выпить на наш счет (а точнее на счет Вадима, который за все платил).

— Да есть тут один… Статский советник.

Минут через двадцать приятно захмелел. Фигуры мужиков беспрепятственно слились в одно заинтересованное лицо с блестящей лысиной, казачьими усами и ложкой супа, бесконечно летящей в разинутый, как черная дыра, рот.

Ладно. Завтра — новый день. Разберемся...

Последнее, что я слышал, перед тем как задремать: звали их Федотом и Степаном, сами-то из городка на Волге, где батрачили на белильном заводе, из-за которого у обоих потемнели от грязи руки, а футуризм, футуризм — это хорошо, это правильно, мужики, потому что правящий класс, узурпировавший силу и волю простого крестьянина…

Глава 6. Сережа

Следующим утром я проснулся другим человеком. Не в смысле похмелья — оно было вполне типичным. Тело знобило, руки подрагивали, голова болела. А вот моя воля, подприбитая было последними событиями, наоборот, как-то окрепла, до звона в ушах. Я почувствовал это, когда, несмотря на слабость, вскочил еще до восьми, разбудил Маяковского, провел ему убийственную тренировку, а потом, не успев толком прийти в себя, выскочил на шумную улицу и затопал в сторону Арбата.

Кузнецов меня серьезно задолбал. Я больше не мог выносить ни цирковые, ни унизительные сцены, связанные с его именем. Запреты, шушукания, давление, договорнячки — меня тошнило от всего этого (ладно, от похмелья, возможно, тоже). Боги видели — я пробовал не вмешиваться, не наживать себе лишних проблем и новых врагов. Хотел пересидеть, уехать куда подальше, заняться своими литературными делами, но его мелочное самодурство перешло всякие границы. Это объявление войны.

Примерно с такими мыслями, зло вдалбливая сапогами грязь, я подошел к двери «Русской мысли» и рванул ее к себе. Через несколько прыжков по лестнице и размашистых шагов по коридору я стоял у двери с табличкой «Софья Веснина». Я постучал и сразу же взялся за ручку.

Соня сидела за столом, боком к свету. Ее силуэт с прямой спиной словно выжгли на фоне белого прямоугольника окна. Она повернула голову, на секунду замерла, а потом быстро положила чистый листок поверх исписанных. Когда я подошел ближе и наконец увидел ее выражение лица, оно было встревоженным. И ошеломительно красивым.

Я оперся руками о столешницу и посмотрел ей в глаза.

— Соня, прости, что врываюсь к тебе вот так. Я тут понял одну важную вещь. Умные люди веками говорили, а я, дурак, не слушал.

— Какую же? — улыбнулась Соня, положив ладонь на листы.

Я кивнул на стопочку.

— Это то, о чем я думаю?

Соня промолчала.

— Не надо так смотреть на меня, дорогая. Не можешь победить — присоединяйся, вот что я понял.

— Смотря к кому.

— К тебе.

Я сел напротив нее, придвинул стул поближе и почти навалился на стол, положив руки поближе к листами. Соня машинально придвинула их к себе.

— Аркадий, вы сегодня особенно загадочны.

Я выразительно кивнул.

— Как продвигается расследование?

Соня смотрела на меня с подозрением.

— Постепенно, наша сторона делает успехи.

Она стащила было листы под столешницу, чтобы спрятать их в ящичек, но я положил свою ладонь сверху.

— Я не буду больше тебя отговаривать, не волнуйся. Я хочу помочь.

Я продолжил держать руку поверх ее. Она свою тоже не убирала.

— Судя по тому, что я знаю о вашем характере, господин Чернов, это решение импульсивное и плохо взвешенное, но уже ни одна сила в мире не сможет вас остановить?

— Именно, — улыбнулся я.

— Хороший же у меня напарник, — Соня тоже улыбнулась, только одним кончиком рта.

— Покажешь, что накопала?

— Я не думаю, что это хорошая идея… — Соня продолжила улыбаться, но уже неискренне.

Она правильно меня подозревала — я хотел не только прищучить Кузнецова, но и проконтролировать процесс, чтобы в случае чего обезопасить ее. Эти подозрения нужно было снять или хотя бы припудрить чем-то другим…

— Я помогу раздобыть еще информации. Серьезно, можешь использовать меня как своего персонального шпиона.

— Не думаю. Шпионы — люди сдержанные и хладнокровные, а вас так и раздирают эмоции...

— Что вы, это притворство, внутри я ледяная лягушка. Это все, так, для вида, чтобы никто меня не рассекретил.

Соня подняла одну бровь.

— Выходит, вы уже на задании? Расскажете?

— Разумеется, нет. Я на крайне важной службе у его величества. Но уверяю вас, я могу беспрепятственно взять еще проектик.

Я демонстративно подмигнул, Соня рассмеялась, а потом резко покраснела и аккуратно вытащила свою ладонь из-под моей. Я тоже опомнился и убрал руки на край столешницы.

Соня перевернула пачку листов вертикально и выровняла ее, похлопав нижним краем по столу.

— Хорошо, господин Чернов. Лишние руки мне… То есть… Лишние… глаза… точнее уши мне пригодятся.

Соня покраснела еще сильнее и прочистила горло. Она была очаровательна.

— В таком случае приступим? — я откинулся на спинку стула, сложив руки за голову. — Готов принимать первое задание!

Соня положила листки на стол и убрала верхний.

— Итак, выполняющий обязанности шпиона Аркадий...

— Подождите, нужно другое имя! Шерлок, зовите меня Шерлок.

Соня взглянула исподлобья, но не стала комментировать.

— Хорошо. Шерлок, — она передразнила меня, — мы столкнулись с очень интересным экспонатом. Подобраться к нему — все равно что проникнуть к ядру Земли. Все мы знаем, где оно находится и только догадываемся, что в нем происходит. Чтобы пробраться к ядру, нужно копать вглубь, но породы крайне твердые. Чем глубже копаешь, тем больше слоев открывается.

— И что же мы видим на срезах?

— Очень много любопытного и немало грязи.

За то время, что я «прохлаждался», Соня действительно хорошо покопала. Оказалось, что нравы этой эпохи были невероятно похожи на знакомые мне современные. А статский советник был связан с разными коррупционными схемами разной степени тяжести, главная из которых — откаты на казенных подрядах.

Кузнецов заведовал местными тендерами и определял, кто будет строить и ремонтировать государственные здания, мостить дороги и привозить мебель и оборудование в больницы и школы. В этой сфере крутилось очень много денег, и Кузнецов ловко перераспределял их себе в карман. Он сотрудничал с подставными подрядчиками — в основном, дальними и не очень знакомыми. А те мало того, что всегда без исключений получали заказы, так еще и астрономически завышали сметы или притаскивали ему акты работ, которых на самом деле не было — Кузнецов все подписывал.

— Но это только слова, — качала головой Соня, — его невозможно поймать за руку. Он осторожен, а еще слишком много заинтересованных людей вовлечены в его дела, никто не хочет вслух произносить очевидное, даже анонимно.

— Ты хочешь достать документы, верно?

— Да, и у меня даже есть план.

Соня странно на меня посмотрела, убрала листки в выдвижной шкафчик, встала, обошла стол и присела на краешек, скрестив ноги.

— Шерлок, вам действительно придется побыть своего рода шпионом.

Она оперлась руками о стол, откинула спину и покачала ногой.

— Внимательно вас слушаю, — я вскинул руку ко лбу, как бы отдавая честь.

— Видите ли, Петр Яковлевич Кузнецов — не только достойный член общества и высокопоставленный управленец, но и примерный семьянин. И как любому примерному семьянину ему полагается иметь женщину на стороне.

Соня еле заметно скривилась, я сделал вид, что записываю все в невидимый блокнот.

— Пассию Петра Яковлевича зовут Захарова Маргарита Петровна. Она дочь чуть менее высокопоставленного чиновника, который, впрочем, уже давно отошел от дел. Маргарита тоже живет благопристойной семейной жизнью, но имеет слабость к богемным салонам.

— И ты думаешь, что у нее есть доступ к документам Кузнецова?

— Надеюсь. Она часто у него бывает, а судя по разговорам в свете, она дама страстная, но не самая надежная. Это все, конечно, только слухи, им нельзя верить, особенно когда дело касается женщин. Но все-таки…

Я начинал кое-что понимать…

— Ты хочешь, чтобы я втерся в доверие к этой Маргарите Петровне?

Соня деловито кивнула. Ну дает!

— Погоди-ка… И ты знала, что я приду!!!

— Нет, что ты, — улыбнулась Соня.

Чертовка!

— А с чего ты взяла, что я в ее вкусе? — я сделал вид, что оскорблен до глубины души. — Из меня плохой статский советник и коррупционер. Да и старик тоже так себе!

Соня спрыгнула со стола, подошла к окну, развернулась к нему спиной и оперлась о подоконник.

— Она с ним только ради связей и денег, я уверена. Романтичные поэты и художники ей нравятся куда больше…

— Еще бы, — я самодовольно кивнул, его тут же очнулся. — Но это немного безумие…

— Нет, Шерлок. Это работа.

Соня вернулась на свое место за столом, сложила руки перед собой и хитро на меня взглянула. Все-таки она была азартной девушкой. Под фасадом принципиальной журналистки плясали маленькие черти.

— Хорошо, задание принято, шеф. Жду явки и пароли. Но сначала мне придется заняться еще одним делом, надеюсь, непыльным.

— Это каким? — Соня подалась вперед.

Говорю же, пляшут чертята.

Я встал из-за стола и тоже подался вперед, нависая над ней.

— Служба его величества, говорю же.

Она чуть нахмурилась.

— Скоро узнаешь, — добавил я.

Я быстро чмокнул ее в макушку и вылетел из кабинета.

Дело у меня действительно было, и оно ждало меня в Замоскворечье. Это был купеческий район Москвы — здесь коммерческая энергия города сгущалась и растекалась по бойким и шумным улицам, как по артериям. Всюду — в лавках, низких каменных домах и амбарах— люди и лошади таскали какие-то тюки, торговцы и покупатели бесконечно спорили друг с другом. Единственным, что выбивалось из этого ряда, были церквушки, натыканные через каждые сто метров.

Я вырулил на Пятницкую — где-то здесь должна была быть типография.

Долго искать не пришлось — на всю улицу несло краской. Запах усилился и уже откровенно резал глаза, когда я подошел к относительно новенькому трехэтажному кирпичному зданию с замысловатыми украшениями, около которого сновали рабочие.

Я встал недалеко от входа и закурил, разглядывая их. По моим расчетам, сейчас должен был быть конец смены, но мужики ходили туда-сюда через готический вход и создавали этому месту ощущение нескончаемой суеты. Из здоровенных окон слышался гул машин. Поговаривали, что каждую четвертую книжку в Москве печатали именно здесь.

Вдруг из-за угла вывернула брюнетка, чуть не сбив меня с ног. Она раздраженно взглянула на меня и быстрым уверенным шагом потопала прочь. Я выглянул из-за стены.

Посреди улицы, держа кепи в руке, — он явно только-только сдернул ее с головы — стоял Сережа Есенин. Именно Сережа, потому что фигура у него была маленькая, короткая, а провинциальный коричневый костюм, казалось, был на пару размеров больше. Лицо отчаянно напоминало купидончика — кукольные щеки с румянцем, вздернутый нос, золотые кудри…

Я как развернулся, так и встал. Я, конечно, предполагал, что Есенин сейчас еще молод — до безумной славы ему было еще пару лет. Но не настолько же! На вид ему было годиков пятнадцать. Может, зря я…

Он подбежал почти вплотную ко мне, трагически глядя, как уходит по улице девушка. Хлопнул кепи по штанине, сплюнул, пнул какой-то первый попавшийся камень. И как заорет:

— Аня!!

Надо сказать, голос у него был совсем не детский, а хриплый, мощный и мужицкий, с надрывом. Я подумал, что моя идея все-таки была не такой уж и плохой…

— Обиделась? — спросил я.

Есенин обернулся ко мне, тряхнув кудрями. Я смотрел в сторону уходящей Ани, словно на корабль на горизонте. Он тоже снова посмотрел в улицу.

— Эх, не понять мне женщин, — Сережа сразу говорил каким-то задушевным тоном, в духе Безрукова. — То бегай за ними, как собака, то свободу подавай.

— А что случилось? — участливо спросил я.

— Сказал ей, чтобы не общалась с другими мужиками. Разве это неправильно? — он посмотрел на меня своими ясными голубыми глазами.

Ну прямо ангел.

— Видите ли, они сейчас хотят чуть больше прав… —

— И с женщинами тоже, — добавил Сережа.

— С женщинами? — не понял я.

— И они бывают нехорошие. Ляпнул!! Дурак!! Она ж у меня городская…

Он был в отчаянии.

— Ничего, я однажды свою девушку чужим именем назвал, вот это был попадос. А тут… Отойдет. Еще так обидно, имя-то даже мне было незнакомое, как-то перемкнуло…

Я задумался, вспоминая Маринку. Где же ты сейчас, Мариночка? Не секунду представил, что в другой мир перенесло не только меня, но и других людей из моей жизни. Маринка точно сейчас где-то среди амазонок…

— Сергей, — протянул мне руку Есенин.

— Аркадий, — пожал ее я. — Пройдемся?

Мы двинулись в сторону Садового. Мимо рабочие с шумным матом пронесли какой-то здоровенный агрегат, держа его вшестером. Есенин подскочил и ловко подхватил махину сзади. Я сообразил, сорвался с места и пристроился с другой стороны.

— А вы, значит, в типографии работаете? — спросил я, поддерживая металлическую хреновину.

— А, подчитчиком.

Есенин уже не выглядел особо трагично. Настроения в нем, кажется, менялись, как погода в горах, — только что были тучи, и вот уже светит солнышко.

— Книги вычитываете?

— Ну! Помогаю специалисту, сам-то я пока только учусь, — он очаровательно почесал голову, — а вы?

— Поэт.

Сережа резко остановился, забыв про махину, и повернулся ко мне.

— И я поэт!! — он раскинул руки, словно для объятий.

— Быть не может! — удивился я.

Ну, насколько мог…

Мужики утащили махину к дверям, Сережа опомнился и махнул им кепи. В ответ только усмехнулись. Мы продолжили идти по улице.

— А почитайте мне что-то из своего! — радостно предложил Сережа. — Я вам тоже почитаю!

— Давайте, может, выпьем сначала?

Он с энтузиазмом закивал.

— Я тут мест почти не знаю, пару месяцев, как в столице, но мужики обычно сюда…

Он схватил меня за рукав и потащил в ближайший трактир.

— Вы из Москвы?

— Уже можно сказать, из Москвы. Давно тут живу.

— Оооо, — уважительно затянул Сережа.

Мы зашли в комнатуху. На входе пришлось пригнуться — впрочем, только мне. Сереже было еще с запасом. Внутри были только грубо сколоченные высокие столы. Стульев не было — мужики, в основном, рабочие, стояли возле них и наполняли пространство табачным дымом. Было даже несколько женщин.

Есенин, хотя и был сейчас к публике социально близок, сильно выделялся на фоне всех — и своей ангельской внешностью, и восторженными глазами небесного цвета, и зеленым галстуком под накрахмаленным стоячим воротником…

Мы встали за один из столов. Хозяин трактира, не спрашиваясь о наших вкусах, сразу поставил графин и два стакана. Хмуро глянул на нас и исчез.

— Ну, за встречу, — разлил по стаканам Сережа. — Нет!! За поэзию!

— За поэзию.

Мы звонко стукнулись. Водка была теплая и пахла дешевым самогоном. Есенин хлопнул свой стакан залпом, и даже не поморщился. Тут же налил следующий.

— И как вам в жизни поэтической? Выступаете? — спросил он.

— Бывает, но сейчас я под небольшой цензурой, — честно ответил я и показал рукой стоп, когда Сережа хотел было налить мне стакан до краев.

— Оооо, — одобрил он. — Напакостили?

— Было дело, оскорбил одного чинушу.

— Грех не оскорбить, — улыбнулся он. — А печатают?

— Печатают.

Сережа смотрел с восторгом. А потом резко хлопнул еще стакан, вытер рот кулаком.

— Меня не хотят, — сказал он, грустно глядя в столешницу. — Вот только на днях «Новь» развернула. Не понимают они меня!! Я им всю душу, а они, падлы… Знаю же, что хорошие у меня стихи, ну, хорошие! От сердца.

— Прочтете? — не удержался я.

Он сразу просиял. Оглянулся вокруг, оценивающе осмотрел мужиков. Набрал в грудь побольше воздуха и мечтательно посмотрел куда-то под потолок.

— Белая береза, — начал он неожиданно тихо, — под моим окном. Принакрылась снегом, точно серебром…

Он читал скромно, нарочно сдерживая свой мощнейший мужицкий голос. Стеснялся, хотя к концу и разошелся, замахал руками. Голос перешел в хрипоту и надрыв.

Когда он закончил, я ему поддерживающе поаплодировал.

— Подтверждаю, стихи у вас отличные.

— Честно? — он трогательно заглянул мне в глаза.

Я кивнул и поднял стакан.

— За Есенина, будущее русской литературы.

Он аж прослезился. Стукнул, что есть силы, о мой стакан, выпил.

— Эх, — стукнул он стаканом по столу, — А толку-то!! Не берут ведь, не понимают…

— Слушайте, а вы совсем не выступали еще публично?

— Так, понемногу… В Москве мало.

Он ковырнул столешницу.

— Считайте, что совсем тут не выступал.

— А хотели бы?

Он поднял на меня взгляд.

— Впрочем, чего я вас спрашиваю, конечно, хотели бы.

И я стал рассказывать ему про турнэ, Баяна, Маяковского, Северянина… Словом, действовал как типичный ушлый продюсер, заприметивший начинающую звезду.

Сказать честно, задружиться с Сережей Есениным в 1913 году было не очень сложно. Он был совсем зеленым рубахой-парнем, который мечтал только о двух вещах — женской любви и чтобы распознали и расслушали его талант. Первого я дать ему не мог, зато со вторым кое-что получалось.

— А зачем этому вашему Северянину и Сидорову меня брать? Я никто!

Эх, Сережа, знал бы ты…

— Это пока. Я талант за версту чую. К тому же, организатор всего этого турнэ вроде как… Я.

— Вы? — прищурился Сережа.

— Так что, поедете или нет?

Есенин остолбенел, а потом широко улыбнулся.

— Дак познакомиться же надо сначала.

— Это устроим, — я тоже улыбнулся.

Сережа резко погрустнел, потрогал галстук.

— А… платят?

— Платят, и костюм вам сделают.

Я вспомнил про войну из-за нарядов и сразу же пожалел, что ее помянул. Этот же захочет какую-нибудь косоворотку в гжели…

— Хорошо, — серьезно сказал Есенин. — Покажите мне ваших этих.

На этот раз просиял уже я. Так обрадовался, что аж потрепал его по золотым кудрям. Не знаю, чем их там в деревне кормили, но на ощупь были, как шелк…

Есенин рассмеялся и снова взялся за стакан.

— А все-таки, зачем я вам нужен? Никак не пойму!

— Хорошо, Сережа, расскажу вам все, как есть. Я хочу, чтобы это турнэ было легендарным. Лучшим в России! Чтобы о нем говорили не только в вашем 1913 году, но и в 2013, и в 3013. Но главное, чтобы в одном месте собрались лучшие творческие энергии эпохи. Не ради скандала или денег, это само собой, а ради высказывания и атмосферы, если хотите. Я верю, что если собрать под сводами одного здания гурьбу таких людей, история поменяет ход, а всякие статские советники закусят губу, вот что. Особенно если в таком турнэ подсветить все их прегрешения…

Я понял, что меня понесло. Честно говоря, я бы сейчас достоверно не смог сказать, что из моей пламенной речи было правдой, а что — для красного словца…

Сережа только кивнул, чуть не залезая кудрями в водку.

— Тогда за Россию, — поднял он стакан.

Я поднял свой и звякнул стеклом о стекло.

Из трактира мы выходили уже веселые и в обнимку. Нет, мы не сильно накидались, просто на ход ноги. Ибо ногам нашим было куда идти…

Где-то на четвертом стакане я решил, что нам непременно нужно попасть в литературный салон — нужно было срочно начать показывать Есенина публике. К несчастью, именно в этот момент прибежал мальчишка-посыльный…

Тут нужно сделать отступление. Систему с мальчишкой я придумал, чтобы разводить Северянина и футуристов по разным углам пространства во избежание ругани. Сидоров-Баян посылал мне записку о том, где находится Северянин, всякий раз, когда тот выходил в свет в Москве. А я должен был не допускать туда футуристов. Москва 1913 года — городок тесный, встречи случались часто…

В записке был адрес некоего господина Д.Г. Захарова.

Глава 7. Салон

По широченной лестнице, застеленной темно-бордовым ковром, бежала дама лет под пятьдесят. Ее длинное платье в густых бархатных складках путалось у нее в ногах, а с мягких морщинистых плеч спадала полупрозрачная накидка. Дама сипловато хихикала, и ее голос эхом расходился по стенам и полукруглым сводам подъезда. За женщиной бежал, перескакивая через ступеньку, пышногривый юнец, закутанный в какую-то простыню. Пара промчалась мимо, словно две козочки, резвящиеся на весеннем лугу.

— Во мамка дает, — весело сказал Сережа.

В отличие от меня, он крепко стоял на ногах, несмотря на все выпитые стаканы. Стал даже как-то здоровее на вид.

Я полуприсел на перила передохнуть и тут сообразил, что он говорит серьезно, без иронии.

— Ага, у нас в Москве такое распространено, — заржал я. — У всех очень теплые семейные отношения.

Есенин покачал головой. Я вдохнул полной грудью, выдохнул через рот и прикинул, сколько еще осталось карабкаться.

— Ладно, пойдем, солдат.

Некий Д.Г. Захаров жил в небольшом трехэтажном особняке и занимал весь третий этаж. Здание выглядело старинным, в духе богатых домов восемнадцатого века, но в этом времени считалось скорее ультрасовременным. По стенам висели готического вида торшеры в форме лилий. Они скупо и интимно освещали пространство. По перилам извивалась замысловатая ковка — в полутемноте мне показалось, что темные стебли цветов напоминают змей.

Швейцар пустил нас без всяких вопросов, как только мы назвали имя хозяина квартиры. Я вдруг подумал, что, может быть, Д.Г. Захаров и не жил здесь вовсе, а просто использовал место под полусветские вечера. С третьего этажа доносились фортепианные звуки — то печально-протяжные, то вдруг взрывающиеся агрессивным стаккато.

Когда мы вошли внутрь — румяный, словно только с пробежки, Сережа и запыхавшийся взлохмаченный я — стало ясно, что хозяин вечера вовсе не Д.Г. Захаров. У вечера вообще не было хозяина — была хозяйка.

Она стояла в центре гостиной, лениво облокотившись о рояль, и помахивала мундштуком. На ней было белое платье в пол в греческом стиле — складки струились по телу, а плечо было приоткрыто. Нонсенс для нынешних времен. Но не для этой отдельно взятой квартиры, потому что люди, сидящие, а точнее сказать разбросанные вокруг нее, тоже были кто в чем, как на маскараде античных полубогов. Они сидели на коврах, полулежали на тахтах, один паренек даже устроился поверх рояля. Всюду — на самом рояле, книжных полках, маленьких банкетных столиках, камине — драматично оплывали свечи, а темно-золотые шторы на окнах ниспадали складками до самого пола.

Здесь особо не разговаривали — только тихо перешептывались, близко наклоняясь друг к другу, вальяжно отдыхали и внимательно слушали музыку. А еще дымили, наполняя комнату серым струящимся дымком, прямо как в опиумной курильне. Как я себе ее представлял…

Заметив нас, женщина с мундштуком прищурилась, глубоко затянулась, откинув шею, и стряхнула пепел на крышку рояля. Она не выглядела удивленной или особо заинтересованной — просто изучающе на нас смотрела. Я поежился и от неловкости и пьяности чуть не помахал ей рукой. Опустил взгляд вниз и заметил у нее на лодыжке серебряные часики.

— Ух, ничего себе атмосфэра! — прямо мне на ухо заорал Сережа.

Когда я обернулся, он уже раскидывал руки вширь, словно обнимая ими пространство.

— Здравствуйте!!!

Он стащил с себя кепи и низко поклонился, задрав руку к потолку. Все уставились на нас, и я не нашел ничего лучше, кроме как тоже низко поклониться. Так мы и стояли в дверном проходе, как два клоуна.

Девушка за роялем перестала играть, стало тихо. Было слышно только, как еле-еле потрескивает какая-нибудь свечка.

Женщина по центру гостиной положила свой мундштук дымиться на серебряную тарелочку.

— Такого наш скромный клуб, пожалуй, еще не видывал.

— Да это ж разве скромный, — сказал Сережа, продолжая осматривать комнату.

Непосредственный он, конечно, был человек…

— Простите, мы даже не представились, — я решил говорить побольше, чтобы Сережа звучал пореже, — я Аркадий Чернов, поэт, а это — мой молодой протеже, Сергей Есенин, свежая кровь, так сказать.

Сережа еще раз поклонился. Мы с женщиной проводили его взглядом.

— Что ж, проходите внутрь, свежая кровь. Познакомимся.

Женщина взмахнула рукой и пошевелила пальцами с длинными ногтями, не отрывая от нас взгляда. Дама за роялем снова начала играть. Мы, как двое из ларца, одновременно двинулись вперед, перешагивая через чьи-то ноги, раскиданные по полу книги и подносы с фруктами.

В свете свечей я не сразу понял, что женщина по центру уже в возрасте. По меркам Серебряного века. На вид ей было лет 35-37. У нее было необычное лицо — вытянутое, с выразительным округлым подбородком и очень длинным носом. Красивое, если бы не нарушенные пропорции.

— Маргарита, будем знакомы, — она протянула руку, когда мы приблизились.

Сережа приложился к ее ладони губами, как к иконе. Мы с Маргаритой переглянулись, я чуть пожал плечами. Она полуулыбнулась, чуть наклонила голову и указала мне тоже на руку. Уже касаясь ее прохладной ладони губами, я вдруг понял…

Маргарита Захарова!! Любовница статского советника Кузнецова. Еперный театр.

Я резко поднялся, взмахнув волосами.

— Маргарита, — я чуть понизил голос, — какое прекрасное имя. Если не ошибаюсь, оно означает жемчужина.

Я очаровательно улыбнулся. Марго чуть посмотрела на меня из-под тяжелых век.

— Разбираетесь в семантических значениях? Хорошее качество для поэта, но далеко не главное.

— Какое же тогда главное? Не талант ведь!

— Уметь льстить хозяйкам литературных салонов.

Маргарита оказалась тертым калачом.

— А у вас тут, значит, стихи читают? — подал голос Сережа. — Так сразу и не скажешь!

Он наконец закончил осмотр гостиной и теперь смотрел, хлопая ресницами, на Маргариту.

— А вы думали, мы тут чем занимаемся? — спросила она.

Сережа еще раз оглянулся по сторонам, встретился взглядом с мужчиной в хитоне на голое тело.

— В баню ходите.

Тон у Сережи был такой, что сказу и не поймешь, — шутит или нет. Маргарита улыбнулась, и возле ее миндалевидных глаз обозначились аккуратные морщинки. Это была снисходительная улыбка.

Позади послышались глухие шаги. Звук все усиливался, мы обернулись. Дверь отворилась, и на пороге возник Игорь Северянин.

Я уже и забыл, что мы приехали в эту богемную сауну из-за него… Но зато сразу сообразил, почему мы оказались здесь первыми. Северянин выглядел с иголочки — темный костюм с отутюженной стрелкой на брюках, уложенные назад волосы, черная розочка в петлице… Наверняка полдня собирал.

Я опустил взгляд на обувь. Рядом с начищенными туфлями дрожала на тонком поводке… Ливретка. Она смотрела на всех, выпучивая темные глаза-пуговки. Они с Северяниным были чем-то похожи… Откуда он вообще взял собаку?

— Дорогой, мы вас заждались.

Маргарита мгновенно о нас забыла и ушла встречать Северянина. Она двигалась медленно и чуть неловко, чуть не наступила на персик и зацепила платьем чужую руку — стояла она куда грациознее.

Другие девушки тоже повернули головы. Одна дама нервно поправила волосы и платье.

— Маргарита, — Северянин коротко кивнул, и тут заметил нас с Есениным. — Вижу, вы уже познакомились с моими друзьями…

Марго взяла его под руку и повела по гостиной, как почетного гостя.

— Ах, так вы с ними? Нахожу их очаровательными. Особенно деревенского мальчишку.

Северянин смерил взглядом Есенина. Его ливретка, семенящая за хозяином, кажется, тоже.

— Этого херувимчика прежде не видел.

— Ваш коллега, — пояснила Маргарита.

Они подошли к нам. Девушка за роялем стала наигрывать на что-то более попсовое, под романс.

— А я вас знаю! — без обиняков выдал Есенин.

— Неужели? — вскинул брови Северянин и вопросительно посмотрел на меня, мол, это кто.

— Да, видел ваши фотографии в газете, а еще я читал ваши стихи.

— И как вы их находите? — спросила Маргарита, чуть прижавшись к руке Северянина.

— Э-это не по мне, — улыбнулся Сережа, — алебастровые дали, нежности в будуарах, бог весть что.

Северянин смотрел на него с нескрываемым презрением. Я понял, что сейчас еще и эти разгругаются к чертям собачьим…

— Это был Сергей Есенин, — включился я, — сама непосредственность, душа российской глубинки. Кристально чистая вода. Игорь, а вы сегодня, значит, даете здесь выступление?

Он кивнул.

— А вы здесь почему? — он все еще брезгливо смотрел на Есенина.

— Так, мимо проходили. Ввожу молодого поэта в общество.

Маргарита улыбнулась, Северянин скривил губы.

— Слушайте, да он невероятно талантливый, вам просто надо его послушать, — не выдержал я.

— А что, увлекательная идея! — поддержала Марго, — живая легенда Игорь Северянин и молодое дарование… Как вас, еще раз?

— Сергей Есенин, — гордо сказал Сережа.

— Супер, то что надо, совместный концерт! — поддакнул я.

— Что скажете? — воркующе спросила Марго, глядя на Северянина.

Тот растерянно осматривал Есенина, его коричневый костюм, нелепый зеленый галстук… Сейчас откажется.

Нееее-не-не.

— Вы, разумеется, начнете первым, — затараторил я. — Как классик, почетный поэт. Встанете вот здесь…

Я потащил Северянина впрвво. Рука Маргариты выскользнула из-под его локтя.

— Вот, отлично. Вам очень идет свет в этой части комнаты! — я посмотрел на Игоря, словно прицениваясь, — да-да, прекрасно, сразу как-то… Драматично.

— А Сережа — сюда.

Я потащил Есенина к другому концу рояля, поставив напротив Северянина. Публика подоживилась, перешептывания стали шумнее, а те, кто полулежал, приподнялись в сидячее положение.

— Вот так!

Есенин уперся ногами в пол и расправил плечи. Вот-вот оттолкнется и взлетит. Тонкий, весь вытянутый Северянин смотрелся напротив него, как Ноосферату.

— А Маргарита — я подошел к ней и улыбнулся, — будет решать, кто главный поэт вечера.

Маргарита ободряюще рассмеялась. На правах организатора этого шахматного турнира я взял ее за талию и слегка подвинул назад, к тахте. Марго села, но на мои действия было ноль реакции.

Ладно-ладно…

Я встал посреди комнаты, перед роялем.

— Дорогие дамы и господа. Вам выпала честь присутствовать на поэтическом батле… Точнее на совместном выступлении двух великих поэтов. В правом углу ринга — Игорь Северянин, король мрачных променадов и фантастических грез, — я махнул рукой, — в левом углу Сережа, Сергей Есенин. Запомните это имя, дамы и господа, этот ангелочек еще поразит вас силой своего поэтического таланта.

Есенин видимо покраснел. Северянин положил руки на рояль, одну поверх другой.

— Правила просты. Могу я? — я взглядом указал на розу в руках девушки, сидящей возле меня. Она кивнула, — Тот, кто получит розу, объявляется поэтическим королем вечера. А решать будет, разумеется, королева…

Я протянул розу Маргарите и томно взглянул ей в глаза. Она взяла цветок и поочередно посмотрела на Северянина и Есенина. На меня — снова ноль реакции. Да что ты будешь делать!

— Что ж, — я схватил со столика шелковый платок и взмахнул им, как перед началом гонок. — Начнем!!

Я отошел к стене и встал возле картины в золотой раме. Публика зааплодировала. Северянин выпрямился и посмотрел куда-то вдаль. Есенин низко поклонился на три стороны.

Когда хлопки затихли, Северянин затянул, а точнее практически запел, как на сцене. Заходить он решил с козырей.

— Яяяя, гений Игорь Северяяяянин,

Своей побеееедой упоееен:

Я повсеграааадно оэкрааанен!

Я повсесееердно утверждееен!

Надо отдать ему должное, даже не врал… И читал уверенно. Маргарита смотрела на него, довольная то ли стихами, то ли тем, что сегодня ее литературный салон — пожалуй, самое интересное место в городе…

Северянин перевел взгляд на Сережу и следующими строчками словно хлестал его по лицу.

— От Баязэээта к Порт-Артуууру

Черту упооорную провееел.

Я покорииил Литератууууру!

Взорлил, гремяяящий, на престооол!!

Девушки обожающими глазами смотрели на Игоря. Есенин глядел растерянно. Северянин был неплох в своей стихии и явно доминировал…

— Я, – год назааад, — сказал: «Я бууду!»

Год отсверкааал, и вот — я ееесть!

Среди друзеееей я зрил Иууууду,

Но не его отвееерг, а — мееесть.

Когда Северянин закончил стихотворение, повисла пауза. А потом раздались аплодисменты. Богемные ленивцы вскочили, кто-то швырнул розу. Маргарита победоносно оглядывалась вокруг и хлопала в ладоши, гремя браслетами. Северянин, как обычно, произвел фурор…

Есенин тоже похлопал, но что-то было у него с лицом… Он поджал губы, надул щеки и весь раскраснелся.

