Ричард Норрвинг

Часть первая

Часть первая

«…Те, кто приносит полную клятву на крови — прокляты. Ибо они по доброй воле, сами себя отдают во власть чуждых рук. Они есть проводники Зла в наш мир, именно такие нарушили законы мирозданья, породили Катаклизм и Темные века, когда твари жрали разумных невозбранно

Выбирая между такой клятвой и смертью, правильный выбор — смерть!»

Из речи Сумасшедшего Карателя Линна

«…после Ирионской битвы, положившей конец Великой двухсотлетней войне и послужившей возвращением Империи к границам до Катаклизма, Эрик I Мудрейший постановил начать отсчет времени с этого судьбоносного момента. Именно тогда Чрезвычайный Совет при Его Императорском Величестве разработал и ввел понятие «стандартного года», действующего на территории всей Империи. Ученые мужи рассчитали, что наиболее приемлемым для всех регионов станет деление года на десять месяцев, каждый из которых будет равен сорока четырем суткам. Их продолжительность осталась без изменений. Она равняется двадцати четырем часам. В каждом часе, соответственно, содержится шестьдесят минут, а в каждой минуте шестьдесят секунд. Календарная неделя состоит из одиннадцати дней.

В результате такого мудрого шага документооборот был упорядочен, а новый подход, ввиду изменившихся условий на планете, по достоинству оценили далеко за пределами Империи. Впоследствии большинство цивилизованных государств, включая королевства эльфов и царства гномов, приняли не только имперский календарь, но и другие единицы измерения».

Имперские Хроники, том I

Глава первая

11.05.699

К концу четвертых суток я готов был убить смертника из камеры напротив. Он выл, метался, орал, стучал, гремел кандалами и постоянно истерично повторял, повторял, повторял с диким нирнийским акцентом одни и те же фразы: «Я невиновен! Невиновен! Невиновен! Я их не убивал! Это случайно! Я не хотел! Я не хочу умирать! Боги! Она сама! Вы же знаете, она сама! Сама! И ее дочь — сучка! Они сами! Сами! Я невиновен! Вынудили! Они вынудили! Я не хотел! Не хотел…». На родном языке взывал к своему богу и плакал навзрыд: «Архни, Онлиэ! Архни, Онлиэ!». Вот только его слезы были не по жертвам, это проснулась мерзкая гадливая жалость к самому себе, густо замешанная на ужасе предстоящей расплаты. Хотелось наступить ему на кадык и радоваться хрипам, затем дать прочувствовать момент и завершить затянувшуюся арию хрустом.

Немногочисленное отребье, готовящееся к встрече с Деймоном, награждали узника разными эпитетами, самое пристойное — «чимилийское отродье», призывало его «заткнуться», впрочем, безуспешно. Стенания смертника стали усладой для ушей надзирателей, обычно они не любили лишних звуков. Вмешивались. Яркой кровью нарушителей раскрашивали в грязном инее стены каменных узилищ, затем выбитые зубы валялись по углам, но сейчас шакалы наслаждались. Потому что эти вопли подмывали волю подопечных, по чуть-чуть размывали и разъедали ее, и давили сильнее, чем браслеты из дрянного ржавого железа на руках и ногах. Неудивительно, что через сутки еще трое присоединились к беснующемуся, образовав почти хор.

По ленивым с гадливыми смешками разговорам охранников, солист выходил из зала суда с гордо поднятой головой, дерзко отвечал акулам пера — чувствовал себя едва ли не героем. «Сами виноваты! Не нужно было меня провоцировать!». Не знаю, о чем он думал, но за двойное зверское убийство с предварительным изнасилованием матери и дочери, только-только достигшей первого совершеннолетия[1], последовал закономерный итог — скорая встреча с пеньковой петлей.

Не зря говорили мудрецы, что ожидание смерти хуже самой смерти, камеры Аргинлонга отлично подходили для осознания этой простой истины.

Под себя герой стал гадить всего через двое с половиной суток, в каждые из которых можно умереть строго по распорядку трижды: утром — с восьми до десяти, затем с двенадцати до двух и вечером — с двадцати до двадцати двух. Очередность же исполнения приговора — тайна за семью печатями, неведомая даже тюремщикам. Счастливчики оказывались на плахе или на эшафоте буквально на следующий день. Очень и очень редко некоторые задерживались на пару декад. Я же, настоящий долгожитель, находился здесь тридцать девять суток.

— Да, заткните вы его уже, щербатые аригасты! Или пожалеете сами! — неожиданно взревел здоровенный орк из камеры, расположенной неподалеку от каморки надзирателей.

Не такая уж у него оказалась толстой кожа. Ответа не последовало. Тогда тот минут через пятнадцать завел древнюю боевую песню их народа про смелость, мужество и презрение к смерти. Все бы ничего, но он пьяным расправился с беспредельной жестокостью с тремя горожанами, предварительно свернул доблестно голову и своей сожительнице.

Вот здесь тюремщики отреагировали моментально с руганью избили короткими палками зеленомордого клыкастого огромного красавца, благо кандалы делали процедуру абсолютно безопасной, а у того, в силу буйности, еще и цепи продевались через кольцо, вмурованное в стену.

Другого и не ожидалось.

Успел изучить повадки персонала, почти не отличавшиеся от заключенных. Нет, я их не ненавидел. Ненавидеть можно разумных, а не садистов, убийц беззащитных, насильников и других моральных уродов, для которых любые понятия за пределами животных инстинктов — блажь. Презрение — вот чувство достойное сегодняшнего окружения, как стражей, так и всех под стражей.

Я встал со стула — мой трофей, как и перевернутая бочка, служащая столом. На ней лежала стопка газет, сверху свежий номер «Имперского вестника». Остановился на статье про загадочное исчезновение чуда инженерной мысли — межбарьерного поезда «Гордость Валенсии». Окинул взглядом темную одиночную камеру. Пять шагов вдоль, три поперек. Вместо одной стены прутья из проклятого железа толщиной в три пальца с дверью в них. Под потолком крохотное отверстие вентиляции, с которого свешивались черные тенета. В дальнем от входа углу три соломенных тюфяка, сложенных друг на друга и служащих постелью.

Растер лицо ладонями, прошелся из угла в угол. Мысли тяжелые. Опять приснилось полное совершеннолетие[2], и будто вновь на процессе побывал. Окунулся. Кошмар был ярким и неотличимым от реальности.

Тогда Керри Кондон (ему бы очень подошла замена последней буквы на «м», такой же скользкий и одноразовый адвокат, приставленный отцом) выступал красиво, говорил велеречиво, виртуозно играл, как музыкант из Имперской консерватории, на эмоциях судей и зрителей. И все бы ничего, но даже прокурор столько не навесил на меня преступлений и выглядел защитником по сравнению со словоблудом. Слушатели не выдерживали, плевались, ругались на все лады. Были бы камни под рукой — закидали бы прямо в клетке.

