Rhapsodia appetitosa
Увертюра Philosophie de l'odorat
Ветер приносил запах бензина и соли, а также дождя, который шел где-то на окраине Манхэттена.
Ветер смешивал запахи в один коктейль, размазывая его между небоскребами.
А вслед за ветром пришел дождь.
Дождь лил, превращая улицы в серую палитру сепии. Он срывался с лестниц и крыш, играл на трубах, журчал по мостовым и тротуарам, капал в канализационные люки, размывая очертания и силуэты.
Дождь принес с собой свежесть и прохладу.
Он промыл все витрины на Пятой и Шестой Авеню, которые засверкали в лучах осеннего солнца, но больше всех сияла и сверкала огромная витрина магазина, который находился на углу Шестой авеню и Чамберс-стрит. Как только дождь начал слабеть, так к этой витрине прилипли все любопытствующие горожане и туристы.
За прозрачным стеклом высились алмазные айсберги этажерок и стеллажей, на которых переливались магическим светом искусные и необычные флаконы.
Что же было такого в этой витрине?
Что за таинственные пузырьки хранились в залитом светом помещении?
Ответ был написан над дверями этого магазина, этой сокровищницы экзотических плодов.
Ответ — Жан-Батист Гренуй.
Это было имя владельца Империи Запахов, создающей баснословно дорогие и эксклюзивные линии парфюма. Это имя манило всех, кто хотел иметь парфюм любой из линий, выпускающихся его фабрикой.
— Никакой химии! — сей девиз был начерчен над входом в фабрику и на стенах всех его брендовых магазинов.
И это правило соблюдалось неукоснительно.
Только природные материалы, только естественные запахи, но эта естественность стоила дорого.
Безумно дорого.
Самая большая партия, которую выпустила фабрика, была в 200 флаконов туалетной воды для участников Олимпиады 2028 года.
Самая маленькая партия — духи Северное сияние для супруги президента США.
***
Жан-Батист Гренуй мог родиться во Франции середины XVIII века, мог появиться на свет в любой точке мира, но он выбрал Францию XXI века.
Если восемнадцатый век смердел и вонял, то двадцать первый пах ненамного лучше.
Выбросы, выхлопы, пот, алкоголь, табак — превращали запахи в омерзительную вонь, несмотря на то, что люди использовали парфюм и каждый раз принимали душ.
***
Его родители — восемнадцатилетняя тик-токерша и двадцатидвухлетний блогер — родив ребенка, бросили его в больнице и исчезли из жизни. Спустя несколько лет их тела нашли под Языком Тролля. Что они там делали, навсегда осталось тайной.
А маленький Жан-Батист попал в приют, разумеется, его тогда никак не звали, но администрация приюта, выяснив, что ребенок ничем не пахнет, сочла, что имя литературного героя как раз ему подойдет.
Так он стал Жаном-Батистом Гренуем.
***
Он не пах, но нюх его был потрясающ. Ловя запахи от людей, зверей и мебели, Жан-Батист мог составить полную картину мира, не выходя из дому.
Как только Гренуй подрос, то принялся кочевать по приемным семьям, ввиду своего необычного дара, нигде подолгу не задерживаясь.
На лицо Жан-Батист был вполне привлекательным мальчиком с черными волнистыми волосами и темно-карими глазами, но от него шарахались и взрослые, и дети, и многочисленные животные.
В восемнадцать Гренуй начал работать.
Кем он только не работал, кого он только не обнюхал.
Но его труд был вознагражден; он скопил около 30 000 евро, чтобы поступить в Международный институт парфюмерии, косметики и ароматических веществ ISIPCA.
В первый год изучал аналитическую химию, технологию создания парфюмерии и косметики, биологию кожи и экологию, а также ноты и аккорды (всего около 500 запахов). Второй год был посвящен бизнес-процессам.
Профессора, как один, пророчили ему самое заманчивое будущее, но от химических запахов у Гренуя болела голова.
Окончив ISIPCA и пройдя практику в парфюмерном доме, Жан-Батист подался до Guerlain и Грасский институт парфюмерии. Там, пройдя полный курс обучения, Гренуй уяснил для себя, что натуральное сырье нравится ему больше, чем химическое, и то, что если он хочет прославиться, надо работать на себя, а не на крупные корпорации.
И он отправился путешествовать.
Обошел всю Европу, обнюхал всё, что попадалось ему на глаза и занимался кустарным изготовлением духов из натурального сырья, освоив методы отжима, дистилляции и анфлеража.
Выискивал стеклянные пузырьки, сцеживал туда полученные ароматы и продавал по десять евро на всяких ярмарках и фестивалях.
Методом проб сделал запах для себя.
После этого дела его пошли в гору и, в один прекрасный день, Гренуй оказался владельцем маленькой парфюмерной лавки в Нижнем Манхеттене. Он нанял себе ее одного парфюмера, а потом еще и ювелира.
***
С того дня бизнес Жана-Батиста Гренуя рос и расширялся, пока, наконец, не вырос в империю запаха.
Только лучшие масла, только лучшие ингредиенты, только лучшие флаконы
На Империю Запаха работала многочисленная армия парфюмеров, химиков и фермеров.
Масла поступали из всех уголков мира и, попав в руки мистера Гренуя, превращались в парфюм стоимостью в сотни тысяч долларов.
Европейский метод: в литр спирта — каплю масла. Спирт испаряется, масло отдувается.
Восточный метод: в литр масла — капля спирта. Масло пахнет долго, раскрываясь.
Гренуй использовал восточный метод. Его духи раскрывались постепенно, подобно распускающейся розе.
Основные линии, выпускающиеся Империей Запаха — Love is… Лесные цветы, Садовые цветы, Таинственные ночи, Морское путешествие, Кругосветный тур, Великие художники, Бабочки, Феи, Драконы, Страны и Континенты, Времена года, включающую в себя наборы — Русская зима, Дыхание осени, Летний коктейль и Весенний дождь.
Конечно, это было не всё, что они производили, но вышеперечисленные линии пользовались очень большим спросом.
Флаконы для линий делали именитые ювелиры.
Дизайн отражал суть линии и аромат.
И вы могли быть уверены, что в граненом флаконе, пробка которого выглядела, как распустившаяся ромашка из белой эмали и желтого топаза, будет аромат ромашки, незамутненный дурацкой химией и глупыми красителями.
И таких флаконов из стекла и хрусталя, с пробками из драгоценных, полудрагоценных и поделочных камней, было множество.
И они все отражали ароматы.
***
Жан-Батист Гренуй с утра до полудня работал в своей мастерской при фабрике, а после полудня отправлялся в город, надев затрапезный гардероб и использовав духи Рубаха-парень.
Он шел на охоту за запахами и только бог мог знать, что придумает хозяин Империи Запахов после прогулки.
Знаменитые парфюмеры Европы, России и США подсылали к нему людей, чтобы выяснить химические формулы его непревзойдённых ароматов, но формул так таковых не было. У Гренуя это всё было в голове.
Эфемерный мир тек из углов, с крыш, сочился из стен, витал над головами и истекал с деревьев, а нос Жана-Батиста улавливал нюансы запахов, составляя в мозгу новые ароматы.
***
Нет одинаковых городов и нет одинаковых запахов.
Каждый город пахнет чем-то своим.
Каждый человек пахнет чем-то таким, что не сразу же уловишь.
И это не духи, не запах пота, не алкоголь и не табак. Это запах тела. Одни смердят, как козы, другие источают теплые запахи хлеба, ванили, молока, теплых камней и скошенной травы.
И как это все можно засунуть в флакон?
Но Жану-Батисту это удавалось.
Запахи лесных цветов и садовых окутывали вас, когда вы пользовались линиями Лесные цветы и Садовые цветы.
Линии Таинственные ночи, Морское путешествие, Кругосветный тур и Страны и Континенты переносили вас в душистое путешествие по городам и странам. Тонкие ароматы Японии и Китая, сладкие и тяжелые запахи Индии и Востока, несколько резкие — Россия и цветочно-химические — Европа.
В понедельник утром вы могли, нанеся духи на себя, выглядеть неприступной деловой женщиной, а к пятнице аромат раскрывался настолько, что окружающие видели отчаянную авантюристку.
Химические запахи Гренуй использовал для создание линий для мужчин. Но очень в ограниченном количестве. Не любил он эту отвратительную синтетику, убивающую добрую старую классику.
Также он никогда не подкрашивал свои духи красителями, для эффекта цвета использовались флаконы, которые либо делались цветными, либо особым способом гравировались.
***
Под Нью-Йорком у мистера Гренуя был небольшой дом с обширной анфиладой оранжереей, в которых произрастали редкие цветы и плоды, из которых потом добывались эфирные масла. Около дома росли цветы и деревья, привыкшие к данному климату. Рядом с фабрикой были плантации ароматных трав и цветов для нужд парфюмеров.
***
Витающие запахи
Приносят нам покой.
И ароматы сладкие
Соединяют меня с тобой.
Сияющие капли
Несут с собой
Растений благовония.
Возьмем мы их домой.
Луга, озера, море —
Всё запахами дышит!
Но люди не виноваты,
Что они этого не слышат!
Увертюра Philosophy of taste и Filosofia del dessert
Что есть еда?
Совокупность углеводов, витаминов, клетчатки, фруктозы и прочего.
Что есть еда?
Топливо для нашего организма. Нет еды — люди умирают, есть еда — люди живут.
Что есть еда?
Нечто вкусное и полезное. Впрочем, есть и невкусное, и неполезное, и, вообще, ядовитое, и несъедобное.