А потом как заржал.

Аплодисменты стихли, Маргарита резко повернулась к нему. Северянин сдвинул брови.

— Находите мое стихотворение смешным? — спросил он.

— Нет, что вы, — давился от смеха Есенин.

Он попытался укрыть рот сгибом рукава, но стало только хуже. Надо было дать ему минутку…

Я вышел в центр гостиной перед роялем.

— Только что мы прослушали великий гений Северянина. Спасибо, — я кивнул Игорю, — поистине громокипящее произведение. Но теперь предлагаю вам настроиться совсем на другой лад. Потому что читать свои творения будет Сергей Есенин. Напоминаю, что вам нужно обязательно запомнить это имя!

Я оглянулся на Сережу. Тот пришел в себя и теперь медленно бледнел — кажется, осознал, что теперь выступать нужно ему.

— Прошу!!

Я пошел обратно к стене, а по пути похлопал Сережу по спине. В отличие от Северянина он не стал стоять там, где я его поставил, а вышел в самый центр и встал прямо напротив Маргариты. Она посмотрела на него с интересом.

Он все молчал. Даже уши побледнели. Кто-то поерзал, в конце комнаты шумно хмыкнули.

Наконец Сережа начал читать:

— Выткался на озере алый свет зари.

На бору со звонами плчут глухри.

Он читал тихонько-тихонько, глотая слоги…

— Плачет где-то ивлга, схорясь в дупло.

Тут он осекся и остановился. Прочистил горло.

— Плачет где-то иволга, схорясь в дупло…

Мой план по рекламированию Есенина провалился на глазах. Я понял, что надо вмешиваться и немедленно.

Я подошел к Сереже и прервал его на полуслове. Люди недовольно загундели, Маргарита подалась вперед. Я наклонился к его уху, зашептал, размахивая рукой, положил ладонь ему на плечо и посмотрел ему в глаза.

— Понял?

Сережа кивнул.

Я улыбнулся публике и отошел к стене. Есенин выпрямил спину и посмотрел на дверной косяк в конце комнаты. Начал читать.

На этот раз его голос звучал чуть мощнее и громче. Я кивнул. Сережа поймал мой взгляд, тоже кивнул и стал постепенно ловить волну. С каждой строчкой он набирал силу, растягивал гласные, повышал громкость.

— Выткался на озере алый свет зари.

На бору со звонами плачут глухари.

Плачет где-то иволга, схоронясь в дупло.

Только мне не плачется — на душе светло.

Он широко развел руками, добавил чувства.

— Знаю, выйдешь к вечеру за кольцо дорог,

Сядем в копны свежие под соседний стог.

Зацелую допьяна, изомну, как цвет,

Хмельному от радости пересуду нет.

Наконец стало видно, что читать ему в кайф, — прочувствовал. Народ смотрел с интересом. За спиной у Сережи словно зазвучали тихонько колокола, заплескалась речка…

— Ты сама под ласками сбросишь шёлк фаты,

Унесу я пьяную до утра в кусты.

И пускай со звонами плачут глухари.

Есть тоска весёлая в алостях зари!!!

На моменте про кусты публика заволновалась… Маргарита закусила нижнюю губу и посмотрела куда-то на сапоги Есенина. Да я и сам не ожидал, честно говоря…

Как только Сережа заметил, что публика ошарашена, он мгновенно вошел в раж. Расставил ноги, замахал руками и давай читать все подряд, глядя всем поочередно в глаза. Но больше всего — Маргарите. То ли потому что она судья, то и просто его понесло…

— Полыхают зори, курятся туманы!! — с надрывом орал Есенин, — Над резным окошком занавес багряный!

Смотрелось это удивительно. Словно на твоих глазах кто-то рождается или начинается вдруг ливень стеной. Я аж рот приоткрыл… Северянин отошел на два шага назад, в тень, опустил подбородок и водил глазами с Есенина на публику и обратно.

Когда Сережа закончил, овации были сумасшедшие. Особенно понравилось господам — они вскакивали, чуть не роняя свои хитоны. Девушки смотрели с интересом и соревновались в громкости хлопков.

Это было вдвойне удивительно, потому что березки и зорьки — не совсем в духе салонов и декадентстких настроений. Но было в Есенине что-то обескураживающее, как и в Маяковском, — лихое, разрушительное, громкое и нежное одновременно. Публика чувствовала и отзывалась.

— Итак, Маргарита, ваш ход.

Я взял за руку Есенина, как на ринге, и хотел было взять Северянина, но тот посмотрел на меня так, что я передумал.

— Решайте, кому передавать розу.

Маргарита колебалась. Она с восторгом смотрела на Есенина — его перформанс ясно растопил ледяное сердце салонной королевы. Но обижать Северянина, живую легенду и гарантированно успешный бренд…

— Кажется, что у нас двоецарствие, — наконец ответила она и попыталась надломить стебель.

Он не давался. Маргарита замешкалась, поднялся было стебель ко рту, чтобы оторвать зубами, но тут же остановила сама себя. Виновато осмотрелась. Еще сильнее нажала на розу, но та пружинила и слегла лохматилась длинными тонкими полосками.

Сережа дернулся, чтобы ей помочь, но я остановил его рукой.

— Кажется, все-таки придется выбрать!

Маргарита взглянула на меня раздраженно, еще раз дернула стебель и махнула розой.

— Хорошо, уговорили, король может быть только один.

Маргарита встала, подошла к нам и преподнесла розу, положив ее на раскрытые ладони, Игорю Северянину. Он вздернул подбородок, осмотрел публику поверх голов и взял потрепанный цветок.

Есенин тяжело задышал.

— А вас, — повернулась к нему Маргарита, — я надеюсь утешить лично.

Она посмотрела на него так многозначительно, что даже я чуть не раскраснелся. Сережа послушно кивнул. Понял он ее или нет?

Вечер быстро возвращался к своему агрегатному состоянию — девушка села за рояль, гости расположились в ленных позах. Северянин стал пересаживаться от одной группы гостей к другой, собирая комплименты.

А Маргарита когтями вцепилась в Сережу — показывала ему картины, смеялась каждой его реакции, делала комплименты, накручивала его локоны себе на палец. Я аж протрезвел, глядя на этот хищнический захват. Сережа млел и пил шампанское.

Я сначала было расстроился, что Маргарита ушла из-под носа, и сел придумывать, как же отбить ее назад, а потом сообразил, что все как раз наоборот. Теперь у меня есть, мало того, что влиятельная протекция для Есенина, так еще и идеальный кандидат, чтобы втереться в доверие к Маргарите. А там и до документов недалеко…

Осталось только сообщить Северянину, что Сережа поедет с нами.

Я поискал его глазами. Игорь, не отпуская победную розу, обсуждал латынь, сидя с тремя девушками на ковре. Я аккуратно подсел рядом.

— Игорь, вы же не в обиде? — прямо спросил его я, когда выдалась пауза в диалоге.

— За что? — уточнил он.

— За этот концерт. Я ведь знал, что вы выиграете.

Он хмыкнул. Вроде удовлетворенно.

— Как вам Есенин? Публике нравится, а?

— Некоторые люди находят наслаждение даже в боли, — дипломатично ответил Северянин.

— Возьмем его с собой в турнэ? Соберет нам публики. Да и контраст выгодно вас подсветит…

У Игоря аж глаза округлились.

— Господин Чернов… — возмущенно начал Северянин.

— Чернов?? — раздался голос Маргариты.

Она замерла прямо над нами.

— Аркадий Чернов? — она расхохоталась. — Как же я сразу, старуха, не догадалась! Так это вы изводите моего кузнечика?

— Кого-кого? — переспросил я, уже зная ответ.

— Петеньку Кузнецова.

Глава 8. Все идет по плану

С улицы доносились ритмичные удары, разделенные паузами в несколько секунд. Хрустело и стукалось о землю дерево. Я повернулся к окну. Есенин, по-мужицки закатав рукава, колол дрова. Топор легко входил в бревна, раскалывая их ровно пополам. Заметив, что я за ним наблюдаю, Сережа вытер со лба пот и весело махнул мне топором.

Из-за моего правого плеча показался Волхитин. Он с любопытством разглядывал Есенина.

— И зачем ему эта ваша светская возня? — покачал он головой. — Погубите парня.

— Тесно ему в деревне без публики, — ответил я. — Но я за ним послежу.

Сережа помахал Волхитину и взялся за следующий колышек.

— Ему, главное, пить много не давать, — пояснил я. — Так, по особым вечерам. И к петле не пускать. Хотя, кажется, что это оздоровительная программа для всех поэтов вашего века. Нашего, в смысле…

Волхитин скосил на меня взгляд, но тут Сережа особенно громко рубанул топором и отвлек его. Я подумал про себя, что мы ездим к Мише, как в вытрезвитель, — вести аскетическую жизнь и получать прививку от греховной городской суеты.

Волхитин с Есениным быстро спелись, несмотря на то что Сережа то со звоном ронял какую-нибудь тарелку, то громко ржал, то бегал вприпрыжку по коридору. Первые пару часов он еще стеснялся, а потом дал себе волю. Но Миша не обращал внимания, потому что ему очень нравилась Сережина искренняя заинтересованность в проблемах рабочего класса — Есенин слушал его лекции с открытым ртом, и с чувством вовлекался в чтения и дискуссии. В свободное время помогал по дому — сам вызывался мыть посуду, мог вымести всю комнату за пару минут. А еще слету разобрался в работе самопального и уже неплохо модернизированного гектографа, чем окончательно покорил сердце Миши.

Из глубины квартиры послышался глухой стук.

— Что-то они рановато.

Я рванул по коридору и распахнул входные двери после быстрой церемонии с кодовыми словами. В подъезде стояли обычно одетый Бурлюк и Сидоров-Баян с распухшим лицом. Сначала я решил, что он ушел в запой, но потом он с силой шмыгнул носом. Я перевел взгляд на Давида, тот нахмурился и мотнул головой в сторону коридора.

Я пропустил Сидорова-Баяна вперед себя.

— Что это с ним? — шепнул я Бурлюку.

— С нами скоро тоже такое будет, — мрачно сказал он. — Конец нашему турнэ.

Баян еще раз всхлипнул.

Вообще я немного не так представлял их визит. По плану, Бурлюк, Баян и Маяковский должны были познакомиться в тот день с Есениным и сразу же очароваться им, чтобы потом мы могли обсудить программу турнэ и кое-какие мои идеи насчет нее. Я рассчитывал на масштабное шоу, подумывал, как добыть акробатов, баянистов, дягилевских балерин, привлечь Гиппиус. Пастернак где-то тут бродил, опять же… Только ведь вошел во вкус и почувствовал себя худруком!

— Почему конец? — спросил я, спустившись с небес на землю.

— Мало того, — дернулась спина Сидорова-Баяна, — что мне закрыт вход во все приличные московские клубы. А это не шутки! Это социальная смерть!! Так теперь еще и эти проверки, нашим предприятиям продыху не дают. Что я сделал этому человеку? Кто он и чего хочет? Этот советник меня разорит!!

Мы зашли в библиотеку и усадили Баяна за стол. Бурлюк встал у подоконника, спиной к окну. Я сел рядом с Вадимом. Из-за окна все так же раздавался ритмичный стук.

— Так, давайте-ка по порядку, — я оперся о стол. — Кто, что, когда?

Выяснилось, что Кузнецов неведомо какими путями организовал для всех торговых точек Сидорова ревизию торговых книг — что-то вроде тотальной налоговой проверки. Формально это было законно, а неформально — это был неплохой способ на долгие месяцы замедлить, а то и заморозить чей-то бизнес.

— Мне нужно немедленно выехать в Керчь, — Баян достал платочек и шумно высморкался.

— Хорошо, это правильно, а мы со своей стороны попробуем узнать больше о Кузнецове здесь, в Москве, — кивнул я.

Баян взглянул на меня недоверчиво, но закивал в ответ.

— Возможно… — тихо начал он. — Надеюсь, что до этого не дойдет. Но в силу сложившихся обстоятельств… Нам, быть может, придется отменить турнэ.

— Отложить, наверное? — я посмотрел ему в глаза. — Пока все не уладится. Видите ли, у нас есть предложения и от других меценатов… Верно, Давид?

Баян обернулся к Бурлюку, тот посмотрел сначала на него, потом на меня. Я развел руками и выпучил глаза.

— Разумеется, — подхватил Давид, — у нас очередь из тех, кто хочет выступить на одной сцене с великими поэтами и навеки вписать свое имя в историю. Вот, например, князь…

— Подождите, господа, — Баян обернулся ко мне, — я согласен, спешить незачем. Я туда и назад, узнаю, в чем дело. Я уверен, что это какое-то недоразумение. Весь город знает, что Кузнецов — тот еще взяточник, наверняка по ошибке напал на мой след… Ума не приложу как.

Баяна было жаль, но рассказать ему об истинных мотивах Кузнецова я не мог — это бы точно лишило нас мецената. Но я рассчитывал добраться до компрометирующих бумаг уже в самое ближайшее время. Вадим пусть пока съездит в Керчь, увидится с родными, напишет еще несколько грустных никудышных стихов и отдохнет душой. А мы постараемся ускорить процесс…

— А где же эта ваша, как вы говорите, звезда? — спохватился Баян. — Есенин?

— Да вон, дрова колет.

Бурлюк обернулся к окну. С улицы донесся хруст дерева.

— Современно, — прокомментировал Давид.

Сидоров Баян встал из-за стола и тоже пошел посмотреть на поэта. Я присоединился, мы втроем загородили собой окно. Сережа как раз закончил с дровами и теперь бросал их в ржавую тарантайку на какой-то брезент. Тарантайка протяжно скрипела на весь двор.

— Жаль Володя не видит, — скривился от звука Бурлюк.

Да уж, ему бы понравилось.

— Опять лежит?

— Лежит. Только теперь на полу.

— Почему?

Давид чуть изменился в лице, прислушался к протяжному скрипу, кажется, различая в нем что-то интересное.

— Отжимания твои делает.

Я довольно улыбнулся.

— Нравится песня? — я кивнул в сторону улицы, где Есенин тащил дрова к сараю.

— Звучит футуристично, промышленно, — серьезно ответил Давид, — я бы использовал это в выступлении.

Тарантайка как-то особенно сильно скрипнула, почти завыла. Мы с Баяном рефлекторно поморщились. Бурлюк удовлетворенно кивнул. Сидоров-Баян снова всхлипнул.

Да уж, это турнэ становилось все лучше и лучше…

— Дорогой, — я положил руки на плечи Вадиму и развернул в сторону стола, — думаю, вам сегодня лучше ни с кем не знакомиться. Отдохните, выспитесь — и на поезд. День вечера мудренее.

Баян вяло переставлял ноги в сторону двери.

— Так сейчас же день, — шепнул он.

— День, ночь, все смешалось в доме Обломовых!

Я пожал его безвольную ладонь и легонько подтолкнул его к выходу.

— Беги, Форест, — помахал я ему вслед.

Баян обреченно и коротко поклонился.

— И какой у нас план? — спросил Бурлюк, когда Вадим исчез в дверном проеме. — Вижу же, что ты уже что-то задумал. Нам лучше действовать сообща.

— А ты тоже что-то делаешь? — удивился я.

— Арка, ты прозорливый человек, но иногда собственное эго заслоняет тебе весь обзор.

Бурлюк сел за стол и достал из внутреннего кармана пиджака лист бумаги. Я мгновенно уселся рядом.

— Этим, — Давид помахал листом, свернутым в трубу, — важно распорядиться очень мудро.

Он наклонил подбородок вниз и поднял брови.

— Показывай давай! — нетерпеливо сказал я.

Бурлюк развернул листок. Там был список имен, отчеств и фамилий, написанный разными почерками. Строчки скакали, а к каждой персоне прилагались комментарии. Где-то было два подробных абзаца мелкими буквами, а где-то всего в одно или пара слов: «обманут, материалы», «торговая ревизия», «в ярости» (это было подчеркнуто дважды). Имен было штук семь.

— Если это то, о чем я думаю, то это просто сокровище…

Я завороженно смотрел на список.

— Сделаем тебе копию, — Бурлюк постучал указательным пальцем по листку, — и разделимся. Я возьму на себя первую половину, а ты — вторую.

— Нужно еще кое-кому это показать…

В коридоре что-то громыхнуло, и в дверной проем, прыгая на одной ноге и шипя «ааайяяящщ», влетел Есенин.

— Надеюсь, не ему, — улыбнулся Бурлюк.

Он быстро спрятал листок и поднялся с места.

— Давид, — он сделал реверанс и театрально поклонился.

— О, как царь? — спросил Сережа, замерев на одной ноге. Вторую он завел за икру.

Мы с Бурлюком переглянулись. Я отвел взгляд и стал насвистывать что-то легкомысленное, покачивая головой из стороны в сторону.

— Сергей!! — вытянув руку вперед и прихрамывая на одну ногу, Есенин решительно пошел к Давиду.

Они обменялись рукопожатиями.

— А вам идет! — Есенин указал пальцем на выбритую полосу на голове Бурлюка. — Прямо стёжка.

Давид вопросительно вскинул брови.

— Тропинка такая в огороде, чтобы плоды не топтать.

— Ааааа, я-то сразу подумал про стегание… — затянул Давид.

— Не, так там узор был бы, крест-накрест или еще как-нибудь, — Сережа показал пальцами узор.

Давид рассмеялся. Он явно имел в виду стегание кнутом или плетью и, скорее всего, по разным частям тела.

— А мне нравится этот хлопец, — сказал он, указывая на Есенина, — свежо.

— Это ты еще не слышал, как он читает… — улыбнулся я.

Тут послышался голос Волхитина. Звал Сережу. Есенин откланялся и вышел из комнаты.

Снова оставшись вдвоем, мы с Бурлюком успели детальнее обсудить нашу ситуацию. Я рассказал о расследовании Софьи и шпионской операции в литературном салоне.

— Нам бы поскорее их снова свести, — я кивнул на стену, за которой слышался голос Есенина. — Иначе она его забудет и переключится на новую несчастную душу.

— Как-то не приметил в тебе сразу сводника.

— Не ерничай, это пока наш лучший шанс достать документы. Да и Сережке только в плюс.

— Хорошо, есть у меня одна идейка. Собирайтесь.

Через пару часов мы втроем сидели на лавке в одном из центральных скверов города. Бурлюк доставал блокнот для рисования, Есенин глазел по сторонам, а я внимательно следил за тем, как от нас убегает мальчишка в драном тулупе. У Давида была целая сеть таких вот шкетов, которые, передавая друг другу сплетни, бумажки и указания, на несколько рублей могли достать все на свете — мальчишек никто ни во что не ставил, а значит, не особо и замечал.

Когда Давид закончил второй рисунок — голые деревья, вытянутые фонари, вороны, которых словно сдувает мощнейшим ветром, — мальчишка вернулся назад. Запыхавшись, он доложил, что Маргарита Захарова по четвергам ходит в театр, и выставил чумазую ручку.

— Отличная работа, — Бурлюк достал монеты из кармана жилетки, — а в какой конкретно театр?

Мальчишка почесал лохматую голову свободной рукой.

— Де-то у дома.

Давид вздохнул и сунул ему деньги. Пацан сорвался с места.

— Погоди, а где она живет-то? — крикнул я ему вслед.

— У Камерного! — бросил, убегая, мальчишка.

— Так это же и есть название театра… — я еле поверил своим ушам. — Ладно, поехали за билетами.

— Денег нет, — вдруг сказал Бурлюк.

— Как нет? Баян же пачку давал.

— Я их вложил.

— Куда?

— В перспективное дело.

На этот раз я реально не поверил своим ушам.

— Только не говори, что отдал каким-нибудь анархистам!

— С возвратом, — развел руками Бурлюк. — Вернут через пару недель с процентами...

Итак, билеты в Камерный мы позволить себе не могли. Из-за безумной инвестиции Давида у нас оставалось всего ничего, и еще нужно было распределить эти крохи на папиросы и хотя бы один прием пищи в день. Есенин так вообще был гол как сокол, потому что сказался больным в типографии и не получал жалования.

Перед зданием Камерного мы стояли, прямо как наши оборванцы-информаторы, — глазели, вынюхивали, высматривали. Довольным был только Сережа, который нашел на дне кармана не только дырку от бублика, но и горсть пыльных семечек и теперь лузгал их, комментируя публику.

— Вы на них только посмотрите, просто так не войдешь, — он сплюнул ошметки на землю.

В здоровенные деревянные двери медленно просачивались люди. Все были при нарядах, важные, двигались, словно плыли, с видом уже знакомой мне светской важности, которая как бы говорила: да, дорогая челядь, мы здесь часто бываем, пожаловали-с вот в театр, а вы чего, бездельничаете, нищета? У дверей стоял пожилой проверяющий — он так внимательно изучал каждый билет, что почти образовалась очередь.

— Может, через окно? — наобум предложил я.

Мы втроем осмотрели здание. Нижние окна были плотно закрыты.

— Высоковато… — прокомментировал Давид.

— Я подсажу! — подсказал Сережа.

— Нет, подождите, нужно что-то другое, — сказал я, вспомнив, как Бурлюк убегал от царского полицая.

— А если с торца?

Есенин показывал зажатой в пальцах семечкой на угол здания. Поскольку других идей не было, мы потопали в обход по улице и перенесли наш наблюдательный пункт туда. Повезло — с другой стороны здания был служебный вход. Неприметная дверь была приоткрыта.

— Вроде Москва, а организовано, как в деревне, — ухмыльнулся Есенин, — с парадного на праздник не пускают, зато со двора — пожалуйста, заходи.

— Давайте только на всякий случай…

Я поднял с пола пустой короб и вручил Сереже. Тот послушно взял и взвалил на плечо движением профессионального грузчика. Еще одну коробку взял я. Давид возглавил процессию, и в таком виде мы и нырнули в дверь.

В коридоре было полутемно, пахло пылью, скипидаром и чем-то кислым. У входа валялись какие-то мешки, а подальше висели на гвоздях пальто. Из-за стены шумели, кто-то спорил, но слов было не разобрать. Мимо пробежала девушка с охапкой тряпок. Есенин задержался посмотреть ей вслед.

На ближайшем же повороте мы влетели в толстопузого усача.

— Это куда? — строго спросил он, глядя на наш груз.

— Поставка, — уверенно сказал Давид, — в курительную — это куда?

— Прямо и направо, — буркнул мужик и сразу же потерял к нам интерес.

Бурлюк кивнул и махнул нам рукой — идем.

В курительной было пусто. Я сбросил коробку в углу комнаты и упал на темно-коричневое кресло, оно приятно промялось подо мной. Есенин мечтательно погладил темное дерево, которым были обиты стены. Бурлюк закурил.

Из-за стены послышался приглушенный голос — он что-то декламировал, то взлетая в фальцет, то словно падая вниз. Раздались аплодисменты.

— А вот это нехорошо, — Есенин взял бутылку шампанского со столика. — Стоит без дела, а стоит, наверное, как мой костюм!

Он повернул ее на свет, оставалось добрых полбутылки.

— Сережа, — сказал я тоном воспитательницы.

— Я только пригубить, — улыбнулся он и сделал небольшой глоток.

Он сощурился, как довольный кот.

— Кисля-ятина.

Я откинулся в кресле.

— Я за тобой слежу. Ты нам нужен трезвый, — я пригрозил ему пальцем и прикрыл глаза.

— А мы так тут и будем сидеть? Вы разве не хотите посмотреть спектакль? — спросил Сережа.

— Ждем ан-тракт, — ответил Бурлюк, выпуская колечко дыма на каждом слоге.

Ждать пришлось не слишком долго — примерно через полчаса из-за стены раздались аплодисменты, послышался шорох и шелест платьев, а потом повалили гости. Дверь ходила туда-сюда, впуская наряженную публику из фойе. Я тряхнул головой — кажется, прикорнул.

Бурлюк куда-то исчез. А Есенин сидел с таким цветущим румяным видом…

— Ты налакался что ли? — прямо спросил я. — А я-то думал, это у меня проблемы с алкоголем. Рано же еще.

— Почему рано? Восемь вечера, — улыбнулся Сережа.

— Да я про возраст, — я махнул рукой.

— А что возраст? Мне восемнадцать, здоровый лоб!

— Да я не про это…

— А про что?

Пока мы препирались, в курительную зашла Маргарита. Она уже вовсю дымила и размахивала мундштуком, когда заметила нас. Точнее, когда Сережа заорал ей:

— Марго! Вот так встреча!

Он подскочил к ней, поднял ее от пола и покружил. Господа рядом уставились на него кто с ужасом, кто с растерянностью на лице.

Маргарита Петровна была в восторге от этой выходки — игриво хлопнула Есенина по плечу ладонью в перчатке и рассмеялась. Впрочем, она быстро опомнилась и отошла на два шага.

— Аа, Аркадий, вы тоже здесь, — увидела она меня, — а как вы планируете меня встречать? Мне уже боязно!

— Исключительно комплиментами, — подлизался я, — прекрасно выглядите.

— Вы себе не изменяете. Скажите, это судьба, что мы видимся с вами второй раз за неделю или вы следите за мной?

— Первое, категорически первое, — улыбнулся я.

— Судьба, — серьезно добавил Сережа.

Врал он тоже с таким искренним видом, словно сейчас квартиру ради тебя заложит.

— Убедили! Как вы, уже освоились в столице?

— А то! — оживился он. — Обзавелся друзьями, вот хожу по приличным местам, как видите. Поначалу, знаете, не по себе было. Людей много, все несутся куда-то, энергия через край, но привык. Не хватает только горизонта — его здесь нигде не видно, ходишь, как меж коробок. У нас вот выйдешь за околицу — и до самого неба ничего нет, одно только бесконечное поле.

— Скучаете?

— Нет, но иногда снится мой дом, пахнет еще так… Знаете, когда хлеб только из печи достаешь?

— Честно говоря, понятия не имею, — искренне сказала Марго. — У нас кухарка.

— Многое теряете, — улыбнулся ей Сережа.

Они так здорово общались, что даже влезать не хотелось.

— Как замечательно, что мы здесь встретились, — влез я, — а то мы не успели поблагодарить вас за вечер. Вы ведь могли и не пускать нас, а позволили целое выступление.

— Что вы, разве вас не впустишь? Сами войдете, — сказала она, продолжая смотреть на Сережу.

Тот застеснялся и уставился на свои сапоги.

— Петенька, кстати, знает, что вы там были, — Маргарита повернулась ко мне. — Должно быть, ему доложили. Москва — крохотный город.

Такой у нее был тон… Неужели сама сказала?

— Да, я и гляжу, всего пару километров в длину. В одном конце улицы скажут, в другом уже слышно.

— Так злился, — она скорчила смешную рожицу.

Ну точно сказала…

— А вы и не против?

— Честно говоря, мне нравится, когда у него появляются поводы нервничать.

Она снова повернулась к Есенину. Тот уже где-то надыбал бокал.

— Значит, не дадим ему расслабляться, — подытожил я и забрал у Сережи алкоголь.

Антракт заканчивался, публика постепенно уходила из курительной. Остались только мы и два господина с сигарами, которые так вальяжно сидели в креслах, что, кажется, и не собирались уходить.

— Не составите ли мне компанию? — предложила Маргарита. — Вы, наверное, в партере, из ложи вид все-таки получше.

— Конечно, — улыбнулся Сережа.

— Только нас трое, — сказал я.

Марго осмотрелась. Бурлюка нигде не было.

— Хорошо, берите свое привидение с собой и пойдемте. У меня очень интересный сосед.

Мы вышли в фойе, поднялись по устланной коврами лестнице и оказались перед рядом дверей с латунными номерами. Маргарита остановилась у одной из них, Есенин отворил. Я все вертел головой в поисках Давида, но он исчез.

Ложа была небольшая, но уютная. Несколько кресел, тяжелая бархатная портьера и действительно прекрасный вид на сцену, где пока было пусто. На одном из кресел сидел мужчина в отличном сюртуке и с густыми ухоженными усами. При виде нас он встал, приложил руку к торсу и коротко поклонился, повернув голову чуть в бок.

— Голицын, — сказал он приятным басом. — Князь. Но эта часть, пожалуй, необязательна.

Глава 9. Голицын

— Народ у нас терпелив, но этим часто злоупотребляют. Не знаю только, беда ли это или общий порядок вещей.

Голицын поднес ко рту раковину устрицы, слегка закинул голову и ловким движением поместил содержимое в рот. Как ему удалось сделать это без хлюпания и не заляпав все на свете, я так и не понял. Мы с Есениным смотрели на устрицы заинтригованно, но с опаской.

Наша компания разместилась за центральным столом ресторана. Я не успел даже глянуть название, потому что весь сосредоточился на том, чтобы не вертеть сильно головой и вести себя как приличный светский человек, не особо удивленный роскошью. Место было на голову выше, чем все, где я когда-либо бывал. Зато Сережа, не стесняясь, охал, ахал, эхал, этькал, а разок даже показал пальцем в хрустальную люстру, чем немало удивил другого Сергея — так звали Голицына.

Он был сыном известного в Москве обер-егермейстера, полковника армии Российской империи, мецената, миллионера, филантропа и просто красавца знаменитого князя Голицына. В сыне, как, судя по всему, и в отце интересно смешивались эпохи — он живо интересовался искусством, политикой, правами рабочих, но скорее для позы и из вежливости. Все в его манерах и словах пахло XIX, если не XVIII веком. Я так и видел за его спиной череду французских гувернанток, богатых дядек с наследством, приемов в фамильных усадьбах и церемониальных охотничьих выездов со слугами, ухоженными гончими и начищенными до блеска сапогами.

В ресторане мы оказались по какой-то его прихоти и случайности. Есенин — на правах диковинки из глубинки: мало того, что мужик, так еще и поэт. Маргарита Петровна — благодаря соседству по ложе, скрасить вечер. А я — как человек, умеющий «оригинально мыслить» (я сыпал всеми афоризмами великих людей, которые только мог извлечь из памяти и глубин пабликов и книг, прочитанных мной когда-то).

— Лично я думаю, если уж вы идете сквозь ад — так идите, не останавливаясь, — выдал я очередную мудрость.

Эта вроде принадлежала Черчиллю. Голицын усмехнулся и взялся за новую устрицу.

Сережа и Марго, хотя и сидели с нами за одним столом, в какой-то момент несколько откололись — чуть сдвинули стулья и вели свой обособленный разговор, изредка подбрасывая реплику в общий. Маргарита сдерживала себя в обществе Голицына и вообще в свете — все-таки она не была свободной незамужней дамой. Сказав разок «Сереженька» вместо «Сергей», она вся побледнела и больше по имени не называла на всякий случай никого.

— Рекомендую отведать устриц, — она заботливо указывала на тарелку, стараясь не глядеть на Есенина, — удивительные морские гады. На вид не смотрите, с деликатесами так всегда: чем более дрянное впечатление производят, чем богаче оказываются на вкус.

Есенин смотрел на устрицы, как на НЛО. Он им явно не доверял, несмотря на авторитет Голицына, с медленностью отдыхающего льва поедающего их одну за другой.

— Да я как-то, знаете, — чесал Сережа голову, — привык уже к простой еде.

— Это поправимо, — откликнулся Голицын.

Ему, как и Марго, чем-то нравилось благодетельствовать простому мужику и глядеть, как он осваивается, словно нелюдимый щенок, в новом для него мире.

Голицын еле заметно кивнул официанту, тот бесшумно объявился рядом.

— Будьте добры, принесите нам еще одно блюдо, — князь кивнул на устрицы.

Официант испарился. Сережа сглотнул, виновато улыбнулся и взялся за бокал с шампанским. Я строго на него глянул, но он меня уже не видел, а хлебал алкоголь крупными глотками. Нелюдимый щенок, ей богу…

— Давече, — голос Голицына оторвал меня от наблюдений, — видел на Кузнецком престранных молодых людей. Поправ всякие приличия, разгуливали по улицам с раскрашенными лицами, у одного в петлице была деревянная ложка вместо цветка. Можете себе такое представить? Городовой поначалу косился, но предпринимать ничего не стал. Я считаю, что верно. Грядет новое время, и горе тем, кто этого не понимает, но я размышляю вот о чем: вряд ли он терпел из ощущения грядущей будущности, скорее от страха.

— Это футуристы, дорогой князь, — включилась Маргарита. — Они теперь везде.

Голицына она называла только князем, кажется, подчеркивая крутость момента и компании.

— Футуристы образовано от латинского futurum? Как занятно.

Я понял, что мироздание послало мне шанс, и шансом надо было немедленно воспользоваться.

— Все верно, Сергей Сергеевич, они еще зовут себя будетляне, — я поставил локти на стол, но тут же убрал и просто наклонился вперед. — И за ними действительно и будущее, и настоящее, поверьте мне как знатоку местной артистической сцены.

— Почему же? — Голицын смотрел с вежливым интересом.

— Они остро чувствуют ровно то, о чем вы размышляете. Старые порядки изжили себя, язык прошлого века исчерпан. Мир изменился, и футуристы об этом кричат, пока все помалкивают.

— Ах, сколько раз мы видели подобных реформаторов? — скептически сказал князь, пригладив ус. — Ничего не ново под луной.

— Видите ли, в этот раз дело немного в другом. Вы же наверняка чувствуете, что мир ускоряется. Заводы, автомобили, расширение городов, — я кивнул в сторону Есенина, — все-таки нынешняя эпоха даст фору предыдущим.

— В этом, вы, пожалуй, правы. За какие-то пару лет вся страна обзавелась телефонами, даже моя кухарка привыкла к такой новинке!

— Вот-вот, изменения — закон жизни. И те, кто смотрит только в прошлое или только на настоящее, бесспорно, пропустят будущее, как говорил… Как говорил Аркадий Чернов.

Я нагло улыбнулся. Прости, Джон Кеннеди… Голицын довольно пригладил ус и расхохотался.

— Кому захочется остаться за бортом истории? — я решил сыграть ва-банк. — Чувствовать себя древним артефактом прошлого?

Голицын медленно перестал смеяться, я все-таки задел его за живое. Осталось только понять, в плюс это мне или в минус. Сергей Сергеевич взялся за бокал, поднял за ножку и покачал, глядя на пузырьки шампанского.