От последнего слова я отказался.

Оно ничего не решало и не могло решить.

Император восседал на своем месте, смотрел сверху и хранил молчание, иногда сверкал карими с красными радужками глазами из-под черных кустистых бровей, а особый порученец, склонившись за плечом, шептал что-то ему на ухо. Несмотря на пессимизм, в моей душе жила какая-то гадская, паскудная, из-за очевидной душевной слабости, надежда на чудо — всё пройдет согласно договоренностям.

— …принимая во внимание все обстоятельства рассматриваемого дела, учитывая чистосердечное признание, полное раскаяние и помощь следствию, Высшим императорским судом лорд Ричард Асколонский признается виновным в совершенных преступлениях, а именно в жесточайшем убийстве шестерых человек, четверо из которых принадлежали аристократическим Домам Империи, и были одними из лучших ее представителей. Он приговаривается к смертной казни путем отсечения головы. Дополнительно суд постановил лишить его воинского звания и всех государственных наград, за исключением оружия, которое может быть либо передано наследникам, либо похоронено вместе с ним. Все движимое и недвижимое имущество конфискуется, после оценки и продажи деньги частично пойдут на компенсацию ущерба родственникам жертв, — главный судья сделал паузу, посмотрел внимательно на Императора, а тот лишь опустил веки обоих глаз. Они в этот момент являлись лезвиями бездушных палаческих топоров. Теперь точно конец. Оратор же воодушевился и отчеканил, — Приговор окончательный и обжалованию не подлежит!

И удар деревянного молотка вместо точки.

Нет, для меня он не раздался громом с небес, наоборот, звук был глухим-глухим. Тихим. Потому что все собой заслонили удары пульса в ушах. И все силы уходили на борьбу с самим собой. Со страхом и слабостью, которые верещали: «Это конец! Конец!». И ни один мускул не дрогнул на лице.

Донеслось слева:

— Смотри, какой выродок! Он и бровью не повел! Будто не на своем суде, а в ресторации! И морда скучающая, мразь благородная…

— Так бы и плюнула ему в бесстыжую рожу! Бедняжки! В газетах писали — их по кусочкам собирали… Леди Иден же красавица из красавиц… Добрая была, помогала калечным и занималась благотворительностью.

— Хоть он и подонок, но за выдержку уважаю! Древняя аристократия! — это донеслось откуда-то справа.

— Спорим на сто золотых империалов, еще визжать перед смертью будет?! — с ненавистью выдохнул Кондон. У него-то отчего такие пылкие чувства взыграли? Вроде бы никогда не пересекался ни с ним, ни с кем-то носящим подобную фамилию.

Когда меня выводили, я нашел взглядом защитника-прорицателя, обозначил улыбку, а тот сбледнул с лица и начертил перед собой круг, отгоняя злых духов и возможное проклятье.

Именно тогда началось ожидание.

В тот же день через несколько часов герцог Рауль Асколонский молча провел ритуал изгнания из Дома и отречения от родового алтаря, отчего браслеты на руках превратились в пыль. Кровь же закипела в венах, но я сдержал стон, и никак эмоций не выказал. Это казалось тогда таким важным, главным…

Дорогого стоило смотреть спокойно, а не повалиться на пол, и не начать кататься по нему, пытаясь потушить незримое пламя, охватившее аорту, вены и каждый капилляр. Спасибо леди Винтер, она манеры прививала и вколачивала на совесть, когда ты с четырех лет должен был изображать указанную ей эмоцию на лице. И все бы ничего, если бы не четыре пригоршни аракских ядовитых муравьев под одеждой. Впрочем, на сей раз экзекуция закончилась быстро. Биологический отец ждал вопросов, явно готовился к ним, но я ничего не сказал. Понятно и без лишних фраз — все пошло совершенно не по плану. Или… или именно так, как и должно было произойти. И я все больше склонялся к последней версии. Веселить же аскетонских псов скулежом — нет ничего хуже, постыднее и позорнее.

Затем еще один неожиданный удар под дых — пришлось переворачивать самую светлую и чистую страницу всей жизни — Елену. Не знаю, как она очутилась в Старой столице и чего ей стоило добиться свидания через шесть суток после окончания процесса, больше походившего на цирк, но она смогла.

Аромат моих любимых духов пьянил, уничтожал вонь подземелья, его смрад и сырость. Удивительно белоснежное лицо, обожаемые его черты, тяжелые золотые локоны на фоне почерневших стен из дикого камня и мечущихся теней от факелов выглядели чем-то нереальным и сказочным. Невероятной глубины зеленые-зеленые глаза пленили, не всякий бесценный изумруд имел такой оттенок. Смотрел в них завороженно, как Южное море в Тарнгарде в ясные дни. И сейчас, казалось, подними взгляд вверх и встретишься с той уникальной лазурью неба, белоснежными многоэтажными облаками и ласковым солнцем. Образ девушки запечатлел в памяти резко и четко, будто на фотографической пластине во вспышке магния. И в тот момент настолько прочувствовал прелесть жизни, ее уникальность, что впервые хотелось завыть, как те черные волки из Гиблой пустоши — протяжно и тоскливо, будто плача навзрыд. И опять с собой справился.

— Что? Что они с тобой сделали! Милый! Ричард… Я всем докажу, что ты невиновен! Я знаю, что тебя оклеветали! Зна-ю! Убийство шестерых человек, эльфийская черная пыль, алкоголь, грязные связи с этими… с… этими падшими и ветреными женщинами! Кутежи, модные салоны… Да, это надо быть безумной, чтобы в такое поверить! Ты просто не мог этого сделать! Скажи, скажи мне правду! Я тебе помогу, ты можешь на меня положиться! — зачастила она, — Только скажи! Тебя оклеветали?! Я все выясню, докажу! Докажу! Дойду до Императора!..

Она порывисто меня обнимала, не обращая внимания на грязное рванье, в которое превратилась одежда за почти пять декад мытарств, плакала, а я успел незаметно вытащить одну шпильку из ее волос. Последний глубокий вдох. Стало страшно. Страшнее, чем когда в одиночку на День рождения в девять лет первый раз входил в логово высших вампиров. А еще нечто сжимало сердце, стискивало его. Я оттягивал и оттягивал судьбоносный момент, подчиняясь трусливому: «а может не надо?», «ей будет очень больно!», но вовремя осознал, что боялся и жалел именно самого себя, лил слезы по предстоящей потере.

Закрыл глаза. Глубоко вдохнул, запоминая и выжигая в памяти аромат девушки. Попрощался мысленно. Открыл. Заговорил.

— Удивляюсь, насколько ты глупа, — голос прозвучал устало, глухо. Нет, так не пойдет, не поверит, поэтому больше огня, — И так ничего и не поняла!