Люди едят пищу, но что нас всех манит?
Запах. Но запах — это первое. Вкусный запах, сочащийся из ресторанов, с мангалов и из кухонь, заставляет сглатывать слюну. И когда ты уже сидишь и тебе приносят тарелку; и первая ложка… О! какой вкус!!!
Вкус — это одна из составных частей еды.
Еда может быть вкусно пахнущей и красиво приготовленной, но первый укус наполняет ваш организм отвращением. И вы отталкиваете тарелку. Или, наоборот, и выглядит непритязательно, и запах не поймешь какой, а на вкус — божественный нектар. Амброзия для желудка.
***
Мир подразделяется на несколько видов потребителей пищи — простые едоки, обжоры, гурманы и эстеты.
Простой едок — это основная масса людей, которая покупает на честно заработанные деньги незамысловатую еду и поедает её либо дома, либо на работе, либо на улице. Они позволяют себе купить нечто экзотическое только по праздникам — многочисленные дни рождения, светские и государственные праздники или в порыве транжирства.
Обжора — это существо, вышедшее за рамки рационального питания. Оно насыщает свою утробу любой пищей, не утруждая свой разум на распознавание вкусов и запахов. Это двуногий свин, изо дня в день жрущий всё, что попадает в поле его зрения.
Гурман — это человек, который ценит в еде вкус, запах и внешний вид. Если гурман будет на светском мероприятии, то он попробует всё, но маленькими порциями, разберет все по слоям. Гурманство иногда переходит в обжорство и алчность. Хотя во Франции слово гурман означает прежде всего любителя обильно и вкусно поесть, в то время как знаток, разбирающийся в тонкостях изысканной пищи, называется гурмэ. Гурман склонен к эстетическому поеданию пищи. Он обращает внимание на подачу, на готовку…
Эстет же не будет есть, если стол не будет приготовлен по всем правилам. Они будут терпеть голод, только потому, что скатерть в желтых пятнах, небольшое одно пятнышко где-нибудь на краю, столовые приборы не из серебра, тарелки не из старинного сервиза, кофе подают в огромных кружках, а посередине стола тоскливо стоит в мерзкой вазе одинокая завядшая маргаритка.
***
Где вы покупаете мясо?
Правильно — в магазине, кто имеет возможность — на рынке, а кто имеет средства, может заказывать у фермеров.
Но для доктора Ганнибала Лектера большой фермой является город, где ходят двуногие источники белков, жиров и углеводов.
Именитый психиатр, эстет, интеллектуал и серийный убийца, практикующий каннибализм — краткая характеристика Ганнибала, но взгляните в это волевое бесстрастное лицо? Разве можно заподозрить в этом высоком, крепко скроенном, человеке эстета — людоеда? Не в коем случае.
Он ведет практику. Его кабинет находится на 57 авеню около Центрального парка, а сам он живет в районе Гринвич-Виллидж на Вашингтон Сквер Север.
Доктор Лектер лечит всех желающих. Спит с теми, кого лечит, и не ест тех, кого лечит.
Но в еде доктор — эстет.
Он — отличный повар, и на его сверкающей хромированной кухне не найдешь ни капли крови, ни пятна жира. У него гурманские пристрастия и презрения ко всяким маньякам, типа Чикатило, которые не понимают толк в еде.
Пожрать Ганнибал мастак, но делает это всё так, что у гостей его начинают течь слюнки при виде еды. Естественно, никто не догадывается, что, возможно, друзья или соседи их самих.
Доктор вкушает пищу, наслаждаясь запахом, вкусом и подачей.
Поглощает разнообразие вкусов, выделяя верхние, средние (ноты желудка) и базовые ноты (послевкусие).
Но, как говорил один из персонажей манги Маленький магазинчик ужасов — Плохой десерт может полностью испортить впечатление от обеда, каким бы потрясающим он не был, основное блюдо, включая салаты и закуски — вещь хорошая, но десерты никто еще не отменял.
***
Крошечная кондитерская Карамельное Яблоко притаилась на углу Бликер-стрит и Джонс-стрит.
Её владелица — Вианн Роше. Это красивая молодая женщина с темными волнистыми волосами, её дочки — Анук и Розетт — живут во Франции с отцом, а Вианн вновь унес весенний ветер.
***
Вкус сладостей — это вкус детства.
Взрослые — это хмурые двуногие, которые никак не могут прислушаться к себе. Они вечно куда-то спешат, не слыша запахов и не чувствуя вкуса.
Они едят на бегу, стеная по поводу каких-то там калорий, сидят на диетах, раздражаются, толстеют/ худеют, нервничают…
А сладости не терпят суеты.
Сладости — это удовольствие!
Взрослые возвели в удовольствие секс и трясут этим на всех углах. Но не один секс не заменит вкусную еду и десерт.
И, если не брать в расчеты размер талии и задниц, то десертом можно наслаждаться бесконечно долго.
Сколько десертов придумано в мире!
Сколько десертов было съедено за всё существование человека!
Но каждый раз — это ни с чем несравнимое удовольствие, когда ты вонзаешь зубы в нежный эклер с белковой начинкой, черпаешь ложкой мороженое, отламываешь плитку шоколада.
Глядя на картинки с пирожными, ты уже чувствуешь их вкус.
Шоколадки, которые манят с витрин, желают попасть вам в рот.
И обильное слюноотделение от запахов и вкуса.
***
Вианн Роше живет над своей кондитерской. Она — настоящая шоколадная ведьма, которая знает все вкусы своих покупателей. В Карамельном Яблоке пахнет специями и шоколадом; рот тут же наполняется слюной, лишь стоит втянуть эту потрясающую смесь ноздрями.
Ганнибал живет недалеко от кондитерской и иногда заходит за брикетами шоколада.
Вианн любит поесть и получает удовольствие от готовки, но она — простая женщина с некоторым налетом мистической загадочности.
От неё пахнет ванилью, корицей и какао.
Жан-Батист любит бывать на Бликер-стрит. После посещения Карамельного Яблока он выдумывает сладкие восточные ароматы, которые вызывают желание сходить шоколадный магазин или зайти в кафе, купить себе какую-нибудь ужасно калорийную сладость и медленно вкушать её, наплевав на диеты и советы.
***
Запах довлеет над человеком, а вкус возвращает людей к жизни.
Если у тебя есть деньги — у тебя есть еда, если нет денег, то и нет еды. Но деньги имеют запах, но совершенно несъедобны.
Запах имеет всё, что окружает нас.
Вкус растворен в окружающем мире, но не всё можно попробовать на язык, чтобы выяснить.
Одно может тебя убить, а второе вызвать стойкое отвращение.
Вкусы у всех разные — одни похрустывают кузнечиками, вторые едет квашеное мясо, третьи жуют редьку, четвертые лопают пирожки с салом и картошкой…
Наши предки убивали мамонта и жевали его, пока не протухнет.
Сейчас мы едим еду с ГМО, усилителями вкуса, диоксидом серы и красителями… и ведь наслаждаемся.
Никто из нас не помнит вкуса настоящей еды…
***
Сочилось кровью мясо,
Лежа на выщербленной доске;
А покупатели взирали
На это в сумрачной тоске.
Вокруг висели сосиски
И колбасы, окорока…
Слюну голодную глотая,
Народ хватался за бока.
Калорий много. Протеина.
Глютена в хлебе, блин, не счесть.
И голодают нынче люди…
Не могут есть.
Увертюра Philosophie de la couleur
Художник — это убийца!
Он убивает действительность, чтобы сохранить её для вечности.
Художник — это патологоанатом!
Он препарирует обыденность, создавая красоту. Сшивает куски видов или портретов и выходят картины Гойя или Дали, от которых хочется плакать и стонать.
Художник — это революционер!
Он приносит в творчество нечто новое, но не всегда прекрасное.
Художник — это новатор!
Он фонтанирует идеями, созидает вечность и стремится к бесконечности.
Художник — это обличитель!
Он бичует нравы, показывает моральное и физическое разложение общества. Те, кто рисует простые безыскусные пейзажи или обычные сценки, а может быть портреты, являются для художников-обличителей, своеобразной красной тряпкой.
Художник — это наблюдатель!
Он видит мир таким, какой он есть на самом деле — многокрасочным и многогранным. Это только маленький ребенок нарисует солнце — желтым, речку — синей, небо — голубым, а лес и траву — зеленой. А художник подметит все нюансы цвета, все градиенты оттенков и нарисует это. И его творение будет блистать и переливаться жизнью.
***
В одном листе можно найти до пятнадцати оттенков цвета, особенно на осеннем. Да и дерево раскрашивается не в один цвет. На одной ветке — лист красный, на другой — уже серо-бурый, на третьей — желто-красный с черными подпалинами…
Или в саду стоит одинокая роза с последним бутоном. Один нарисует её так, что в пору повеситься, а второй — что понимаешь, этот бутон — вызов наступающей осени.
Или натурщика рисовать… Много ли из вас посидят спокойно несколько часов? А вот сидит, дышит и ты его рисуешь, а вот как ты его нарисуешь, это уже тебе решать. Хочешь в стиле ренессанс или в рококо, а может быть в стиле маньеризм, классицизм. Или не мучиться и сразу же броситься, очертя голову, в экспрессионизм, кубизм или в сюрреализм…
На все вопли возмущенных поклонников есть хорошая отмазка — Я художник, я так вижу! И можешь творить всё, что твоей душе угодно.