В этот момент из-за другого конца стола раздались ужасные гортанные звуки. Есенин все-таки решился попробовать устрицу и готовился вот-вот выплюнуть ее на тарелку. Мы с Марго уставились на него в ужасе, я кое-как успел толкнуть его под столом сапогом. Сережа, сморщившись, проглотил.

— Ну как вам? — все еще испуганно глядя на него, спросила Маргарита.

— Склизско, — еще сильнее скривился Сережа.

Я еще раз толкнул его сапогом.

— Но ничего, с запивкой пойдет, — сказал он и потянул руку к бокалу.

Я занес было сапог, но Сережа опередил меня — убрал ноги под стул. Голицын смотрел на это представление со снисходительным удовольствием.

— За будущее! — он поднял бокал.

Мы поддержали его, выпили. Маргарита придвинула устрицы к Сереже, тот улыбнулся, посмотрел на нее, на меня, на Голицына и взял еще одну раковину. Маргарита придвинулась к нему поближе и что-то тихо и торопливо заговорила, не отрывая взгляда от нас с Голицыным.

— О чем это мы… — я попытался вернуться к разговору.

— Когда эпоха говорит слишком тихо, — задумчиво сказал Голицын, — значит, она уже предчувствует свой конец.

Я не понял.

— Позвольте, что вы имеете под этим в виду? — сказал я вслух.

— Что вы правы. Нет смысла противиться будущему, когда оно вот-вот хлопнет тебя по голове.

Вот, может же нормально.

— Хотите, я вас познакомлю с футуристами? — я снова положил локти на стол. — Я с ними в некотором роде близок, это не только предвестники будущего, но еще и очень интересные люди!

Голицын снова покрутил бокал, разглядывая пузырьки. Меня аж в жар бросило. Давай же, ну! Решайся!!

Он перевел взгляд на меня, взвешивал. У него на лице словно была написано: ну да, варвары, но отчего же и не познакомиться. Или нет. Может, просто смотрел на меня, как на зарвавшегося юнца. Черт их, аристократов, разберет, выдрессированны скрывать все эмоции…

— На сегодняшний вечер у меня, собственно, планов нет, — наконец сказал он.

Удивительно, но прозвучало так, словно он и не намекал. Как-то ему удавалось разговаривать так, словно это он делает всем одолжение…

Но как же я был рад! Заполучить в друзья влиятельного князя — это был совсем другой размах.

Единственное, о чем я не подумал, — это как к такой встрече отнесутся сами футуристы, особенно Маяковский. И как и где я мог бы ее организовать. Не к Волхитину же тащить этого Николая Второго. Да и где вообще сейчас футуристы? Бурлюка-то мы еще в театре потеряли… Так много вопросов, так мало ответов. Единственное, что я знал точно, — Голицына надо подготовить. Да и меня.

— Может быть, где-нибудь выпьем для начала? — по-свойски предложил я.

Согласился же он на футуристов…

— А давайте! — неожиданно весело сказал Голицын. — Заедем-ка сначала к Щербатову.

В этот момент я впервые за вечер разглядел в нем человека, который не чужд обычного земного веселья. Воображаемых французских гувернанток за его спиной сменили компаньоны по гусарскому полку. Постепенно они становились все шумнее и шумнее — сначала в закрытой карете, двери в которую нам грациозно открывал, поклонившись, личный голицынский кучер, затем у трехэтажного особняка, где из-за тяжелых штор раздавались смех и музыка, а потом и в роскошной квартире на втором этаже, куда нас провели через темные сени, пахнущие старым деревом, воском и табаком.

Сам Щербатов встретил нас лично. Это был мужик лет шестидесяти — с седой зализанной шевелюрой, пышной бородой и увесистым животом. Он был среднего роста, но держался так, что занимал собой пространство на двоих. При виде князя он раскинул руки и двинулся ему навстречу, слегка раскачиваясь. Он был прилично пьян.

— Серге-ей Сергеевич, какой приятный визит, — он обеими руками взял ладонь Голицына и с силой ее потряс. — С дамой, с молодежью, это мы одобряем! Это хороший, отличнейший подход!

Щербатов представился и поочередно пожал нам руки в том же стиле, что и Голицыну. Он задержал взгляд на Есенине и наших с ним дешевых костюмах, но от комментариев воздержался и повел нас в гостиную.

Там уже сидели гости, человек пятнадцать. В углу играли в карты, помахивая английскими сигарами, у камина — обсуждали политику, рядом виднелись какие-то дамы. Маргарита признала одну из них, попросила ее извинить и упорхнула здороваться к группке женщин. Мы с Голицыным усмехнулись — в этой обстановке он стал совсем уже живым и перестал реагировать на все, как восковая кукла.

Вчетвером мы уселись на бархатные диваны. Галантный слуга в ливрее принес запотевший графин и разлил по рюмкам. Выпили.

Поначалу все шло чинно. Щербатов сыпал историями, Голицын отвечал своими, кивал и закусывал, я развлекал публику афоризмами. Есенин озирался, в основном благоразумно помалкивал и прикладывался к рюмке. А потом, долго разглядывая картину в роскошной раме, спросил…

— Как думаете, нидерландская или фламандская?

— Кто?

— Да вон, — Сережа кивнул на мельницу.

Мы все повернулись к картине.

— Понятия не имею, — признался Щербатов.

— А вы сами как считаете? — поинтересовался Голицын.

— А кто его знает. Но у нас в деревне точно такая же стоит, правда, без крыльев.

— Просто голое колесо? — уточнил я.

— Да, но она рабочая. Вода льется, шумит, я мальчишкой часто приходил послушать. Так и сидел часами.

Я еще раз взглянул на картину. Показалось, что я даже слышу тихое плескание речки…

— А вы, дорогой, из какой губернии родом? — спросил Щербатов.

— Из Рязанской, село Константиново.

Есенин только сейчас отвел мечтательный взгляд от картины.

— Я в Рязани только один раз был, проездом, по отцовским делам, — откликнулся Сергей Сергеевич, — ничего толком не рассмотрел. Говорят, неплохо у вас.

— Неплохо, а вы ночью или днем?

— Ночью, а что?

— А рассвет застали?

— Спал, увы. Стоило бы проснуться?

— Эх, у нас такие рассветы — нигде таких нет. Туман стелется, воздух прозрачный, розовый такой, нежный. Рязань надо утром смотреть, особенно осенью.

— Верю, — ответил Голицын и разлил по рюмкам водку. — Очень охотно верю. Давайте за Рязань.

С этого момента что-то в нашей компании изменилось. Словно провернулись какие-то механизмы, которые до этого шли со скрипом и застревали, а теперь сработали, как должны. Все пошло, пошло, задвигалось, зашумело.

Голицын в какой-то момент расстегнул пуговицу на рубашке и давай рассказывать про охоту в тверском имении, как ходили на кабана, а кабана, его выжидать надо, тут главное не спешить. Вспомнил какого-то дядьку Порфирия и как тот с лошади упал. Рассказывал жирно, в лицах, Есенин ржал, Щербатов подливал водки. Голицын расстегнул вторую пуговицу и помянул гусарский полк. «Вот где была жизнь, Сережа», — хлопал он Есенина по плечу. В какой-то момент возникла Маргарита — полуприсела на спинку дивана, хохотала, глядя на Сережу.

Слушая истории Голицына, я понял, что был к нему несправедлив. У меня вообще так часто бывало с подобными людьми — автоматически оборонялся, глядел на них, как на зазнавшихся буржуев. Наверное, это роднило меня с футуристами и пролетариями вообще — нутром я был к статусу нетерпим и порой не различал за ним людей. В целом, я не часто ошибался, но Голицын был приятным исключением. Несмотря на парадный костюм, было в нем что-то душевно щедрое.

Под шумок я занялся и делами. Расспросил, как бы тут отправить посыльных и с помощью местного «швейцара» разослал гонцов по всему городу. Куда-то звонили, кого-то спрашивали. «Швейцар» то и дело подходил ко мне, разводя руками. Но где-то через час наконец пришел довольный, насколько слуга вообще может выглядеть довольным. Оказалось, что футуристы в кафе у грека.

— Аркадий, чего вы там так суетитесь? — Голицын откинулся на спинку дивана и раскуривал сигару.

— Да вот, стараюсь быть верным своему слову!

— Аааааа, — улыбнулся он, — ищете этих ваших новых поэтов.

— Почему же ищу? Нашел!

Голицын затянулся и выпустил в воздух крупное облачко дыма.

— Господа, — он оглядел стол и гостей, — нам пора!

Конечно, Щербатов нас так просто не отпустил. Два раза пили на посошок, еще один раз за Рязань, поднимали путанные тосты за поэзию. В карету мы усаживались черти в каком состоянии — Есенин расхристанный и снова как после пробежки, я лохматый и кое-как стоящий на ногах, и Голицын, который никак особо не изменился, если не считать верхних пуговиц.

«Грек» в тот вечер гудел — хозяин заведения, Ставрос, устраивал одно из своих знаменитых кабаре. Когда мы вошли, по залу были расставлены свечи, и учитывая буйное состояние публики, ребята чудом не спалили заведение. По центру на импровизированной сцене раззадоривал людей баянист, вокруг него плясали девушки в туниках под Айседору Дункан. Сам хозяин, как и официанты, ходили между столиками в пиратских шляпах. Смуглый Ставрос белоснежно лыбился (было непривычно видеть такое сияние в 1913 году), причем так, что невозможно было не улыбнуться в ответ. Гости радостно принимали его за столом, как своего, хохотали, шумели — атмосфера была на удивление радостной. А может, это и водка…

За одним из столов я разглядел Бурлюка. Тот был при параде, в цветастом жилете, Каменский сидел в неожиданно приличном виде — в неплохом костюме по фигуре с цепочкой серебряных часов. Маяковский был здесь же, весь в черном, как в трауре. Рядом, пылая рыжими волосами, сидела вдруг Лиза Достольская с другой девушкой. Она размахивала руками, что-то рассказывая, и резко замерла при виде нашей компании. Сначала я подумал, что из-за меня, — с тех пор, как мы сблизились с Соней, она меня избегала. А потом понял, что из-за Голицына. На него оглядывалось полресторана — он смотрелся здесь нелепо и даже дико, как динозавр в метро.

Бурлюк заметил нас, удивился и призывно помахал рукой. Мы стали протискиваться через столики. Баянист начал играть что-то окончательно разухабистое, девчонка в тунике, делая разворот, чуть не снесла Есенина — тот поймал ее и стеснительно улыбнулся. В другом конце комнаты чуть не опрокинули поднос, но Ставрос подхватил его — видно, что не в первый раз. Словом, все кружилось и падало, но без последствий.

— Надо же, Аркадий Чернов, — Лиза заговорила первой, — а я думала, вы не выбираетесь из чужих гостиных.

Из-за баяниста всем приходилось почти орать.

— Здравствуй, Лиза, — тоже рад тебя видеть!

— Конечно, и я, — она демонстративно фальшиво улыбнулась.

Маяковский, не меняясь в лице, в упор смотрел на Есенина.

— Он?

Володя обращался к Бурлюку, сидящему справа, но взгляда не отрывал.

— Он, — кивнул Бурлюк. — А вы к нам какими судьбами?

Давид, в свою очередь, смотрел на Голицына.

— Обещали интересный вечер и не менее интересные знакомства, — чуть поклонился Сергей Сергеевич.

— Боюсь, мы вас разочаруем, — неожиданно насмешливо сказал Вася.

— Отчего же?

— У нас тут такие места, аристократы нос не суют. Разве что с черного входа, пока никто не видит.

— Я, как вы могли заметить, зашел с парадного.

— Давайте, может быть, мы все присядем? — попробовал разрядить обстановку я.

— Здравствуйте!! — Есенин пьяно протянул руку Маяковскому. — Очень рад.

— Здравствуй, — Маяковский прищурился, но на рукопожатие ответил.

— Я вас читал, — продолжил как ни в чем не бывало восхищаться Есенин. — «Багровый и белый отброшен и скомкан, в зеленую ночь запорошен звездами».

Володя открыл рот, но тут же закрыл. Есенин галантно отодвинул стул для Маргариты. Она с интересом разглядывала Лизу и ее спутницу.

— Суфражистки? — спросила она, присаживаясь и поправляя платье.

— Куртизанки, — съязвила Лиза, оглядывая ее с головы до ног.

— Отлично сказано, — вставил я, — стоит за это выпить. Выпьем?

Никто не отреагировал. Воздух стоял, как перед грозой.

— Господа, — сказал Бурлюк примирительно, — давайте действительно выпьем, а то обидим Ставроса.

Грек, проходивший мимо нас, снял свою гигантскую шляпу и сделал театральный реверанс.

— Аркадий, а почему это отлично сказано, что мы куртизанки? — спросила меня Лиза.

Я решил не отвечать. Прямо над ухом препирались Вася и Голицын.

— История все расставит на свои места, — скалился Каменский.

— Думаю, что она уже расставила, — отвечал Сергей Сергеевич, оглядывая его костюм.

Да уж, не так я себе представлял эту встречу…

Баянист тем временем перешел на романс, но громкости не сбавлял. Одна из танцующих девушек остановилось и неожиданно хорошо запела — пронзительным низким голосом. На секунду кафе замерло, но все тут же зашумели с новой силой.

Есенин выпил из какого-то стакана, взятого со стола. Голицын удивленно на него взглянул, Маяковский ухмыльнулся. Сережа вытер рот рукавом, посмотрел сначала на баяниста, а потом поочередно на всех нас.

— Знаете, у нас в Константиново баянист был получше.

Повисла пауза, все как-то резко перестали спорить.

— А где это ваше Константиново? — спросила Лиза.

— В Рязани, — улыбнулся Сережа.

Глава 10. У грека

Не зря говорят, что словом можно убить, а можно спасти — по крайней мере, один конкретный вечер весной 1913 года.

Обычно здесь преуспевают в части «убить» — спорят до хрипоты, колят друг друга язвительными пиками или обдают настоявшимся лицемерием, выясняют, кому принадлежит время, а кому оно переходит по наследству, из чего состоит новый человек и в чем повинен или не повинен старый, кому какие права и лавры отдать, а у кого какие — отнять. Но некоторые слова, как заклинание, замирают в воздухе, стелятся по нему, будто туман, и просачиваются куда-то под покров, чтобы воззвать там к миролюбивым чувствам.

Таким было слово «Рязань». Есенин еще так по-особенному его произносил, что в нем слышались его личные нежность, любовь и грусть, а вместе с ними еще и позвякивали где-то вдалеке народные анекдоты. Услышав заклинание, Лиза с подругой, которую, как оказалось, звали Аглая и которая тоже была суфражисткой, но не из светских, а из простых, по-доброму расхохотались. Голицын тоже улыбнулся, двинув пышными усами, и взглянул куда-то поверх стола, словно там был невидимый горизонт. Маяковский чуть по-другому посмотрел на Сережу — с большим пониманием. Маргарита Петровна выглядела совсем уже очарованной, и только Вася Каменский, перекатывая зубочистку с одной стороны губ на другую, нахмурился при виде голицынской задумчивости. Тот был для него классовым врагом и главной причиной народных бед — «Рязань» скорее усилила это чувство. Но как тонко чувствующий человек, Вася тоже притих, подключившись к общей атмосфере.

Не знаю, действовало ли заклинание на меня. С одной стороны, я тоже впал в созерцательное настроение. С другой, мой мозг заработал с утроенной силой, пользуясь лирической паузой, — за эти несколько секунд нужно было ухватиться за изменение, развить его и как-то поженить всю эту странную компанию, пока они не спохватились и не продолжили цапаться между собой.

— Сережа, — повернулся я к Есенину, — а расскажи-ка поподробнее про Рязань.

Ставки сделаны — ставок больше нет. Сережа улыбнулся, поправил ворот рубахи, оперся о стол — и давай рассказывать. Мы ходили с ним к реке и мельнице, на рассвете и на закате, таскали сено, помогая мамке, бегали от дядьки с плешивой головой, запрыгивали на лошадь, чтобы чуть не расшибиться потом в яблоневом саду, куда нелегкая занесла. Есенин входил во вкус и то радовался, вспоминая что-нибудь из прошлого, то переходил на трагичный лад, предчувствуя, что не будет больше ни яблоневого сада, ни мельницы у реки.

Он сделал перерыв, чтобы перевести дух. Улыбнулся и обвел всех поочередно глазами. Маяковский неожиданно взялся за графин и налил ему водки.

— Прочтешь что-нибудь из своего? — скорее не спросил, а утвердительно сказал он.

Есенин кивнул и взялся за рюмку.

— За Рязань, — поднял свою Голицын.

Его поддержали. Выпили за Рязань. Есенин встал, чтобы читать. И тут я понял, что ставка сыграла, — сережина харизма распространялась на все социальные и артистические слои. Я вскочил.

— Погоди-ка!

Я вылез из-за стола и помчался к Ставросу. После пары минут обсуждений он взял меня за плечи обеими руками, весело потряс, пригрозил мне пальцем и пошел к баянисту. Еще через несколько минут мы выпихивали Есенина на импровизированную сцену.

— Заиграй, сыграй, тальяночка, малиновы меха.

Выходи встречать к околице, красотка, жениха.

Сережа читал весело, широко и пьяно. За столиками обернулись.

— Васильками сердце светится, горит в нем бирюза!

Я играю на тальяночке про синие глаза!!

Пока все, включая нашу компанию, с интересом слушали поэта, я переключился на Маргариту. Как говорил Аркадий Чернов, успех — это переход от неудачи к неудаче без потери энтузиазма…

— Вижу, наш поэт вам понравился, — наклонился я к ее уху.

— Чего-то от меня хотите?

Маргарита не отрывала глаз от Сережи, но мне на секунду показалось, что она прожгла им меня. Все-таки она была женщиной с характером…

— С чего вы это взяли? — закосил под дурачка я.

— Аркадий, не забывайте, я родилась еще в семнадцатом веке.

— Неужели? А так и не скажешь!

Она не выдержала и все-таки метнула на меня взгляд. Прожгла!!

— Ладно, карты на стол, — я поднял руки, словно меня поймали с поличным, — я бы хотел устроить Есенину успешную литературную судьбу. У вас есть салон.

— В котором, хочу заметить, он уже блистал…

Сережа тем временем перешел на лирическое.

— Мои мечты стремятся вдаль,

Где слышны вопли и рыданья,

Чужую разделить печаль

И муки тяжкого страданья…

Он пошел между столиками, как профессиональный эстрадный артист.

— Наверняка вы устраиваете и более… публичные вечера? — продолжил я окучивать Маргариту. — Без греческих хитонов, с людьми, которые могли бы поддержать начинающий талант. Или хотя бы просто послушать?

— Кого-то конкретного имеете в виду?

Я наполнил ее рюмку. Конечно, да.

— Вовсе нет.

Я поднял свою, приглашая ее выпить.

— Упоенье — яд отравы,

Не живи среди людей,

Не меняй своей забавы

На красу бесцветных дней!

Маргарита улыбнулась, глядя на Сережу, который встал, раскинув руки, над одним из первых столиков. Оттуда смотрели завороженно.

Марго молчала. С ней надо было по-другому.

— Хорошо, конечно, я имею в виду кого-то конкретного. Вы как-то сказали, что вам нравится, когда нервничает господин Кузнецов.

Маргарита вскинула бровь — оценила мою прямоту.

— Боюсь спросить о ваших истинных мотивах, — она подняла свою рюмку.

— Они очень просты. Я хочу растопить сердце статского советника. Пусть полюбит вон того поэта, — я кивнул на Сережу, — чтобы перестать ненавидеть всех поэтов вообще и кое-каких в частности.

Она расхохоталась и прищурилась — оценивала, врал ли я.

— Сами посудите, разве можно его не полюбить? — я перевел взгляд на Сережу.

Тот как раз хлопал рюмку между строчками.

— Думаете, такой человек, как Петр Яковлевич, появляется в литературных салонах?

— Разумеется, нет. Но если хорошо попросить…

Я поднял рюмку и поднес ближе к Маргарите. Мы чокнулись, звонко стукнул хрусталь.

— Хорошо, господин Чернов, я подумаю. Ваша идея, как минимум, занятна. Но я бы на вашем месте многого не ждала, — сказала она и выпила.

Есенин закончил читать, поклонился, собирая аплодисменты. Когда он вернулся за стол, Маргарита тихонько назвала его Сереженькой, придвигая к нему тарелку с закусками. Я внутренне поставил галочку в воображаемом чек-листе дел и развернулся к противоположной стороне стола, где друг на друга смотрели Каменский и Голицын, как два кота, не поделивших миску.

Ухнул баянист, снова заиграли романс. Я подсел к Бурлюку. Тот наблюдал за Маяковским, который ободряюще хлопал по спине Сережу.

— Кажется, шансы на удачное турнэ только что возросли? — сказал я, присоединяясь к наблюдениям.

— Не исключено, особенно если поскорее займемся списком. Ты уже о ком-то справлялся?

Так вот куда он исчез из театра!

— Нет, но займусь. Сегодня аномальный момент — не каждый день встречаешь князя, заинтересованного в авангардном искусстве. А ты? Что-то накопал?

— Ничего существенного, — вздохнул Бурлюк, — мелкие обиды, крупные финансовые потери, и очень много страха перед вышестоящими. За это я и не люблю мещан — никакого чувства собственного достоинства!

— Ничего, любой кризис — это новые возможности, — я попытался его приободрить.

Что-то я зачастил с Черчиллем…

— И одна из них сидит прямо перед нами, — добавил я. — К тому же не без чувства собственного достоинства.

Я незаметно указал на князя.

— Только Вася его сейчас живьем съест, — продолжил я. — Помоги с ним, а? А Голицына возьму на себя.

Давид свернул губы бантиком и тут же вернул их в обычное состояние.

— Помогу. Нужно ведь выиграть хотя бы одну битву за день…

Он подвинул стул поближе к Васе, наклонился и стал что-то говорить ему. Каменский кивнул и оторвал взгляд от Голицына, переведя его на стол. Явно о чем-то задумался.

Я встал из-за стола. Оставалось только ненавязчиво подсесть к князю и…

— Значит, вы теперь конферансье? Не ожидала, что мы так быстро потеряем в вас революционера.

Передо мной из ниоткуда выросла Елизавета. Она встала вплотную ко мне, дерзко глядя снизу вверх. Точно, Лиза….

— Не припомню, чтобы я записывался в их ряды.

— Я уже поняла, что у вас короткая память.

Она резким движением головы убрала упавшую было на лицо прядь.

— Лиза, я бы не хотел с вами ссориться… — растерялся я.

— Что вы, конечно нет. Вы уже это сделали.

Я виновато на нее взглянул. Формально я не сделал ничего плохого, но все-таки…

— Знаете, французские суфражистки пишут, что современная женщина должна открыто заявлять о своих чувствах, в этом нет ничего неприличного, даже наоборот. Открытость полезна для общества.

Я сглотнул.

— Вы задели меня, когда столь быстро забыли о нашей дружбе.

— Разве я…

— Хотите сказать, что это не так?

Я потупил взгляд. Она была права.

— Простите, Лиза, вы правы. Я действительно уделял вам мало внимания.

Лиза вздернула подбородок. Боковым зрением я заметил, что Голицын, разговаривавший с Маргаритой, украдкой оглядывается. Бурлюк занимался Васей, Маяковский сидел с Есениным…

— Мне не стоило так поступать, я раскаиваюсь…

Голицын посмотрел на часы.

— Но сейчас, я тоже вынужден вас оставить. Ненадолго, я обязательно к вам вернусь буквально через…

Лиза приоткрыла рот от удивления и мгновенно сжала губы. Все ее выражение лица говорило о том, что у меня появляется новый враг…

— Вы невыносимы, — сказала она и развернулась.

Я посмотрел, как ее шуршащее синее платье скрывается за буфетом. Черт подери… Аглая поднялась, смерила меня взглядом и ушла за ней.

Я метнулся к Голицыну. Тот как раз был готов сворачиваться, когда я плюхнулся на стул рядом с ним.

— Заскучали?

При виде меня он облегченно вздохнул, Маргарита — тоже. Она явно хотела вернуться к Сереженьке вместо того, чтобы развлекать чопорного князя.

— Выступление вашего друга меня увлекло, — поделился князь, — никогда прежде не слышал крестьянской поэзии и, говоря откровенно, не думал, что она бывает так глубока. Это и был ваш футуризм?

— Нет, князь, это было другое крыло современной поэзии. А футуризм — вот.

Я указал на Маяковского. Тот, нахмурившись, посмотрел в ответ.

— Тоже будете сегодня читать? — поинтересовался Голицын.

— Я в программке не заявлен, — мрачно ответил Вова, — и по заказу не пляшу.

Голицын еле заметно улыбнулся.

— Как и полагается настоящему художнику.

— Много знаете о жизни художников?

Маяковский, хотя и был чуть приветливее Васи, все же князя тоже с первого взгляда невзлюбил.

— Имею несколько знакомств, — тот совершенно не реагировал на его тон, словно говоря: собаки лают — караван идет.

— И кто вам нравится? — я закинул новую тему в разговор.

— Люблю итальянцев, фламандцев — старые мастера умели выдерживать большие идеи, не теряя в мастерстве.

— А что насчет современных художников?

— Серова нахожу интересным, живые портреты не всегда живых людей.

Я взглянул на Маяковского, тот смотрел на Голицына, как на стенку.

— А поэты? Тоже из современных, — я тыкал наугад.

— Только Александр Александрович Блок.

Ого.

Володя повернул голову.

— Что именно знаете? — вдруг включился он.

— Видите ли, Блок силен не отдельными произведениями, а связью. Одно стихотворение влияет на другое, и в их объединенности образуется весь эффект.

Он говорил про Блока как матерый искусствовед, но видно было, что чешет от себя — это было неожиданно.

— По вечерам над ресторанами горячий воздух дик и глух, — процитировал Маяковский.

— …и правит окриками пьяными весенний и тлетворный дух, — тут же подхватил Голицын.

Что ж, контакт установлен. И тут я заметил удивленный взгляд Бурлюка.

— Блок — гениальный поэт, но его место в прошлом, — сказал он, строго глядя на Маяковского, — он заканчивает эпоху.

Володя виновато опустил взгляд на столешницу.

— Почему же? — заинтересовался князь.

— Он пахнет забытым музеем, разве вы не чувствуете? Зыбкий туман, двоящийся мир, ускользание материй — это все где? Верно, на кладбище. А новый мир громыхает.

— И кто же, по-вашему, открывает эпоху? — с едва-едва заметной иронией спросил князь.

— Мы.

Надо отдать должное футуристам, они никогда не стеснялись себя подавать…

— А вы единоличные предвестники будущего?

— Мы и есть будущее, — не изменился в лице Давид.

— Изволите? — князь грациозным движением указал на сцену.

Бурлюк взглянул на меня, я вопросительно посмотрел, он кивнул. Я пошел к Ставросу.

Тот снял пиратскую шляпу и, смешно поднимая колени, убежал от меня до того, как я успел подойти. Я расхохотался. Баянист на этот раз ушел не сразу — сначала нервно размахивал руками и что-то объяснял. Он потом зло провожал взглядом Бурлюка, взбирающегося на сцену. Голицын смотрел на сцену с таким видом, словно ему только что принесли блюдо, за которое он заплатил.

Давид читал ранние стихи, но без обычной провокации и напора — просто читал, акцентируя внимание на тексте. Я понял, что это тоже сигнал Голицыну — вот тебе голый футуризм, даже не средней прожарки, сырой, без соусов. Князь внимательно слушал. Когда Бурлюк закончил, и люди вяло зааплодировали, а господа пожимали плечами в ответ на вопросы друзей и дам, он тоже ответил скупыми хлопками — скорее просто приложил руки друг к другу.

Следом читать пошел Каменский, что было для меня неожиданно, — наверное, тоже слышал про Блока. Он медленно вынул зубочистку и посмотрел на Голицына, как уголовник, который шел на прогулочную площадку мимо вертухаев.

— Вы любопытно читаете, — князь повернулся к Давиду, — паузы у вас идут необычно.

Он взмахнул рукой, как дирижер, и оттарабанил по столу.

— Та-та та- -та, та. Та-та та- -та, та, — это машинный ритм, я слышал такое на фамильных фабриках. И прямо давит на слушателя. Вы намеренно?

Бурлюк удивленно улыбнулся и кивнул.

— А вы благодарный слушатель.

— Видно, вы думали, в институтах благородных господ нас учат только балы давать?

— Нет, конечно, еще стреляться на дуэлях и распрямлять спину при виде царской кареты, — рассмеялся Бурлюк.

Каменский на сцене читал про аэроплан — и тоже покойно, без всякого перформанса.

— И здесь тоже, — Голицын снова ударил пальцами по столешнице, — ритм ломается в строфе.

— Да, Вася имитирует двигатель. А все-таки, — никак не мог поверить Давид, — где вы научились? Явно не в гусарском полку.

Голицын хитро улыбнулся из-под усов.

— Я люблю музыку, там те же выразительные законы. А отдельное удовольствие — слушать вживую, Нижинский в мае обещает «Весну священную»…

— Ездите на Дягилева?

С этого момента я стал окончательно спокоен — все со всеми нашли общий язык. Вася, вернувшись, тоже включился в диалог — сначала с опаской, но голицынский искренний интерес и вкус к искусству подкупил и его.

— Кстати, мы планируем грандиозное турнэ по всей стране, — вставил я в удачный момент.

Голицын слегка приподнял брови и развернул торс на пару сантиметров — высшая степень заинтересованности… Я сочинял на ходу.

— Москва, Петербург, Нижний Новгород…

Бурлюк, смекнувший, что к чему, сразу же подхватил.

— Переосмысление пространств, будущее, звучащее прямо на улицах. Стих как музыка…

— Да и музыка тоже будет… Кстати, вы сказали, что знакомы с Дягилевым, или мне показалось?

Мы вошли в раж и насочиняли программу века. Голицын не подал вида и продолжал смотреть на нас снисходительно, как на резвящихся детей, но мне показалось, что в глазах у него забегали искорки.

— Единственное… Придется все отложить, возможно, до 1916 года, а то и дальше, — потушил их я.

Бурлюк приподнял бровь.

— Не все способны понять искусство так же хорошо, как вы, — продолжил я, — есть у турнэ и недоброжелатели. Наш прошлый меценат уже скрывается в Керчи — лечит нервы.

— Расскажете? — чуть выпрямился Голицын.

— Конечно…

Еще как!

— Петр Яковлевич Кузнецов, статский советник? — спросил князь, когда я закончил чихвостить кузнечика. — Я знаю этого негодника! Мы с ним в одном клубе. Право, он давно славится своей вспыльчивостью и нажил немало проблем своим скверным характером. Я с ним поговорю. Ему будет только полезно приобщиться к новейшему искусству.

Не успел я ответить, как Голицын наклонился к нам с Бурлюком:

— А моему секретарю пришлите подробную программку вашего турнэ.

— Непременно, — обрадовался я.

В моей голове снова закружились балерины, Гиппиус, Пастернак…

Мы подняли рюмки за турнэ, выпили. Вечер пошел веселее и свободнее. И только тут я заметил Есенина — как же я проглядел!! А Марго куда смотрит?

Сережа был в жидком состоянии. Он оплывал на стуле, как забытая свеча, и то возносил наверх палец, чтобы что-то сказать, то бросал его вниз, как ненужную вещь, потому что совершенно забывал, что он там хотел. Не понимаю, сколько и когда он выпил, учитывая, что в прошлые разы алкоголь его так не брал. Немыслимо! Чернов перепил Есенина!!

Я подошел к нему и легонько потряс за плечо. Сережа взглянул на меня пьяными ангельскими глазами.

— Баиньки? — нежно сказал я.

Есенин с силой кивнул и голову уже не поднял.

— Маргарита Петровна, — пробубнил он из-под кудрей, — хорошая оказалась баба.

Марго выпучила глаза.

— Я ей сейчас почитаю! — добил он, не поднимая головы.

Она расхохоталась и потрепала Сережу по волосам. Он резко вскинул голову и как заорет:

— ВЫПЬЕМ ЖЕ ЗА ТУРНЭ!!

Все за столом — нашим и соседним — сначала шокированно на него взглянули, а потом весело поддержали общим кличем, чокаясь рюмками.

— За турнэ!

— Турнэ.

— Быть турнэ!!

— Немыслимо, — услышал я знакомый голос прямо над своей головой.

Я обернулся.

Там стоял Игорь Северянин. Зажав под мышкой дрожащую левретку, он с ужасом смотрел на Есенина. Я наконец понял, чем они похожи с собачонкой, — у них было совершенно одинаковое выражение глаз. Кажется, это понял не только я, потому что в ответ за нашим столиком гулко расхохотались.

Глава 11. Враги

— Не спать!!

Сережа дернулся и резко поднял голову со стола. Лицо у него было мятое, но из-за возраста и накопленной силы крестьянского организма смотрелось вполне прилично. Только кудри помялись с одной стороны и распушились, а воротник сбился. Он криво улыбнулся, взявшись за голову.

— И ты тоже!

На этот раз я обращался к Маяковскому. Тот лежал на кровати в позе Ленина с книгой, распластанной по груди.

— Я и не сплю, — ответил он, не открывая глаз.

— Ребята, мы так с вами из болота не вылезем, — вздохнул я.

— Я в него и не залезал, — так же флегматично ответил Володя.

— Аркадий, так у меня голова…

— А ты вообще бы помалкивал, — одернул я Сережу.

В последнее время он вел себя из рук вон. Пропадал, а ночью вломился к Волхитину с какими-то бухими мужиками. Горланили песни. Волхитин чуть головы не поотрывал за то, что нарушили его режим сна, и, не разбираясь, всех окатил ледяной водой. Спал Сережа на лестнице, где я утром его нашел…

Осталось только сообщить Маяковскому, что Есенин у него немного поживет — пока Миша не отошел. Я решил подавать это под видом совместных тренировок — Сережину молодецкую удаль и начинающийся алкоголизм все равно надо было куда-то девать.