— Ричи? — Елена словно в стену врезалась, чуть отстранилась. Вид же, будто хотела положить ко лбу свою изящную ладонь с такой бархатистой кожей, от прикосновений к которой по моей пробегали мурашки. Точно, в шоке. Ведь ни разу в жизни не ругался с возлюбленной, тем более ее не оскорблял, — Что они с тобой сделали? Я тебя не узнаю… Ричи?..

— Даже сдохнуть спокойно не даешь, — не обращая внимания, я продолжал двигаться с каждым словом к персональной пропасти, — Что ты себе придумала? Любовь, звезды, свет обеих лун, романтика, цветы! А все наши отношения — за ручки подержались, в щечки поцеловались, в губы — вроде бы пять раз. Да? — на самом деле семь, и каждый вырезан в памяти, — Какие-то непонятные слезливые мечты, словно в твоих бульварных романах от мадам Оникер или Энрике Раста, и такие же фантазии: «И жили они, купаясь друг в друге, как…». Тьфу, — сделал вид, что плюнул в сторону, чем бросил огромную лопату скомковавшейся, тяжелой каменистой земли в могильную яму общей любви. Но поздно что-то менять, все уже не только для меня решено, но и воплощено в жизнь, — Нет, как у других — переспали-разбежались. Сколько мы знакомы? С двенадцати лет! Всегда была мечтательницей, витала где-то в облаках. Но я рад, что хотя бы перед смертью могу сказать правду! Ты — наивная дура! Веришь во все хорошее… Я всегда смеялся над тобой. Думал, когда же она повзрослеет?.. Поймет хоть что-то! Да, ты мне нравилась, еще бы такая фигурка, а грудь или ножки… Ммм… Больше всего хотелось сорвать «бутон девственности», — постарался процитировать глумливо, девушка открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег. Золотая рыбка. Теперь не моя. Она не могла поверить в то, что слышала, — Запомни, мужчине всегда нужна женщина, а женщине мужчина, и это банальная физиология, а не то платоническое непонятное и невнятное чувство, чем кормила ты меня из года в год… Даже сейчас изумила. Разве ты не читала в тех же газетах, что я добровольно признал вину? Хорошо, меня могли вынудить, но все улики, а главное орудие преступления — мое… Личное оружие не может использовать кто-то другой. Нет, «невиновен»! Дура! Мне нужно было их головы принести, чтобы наконец-то ты вынырнула из своих иллюзий? А я-то думал, Елена пришла отдаться... Последнее желание смертника. Нет, верна себе! Столько времени я потерял зря, возясь с тобой, а мог бы...

— Что?! — только к концу монолога она смогла выдохнуть этот вопрос, а ее глаза стали невероятно огромными, такими я их ни разу не видел, — Ты…ты… вы… вы — подлец! Подонок! Циничный подонок! Ричард — вы хам и недостойны звания благородного человека!..

А щеку обожгло от резкой и хлесткой пощечины.

— Выпустите меня! Выпустите! — крикнула она, а затем заколотила ладонью в тяжелую дубовую дверь, обитую стальными полосами из проклятого железа и с зарешеченным смотровым окном.

Тут же она распахнулась, заскочил Мартин — родной младший брат Елены вместе со своим лучшим другом Арчибальдом. Именно последний наградил меня тяжелым ненавидящим взглядом. Давно с ним все ясно — неразделенная влюбленность. Затем он устремился за девушкой. При ходьбе она чуть наклонилась вперед и энергично размахивала руками, сжав маленькие кулачки. Если бы не обстоятельства, выглядело бы забавно. А вот Мартин удивил. Дождавшись, когда спутники отойдут подальше, он внимательно посмотрел мне в глаза, но не выдержал ответного прямого взгляда, тут же их опустил, тихо, но торжественно произнес:

— Я все понял! Ричард, вы даже без браслетов благороднее многих и многих из тех, кого я знаю. Для меня было честью знакомство и дружба с вами! — и резко кивнул, отчего длинная челка хлестнула по глазам. Цвет волос такой же, как у сестры.

Неужели все так очевидно? Не хотелось думать, что и Елена догадается. Впрочем, нет. Точнее, не сразу. Ее брат всегда неприкрыто восхищался мной, он непроизвольно копировал даже манеру поведения, а моим наградным револьвером, двумя медалями и орденом гордился больше, чем я. И он не мог и не хотел верить во что-то, очерняющее кумира.

На языке вертелось множество совершенно неважных и бессмысленных сейчас вопросов, от «каким образом вы оказались в Старой столице?», заканчивая сущей ерундой. Но… К Деймону все! К Деймону! Туда же слабость — открыться, поделиться, рассказать. И мог бы сейчас это сделать, ни Алтарь, ни клятва Дому уже не держали, на крови же я там не клялся.

— Береги ее, — сказал спокойно, ободряюще улыбнулся, а хотелось орать.

Опять такой же энергичный кивок и протянутая ладонь для рукопожатия, затем молодой человек резко развернулся, замер на пороге, снова почтительно склонил голову и побежал догонять своих.

Минут через пять появился надзиратель. Низкорослый, пузатый, усатый и постоянно потеющий, отчего красное лицо всегда покрывали бисеринки пота, его напарник, наоборот, длинный болезненно-худой с лошадиным лицом, пегим от огромных родимых пятен, завершала же портрет рыжая непослушная грива волос. Тюремщики дежурили вместе. И настолько сошлись, что гармонично дополняли друг друга. Как? Неизвестно. Но увидев один раз, приходило понимание — идеальные напарники.

— Что не заладилась свиданка? — гоготнул грязный сморс, когда вел меня обратно в камеру, от него несло дешевым одеколоном, который не мог скрыть кислый запах гнилого застарелого пота, — Ну ничего, мы тоже вечером проведаем. А то смотришь на всех нас, как на дерьмо. Да, и привет тебе передает граф Иден. Теперь через день ты будешь страдать до самой кончины, как его сын и дочь. Готовься и бойся. Уж, поверь, боли тебе предстоит вынести много. За все ответишь. Будем ночью калечить, с утра лечить. Так что, на плаху попадешь целеньким! Мы свое дело знаем, — последнее заявление было донельзя самоуверенным.

Не стал как-то комментировать.

Грела душу не шпилька, спрятанная в складку рукава пиджака, если так можно было теперь назвать эту рвань, а только достижение главной цели. Зная упрямый характер Елены, ее обещания докопаться до истины не выглядели бравадой или пустыми обещаниями, вот только залезь она в ту смердящую кучу, коснись гнили, и… и могло случиться даже так, что на одного мелкого пограничного барона вместе со всеми домочадцами в Империи стало бы меньше. Теперь, пока она будет приходить в себя, злиться и ненавидеть меня, все решится само собой. Затем может возлюбленная и догадается, что на самом деле мои слова были пусты, но проблема исчезнет. Приговор приведут в исполнение, с девушкой же нас пока официально ничего не связывало, кроме давней дружбы с их семьей моего деда со стороны матери. О помолвке с родителями хотели завести разговор после моего полного совершеннолетия, согласно всем старым Кодексам. Поэтому ее доброе имя не пострадает, не зря же рядом находились брат и его друг.