Рисовать готические пейзажи, портреты в стиле ню, сюрреалистические хреновины, голые титьки и жопы, совокупления кого угодно с кем угодно, бушующие волны, собственные сны и глюки, знакомых, натурщиц и т. д.…
Выписывать каждую деталь и нагромождать квадратно-кубические плоскости, закрученные в многогранник, украшать натуру аляповатыми предметами роскоши или писать её так, как она есть на самом деле…
***
Ричард Аптон Пикмен был реалистом, но реалистом с уклоном в готическую мрачную атмосферу. Он рисовал чудовищ так, что, казалось, они вот-вот выскочат из картин и съедят смотрящего на них.
Жил Пикмен на Ист-2-я стрит между Первой и Второй авеню в районе Ист-Виллидж на Манхэттене недалеко от Нью-Йоркского городского мраморного кладбища. Что уж он там на этом историческом кладбище видел и что чувствовал, всё вкладывал в свои картины, вызывающие ужас и омерзение примерных горожан, а также зависть и восхищение других художников.
Невероятно худой с бледной кожей и взлохмаченными волосами Ричард Пикмен выходил из дома только при крайней нужде. Вся его одежда выглядела так, как будто была пошита еще в позапрошлом веке.
Кожа имела неприятный оттенок и казалась чешуйчатой под определенным углом; поговаривали, что в определенные дни она поблескивала от некой жидкости, напоминающей слизь рыбы.
Пикмен был гением, но, как все гении, он хотел написать нечто такое, что пошатнет все устои живописи, нечто гениальное и завораживающее.
Портретист из него вышел превосходный, но его портреты не пользовались особым успехом, ибо всё зловещее и отталкивающее, находящееся в человеческих душах, на этих портретах выпирало наружу.
Работал он в подвале дома, где жил.
По ночам бродил по улицам Нью-Йорка, был знаком с местными диггерами и руферами. Они показывали ему заброшенные здания, подземные ходы и брошенные станции метро. И во всем в этом Пикмен находил вдохновение.
***
Пикмен знал немало тайн.
Он видел, как доктор Ганнибал Лектер потрошит свои жертвы, и не раз рисовал это.
Он наблюдал за разборками мафии, находил скелеты и трупы, встречал множество психов на своем пути… и все они были запечатлены в его картинах…
***
Желто-бурый листопад
Покрыл кладбище ковром.
Кто был беден, кто богат
Спят на нем.
Красный лист,
Как кровавое пятно,
Украшает обелиск
Умершего давно.
И чудовищ там не счесть.
Кто живой, а кто уж мертв.
Предлагают прохожих съесть,
Издают протяжный рев.
Увертюра Philosophie des Klangs
Кроме цвета и запахов нас окружает еще и звук.
Сам человек издает различные звуки — чихает, кашляет, пердит, чешет в затылке, рыгает, зевает, у него бурчит в желудке, сердце бьется, дышит…
Вокруг него разнообразное сочетание звуков; в квартире — комп посапывает, собака гавкает, кошка мурлычет, радио бормочет. Вне квартиры — соседи ругаются, дети плачут, трубы шумят, во дворе народ вопит, машины гудят, покрышками шуршат. Ветер в окна завывает…
В лесу — листья трепещут, птички поют, мелочь всяка в траве рыскает…
Одни сплошные звуки.
Но это просто звуки, а потом умные люди умудрились на основе звуков создать музыку — упорядоченные гармоничные звуковые волны. И сейчас в музыку лезут те, которые к ней никакого отношения не имеют.
Как там постулат звучит, что абстрактная обезьяна, ударяя случайным образом по клавишам пишущей машинки в течение неограниченно долгого времени, рано или поздно напечатает любой наперёд заданный текст.
Не смешите, обезьяна напечатает бессмыслицу в течении этого бесконечного времени. То же самое и в музыке — посадите обезьяну за рояль и ждите, что она через энное время сыграет Лунную сонату Людвига ван Бетховена.
Получится тоже самое — набор бессмысленного диссонанса, противного и режущего слух.
***
Прошлые века оставили нам гармоничность и наслаждение прекрасными мелодиями. которые также ласкают слух, как вкусная еда — желудок, чудесный запах — нос, а прекрасная картина — взор. И тогда были свои обезьяны от музыки, но сейчас их никто не помнит.
Какая красота была в мелодиях, в текстах и пении.
Скажите, девушки, подружке вашей,
Что я не сплю ночей, о ней мечтая,
Что всех красавиц она милей и краше,
Что сам хотел признаться ей,
Но слов я не нашёл.
Или…
Сердце красавиц
Склонно к измене
И к перемене,
Как ветер мая.
Клятвами страстными
Сердце взволнует,
Этими же губками
Лжёт и целует.
И сейчас…
Да, ты трахаешь очень влажную киску,
Bring a bucket and a mop for this wet-ass pussy,
Тащи ведро и швабру для такой влажной киски,
Give me everything you got for this wet-ass pussy.
Отдай мне всё, что есть, за эту влажную киску.
А всё потому, что музыкой подтерлись вот эти самые обезьяны, которые в музыке не варят. До от Ля не отличат, но зато мнят себя кумирами и чуть ли не новыми Бетховенами. Люди, которые не умеют писать музыку, не соображают в ней, забрались на музыкальный Олимп и срут оттуда, поливая своих слушателей дерьмом и презрением. Пипл схавает.
Естественно, он схавает, его же не учат нормальной музыке. Это кликовое поколение, оно хочет все быстро и ярко. Какая-такая любовь? Не, не слышали. Раньше про любовь пели, оперы создавали, оперетты, сонаты и сонеты, рапсодии и токкаты, симфонии и увертюры… А сейчас что?
Ладно, есть эстрадные исполнители, которые пишут музыку, хватающую за душу, но таких мало. Остальные под барабаны с текстом типа:
Ты мне дала!
Ты блядью была!
Ты мне не дала!
Значит, сукой была!
И ничего больше их не волнует — блядь, наркота и беготня от органов правопорядка.
Музыканты-однодневки.
***
Эрик Занн жил на углу Централ Парк Вест и Западная 65 стрит в историческом здании Prasada. Его жизнь отличалась неторопливостью и размеренной последовательности, особенно в последние годы, а раньше он умел кутить и шалить так, что стены дрожали. Кем он не был, где только не был и чем только не занимался.
Он был худ, кое-где лыс, нос курнос, глаза впавшие и выглядел лет на пятьдесят… Одежда у Эрика была дорогая, но изрядно поношенная, ибо, как его уволили из Метрополитен-оперы, дела мистера Занна шли плохо.
С лживыми улыбочками уволили.
— Вы уж извините, мистер Занн, но мы очень толерантные, поэтому на ваше место мы наберем афроамериканцев, индейцев, латиноамериканцев и геев.
— Вы понимаете, мистер Занн, что ваша виолончель уже не модна, поэтому мы взяли на ваше место мистера Зака. Он виртуоз игры на саксофоне.
И еще уволили двух скрипачей, тромбониста, звонаря и арфиста.
Эрик не простил обиду, поэтому заплатил деньги одному музыканту, милому мальчику, играющему на флейте, чтобы он выяснил, откуда взялись новые музыканты, занявшие чужие места.
Данные расследования поражали.
Мистер Пэдди Зак, черножопая обезьяна, не умеющая играть даже на саксофоне, до этого работал в стриптиз клубе самого мерзкого пошиба. Под его нестройную музыку черножопые бляди вертели своими жирными жопами.
Мистер Бернардо Сантана всю жизнь продавал наркотики, пока во время очередной отсидки вдруг почувствовал тягу к музыке. И принялся играть на тростниковой флейте. Но этот тип, в отличие от предыдущего, в три ноты всё же попадал.
Мистер Керук Кохэна — индейская флейта. Учился по классу флейта и в музыке понимает. Ладно, этому парню простить можно.
Мистер Адам Бутлер — арфист. Ладно, бы он в этой арфе понимал, но не доходит до меня, как он с такими ногтями на ней играть будет?! А ногти у него потому такие, потому что он — пассивный гей. Весь такой манерный, накрашенный и с маникюром.
Мистер Сайлес Бишоп — новый звонарь. Небинарный человек с татуировками и пирсингом.
И мистер Морган Уорд — валторна. Этот, хоть и квир-гендер, но попадает в семь нот… иногда.
***
Пошел однажды мистер Занн на премьеру в Метрополитен-оперу. Давали Волшебную флейту Моцарта. После этой премьеры Занн плевался дня два. Во время увертюры мистер Зак влез со своей клистирной трубкой, внеся хаос и похоть в музыку Моцарта.
Понятное дело, когда необразованные обезьяны силятся изобразить музыку, к которой не способны, то получается нечто ужасное.
Всю прекрасную музыку написали либо немцы (Людвиг ван Бетховен, Иоганн Себастьян Бах, Рихард Вагнер и другие), либо австрийцы (Йозеф Гайдн, Франц Шуберт, Вольфганг Амадей Моцарт, Иоганн Штраус и другие), либо французы (Шарль Гуно, Жак Оффенбах, Жорж Бизе и другие), либо итальянцы (Антонио Вивальди, Николо Паганини, Джоачино Антонио Россини, Джузеппе Верди, Джакомо Пуччини и другие), либо русские (Михаил Иванович Глинка, Антон Григорьевич Рубинштейн, Модест Петрович Мусоргский, Петр Ильич Чайковский, Николай Андреевич Римский-Корсаков и другие), англичане (Георг Фридрих Гендель, Генри Пёрселл), норвежцы (Эдвард Григ), поляки (Фредерик Шопен, Михал Клеофас Огинский), венгр (Ференц Лист) и не одной черножопой обезьяны.