— Слушайте, серьезно, у нас турнэ на носу, а вы сопли на кулак наматываете.

— За словами-то следи, — возмутился Маяковский, впрочем, довольно вяло.

— Вот-вот, а я о чем, — в другой момент врезал бы мне за такие слова.

Вова открыл один глаз, затем второй. Посмотрел в потолок, словно раздумывая, стою ли я того, чтобы вставать с постели.

— Я шучу, это юмор, — на всякий случай переобулся я, — или отвечающая за него часть мозга у тебя уже атрофировалась от лежания?

Вова снова закрыл глаза. Есенин захрапел.

— Сережа, твою мать!!

Он резко поднялся, как автоматическая кукла.

— Виноват…

— Зачем ты его привел?

Маяковский все-таки снова открыл глаза, захлопнул книгу и облокотился на локоть, чтобы лучше видеть Сережу. Тот снова улыбнулся. На его щеке оставался след от стола.

— Подумал, вместе вам будет веселее… Сережа так-то спортсмен. Еще гонять тебя будет.

Есенин открыл было рот, но я грозно взглянул на него, и он тут же его закрыл.

— Этот? Меня? — впервые за утро улыбнулся Маяковский.

— А что, думаешь нет? Сережа, ты сколько отжимаешься?

— Да я как-то не считал, — ответил, похрипывая, он и непроизвольно расправил плечи. — Но наших мужиков уделывал.

— Колдырей-то не велика задача.

На этот раз оскорбился уже Есенин.

— Сам ты колдырь.

— А может, мы на практике проверим? Чего языками молоть? — подхватил я общий тон.

Сережа и Володя переглянулись.

— Я за, — ответил Есенин.

Маяковский только цокнул.

— Вот и отлично, — я встал со стула и указал рукой на пол.

Есенин ловко, особенно для похмельного человека, переместился на пол. Володя без особого энтузиазма тоже встал. Точнее лег.

— Три, два, один!!

Маяковский отжимался медленно, словно шел огромный каток. Есенин жал быстро и легко, словно перепрыгивал с цветка на цветок, чем нервировал нас обоих — Вову из-за соревнования, а меня — из-за счета, в котором я откровенно сбивался, пытаясь уследить за обоими. Впрочем, и так было понятно, что даже несмотря на абстинентный синдром Сережа давал фору Маяку.

— Сколько там? — выдавил Маяковский. У него на лбу выступили капли пота.

— Еще года четыре.

— До чего?

— До революции. Отжимайся давай, а не болтай.

Есенин стал напевать себе под нос, я не выдержал и расхохотался. Маяковский со страдальческим лицом упал на пол.

— Ничего, Вов, у него просто веса вдвое меньше.

Сережа сделал еще несколько отжиманий, вскочил и на весу ударил пятками друг о друга. Но тут же согнулся пополам и схватился за голову.

— Аййййй.

Сережа опустился на пол, Маяковский уселся напротив. Выглядели они как тотальные антиподы — недавно побрившийся под ноль великан в темной рубахе и кудрявая румяная кукла в мятом светлом пиджачке.

— Короче, я оставлю его у тебя на недельку, — то ли предложил, то ли сообщил я Маяковскому. — Он тебя потренирует, а мы потом сверим количество отжиманий.

Сережа улыбнулся. Володя скептически поморщился.

— Следи только, чтоб не пил.

— Я в няньки не нанимался, — ответил Маяковский, но с остальным спорить не стал.

Все-таки и у великих поэтов есть обыкновенные человеческие желания — например, иметь подтянутое тело.

Мое собственное тело, честно сказать, тоже не мешало бы привести в порядок, да и с алкоголем надо было завязывать. На улице, когда свет ударил в лицо и пришлось отпрыгнуть, чтобы проезжающая мимо пролетка не окатила грязью, я понял это мгновенно — в глазах потемнело, я оперся о холодный камень стены.

Погодите-ка… Мое собственное тело? Вот уже и привык, надо же.

Телу сегодня предстояло немало дел. Во-первых, преодолеть похмелье. Во-вторых, встретиться с неким Остапенко из списка врагов статского советника Кузнецова, который мне вручил Бурлюк. Я отлип от стены и потопал к Остапенко.

К счастью, его контора была недалеко. Она располагалась в нескольких улицах, в доме с галантерейной лавкой. Внутри — два этажа с запахом хорошего дерева, конторскими книгами на полках и секретарем, который останавливал на входе и спрашивал, записаны ли вы-с. Я ответил невнятно и нагло потопал ко входу. Секретарь спешно обошел стол и засеменил следом.

— К Николаю Иванычу только по записи-с.

Но я уже брался за ручку двери.

— Здравствуйте, Николай Иванович, — чуть поклонился я.

На меня удивленно взглянул лысеющий мужик с птозным лицом.

— Я поговорить — насчет статского Советника Кузнецова.

Я решил заходить с козырей, потому что напротив фамилии Остапенко в списке стояли только два слова: «в ярости». Николай Иванович взялся за ремень и смерил меня взглядом.

— Что ж, проходите, бум знакомиться.

Он кивнул секретарю, тот с ошарашенным видом закрыл дверь.

Начали неплохо. Я сразу пояснил, где и как кузнечик мне насолил, а Остапенко охотно рассказал в ответ свою историю — он словно только и ждал, что кто-то расспросит о его нелегкой участи. Выяснилось, что Кузнецов увел у Остапенко подряд на поставку кирпича под казенное строительство, причем не раз, не два и не три — Николай Иванович принципиально отказывался платить за «содействие» и выбирал нести убытки.

Я слушал, кивал и украдкой разглядывал его темные, словно подкопченные пальцы рук. Явно начинал карьеру не в конторе.

— Я-то ничего, не хитер тот, кто не умеет из беды выйти, а Кузнецову уж Бог судья, — Остапенко вздохнул и откинулся в кресле.

— Почему же сразу бог, есть суды и на земле, — ответил я. — И я даже могу помочь его выиграть.

Тут я подумал, что понятия не имею, насколько коррумпированы дореволюционные суды…

— Или по крайней мере щелкнуть его по носу, — аккуратно перестраховался я.

Остапенко слушал, сложив темные пальцы на животе. Тот то сильно уходил вниз, то расширялся вверх, как у крепко спящего человека.

— Аркадий, — улыбнулся он, — знаете, что меня образумило?

Он выдержал выразительную паузу, за окном прогрохотал трамвай.

— Потеря двухсот тысяч рублей. Видно, вы еще мало потеряли, если хотите сражаться с этим человеком. Думаете, никто до вас не пытался?

Остапенко вздохнул и мечтательно посмотрел за мою спину.

— Эх, молодость…

Дальше этой точки мы так и не сдвинулись — на все мои уговоры, шуточки и хитрости Остапенко только вздыхал и все глядел куда-то в пространство. Я не выдержал и обернулся — там была картина с морским флотом, уходящим за горизонт на закате.

Мы попрощались. Перед тем как выйти, я попросил карандаш, сунул его в карман и удалился. Уже на улице, приладив список Бурлюка к стене обратной стороной, я быстро записал все, что мог легко забыть, — даты, фамилии, названия. Сунул бумагу обратно в карман и побежал к трамваю, который как раз остановился напротив.

Следующим был Абдрахманов, смуглый юрист с выдающимся кадыком на сухой вытянутой шее, которому я заранее отправил записку. Он встретил меня в хорошей квартире в Замоскворечье — лично, стуча по паркету начищенными туфлями. Он разговаривал тихо, интеллигентно, иногда поправляя маленькие очки на горбинке носа. Абдрахманова кузнечик лишил места в какой-то важной комиссии — говорили, чтобы протолкнуть своего человека. На Абдрахманова я надеялся больше других — все-таки юрист.

— Подтвердите все это письменно? — спросил я, когда пришло время.

Взгляд у него был скучающий

— Или устно… — попробовал я.

— Видите ли, — поправил очки Абдрахманов, — я не могу себе позволить такого жеста. У меня практика, а ее оч-чень легко уничтожить.

Он сказал это так, словно объяснял очевидное.

Третьим «врагом» был некто Дягомотов, крупный торговец мануфактурой, и мне пришлось попотеть, чтобы его отыскать. Из конторы его давным-давно уволили-с, из квартиры он съехал в комнаты, из комнат — к родственникам, а те знать не знали, где его теперь носит. Наконец, путем подкупов и переговоров, я заполучил мятую чумазую бумажку с адресом где-то на окраине города.

Поиски привели меня к полуподвальному помещению рядом с прачечной. По потолку извивались страшные подтеки, кажется, от недавнего потопа, а оконные стекла еле пропускали свет из-за жирной копоти. Дягомотов почти сразу позвал меня переместиться на стаканчик в трактир. Не дождавшись ответа, он вышел из комнаты и, бросив двери открытыми, пошел туда прямо в домашних тапках.

— Вы платите, — единственное, что он сказал, когда я подробнее описал цель своего визита.

Дягомотов говорил устало и не спеша, тыкая в столешницу пальцем в особо драматичных моментах. Ему пришлось хуже всех. Кузнечик заподозрил Дягомотова в кокетстве с женой и растоптал все его торговые точки. Долго душил ревизиями и штрафами, а потом добил кредиторами. Дягомотов брыкался, но все без толку — ничего незаконного Кузнецов не делал и вообще никак не был связан с процессами. Просто замолвил словечко в нужном месте.

— А теперь… Кто я теперь? — хлопнул вина Дягомотов.

Впрочем, как выяснилось после нескольких стаканов, у него были проблемы не только с Кузнецовым. А после пары рюмок — что не только с его женой…

Я присмотрелся к Дягомотову — вообще-то, если убрать щетину и застоявшийся запах пота и перегара, он был вполне красивым… Что, конечно, никак не помогало сейчас ни ему, ни мне.

— Выступать против Кузнецова вы, конечно, не будете? — прямо спросил я.

— Разве что станцую кадриль.

Дягомотов подозвал хозяина местечка и спросил еще выпить. И хлебушка.

Слушая очередную историю о злодеяниях Кузнецова, я все не мог понять — как же ему удается находить союзников, если он — настолько неприятная личность? Просто Мефистофель какой-то. Либо он просто озолотил своих «союзников», либо здесь что-то было нечисто… Осталось только выяснить, что именно.

Под вечер я постучался в единственную в Москве дверь, за которой мне по-настоящему могли с этим помочь и где мне так и хотелось пересказать весь этот день в лицах.

— Входите!

Соня стояла спиной к столу и лицом к стене, где, как в фильмах про детективов, были развешаны листки, скрепленные нитками. За окном моросило. Я рассмеялся.

— Кажется, Шерлок из нас двоих — это ты.

Соня рассеянно на меня посмотрела, кажется, я вырвал ее из размышлений. Она провела рукой по волосам, убранным в пучок, и взялась за спинку стула.

— А еще ты опять неплотно закрыла крышку, — я кивнул на чернильницу.

Соня посмотрела на стол и улыбнулась. Она часто проливала чернила на бумаги во время работы и смешно на это злилась.

— Поэтому мы и приняли вас в шпионы, Аркадий, вы ужасно наблюдательны.

Она хлопнула пальцем по крышке, та с легким стуком захлопнулась. Я положил рядом свой трофей — мятый-перемятый лист, исписанный с обеих сторон.

Соня вскинула бровь и развернула листок к себе. Пока она бегала по нему глазами, я разглядывал ее лицо — как она кусает губу, хмурит лоб, водит носом, словно чувствует какой-то запах. Под глазами у нее слегка истончилась кожа и в уголках собрались темные пятна. Я хотел было спросить, хорошо ли она спит, но одернул себя — осадит же, что мы тут не за этим.

— Кто-то из них хочет со мной поговорить? — спросила она, не отрываясь от листа.

Я объяснил, что нет.

— Но я тут кое-что записал, — я взял лист из ее рук и перевернул, — и подробно расскажу тебе про каждый случай. У нас разброс от Фицджеральда до Достоевского.

— Кого-кого? — Соня жадно читала листок.

— Да так, один американский писатель.

Она пропустила мимо ушей и вдруг засмеялась.

— А вот это хорошо! — она указала на одну из моих пометок про встречу в трактире.

Я подошел поближе и мы вместе склонились над бумагой. Сонины волосы пахли типографской краской и чем-то цветочным. Я прикрыл глаза и поглубже вдохнул.

Громыхнула чернильница — Соня схватилась за перо и стала делать свои заметки на соседнем листке.

— Нет, подожди, почему… — я указал пальцем на список.

Какое-то время мы вместе разбирали записи, подсказывая друг другу, что стоит заметить, выписать или не забыть. Соня задавала вопросы, иногда посматривая на меня, я вспоминал детали и все старался не отвлекаться на запах ее волос. Она видела, что я стою совсем близко, но никак на это не реагировала — только задышала чуть быстрее.

— Вот тут надо бы проверить через сметы, — сказала она, указав на пометку «двести тысяч», — мог и преувеличить. Только где их теперь найти…

Соня снова закусила нижнюю губу, добавляя строчку в самый конец страницы.

Лист заканчивался, я потянулся за новым и столкнулся с ее рукой — она тоже решила взять еще бумагу. Соня посмотрела на меня, а я уже и так на нее смотрел. Я подался вперед, отпустив листок.

В дверь постучали — и тут же открыли без стука.

Я отстранился.

— Софья, — вошел в комнату Брюсов, — я хотел спросить вас… Ах, вы не одна.

Соня незаметным движением сгребла наши записи в шкафчик стола.

— Добрый вечер, Аркадий.

Брюсов коротко поклонился и встал напротив нас. Прямой, как палка. Положил какой-то лист на край столешницы.

И этот человек пишет поэзию, что-то понимает в полутонах… Черт бы его побрал!!

— Материал до пятницы, — сказал он Соне и еще раз обвел нас глазами.

— Да-да, я помню, — кивнула Соня.

Брюсов помолчал, огляделся.

— Мы с вами должны были обсудить… — деликатно добавил он.

Соня тряхнула головой.

— Да, конечно, простите…

— Ну, я пойду…

— Вам, наверное, пора… — одновременно со мной сказала Соня.

Не глядя друг на друга, мы быстро пожали руки. Брюсов водил глазами, как глубоководная рыба.

Уже в проходе я услышал, как он задумчиво сказал:

— Литература нынче стала совсем уж прикладным искусством.

Я вышел за дверь и прислонился головой к стене. Постоял без всяких мыслей в голове. Наконец стук моего сердца стал тише глухого бурчания Брюсова из-за стены, и я пошел прочь.

На улице стояли сумерки, Москва жила своей обычной жизнью. Совершенно не различая людей — все сливалось в одну какую-то полосу — я помчался домой. В голове крутилось что-то почему-то из Вознесенского:

«Судьба, как ракета, летит по параболе

Обычно — во мраке и реже — по радуге.

Жил огненно-рыжий художник Гоген,

Богема, а в прошлом — торговый агент.

Чтоб в Лувр королевский попасть

из Монмартра,

Он

дал

кругаля через Яву с Суматрой!

Унесся, забыв сумасшествие денег,

Кудахтанье жен, духоту академий.

Он преодолел

тяготенье земное.

Жрецы гоготали за кружкой пивною:

Прямая — короче, парабола — круче».

Да-да, а потом:

«Прости мне дурацкую эту параболу.

Простывшие плечики в черном парадном…».

Я споткнулся, вспомнив последние строчки стиха:

«В Сибирь уезжает он нынешней ночью.

А может быть, все же прямая — короче?».

К Волхитину я вернулся затемно. Тот сидел в библиотеке, несмотря на поздний час, и выглядел неожиданно грустно. Когда я показался в дверях, он встрепенулся, но тут же погас — кажется, ждал не меня.

— Тебе там записка, — кивнул он на стол.

Я развернул плотную бумагу. Письмо было от Маргариты, с печатью. Почерк у нее был неожиданно размашистый и нервный, я бы скорее такой ждал от Есенина.

Дорогой Аркадий,

неловко пишу Вам по делу, которое не стала бы называть в здравом уме делом — скорее оказией, которую нам вместе предстоит разделить. К счастью, я уже давно не в здравом уме.

В эту субботу в доме Ивольских состоится вечер. Вряд ли Вы бывали на Поварской — рекомендую Вам выбрать лучший костюм. Переоденьте, пожалуйста, и Вашего друга Сережу. Публика ожидается разная, но в основном приличная.

Вечер не мой, я только приглашена, так что на мне нет ответственности за ошибки сервировки. Или гостей.

В числе приглашенных Петр Яковлевич Кузнецов.

Уведомляю Вас, что я не успела упомянуть при нем о вечере — он сам изъявил желание прийти. Кто-то другой опередил меня, и это, признаться, меня не только удивляет, но и несколько беспокоит. Особенно потому, что Петр пожелал вдобавок лично увидеть Вас.

Вечер обещает быть небезынтересным.

Ваша М.З.

Глава 12. Вечер в доме Ивольских

К дому Ивольских на Поварской мы с Есениным приехали на извозчике, и оба быстро поняли, что идея была плохо продумана. Здание было размашистым, с высоченными белыми колоннами и замысловатой лепниной на фасаде. К такому не подходили пешком и не подъезжали на разваливающихся вонючих пролетках — только в экипажах и на автомобилях. Сережа заерзал и от любопытства вытянулся из окна почти наполовину. Я взял его за шкирку и затащил обратно.

— Эх, надо было на углу остановиться, — вздохнул он, — и пешком.

— Надо было просто на лошадях, вот это был бы номер.

Сережа усмехнулся, но тут же снова заерзал.

— Выше нос, Серега, — посоветовал я и выпрыгнул из пролетки.

Когда мы зашли внутрь, Есенин действительно задрал нос, но скорее для удобства, потому что не посмотреть на потолок было невозможно. Лепнина лежала в три слоя, по углам торчали античного вида розетки, а в центре пылала вытянутыми свечами хрустальная люстра. Огонь не дрогнул, даже когда мы открывали дверь, словно кто-то заколдовал его — свет ровно струился по светлым стенам и натертому до блеска мрамору.

— Богато… — прокомментировал Сережа и на всякий случай осмотрел свои подошвы.

— Правила помнишь? — я тоже машинально взглянул на обувь. Вроде чистая.

— Без повода не горланить, — он загнул указательный палец, — к Марго не приставать, к Кузнецову не соваться, по возможности всех обаять… Что же было пятое...

— Действительно, что же было пятое! — саркастично прокомментировал я.

— Много не пить! — нашелся Есенин и загнул пятый палец. Получился кулак.

Сережа не без удовольствия побоксировал, прыгая на обеих ногах туда-сюда.

— Ну что, приступим? — сказал я, улыбнувшись и оглядев его коричневый деревенский костюм.

Менять одежду мы не стали принципиально. Это, так сказать, наш бренд.

Сережа кивнул, и я стукнул золотой рукояткой возле дверей. Открыл лакей — он вежливо поклонился, принял наши пальто (видно было, что старается не глядеть оценивающе на наши вещи) и провел нас внутрь, где незаметно передал другому, точно такому же лакею. Я даже на секунду подумал, не близнецы ли они. Единственное, что их отличало, — это поднос с бокалами в руках второго. Есенин взглянул на алкоголь так, что осталось только облизнуться, я дал ему ласковый подзатыльник, на что лакей удивленно вскинул брови и приоткрыл рот, тут же сам себя испугался и надел обратно маску невозмутимости.

Основная гостиная Ивольских выглядела… Как бы сказать. Я такое видел только на экскурсиях по всяким дворцам. Человек сорок гостей при полном параде терялись среди портретов в тяжелых позолоченных рамах, люстр и света, струящегося по огромному пространству и высоченному потолку. В углу играл квартет со скрипачом. Добрая половина мужчин держала в одной руке белые перчатки, все — в костюмах, как для кинопремьеры. Дамы — в дорогих платьях без лишней вычурности. На секунду я даже пожалел, что решил делать из нашего с Сережей вида такое уж громкое заявление…

— Все-таки пришли, — встретила нас Марго.

Я был рад увидеть знакомое лицо… И совершенно незнакомый вид. Марго, а точнее сказать, Маргарита Петровна, была в сдержанном темно-зеленом платье, без извечного мундштука, в аккуратном, но явно очень дорогом ожерелье.

— А куда бы мы делись, — я коротко ей поклонился.

— Сергей, чудесно выглядите, — сказала она, глядя на коричневый костюм Есенина. — Наряд сами выбирали?

Марго стрельнула в меня злым взглядом.

— Это вы прекрасно выглядите, — Сережа поцеловал ей руку. Маргарита смутилась.

— Какое счастье, что с вашей ангельской внешностью вы можете позволить себе любую тряпку, — улыбнулась она. — Выступление примерно через полчаса.

— А кузнечик уже тут? — спросил я.

— Не называйте его так, ради всего de rationnel, что в вас есть, — понизила она голос. — Здесь, в курительной комнате.

— Это, что, был французский? — чуть не заржал я.

Марго закатила глаза, я примирительно развел руками.

— Сказал, что Голицын настаивал на его визите и намекнул, чтобы Петенька вел себя прилично.

— Теперь он в бешенстве, да?

— Сами как думаете? Готов отгрызать головы.

— Ну, голова мне не так уж и важна, ведь главное — сердце, — я приложил ладонь к груди. — Познакомите нас?

— Давайте как-нибудь без меня… Какое-то у вас слишком игривое настроение.

Это была первая фраза, которую она сказала нормальным человеческим тоном. Я вскинул руку и отдал ей честь, Марго еле заметно улыбнулась. Настроение у меня действительно было что надо. Тоже, наверное, от нервов.

— Пойдемте, лучше представлю вас хозяевам, — предложила Маргарита.

Ивольские оказались довольно милой пожилой четой, пересыпающей речь французскими словами на старый манер. На мой неподкованный взгляд, муж был из наследных коммерсантов, а жена — из аристократии. Я назвал их про себя «милыми», потому что они были единственными, кто воздержался от оценивающего взгляда на наши костюмы. Остальные, хоть и украдкой, но глядели так, словно мы сбежали из зоопарка.

Тут я заметил у окна Северянина. Ну, конечно, куда же без него! В отличие от нас, он был одет в свою лучшую одежду, со свежей розой на лацкане. Держался с апломбом и уже очаровал группку пожилых дам в бриллиантах. Был без левретки. Мы встретились взглядами, я кивнул в сторону соседней комнаты.

— Какой сюрприз, — деланно удивился я, когда мы встретились у дверей. Есенина я оставил Маргарите. — Какими судьбами?

— Разве я мог пропустить такого интересного поэта, — язвительно ответил он, глядя на Сережу.

Я пропустил Северянина вперед — нужно было заканчивать это противостояние, в конце концов, всем вместе в тур ехать. К тому же, черт его знает, что он может выкинуть сегодня…

Уже заходя в комнату, где ровными рядами были расставлены стулья, я заметил, как из противоположных дверей входит в гостиную Кузнецов. Он шагал медленно, почти плыл, и выглядел хозяином положения — это к его уху наклонялись, чтобы что-то сказать, а не он. Сам Кузнецов на собеседников не смотрел. Когда один из мужчин рядом громче нужного засмеялся, и Кузнецов бросил на него взгляд, тот сразу же осекся, хотя на вид был вроде не последним человеком на селе. Была все-таки у Кузнецова власть, была…

Но надо было сначала разобраться с Северяниным. Мы с ним встали напротив друг друга. Смотрел я на его лицо, смотрел, и все никак не мог развидеть в нем левретку.

— Значит, пришли послушать Есенина?

— Что вы, Ивольские — мои давние друзья.

— Они вас лично пригласили?

— Меня все приглашают.

Это, допустим, было правдой…

— Слушайте, Игорь, давайте начистоту. Вам с Есениным вместе ехать в турнэ. Чего вы его задираете? — прямо спросил я.

Он посмотрел на меня каким-то своим особым взглядом, который мог означать одновременно и интерес, и скуку.

— Боюсь, мы с ним плохо рифмуемся, — он улыбнулся своему каламбуру.

— Идеальная рифма — пережиток прошлого, — парировал я.

— Напротив, рифма вечна. Но это сложное искусство — рифмоваться с другими людьми, особенно с публикой. Вашему мальчику многому предстоит научиться…

— Наш мальчик — ваш полный антипод, а значит, и отличная огранка для вашего утонченного таланта. Как вам такой ракурс?

Северянин задумался.

— Определенно так, — наконец сказал он, словно отвечая на свою какую-то мысль.

— Так что? Мир? — улыбнулся я.

— Не припомню, чтобы кто-то объявлял войну, — невинным тоном ответил он.

Я сощурился — поди разбери, что у него на уме.

Махнул рукой и позвал его обратно в гостиную. Не успели мы разойтись, как он уже нарочито громко спрашивал дам у окна, как они находят вон того крестьянина, который сегодня выступает… Есенин тем временем стоял с гостями один, размахивал руками так, что от него отстранялись, и отчаянно поглядывал на бокалы с портвейном. Да уж, тут одним разговором не обойдешься…

В другом конце комнаты, у камина, стоял Кузнецов. Я направился к нему, не отрывая взгляда от его лица, словно можно было выжечь в нем дырку, но он на меня не смотрел. Из-за плеча какого-то дядечки вышла Маргарита, обмахиваясь веером, и перегородила дорогу.

— Аркадий, вот вы где! Хочу вас кое с кем познакомить!

— А я как раз за этим, — сказал я, кивнув на Кузнецова.

Марго быстро обернулась и стала активнее размахивать веером.

— Всего пара минут, — как-то слишком широко улыбнулась она.

— Право, Маргарита, сейчас не лучший момент.

— А я говорю отличный момент. Меценатов я вам нашла, идемте.

Она выразительно на меня посмотрела.

— Хорошо, давайте отвлечемся ненадолго.

Марго повела меня в курительную — комнату с панелями из темного дуба по стенам и бордовым деревом на полу, где дымили дорогими сигарами и покачивали мундштуками. Главным Меценатом оказался высокий мужчина в мундире военного кроя, напомнивший мне Чехова, как если бы тот вымахал в росте и стал сильно веселее во взгляде.

— Позвольте представить, Дмитрий Сергеевич Лопатин, человек большого вкуса и широких интересов.

Лопатин поклонился, я ответил тем же.

— Аркадий Чернов, поэт, — представился я.

— Слышал, слышал, — наврал Лопатин.

Мы заговорили о погоде. Обсудили, хороша ли нынешняя осень для охоты, упомянули спектакль в Художественном, где действие происходило в лесу — я его, конечно, не видел, но сделал вид, что знаю чуть ли не наизусть. Лопатин, кажется, тоже. Маргарита с улыбкой смотрела на нас поочередно, как довольный рефери.

— Должно быть, я утомил вас разговором об охоте. Все-таки вы пишете стихи.

— Что вы, поэты не всегда витают в облаках, — поддержал игру я. — Лично я вполне обычный человек, и ничто земное мне не чуждо.

— Всегда считал, что поэзию выбирают люди, не заинтересованные в земных благах.

Так, ну он сам повел разговор в нужное русло…

— Это вы зря, поэты как никто заинтересованы в благах, — чуть ли не подмигнул я.

Марго вдруг громко рассмеялась.

— Позвольте, — она взяла меня за локоть, — увести Аркадия буквально на минутку. Нам нужно еще кое с кем познакомиться…

Я не успел даже попрощаться — она практически вытолкала меня в другую часть курительной.

— Марго, что за черт, мы только-только подобрались к теме, он сам начал, — зашептал я.

— Так надо, поверьте, я лучше знаю этих господ, — отбивалась она.

Вторым меценатом был Борис Иванович, крупный невысокий человек в очках с золотой оправой. Снова начали про охоту… К искусству перешли неожиданным образом.

— Правильная конструкция у этого дома, век простоит, — сказал Борис Иванович, глядя на картину напротив нас.

Мы с Марго обернулись. На картине был какой-то особняк.

— Борис Иванович занимается строительством, — ободряюще улыбнулась Марго.

— Значит, вы пишете стихи? — спросил меня Борис.

Ну вот, те же яйца, только Борис был человеком конкретным. Я ответил, что да.

— И каково это? Поэзия для меня так непонятна.

— Да знаете, примерно как охота. Сначала долго выжидаешь, а потом проверяешь, попал или не попал.

Меценат рассмеялся.

— Знаете, с поиском партнеров для предприятий ровно та же история! — поделился он.

— А вы, значит, и большой предприниматель, и большой любитель искусства? — повел я в сторону меценатства.

И снова услышал нервный смех Маргариты.

— Аркадий, почему бы нам…

Я повернулся к ней. Она выглядела взволнованной.

— Да вы меня дурите! — вдруг понял я.

Марго побледнела, а Борис Иванович, почувствовав неладное, дипломатично слинял.

— Выкладывайте, что за ерунда, — насел я на Маргариту.

— Не понимаю, о чем вы…

— Вы, что, отвлекаете меня от Кузнецова? — наконец догадался я.

Она вздохнула и сложила веер. Постучала им о бедро.

— Аркадий, я просто не хочу скандалов… На кону и моя репутация тоже.

Вот же…

— Лиса! — я зааплодировал. — Ну, лиса!

Я погрозил ей пальцем и развернулся к дверям.

В гостиной чувствовалось какое-то волнение. У окна стоял Ивольский и жестами показывал квартету, что пора закругляться. Не успел я войти, как тот начал толкать речь, мол, начинается концерт, и пригласил публику присаживаться. Толпа медленно потянулась к дверям, в комнату со стульями. Есенина нигде не было. Кузнецов все еще был у камина и насупленно осматривался — кажется, тоже в поиске меня. Мы встретились глазами. Я все силы приложил, чтобы не уставиться на его острую бородку — она, кажется, еще выросла за время нашей разлуки.

Я двинулся к дверям, не отводя от него взгляда. СС — я решил про себя называть статского советника только так — сделал то же самое, только вдвое медленнее. Я не стал сбавлять темпа — просто дошел до дверей и встал в проходе, сложив руки на груди. Кузнецов выплыл из-за левого плеча — точнее сначала выплыл его важный живот, а потом он сам.

В дверях мы сравнялись, но никто не начинал разговора — как-то само собой стало ясно, что тот, кто скажет реплику первым, — как бы проиграл. Поэтому мы сделали еще тупее — не глядя друг на друга, молча пошли вперед, к стульям. Большая часть мест уже была занята, оставались только места ближе к выходу. Мы сели через один стул друг от друга. Хорошая дистанция — и поговорить можно, и морду друг другу бить неудобно. Но в последний момент между нами влез сухопарый старичок в костюме, как из девятнадцатого века.

Ивольский провозгласил, что концерт начинается, и присел у стены, рядом с женой. К первым рядам вышел бледный юноша в темно-бордовом костюме, с черной розой…

— В лиловом сумраке, где свечи, как упрёк, дрожат в серебряной и нервной тишине…

Люди подались вперед. Среди голов явно не было сережиной… Да и Марго что-то не видать.

— Все это смешно, не находите? — шепнул я сухопарому старичку так, чтобы Кузнецов слышал.

— Декаденты? — он аж тряхнул головой от удивления.

— Смешно то, что Москва — ничтожно маленький город, — ответил, не глядя на нас, Кузнецов. Звучал он максимально презрительно. — Здесь все про всех все знают и помнят: кто, что, кому и за чей счет.

— Это верно, с тысяча сто сорок седьмого года, — нараспев растягивая гласные, поддакнул старичок.

Я и СС недоуменно посмотрели на него.

— Год основания нашей прекра-асной столицы, — сказал он и старчески причмокнул.

Юноша на сцене стал покачиваться из стороны в сторону, как маятник.

— …В фарфоровых руках — увядшая розааа. Как знак того, что красота больна…

— Да это просто умора, — уже открыто смеялся я. — А у меня, знаете, короткая память. Как-то не привык держать в себе обиды, говорят, так можно заработать сердечный приступ.

— Сердце надо проверять… — дополнил меня старичок.

— А что вам с того? Грош цена вашей жизни, — скривил губы СС, будто попробовал что-то кислое. — Человек без рода, состояния и положения, который доедает объедки с чужих столов.

Старичок, округлив глаза, взглянул на Кузнецова, но тут же отвернулся и сделал вид, что очень внимательно слушает стихи.

— Даже в этот дом вы пришли, как падальщик, по воле случайного покровителя. Без чужой протекции вас и на порог бы не пустили. Понадобился целый князь, чтобы уравновесить ваше имя.

— А вы-то здесь, — я повернулся к нему всем телом, — конечно, по своей воле, от любви к фарфоровым рукам и увядшим розам. И кто из нас падальщик?

— Одно мое слово — и вас тут же вышвырнут отсюда, — тоже повернулся ко мне Кузнецов.

Он был спокоен, но отчетливо краснел. Я осмотрел его лицо. Обычный мужик, просто с нечеловеческим аппетитом к чужому страху.

— А давайте, — я взял его на понт.

Кузнецов молча отвел взгляд. Старичок сглотнул.

Поэт на сцене откланялся, Ивольский вышел к гостям и объявил, что всем предстоит знакомство с новинкой — новым именем на литературном небосклоне, поэтом из глубинки, русским самородком…

Двери с шумом распахнулись. Гости обернулись — в конце комнаты стоял Есенин с нездоровым румянцем. Он пошел по проходу, как Киркоров, и стал читать прямо с порога, широко разводя руки:

— Тот поэт, врагов кто губит,

Чья родная правда мать!

Я посмотрел на Кузнецова, тот поджал губы. Лучших стихов для старта Сережа в этот момент выбрать не мог, конечно.

— Кто людей, как братьев, любит

И готов за них страдать!!!

Есенин вскочил на сцену, ходил из стороны в сторону и читал, надо сказать, откровенно кабачно. Зарядил про покойника:

— Уж крышку туго закрывают, чтоб ты не мог навеки встать…

На середине стиха хмыкнули в первых рядах.

— А это… своеобычно, — задумчиво сказал старичок.

— Покойся с миром, друг наш милый, и ожидай ты нас к себе…

Кузнецов тяжело вздохнул, у него заходили желваки.

И тут Есенин начал читать что-то про рассвет, девах и кусты — но похлеще, чем в салоне Маргариты. Народ сначала не понял, а потом заволновался. Дама из первого ряда вышла, прикрывшись веером. Еще одна встала, потом полуприсела, снова встала и вышла. Мужчины зашептались.