Удивительно-противоречивое ощущение, казалось, все произошло вечность назад, но всего немного меньше месяца минуло с момента встречи, а для меня она вновь случилась сегодня. И до сих пор накатывал стыд, будто я от беспричинной злобы пнул беззащитного щенка, маленького пушистого колобка, бежавшего ко мне радостно, виляя хвостом, не ожидая ничего плохого от этого большого мира. Так и виделись его глаза, полные слез, и слышался жалобный обиженный скулеж-лай.

И вместе с участившимся пульсом в голове вновь одно, для Елены я теперь виновен, виновен, виновен!

Вмешиваясь в ход мыслей, словно чувствуя его, опять взвыл нирниец:

— Я невиновен! Невиновен...

Заткнулся бы уже, мразь. А то получалось гадание на ромашке.

Растер вновь лицо. Поскорей бы кого-нибудь из нас исполнили… Бесцельное существование начинало раздражать. Сбежать же отсюда, даже если вдруг убрать рабские клятвы на крови, при моих скоромных возможностях — фантастика. И выход один — лезвие палаческого топора.

…В обед оба надзирателя, эдакий семейный подряд — дядя и племянник, похожие друг на друга, как братья-близнецы, отличаясь лишь возрастом, загромыхали по коридору железными набойками на тяжелых сапогах. Замерли все. Даже оратор затих. И в голове у каждого смертника одна из двух мыслей: «только бы не меня» или «только бы меня».

Моя камера от входа находилась почти в самом конце длинного коридора. Вот тюремщики миновали центр, проследовали дальше, прошли узилище Джека Красноглазого. Видимо, боги услышали меня.

— Я невиновен! Я не готов! Нет! Нет! — забился в угол нирниец, но на него никто не обратил внимания.

Родственники шагнули к моему узилищу. И прозвучало долгожданное:

— Заключенный Ричард Тайлер, — эта фамилия давалась всем без исключения представителям аристократических кровей, которых по какой-либо причине изгоняли из Дома и отлучали от алтаря, что приравнивалось к лишению дворянства, — на выход!

Наконец-то!

Неторопливо закрыл газету, положил ее на бочку, поднялся неспешно со стула, тщательно огладил и привел в порядок рванье на себе, насколько это возможно.

Надзиратели, остановившись возле решетки, молча наблюдали. Не торопили. Приучил. Закончив с одеждой, замер в центре камеры. Только тогда открылась дверь, заскрипевшая паскудно. Протянул обе руки перед собой боязливо подошедшему молодому, который неуверенно держал кандалы.

У второго, несмотря на невозмутимый вид, побелели пальцы на рукояти короткой дубинки, а глаза бегали. Он ожидал неприятностей. Но я действовал, как обещал начальнику тюрьмы. Браслеты почти нежно зафиксировали запястья. Теперь не давили. В начале заключения же каждый хотел проявить свою имперскую сознательность, затягивая их до упора, перекрывая кровоток полностью.

Шестой раз за месяц я шел по длинному коридору на выход из отделения для смертников. Справа и слева прутья решеток одиночных клеток, где в дальних углах кучами валялась гнилая солома — постель. От ведер с нечистотами разило.

Непередаваемый аромат.

Факелы чадили, от потоков воздуха пламя порой металось. Из соображений безопасности именно такое освещение использовали здесь, а не магические светильники. Грешили на искажения, но у меня сложилось впечатление, что мрачный антураж должен служить дополнительным воздействием на психику заключенных. Дабы на казнь они выходили не с гордо поднятыми головами, а раскаявшись, превратившись в жалкое подобие самих себя. Показав зрителям суровость и неотвратимость наказания. Хорошо ранг физического развития не просел ниже третьего, а остановился на пятом, подтвердив теорию Лонгли-Раусса, в противном случае читать бы при таком освещении не смог.

Отметил краем глаза, как справа прижался к решеткам второй долгожитель. Здоровенный, широкомордый и бородатый. Профессиональный грабитель на протяжении почти месяца пытавшийся поговорить со мной по душам. И он не отчаивался, встречая полное игнорирование.

— Эй, благородный, передавай привет Деймону! Скажи ему, скоро и Джек Красноглазый заглянет! И все же ты красиво их уделал… Как нужно! Снял бы и мне цепи, тоже бы кого-нибудь удавил! Хоть одного, — бандит хохотнул, — Эх, загубил такую мечту — напоследок побольше сук с собой забрать! Зря… зря ты тогда меня не освободил! Вместе мы бы столько сделали! Всех бы на уши поставили! Но я не держу зла! Уходи спокойно! — не обратил на реплики ни малейшего внимания, бровью не повел.

Много чести для отброса.

— Заткнись, падаль! — прорычал один из моих сопровождающих

И радостный смех смертника в ответ.

— …невиновен, невиновен, невиновен! — вновь гремел кандалами истерик.

Я шагал мерно, как автоматон мастера Рэнгвальда.

Старуха-отравительница, приведенная вчера вечером, прижималась к решетке и на широко расставленных тощих ногах держалась с трудом. Тело сплошь укутывала непонятная рваная хламида, словно состоящая из сотен лоскутов, которые могли держаться и скрепляться между собой разве что при помощи магии. Балахон, несмотря на обычное его предназначение — скрывать фигуру, довольно четко обрисовывал большой горб. Лицо мерзкое, как и все вокруг. Огромный крючковатый нос в лучших традициях злых сказок, украшенный монументальной бородавкой, выдавался вперед, преодолевая границу между светом и тьмой, между камерой и коридором.

Тонкие кривые узловатые пальцы с грязными когтями тискали стальные прутья. Видимо, из-за немощности на них отсутствовали ржавые браслеты, скрепленные между собой цепью. Ведьма таращилась на меня выпуклыми антрацитовыми глазами, на секунду показалось, что взгляд был цепкий, острый и никак не соответствовал образу. Но затем очи затуманились, покрылись белесой поволокой.

Отметил, что глубине и фактуре морщин на лице позавидовало бы любое попорченное яблоко. На левой щеке еще одна выдающаяся бородавка-родинка.

Шею прикрывали грязные тряпки.

Несмотря на общее амбре вокруг воняло от карги мощно, густо и противно. Будто неделю в выгребной яме провела, куда постоянно выплескивали рыбьи потроха вместе с такой же протухшей кровью. А может, так оно и было.