Музыканты-виртуозы негритянского происхождения, возможно, и были во все века, но кто их сейчас помнит?
***
Из уволенных музыкантов, на деньги одного из эксцентричных нью-йоркских миллионеров, мистер Занн сколотил маленький, но гордый, оркестр, который выступал на торжественных приемах и свадьбах знаменитостей. Через месяц к ним прибился, уволенный по собственному желанию, пианист Мэтт Друрри. Он был чернокожим, но сказал, что когда мистер Зак пришел на выступление в типичном прикиде черных рэперов, его натура возмутилась… и Мэтт уволился.
***
Мистер Эрик Занн пожалел, что оставил ремесло придворного убийцы и призрака Оперы, и решил написать индустриальную симфонию, обличающую нынешние нравы.
***
Сиянием звука воздух напоён.
И рукоплещет зал.
Народ влюблен.
И бог сказал,
Что это хорошо!
Жги, композитор,
Давай ещё!
Увертюра The philosophy of touch
Кроме цвета, звука, вкуса, запаха есть еще осязание.
Представьте, что вы находитесь в темной комнате, у вас заткнуты уши, ноздри и завязаны глаза и что вы будете делать?
Правильно, начнете руками ощупывать всё, что впереди вас, сзади вас и по бокам находится.
Прикосновения — очень хорошая вещь!
Они успокаивают, дарят наслаждение и создают уверенность в тепле и надежной защите.
Но как быть, если не одно чувство не работает, кроме вкуса и обоняния? Руки вперед и начинаем ощупывать.
Есть же и слепые, и слепоглухие, и слепоглухонемые… но у них у всех есть руки, и ноги, и туловище, которые позволяют им на стенки не натыкаться.
***
На углу 120 Западной стрит и авеню Святого Николая проживал слепоглухой скульптор Джон Менд. Лет ему было чуть-чуть за тридцать. Настоящее его имя было Хуан Мендес.
Высокий мужчина с смоляной шевелюрой, длинными руками и белозубой улыбкой. Тонкий породистый нос с горбинкой, смуглая кожа, черные джинсы и неизменная бордовая худи с профилем Сальвадора Дали — таковым его видели гуляющие по Центральному парку.
Его глаза болели всеми глазными болезнями, которые существуют в природе, от абсцесса века до нистагма. Один глаз не видел вообще ничего, второй чуть-чуть различал силуэты. Доктора уже давно его лечили и утверждали, что еще пара… сотен операций и зрение вернётся.
Уши тоже имели полный букет заболеваний — от акустической травмы до Gusher-синдрома.
Их тоже лечили, но безуспешно.
На фоне всего этого болезненного безобразия, Джон страдал продолжительными мигренями и ваял жуткие скульптуры.
***
Жил он один; к нему приходили сиделка из благотворительного фонда и студент, который помогал с ваянием скульптур.
Джон Менд выставлял свои произведения искусств и даже умудрялся их продавать в качестве садовой скульптуры. На что-нибудь другое они просто не годились, да и как можно поставить дома скульптуру, которая изображала женский, реже мужской, торс без головы, рук и ног, пустотелую внутри, у которой только перед был целым, а бока и спина закручены и разорваны.
Создавалось впечатление, что в скульптуре разорвалась динамитная шашка. В пустотелости скрывались сюрпризы — переработанный мусор, битые бутылки, земля с цветами, фекалии.
Критики благосклонно относились к этому концептуальному искусству, сравнивая мистера Менда с Сальвадором Дали и Босхом, иногда упрекая его в излишней сексуальности.
***
Периодически Джон исчезал из поля зрения критиков, это объяснялось тем, что его клали на очередную плановую операцию либо по глазам, либо по ушам. Около двух недель его никто не видел и не слышал, а потом мистер Менд появлялся в черных очках и с псом-поводырём.
На данный момент гениальный скульптор немножко видел левым глазом и чуточку слышал правым ухом.
Собаку кормил студент, он же её и выгуливал. Сиделка помогала мистеру Менду оправлять гигиенические процедуры; еду приносил посыльный из другой благотворительной организации.
Так что у мистера Джона Менда проблем никогда не было. Его всё время опекали какие-то благотворительные организации — от Wounded Warrior Project до Robert Wood Johnson Foundation.
***
Осень — время буйства цвета, запаха и звука. Палые листья манят яркими красками, шуршат под ногами, пахнут нотами ванильной горечи или пряной травы, которые вплетаются в запах бензина, пыли, дождя, людей.
***
Завораживающими танцами
Листва слетает на асфальт.
И те, кто по городу идет,
Ужасно рад,
Что осень наступила.
И словно в волшебство
Она сманила
Деревья, пруд, дома, машины.
И на асфальте следы шин.
В пруду птицы, листья.
И запах осени…
Прелая листва
Едва-едва
Дождем прибитая к асфальту.
Бензина запах, пыль дорог.
И неба синий потолок.
Лазоревая тень под облаками,
Что же будет нынче с нами?
Соната Tödliche Atmung
Дермот Фрэнсис Ши, комиссар полиции Нью-Йорка, сидел за столом в главном управлении Департамента полиции Нью-Йорка на Мэдисон-стрит и выстукивал карандашом непонятную мелодию.
Он занимал место во главе стола, а за столом сидели начальники участков и внимательно смотрели на него.
— Значит так, — начал свою речь комиссар, — за прошлый месяц мы получили на руки тридцать женских трупов. Миссис Барбара Сэмпсон расскажет нам результаты расследования.
— Все тридцать женских тел, — хорошо поставленным голосом проговорила молодая чуть полноватая женщина с короткой черной прической и небольшими очками на немного мясистом носу, одетая в скромный деловой костюм, — были удушены неизвестным лицом при помощи трех видов веревок — джутовой, хлопчатобумажной и пеньковой, — она раздала фотографии всем присутствующим, — были найдены соответствующие волокна в странгуляционных бороздах всех убитых. При вскрытии обнаружены переломы подъязычных костей, щитовидного хряща и кровоизлияния на месте переломов. Судя по развитию симптомов задушения при удавлении петлей — нападение было совершено сзади, с последующим набрасыванием петли на шею пострадавших и резким удушением, перекруткой свободных концов веревки.
— А почему жертвы не кричали? — спросил начальник 22-го полицейского участка, который находился рядом с Центральным парком.
— При затягивании петли на шее сдавливаются шейные вены и сонные артерии, просвет которых может быть закрыт полностью. Одновременно сдавливаются и нервные стволы. Приток крови к головному мозгу и отток резко нарушаются. Остро развивающаяся гипоксия сопровождается резким венозным застоем. Появляются судороги, опорожняются кишечник и мочевой пузырь, и в течение 4—5 минут наступает смерть, но, судя по вскрытию, жертвы не успевали обмочиться, поэтому я заключаю, что наш маньяк — сильный и душил жертвы в течении минуты или двух.
— Хм, — проговорил начальник 29 участка, — ладно, а что еще?
— После удушения он затаскивал жертву в темные переулки, проулки или подъезды, разрывал на них одежду, но только до пояса, и уходил.
— Рвал? — главный комиссар полиции внимательно посмотрел на эксперта, — вы уверены?
— Да. Он не резал одежду, не расстегивал, а именно разрывал. Поскольку на жертвах были и свитера, и куртки, и платья, и рубашки…, а это весьма трудно разрывается, то да… Силы у маньяка немеряно. Если он находил под слоями одежды еще и бюстгальтера, то рвал их тоже.
— Извините, что перебиваю, — раздался голос с дальнего конца стола; все посмотрели туда и увидели болезненного неряшливого небритого человека, отдаленно напоминающего похудевшего Хью Джекмана, — вскрытие не показало изъятия органов?
— Это Уилл Грэм — представитель ФБР, — представил его присутствующим Дермот Фрэнсис Ши, — что вы хотели узнать, мистер Грэм?
— Все органы целы?
— Жертвы не изнасилованы, не ограблены. На них нет следов семенной жидкости, мочи, фекалий, слюны и отпечатков пальцев. Все органы на месте, за исключением трех тел, но операции по удалению мочеточников, почки и матки были проведены давно, поскольку ткани превосходно зажили. Возраст жертв от девяти до восьмидесяти трех. Цвет кожи, волос, глаз, национальность, семейное положение, род деятельности маньяка не волнует. Итого — у нас пять англосаксонок, десять афроамериканок, восемь латиноамериканок и семь азиаток. У нас завелся маньяк, господа!
***
Стол загудел; фотографии убитых ходили по рукам. Все бурно обсуждали сие невиданное преступление.
— И это только в прошлом месяце!!!
— А если в этом начнет?
— Мэр уже подписал постановление о том, чтобы женщины по одиночке не ходили…
— Но это же неслыханно!
— Бедная девочка. Анита Стронг. Всего девять. А родители куда смотрели?
— Её удушили прямо в подъезде и спрятали в мусорных баках.
— И никто ничего не видел?
— Как всегда… Не заметили…
— Что за маниакальное желание посмотреть на груди женщины? Сходил бы в пип-шоу, да глядел бы! Зачем убивать?
— Трое из убитых были транссексуалами…
— Не повезло беднягам…
***
— Я смотрю, все пар выпустили, — комиссар полиции Нью-Йорка, стройный брутальный мужчина с лицом голливудского полицейского, призвал всех к тишине, — нам теперь нужно найти и покарать этого негодяя. У кого какие предложения?
— Усилить патрулирование, — предложил начальник Первого участка из Южного Манхэттена.
— В наряд посылать только мужчин, — высказался начальник 50-го участка из Бронкса.