А Сережа читал, не переставая, глядя в одну точку — туда, где в дверях стояла Марго. Она выглядела не сильно трезвее его… И когда только успели?

Я поднялся с места и стал водить пальцем, как бы отрезая шею. Есенин заметил, размашисто кивнул и закончил стих. Публика скупо похлопала, а Сережа, кажется, поняв, что переборщил, весь залился розовым цветом и потупил взгляд.

— Какое позорище, — услышал я насмешливый голос Кузнецова.

Я держался как мог. Я держался как мог.

— Что-что, кузнечик? — повернулся к нему я.

Честно — оно того стоило. Эти раздувшиеся ноздри, эти звериные глаза… Если во мне и был поэт, то он ценил как раз вот это — размах человеческой натуры.

— ЧТО ТЫ СКАЗАЛ? — громким шепотом прошипел СС.

На этот раз публика повернулась уже к Кузнецову — по крайней мере, пара рядов возле нас. Я приподнял руки, согнув их в локтевом суставе, — вроде было похоже на кузнечика.

Кузнецов встал с места. Мы смотрели друг на друга, как два быка. Старичок между нами вжал шею в плечи и что-то проворчал себе под нос.

— Господин Ивольский, будьте так добры, — сказал Кузнецов, продолжая смотреть на меня.

К моему удивлению, Ивольский быстро поднялся и зашагал по проходу.

— Господин Кузнецов, — вырос он рядом.

Несмотря на ситуацию, он выглядел довольно достойно — в манерах ли дело или в привычке, уж не знаю, но выглядело так, словно сам решил пройтись по проходу.

— В вашем доме собираются люди хороших манер, не так ли?

Ивольский кивнул, еле-еле наклонив голову.

— Разумеется.

— Почему мы вынуждены слушать эту омерзительную околесицу? — спросил Кузнецов.

Ивольский повернулся к Сереже. Тот стоял на сцене с виноватым видом.

— Если речь об искусстве, а конкретно о…

— Я задал вам прямой вопрос, — прервал его Кузнецов.

Все это было просто ужасно.

— Это уже ни в какие ворота, — вслух сказал я.

А потом размахнулся и со всего маху врезал СС по челюсти.

Глава 13. На утро

Не знаю, приходилось ли вам, не сдержавшись, бить кого-то авторитетного. Или бить кого-нибудь вообще. Это интересное чувство — рубишь с плеча, но уже через секунду, если, конечно, дело не пошло к махачу, понимаешь, что конкретно произошло.

Лично я не раз в своей жизни платил за вспыльчивость, но мне повезло родиться в рубахе — ни один из этих эпизодов не приводил ни к чему серьезному. Так, испорченные отношения с группой неприятных людей, пара переломов… На этот раз, как только мой кулак коснулся мягкой щеки Кузнецова, а потом и скрытой под ней челюстной кости, я сразу понял, что картина — совсем другая.

Мое тело по инерции подалось вперед, вслед за рукой. Кузнецов, в его торжественном сюртуке, медленно отклонился, прикладывая руку к лицу, — на секунду мне показалось, что мы оба замерли в свободном падении. На фоне кто-то бесконечно ронял бокал, и тот бесконечно разлетался осколками по паркету. Тянулся низкий выкрик, медленно расходясь по воздуху размашистыми волнами. Время замерло.

Секундная стрелка, с трудом преодолевая паузу, сделала шаг, — и все вдруг стало резким, громким и головокружительно ускорилось. Время пошло.

Сначала распрямился я, следом Кузнецов. Он тяжело и шумно задышал, а с лицом у него происходило что-то странное — по нему словно ходил электрический разряд, подергивая то щеку, то лоб, то нос. Я даже не сразу заметил кровь на рассеченной губе. Рядом с видом человека, который только что увидел мертвеца, стоял Ивольский. Десятки глаз напряженно смотрели — кто на меня, кто на Кузнецова, но больше все-таки на него. Одна дама прикрыла рот рукой в длинной перчатке, два мужчины в соседнем ряду с ухмылкой обменялись фразами, наклоняясь друг к другу, но тут же приняли хмурый вид.

— Уничтожу.

Это был голос Кузнецова. Он смотрел на меня питбулем. Даже не стал психовать — просто не сводил глаз, и этот его ледяной гнев, надо сказать, меня действительно припугнул. Я вдруг вспомнил, что мы тут все в 1913 году, времена еще дореволюционные. К людям вроде Кузнецова формально обращались «ваше высокородие», а ударить его высокородие, еще и публично — это сразу голова с плеч. Скорее всего, уголовка. Где-то вдалеке отчетливо задребезжали кандалы — меня вот-вот должен был окрикнуть вертухай, а по лицу хлестнул морозный ветер. Я почувствовал, как несколько снежинок приземляются мне на челку. Я мотнул головой.

Ладно, если уж быть нигилистом — так до конца. Я посмотрел Кузнецову в глаза и улыбнулся.

— Господин Чернов, я вынужден…

А это прозвучал голос Ивольского. Как хозяин салона, он был вынужден попросить меня немедленно покинуть его дом и уведомлял меня о том, что я больше в него не вхож.

— Да-да-да, все понятно, — я не дал ему договорить.

Краем глаза я заметил, как Есенин спрыгивает со сцены и на ходу подворачивает рукава.

— Прошу прощения за доставленные неудобства.

Я галантно поклонился и, протискиваясь через ошарашенных людей, покинул наш ряд. К проходу я вышел как раз вовремя — тут уже подлетел расхристанный Есенин, готовый броситься с кулаками на кого угодно. Из-за моего левого плеча показалась Марго — она тоже бросилась останавливать Сережу. Я мельком взглянул на ее взволнованное лицо. Она пришла сюда не для того, чтобы не дать случиться скандалу, — выглядела Маргарита Петровна так, словно и сама сейчас полезет в драку. Я встал между ней и Есениным, загораживая ее, чтобы Кузнецову и остальным не было видно выражения ее лица.

— Тут уже достаточно, идем, — я взял Сережу за плечо.

Он было дернулся, но я крепче сжал руку.

— Идем.

Есенин перевел на меня взгляд, помолчал секунду, посмотрел на СС.

— Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, — нахмурился Сережа.

Но делать такую же тупость, как и я, он, к счастью, не стал. Мы двинулись к выходу, сопровождаемые кромешной тишиной.

В дверях я обернулся. Кузнецов наклонился к Маргарите и что-то нашептывал, грубо притянув ее к себе за локоть. Марго смотрела в пол, а когда я остановился, чтобы развернуться (честное слово, несмотря на все, я бы с радостью врезал ему еще раз), посмотрела на меня обреченно-молящим взглядом. Она еле заметно покачала головой из стороны в сторону и перевела взгляд на Сережу. Тот пока ничего не заметил. Она была права, лучшее, что я мог сделать, чтобы не нажить никому еще больших проблем, — это увести и себя, и его. Я кивнул Маргарите, и мы с Есениным вышли из этой проклятой квартиры под нарочито безучастным взглядом лакея.

— Как же я их всех ненавижу, — почти заорал Сережа, как только мы остались одни. — Говорят же, что настали новые времена, монархию они обновили, псы, а где это все, где? Жируют и гниют под своими мундирами, у них от власти — только эти мундиры и есть, больше ничего. В правде вся власть, вот где.

Мы буквально летели вниз, перепрыгивая через ступень.

— Сережа, этого конкретно мы еще накажем, не переживай.

Он вдруг остановился.

— Может, вернемся, а?

Эх, сам бы не против…

— Пойдем-пойдем, остудим тебя чуток.

Я понял, что всю эту нашу с Сережей энергию нужно было пускать в ход, и немедленно. Оказавшись на улице, мы тут же, несмотря на темень, помчались на другой конец города — к Волхитину.

Ну, как помчались… Извозчик ехал медленно, несмотря на все наши попытки его поначалу подгонять, — попалась старая лошадь. Москва, подергиваясь, когда кляча спотыкалась, проплывала мимо, то падая в темноту, то высвечиваясь теплым светом фонарей. Есенин довольно быстро перестал злиться и уже минут через десять увлеченно смотрел по сторонам, и разок даже хлопнул себя по колену, думая о чем-то своем. Я разглядывал то его кукольный профиль, то спину извозчика, то здания, тонущие в темноте, но толком ничего не замечал.

Я думал о том, что Кузнецов не был каким-то особенным человеком — я и в прошлой жизни повидал немало таких людей. Здесь, в начале XX века, все просто умножалось на железную социальную иерархию. Люди крайне редко меняли статус, даже несмотря на развитие городов, фабрики, забастовки или, вот, искусство, которое было отличным социальным лифтом. Где родился, там и пригодился, как заведено — так и правильно. Вокруг Кузнецовых испокон веков танцевала, крутя задом, публика, а они только наглели от безнаказанности. Даже Голицын, хоть и нормальный был мужик, с благородными и душевными иногда чувствами, все равно был воплощением системы, и система эта была на руку только тем, кто родился с наследством, титулом и капиталом.

Я потер костяшки пальцев — побаливали.

Мы знаем, чем это кончится — революцией, которая перевернет все с ног на голову, много чего хорошего будет, много чего дурного, перемрут люди. А к началу двадцать первого века — что? Те же яйца, только…

— Аркадий, ты правильно сделал, — сказал вдруг Сережа.

Он тоже выглядел задумчиво и говорил, не глядя на меня.

— Да я знаю.

— Я бы и сам ему врезал.

— Еще бы.

— А все-таки, почему ты мне не дал? Какая уж разница?

Есенин повернулся ко мне.

— Потому что тебе есть что терять.

— Да что мне терять-то? — удивился он.

— Скоро узнаешь, Сережа. Все узнают.

Пролетка дернулась и встала. Лошадь дернула ухом.

— Приехали, барин.

Только я отстучал кодовый ритм, как Волхитин рывком открыл дверь. На нас он посмотрел разочарованно — явно ждал кого-то другого. Но быстро пришел в себя, осматривая расхристанного Есенина.

— Миш, давай не сейчас, — сказал я.

Волхитин нахмурился, но молча посторонился, пропуская нас внутрь. Я заметил, как он еще раз на всякий случай выглянул в темноту подъезда.

В библиотеке тускло светила лампа, но книги рядом не было. Значит, Миша не читал, хотя это было как раз его время для литературы.

— Ну, рассказывайте, — сказал он, садясь на свое обычное место.

Я коротко пересказал все, что случилось. Сережа кое-где добавил деталей, но под строгим взглядом Волхитина вскоре притих.

— Да уж, не думал, что ты у нас такая горячая голова, — резюмировал Миша. — Еще и на публике!

Я так и не понял, это был комплимент или оскорбление. Вроде комплимент.

— В суд он тебя не потащит, — продолжил он, — хотя и мог бы упечь на долгие годы. Такие дела заводят только по доносу, точнее, по жалобе от потерпевшего. А статскому советнику жаловаться на какого-то там неизвестного поэта… Засмеют.

— Ну, я довольно известен, — улыбнулся я.

Новости, надо сказать, были обнадеживающие.

— Говорят, настоящая слава приходит после смерти. Вот скоро и узнаем, — Миша тоже улыбнулся.

— В смысле?

— Единственное, как он может защитить свое достоинство — вызвать тебя на дуэль.

— А они разве не запрещены? — влез Сережа.

Тема дуэлей живо его заинтересовала. Я сглотнул.

— Еще как разрешены, еще с 1894-го. Правда, только для офицеров, по решению суда чести. Но чиновникам негласно тоже можно.

— Так я же не офицер, да и не чиновник, — вслух подумал я.

— Правильно, но Кузнецов-то…

Я поднял на Мишу взгляд, полный надежды. И тут увидел, что он уже почти давится от смеха.

— Ты разводишь меня что ли? — не понял я.

Миша улыбнулся — так широко, что можно было увидеть отсутствующие зубы в дальних рядах.

— Есть немного.

— Так что, стреляться не будут? — уточнил Есенин, как мне показалось, несколько расстроенно.

— А ты секундантом уже собрался? — спросил его я.

— А что, я бы мог.

Есенин вскочил и стал ходить по комнате, задирая ноги, как военный. Я рассмеялся, а Волхитин помрачнел. Сережа заметил это, и послушно вернулся за стол.

— Не будут, ты ему не ровня. У тебя, по ихним правилам, чести как бы и нет, а значит, нечего и терять или защищать.

Возможно, я поспешил с выводами. Иерархическая система 1913-го года в чем-то защищала и таких сословных проходимцев, как я.

— Рано лыбишься, — словно прочитал мои мысли Миша.

Я понял.

— Будет мстить исподтишка, — сказал я, — давить через связи, душить, вот эта вся лабуда.

Миша кивнул.

В общем коридоре послышались какие-то шорохи. Волхитин сорвался с места и пошел к двери. Вернулся через минуту, и снова разочарованный.

— Кого-то ждешь? — спросил я.

Волхитин молча посмотрел на меня, на Сережу, на стол.

— Да говори, все свои.

Миша сжал руки.

— Васю. Три дня назад должен был объявиться.

— А где он?

— Какая дата недавно была, помнишь?

Я не помнил.

— Годовщина расстрела, — подсказал Есенин. — Двести человек — ни за что ни про что, попросили у бояр послабления рабства…

Я вспомнил — год назад расстреляли бастующих в Сибири. Зимой были протесты рабочих в память о них, Вася еще сокрушался, что мы все пропустили, пока разбирались с Кузнецовым.

— И как Вася связан с расстрелами? — спросил я, но уже примерно понимал ответ.

Миша поправил лампу, хотя с той все было в полном порядке.

— Демонстрацию готовит, ну и так, по мелочи.

— Что по мелочи?

Волхитин нахмурился, но так ничего и не ответил.

— Я не могу поехать, — наконец сказал он, — у меня своя задача, здесь, в Хамовниках. Свободных людей нет никого.

— Ребята, давайте я поеду! — предложил Сережа.

Мы с Мишей одновременно обернулись на него и тут же посмотрели друг на друга.

— Съезжу, конечно, — сказал я.

— Вместе даже лучше, — обрадовался Есенин.

Мы с Волхитиным переглянулись.

— Для тебя тут дело есть, — неохотно сказал он.

Я улыбнулся. Теперь точно никуда ему от Сережи не деться.

— Да я быстро, туда и назад, — настаивал Есенин.

— Я лучше один, — сказал я, — нам сейчас лучше вместе не светиться, особенно в городе. Куда ехать, кстати?

Сережа вроде убедился. Миша нацарапал на бумажке адрес. Побарабанил по ней рукой перед тем, как отдать, — видно было, как в его голове сталкиваются конкурирующие друг с другом мысли. Но все-таки с выдохом протянул.

По адресу была небольшая типография в соседнем городе, где Вася должен был оставить весточку.

— А теперь — всем спать, — встал из-за стола Миша.

Спать, конечно, не вышло — вертелся туда-сюда, как курица-гриль. Рука ныла, но еще сильнее мешали мысли. Крутилось всё и сразу, а точнее все — Кузнецов, закрывающий лицо после удара, Каменский почему-то с револьверами, Маргарита и этот ее взгляд на прощание. Сережа, Володя, Миша… Сон пришел уже засветло, и я соскользнул в него, как в лихорадочный бред.

На рассвете, когда тени были лиловые и призрачные, в комнату вошел Маяковский. Улыбнулся плохими зубами и сказал, что река разлилась. Я спросил, какая еще река, а он показал на окно. За деревянными рамами было полным-полно воды, и в ней утопали голые ветви яблонь.

Когда я проснулся, за окном был только обычный серый день. Тянуло сквозняком, а на небе не было ни облачка, словно кто-то натянул на него старую простыню. Я вылез, коснулся ногами холодного пола — и тут же вскочил.

Уже через пять минут обливался из ведра во дворе. Вода жглась, я проорался, попрыгал на месте, — и быстро в дом.

— Чернов, и до завтрака, — быть не может, — одобрительно встретил меня Волхитин.

— Какие времена — такие нравы, — отбился я.

Но несмотря на шутки, в воздухе висело напряжение. Впрочем, не везде — Есенин спал, ангельски раскидав кудри по подушке и пуская слюну на заложенную под щеку ладонь.

Я прикрыл его дверь и сел за стол писать письмо Соне. Коротко пересказал, что вчера случилось, сыпанул пару шуток, сообщил, что на пару дней уеду. Долго держал перо перед тем, как подписать письмо, капнул кляксой. В итоге, написал просто «Аркадий». Запечатал и оставил на столе, чтобы передали с мальчишкой.

В библиотеке уже сидели за столом Волхитин и сонный Сережа.

— Ну, я поеду.

— Возьми хоть поесть что-нибудь, — предложил Миша.

— Да я как-то…

— Надо поесть.

— Ну, давай с собой.

Он по-хозяйски завернул мне яйца и хлеб. Протянул вместе с книгой и пачкой бумаги, перевязанной шпагатом. Я заметил на них слова «революция» и «Сибирь».

— А это еще что?

— Кропоткин, тебе в дорогу.

Ну, Кропоткин так Кропоткин.

— Передашь васиным людям, если найдешь их раньше, чем его самого… — тихо добавил он, провожая меня к двери.

— Присмотри за Сережей, — я убрал пачку и книгу под пальто, — пить не давай. И смотри, чтобы занимались с Володей.

Пачка бумаги была чуть теплой — наверное, лежала у печи. Сережа вырулил из библиотеки, не успев дожевать яйцо.

— Присмотрю, — пообещал Миша.

Тут в дверь постучали. Мы мгновенно открыли, не дожидаясь кодовой фразы. На пороге стояли Володя с Бурлюком.

— Вот он, герой дня! — подколол Давид.

Он тоже был веселым скорее для вида. Пришли проверять, в порядке ли я.

— Уже знаете?

— Еще бы, весь город на ушах. Вдарить статскому советнику, да еще и прилюдно, — вот это художественный жест.

— Арка, ты как? — спросил Володя.

— Нормально, — пожал плечами я. — Ехать пора.

— Куда?

— А вон, Миша вам все расскажет.

Мы попрощались, Володя с подозрением глянул на торчащие из-под пальто бумаги.

— Давай только… аккуратно.

— И от кого я это слышу? — улыбнулся я и хлопнул его по плечу.

Утро было промозглое и серое, пахло дымом и мокрым деревом. Я пробрался по талой траве до забора. Погодка, конечно, была не ахти, зато самое то, чтобы куда-нибудь уехать, не привлекая внимания.

Тенью я проехался в извозчике, прошел по улицам, зашел в здание вокзала — как всегда шумное и переполненное, с весенней грязью, размазанной по полу, и сквозняком под потолком. До отправления — полчаса. Я сел на лавку возле какой-то купчихи, вытащил из-за пазухи Кропоткина и стал читать. Отдельные цитаты Волхитин обвел карандашом.

...Из всего вышеприведённого видно, что война всех против каждого вовсе не является преобладающим законом природы. Взаимная помощь — настолько же закон природы, как и взаимная борьба, и этот закон станет для нас еще очевиднее, когда мы рассмотрим некоторые другие сообщества птиц и общественную жизнь млекопитающих.

Я заметил, что за мной наблюдают, примерно на третьей странице. Какой-то мужик в картузе с видавшим виды лицом. Я бы решил, что просто пялится, если бы не еще один у газетного киоска — тот стоял, лузгая семечки, и нагло на меня смотрел.

Я опустил взгляд на страницу, там было оглавление.

...Охотничьи сообщества волков, и т. д. — Сообщества грызунов; обезьян. — Взаимная помощь в борьбе за жизнь. — Аргументация Дарвина для доказательства борьбы за жизнь в пределах вида. — Естественные препятствия чрезмерному размножению. — Предполагаемое уничтожение промежуточных звеньев. — Устранение соперничества в природе.

Я встал, не закрывая книгу, и сделал вид, что иду, продолжая читать. Мужики двинулись следом, а по дороге к ним прицепился еще один — с трехдневной щетиной и в пальто не по погоде. Двое были плотные, примерно одного роста, а третий — высокий и свернутый в знак вопроса.

...Для прогрессивной эволюции человеческого рода взаимная помощь и взаимная поддержка, несомненно, имеют гораздо большее значение.

Всей компанией мы вышли на перрон. Я незаметно осмотрелся — народ уже зашел в вагон, у паровоза курила небольшая группа господ, пара пожилых женщин командовала погрузкой своего багажа. Я сел на лавку напротив поезда, продолжая делать вид, что страшно заинтересован чтением.

Мужики встали неподалеку, высокий выбросил папироску, а один из коротких сложил газету. Судя по всему, они меня просто пасут, а не планируют хватать — уже ничего. Плохо то, что ребята не выглядят как рыцари-полицаи. Но не мог же Кузнецов так быстро поработать… Или мог.

Из-под поезда повалил пар, кондуктор вскочил на ступеньку и позвал всех в вагоны. Господа бросили курить и поспешили ко входу. Проверили билетики, так-так-так.

Я уткнулся в книгу.

Паровоз зашипел, зашумел, прорвался протяжным гудком и тронулся с места. Я поднял взгляд — вагоны, скрежеща металлом, проплывали мимо, набирая скорость. От меня до вагонов — метров пять, сижу примерно на середине поезда.

Я посмотрел на страницу, не читая. Вместо этого считал про себя вагоны. Три, два, один…

Я подлетел с места и рванул за поездом. Тот уже почти доехал до конца перрона. Мужики не сразу поняли, что произошло, и запоздали на добрые секунд пять. Я бежал со всех ног, сжимая в руках Кропоткина. Ну же, ну!!!

Я запрыгнул на последнюю подножку и схватился свободной рукой абы за что, поезд натужно загудел. Запыхавшись, я обернулся — один из коротышей сильно ускорился, вырвался вперед и был в секунде от того, чтобы догнать вагон. Я приготовился отбиваться и тут сообразил, что ведь если он меня догонит, то может и стащить вниз…

Глава 14. Собрание

Поезд набирал скорость, ветер хлестал в лицо. Мужик в картузе, выкатил вперед переднюю губу, как старательный ребенок, и вытянул совсем не детскую ручищу вперед. На что он рассчитывал? Я не знаю — интеллект явно не был его сильной стороной. Я размахнулся Кропоткиным и, слегка отклоняясь от поезда, со всего размаху шандарахнул ему по руке. Мужик отдернул ладонь, но тут же сориентировался и протянул вторую руку. Вот какая сторона была у него сильной — терпеть боль и быть решительным громилой. Что ж…

Я вмазал книгой ему по лицу. Мужик тормознул, пошатнулся и, стараясь удержать равновесие, полусогнул колени и широко расставил ступни. Подельники его как раз догнали его в этот момент — короткий замер рядом и участливо заглянул в лицо, а высокий, видимо, потому что ноги длиннее, продолжил бежать за поездом. Но мы двигались слишком быстро — уже через минуту я видел, как их фигурки становятся все меньше и меньше, быстро удаляясь от меня. Длинный остановился на краю перрона и угрюмо глядел вслед вагону. А потом его заслонил клуб дыма, вновь вырвавшийся из паровоза. Ну и идиоты же.

В этот момент я заметил, насколько неудобно зацепился рукой. Холодный металл жег руку, вцепившиеся пальцы задубели и вот-вот готовы были сорваться. Я подтянул тело к двери и рванул ручку. По счастью, она была открыта, и, бочком, так как давил левым плечом, прямо вместе с ней провалился в вагон. Дверь шумно ударила по стенке, а я повалился на пол и закашлялся.

Когда приступ отпустил, я раскинул ноги и откинул свободную руку. Вторую, с книгой, положил на живот. Надо мной плыл закопченный потолок вагона. Он покачивался туда-сюда в такт движению, а может, это я покачивался, черт его разберет, но это успокаивало. Еще это мерное сопение и тарахтение… Дыхание постепенно приходило в норму, сердце приходило в свой обычный ритм. Лежал бы так и лежал.

Правой рукой я почувствовал что-то мягкое под пальто. Положил книгу на себя, прямо как стоматолог, который оставляет на пациенте инструменты, пока работает, и вытащил из-за пазухи мятый-перемятый сверток. Вареные яйца разбились, по бумаге расходились липкие желтые следы. Твою за ногу, агитки! Я полез за пачкой проверить, не испортились ли верхние листы.

— Ай да пикничок! — услышал я сверху знакомый голос.

Я задрал голову. Сверху, наверное, интересная рисовалась картина — я лежал, замысловато свернувшись, чтобы рассмотреть содержимое пальто, на грязном полу тамбура. Рядом валялся сверток с протекшим яйцом, а у меня на пузе покачивался томик Кропоткина. Снизу картина была не хуже — на меня, наклонив голову, смотрел откуда-то совсем уж свысока Володя Маяковский.

Какое-то время мы молча друг на друга глядели, а потом я приподнялся на локте.

— Могу я немного отдохнуть, в конце концов? — серьезным тоном ответил я. — Чай не в отпуск еду.

— А так и не скажешь, — ухмыльнулся Вова и облокотился спиной о дверной проем.

— Что ты тут забыл?

Оказалось, что Маяковский рванул следом за мной, как только Волхитин рассказал, куда я отправился. Конечно, Миша не сразу раскололся — как я понял, он вообще не планировал подключать Вову, у которого мало того, что уже три срока, так еще и эта мутная меланхолия. Но, в итоге, сдался. Как Володя меня обогнал — загадка. А вот не заметить его, несмотря на выдающуюся внешность, было вполне легко, потому что я был весь сфокусирован на преследователях.

Вова, в свою очередь, решил, что я точно не опоздаю, раз приехал загодя, и рыскал в поисках меня внутри поезда. Пройдя все вагоны туда и обратно, он выглянул на перрон уже перед самым отправлением и видел всю нашу легендарную кинематографическую зарисовку — как я вскакиваю с лавочки, хватаюсь за хвост поезда…

— Хочешь сказать, ты пропустил самое главное?

— Так я сразу рванул тебе навстречу, полвагона перепугал там. А что было?

Володя присел рядом со мной, с интересом поглядывая на сверток с кляксой от желтка.

— Они втроем запрыгнули на площадку одновременно, и я отбивался от них книгой, как в кино про восточные единоборства.

Я взял книгу и вытянул руку вместе с ней, словно держал в ладони рукоятку меча. Вову во всем моем спектакле заинтересовало только слово «кино» — он даже отвлекся от свертка. Но тут же перевел взгляд обратно.

— Ешь, — я придвинул кулек к нему, — видно, даже позавтракать не успел, спасатель.

— А сам-то, — буркнул Вова, раскрывая бумагу.

Яйца и правда пострадали, но меньше, чем я думал. Видимо, хлеб как-то амортизировал удар, и они просто треснули и примялись. Сам хлеб получился даже вкуснее, словно соусом пропитался.

— Мужички-то от Кузнецова? — спросил Вова, роняя крошки на пальто.

— Думаю да, — ответил я, делая то же самое.

Хлеб был необыкновенно вкусным. То ли из-за адреналина, то ли я был голодный, то ли Волхитин его на рассвете сам испек, причем всю душу вложил…

— Так просто не отвяжутся, — рассудил Вова.

— За нами они вряд ли поедут. Они же не знают, где именно мне выходить.

— Да, но на вокзале покараулить могут.

— Резонно, но пока нам стоит думать не об этом.

А о том, как бы тебя спровадить, Вова… Или хотя бы не дать тебе засветиться в особо опасных местах.

Мы так и остались сидеть в тамбуре. Вроде уселись уже, ехать было всего пару часов, а еще не хотелось сталкиваться с местными кондукторами, хотя у нас и имелся отрепетированный для такого случая номер.

Я привалился спиной к стене и смотрел, как плывет за окном небо. Иногда проносились верхушки особо высоких деревьев — голые и изогнутые, они быстро царапали пространство и тут же улетали куда-то за границу окна. Мелькали редкие облака, но в основном монотонно тянулась серость.

Городишко, в который мы приехали, тоже был весь серый и довольно неказистый. Не то чтобы я ожидал чего-то другого, но место было совсем угрюмое — ветер носил по грязи мусор, ковыляла хромая лишайная собака. Ни души. Кроме нас, на улицу вывалился только датый мужик (тоже какой-то лишайный, с несколькими проплешинами на голове) и столетняя старуха с мешком.

За зданием вокзала, напоминающим сарай с высокими потолками, оказались узкие улочки. Все какие-то горизонтальные, они тянулись вширь, а дома не выше двух этажей косились, словно по ним когда-то давно с силой подул великан. Деревянные постройки с наличниками мешались напополам с современными, кирпичными — для моего глаза что те, что другие выглядели одинаково допотопно. Мощеная улица упиралась в площадь, где была, судя по всему, единственная достопримечательность города — облупившаяся колоколенка.

С мыслями о том, что надо бы поскорее отсюда убраться, я полез в карман за адресом типографии. В нем было пусто, в другом тоже. Я обшарил внутренние — то же самое.

— А тебе Волхитин адрес дал? — спросил я с надеждой Вову.

— Нет, только город. Ты потерял его, что ли?

Я еще раз проверил все карманы.

— Походу вывалился, пока мы с тобой в тамбуре валялись.

Мы переглянулись и тут же понеслись обратно в здание вокзала. Когда мы выбежали на перрон, поезд, попыхивая паром, уже удалялся прочь.

Какой же идиот. Ну какой идиот! В революционеры еще заделался, ну-ну, Аркаша, ну-ну…

Видимо, вся эта конструктивная критика отразилась на моем лице, потому что Маяковский сказал довольно дружелюбным тоном:

— Ладно, в этом городе все равно вряд ли есть больше одной типографии.

В этом он оказался прав. Первая же старуха, которую мы встретили на дороге, указала нам нужное направление. Буквально — ткнула в серую хтонь артрозным пальцем с длинным желтым ногтем и тут же зашлась ужасным кашлем.

Надо сказать, все в этом месте выглядело довольно зловеще… Типография не была исключением — кирпичное здание в два этажа стояло все в подтеках и трещинах, высоченная дверь заржавела так, что я не был уверен, откроется ли она, если потянуть. Когда я постучал, она звучно ухнула, а изнутри послышалось мощное эхо. Долго ничего не происходило, а потом наконец послышались шаги и дверь со скрипом отворилась.

На пороге стоял лысый мужик в кожаном фартуке — высокий, плечистый, руки по локоть перемазаны в краске. Смерил нас взглядом, но вроде особо не удивился.

— Ищете кого?

— Друга потеряли. Несколько дней на связь не выходит, говорят, должен был к вам заскочить.

Мужик сдвинул брови и еще немного молча нас поизучал.

— Давайте-ка внутрь, — пробасил он и посторонился, чтобы мы вошли.

Внутри все выглядело скорее как ангар, чем как жилое помещение. Потолки держались на кирпичных колоннах, под потолком висели на металлическом конвейере газеты. Снизу на длинном столе лежали стопки листов, а вдоль стен стояли станки. На удивление, вся техника выглядела новой.

Мужик, который открыл нам дверь, оказался главным в типографии. Звали его Тихон — он попытался вытереть руку о фартук, чтобы протянуть ее для рукопожатия, но краска плотно въелась. Он глянул на жестяной таз в углу, вздохнул, и тут Володя молча протянул свою руку. Они обменялись рукопожатиями — и краской заодно. Я сделал так же. С этого момента Тихон ощутимо потеплел. Присел на угол стола.

— Так Вася не приходил? — спросил я, когда с церемониями было покончено.

— У нас было условлено, если что не так, он не приходит, мы его знать не знаем.

— А что было не так? — спросил Вова.

— Следили тут. Четверо околачивались у складов напротив, вынюхивали. Может и еще раньше пришли, я мог и не сразу увидеть, типография-то живая, дел невпроворот. А Вася… Теперь что. Сунешься хоть с запиской, потянут за ниточку.

— Сейчас-то ушли? Следопыты эти, — уточнил Вова.

Тихон кивнул.

— С утра не видал.

— А где, кстати, все рабочие? — я осмотрелся. — Не один же вы тут.

Вокруг было пусто, станки стояли, а наши голоса расходились гулким эхом.

— Я вам сейчас на экскурсию поведу, сами все посмотрите, раз уж пришли.

Тихон снял фартук, все-таки попробовал оттереть руки в тазу — ничего не вышло — и снял с крюка у входа пальто.

— Двери не запираете? — поинтересовался я, когда мы вышли и Тихон сразу зашагал вперед.

— Я здесь каждую собаку знаю, пусть только сунутся.

Собак вокруг не было, как и людей — все как вымерли. Тихон шел быстро и смотрел перед собой. Больше он особо не разговаривал, хоть мы с Володей и пробовали закинуть еще вопросов. Единственное, что удалось выяснить — шли мы на центральную площадь.

Вскоре из-за домов послышался нарастающий гул толпы с редкими выкриками и свистом. А через минуту-другую, когда мы вышли из-за угла, стало ясно, куда делись все люди.

На площади стояли небольшими кучками человек двести рабочих. Женщин практически не было — буквально несколько голов. С разных улиц к толпе прибывали небольшими группами все новые и новые люди. Никаких плакатов или растяжек — вместо манифестов здесь были мрачные лица и презрительные плевки себе под ноги. Почему-то про себя захотелось назвать всех шахтерами, такие были настроения. Мрачные, скупые на эмоции и с густым напряжением над головами, которое, казалось, вот-вот рванет — кинь только спичку.

— А не это ли Вася должен был организовать? — спросил я.

— Это, — с нажимом сказал он, — но получилось само. Народ нервный, ждали неделю, а тут горемычный городовой затесался у складов, где хранили… Всякое. Ну они все на взводе, кто-то крикнул, кто-то подхватил.

Тихон махнул рукой.

— Так а Вася тут чем вообще занимается тогда? — не выдержал я.

Ну правда, ладно я горемычный революционер, но у меня и опыта нет. А этот? Не утки же эти мужики, чтобы так разбегаться. Точнее, собираться…

— А хер его знает, — согласился со мной Тихон. — Но, думаю, чем-то важным, раз так оно все… Через жопу.

Было видно, что собрание ему не нравится. Тихон встал поодаль, убрал руки в карманы и хмурился, когда кто-то что-то выкрикивал.