— Думаешь ты отличаешься от нас? Все верно! Отличаешься! Ты в сто крат хуже! — неожиданно прохрипела старуха, тыча в меня кривым пальцем, что отмечал на периферии зрения, тюремщики возились с запорами двери ведущей в общий коридор, а злая старуха сорвалась на визг, — Еще и самый мерзкий! Сколько на твоих руках крови? Сколько ты убил иных? А загубил безвинных сущностей? Разумных всех рас? Ты самый грязный и паскудный преступник, достойный только презрения и должен умереть страшно! Страшно! Ты убивал матерей, они молили о пощаде! Детей! Они взывали к милосердию… Людей и нелюдей, которые шли своим путем… Вешал, топил, жег, пытал! Ты само Зло! Его воплощение! Но ты пока этого не понимаешь… Ты хуже нас! Сейчас ты избежишь гибели! Но Атеориус все равно придет к тебе! Придет! Пусть даже сегодня шлюха Илана[3] подарит тебе шанс, предоставит выбор… Так сделай верный — беги, беги со всех ног! Прячься! Снова беги! И снова прячься! И тогда ты просуществуешь чуть дольше… Станешь крыской! Крыской! — здесь она характерно задвигала длинным уродливым носом, подражая принюхивающемуся грызуну, — Но крыской живой! Да, живой! Это лучший для тебя исход! Атеориус на тебя уже обратила внимание! Ты на волоске… На пеньковой веревочке! И в ней же будешь болтаться! И эшафот на закате! О-о… Не страшно, сучонок? Она не успокоится пока не выпьет и не заберет полностью душу такой мрази! Отомстит за всех нас! Ты убийца! Я это вижу, я это знаю! И проклинаю тебя! Будь ты проклят!.. — автоматически потянулся мысленно к браслету, пытаясь активировать «отрицание», но настоящего функционального украшения у меня уже не было почти месяц или уже месяц. А без него до инициации эффект от обращения к способностям нулевой или около него.

Тюремщики не замечали ведьму, словно ее не существовало, а она, расхохотавшись, повернулась спиной. И широко расставляя тощие кривые ноги, торчащие из-под хламиды, медленно направилась вглубь камеры, безумно смеясь и каркая на ходу:

— Проклинаю!.. Проклинаю!.. Проклинаю!..

— …я невиновен! Невиновен! Архни, Онлиэ! Архни…

Не тюрьма для смертников, а филиал Граносдора[4].

Молодой наконец-то справился с запорами и показал на выход, где меня уже ждала даже не пара, а четверка их коллег в серых мундирах. Чуть повернул голову к «своим» и обозначил спокойную улыбку, отчего оба надзирателя отделения для смертников вздрогнули, начертили защитные круги. И поспешили захлопнуть за моей спиной тяжелую дверь.

— Вперед! — последовал приказ.

Двое сопровождающих держались впереди, двое позади. Длинный широкий коридор заканчивался стальной решеткой. Будь на мне браслеты и надстройка магического зрения, то в глазах бы все рябило и расцветало от обилия силовых линий, руноскриптов и печатей, нередко образующих сплошные пятна.

Да, со стороны я выглядел спокойным, невозмутимым. Вот только мурашки бегали по позвоночнику. Если не показалось, то глаза отравительницы во время монолога полыхнули фиолетовым, совсем как редкие сапфиры в глазах у статуй богини возмездия[5] или у ее сестры — богини судьбы.

Прибегнув к первой фазе «отрешения», разогнал все внутренние страхи. Осталось за несколько минут до смерти поверить и напугаться сказок для детей и взрослых, где часто небожительницы — от Раены до Элинии[6] принимали образ мерзких или благообразных старух при общении со смертными. Пророчествовали им.

Переключился в качестве гимнастики для ума на другой вопрос, более актуальный: если ведьма прокляла, то подействует ли злая волшба в обители Деймона? Ведь еще ни один современный разумный доподлинно не ответил на простой вроде бы вопрос: «что там за Гранью?». Знания мы черпали из древних легенд и таких же книг, когда наши предки могли даже путешествовать между миром живых и мертвых. Предтечи закрыли эту возможность, подарив во время Катаклизма множество новых.

Еще один коридор. Поворот налево.

«Смерть — это всего лишь начало», — так жизнеутверждающе гласили многие трактаты. Вот и посмотрим. И сегодня не самый плохой день, чтобы умереть. Воображение рисовало живые картины, как блестящее в солнечных лучах лезвие неотвратимо падало с огромной скоростью на мою обнаженную шею. Затем следовала вспышка и темнота.

Жизнь, пусть и короткую, мне удалось прожить ярко.

И так, что мало кто способен повторить.

У меня же не получилось бы и не получится сбежать, будь даже сама Илана на моей стороне.

Кровь решала. И клятвы на ней. И больше ничего.

Это не потерянная надежда, лишь предельно четкое, лишенное любых иллюзий, понимание реалий.

А я не аскетонская псина, чтобы молить кого-то о чем-то. Поэтому уйду достойно, как и подобает благородному человеку.

[1] «Обычное» или «первое» совершеннолетие наступает в 15 лет (соответствует приблизительно 18-ти годам до Катаклизма), когда разумный обретает практически все права и обязанности гражданина Империи (здесь и далее примечания автора).

[2]«Полное» совершеннолетие наступает в 17 лет и дает возможность наследовать титул или основать отдельный Дом, а также другие права, регламентирующие положение в обществе или занятие последующих должностей и чинов на государственной службе. Связано это еще и с тем, что именно с этого возраста и до 21 года у одаренных происходит инициация (в исключительных случаях позднее).

[3] Богиня удачи

[4] Самый известный дом для умалишенных, где над пациентами ставились разнообразные опыты, чаще носящие бесчеловечный характер. Проверяющая комиссия и представители прессы, а затем и читатели, были шокированы пытками, которым подвергались больные. Заведение закрыто по приказу Императора в 654 году. Большая часть «исследователей» приговорена к четвертованию. Дом Цветущих Роз, на землях которого располагалась клиника и которому она принадлежала, был обвинен во связях со Злом и уничтожен без возможности возрождения.

[5] Ирида — богиня возмездия.

[6] Раена — богиня судьбы. Элиния — богиня любви.

Глава вторая

11.05.699

Меня привели в помещение приблизительно пять на семь метров с двумя обычными окнами, пусть и зарешеченными, где яркий дневной свет слепил после мрака тюремного подземелья. Слева от входа находился массивный канцелярский стол, в углу стоял огромный огнестойкий сейф Джексона под самый потолок, вдоль всей правой стены стеллажи с папками, шкафы и ящики с картотеками.

Хозяина кабинета явно попросили выйти. Это определил по недопитой кружке кофе, аромат которого едва не заставил рефлекторно сглотнуть — не чета тому, что приносили мне тюремщики. Уловил едва заметный запах дорогого табака с шоколадом, скорее всего, Энфилд. Отметил открытый на пустых страницах регистрационный журнал и перьевую ручку Глоссера. Интересно, откуда у скромного служащего имелись деньги на канцелярский инструмент, каждая буква в названии которого стоила не меньше его месячного жалованья?