— Убивали только в Манхэттене? — поинтересовался начальник 9 участка из Южного Манхэттена.
— Двадцать пять женщин было убито именно на улицах Манхэттена, — подтвердила миссис Сэмпсон, — остальные — Бронкс, Квинс…
— Это облегчает нашу миссию, — принялось рассуждать начальство 13 участка, — мы выделяем больше людей на патрулирование, убираем с улиц женщин-полицейских, а остальные районы просто внимательно присматриваются к преступникам.
— Кто бы это не был, мы его обязательно поймаем, — заверил комиссара представитель 34 участка.
— Но почему он сейчас перестал убивать? — задал вопрос кто-то из Южного Квинса.
— А хрен его знает, — вздохнул комиссар, — может отдыхает, а может, кто-нибудь ему помог перебраться в мир иной, а может, уехал из штата. Впрочем, не мешало бы дать запрос в соседние штаты, да и по всей стране.
— Хорошая мысль, — одобрила миссис Сэмпсон, — мы будем знать — пришлый этот маньяк или все-таки наш, местный…
— Отлично, — улыбнулся Дермот Фрэнсис Ши, — а теперь всем работать. Совещание окончено.
***
О убитых кричали газеты и СМИ.
Убийства обсуждали в офисах и школах, в университетах и благотворительных организациях.
Империя Запаха выпустила эксклюзивную линию Le souffle de la mort и выдержала битву с критиками, которые принялись бурно негодовать. Официальный представитель Империи Запаха дал интервью CNN, где, в частности, сказал:
— Смерть является таким же необходимым и неизменным условием существования живых существ на Земле, как размножение и еда, так почему же нельзя выпускать духи, символизирующие смерть? Викторианская эпоха оставила нам в наследство траурные броши. Мы же пошли дальше. К дополнениям к траурным одеждам, украшениям мы выпустили эксклюзивные духи Le souffle de la mort. Кончилась жизнь одного человека, но остальные живы, а запах наших духов — чуть терпкий, чуть сладковатый, очень легкий с нотами свежей земли, роз, ладана — позволят горюющим людям не выглядеть на похоронах опустившимся. Впрочем, нашу эксклюзивную линию можно использовать и для покойных…
Интервью перепечатали все, кому не лень, и мудрые, и не очень, люди принялись рассуждать по поводу роли смерти в жизни.
Но убийства прекратились, а вот почему — никто не знал!
Кроме, разумеется, самого убийцы.
Соната Souffle d'automne
Аллегра.
Воздушное создание выскочило из станции метрополитена около Центрального Парка — белокожее, рыжеволосое, зеленоглазое и крупными золотистыми веснушками на задорно вздернутом носике и румяных щечках.
Видение было одето в коричневые колготки, старомодный плащ с широким ремнем желтого цвета, охристые сапожки на низком каблуке, из-под плаща выглядывала красно-коричневая клетчатая юбка. На спине висел черный маленький рюкзак с аппликациями в виде кленовых листьев.
А за видением неизвестно откуда вырвалась в осенний парк музыка Вивальди и Чайковского.
Видение порхнуло к продавцу хот-догами, купило две порции, щедро облитые горчицей, и уселось на скамейку. Вот как раз и обнаружилось, что это не осень в человечьем обличии, а обыкновенная жизнерадостная девушка лет двадцати. Звали её Аллегра О`Ши.
Поев сосисок, девушка встала и, весело насвистывая, понеслась по дорожкам парка сквозь метель из листьев. Она покормила уток в пруду, промчалась мимо гуляющих и никого не заметила, сделала селфи с каждым деревом, попрыгала на кучах опавших листьев, потискала чью-то собаку.
Пробежав весь парк, она повернула обратно, но уже по другим дорожкам.
Она не заметила парня в серых джинсах и толстовке, который слушал музыку, вальяжно сидя на скамейке, пожилого мужчину с папкой в руке, сидящего на другой скамейке, интеллигентного джентльмена в элегантнейшем костюме, который прогуливался неспеша по дорожкам, волосатого и небритого художника, который что-то там творил… Никого из них Аллегра не увидела.
***
А вот часть из них её заметила.
Парень на скамейке — Жан-Батист Гренуй! Он слушал музыку, а сам ловил запахи. И надо же такому случиться, что это живое воплощение осени, как ему показалось из полузакрытых глаз, узревших смазанное желто-коричневое пятно, слегка добавило в ноты прелых листьев и бензиновых паров некую изюминку.
Сила этой изюминки была такова, что Гренуй вскочил на ноги, добежал до стоянки, завел свой нейтрально пахнущий автомобиль и порулил до фабрики.
На следующий день Империя Запаха явила миру эксклюзивную линию духов Amour perdu. Как потом заявил официальный представитель на презентации:
— Любовь приходит и уходит, любовь теряется и находится, но в этом и есть смысл жизни. Весна — это возрождение, лето — это жизнь, осень — увядание, зима — смерть, сон. Любовь теряется осенним днем, поэтому горькие ноты базилика соседствуют с нотами полыни и шалфея, сладкие шлейфы шоколада и меда добавляют пикантности… Но у нас есть задумки сделать весеннюю коллекцию — Amour renaissant, зимнюю — Rêve D’Amour и летнюю — Amour Enthousiaste. Предупреждаю, что названия линий, возможно, будут другие.
***
Пожилой мужчина с папкой в руке — Эрик Занн. Сидя в парке, он сочинял свою симфонию Moral prangern. Закрыв глаза, проигрывал в голове вступление и… топот сапожек по асфальту, шорох материи и нейлона причудливо переплелся с шепотом падающих листьев, дальних криков ребятни, кряканья уток, сигналами далеких машин и резких свистков полисменов. Мистер Занн открыл папку и принялся усеивать ей нотами; в голове окончательно сложилась первая часть.
***
Художник, что рисует листья, сидя в парке, был никем иным, как Ричардом Пикменом. Только он листья не рисовал, а писал на фоне летящих листьев очередных монстров. Но, увидев сие грациозное создание, в полной прострации выдал вполне неплохой портрет незнакомки на фоне осени. Без оскаленных морд на заднем и переднем планах, без безумной темноты, что обычно клубилась по углам.
Впоследствии мистер Пикмен удачно картину продал, но так и не понял, как он умудрился это сделать.
***
Единственным человеком в парке, которую девушку не заметил, был интеллигентный джентльмен в элегантнейшем костюме.
И даже это было к лучшему, ибо это был доктор Ганнибал Лектер. Он гулял после обеда, переваривая своего соседа.
По квартире.
По соседней квартире, если быть точным.
Модный дизайнер был, да.
Был.
***
А Аллегра, выйдя из парка и пройдя по Бликер-стрит, наткнулась на Карамельное Яблоко. Зайдя в кондитерскую, девушка заказала момидзи темпура с кленовым сиропом и Liqueur Fogg.
— Я видела у вас объявление на двери, — обратилась она к хозяйке заведения.
— Я ищу помощницу, — ответила та, тепло улыбаясь, — работа на весь день, жилье предоставлю.
— А я как раз ищу что-то подобное, — обрадовалась рыжеволосая ирландка, — меня зовут Аллегра О`Ши.
— А меня — Вианн Роше. Допивай свой ликер, дожевывай момидзи и я тебя провожу на новое место жительства.
Соната Shock stupendo
Вианн Роше даже не подозревала, что взяла в помощники просто необыкновенную волшебницу.
Если её саму называли шоколадной ведьмой, то Аллегра могла прослыть карамельной феей. В её руках все индигриенты приобретали изысканную форму, будь то шоколад, карамель или сливки.
Ажурные кружева из шоколада оседали на крохотные пирожные, карамельные птицы ворковали на тонких пенках в чашках, сливки застывали пенными водопадами.
Чтобы Аллегра не начинала, всё приводило к неожиданным, но приятным результатам.
Вот и сейчас… Не успел город проснуться, а Карамельном Яблоке уже толпа народу, только успевай поворачиваться.
Шоколадные скрипичные ключи (три слоя шоколада), карамельные меренги, воздушное безе с карамельными паутинками, марципаны, морские камушки и орехи в шоколаде, шоколадные наггетсы с сливочной начинкой и однообразные стаканчики кофе со сливками, с шоколадной крошкой…
***
— … и что же… — упитанный белый полицейский, зашедший в крошечную кондитерскую, разговаривал со своим коллегой, пришедшим чуть раньше, — так тебе и сказали?
— Так и сказали, — подтвердил долговязый чернокожий патрульный, — смотри в оба, если что подозрительное заметишь — сразу же сообщай.
— Это из-за тех убийств?
— Из-за них. Женщин же убили, естественно, все власти на ушах стоят. Мусульмане уверены, что это нацисты, ниггеры — тоже, латиносы думают на мусульман, белые на всех сразу же.
— Офицеры Бламс и Жудет, — около них появилась сама хозяйка и принесла им коробочки с сластями, — вот ваши абрикосы с начинкой и шоколадные вафли со сливками.
— Миссис Роше…
— Мисс…
— Мисс Роше, мы вам премного благодарны, — хором ответили оба офицера, — но хотим вас предупредить. По городу ходит маньяк, убивающий женщин.
— Большое вам спасибо, офицеры, заходите еще.
***
Дермот Фрэнсис Ши вновь собрал совещание.
Хмурые лица коллег не внушали ему доверия, поэтому он разрешил попить кофейку и поесть. И все начали увлеченно хрустеть крекерами, батончиками, шоколадками.
Минут через пятнадцать глаза заблестели, а хмурые физиономии разгладились.