Зато Володя был в восторге. Он весь распрямился, выкатил вперед грудь и победно осматривал рабочих. Начал отстукивать ритм сапогом, забубнил себе под нос, а через пару минут спросил, нет ли у нас с Тихоном карандаша. Свой он забыл, чего с ним вообще никогда не случалось, что мне, конечно, польстило — спешил человек. Я растрогался и полез к мужикам с краю спрашивать за карандаш.

Когда Вова наконец заполучил все, что нужно, он достал бумагу и осмотрелся — рисовать было негде. Я на все это посмотрел и понял, что я, похоже, действительно очень люблю русскую литературу — подошел к нему, развернулся спиной и кивнул, мол, давай. Вова, ни секунды не мешкая, положил листок мне на спину и стал быстро записывать, продолжая стучать сапогом. Тихон смотрел на нас, как на конченых психопатов.

В этой конфигурации мы и услышали голос Каменского. Я резко выпрямился, Вова чертыхнулся, смял листок в карман, и мы оба рванули вглубь толпы.

Вася облегчил нам работу, потому что его рыжая голова показалась почти сразу же. Он влез на помост, наспех собранный из каких-то ящиков, и орал про прегрешения царской власти.

— Год прошел!! Год!!

Таким злым я его еще никогда не видел.

— Двести человек полегли в сибирскую землю. Требовали восемь часов вместо одиннадцати с половиной. Требовали человеческого к себе отношения!!

— А по факту-то все шестнадцать отрабатывали! — ответили ему из толпы.

— Как и мы!!

Мужики одобрительно загудели.

— На минуту опоздал? Вычтут, — Вася загнул палец. — У станка поговорил с товарищем? Снова вычтут. Заболел? Нельзя болеть, человек — машина!! Сколько после всего получка? А что будет, если потребовать больше? Что?!

Толпа заволновалась, выкрики становились все громче. Тут Вася заметил нас с Вовой. Он на секунду замер, но тут же собрался.

— А ничего, шиш с маслом!!

— Им все равно!

— Жируют!!

— Расстрел!! — заорал громче всех Вася.

Слово будто разблокировало всю энергию толпы. Мужики загудели, в воздух полетели кулаки. Толпа понемногу напирала и сгущалась, шагая поближе к ящикам и Каменскому. Я оглянулся — Тихона след простыл. А через секунду я заметил городовых.

Я протиснулся к помосту.

— Вася, там полиция!

Но Вася уже вошел в свою стихию.

— Вижу. Но если сейчас уйти — уже не соберутся, Арка, нельзя мне.

Он сверкнул глазами, улыбнулся и стал орать еще громче.

— Собрались же они как-то! — сказал я в паузе, пока орали в ответ мужики.

Но Вася уже не слышал, только набирал побольше воздуха в грудь. Красив он был в своей этой яростной страсти — глаза безумные совершенно, рыжий еще, как будто огнем горит, машет руками по-ленински, но с размахом. Но каков же дурак.

Я понял, что тут говорить уже бессмысленно, оглянулся на Маяковского — тот завороженно смотрел на Каменского и толпу. Еще немного — и тоже подхватится, а там уже до драки недалеко. Я стал пробираться к Вове.

— Полицию видел? — спросил я, когда оказался рядом.

Мужики стояли уже совсем вплотную, нас пихали со всех сторон.

— Уже тут? Славно, а то мы их заждались.

— Володя, его надо уводить, ты сам подумай. У тебя три ареста и одиночка, у Каменского вообще молчу, вам эта встреча ни к чему.

— А мы тут не за себя стоим, есть вещи побольше отдельного человека.

Краем глаза заметил, что городовые уже протискиваются сквозь толпу. Кого-то вязали, но толпа только набирала мощь, горланили и гудели уже практически все.

Ладно, попробуем по-другому.

— Вова, посмотри на Васю, хороший же оратор? Прирожденный лидер?

Маяковский кивнул и улыбнулся.

— То-то же, — продолжил я, — эту толпу он уже разогрел, они и без него справятся. А следующие? Кто их поднимать будет?

Вова нахмурился и перевел взгляд на меня.

— А я о чем!! Говорю же, надо уводить, пока не повязали. Не ради него, ради будущего революции.

Эти аргументы действовали явно лучше.

— Давай лезь за ним, я с ним не справлюсь все равно, — кивнул я на Васю.

— Хорошо, займись листовками, а Васю я беру на себя.

Мы стали протискиваться к помосту. На ящиках действительно лежали стопки листовок, перевязанные бечевками. Я стал хватать их, не глядя, — на всякий случай. Революция или нет, а пальчики Каменского там точно найдутся.

Вася тем временем воинственно поднимал к небу кулак, прямо как Цой на лучших концертах. В этот момент Вова на него и налетел. Запрыгнул сзади, взял под мышки и давай тянуть наверх, как пробку, чтобы снять оттуда. Каменский ошалело задергался и попытался локтем вмазать Володе, тот увернулся и резким движением стащил Васю с ящиков. Каменский заорал, Володя тоже заорал, перекрывая его, толпа загудела в ответ, кто-то кинулся разнимать, но тут уже Вася стал отбиваться ногами, крича, что это товарищ.

Черти что!! Я насовал несколько стопок под мышки, взялся еще за одну.

Меня резко дернули сзади за пальто. Я не успел толком понять, что, чего, как мое тело полетело со сцены. На автомате продолжил сжимать листовки, но те, что были под мышками, полетели в толпу.

Первый удар пришелся под ребра — даже через пальто ощущалось мощно. Я развернулся, а из толпы на меня смотрело лицо мужика с московского вокзала — у него тряслись щеки от гнева, и он заносил руку для следующего удара. Я кое-как увернулся и тут заметил еще двоих — один вот-вот кинется, а тот, что повыше, только пробирался через бастующих. Так вот где я адрес-то потерял...

Я разогнулся и врезал первому локтем — наугад, не глядя, попал во что-то мягкое, вроде в живот. Мужик охнул. Я отшвырнул кипу бумаг, развернулся ко второму… И тут мне по лицу прилетел кулак. П…ц как больно. Меня швырнуло в толпу, я схватился руками за кого-то, за что-то. Ярость собиралась горячей волной, в сплетении горело.

Вот с..ки!! Да я вас…

Меня схватили за руки сзади, я дернулся, но тут подоспел долговязый, взялся с другой стороны. Я сжал зубы и дернул со всей силы. Мужик в картузе вырос передо мной, мотнул головой, замахнулся и ударил в живот. Я машинально согнулся, но держащие меня руки разогнули меня назад. Еще удар прилетел по лицу. Плечо, ребра, бок, снова лицо. Я почувствовал, что капает кровь, и только потом увидел ярко-красные капли на грязной листовке со следом от сапога.

Я успел подумать, что это неплохой, хотя и банальный образ, когда перед глазами пошли темные мягкие круги.

Боль пронзила в районе диафрагмы, тело рефлекторно дернулось, и я отключился.

Глава 15. Расплата

Словно из-под толщи воды раздавался звук, похожий на одышку. Казалось, что это тяжело дышит огромное подземное существо. Вдохи и выдохи сопровождались глухим ритмичным стуком, словно кто-то часто бил по рельсе замотанным в тряпку молотком. Тело потряхивало. Я так и не смог понять, само по себе или извне — все сенсорные сигналы сливались в мутное пятно, которое быстро становилось всепоглощающей болью.

Откуда-то издалека раздался протяжный стон, похожий на гудок паровоза. Он все нарастал и нарастал, отзываясь волнами по телу, я будто становился самим этим звуком, и моя боль сливалась с утробным воплем. Глаза было открыть невозможно — я и не понимал, были ли у меня глаза, руки, ноги, хоть что-нибудь. Тело казалось единым темным сгустком с редкими болезненными молниями.

— Совсем плох, — услышал я голос из-под воды. — Доберется?

— Куда он денется, — ответил второй голос, но не очень уверенно.

Протяжный вопль усилился настолько, что хотелось закричать, но сил не было. Я рефлекторно сжал зубы. Звуки резко оборвались, и меня поглотила темнота.

***

Сознание вернулось рывком, вместе со вспышкой боли где-то снизу и сбоку. Меня словно резало изнутри или в тело всадили раскаленный прут и проворачивали, углубляя его в ткани. Все плыло, распадалось, надо мной покачнулся потолок купе — деревянные панели то приближались, то отдалялись. Боль усилилась, штырь вонзило еще глубже. Я услышал собственный голос — он кричал.

Над головой, частично перекрывая свет от лампы, показалось лицо Васи Каменского — размытое, словно на старом фотоснимке. Оно было все в кровоподтеках. Меня прижало вниз, словно два тяжелых булыжника положили на плечи. За лицом Васи показалось лицо Маяковского — со ссадиной на скуле и запекшейся кровью у края рта. Он был хмур, бледен и тоже покачивался. Штырь провернули еще раз, я попробовал дернуться, но булыжники пригвоздили меня к полу еще тяжелее. «Тише, тише», произнес Вася, и его слова словно зависли в воздухе.

Он смотрел в район моего бока, поджав губы, словно решал про себя сложное уравнение. Я заметил, что он двигает рукой, и переместился вниманием ниже. Кожу тянуло неровными рывками, и с каждым таким рывком штырь проворачивался и проворачивался. Боль выжигала меня изнутри, мысли расползались и таяли. Перед глазами мелькнул какой-то светлый рулон, кажется, бинт. Я с силой зажмурился, в районе уха тоже пронзило болью.

Она расширилась, заполнила собой всего меня, все вокруг. Я цеплялся за остатки внимания — прикосновение к коже, снова боль, слова Васи — но сознание распадалось, словно ракета, от которой отваливались в полете куски. Звуки отдалились, и темнота снова засосала меня в себя.

***

Когда я очнулся в следующий раз, тряски уже не было, адской боли тоже — тело лежало на чем-то умеренно мягком. Было прохладно. Страшно кружилась голова. Я поежился и почувствовал на теле шершавое одеяло. Откуда-то издалека раздался скрип, а потом, кажется, поставили на стол металлическую тарелку. Сквозь веки пробивался свет, я с трудом приоткрыл глаза. Передо мной было стекло с серыми разводами и старая деревянная рама. Свет был тусклым, но все же слепил глаза, я попробовал перевернуться на другой бок. Тело тут же пронзило острой болью.

Кровать рядом со мной промялась, я почувствовал, как на плечо мягко легла чья-то ладонь. Я попробовал повернуть голову, чтобы рассмотреть… Но свет перед глазами тут же заволокло пятнами, и я словно соскользнул назад и вниз, обратно в темноту.

***

Смазанные видения посещали меня еще несколько раз, и каждый раз я выхватывал из реальности что-то шаткое и неинформативное — вспышку света, темное пятно, несколько шорохов или приглушенный обрывок разговора, который было не разобрать. Время тянулось по своим законам — дни и часы смешались, превратились в одну бесконечную сумеречную границу, которая при малейшем шорохе превращалась в ночь, как в сказках. А может, время стояло. Не знаю, сколько его прошло, прежде чем я окончательно проснулся.

В комнате было темно и тихо, только на потолке, куда я посмотрел, открыв глаза, дрожали вытянутые всполохи света от свечей. Некоторое время я понаблюдал, как свет, нервно подергиваясь, убегает от тени, а та никак не может его нагнать. Я шевельнулся, с трудом повернул голову. Шея заныла, а где-то у висков ухнуло болью. Кровать слегка скрипнула.

— Аркадий.

У постели сидела Соня. Сонечка… У нее было встревоженное лицо. Свеча, стоящая на столике рядом, мягко вырисовывала его из темноты. Волосы были крепко собраны назад, а на складках платья лежала раскрытая на середине книга. Соня подняла с нее ладонь и аккуратно погладила меня по щеке. Я попробовал улыбнуться, по лицу словно прошел разряд. Сонина рука дрогнула и замерла над моей кожей.

— Верни, пожалуйста, — прохрипел я.

Губы иссохлись, а голос звучал так, словно я вещал из могилы. Соня поджала губы и чуть улыбнулась — было видно, что старается держать лицо, но это удается ей не слишком хорошо.

Ее рука снова коснулась моей щеки. Ощущение было нежным, теплым, почти невесомым. Я прикрыл глаза. Соня ласково провела пальцами по моей скуле, приложила ладонь целиком, погладила меня по волосам. Я почувствовал, как она невесомо задела короткую, но плотную нитку, торчащую из кожи в районе уха — видимо, на голове был шов.

С этого момента временя больше не разрывалось, а тянулось единым полотном. Я все еще отключался, но уже не проваливался в темное небытие, откуда, похоже, можно было и не вернуться, а скорее засыпал, мягко соскальзывая в грезы. Виделся северный лес, лицо Сони, прошлая жизнь, причем самая обыденная ее часть — звук пищащей кассы, объявления о том, на какую станцию мы прибываем, плеск воды на речке у дома, нечеткие лица близких, сухие и тонкие руки матери, цветочная клеенка со стола из детства, о которой, я был уверен, я бы никогда и не вспомнил.

Я много спал, словно впал в настоящую медвежью спячку. Тело залечивало само себя и, судя по всему, довольно успешно — каждое следующее просыпание давалось мне все легче. Комната перед глазами стала четче — я понял, что нахожусь у Волхитина. Прорезались звуки за стеной, я распознал басовый голос Миши. Ужасно болел бок — под бинтом с темными пятнами крови чувствовались глубокие швы. От каждого движения они словно зажигались и впечатывались клеймом в кожу. Еще один небольшой шов действительно был рядом с ухом, а третий, совсем крошка, — выше, рассекал кончик правой брови.

Соня отказывалась давать мне зеркало или отвечать на вопросы — я то и дело вырубался, будто у меня резко садилась батарея, и это не внушало ей доверия. Но к четвертому дню, если я посчитал все верно, она взглянула на меня уже обычным своим строгим взглядом. Он говорил, что я замучил ее своими дурацкими просьбами даже будучи в беспамятстве, — так я понял, что вид мой стал менее мертвецким, а значит, я иду на поправку.

Я полуприсел на кровати, стараясь не опираться на правую сторону.

— Видел ад, нет там никаких котлов, — сообщил я Соне.

Она улыбнулась совсем чуть-чуть — все еще беспокоилась. Моя ты хорошая.

— Опасаюсь спросить, что же там есть, — наконец ответила она.

Вид у нее был усталый — под глазами под тонкой кожей темнели круги, обозначалась складка от носа к губе.

— Бесконечное одиночество, — прохрипел я, — только я и длинная полоса черного песка в океане лавы.

— Как хорошо, что теперь ты здесь.

Соня протянула руку и коснулась моей ладони, в ответ я сжал ее пальцы.

— Расскажи мне, что произошло.

Она начала рассказывать, а я, чтобы не отвлекаться, перевел взгляд с ее лица на стену, где дрожали тени. Иногда за окном подвывал ветер, и сквозняк метал их по деревянной обшивке. С улицы долетал лошадиный цокот и скрип веток. Мне казалось, что история Сони разыгрывается прямо на стене, как в театре теней.

Оказалось, что собрание рабочих быстро вышло из-под контроля — городовые жестоко разгоняли протестующих, а те в ответ устроили массовую драку и беспорядки. Я был не единственный, кому прилетело в тот день, но единственный с ножевым — у мужиков Кузнецова была финка или заточка, которой они меня и задели. К счастью, не пырнули и не проткнули — видимо, из-за поднявшегося шухера, а может, и сознательно.

Вася с Маяком тоже полезли в драку, Володя вырубил городового. Вероятно, все бы закончилось плохо, если бы они не заметили мое бездыханное тело у постамента. Я лежал в отключке, промакивая кровью листовки. Из толпы вынырнул Тихон, меня подняли, как мешок с картошкой, и потащили к пролетке, а оттуда — на вокзал. Нужно было срочно сматываться — городовые переворачивали все фабрики и типографии, отлавливали рабочих по дворам. Маяковский потом сказал, что в первую секунду, когда увидел меня на листовках, решил, я — всё.

На этом моменте Соня запнулась, сделала большую паузу. Я крепче сжал ее пальцы, она посмотрела на меня и продолжила рассказ.

В поезде мне повезло во второй раз. Тихон договорился с проводником, и меня погрузили в купе, где перемазали водкой для дезинфекции и зашили наживую. Игла и нитки были у Каменского с собой, что, конечно, немало говорило о его характере и жизненном стиле. Вася прожег иголку от спички — тоже какая-никакая, а стерильность — и стал заштопывать. Маяковский держал за плечи.

— Ты совсем ничего не помнишь?

Я помотал головой.

— Смутно. Может, мне водку и внутрь налили, — я попытался пошутить, но Соне было не до смеха.

Я решил переменить тему.

— Сколько я уже тут?

— Почти неделю.

— Остальные тоже?

— Первые пару суток были, но когда ты стал чаще приходить в себя, Василий и Владимир уехали вместе с Давидом. Им сейчас лучше не быть близко к Москве.

— Да, удар городового, организация собрания — это немало.

— Не только поэтому.

Соня выглядела напряженно, как-то резко погрустнела. Я вопросительно на нее посмотрел, шов на брови отозвался болью.

Выяснилось, что в Москве было теперь небезопасно всем. За Каменским установили слежку, Маяковского и Бурлюка вызывали на допросы — следователи неожиданно стали копать сразу подо все. Я сразу понял, чьих это рук дело.

— А что Сережа?

— Тебе не понравится.

— Он божий одуванчик, разве что по пьяни набедокурил. До него не докопаться.

— Есенин под арестом.

— Что?!

Я приподнялся на кровати, Соня убрала руку и сложила ладони на подоле платья.

— В типографии Сытина уже какое-то время волнения рабочих, Есенин участвовал в собраниях, распространял антимонархическую газету.

— Я об этом не знал.

— Никто не знал, да он там и не успел ничего толком сделать, работал всего один месяц. Может быть, передал кому-то пару экземпляров. Его называют подстрекателем и чуть ли не организатором подпольного движения. Адвоката не пускают.

— Сколько уже?

— Третий день.

Я почувствовал, как у меня каменеют мышцы, ходят желваки. Все валилось, как снежный ком, и всего этого просто не должно было быть. Я оказался в этом мире, неизвестно с какой целью и по какой причине, и как я распорядился этим временем? По глупости нажил врага-садиста, подставил друзей, которые ни в чем не виноваты? Этого ты хотел, Аркадий Чернов?

Я перебирал в голове все идиотские ошибки, которые совершил, и вдруг понял, что Кузнецову удалось идеально мне отомстить. Вот он я, рассыпаюсь и ненавижу себя, беспомощно прикованный к кровати, и наблюдаю, как травят и задавливают всех, кто мне дорог.

Соня снова коснулась моей руки.

— До тебя он не добрался? — я посмотрел ей в глаза.

Она помотала головой.

— Я действую осторожно, даже Брюсов не знает, над чем я работаю.

— Прекрати расследование на время, — я сжал ее руку, — я со всем разберусь, но пока продолжать небезопасно. Я не хочу, чтобы ты так рисковала.

Соня сжала мою руку в ответ.

— Прости, Аркадий, но это решать не тебе.

Мы пилили друг друга взглядом — никто не отрывал глаз, не убирал руки. Да и не оторвал бы — мы оба отлично играли в молчанку и в гляделки, потому что оба упрямые, как волы, если что-то нам упрется в рога. Так бы и сидели до скончания веков, но в дверях показался Волхитин.

— Бранитесь уже, голубки?

Соня убрала руку, а я перевел взгляд на Мишу. Он тоже выглядел усталым — бледное лицо осунулось и слегка оплыло вниз, словно последняя неделя выжала из него несколько лет жизни.

— Миша, я хочу знать…

— Еще бы, — прервал меня Волхитин и швырнул на кровать газету, — вот, ознакомься.

По этому жесту я понял, что Миша тоже отлично понимает, по чьей милости все его товарищи в бегах или за решеткой.

Я молча развернул газету.

— Я принесу воды, — сказала Соня и встала. Тон у нее был такой, словно я открыл порно-журнал, а не столичную прессу.

На второй полосе была статья «Литературные знакомства и их последствия», где футуристы описывались в уничижительном ключе — тут ничего нового, — но на этот раз с прозрачными намеками на их нелегальную деятельность и темное прошлое, неприличное для светского общества. Есенина приплели сюда же, назвав невоспитанной деревенщиной и невежественным народовольцем.

Отдельный абзац был посвящен тому, как Игорь Северянин, человек известный и уважаемый, по не вполне понятным причинам связался с такими гнусными людьми. Автор предполагал, что король поэтов сделал это по ошибке, просто не зная, с кем имеет дело. Что, впрочем, нелестно характеризует его нынешний круг общения. Это был единственный абзац, в котором язвительный тон был выкручен процентов на восемьдесят вместо ста, — казалось, писаке искренне нравился Северянин.

Об Аркадии Чернове не было ни слова — его ведь, по замыслу, уже не существовало ни символически, ни физически.

Я отложил газету на одеяло. Волхитина в комнате уже не было, Соня тоже не вернулась. Хлопнула входная дверь, послышались шаги и чей-то тихий неразборчивый разговор.

Я аккуратно свесил ноги и попробовал перевести тело в полувертикальное положение. Ступни коснулись холодного пола, в боку опять обожгло, но меня больше не волновали никакие ощущения. Нужно было собраться с мыслями, встать, закатать рукава и разобраться с этой ситуацией, чего бы мне это ни стоило.

Я приподнялся в полусогнутом положении, придерживаясь сначала за кровать, а потом за столик поблизости. Попробовал распрямиться, по телу прошла волна боли, я скривился. Согнул спину чуть посильнее, но более-менее прямо стоять все же смог. Двинулся вперед, медленно переставляя босые ноги и касаясь стены для подстраховки.

В дверной проем мы с Соней вошли одновременно — я из комнаты, а она из коридора. В руках у нее был кувшин с водой, а на лице — очень противоречивое выражение. Кажется, часть ее радовалась, что я так быстро приходил в себя, другая злилась, что я шастаю, так и не восстановившись, и обе части крайне удивились. Наверное, у меня было примерно такое же лицо, когда я посмотрел ей за спину.

Там в длинном пальто и шляпе с черным пером стоял Северянин собственной персоной. У его начищенных туфель дрожала на полу левретка.

Я аж посильнее оперся на стену, чтобы не упасть. Сам король поэтов при полном параде — в логове анархистов и маргиналов. Все это выглядело настолько сюрреалистично, что мне стало даже как-то отчаянно весело.

— Вас пришли проведать, — Соня одарила меня многозначительным взглядом и обогнула, чтобы поставить кувшин на стол.

Я был так ей благодарен, что она никак не стала комментировать положение моего тела… В отличие от Игоря.

— Я смотрю, вы уже на ногах.

Это было первое и единственное, что он мне сказал, прежде чем вошел в комнату, повторив маневр Сони. Я почувствовал себя громоздкой мебелью, которую все обходят. С трудом повернулся и, привалившись к стене, разглядывал Северянина. Тот прошелся по комнате, осматривая ее так, словно планировал купить, снял шляпу и присел на стул у кровати. Левретка послушно встала рядом. Соня сидела на матрасе, скрестив ноги и руки. Все они молча смотрели на меня.

— Неужели правда пришли проведать? — прищурился я на Игоря.

— Вижу, вы уже прочли сей опус, — сказал Северянин, заметив газету.

— Вы мастерски проигнорировали мой вопрос.

— Разумеется, нет, с чего бы мне интересоваться вашим здоровьем, — Северянин оглядел столик, кувшин, мисочку с бинтами. — Вы, что, больны?

Он посмотрел на меня так же оценивающе, как до этого на комнату.

— Так, легкая простуда, скоро пройдет, — подыграл я.

Стена, конечно, поддерживала меня, но тело слабело с каждой секундой и слегка знобило. Я не стал выкаблучиваться и медленно двинулся обратно к постели. Соне и Игорю хватило деликатности не помогать мне, как немощному старику. А может, просто наслаждались моей очередной тупостью…

— Так что вы думаете об этой… статье? — не унимался Северянин.

— Шикарное чтиво, — сказал я, садясь рядом с Соней. — Расстроило только, что половина из этого — правда.

— Как вы находите часть обо мне?

— Думаю, что автор вам благоволит.

Северянин аж дернулся. Левретка, которая легла было у его ног, тут же вскочила.

— Как ее зовут, кстати? Так и не спросил за все время, — кивнул я на собаку.

— Флориан-Люкс. Меня вписали в историю, к которой я не имею ровно никакого отношения и никогда не хотел иметь. Это несправедливо и просто низко — использовать имя Игоря Северянина в качестве разменной монеты в какой-то дрянной газетенке.

— Тираж больше, чем у «Русского слова» — подлила масла в огонь Соня.

Все-таки нравилась мне эта женщина. Северянин встал и заходил по комнате. Левретка, мелко перебирая лапками, двигалась следом.

— Меня изображают простофилей, который не отдает себе отчета в своих поступках, не имеет права выбирать круг общения и не имеет собственного суждения. Это оскорбительно.

Мы с Соней провожали взглядом мечущегося Северянина. Туда… Сюда… Он замер у окна, глядя на свое отражение в темноте.

— Игорь, чего вы хотите? — прямо спросил я.

— Чтобы вы отвели меня к Сергею Есенину.

— Что, сейчас?

Северянин рассеянно осмотрел меня, еще раз взглянул на столик с бинтами.

— По возможности, как можно скорее.

Глава 16. План

К моему удивлению, Северянин остался у Волхитина ночевать, но в своем стиле. Сначала попросил Мишу подготовить ему постель. Тот, ухмыльнувшись, пробубнил сам себе, что его дом нынче — это проходной двор, и пора переезжать в новое конспиративное жилье, выдал Северянину простынь, подушку и одеяло и ушел в библиотеку.

Игорь не сдался, с достойным видом пошел к Соне и предложил ей воспользоваться невероятной возможностью и подготовить постель великому поэту. Соня, которая уже собиралась уходить, удивленно вскинула брови и съязвила о том, что не для того рождалась в привилегированной семье в начале XX века, чтобы менять людям подстилки. Игорь с надеждой взглянул на меня, но благоразумно помолчал и ушел к себе. Левретка, стуча коготками по паркету, побежала за ним. Возможно, ее он тоже уговаривал застелить ему постель, кто знает…

Я долго ворочался и не мог уснуть. Ну, как ворочался — лежал то на спине, то на одном боку, потому что второй ныл. Утром, разбитый, кое-как поднялся, умылся в тазу ледяной водой и оделся в свою обычную одежду, стараясь не беспокоить швы.

— Куда-то собрался?

Волхитин стоял в проходе и подбрасывал куриное яйцо.

— Да, думаю, хватит мне уже лежать. Есть кого еще проведать.

— А ты, значит, уже полностью восстановился?

Вопрос явно был с подвохом — я не стал отвечать. Миша поймал яйцо, покрутил его, чуток подумал и бросил мне. Я на автомате дернулся, чтобы поймать, но было слишком поздно, и задержка была приличная — мы оба это заметили. Яйцо разбилось на полу возле моих ног. Оно было сварено вкрутую.

— То-то же, — нравоучительным тоном сказал Миша, — лежи, казак. Рано тебе еще.

Он был прав.

— Сам знаю, что рано, а что нет, — буркнул я чисто из принципа.

— Это, кстати, был твой завтрак, — Волхитин взглядом указал на яйцо и вышел из комнаты.

Я посмотрел на потрескавшуюся скорлупу и раздавленный белок. Чувствовал я себя примерно так же. Рано мне было вскакивать. Комната слегка кружилась, меня подташнивало, но я просто не мог лежать и ничего не делать, пока Есенин под арестом, Маяковский и Бурлюк…

— Доброе утро, — услышал я голос Сони.

Вот и еще один признак того, что я функционирую абы как, — даже не слышал, как она зашла.

— Вижу, ты уже завтракаешь? — весело сказала она, глядя на яйцо, и подошла к кровати.

— Это для Северянина, — отшутился я.

Соня села рядом. Она вся прямо светилась. Я отвел взгляд и улыбнулся. Будучи таким слабым и по всем фронтам провалившимся, я словно ее стеснялся.

— Думаю, поехать сегодня в город, чтобы…

— Чернов, ты с ума сошел? — перебила меня она.

— Да что я вам умирающий, что ли? — не выдержал я. — Хрустальная ваза?

Соня вздохнула. Вот прямо так делают матери, когда их ребенок непослушно себя ведет.

— Ты не исправишь все, что случилось, если себя угробишь, — спокойно ответила Соня.

Я посмотрел на нее, едва повернув голову, как бы исподтишка, и тут же отвернулся.

— Позавтракаем? — Соня встала и поправила платье.

— Только не этим, — кивнул я на яйцо на полу.

Про себя я решил, что несколько дней повременю. Буду делать легкие упражнения и побольше ходить, пока организм вспоминает свои базовые функции и набирается сил. После завтрака сделал из сухой палки, которая когда-то была частью яблони, подобие трости и стучал ею по полу, бродя туда-сюда по коридору или наматывая медленные круги вокруг дома. А параллельно обдумывал план действий.

К моему уже просто необъятному удивлению, Северянин никуда не уехал, а остался дожидаться моего выздоровления. Из города к нему прибыла своеобразная доставка — чемодан, книги и набор артефактов вроде сухих роз и куска вонючего сыра, завернутого в бумагу и непохожего ни на один продукт, который я когда-либо видел в жизни. Игорь с Мишей долго выясняли отношения из-за этой контрабанды, но, в конце концов, Волхитин уступил, когда Северянин заставил его попробовать этот диковинный сыр — тот оказался настолько вкусным, что растопил даже сердце ветерана революционных дел. По вечерам они молча ели его и читали в библиотеке каждый свою литературу, пока левретка мирно спала в углу.

Я ходил в темпе пожилого умирающего, смотрел на все это и уже ничего не понимал — казалось, все поменялись ролями, а привычные причинно-следственные связи перестали работать. Иногда я думал, что, возможно, я вообще не приходил в себя, а все это — моя лихорадочная галлюцинация.

Единственным, кто не сошел с ума, была Соня. Она приходила каждый день и проводила со мной все время. Под безучастным взглядом Северянина они с Мишей принесли в мою комнату грубо сколоченный стол, и когда Соня не сидела возле моей кровати, она работала за ним над статьей.

В какой-то момент я заметил, что она пристально наблюдает за мной, потом, покусывая губу, быстро что-то записывает, и снова поднимает глаза, словно срисовывая мой портрет. На прямой вопрос она без всякого стеснения ответила, что так и есть, — в расследовании не хватало фактурной драматургической линии, а моя история социального падения, изоляции и избиения слишком хороша, чтобы не воспользоваться ею.

В принципе, я и раньше подозревал, что меня окружают социопаты, но в эти несколько дней окончательно в этом убедился. Что-то в них притягивает меня, и наоборот — мы составляем отличную компанию. Вероятно, именно поэтому в один из дней, когда тело наконец немного приободрилось, а из-за облаков выглянуло солнце и высушило землю, я вышел на очередную прогулку — и сбежал, примерно как безумные деды сбегают из домов престарелых.

Подпирая тело тростью, я доковылял до конца улицы. На лавке рядом с покосившимся домишкой с созерцательным видом сидел мужик. Рядом пощипывала траву запряженная в повозку старая кляча. Когда я подошел, мужик без особого интереса оглядел палку, меня и свежий шов у меня на брови, без особого интереса согласился, когда я предложил ему подвезти меня в центр за символическую оплату, и без особого интереса наблюдал, как я гружу свое помятое тело в повозку прямо на небольшую кипу сена. Мы тронулись, копыта лошади застучали по земле, тарантайка затряслась, а меня слегка затошнило. На всякий случай зачем-то прикрыл себя валявшейся тут рогожей.

В таком виде мы подъехали по адресу — в один из центральных скверов города. Я спрыгнул у ворот и поковылял к лавке. Сел и стал ждать.

По улице за кованым забором проехал извозчик. По скверику торопливо прошла женщина с корзиной. Два господина остановились под фонарем поболтать. Еще совсем недавно мы сидели здесь с Бурлюком, было прохладнее, он зарисовывал в блокноте деревья, которые мотало ветром, а жизнь была какой-то… беспечной что ли? Сидя на лавке теперь, я понял, как изменился за это время. Да и само время тоже изменилось...

Наконец у дома через дорогу показался пацан в тулупчике — он пришел, пиная камешек, как футбольный мяч, засунул руки в карманы и встал, облокотившись о стену. Я засунул в рот большой и указательный палец и со всей силы свистнул. Мальчуган тут же обернулся на звук, я махнул ему палкой. Деловито оглядываясь, он потопал ко мне.

— Не забыл меня еще? — улыбнулся я.

Пацан сощурился, изучая мое лицо.

— Вы с Давидычем приходили, надо было узнать, когда дама одна в театр ходит.

Я кивнул на лавку. Пацан присел.

— Теперь нужно примерно то же самое, но про другого человека. У вас банда, как, большая?

— Ну, немалая.

— Тогда слушай, а лучше записывай, — начал я.

— Я писать не умею.

Вот же я дурак…

— Но вы не боитесь, у меня все от тут, — пацан постучал ладошкой по темечку.

— Хорошо, тогда запоминай, — я тоже постучал себе по голове ладошкой, — человека зовут Петр Яковлевич Кузнецов…

Мальчишка с серьезным видом слушал, пока я объяснял, что и в каком порядке надо сделать и когда нужно будет встретиться на этом же месте. В конце он коротко кивнул, и я протянул ему руку для рукопожатия.

— Деньги вперед, — сказал он тоном опытного дельца.

Я усмехнулся и достал из кармана свои предпоследние сбережения. Пацан сосчитал монеты, еще раз кивнул и протянул чумазую ладошку.

— Как тебя звать-то? — спросил я, пожимая руку.

— Митька, — буркнул пацан.

Мы встали с лавки и разошлись в разные стороны — Митька побежал обратно к наблюдательному пункту, а я поковылял к противоположной части дороги ловить извозчика.

Следующим местом, куда я собирался нанести визит, был перс, у которого мы выбирали для турнэ костюмы. Турнэ… Мда уж, турнэ.