Когда мыши и крысы жиреют, то практически всегда теряют страх, порождая затем немало проблем.

Мысли пронеслись мгновенно, но в первую очередь я оценил двух мужчин, расположившихся на стульях для посетителей, размещенных вдоль противоположной от входа стены. Представители личной службы безопасности Императора, особые порученцы при нем, о чем говорили перстни на указательных пальцах левых рук — на печатках изображен черный лев на фоне скрещенных мечей, а под ним треугольник с драконьими крыльями. Родовые же гербы самих незнакомцев мне ни о чем не рассказали.

Гости приблизительно одного возраста — около двадцати пяти лет, одинаковые ростом — около метра восьмидесяти пяти ростом, атлетически сложенные, прически — гвардейский короткий андеркат. Гладковыбритые. Лица правильные, у одного нос чуть с горбинкой. Никаких особых примет. Даже глаза голубые, однотонные без вкраплений.

Посмотрели очень внимательно, ощущение такое, будто без всякой магии доктор Байрон своими лучами просветил. Оба имели отменное самообладание — разило от меня сильно, хоть я за собой и следил насколько это возможно в тех условиях, но вонь подземелья въелась так, казалось, не помогут избавиться от нее и райнирские термы. Однако порученцы и бровью не повели. Одеты тоже единообразно — черные костюмы тройки. Узкие полоски такого же цвета галстуков на белоснежном фоне сорочек. Золотые запонки с имперскими львами. Полы пиджаков до середины бедра небрежно распахнуты.

У обоих по паре десятимиллиметровых револьвера Мателье образца 678 года, ремень с ними застегнут поверх обычного. Два кармашка со скорозарядниками по одному с каждой стороны от пряжки, дополнительно еще патронташи на восемнадцать патронов (если компоновка стандартная), размещаемых за открытыми кобурами по девять ячеек за каждой. Близкие рукояти могли ввести в заблуждение видимой доступностью. Казалось, протяни руку и совсем другой расклад, но это иллюзия.

На запястьях браслеты со знаками Домов. Дворяне. Поэтому нужно опасаться всевозможных видов родовых мечей и магии, а не огнестрельного оружия, к которому до сих пор в нашей… Теперь уже в «их» среде, отношение даже не полупрезрительное, скорее, как к слизи сморсов. Брезгливое. И, вероятно, у незнакомцев они оказались на поясах из-за дани уставу, и я бы не удивился, если бы в барабанах сейчас отсутствовали патроны.

Вполне возможно, свидание с Деймоном откладывалось. Просто так порученцев не присылали. Довольно притянутым смотрелось мимолетное умозаключение — они здесь чтобы точно засвидетельствовать момент моего перехода за Грань. Не того полета я птица, если бы речь шла о смутьянах, идейных террористах, различного рода деятелях, потрясающих основы государства, тогда бы да. А так, я — обычный убийца. Пусть и в прошлом принадлежал к аристократии.

Вот правый посетитель поднялся.

Точно, револьверы для них совершенно чужды. Инородны.

Визави встал в шаге и, глядя мне в глаза, произнес чуть скучающе, даже устало:

— Заключенный Ричард Тайлер, с вами желают встретиться. Поклянитесь кровью, что не попытаетесь сбежать по дороге до Малого Императорского Дворца. Предупреждая вопросы, сообщу, так нам проще. Однако если вы не желаете прислушаться к разуму, то мы не станем вас расковывать и в любом случае выполним приказ Его Императорского величества. Ваш выбор?

Если сказать, что я был удивлен — ничего не сказать. Зачем дополнительные обеты, если в семь лет приносил полную правящему Дому?..

В данный момент процедура имела смысл только в том случае, если отцом было проведено дополнительно отречение по крови по всем правилам. Сложный, энергоемкий ритуал с обращением к Хранителям и возможный только с их же одобрения, на который в здравом уме не пошел бы ни один глава рода в отношении и собственной семьи, и младших ветвей. При условии, что они знали столько же, сколько и я. Такой шаг не только снимал любые обязательства передо мной, но и мои перед всеми. Уберем в сторону третьи лица. Там, если добытая мною информация правдива, должно пройти было немало времени, прежде чем мое отречение начинало касаться и их. Но тайны Красного пламени Декаста я мог разглашать сразу. И герцог Рауль Асколонский сделал это?

Да, мысли складывались в крайне неприятные для меня картины. Но, видит Деймон, странно… И верно. Если во все внести и внезапную болезнь сразу после судебного процесса, когда я провалялся двое суток на соломе. Сам такое состояние связал с изгнанием, то есть отлучением от алтаря и потерей браслетов, а соответственно, и всех накопленных изменений в организме. Мощнейший откат назад. Регресс.

Мысли пронеслись настолько быстро, что пауза не затянулась.

— Хорошо, я принесу клятву, — ничего другого и не оставалось.

Повинуясь властному жесту имперца, пара конвоиров, сопевших за спиной (их товарищи остались за дверью), сняли кандалы и исчезли.

— Итак, вы готовы? — к чему дополнительные вопросы?

— Нож, — добавив в интонации властности, протянул руку с открытой ладонью. С пятисекундной задержкой на нее лег небольшой ритуальный клинок, напоминавший медицинский скальпель.

Появился он из воздуха, сразу рассказав многое о вероятных противниках. Например, атаковать их — безумие чистой воды, с такой зубочисткой даже незримую защиту не смог бы преодолеть, хотя яремная вена вон, второй же сидел так, что просил эти узкие несколько сантиметров стали на длинной рукояти в ухо. Рез первому, чуть…

Выбросить из головы бред.

У браслетов, вероятней всего, полноценные пятерки, преодолевшие второй порог[1], ведь только на нем, а также на нулевом уровне можно установить надстройку — внепространственное хранилище. В раннем детстве вряд ли ее кто-то подарил охранителю. В имперской службе безопасности львиная доля дворян не имела за плечами многовековой истории Домов, с этим и связано, что я не знал их гербов. Да и никто детям такие вещи не вручал, а браслеты одевали на чад в три-четыре года.

Их личный магический уровень развития навскидку не определишь, но если вспомнить закон Эмберли, а также приверженность большинства Возвышения именно по нему, то сейчас он в лучшем случае приближался к шестому рангу. Физического — хорошо, если четвертый уровень. Сначала родовые техники, а затем доступ к истинной магии расхолаживали, заставляли щадить себя и не обращать особого внимания на данный аспект. Почему у браслетов не выше? Потому что тогда бы их обладатели не ходили в порученцах, там открывались другие дороги.

Пауза немного затянулась, но не настолько, чтобы визави стал торопить.

— Я, Ричард Тайлер, в прошлом сын великого герцога Рауля Асколонского главы Великого Дома Красного пламени Декаста, приношу вам клятву, что не попытаюсь сбежать по дороге до Малого Императорского Дворца, — ткнул кончиком острейшего ножа в подушечку большого пальца, выступила кровь. Скрепляя договор, мазнул ею по полоске металла на запястье собеседника.