— Ну что же, смотрю, все проснулись, значит, можно проводить совещание. Сегодня на повестке дня…
— … еще одно убийство!!! — испуганно вскрикнул начальник 44 участка из Бронкса.
— Нет. Слава богу, никого на этой неделе не убили, как и, впрочем, с начала месяца, — комиссар обвел взглядом присутствующих, — собрал я вас по случаю интересных мероприятий, прошедших на прошлой неделе. Сегодня у нас 22 октября понедельник, позавчера и вчера состоялись два мероприятия — выставка Ричарда Пикмена и концерт Эрика Занна, — Дермот Фрэнсис Ши повернулся на стуле и включил экран, весящий у него за спиной, — это репортаж с выставки. Обратите внимание на картины.
— Сегодня у знаменитого художника Ричарда Пикмена выставка картин, — вещала миловидная чернокожая ведущая, — мы собрались все в Нью-Йоркском Новом музее современного искусства, чтобы насладиться в полной мере искусством высочайшим гением сегодняшней эпохи. Сейчас мы возьмем у него интервью, — камера нацелилась на художника.
Вылитый зомби — кожа бледная, волосы дыбом, борода растрепанная, костюм мятый, ботинки стоптанные.
— Скажите, пожалуйста, — ведущая бесцеремонно ткнула в него микрофоном, — что вы имели ввиду, рисуя вот этих всех испуганных женщин, которые явно убегают от чего-то зловещего?
— Что имею, то и введу, — ухмыльнулся Пикмен, — я слышал за окном порывы ветра, в котором чудились голоса, хрипы и чьи-то шага. И я рисовал…
Камера запечатлела все картины, от которых присутствующие дружно вздрогнули.
И было от чего.
На тридцати картинах были запечатлены убиенные женщины.
— Вы полагаете, комиссар, что этот художник их убил? — осведомился начальник 88 участка из Северного Бруклина.
— Не думаю, но он мог присутствовать при убийствах… либо как соучастник, либо как сторонний наблюдатель. Возможно, даже, как случайный свидетель. Поэтому нужно немедленно его допросить. И это еще не всё, — комиссар переключил канал, — сейчас я вам включу концерт мистера Занна, но без картинки. Вслушайтесь в музыку.
Начиналось все с медленного длинного пассажа, потом темп все убыстрялся, пока не закончился мощным аккордом. Потом музыка полилась медленно, успокаивая и расслабляя слушателей. В какой-то момент вновь взвилась до быстрого и опала…
— Все эти адажио, аллегро, пьяно и форте… как помогут поймать убийцу? — спросил кто-то, видимо, разбирающийся в музыке.
— Сейчас будет, — ответил комиссар.
Медленная торжественная музыка сменилась чуть ли не беззвучной тишиной, в которой вплелись звуки шагов, странные болезненные хрипы и стук от падения…
Дермот Фрэнсис Ши выключил экран и повернулся к собравшимся.
— Все слышали?
— Шаги…
— Убийство…
— Мистер Занн виновен?
— Хм, он мог тоже быть свидетелем убийства, — ответил комиссар, — поэтому его надо допросить. Везти их сюда не надо, допрос проводить у них дома в обстановке секретности.
— У нас намечается выставка мистера Менда, — вспомнил начальник 30 участка из Северного Манхеттена.
— К нему тоже присмотритесь, может тоже что-то где-то увидел или услышал… А сейчас все свободны.
***
От шока не мог в себя прийти Ганнибал Лектер.
Это же он столько свежего мяса пропустил!!!
Потерял столько времени, проводя на всяких дурацких приемах, а мог бы набить свой холодильник нежным мясцом убиенных дам!!!
Но нельзя, ФБР внимательно следит, чтобы накрыть, когда он проколется.
Надо дождаться новой волны убийств и тогда поиметь со свежих покойников свежатины.
А что новые убийства будут, доктор не сомневался.
Соната Bacchanale sanglante
Вот она идет.
Цокают каблучки и это тыгыдык рядом.
Пса выгуливает.
Точно, нечто мохнатое на коротеньких лапках тыгыдыкает рядом.
У меня для таких припасено вкусное.
Кидаю его недалеко от пути следования.
— Тимми!!! Тиммми!!!
Щас. Тимми унюхал вкусняшку, бежит, поводок тянет. Слышу, как он вгрызается смачно в кусок. Кушай, Тимми, кушай.
— Тимми!!! Фу!!! Плохая собака!!!
Прямо так она и оторвала Тимми от вожделенного куска. Как же. Ага, чавканье закончилось. Пошли дальше. Тыгыдык этот проходит мимо черной щели между домами.
Вжик…
Натяжение поводка спадает, и Тимми рад бы побежать, да поздно. Его ноги подкашиваются и он валится на асфальт. Втаскиваю в щель и выбрасываю в канализацию.
И эта уже бежит.
— Тимми!!! Тимми!!!
Остановилась напротив щели. Не приходит в голову, что не стоит спиной стоять. Ну с её колокольни, щель чисто для кошек.
Накидываю на её шею шпагат и душу.
Хруст и жертва обмякает. Тащу её в щель, подальше от фонарей. Разрываю на ней плащ с капюшоном, следом — ангорский свитер, позже всех — лифчик.
Смотрю и таю от блаженства. Тепло становится в паху и животе. У меня есть маленькая гладкая палочка из пластика. Я приподнимаю ей чуть обвисшие груди и тычу в сосок.
Блаженство.
Но надо уходить. На задней стороне проулка — решётка. Открываю, прохожу и закрываю.
***
О! Сколько мяса!
Еле дождался, когда этот душитель свалит!
Подхожу к распростертому телу, осматриваю. Достаю скальпель для тонких операций, обвожу грудину круговым разрезом, обнажаю ребра. Начинаю отпиливать ребра, потом грудные мышцы, груди трогать не буду, ибо уже вялые. Мясо перематываю полиэтиленом и кладу в полиэтиленовый мешок. Стягиваю с тела одежду, отправляю её в канализацию, следом отпиливаю голову и туда же. Сзади слышу дыхание. Оборачиваюсь. Так и есть — бродячие псы пришли подкормиться. Ничего, мои хорошие, кое-что еще отрежу и пируйте.
Отрезаю куски ягодиц и боков, всё тщательно упаковываю и отправляюсь в ночь.
Сзади слышится рычание и хруст костей.
***
Ричарда Пикмена агенты ФБР застали дома.
Перехватили инициативу у NYPD и отправились допрашивать.
Агенты Грэм и Кроуфорд оказались в огромном помещении, в котором стояли подрамники, мольберты, картины, пыль, грязь и над этим всем витал запах пота, алкоголя и наркоты.
— Ричард Пикмен? — задал вопрос агент Грэм лохматому и небритому, отвратительно воняющему существу, найденному посередине этого гадюшника.
— Ага, — икнуло оно, уставившись осоловелым взглядом на Уилла Грэма, — а ты кто?
— Агенты ФБР Уилл Грэм и Кит Кроуфорд.
— Ладно, — художник выпучил на них глаза, — сядьте где-нибудь, я щас.
— Что вы намерены делать?!
— Приберусь наверху и приведу себя в порядок. А вы можете здесь пока походить. Да не боитесь, я не убегу, — ушел.
Агенты походили, посмотрели на разнообразных чудовищ и обнаружили пару свежих картин, на которых были изображены останки какого-то тела, влево и вправо от него уходили два монстра, но зритель их видел со спины, а на кости уже кидались демонические собаки.
— Ну что же, господа, теперь я готов вас выслушать, — разительный контраст между тем, кого они нашли, и тем, кого они сейчас узрели. Чисто выбрит, благоухающий, аккуратно одет, причесан.
Провел агентов в гостиную, налил кофе, предложил фрукты.
— И что же ФБР ко мне привело?
— Ваши новые картины, — жестко сказал агент Кроуфорд, толстый одышливый мужчина с лицом истинного пуританина, одетый в светлую рубашку с мелкими вышитыми рыбками, черные брюки и твидовый серый плащ, который не застегивался в талии.
— Особенно серия Осенние Ужасы, — уточнил агент Грэм, который выглядел чуть лучше самого художника, до превращение оного в представителя творческой интеллигенции.
— И что в них такого?
— Лица женщин, которых вы нарисовали, фотографически походят на тех, кого убили в прошлом месяце…
— Вона как, — Пикмен закурил, — к убийству я никакого отношения не имею. Мне это всё причудилось.
— В смысле?
— Ну, в начале того месяца взял я кокс у одного черномазого в Гарлеме, купил себе мескаля пару бутылок, бутыль сомы, ну накрякался до видений. А тут еще ветер дул… и в этом завывании я услышал крики, скрипы, шаги и перед глазами предстала картина бегущей женщины, которая оглядывается на темноту, а именно на смерч из осенних листьев, который обретает силуэт расплывчатой фигуры. И за что вы меня будете сажать? Наркотики я уже употребил, алкоголь выпил…
— А остальные картины тоже нарисованы после убойной дозы? — поинтересовался агент Грэм.
— Истину глаголешь, паря, — усмехнулся художник, гася сигарету в хрустальной пепельнице, — под наркотой я все тридцать портретов и написал. Вечером — кутеж, ночью — картина, утром — сплю до обеда.
— Понятно. А откуда же тогда фотографические портреты?
— Я — художник, мог запомнить, когда на пленэр хожу.
— Понятно. Спасибо, что помогли… — агент Кроуфорд выглядел растерянным; видимо, как истинный пуританин, он уже свыкся с мыслю, что Пикмен и есть тот самый убийца, но, глядя на художника, агент понял, что оплошал.