Примерно через полчаса я уже шел, опираясь на трость, по кожевенному ряду на задворках рынка. От запаха тошнота усиливалась, и я прятал нос в сгиб локтя. Торговцы, отдыхающие на тюках и ящиках, провожали меня взглядом коров, которых побеспокоили на лугу. Я добрался до углового навеса, где на перевернутом ящике все так же сидел нужный мне старичок, словно с прошлого нашего приезда он даже не пошевелился. Когда я подошел, он прекратил перебирать четки и поднялся с ящика.

— Здравствуй, поэт, — он коротко поклонился.

Надо же, какая память. Как будто ждал, что я приду. Я поклонился в ответ.

— Рассказывай, что тебе нужно.

Я с подозрением осмотрел старого перса с головы до ног. В прошлый раз такого энтузиазма он не показывал…

— Я ищу рясу и православный крест. Побольше. В идеале, еще и требник. Поможете найти? Вы тут наверняка все знаете.

Перс хитро улыбнулся, у его глаз нарисовались сухие морщинки. Он махнул мне рукой и повел в уже знакомый мне проход в стене, но на этот раз мы прошли комнату с завалами вещей насквозь. В темном углу, за неплотно придвинутым шкафом, оказалась деревянная дверь. Перс позвякал ключами и пропустил меня внутрь.

Я так и не понял, чем принципиально отличались новые завалы шмотья от предыдущих — комната выглядела абсолютно так же. Разве что окошко под потолком было покрупнее и здесь сильнее воняло старым плесневелым шкафом. Перс указал мне на одну из куч и незаметно исчез. Прихрамывая, я двинулся к ним — и прямо остолбенел. Здесь древними слоями, наверное, еще века с восемнадцатого, были свалены церковные вещи — рясы, какие-то тряпки, пропахшие ладаном, кресты, старые кадила. Прямо то, что надо. Я набрал всякого добра в холщовый мешок, который нашел в соседней куче, прихватил по дороге неплохую такую деревянную трость и пошел торговаться со старичком.

Перс удивил меня в третий раз, когда не стал устраивать любимый спектакль и сразу назвал нормальную сумму. Даже как будто дешевле обычного — видимо, за старье. Прямо день удивлений. Я заплатил, взвалил мешок на плечо и, уже уходя, все-таки не выдержал и спросил:

— А почему вы не стали цену завышать?

— Кто вам так сказал? — улыбнулся старичок.

Я наклонил голову и демонстративно сощурился. Старичок рассмеялся полубеззубым ртом.

— Вижу, беда у вас, — сказал он.

Я ожидал, что он продолжит мысль, но перс, по традиции, отмолчался.

— Что ж, спасибо вам, — коротко поклонился я.

Старичок никак не отреагировал, словно с этими словами я для него исчез. Сел обратно на ящик, уставился куда-то в пространство, и достал свои темные четки. Я немного постоял, послушал как они тихонько стукаются друг о друга, развернулся и пошел прочь.

В Хамовниках, куда я вернулся еще засветло, я припрятал мешок недалеко от волхитинского забора — засунул его в кучу гнилых досок, сваленных на какие-то дряхлые ящики. Проверил, не торчит ли сбоку — мешок вошел в композицию, как влитой — и, как ни в чем не бывало, пошел обратно в дом.

На втором этаже все было, как обычно. Волхитин делал упражнения с нечеловеческих размеров гирей и даже не заметил, как я пришел. Соня писала за столом — она рассеянно мне кивнула, когда я вошел, и удовлетворилась моей репликой о том, что я просто засиделся на лавке, дышал воздухом.

— Завтра, думаю, тоже посижу. Хорошая лавка.

Соня подняла голову от страницы, улыбнулась мне, кивнула и тут же вернулась к бумагам.

Я пошел в комнату к Северянину. Тот сидел на стуле, одной рукой гладил левретку, спящую на его скрещенных ногах, а другой держал перед собой раскрытую книгу с пожелтевшими страницами. Читая, он еле слышно повторял строчки. На мое появление он не отреагировал, даже когда я вплотную подошел к нему, стуча палкой по полу, и встал за его спиной.

— Завтра в пять утра встречаемся у ворот соседнего дома, который справа, — сказал я, понизив голос. — Без Люкса.

Северянин перестал шептать и гладить левретку.

— Флориан-Люкса, — уточнил он. — Я должен держать это в секрете?

— Именно.

Я развернулся и поковылял вон из комнаты. Северянин остался сидеть в тишине. Уже в дверях я услышал, как шелестнула страница.

Я переместился в библиотеку и долго рыскал на полках, водя пальцем по корешкам книг. Макс Штирнер, «Единственный и его собственность», Прудон, «Что такое собственность?», Илья Мечников, «Этюды о природе человека», «Так что же нам делать?» Льва Николаевича… У Волхитина была образцовая коллекция литературы для анархиста. Идеологические книжки соседствовали с трудами про продление жизни за счет гигиены, упражнений и воздержания. Библиотека словно говорила: тело — единственная территория, которую государство не может узурпировать.

Ради интереса вытащил одну из книг по анатомии — может, найду пару советов насчет ускоренного восстановления после полевых операций. Но искал я вовсе не это…

На нижней полке я заметил задрипанную книжонку «Мелочи архиерейской жизни». Я потащил за корешок, с полки полетела пыль. Полистал страницы — автор описывал высшее духовенство в сатирическом ключе, но был явно погружен в их быт и нравы. Идеально. Я прихватил книгу, потушил керосинку и ушел к себе в комнату читать, чем и занимался почти до рассвета.

Утро пришло как-то незаметно, сквозь мою болезненную дрему. Оно было серое и холодное, будто осенью. Из-за оконной рамы сквозило.

Северянин проснулся раньше — я даже не заметил, как он вышел из дома. Когда я подошел, он стоял у соседних ворот один, без украшательств, в обычном темном пиджаке, что по его меркам было почти аскезой. Кивнув, я прошел мимо, Игорь молча присоединился. Мы вышли к куче деревянной гнили, я вытащил из-под завалов мешок, раскрыл его и стал доставать, раскладывая на досках, все свое новое добро. Северянин пощупал плотное сукно рясы и осмотрел тяжелый наперсный крест.

— Вы кого-то ограбили? — спросил он.

— Ага, переодевайтесь.

Северянин изменился в лице.

— Это какая-то шутка? — он покосился на крест.

— Да не в это, вот, — я указал ему на рясу поскромнее. — А крест не трогай. Мало ли, обожжешься.

Игорь вскинул одну бровь.

— Объяснитесь вы наконец или нет?

— Ты ведь хотел увидеть Сережу? Это наш единственный вариант. Пока идет дознание, адвоката к нему не пускают. Прикинуться родственниками мы не можем, на взятку денег у нас, насколько я знаю, нет. Остается вот это.

Мы посмотрели на рясы. Северянин повел носом, и запах ему не понравился.

— Я это не надену.

— Ладно, тогда я пойду один.

Я прислонил трость к куску забора и стал натягивать на себя рясу. Приладил сверху крест, поправил подол. Вытащил из мешка требник, взял в руки и посмотрел на Северянина.

— Популярить изыски, утончиться вкусам народа, — ответил он, выпучив на меня глаза.

Не сдержавшись, я его перекрестил. Игорь замахал на меня тонкими пальцами, словно отгоняя доставучую муху. Еще раз взглянул на рясу, лежащую на старом заборе, приподнял кончик пальцами, еще раз принюхался. Вздохнул и стал одеваться. В рясе он совсем стал похож на мученика.

Надо сказать, идти в рясе было приятно, хоть она и хлопала по голенищам сапог, — было как-то теплее, почти уютно. Да и вообще перемещаться было хорошо — не пришлось даже договариваться с мужиками, они сами то и дело предлагали нас подвезти. На третий раз, когда Северянин окончательно устал топать, мы согласились — и полезли в телегу. Глядя на то, с каким лицом он трясется в дороге, я подумал, что, возможно, ради этого момента я и оказался в этом мире…

Жандармское управление было в трехэтажном здании с облупленной штукатуркой. У ворот стоял унтер с таким скучающим видом, словно его поставили сюда еще при Александре третьем. Значит, я все рассчитал правильно — пересменки еще не было, стоит, уставший, с ночи.

— Вы молчите, я говорю, — проинструктировал я Северянина и двинулся ко входу, держа требник обеими руками, как полагается.

Унтер слегка выпрямился, когда мы приблизились, но без особого энтузиазма. У него были ангельски-светлые волосы, словно он охранял ворота в рай, а не в тюрягу.

— Доброго утра. К арестанту Сергею, — сказал я, занижая голос.

Унтер оглядел нас, задержал взгляд на Игоре.

— Батюшка, — добавил я, — для исповеди грешной души перед судом. Мы по просьбе семьи, мать арестанта просила сие богоугодное дело.

— Бумага есть? — спросил унтер.

— Пренепременно, — ответил я и достал из мешка листок, который накануне сам написал, — бумага прихода.

Парень недовольно взял лист, пробежался глазами и зевнул.

— Обождите, — сказал он, подхватывая зевок.

Унтер исчез за воротами.

— Вы видели это? Зрачки не шелохнулись. Он же читать не умеет, — прокомментировал Северянин.

— А кто-то не умеет молчать, — ответил я, не глядя на него.

Двери открылись — унтер вернулся со связкой ключей. Ходил он нарочито важно, не спеша, оставалось только звонко покрутить ключи на пальцах, как таксисту…

— Сопровождающий остается тута, — унтер кивнул на Северянина.

Я прямо спиной почувствовал, как тот набухает от недовольства. Сейчас выскажется…

— Брат Николай должен войти со мной, — включился я, — причетник обязан лично присутствовать при молебне за осужденного.

Унтер нахмурился.

— Для протоколу, — добавил я.

Услышав понятный язык, парень расслабился. Помозговал. Я на всякий случай шепотом, себе под нос, пробубнил что-то об укреплении духа перед испытанием, да во славу божию… Брат Николай за моей спиной шаркнул сапогом по камням, переминаясь с ноги на ногу.

Унтер еще раз внимательно на него посмотрел, а потом глаза его вдруг резко стали какие-то сонные, веки приспустились.

— Ладно, как скажете, — ответил он. — Пошлите.

Глава 17. Пора

Нас повели по узкому коридору с низким потолком. По обе стены раздавались приглушенные звуки — шорохи, кашель, скрежет непонятной природы, — но их заглушали наши собственные шаги, раздававшиеся гулким эхом по сводам и стенам. Пахло сыростью, хлоркой и поверх всего — чем-то ужасным, будто здесь пару месяцев назад умерло крупное животное, и все про него забыли. Унтер топал впереди, позвякивая ключами.

Есенина держали в самом конце этого дрянного коридора. Я ожидал увидеть тюремную камеру с металлической ржавой решеткой, но в стене была обычная деревянная дверь, словно мы сейчас войдем в каморку снимать банки с антресоли. Подумал про себя, что Сереже такая в хорошем смысле деревенская камера как раз под стать. Но когда унтер отворил дверь, я быстро забрал свои слова назад.

Комната была маленькой и сырой — бледный свет еле просачивался в окошко под потолком, деревянные нары выглядели так, словно их пожрали термиты. На досках сидел Сережа и глядел в стену. Его лицо было бледное, со впалыми скулами и в белесой щетине. Светлый пиджак был весь измят и измаран, на рукаве и под боком запеклись темные пятна. Даже кудри, казалось, поникли — в любое другое время это выглядело бы даже живописно, словно купидон только поднялся с постели, но в этой обстановке, среди сырых подтеков на штукатурке, только еще сильнее удручало.

Сережа повернул к нам голову. Его лицо изменилось не сразу, но зато выразительно — за несколько секунд на нем проскользнуло сразу несколько ярких эмоций. Сначала он недоумевал, нахмурив лоб, потом его брови поползли все выше и выше, показывая изумление. В какое-то мгновение он, кажется, собирался вскочить, чтобы обнять нас, но сам себя остановил — вовремя заметил рясу и крест, перевел взгляд на лицо унтера.

В конце Сережа быстро отвел глаза и уставился обратно на стену. Все его лицо словно сковало, губы поджались. Сначала я решил, что он сейчас заплачет от напряжения, от мучительного одиночества, которое наконец прервали мы, товарищи. А потом я понял, что он просто сейчас заржет.

— Сын мой, — сказал я, ступая в камеру и поправляя рясу.

Сережа отвернулся к противоположной стене, как от яркого света.

— Мать твоя прислала нас для исповеди и молебна.

Есенин затрясся мелкой дрожью. Со стороны выглядело, словно и правда прячет слезы от чужих глаз.

— Оставите нас? — повернулся я к унтеру.

Тот меланхолично взглянул на трогательную сцену, вышел и прикрыл дверь. Судя по тени на полу, встал он прямо за ней. Я сначала указал на тень Северянину, а следом, коснувшись плеча, Сереже. Сел рядом с ним на нары и положил требник на колени. Сережа повернулся, осмотрел меня с ног до головы. Глаза у него аж слезились от сдерживаемого смеха.

— Ты как тут? — зашептал я уже обычным своим голосом.

— Нормально, стихов написал, — Сережа понемногу успокаивался, но еще улыбался. — Что у тебя с лицом?

— С Маяком обед не поделили. Он после тренировки злой, сам знаешь.

Сережа улыбнулся шире. Ну хоть развеселил его, уже легче.

— Допрашивали? — сменил я тему.

— Несколько раз уже, — кивнул Сережа, — спрашивали про типографию и листовки, газету «Правда». А я ее в руках-то держал всего раза два.

Словно для убедительности, Сережа развел руками. Даже ладони у него были какие-то бледные.

— Не верят, — совершенно искренне сокрушался он.

— У них работа такая. Бить, видимо, тоже, — я скосил взгляд на темные пятна на сережиной рубашке.

Он промолчал. А я-то в глубине души надеялся, скажет, что это не кровь, а что-то другое.

— Про меня что-то спрашивали? — вдруг в полный голос спросил Северянин.

Я еле успел перекрыть его вопрос звучным возгласом:

— Во имя отца и сына, и святого духа….

Пнул Северянина сапогом по ноге и покрутил у виска. Тот отскочил и выпрямился еще сильнее.

— Да нет особо, а должны были? — удивился Сережа.

— А с прессой вы разговаривали? — уже шепотом продолжил допрос Игорь.

Сережа покачал головой.

— Какая пресса? Я людей не видел уже сколько… Одни только рыла. Вы как раз вовремя, меня в Бутырку переводят скоро, вчера шептались надзиратели. Там такой номер уже не прошел бы. И где вы рясы взяли?

Бутырка — это уже серьезно, надолго завязнуть можно. Одиночка ему точно светит, судя по тому, что шьют политическое…

— Может, вам кто-то писал? — продолжил допытываться Северянин. — Спрашивал про литературные знакомства последних месяцев?

— Игорь, — сказал я.

— Я просто уточняю, — Северянин встал у окна и посмотрел на серый прямоугольник света.

Мы с Сережей смотрели на самого Северянина.

— А он почему здесь? — резонно спросил Есенин.

— Да я и сам уже не знаю, — вдруг отрефлексировал я. — Хотел увидеться.

Северянин не шелохнулся.

— Слушай, мы тебя вытащим отсюда, — повернулся я к Сереже. — Ничего им не говори, не подписывай, даже если будут предлагать что-то в обмен. Просто подожди немного.

— Да я и так ничего не подписываю, что я, подросток что ли какой?

Я взглянул на Сережу — для меня он, кажется, и был подростком.

За дверью раздался шорох и звон ключей, тень пошевелилась и замерла. Я на всякий случай раскрыл требник на первой попавшейся странице и положил сверху ладонь.

— Я не боюсь тюрьмы, — сказал Есенин, глядя в стену. — Если такая у меня судьба, значит, так тому и быть. Жаль только, что не за правое дело, а за ничто. Даже не успел толком… Если выйду, я эту газету «Правда»…

Сережа распалялся, повышал голос. Тень у двери снова зашевелилась.

— Не если, а когда. Нам скоро пора идти, — я положил руку ему на плечо. — Исповедоваться будешь?

На этот раз Сережа не улыбнулся.

— Я им сказал, что это я ударил Кузнецова на приеме.

Чего?!

— Что ты им сказал? Зачем?

— Мне все равно срок светит, я в их бумажках уже числюсь. Так хоть один поеду. Ты за матерью присмотри. Навещай ее иногда.

Я ушам поверить не мог. Даже Северянин повернулся и с интересом посмотрел на Сережу.

— Ты хоть…

Я не успел закончить. Дверь отворилась, свет из коридора осветил пол комнаты, и на нем вытянулась уже полная тень унтера.

— Закончена ауеди… Тьфу, ауедиенция. На выход.

Я протянул Сереже руку, забив на все. Тот с чувством ее пожал. Унтер, кажется, даже не понял, то это не по-церковному — молча выпустил нас с Северяниным в коридор. Последнее, что я увидел, — Сережины голубые глаза на бледном лице и хлопок деревянной двери, словно печать сверху.

Когда мы вышли из жандармского управления, небо слепило глаза, хотя было все таким же пасмурным и невзрачным. Унтер хлопнул воротами, они лязгнули, как ни в чем не бывало. Я какое-то время посмотрел на собирающиеся тучи, развернулся и пошел по улице. Северянин так и остался стоять у дверей провожать меня взглядом. Хорошо, что ему хватило ума и такта не разговаривать со мной, не задавать вопросов и вообще не мелькать перед глазами — после его эгоистичного спектакля в камере мне хотелось только врезать ему как следует и больше никогда его не видеть.

Только через несколько улиц, после долгих минут злых размышлений, я понял, что так и топал в рясе, с требником и холщовой сумкой в руках. Я остановился у какой-то пекарни, откуда тянуло запахом свежей выпечки, и стянул с себя рясу. Две дамы в перчатках и с зонтиками на противоположном конце улицы опасливо перекрестились и ускорили шаг. Я запихнул рясу и требник в мешок, поймал извозчика и поехал на Поварскую.

Адрес Голицына я выведал еще загодя, на всякий случай, но не думал, что придется им воспользоваться. Но лицо Сережи и эта сырая камера быстро меня переубедили.

Фамильный голицынский особняк был крупным, но без лишнего лоска. Ворота мне открыл дворник, провел к дверям и передал лакею. Тот ушел спрашиваться-с обо мне, вернулся к дверям и, приложив руку к торсу, повел меня по коридорам, увешанным позолоченными рамами и канделябрами. На втором этаже была небольшая приемная с кожаными креслами и библиотекой темного дерева. Комната была пуста.

Я ждал здесь минут пятнадцать и разглядывал гигантский портрет старшего Голицына на стене — они с сыном были на удивление похожи, только у отца были пышнейшие седые усы и выразительные залысины. На секунду показалось, что глаза Голицына наблюдают за мной — вспомнились прочитанные мной романы, где прислуга и аристократия подглядывали друг за другом в почтенных домах, а у стен всегда были свои уши.

Голицын вошел без стука и без лакея — в домашнем пиджаке, с часами на цепочке и идеально причесанными усами той же формы, что и у отца. Он дипломатично не обратил внимания на мой мешок, мы обменялись благопристойными приветствиями и я сразу же перешел к делу — рассказал про незаконный арест Есенина и руку Кузнецова, видную в этом деле из космоса. Голицын слушал внимательно, поглаживая усы.

Двери отворились. Принесли две фарфоровые чашечки кофе и сигары на золотом подносе. Я нетерпеливо заерзал в кресле.

— Нехорошо, — наконец прокомментировал мой рассказ Голицын.

Он взялся за фарфоровую ручку чашки, слегка отставив мизинец. Подул на кофе.

— Сергей — незаурядный человек и талантливый поэт. Я всецело верю, что он невиновен. Жаль, что так вышло.

Голицын аккуратно глотнул и кивнул, одобряя температуру напитка.

— Это вышло не само по себе, — уточнил я.

— Да, разумеется. Если Петр Яковлевич так с ним обходится, это против всяких приличий, а к тому же просто мелочно.

— У Кузнецова есть на то личные причины, и я должен честно рассказать вам и о них тоже, чтобы не потерять ваше доверие.

— Я знаю о его причинах.

Я удивленно взглянул на князя.

— Аркадий, я говорил с ним после вечера у Ивольских, мы столкнулись на благотворительном приеме через несколько дней после этого. У меня нет оснований осуждать вас за гнев, Петр Яковлевич имеет импульсивный характер, благодаря чему нажил немало врагов. Но вы задели его честь, и для человека такого склада и социального положения это существенное дело.

— Я не отказываюсь ни от своего поступка, ни от его последствий. Но Есенин в этой ситуации — невинная жертва, и любой человек с чувством справедливости увидит это в два счета.

Я злился — колкости так и проскальзывали в речи.

— Вы верно подметили, — продолжил я, стараясь говорить с меньшим нажимом. — Кузнецов — человек непростой. Если быть точнее, он активно использует свои связи и положение, чтобы добиваться откровенно низких целей, чем, на мой вкус, скорее позорит и свой мундир, и свой социальный круг.

Голицын медленно кивнул. Если и был язык, который он должен был знать лучше русского или светского, то это язык сословной чести и достоинства.

— Вы сказали, что Есенина переводят в Бутырку. Выходит, дело уже у следственных приставов.

— Да, но влияние некоторых людей распространяется и на эту часть полицейского производства.

Звучало это нарочито двусмысленно — речь шла не только о Кузнецове, но и о самом князе. Он это уловил.

— Я не имею оснований вмешиваться в следственные действия по политическому делу.

Голицын взял сигару, покрутил в руках и понюхал ее, словно мы разговаривали о цене на виноградники. Я закипел.

— Не имеете оснований или не готовы себя утруждать, Сергей?

— Я могу понять ваши чувства и избавлю вас от лишней риторики — и то, и другое. С моей стороны было бы неуважительно быть к вам нечестным.

Я поднялся с кресла, чтобы не наговорить лишнего. Князь тоже встал, поддерживая извечный кодекс чести и вежливости, который никому, судя по всему, нахрен не сдался.

— Пожалуйста, держите меня в курсе этого дела. Я буду счастлив помочь вам и Сергею. В рамках закона.

Я поклонился и вышел, не пожимая ему руки.

На улице сгущались тучи, должно было вот-вот заморосить. Я приподнял воротник пальто и пошел по Поварской. Голицын был с иголочки честен, абсолютно приличен, в этом ему не откажешь. Я сам виноват в том, что случилось, а он имел полное право не вмешиваться и даже не хотеть этого. Но что-то мне подсказывало, что защитить Сережу, к которому он, к тому же, публично проникся, ему ничего не стоило — одно письмецо, одно впроброс брошенное на приеме слово.

Я крутил в голове варианты, и никак не мог понять, почему же он все-таки отказался. Дело-то даже не кумовское, а вполне себе благородное. Что, кроме сословной солидарности, объединяло его с Кузнецовым? Или этой чертовой иерархической лабуды было достаточно, чтобы сгубить человека?

Эти мысли я крутил все следующие дни — пока прогуливался у дома, помогал Волхитину в типографии, даже читал сонины наработки по статье. Никак не мог выгнать их из головы и проникался уже поистине классовым гневом. Он постепенно перетекал в ярость, а ярость — в ледяную расчетливость.

Дни же текли своим чередом. Северянин уехал еще в день визита к Есенину, Флориан-Люкс, стуча по полу, ушел следом — и мы все вздохнули с облегчением. Соня приходила уже через день — она возвращалась к работе в редакции. Было приятно просто находиться с ней рядом, даже когда мы оба целиком поглощены каждый своим делом — в общем молчании или обрывках фраз было что-то такое бытово-успокаивающее. Словно нам можно и вообще не говорить, и даже не видеться, а связь между нами уже никуда не исчезнет.

Маяковский, Бурлюк и Каменский прислали письмо с кодовым шифром — мы с Соней и Мишей разбирали его под светом керосинки в библиотеке. Судя по всему, у футуристов все было неплохо, они скрывались на одной из конспиративных квартир и большую часть времени читали анархистскую литературу или писали стихи и мемуары — вполне в духе времени.

Мое тело понемногу восстанавливалось — голова уже почти не кружилась, тошнота ушла, сил с каждым днем становилось все больше. Бок тянуло только при резких или неаккуратных движениях, но ходить я стал уже без трости.

Единственным, что выбивалось из общего довольно спокойного ритма, были только мои тайные поездки в центр города.

Впрочем, и у них было свое расписание. На телеге или пролетке я добирался до дома напротив здания, в котором жил Кузнецов. Находил деревянную дверь в подворотне, поднимался на второй этаж и занимал свой наблюдательный пункт с полевым биноклем, найденным в библиотеке у Волхитина. Я садился у окна, предварительно протерев пыль, и подносил бинокль к глазам.

У дома Кузнецова тоже был свой ритм — выходил дворник помахивал метлой, курил и исчезал за забором. Ставни на первом этаже обычно были закрыты, парадные двери практически не открывались. На третий приезд я вычислил, что Кузнецов выходит из них около десяти, — выкатывая пузо в пальто с меховым воротником и держа портфель в правой руке он подходил к экипажу с имперскими гербами. Кучер в темно-бордовой ливрее открывал дверь, Кузнецов уезжал минимум на пару часов.

В конце недели я добыл и другую часть нужной мне информации, но уже в скверике с Митьком. На этот раз он неожиданно вынырнул из-за моей спины и плюхнулся на лавку.

— Что-то вы запропали, — без приветствия выпалил он.

Митька был в потрепанной куртке и штанах не по размеру, заправленных в сапоги.

— Докладывай, — сказал я.

— Значит, по вторникам, четвергам и пятницам катается к дому на Балчуге, здоровый дом такой. Там часа на три, потом жрать в «Прагу». С какими-то своими важными мужиками, покамест не выведали, кто. В пятницу вечером приходил мужик, да пехом, без шляпы. Чудно, что пехом. Сидел долго, вышел уже по темноте и не через парадное, а дворами. Вторник, стало быть, неприемный день. Была еще баба одна…

Митька профессиональным тоном пересказывал мне расписание и быт Кузнецова, его соседей с первого этажа, дошел даже до личной жизни лакея, пока я его не остановил.

— Отличная работа, Митька.

Мальчуган улыбнулся, но тут же нацепил свое обычное деловое выражение.

— Два рубля.

Я расплатился. Митька убрал монеты, поднялся с лавки и одернул куртку.

— Завтра вторник, — напомнил он, — уедет около одиннадцати.

Я кивнул. Мы пожали руки, и Митька вразвалочку ушел на свой наблюдательный пост через дорогу, где привалился спиной к стене и сделал вид, что мы с ним никогда не общались. Хороший парень, далеко пойдет.

А я направился за последним кусочком пазла.

Маргарита Петровна согласилась на встречу без лишних вопросов — прислала короткую записку с адресом кафе на Кузнецком мосту. Место было неприметное и приличное, подавали кофе, алкоголь и легкие закуски, в уголке тихонько играл пианист.

Маргарита ждала меня в глубине зала с бокалом чего-то темного вроде портвейна. На ней было темно-зеленое платье и шляпа с широкими полями. Когда она заметила меня, на ее лице появилось облегчение, словно с нее сняли тугой корсет. Но она быстро припрятала его вглубь.

— Вашим лицом можно пугать детей.

— Как здорово, когда день начинается с комплиментов.

Маргарита сделала знак официанту, чтобы принес еще бокал. Мы с ней сидели друг напротив друга, как старые знакомые. Она начала первой:

— Как Сережа?

Я коротко пересказал ей наш с Северяниным визит. Отдельно описал встречу с Голицыным.

— Вы бы еще к императору сходили, — съязвила она.

Но было видно, что расстроена не меньше меня.

Официант принес бокал. Я сделал глоток — и действительно, портвейн.

— Я тоже попробовала постучать в пару дверей, — вздохнула Маргарита, — совершенно бесполезно.

— А как насчет самого Кузнецова? Вы еще ездите к нему?

Марго отвернула голову и обвела глазами кафе.

— Нет, я в опале с того самого вечера у Ивольских.

Она взяла бокал и сделала небольшой глоток.

— Дорого бы дала, чтобы увидеть, как вы бьете его, еще раз, — хмыкнула она.

Я поднял бокал, она сделала так же — мы выпили, не чокаясь.

— Но вы ведь часто бывали у него прежде?

— Отнюдь, всего пару раз. Приличным людям неприлично водить к себе в гости других приличных людей, особенно дам.

— Опишете мне его дом?

Маргарита сощурилась и слегка подалась вперед.

— Вы что-то затеяли?

— Просто всегда было интересно, как живут статские советники.

— Знаете, я достаточно времени провела рядом с кузнечиком, чтобы научиться распознавать, когда мне нагло врут прямо в лицо.

— Я не планирую нарушать общечеловеческую мораль. Этот ответ вас устроит?

— То есть будете делать что-то противозаконное, но по-рыцарски? — уточнила она.

— Примерно.

Она сделала еще глоток портвейна и вдруг рассмеялась.

— Тогда слушайте внимательно.

Глава 18. День Х

В одиннадцать утра я стоял у магазина сигар на Малой Дмитровке. Солнце отражалось в блестящих ботинках господ и начищенных до блеска экипажах. Я смотрел на свое полупрозрачное отражение в витрине. За моей спиной возвышался дом Кузнецова — пять этажей с темно-зелеными ставнями и белой лепниной. Парадные двери стояли закрытыми. Дворник подмел за забором и скрылся за углом. На проезжающем мимо черном автомобиле сверкнуло солнце. А больше ничего особо не происходило.

В широкополой шляпе, которую я надел для маскировки, было жарко, и я то и дело проводил рукой по влажному лбу, убирая волосы. Мое отражение напоминало экстравагантную шахматную фигуру — черное длинное тело и пимпа наверху. Я представил, как кто-то поднимает такого вот меня, только в десятки раз больше, за шляпу, проносит над улицей и сбивает верхние этажи дома Кузнецова, как кеглей. В полуразрушенном здании, напоминающем теперь домик для кукол без крыши, стоит маленький СС в семейниках и грозит небу крохотным кулаком. А потом его накрывает днищем гигантской шахматной фигуры…

Ворота распахнулись. Кучер вывел лошадь, запряженную в карету — их отражения двоились и подрагивали в окне витрины. Распадаясь на призрачные тени, экипаж встал перед дубовыми дверьми. Через несколько минут те раскрылись, под каретой показались ноги Кузнецова — они протопали к ней и исчезли одна за другой. Кучер натянул поводья и тронул. Лошадь застучала по брусчатке.

Когда карета завернула за угол, я с облегчением стащил с головы шляпу, вытер пот тыльной стороной ладони, повернулся к дому и стал ждать. Походил туда-сюда, еще раз взглянул на витрину сигар. На втором этаже стали захлопываться ставни — это лакей исполнял пожелания хозяина, которому, по словам Митьки, не нравилась дневная жара. А точнее, по словам мальчишки, таскающего во двор дрова, у которого Митька это выведал.

Вскоре ворота открылись, оттуда вышел паренек в куртке, как у лакея, но попроще, а за ним — женщина в сером платье с пустой корзиной. Еще минуты через четыре показался усатый мужик в фартуке, а за ним двор покинул и дворник.

Я сунул шляпу в мешок, перебежал дорогу и нырнул в переулок, огибающий дом сзади. Там я перемахнул через забор и вышел прямо к хозяйственному входу в дом. Дверь была закрыта. Я накинул мешок на плечо и стал околачиваться поблизости, шагая от поленницы у левой стены к навесу над колодцем у правой, и обратно. К счастью, здесь был не только я — во дворе время от времени сновали разносчики, водовозы, и у меня был кое-какой запас времени, пока меня не заметили. К тому же, дворник, который наверняка знал тут всех в лицо, ушел подметать в соседнем дворе.

Наконец дверь открылась и из полутемного коридора на улицу вышла кухарка с ведром помоев. Придерживая его одновременно мягкими, раскрасневшимися руками и гигантским животом, она потащила его за сарай в противоположном конце двора. Я сбросил мешок в кучу ведер и нырнул в дом.

Внутри был короткий коридор с неожиданно низким потолком. Поворот, второй — и вот я уже у лестницы в подвал. Из-за двери справа слышались девичьи голоса, наверное, горничные. Дверь слева вела в жилые комнаты — я толкнул ее и исчез из коридора.

Внутри я не мог поверить сам себе — залез прямо в логово Кузнецова. Здесь все выглядело немного не так, как снаружи. Если фасад скорее говорил о порядке чиновничьей жизни, то внутри все было обставлено со вкусом, в духе английского клуба. Высоченные потолки, темная и тяжелая мебель, стены обиты дубовыми панелями… Окна закрывали тяжелые портьеры. На картинах были сплошь размашистые исторические баталии и сцены охоты. Не секунду я задумался, часто ли приезжала сюда жена Кузнецова или дом — исключительно его место? Часто ли в нем вообще были гости? Кто сюда ходил?

Я поднялся по лестнице и, стараясь ступать тише, двинулся вглубь длинного коридора. Третья дверь справа, третья дверь… Я взялся за ручку и толкнул ее от себя.

За дверью была спальня — тоже темная и из-за мебели, и из-за закрытых ставень. Я подошел к столу, где лежали какие-то бумаги и часики на цепочке, и выдвинул верхний ящик. Маргарита не обманула — ключ лежал рядом с пресс-папье с замысловатой гравировкой. Я на всякий случай проверил листы — ничего интересного. Вытащил ключик, повертел в руках и пошел к соседней от спальни двери.

В дальнем конце дома раздались шаги. Уже с ключом в замке я замер и прислушался — шаг были легкий, чьи-то быстрые ножки протопали из комнаты в комнату, и звук исчез. Я хрустнул замком и тихо приотворил дверь. Звуки в глубине дома раздались снова, но уже чуть тише. Хлопнула дверь, звук снова замолк, а я вошел в кабинет.

Как и везде на втором этаже, здесь стояла тень. У окон был большой стол, рядом с камином — два кресла, поодаль — открытого типа шкаф. На столе в рамке стоял портрет молодого Кузнецова — выкатывая грудь вперед, Петя смотрел перед собой, заложив одну ладонь за мундир и сильно поджав губы.