Впиталась.

Да, без своего я не видел, как нас связали узы договора, но они имелись. И горе тому, кто решил бы нарушить любую подобную клятву. Кровь — лучший заплечных дел мастер, и она в большинстве случаев не позволяла даже умирать по собственному желанию.

— Гмх… — подавился порученец скорее от дословно повторенной формулировки обещания, чем тому факту, что я не стал пластать ладонь, щедро брызгая красным вокруг, как обычно поступали многие и многие. Раны после ритуала без следа исчезали, но вот пролитая влага жизни оставалась. Здесь пятнышко, там… Забыл про «отрицание» (да и не каждый его ставит) и можно такое проклятье заполучить, что Очищающие высших рангов впоследствии бессильно разведут руками.

— Наденьте на мизинец, — протянул охранитель неприметное кольцо и продолжил, отвечая на мой вопросительный взгляд, — Защитный амулет высшего порядка. Им должны обеспечиваться разумные при транспортировке, согласно предписаниям по перемещению и доставке особо ценных персон. Настроится на вас в течение тридцати секунд. Обязателен к сдаче.

Вероятно, в ранг «особо ценных» я перешел сразу, как только меня захотел увидеть император. Простой вопрос «зачем?» имел не одну сотню возможных ответов.

Выполнил. Палец чуть кольнуло. Без браслетов и магического зрения я не видел эффекта, который отслеживал охранитель.

— На выход, — скомандовал второй сопровождающий, когда миновала приблизительно минута с начала процедуры.

Пока шли, нет-нет и мелькали мысли про старуху. Склонялся к версии, что мне довелось повстречаться с настоящей «видящей», редкая, но не уникальная способность, срабатывающая, как боги на душу положат даже у не прошедших инициацию или безбраслетных представителей всех рас. Но здесь я при всем желании не смог бы разглядеть подчиняющий ошейник. Чаще всего озарения у таких разумных происходили во время крайних душевных потрясений обладателя дара.

Такие, как ведьма, видели вероятное развитие будущих событий. Впрочем, даже самые-самые известные не только в Империи, но и на всех обитаемых землях, например, мэтресса Лиана Блаженная или сэр Гарольд Ясноокий, не могли заглянуть дальше, чем на четыре-пять дней. При этом если с разумными у них получалось, то природные явления или некие глобальные изменения могли определять только по косвенным признакам, то есть по происходящему с теми, на кого они «смотрели».

Вероятно, отравительница узрела в видениях, что меня повели не на казнь, а повезли во дворец. Соответственно, захотела хоть как-то омрачить светлый момент, как она думала. Патологическая ненависть к дворянству, множилась на то, что она из-за отдыхавших инкогнито студиозов-аристократов попала в лапы стражей порядка. Молодых людей отправила к Деймону с помощью яда в заведении «Синяя дымка». Вызывало удивление, кто и как пустил ее на порог кабака даже для черни?

Впрочем, оказалось, не первый раз она ступала на скользкую дорожку. Раньше ей везло, отравления сходили с рук — выбирались жертвы среди зажиточных, но простых разумных. Здесь же никак не получилось замять дело. Весь вечер и всю ночь причитала, рассказывая про свою нелегкую судьбу тем, кто желал или не желал слушать.

У черных магов же, а к светлой ее вряд ли можно причислить, присутствовала тяга к Первородному Злу, они защищали его на интуитивном уровне. Личность моя известна, всего месяц прошел, как на протяжении пяти-шести декад имя Ричарда Асколонского полоскали во всех газетах. Несколько раз мелькал на первых полосах. Акулы пера перед судом выискивали грязное белье в моей биографии, авторитет Великого Дома Красного пламени Декаста не послужил препятствием, как я полагал, сам герцог дал негласное разрешение на подобные «изыскания». Иначе бы репортеры молчали, как те рыбы.

И практически каждому известно, что наградное оружие от мастера Сторма вручалось лично Императором за реальные заслуги, а именно, уничтожение опаснейших тварей, и вампиры в этом списке обязательны. Отсюда в речи ведьмы всплыли и «дети», и «матери».

В любом случае, неважно, что говорила старуха, но если выживу, то следовало как можно быстрее добыть браслет и навык «отрицание». Снять проклятие. И узница меня им наградила — здесь не возникало ни малейших сомнений, учитывая же ее скорую смерть, когда колдунье не сегодня-завтра снесут голову, бороться с ним станет на порядок сложнее. Ведь очищающий огонь, в котором обратится в пепел тело ведьмы, окончательно закрепит и свяжет остатки темной души и сотворенное последним колдовство такого порядка, но другие развеет. Ошейники на темных колдуньях далеко не всегда уберегали окружающих.

Еще одно неизвестное — имя Атеориус. Ни разу не слышал. Даже возможное его искажение.

…Толстая дверь из дубовых досок с полосами из проклятого железа отворилась беззвучно. Даже странно, привык уже к скрипам. Мы вышли во внутренний тюремный двор, окруженный со всех сторон пятиметровыми стенами, дополнительно которым пару добавляло растянутое на опорах новое изобретение Алекса Ранглера — колючая проволока. На вышках в просматриваемой части периметра шестеро бойцов. И это, не считая главного сторожа — магии, которую я не видел.

Систему безопасности оценивал автоматически, на рефлексах, как и вычленил неприметную карету рядом с обычными для перевозки заключенных. В нее была запряжена пара вполне обычных лошадей. Кучер, как на рисованных картинках в журналах — с залихватскими закрученными в кольца усами, при нашем появлении он лихо развернул экипаж и подогнал его к крыльцу. Отметил пару револьверов у очередного порученца — вот для этого охранителя огнестрельное оружие было привычно.

Один из «близнецов» услужливо открыл передо мной дверь, я кивком показал, скорее проверяя грани свободы, чтобы он следовал первым. Тот без всяких лишних слов залез, за ним последовал второй, я же устроился справа у окна.

Конвоиры уселись друг напротив друга, постаравшись отодвинуться подальше от меня. Все же и их непрошибаемые броневые плиты воспитания и невозмутимости сбоили — иногда, когда думали, что никто не замечал, они чуть морщились от амбре. Уверен, меня наконец-то ждала настоящая помывка и замена остатков протухшего гардероба, даже если предстояла встреча непосредственно с Императором. Тот хоть и старой закалки, и неприятными запахами его вряд ли удивишь, чем гордился по праву, но всего хорошо в меру.

— Пошли, родные! — сопроводил крик щелчком вожжей кучер.

До последнего не верилось в случившееся. Лишь когда тяжелые створки тюремных ворот захлопнулись за каретой, осознал, что мне ничего не приснилось. Но, похоже, предстояло новое испытание. И по его итогам станет ясно — вернусь ли обратно или жизнь вновь сделает крутой поворот.