— А… у вас внизу две картины с разорванными трупами, — подал голос Грэм.
— А… эти. Я тут русского самогона хлебнул, — поделился Пикмен, — и мне причудилось очередное преступление.
— Те, кто уходит?
— Лиц я не вижу. Не берите в голову, это мои глюки.
— Еще раз спасибо.
Уже за дверью.
В машине.
— Нет, этот неспособен удушить, — печально произнес агент Кроуфорд и куснул пончик.
— Да, я не вижу никаких проблем в нем, — подтвердил Уилл, — и он… говорит правду.
Соната Blutige Orgie
Странно, но про убитую никто на следующий день нигде не сказали, хотя в пропавших она числилась.
Ночью, уже на другой улице под мигающим фонарем девица в вульгарном одеянии и в вызывающем маникюре. Проститутка, видимо.
Клиента шалава ждет.
Ну, жди-жди, детка.
А я за тобой понаблюдаю.
Дождик так мягко каплет.
Девице холодно. Закуривает.
Потолклась, походила у фонаря. Плюнула.
Пошла на другую улицу.
А тут недалеко.
Переулочком пройти.
А в переулочке я её жду.
Ну точно, срезать решила, через тёмный переулок.
Бежит, спотыкается.
Я её вперед пропустил, бечёвку на шею…
Хрясь.
Задергала ножками и язык набок.
Я её за мусорные баки оттащил.
Разорвал яркие тряпки, которые она упаковала свое тщедушное тельце.
Бог мой!
Тельце-то худенькое, а груди упругие, мягкие и большие!
Обалденная добыча.
Я их палочкой потыкал. Они слегка заколыхались.
Пойду, а то придется отпечатки оставлять.
***
Молоденькая совершенно, но груди просто обалденные.
Срезал их под корень.
Слава богу, не силикон. Её собственные.
Сладки они будут под маринадом.
Теперь еще немножко мясца и хватит.
Явились псы. Целая стая.
Всё же лучше приучить их, подкармливать свежими трупами, чтобы они подъедали за Душителем.
Вещи и голову в канализацию.
Крысы побеспокоятся о головах.
***
Полицейские детективы Джо Тэрнер и Скотт Гэлбэн из 24 участка пришли к мистеру Эрику Занну.
Джо Тренер был долговязым метисом с ранней лысиной, поэтому брился налысо. Одевался в попугайные прикиды и курил тонкие сигариллы. А Скотт Гэлбэн — носатый рыжий еврей с очень плохой репутацией, но при этом одевавшийся исключительно добротно и элегантно.
— Мистер Занн? — желчно поинтересовался детектив Гэлбэн у маленького немчуры, — мы к вам по делу.
— А кто вы такие? — спросил музыкант.
— Полиция 24 участка, — сообщил ему метис, — хотим вам задать пару вопросов.
— Проходите.
Жилище было, мягко говоря, весьма неприглядным. Все выдавало крайнюю аскетичность владельца. Детектив Гэлбэн почесал в ухе; не укладывалось в его голове, что немцы такие скупердяи.
— Присаживайтесь, — мистер Занн указал гостям на два хлипких стула, — к сожалению, угостить вас мне нечем, но могу предложить чай на травах.
— Обойдемся, — проговорил метис, — я — детектив второго класса Джо Тренер, а это мой напарник, детектив первого класса — Скотт Гэлбэн. Мы к вам пришли из-за вашей музыки.
— В смысле? — мистер Занн уставился на детективов, — я не пишу ничего такого, что может оскорбить людей разных наций и гендеров.
— Не, не о том речь, — детектив Гэлбэн включил мелодию, — мы поводу этого отрывка. В прошлый месяц было убито тридцать женщин, а в этом отрывке слышаться шаги, хрипы и падение чего-то тяжелого…
— Ой, полноте, детективы, — музыкант вытер пот и облегченно вздохнул, — я ввел этот момент после очень ветренной ночи. Я сидел в комнате и писал свою симфонию. Окно было приоткрыто и оттуда доносились голоса засыпающего города, завывание ветра и мерный шёпот начинающегося дождя… И тут наступило какое-то необыкновенное затишье и я услышал эти звуки.
— А почему не выглянули? Могли бы жизнь спасти…
— Куда я пойду? А если бы увидели? У вас бы на руках было бы два трупа…
— Странное у вас понятие гражданского долга…
— Это был пьяница. Они иногда тут ходят, — убежденно сказал музыкант, — он сперва шел, потом его стало полоскать, оттого и хрип, а потом он упал и уснул.
— Правдоподобная версия, — детективы переглянулись; не тянул мистер Занн на убийцу, а если учесть, что одна из убитых была негритянка под 350 фунтов, он бы не смог завалить такую тушу.
— Ладно, — детективы поднялись, — извините, что потревожили, но нужно было проверить.
— Нет, проблем, детективы, — закрыл за ними двери.
***
Детективы Ларри Лоуренс и Фрэнк Старк из 23 участка пришли по душу мистера Джона Менда. Первым делом их облаял золотистый лабрадор, а потом на лай вышла строгая мадам в деловом костюме.
— По делу?
— Полиция, — лаконично ответил широкоплечий черноволосый любимец женщин Ларри Лоуренс.
— Детективы 23 участка, — поддакнул ему длинный тип с жилистыми руками и с разболтанными в бедрах ногами, Он был веснушчатый и волосы на голове напоминали солому. Оба следовали техасской моде и явно жалели о том, что нельзя напялить сомбреро или ковбойскую шляпу.
— Не похожи вы на полицию, — надменно ответила дама.
— Детективы Ларри Лоуренс и Фрэнк Старк, — и показали свои значки.
— Ждите.
Ждать им пришлось около часа, но потом послышались шаги и женщина вывела на крыльцо высокого мужчину с смоляной шевелюрой, длинными руками и белозубой улыбкой. Детективы понимающе переглянулись — это человек идеально подходил к примерному описанию убийцы.
— Мистер Менд?
— Кто тут? — мужчина повел глазами, — Мисси, кто тут?
— Полиция, Джон.
— Полиция?
— Что это с ним? — сурово спросил широкоплечий детектив по имени Ларри Лоуренс.
— С ним? Да он слеп, как крот. Немножко видит левым глазом и чуточку слышит правым ухом.
— Извините за беспокойство, — тяжело вздохнули детективы, — всего хорошего.
В машине.
— Идеальный преступник… — Ларри отпил кофе.
— …, но слеп, — подтвердил Фрэнк, — а сослепу человека не задушишь…
— И то верно.
Ноктюрн Halloween
— И что мы тут имеем? — вновь комиссар собрал начальников участков, — допросили подозреваемых?
— Допросили, — отозвались два голоса, — к двоим сходили наши детективы, а к художнику ФБР наведалось.
— Давайте по одному, — комиссар повернулся к черноволосому мужчине лет сорока, курчавые волосы которого, вкупе с великолепным шнобелем, выдавали в нем еврея, одетому в черную рубашку, поверх которой был жилет из синего атласа и черные же брюки — что по 24 участку?
— Офицеры Тэрнер и Гэлбэн сходили к мистеру Занну, — сказал еврей, который был начальником 24 участка, — во-первых, как бы мои детективы не имели против немцев, они учли, что при таких габаритах, как у мистера Занна, он бы не смог завалить одну из убитых, жирную черножопую проститутку…
— Офицер Зильберштейн, не забывайтесь. Бодипозитивная афроамериканка с пониженной социальной ответственностью…
— Хорошо, хорошо, — отмахнулся Зильберштейн, — толстопузая честная давалка из ниггеров…
— Если она под 350 фунтов весила, то это уже не давалка, а давилка, — съехидничал кто-то из присутствующих.
— Мистер Занн не смог бы её придушить… Во-вторых, убитые женщины не подвергались насилию и не были ограблены. А мистер Занн, хоть и живет в историческом здании, беден, как церковная мышь…
— Ладно, — Дермот Фрэнсис Ши повернулся к следующему оратору, — а что у нас по 23 участку?
— Там смешно, — выпалил маленький кругленький лысый человечек с носом-пуговкой, оттопыренной нижней губой и лопушистыми ушами. Сие чудо было аккуратно упаковано в костюм-тройку сливочного цвета, — мои детективы Лоуренс и Старк сходили до мистера Менда. По факту, месье скульптор — вылитый Душитель. Высокий, сильный, но…
— Договаривайте, офицер Дюпон…
— Он слеп и глух. Видит лишь одним глазом, да и то на самом близком расстоянии и слышит одним ухом, но очень плохо. Мои ребята проверили его выписки и… — начальник полицейского участка №23 Питер Дюпон развел руками, — он бесповоротно слеп и глух.
— А что скажет нам ФБР? — комиссар посмотрел на растрепанного Уилла Грэма, — ваше участие в расследовании, весьма нежелательно, но губернатор хочет, чтобы все были задействованы.
— Пикмен чист, как задница младенца, — пробурчал Грэм, — в данные дни он сидел под наркотой и алкоголем. Мы провели расследование, чтобы убедиться в правильности его слов. Да, всё подтвердилось.
— Хорошо. Душитель о себе пока не дает знать, — комиссар посмотрел на собравшихся, — но у нас двое пропавших женщин — одна из Бронкса, вторая с Лонг-Айленда. Первая потерялась два дня назад, о пропаже заявил муж, вторая — вчера, о её пропаже заявил сутенер. Первой женщине около сорока, была одета в коричневый плащ, белый свитер, коричневые чулки и белые сапоги. Пошла выгуливать двухлетнего йоркского шпица по кличке Тимми и исчезла. Муж обзвонил всех подруг, пробежался по пути следования и сделал заявление в полицию.