Я начал со шкафчиков стола — открывал их по очереди и быстро перебирал бумаги, чтобы тут же закрыть. Внутри были ровненькими стопочками разложены какие-то списки, квитанции и договора. На полках в шкафу стояли книги и папки, подписанные вручную. Я быстро вытаскивал их наугад, проверял, что внутри, пролистывал страницы книг, тряс их в поисках хоть какой-нибудь подсказки. Но у педантичного Кузнецова все совпадало со всем — если на папке было написано «реестр», внутри был только реестр.

Я оглядел комнату, приподнял картинную раму — тоже ничего. Да где же ты их прячешь…

В глубине дома снова хлопнула дверь, послышались шаги, но не такие, как в первый раз, — шли тяжелее и увереннее. Звук медленно приближался, и я сообразил, что хозяин шагов движется прямо сюда, в кабинет.

Твою за ногу!!

Я бросился к двери, но не успел выйти — шаги раздавались уже на лестнице. Если поднимется в коридор, то точно меня заметит. Я огляделся. Из вариантов — только ширма у двери, обтянутая кожей, ну какой бурлеск! Я нырнул за нее, чуть не задел металлический таз для умывания и замер, стараясь дышать потише.

В комнату вошли. Из-за ширмы не было видно ни черта, но судя по тяжелым выдохам и бесшумным движениям, это был не Кузнецов. Может быть лакей?

Стараясь уже вообще не дышать, я приподнял голову и выглянул из-за ширмы. Невысокий плотный человек стоял спиной и удивленно оглядывал открытую дверь кабинета. Потом покачал головой и стащил с себя пальто. Он сложил его пополам, осторожно подкладывая сгиб руки, и повесил на спинку кресла. Сел за стол, поправил очочки в золотой оправе и раскрыл портфель.

Перемычки ширмы слегка загораживали мне обзор — человек получался словно за деревянной решеткой. Лицо у него было под стать — напряженное, серьезное, с мелкими усиками под носом, словно они начали расти, но в какой-то момент передумали. Он разложил на столе бумаги, пристально на них посмотрел, переложил. Еще раз переложил. Собрал ровными стопочками, снял один из листов, достал перо из чернильницы и принялся что-то записывать, всем телом наклоняясь к столу.

Судя по всему, это был секретарь Кузнецова. А может, какой-нибудь бухгалтер. Но почему, когда самого кузнечика нет? Митька говорил, что вторник — неприемный день. А еще упоминал какого-то мужика, который уходил через двор… Видимо, это он?

Я еще раз взглянул на секретаря. Тот сидел, склонившись уже совсем низко к столешнице — его спина сложилась в выразительный знак вопроса, а лысина на темечке словно с вызовом смотрела в комнату. Вдруг он резко выпрямился и взглянул в мою сторону — я еле успел согнуться и спрятаться за ширму.

Послышался звон пера, которое, судя по всему, вогнали в чернильницу. Потом скрип отодвигаемого стула. А через секунду звуки исчезли — осталось только тяжелое дыхание секретаря. Хорошо, если он сейчас подойдет и заглянет за ширму — что буду говорить? В голове клубился туман, я судорожно соображал. За ширмой раздались шаги. Представлюсь новым помощником? Да, Кузнецов послал меня следить за работой других сотрудников. Сами знаете, какой у него нрав. Такая служба…

Шаги стали громче, а потом чуть тише — секретарь пошел в противоположную сторону комнаты. Фух.

Послышался отчетливый хруст коленей. Я выглянул из-за ширмы, на этот раз пониже и сбоку. Мужик сидел на корточках и возился у каминной решетки сбоку от камина. Раздался легкий щелчок, секретарь приоткрыл решетку. В неглубокой выемке стояли, облокотившись о стену, несколько папок. Он вытащил первую, прикрыл тайник и вернулся к столу, где снова стал маньячно перекладывать бумаги, на этот раз — уже из папки. Взялся за перо, заскрипел по листу…

А я все не мог оторвать глаз от выемки в стене. Папки были обтянуты темной кожей, в духе этой проклятой ширмы, и я мог бы поклясться чем угодно, что в них было именно то, что я и искал. Я гипнотизировал тайник глазами, словно все его содержимое могло взлететь, без единого звука пролевитировать по комнате и попасть прямо мне в руки. Но папки стояли, облокоченные о стену, и, конечно, не двигались.

Следующий час прошел мучительно. Я стоял, опасаясь тоже хрустнуть коленями, если присяду. Тело деревенело, я умирал от скуки и напряжения, вдоль и поперек изучил секретаря, практически посчитал волосы возле его лысины. Мужик упорно сидел за столом, зарывшись в бумаги, и отрывался от них, только чтобы потянуть затекшую шею. Я не понимал, как выпутаться из этой идиотической ситуации — наверняка в квартиру уже вернулись все домашние, а скоро вернется и сам Кузнецов. Не планирует же секретарь дожидаться его в самом деле?

Я еще раз взглянул на лысину. Она слегка дергалась в такт руке, то опускающей перо на бумагу, то ненадолго зависающей над листком. Когда голова опустилась еще ниже, совсем вплотную к столешнице, я вышел из-за ширмы, скользнул одним бесшумным шагом к двери и тут же намеренно громко топнул, стоя в проходе.

Секретарь вздрогнул и поднял на меня глаза. Через секунду он спохватился, что чернила могут капнуть на бумагу, и отвел перо. Снова посмотрел на меня, уже в каком-то ужасе.

— Добрый день, — поздоровался я.

— Д-добрый, — ответил секретарь, — н-не слышал, как вы вошли.

— Да, мне часто говорят, что я крадусь, как кот, — улыбнулся я. — Артемий Иванович.

Я коротко поклонился. Секретарь тоже.

— А-антон Никифорович Г-гонаев.

— Не волнуйтесь, Антон Никифорович, в мои планы не входит отрывать вас от работы, пишите-пишите, — как ни в чем не бывало сказал я и пошел в сторону кресел.

— П-прошу прощения, вы с в-визитом к Петру Яковлевичу? Он п-пока на службе…

Секретарь так и сидел, замерев с пером над столешницей.

— Я по одному небольшому делу, меня прислал Сергей Сергеевич Голицын, — сказал я. — По поручению, в связи с некоторыми обстоятельствами.

Антон Никифорович посмотрел на меня как-то иначе, поставил наконец перо в чернильницу. Упоминать Голицына было, конечно, рискованно, но вроде сработало.

— А вы? — я сел в кресло и положил руки на обтянутые кожей подлокотники.

— П-петр Яковлевич в курсе моего визита, — отрапортовал секретарь. — Я по… одному тоже делу. П-простите, а как вы планировали войти в кабинет? Т-т-тут обычно зак-крыто…

Я машинально сунул руку в карман — проверить, на месте ли ключ.

— Петр Яковлевич предупредил, что сегодня кабинет будет открыт, — сообразил я. — Как раз для визита. Видите ли, мы с ним разминулись в расписании, было значительно удобнее приехать первым. Как и вам, стало быть?

Секретарь забегал по мне глазами.

— Н-нет, ш-ш-штатная.

— Ах, конечно, конечно, не буду вас отвлекать, — я кивнул на бумаги.

Антон Никифорович посмотрел на листы на столе, на чернильницу, а потом резко вскинул голову и метнул взгляд на открытую решетку у камина. Я сделал вид, что ничего не заметил, — не хватало еще, чтобы он ее закрыл…

Антон Никифорович сглотнул, взялся за перо, потянул его наверх… и снова вогнал обратно в чернильницу.

— Наверное, я вам все-таки мешаю? — затараторил я. — Вы знаете, я могу подождать в гостиной, чтобы…

— Н-нет, ч-что вы, — Антон Никифорович схватился за перо, — в-все в п-порядке.

В этот момент звучно хлопнула входная дверь. Это был сильный хлопок — кто-то явно открывал ее без лакея и был не в самом хорошем настроении.

Мы с Антоном переглянулись.

— Д-должно быть, П-петр Й-й-йяковлевич, — побледнел он.

Снизу зашумели, глухо раздались голоса. Я поднялся с кресла.

— Пойду взгляну…

Я быстро пошел к двери, встал в проеме и прислушался. Говорили несколько человек — две женщины, а еще басили один или двое мужчин. Послышались шаги, голоса стали громче — кажется, все шли в сторону лестницы. Я уже всем телом вытянулся из дверного проема, прислушался… И явно различил голос Кузнецова.

Я сразу же рванул по коридору. Снизу уже поднимались по лестнице, я отчетливо слышал, как Кузнецов раздраженно кому-то отвечает, что так не пойдет, речи и нет о приличиях… Я прильнул к первой попавшейся двери и дернул за ручку — закрыто. Кузнецов топал по лестнице, я метнулся к концу коридора, пролетел в распахнутые двери какой-то комнаты. В ней было пусто — только гигантский стол по центру с букетом в помпезной вазе. Я встал за приоткрытую дверцу и прижался к стене.

Неужели прошло столько времени? Да быть не может… Неужели он вернулся раньше?! Именно сегодня?!! Я внутренне проклял себя, ругнул Митьку, вспомнил о Маргарите…

Кузнецов с делегацией голосов остановился посередине лестницы. Лакей что-то втолковывал ему, было плохо слышно.

— Нельзя отложить это на потом? — забасил Кузнецов.

Голос что-то прошуршал в ответ, и все пошли вниз. Шаги стали тише, голос Кузнецова слился с шумом остальных людей.

Я прислонился головой к стене и выдохнул. Надо срочно выбираться отсюда.

Я вышел из-за дверцы, развернулся, помчался на выход. Но не успел я сделать и нескольких шагов, как налетел на Маргариту Петровну.

— Да ну… — шепотом удивился я.

— Вы все еще здесь? — зашипела Марго.

Мы смотрели друг на друга, как два удивленных животных. Поднятый воротник пальто придавал Маргарите драматичности.

— Что вы тут делаете? Разве вы не в опале?

— Это вы скоро будете в опале!

Маргарита схватила меня за рукав и потащила к лестнице.

— Не-не-не, — вырвался я, — плохая идея.

— У вас есть пара минут, они ушли улаживать в кухню.

— Почему вы пришли с Кузнецовым? Это подстава? — прямо спросил я.

Маргарита фыркнула и метнула на меня возмущенный взгляд.

— Вы ничего не понимаете ни в женщинах, ни в, как вы выражаетесь, подставах.

Я пытливо взглянул на нее, она выглядела так, словно сейчас мне врежет. Ну, дал маху, все на стрессе…

— Я знаю, где Кузнецов прячет бумаги, — сказал я.

Маргарита вскинула брови.

— Как вам удалось?

— Помощник его пришел с ними работать, нам очень повезло, если он все еще не закрыл тайник.

— Святой Александр Блок, тайник?! Вот гаденыш…

— Кому-то из нас нужно срочно вернуться туда и выйти из этого дома с папкой.

Маргарита замотала головой.

— Я к этим бумагам не прикоснусь, извольте.

— Тогда прикройте меня.

Я развернулся, чтобы пойти в кабинет, но Маргарита снова схватила меня за рукав. Да что ты будешь делать!

— Подождите, — зашипела она, — как вы в него полезете, если там помощник?

— Соображу что-нибудь, пустите рукав.

Маргарита вцепилась еще сильнее.

— Какое безрассудство, и этому человеку я доверила свою репутацию! — Марго зло отпустила рукав. — Ждите здесь!

Она поправила пальто.

— Петр, дорогой!!

Маргарита быстро пошла вниз по лестнице, стуча каблучками.

— Петр!!

Я проводил ее взглядом и тут же сорвался с места. Плевать, просто как-нибудь возьму папку, отвлеку секретаря и — в окно. Второй этаж, как-нибудь по трубе…

Когда я вошел в кабинет, Антон Никифорович снова вздрогнул. С такими нервами — и работать у Кузнецова. Или это связанные вещи…

— Ну что, как работка? — весело сказал я.

Антон посмотрел на меня, как на умалишенного. Выглядел я, должно быть, взъерошенно.

— Все-таки не Петр Яковлевич, показалось!

Я невольно скосил взгляд на решетку.

— Ч-что же, д-для него еще р-рановато, — Антон Никифорович тоже посмотрел в сторону камина.

Я подошел к шкафу и с очень внимательным видом посмотрел на книги.

— Да-а, хорошая библиотека, — протянул я. — А не хотите ли на перекур? Вы курите?

Я повернулся к Антону.

— Н-нет, к-к сожалению, н-не курю.

Да уж, действительно к сожалению.

Секретарь вдруг встал из-за стола, но тут же облокотился руками о столешницу и прикрыл глаза.

— Резко встали? — я подошел поближе. — Бывает-бывает. Вам бы воды, а лучше на свежий воздух.

Я еще приблизился, поглядывая на дверь.

— Петр Яковлевич, насколько я знаю, не любит, когда днем открывают ставни. Давайте, может, быть пройдемся? Я помогу…

Антон поднял на меня глаза, замотал головой.

— В-все в порядке, с-спасибо, я т-только вспомнил…

Он двинулся в сторону камина. Я быстро обогнул стол и встал перед секретарем с другой стороны.

— Вы очень бледны, уверяю вас, нужно срочно выйти на воздух. Я однажды видел такое у своего дяди…

Секретарь, как-то сгорбившись, пытался меня обойти, но выглядело так, словно сейчас протаранит меня лысиной.

— Извин-ните, мне…

—... дядя умер в тот год…

— …могу я…

— Послушайте!

— Антон Никифорович, — раздался голос Маргариты.

Мы обернулись. Она стояла в дверях и часто дышала, словно только что пробежала марафон.

— М-маргарита П-петровна? — Антон совсем уж потерялся.

— Добрый день, Маргарита Петровна, — поклонился я, — ну хотя бы вы ему скажите. Человеку срочно нужно на воздух, вы только взгляните, как он бледен.

Маргарита выпучила на меня глаза.

— Да, пожалуй…

Она быстрым шагом подошла к нам.

— Да-а, Антон Никифорович, нельзя же так себя запускать, — она покачала головой, — а ну-ка.

Она коснулась его плеча и развернула секретаря в сторону окна.

— Нужно приоткрыть окно, идите сюда…

— Но Петр Яковлевич… — забубнил секретарь.

— Ничего-ничего, у нас чрезвычайное положение.

Марго подтолкнула перепуганного Антона к окну, он взялся за ставни. Я мгновенно прыгнул к камину, приоткрыл решетку, вытащил первую попавшуюся папку и сунул под пальто.

— Вот так, гораздо лучше, правда? — ворковала Маргарита над секретарем, не отрывая от меня взгляда.

Антон Никифорович кивал, открывая окна, комнату залило светом. Марго кивнула мне на дверь и за спиной секретаря подняла вверх указательный палец, что, видимо, означало одну минуту.

Прижимая папку к себе, я сорвался с места.

Глава 19. Папка

— И Кузнецов вернулся домой? Просто не может быть!

Соня смотрела на меня, как голодный человек, перед которым резали тирамису.

— Маргарита наплела ему что-то про кухню и служанок, — ответил я, — он остался там выяснять отношения.

— Бедные служанки…

Мы с Соней сидели в моей комнате у Волхитина, на подоконнике. Соня присела полубоком, и солнце подсвечивало ее распущенные волосы.

— Не думаю, что они пострадали больше обычного. Ну, а я опять через черный ход…

— Тебя никто не видел?

Я вскинул ладонь, словно отмахиваясь от мухи.

— Дорогая, вы забыли, с кем имеете дело?

Соня вздернула подбородок и подняла одну бровь.

— С Шерлоком, агентом британской разведки, — продолжил я.

— А я-то думала, вы на службе у его величества.

— Двойной агент. Что только подчеркивает мой безупречный профессионализм.

Сегодня Соня смотрела на меня с восторгом. Вскидывала руки, много смеялась и, скажу честно, ради такого я был готов залезть хоть к Гитлеру.

— Только представь лицо Кузнецова, — сказал я и спрыгнул с подоконника, — когда он понял, что случилось.

Я выкатил вперед живот и стал расхаживать по комнате, изображая гневного кузнечика.

— Хо-хо-хо!

Получался, правда, скорее злобный Санта-Клаус…

— Я и не думал, — пародировал я Кузнецова, — что кто-то может у меня красть! Это же я — главный коррупционер в сией империи! Хо-хо-хо!

Соня расхохоталась, хотя и слегка нахмурилась на слове «коррупционер». Но пантомима была сильнее нездешнего вокабуляра.

— Аркадий, умоляю вас, не дразните меня, — сказала она почти сквозь слезы. — Я немедленно умру, если наконец не увижу содержимое этой папки собственными глазами.

Я остановился посреди комнаты, взявшись за живот, и еще сильнее выгнул спину, чтобы торчало пузо.

— А хорошо ли ты себя вела, девочка?

Соня продолжила смеяться, но уже как-то неувереннее. Согласен, отсылка непонятная, да и пассаж не самый удачный… Я выпрямился.

— Хорошо, — сказал я своим обычным голосом, — давайте приступим.

Я взял со стола папку. Что в ней было, не знал даже я сам — хотел открыть ее вместе с Соней, все-таки расследование было ее. Да и сама папка получалась отчасти моим подарком ей… Так что я тянул с сюрпризом, как мог, чтобы сполна насладиться моментом вместе.

Я положил папку на обе ладони, как драгоценный трофей, и поднес к Соне. Казалось, она вот-вот задрожит от нетерпения. Я наклонил голову и присогнул ногу, имитируя торжественную передачу, и протянул руки вперед. Соня аккуратно взяла папку обеими руками, положила на колени и провела ладонью по кожаной обложке.

Папка вообще-то была не совсем папкой, а скорее чехлом или даже плоской коробочкой. По углам была обивка из металла, а внутри — хитрый крепеж, который тихо щелкнул, когда Соня открыла папку. Хотя мне самому было интересно, какие там у Кузнецова документы, я смотрел только на сонино лицо, старался уловить каждую эмоцию, словно в замедленной съемке. В конце концов, рассмотреть бумажки я еще успею…

Соня вдруг выпучила глаза, ахнула и резко захлопнула папку.

— Что такое?

— Там...

Она все еще сидела с округленными глазами. Ее рот приоткрылся, а руки осторожно протянули мне папку, словно та была радиоактивной.

Я щелкнул крепежом.

— Я даже… — Соня растерянно смотрела на меня.

А я на содержимое папки.

Опа!

Не того я ожидал, не того…

Передо мной на темной внутренней панели «чехла» лежала фотография. Она была цвета сепии и слегка размытой, словно у фотографа дрожали руки, но сюжет в кадре вполне читался. На бархатной тахте полуразвалился мужчина во цвете лет, с солидной бородой, суровым взглядом… и в женском корсете поверх мохнатой груди. Голые ноги он кокетливо закинул одну поверх другой.

Надо сказать, я тоже выпучил глаза от удивления.

Под этим снимком оказался другой, поприличнее. На нем был еще один мужик, но уже с седой головой, усами и морщинистым лицом с впалыми скулами. Он держал за грудь какую-то упитанную хохотушку в пеньюаре, корсете и чулочках… Судя по мизансцене и интерьерам, дело происходило в борделе.

Я стал быстро перебирать фотографии. Их было не меньше двадцати, одна другой краше. Мужики позировали в каких-то помпезных гостиных, с женщинами и девочками, с мужчинами и мальчиками, в экстравагантной одежде и без нее. Я надеялся и одновременно страшился увидеть фотографии самого Кузнецова, но их там не было.

Я захлопнул папку и взглянул на Соню.

— Такс…

Я облокотился о подоконник, спиной к окну, и положил папку рядом. Соня встрепенулась. Первый шок уже прошел, но на снимки она поглядывала с опаской, словно те могли ее укусить.

— Чернов, это какая-то шутка?

— Боюсь, что нет, — ответил я и зачем-то еще раз заглянул в папку.

Фотографии были на месте.

— Думаю, тут два варианта, — продолжил я. — Либо это друзья Кузнецова, которые здорово провели время на чьем-нибудь мальчишнике… В смысле, на какой-нибудь гусарской гулянке. Либо мы имеем дело с компрометирующими материалами.

Соня медленно кивнула.

— Склоняюсь ко второй версии, — неуверенно сказала она.

— Я тоже. Осталось понять, как бы нам это проверить.

— Нужно опознать этих… господ, — Соня окончательно пришла в себя. — Если сможем описать социальный круг, поймем, друзья это или враги.

— Умно, — кивнул я, — только я там никого не знаю.

Я повернулся к Соне. Она поняла, что я имею в виду, и тут же вспыхнула.

— Ну уж нет! — замотала головой она.

— Соня, ты журналист-расследователь. Если кто-то и сможет распознать все эти лица, то это ты.

Соня метнула взгляд на папку, зажмурилась и издала мучительный стон.

— Хорошо, — сказала она после паузы и открыла глаза, — но я не хочу видеть всего изображения.

Я заржал. Как она себе это представляет?

Соня строго на меня взглянула, и я перестал смеяться. Ладно, ладно…

Как она себе это представляет, я узнал в следующую же минуту. Довольно комично — я доставал фотографию из папки, прикрывал основной срам рукой, а Соня изучающе смотрела на лицо, после чего выдавала имя или должность, а чаще — и то, и другое.

Меня так веселило ее смущение, что я периодически раздвигал на секунду пальцы, чтобы Соня увидела какую-нибудь непотребную деталь фото. Соня сначала махала руками и отворачивалась, пока я смеялся, потом злилась, а в конце не выдержала — закатила глаза, цокнула, выхватила фото из моих рук и серьезно на него взглянула.

— Так закалялась сталь, — восторженно прокомментировал я.

Выяснилось, что в папке за камином у Кузнецова хранился компромат на одних из самых влиятельных лиц Москвы — не хватало только Николая Второго. На одной из фотографий обнаружился даже относительно близкий родственник князя Голицына.

Соня опознала примерно треть моделей. Одним из тех, кого она не рассекретила, был тучный мужчина, который снимался в одних чулочках на кровати с тремя пышногрудыми дамами. Судя по служебной форме, лежащей поодаль у кровати, он был высокопоставленным полицейским. В кадр попал кусочек окна, в котором Соня, как ищейка, углядела какое-то недавно отремонтированное здание. Фотография была свежей.

— Наверное, Кузнецов обзавелся контактиком в полиции уже после освобождения Маяковского, — предположил я.

Это объясняло, почему к Есенину теперь не пускают даже адвоката.

— Как же он добыл эти фотографии? — сказала Соня то ли мне, то ли самой себе.

Моя рабочая гипотеза была в том, что Кузнецов платил, был в сговоре или угрожал хозяйке влиятельного борделя или некоего сервиса по доставке… всего чего угодно. В своем роде гениальная идея для этого времени.

— Соня, ты понимаешь, что у нас в руках? — счастливо спросил я.

— Позор империи?

— Клад. Мы с тобой сейчас самые влиятельные люди в этом городе.

Соня посмотрела в окно.

— За такую информацию могут и убить, — задумчиво сказала она.

— Да, — ответил я, — поэтому нам нужно действовать быстро.

Я тоже посмотрел за окно. Там на ветру покачивались зеленые ветви яблонь.

— Мы не будем шантажировать этих людей, — серьезно сказала Соня.

— Еще как можем, это на благо общества.

Соня перевела взгляд на меня. Мой ответ ей явно не нравился.

— Аркадий, это бесчестно.

Святая наивность…

— Соня, ты только подумай, сколько они всего уже сделали, чтобы эти фотографии никто не увидел.

— Не исключено, — Соня спрыгнула с подоконника. — Но мы не имеем права использовать снимки против них. Это неприлично.

Она заходила по комнате. Я скрестил руки и улыбнулся.

— Я считаю, мы обязаны их использовать, — сказал я. — Это наш гражданский долг.

Соня остановилась напротив меня.

— Нет, это недостойно.

— Иногда можно сделать маленькую пакость, чтобы принести большую пользу.

— Но ведь так и становятся Кузнецовыми!

Не совсем так, конечно…

— Хорошо, — согласился я. — Допустим, мы не будем использовать фото против этих идиотов. Что ты предлагаешь? Не быть же идиотами самим?

Соня улыбнулась одним кончиком губы. Обожаю, когда она так делает.

— А мы и не будем, — сказала она.

Выяснилось, что Соня уже успела придумать целый план, который помог бы ее журналистской работе. Прямо сейчас фотографии стоили прилично, потому что их можно было обменять на очень дорогие вещи. Соня предлагала буквально использовать их как валюту — то есть, купив кое-какие услуги, отдать их тем, кто нам их предоставил. Проще говоря, она хотела добыть источники для статьи и поскорее избавиться от фотографий.

Мы сошлись на том, что опросим несколько людей из тех, кого Соня узнала на снимках, и освободим их от проклятого шантажа. А остальные фотографии пока уберем подальше от глаз общественности. Компромисс был идеальным — власть оставалась у нас, Соня получала потенциально революционную статью, а Кузнецов в перспективе должен был поплатиться за свои грехи. Единственное… Я не смог удержаться — прежде, чем мы спрятали папку, незаметно вытащил из нее пару снимков.

Через два дня мы с Соней, согласно намеченному плану, стояли перед трехметровыми дверьми с замысловатым барельефом. Под ногами был начищенный паркет, пахло деревом, табаком и затхлыми шкафами. По ту сторону был Андрей Федорович Лиховицкий — дворянин, видный субъект общественной жизни, потомственный промышленник, примерный семьянин и любитель танцевать в эротическом костюме под Посейдона в дамских чулках.

Лакей в светлых перчатках взялся за ручку, потянул ее вниз и пропустил нас в кабинет, где в глаза сразу же бросилось широченное окно с видом на Лубянку. Все остальное тоже было гигантским — стол из темно-бордового дерева, шкафы с книгами, хрустальная люстра по центру и картины в тяжелых рамах по всем стенам от пола до потолка. Маленьким был только человек, сидевший за столом спиной к окну. Он сложил детского размера ладони одна на другую и смотрел на нас спокойными голубыми глазами. Чем-то он напоминал мальчишку, которого отец привел на рабочее место и сказал сидеть, ждать и ничего не трогать, пока он не вернется. Только мальчишке было прилично за пятьдесят.

Мы с Соней сели на жестковатые стулья. Разговор мгновенно проскочил станции «приветствие» и «разогрев с обсуждением погоды и последних экономических новостей». Перешли к работе. У Лиховицкого был неожиданно высокий голос.

— Знаете ли, я человек практический. Если вижу выгодные условия — долго не размышляю, — улыбался Лиховицкий. Его подбородок сложился, как гармошка, — Впрочем, некоторые поступки диктуются исключительно сердцем…

Он многозначительно взглянул на Соню — уже не в первый раз. Причем делал это так, словно меня вообще не существовало.

— Не скрою, мне было крайне любопытно, кто же войдет в эту дверь, — продолжил он. — Не сочтите за нарушение приличий, но я никак не ожидал увидеть столь юных людей. Рабочая атмосфэра в моей отрасли обычно предполагает встречи исключительно с седовласыми старцами.

Андрей Федорович снова плотоядно взглянул на Соню.

— Вам бы в море, — прокомментировал я. — Знаете, там полным-полно молодых.

— Вы как-то связаны с мореплаванием? — едва заметно нахмурился Посейдон.

— Нет, — ответил я.

Соня пнула меня ногой под столом. Она была добрым полицейским. Я ей улыбнулся.

— Ваши наблюдения верны, — тепло сказала Соня Лиховицкому, — мы действительно не имеем никакого отношения к промышленности. Но прежде, чем вы откажетесь от разговора с нами, позвольте объясниться. Нам пришлось прибегнуть ко лжи, потому что иначе мы вряд ли оказались бы у вас в кабинете.

Соня стала аккуратно рассказать о расследовании, а я наблюдал за Посейдоном. Его глаза расширились, а лицо медленно вытягивалось, словно кто-то тянул его подбородок и брови в разные стороны за невидимые нити.

— Послушайте, свет мой, — прервал он Соню, — я понимаю всю трудность журналистской работы и не хотел бы дополнительно ее осложнять. Но вы, видно, пошли по ложному следу. С Петром Яковлевичем я связан опосредованно — мы едва знакомы. О его деятельности я ничего не знаю. Даже и не знаю, чем мог бы вам помочь…

— Видите ли, свет наш, — вздохнул я, — мы располагаем совершенно другой информацией.

Лиховицкий аж дернулся от возмущения, когда я вернул ему его же фразу.

— Извольте объясниться!

Я какое-то время наслаждался видом — Посейдон напоминал сейчас не то раздосадованную, не то разгневанную старушку, которая обычно сплетничает у подъезда, а тут вдруг сама стала объектом для обсуждения.

— Аркадий, извольте объясниться, — с напором сказала Соня.

Хорошо, дорогая. Я еще раз смерил взглядом Лиховицкого, достал конверт из внутреннего кармана пальто и положил на стол.

— Честно скажу, что ваша внешность мне не очень-то симпатична, но на фотографиях вы получаетесь отлично.

Я постучал пальцем по конверту.

Лиховицкий растерянно перевел взгляд с конверта на меня, а потом на Соню.

— Дело в том, — заботливым голосом сказала она, — что мы располагаем сведениями, которые доказывают вашу прямую связь с Петром Кузнецовым.

Лиховицкий сглотнул и потянул руку к конверту.

— Не-не-не, — отдернул я его, — не так быстро.

Он на секунду замер с вытянутой рукой, а потом послушно убрал ладонь под столешницу. Я приоткрыл конверт и показал уголок фотографии, где как раз было видно волосатую ногу в кружевном белом чулке. Лицо Посейдона побледнело и тут же залилось краской.

— Вы не подумайте, лично я вас не осуждаю, — я положил конверт обратно на стол. — Как, думаю, и Софья Адреевна. Каждый имеет право на свободное самовыражение.

Блин, хотел же без сарказма… Правду ведь говорю!

— Вы пришли, чтобы шантажировать меня, — вроде бы хотел спросить Лиховицкий, но произнес с утвердительной интонацией.

— Вовсе нет, — сказал я, — мы здесь, чтобы оказать вам услугу.

Лиховицкий вжал голову в плечи.

— Все, что нам нужно, — раскрыла мою мысль Соня, — это ваш комментарий для статьи о Петре Кузнецове. Вы расскажете нам о том, что знаете о его махинациях, а мы вернем вам фотографии.

Посейдон с мольбой взглянул на Соню.

— У нас есть всего пара условий, — подхватил я, — вы лично подписываетесь под комментарием...

Соня кивнула.

— …и рассказываете нам, как Кузнецову удалось сделать такой снимок.

Соня удивленно на меня взглянула, улыбнулась и еще раз кивнула — уже с большим энтузиазмом.

Лиховицкий схватился за столешницу, будто он резко встал, и его качнуло. А потом как дернется вперед!

Он почти дотянулся до конверта, когда я дернул бумагу на себя.

— Что вы творите? — возмущенно спросил я. — Как это, по-вашему, должно было сработать?

Посейдон с видом пуделя, который нассал на ковер, заерзал на стуле, как-то в секунду изобразил отчаяние на лице и взялся за голову.

— Если эти фотографии увидит кто-либо из моих торговых компаньонов, — он покачал головой, — моя жена, мои дети, в конце концов…

Он вдруг вскочил и стал ходить туда-сюда перед столом. Мы с Соней завертели головой, провожая его взглядом.

— Вы не представляете!! — метался он. — Вы просто не можете себе вообразить, как я устал! Я до крайности измучен…

— Послушайте, Андрей Федорович… — начала Соня.

— Как?! — взвыл Лиховицкий, — Откуда вы добыли эти копии?!

Он оперся руками о стол и зло взглянул на нас.

— Это оригиналы, — спокойно сказала Соня.

— И вы можете забрать их себе прямо сейчас, — добавил я, — только сядьте на место, ради бога.

Посейдон снова взялся за голову.

— Я не могу, вы не понимаете… Какие показания? Он меня уничтожит!

Он заходил вдоль стола. Его щуплая фигура выделялась на фоне огромного окна.

— Я так устал, я так смертельно устал!! Я всего-то снимал стресс…— забормотал он сам себе. — А кто не грешен, скажите мне?

Кажется, у Лиховицкого начиналась истерика. Он отвернулся к окну.

— Мы не просим вас очернять имя Кузнецова. От вас требуется лишь рассказать, что вам известно и его делах, — увещевала Соня. — К тому же, все, чем он мог давить на вас, прямо сейчас лежит в этом конверте.

Лиховицкий не оборачивался. Его спина мелко тряслась от напряжения.

— Откуда… Откуда мне знать, что вы не обманете?

Посейдон повернулся. Его нижняя губа была выпячена вперед, как у ребенка.

— Спросите Кузнецова, не терял ли он недавно фотографий… — предложила Соня.

Это было опрометчиво… Лиховицкий снова схватился за голову и завыл — буквально, почти как волчонок…

— И он скажет мне? Я не хочу иметь с ним никаких, больше никаких дел! Хватит, я так устал…

— А какие дела вы с ним имели? — уточнила Соня.

Лиховицкий взглянул на нее отчаянно. Казалось, он вот-вот упадет на пол и забьется в припадке.

Я не выдержал. Встал со стула, обошел стол, взял Лиховицкого за плечи и слегка тряхнул.

— Андрей, — посмотрел я ему в глаза, — вы думаете, что вы такой особенный? Что вы главный грешник в этой империи, что весь гнев Кузнецова упадет на вас, стоит вам раскрыть рот?

Лиховицкий глядел испуганно.

— Черта с два, — я еще раз тряхнул его за плечи, — таких, как вы, у нас десятки. В чулках, без чулок, в костюме Перуна… Кому какая разница? Главное, что вы будете в хорошей компании. А после того, как выйдет это расследование с подписями самых влиятельных лиц Москвы, никакой власти у Кузнецова не останется.

До Лиховицкого начинало доходить…

— Вы ведь понимаете, что я вам говорю?

Он неуверенно кивнул.

— Вот и отлично, тогда присаживайтесь.

Я направил его к столу и с силой усадил на стул. Соня подвинула ему чернильницу и улыбнулась.

— Что вы хотите, чтобы я рассказал? — бесцветным голосом спросил Лиховицкий.

— Все, Андрюша, — похлопал я его по плечам, — все.