А пока дышал и не мог надышаться, смотрел в окно и не мог насмотреться. Наслаждался каждой секундой, каждым мигом — столько красок, столько запахов, отличных от тюремных нечистот. И звуки завораживали.

С примыкающей улицы Серебристых Пик мы выехали на широкую центральную имени Эрга Лучезарного. Она на своем веку, а он был длиною в их десятки еще до Катаклизма, видела все. Иногда ее скрывали воды разбушевавшейся и выплескивающейся из своих берегов Великой Ренэи, которая словно пыталась очистить от грязи огромные тесанные зеленые камни. Отмыть их.

По сравнению с вечностью совсем недавно, минимум раз в сто лет их поливали щедро кровью люди и нелюди, тогда улица походила на багряную реку. По ней громыхали кованные сапоги Легионов Тьмы, затем выбивали пыль из камней Воины Света, стучали копыта орд конницы диких орков. Шествовали легко, нога в ногу, стройные ряды закованных в зачарованную броню эльфов, она дрожала от тяжелой поступи бронированных хирдов гномов. Позднее в нее впивались когти демонических тварей и иномировых монстров, оставляя глубокие царапины, нет-нет и встречающиеся то тут, то там.

Давно в веках растворились многие и многие завоеватели и освободители, и не только их прах, даже память о большинстве исчезла. А она, пережив всех и вся, сменив множество названий, дышала древностью.

Странное ощущение — почти трепет, его невозможно описать. Если только одним словом — благоговение. Оно особенно чувствовалось сейчас, когда ты сам готов был исчезнуть в небытие, не оставив после себя значительного следа. Эта улица же — статист вечности и одновременно главный ее герой. Потому что миллионы, если не миллиарды жизней были отданы за обладание ею. И дух вновь захватило от такого налета старины. Протяни руку, и вот сам Эрг Лучезарный во главе Легионов входил в Старую столицу через центральные ворота Южного Аргоста.

Торговые дома, лавочки и магазины, гостиницы и таверны, рестораны и бары, чайные и кафе, булочные и кофейни. Люди и нелюди спешили по своим делам. Выходной. Блеск стекла, золота, бронзы, хрома, стали, яркость кричащих афиш и вывесок, нередко встречались иллюзии. Разноголосица вокруг оглушала.

— Убирайся прочь!

— С дороги…

— Горячие пирожки!

— Новый завоз браслетов от Дома Мерцающих!

— Сладости из самого Изумрудного!

— А ну стоять! Стоять!

— Держи вора!

— Только сегодня, узнайте, в последнем выпуске «Имперских Ведомостей» зачем сэр Беллингросс купил старые развалины за десять тысяч полновесных черных империалов[2]! Десять! Тысяч! Столько золота не поместится ни на одну телегу!

— Лучшие новинки от Дома Давлина!

— Револьвер лучше меча! А ружье лучше револьвера!

— Спецбоеприпасы от Великого Дома Красного пламени Декаста! Не оставь иномировым тварям и шанса!

— Лучшие браслеты! На синие скидки! Стань сильнее! Подари детям будущее!

— Чистим чисто! Чистим чисто!

— Остатки хирда гномов Зеленой горы уничтожены! Почему и как смогли имперские войска малыми силами втоптать изменников-коротышек в грязь! Читайте аналитику от сэра Вальтера Остина в «Военном обозревателе»!

— Великолепные украшения из древних городов! Лучшие амулеты!

— Роскошь из иномирья! Такого точно ни у кого нет и не будет!

— Только самая свежая зелень…

— Убойные эликсиры! Дом Грозовой Тучи лучший…

— Лучшие книги, лучшие журналы, все в одном месте!

— Новые версии о бесследном исчезновении «Гордости Валенсии»! Экспертные мнения лучших прорицателей и маго-механиков собрал Герберт Пытливый в «Магопотоке Терея»! Узнайте первыми!

— Только сегодня! Купи два фиолетовых навыка и получи бесплатно столько же зеленых!

— Все, что нужно воздухоплавателям! Покоряй новые горизонты с нами!

— Самые мощные зелья…

— Амулеты на все случаи жизни!

— Лечим все!

И все самое «лучшее», «прекрасное», «замечательное».

Зазывалы старались, суетились продавцы разной мелочевки, работники надраивали вывески и протирали стеклянные витрины до блеска, а оборванцы, нищие и блаженные просили подаяния. Вокруг зеваки и гуляющие горожане, пока редкие аристократы — для основной их массы все же еще рано. Светская жизнь Старой столицы обычно продолжалась едва ли не до самого утра.

Взглядом выхватил, как торговка зеленью возле трактира залихватски ругалась на зависть моему… теперь не моему, десятнику Саймону Гроссу. Хозяин питейного заведения — толстый пузатый гном с бородищей до пупа сыпал в ответ нецензурщиной. Но блекло, неубедительно. Зато размахивал короткими ручищами на зависть любой ветряной мельнице. Даже на секунду возник вопрос, чего они не поделили?

Он сразу же пропал, стоило вновь посмотреть на солнце, где в невероятной синеве неба проплывали неспешно огромные многоэтажные белые-белые облака, на фоне которых сотни и сотни воздушных кораблей выглядели крохотными.

Отдаленный басовитый гудок локомотива межбарьерного поезда. А ведь до Северного вокзала отсюда не меньше пяти километров по прямой…

Как же хорошо жить.

Просто жить.

Чуть позади кареты, демонстрируя всем запредельную роскошь, плыл над зелеными плитами представительский мобиль известной марки «Мотор-Эгикс». Зачем-то прикинул сколько требовалось энергии, чтобы держать его в воздухе здесь, где магический фон практически нулевой. Ну и попутно, как это можно использовать.

Ржание лошадей, мерный цокот и перестук колес по камням с тысячелетней историей убаюкивали, отвлекали внимание. В эти минуты забыл обо всем, просто разглядывал. Мыслей ноль.

Неожиданно в сонм запахов вмешался другой, знакомый до печенок — напахнуло жженым сахаром, его вкус я ощутил на языке.

Быть беде!

Быть!

Успел сгруппироваться. И тут же все потонуло в яркой-яркой вспышке, которую догнал звук. А после мир завертелся перед глазами, тело же отзывалось болью…

[1] Переход с нулевого ранга на первый — первый порог, на пятый — второй, на десятый (конечный, без инициации для любых видов разумных) — третий, на пятнадцатый — четвертый, на двадцатый — пятый, он же последний.

[2] Черный империал — монета весом в 20 грамм. Сплав: 30% золота с добавлением 30% лунного серебра и 10% обычного, 20% рутила и 10% платины, отчего он приобретает антрацитовый цвет. По ценности соответствует 350 стандартным золотым империалам, каждый из которых весит 10 грамм. Монета чаще всего используется для расчетов при заключении крупных сделок. Имеет хождение не только в Империи, но и в других цивилизованных государствах.