Вторая второй день на улице, должна была встретиться с клиентом, но исчезла. Сутенер поднял свои связи, но тоже глухо…
— Думаете, Душитель вновь принялся за работу? — спросил начальник 40 участка.
— Возможно, женщины еще живы, — комиссар пожал плечами, — следов крови и трупов не найдено… Но на всякий случай, глядите в оба. Тем более на носу День всех святых, возможно, пользуясь праздничным настроением, Душитель нанесет удар.
***
Сколько людей на улицах в День Всех Святых! И я тоже присоединюсь к ним. Одену костюм зомби и пойду на поиски жертв.
Вон какая ведьмочка идет, только успевай облизываться.
Иди, иди, моя дорогая!
Тебя за темным кустом зомби ждет.
Хрусть, хрясть…
Ох и грудки у неё… молодые, задорные, сосочки, как ягодки… Просто прелесть, что за грудки.
Посижу, погляжу и дальше пойду.
Всё, пошел…
***
Да, и я в виде призрака с тремя призрачными псами. Душитель ушел, а я принялся за дело. Мясцо молоденькое, нежирное. Отрезаю груди, вырезаю потроха, еще кое-что по мелочи и остальное скармливаю псам.
Теперь можно отправиться за зомби.
***
День Всех Святых проходил, как положено — с толпой ряженых детей, с взрослыми вечеринками и благотворительными распродажами.
Империя Запаха выпустила эксклюзивную линию Shining Halloween, в которую входил подарочный сет — духи, гель для душа и молочко для тела. Их было несколько видов — Funny pumpkin, Witchcraft Potion, Drunk Witch и Halloween light. Каждый вид включал в себя 13 сетов, которые Империя Запаха собиралась продать на костюмированной благотворительной вечеринке в Башне Трампа.
Вианн и Аллегра напекли разных сладостей на День Всех Святых — шоколадные и сахарные черепа, кости из карамели, скелетики из шоколада, напитки с хэллоуинской тематикой, яркие тыковки из марципана и бисквита с начинкой из вишневого и малинового джемов.
Маленький гордый оркестр, где сейчас работал Эрик Занн, играл в вестибюле Башни Трампа. Все были одеты по тематике, а мистер Занн изображал призрака оперы. Оркестр играл с утра — от увертюры Призрака Оперы до имперского марша из Звездных войн.
Ричард Пикмен тоже был на благотворительной вечеринке; его костюм изображал какого-то зловещего монстра, а так художник выставлял свои картины на продажу.
Даже доктор Лектер был на вечеринке, только он в это время тщательно готовился к приему важного гостя в одном из пентхаусов.
И полиция была.
И ФБР в количестве 13 человек.
***
Час ночи.
Башня Трампа
— Клэрис!!! Какими судьбами?! — Ганнибал был изумлен сверх меры, — я думал, ты в Европе?
— Я посмотрела тот дурацкий сериал, — со смехом ответила ему красивая женщина с темными волнистыми волосами, одетая в норковую белоснежную шубку, из-под которой блестело и переливалось серебристое платье в пол, — и решила, что сделать тебя содомитом, который хочет затащить в свою жадную пасть этого придурка Грэма, слишком даже для NBC.
— В угоду публике, — пожал плечами Ганнибал, — сейчас страсть мужчины к женщине — не котируется, а вот мужчины к мужчине — это да!
— Им хватило ума держать весь сюжет на кончике ножа, — рассмеялась Клэрис, — я тебе принесла много полуфабрикатов и пару бутылок Шато Д’ Икем 50-летней выдержки.
— Как в тот раз, — понимающе хмыкнул доктор.
— Да, как в тот раз, когда мы с тобой поели мозг этого мерзавца Крендлера… Надеюсь, ты сможешь приготовить из того, что я тебе принесла, что-нибудь великолепное? А потом выпьем вина и займемся сексом.
— Отличные перспективы, — Ганнибал поцеловал Клэрису в губы, забрал пакеты и отправился на кухню.
***
День Всех Святых продолжался.
Ноктюрн La danse de la fourchette et du couteau
Негромкий смех, звон хрустальных бокалов, стук серебряных вилок об старинный фарфор… приглушенный разговор. Интимная обстановка для двоих.
— А давай воссоздадим наш первый ужин, — мурлычет Клэрис.
— Старинный фарфор, столовое серебро… — уточняет Ганнибал.
— Верно.
— А кто же будет у нас почетным гостем?
***
После Хэллоуина выпал первый снежок, плотным слоем покрывший разноцветные листья в Центральном парке. Но пролежал он недолго; растаял, смочив листья и смешавшись с пылью улиц.
По парку с утра бродил Жан-Батист, вкушая запахи подошедшей зимы. Листья под его ногами, скованные легким морозцем, похрустывали, словно крекеры, издавая терпкий острый запах с легкой горчинкой, похожий на запах старых фолиантов в старинных библиотеках, но более насыщенный. Снег пах свежестью и отдавал остреньким морозцем.
Глава Империи Запахов подобрал немного листьев в специальные контейнеры, которые всегда носил с собой, зачерпнул снега, отломал несколько веточек, которые на изломе выдали кислый запах, вытащил мокрые листья, пахнущие каким-то волглым бельем с оттенком плесени, зачерпнул воду из пруда и срезал немножко хвои. Затем сорвал пару, чудом уцелевших, листочка и несколько ягод.
Со всем этим добром он удалился в свою лабораторию, где принялся извлекать запахи и создавать новые.
На следующий день Империя Запахов презентовала новую туалетную воду Spiritus New York Hiems.
***
— Я подумываю пригласить Грэма?
— Нет, — отвергла Клэрис, — зачем тебе этот психопат. Не стоит мараться об этого психически ненормального пидора…
— Но тогда кто? Комиссар полиции Нью-Йорка подойдет?
— Тоже проблематично. Завалить Грэма, значит, посадить себе на хвост ФБР, а если мы убьем мистера Ши, то у нас на хвосте будет и ФБР и полиция. Оно тебе надо?
— Нет. Но кого тогда?
***
В парке общались с природой еще два представителя творческой интеллигенции — мистер Занн и мистер Пикмен.
Первый слушал звуки, сидя на скамейке в теплом пальто и полузакрыв глаза. Он отделял зерна от плевел, сочиняя ораторию. Тишина парка, в которую вплетались далекие шумы, потрескивание замерзших листьев, крики уток, свист полицейских свистков, обрывки мелодий из наушников гуляющих, лай собак, воркование голубей — все это сливалось в одну могучую мелодию, которая в мозгу мистера Занна обретала стройность и сладкозвучие.
А мистер Пикмен рисовал.
Из-под его кисти выходили мрачные силуэты парка, в котором обитали чудовища. Оторванные головы, беззащитные остовы, свирепые собаки, терзающие чью-то плоть… Из пруда выбирались мерзкие скользкие монстры, которые хватали зазевавшихся прохожих и утаскивали в мрачные глубины. С деревьев слетали непонятные клубки, состоящие из костей и лохмотьев плоти, кусающие одиноких людей и растворяющих их в кислоте.
А над всем парком, мрачно сияя красными глазами, смотрел огромный Ктулху, оплетая щупальцами полгорода.
***
— Так кого ты, дорогая, предлагаешь?
— Кого-нибудь не особо важного, но при этом опасного…
— На примете у меня лишь два таких человека, — задумался Ганнибал, отпивая вино.
— И кто же они?
— Мистер Зильберштейн и мистер Дюпон.
— Кто они такие?
— Начальники двух полицейских участков — 23-го и 24-го.
***
Вианн спустилась утром в лавку.
После Хэллоуина ничего не осталось; все продали и с лихвой окупили все траты. Вианн собиралась заняться витриной, но, оказавшись в лавке, увидела, что Аллегра уже вовсю хозяйничает там. Отведя в сторону занавеску, обнаружила, что посередине витрины уже выросло дерево из карамели, а Аллегра аккуратно создает тонкие веточки на мощных ветвях…
— Что ты делаешь?
— Привет, Вианн, — весело ответила Аллегра, — вот создаю карамельную композицию Зима приходит в Нью-Йорк. Сейчас доделаю дерево, добавлю на него несколько листочков, припорошу ветки кокосовой стружкой. Потом в дупло посажу шоколадную белку с орехами, около корней из прозрачно-желтой камели сделаю пожухлую траву, поставлю несколько марципановых грибов, ежа с яблоком и на карамельных ниточках из облака сахарной ваты подвешу прозрачные карамельные снежинки…
— Это будет замечательно. Ты уже ела?
— Не успела, — призналась Аллегра, — а что есть?
— Пара бисквитных тыкв, шоколадный пирог…
— Давай закажем большую пиццу с охотничьими колбасками.
— Давай.
Позже.
— Тебе что налить, Алл?
— Горячее молоко, — ответила девушка и протянула Вианн карамельный кленовый листок, — попробуй с шоколадом.
— Прекрасная идея.
Аллегра сидела над своей чашкой с молоком и бездумно мешала кленовым листочком горячую белую жидкость. Листок таял, оставляя в молоке еле заметную розовую полоску.
— Черный человек бродит по городу, Вианн, — вдруг негромко проговорила она, — но это не твой черный человек, это другой. Он несет боль и смерть, но для нас он не опасен, а за ним ходит красный человек, который подчищает. Красный человек очень опасен, но не для нас. Нас обойдут все несчастья, которые они несут…
— Что за черный человек? — испуганно спросила Вианн, — ты видишь его?
— Это очень высокий черный человек, который не знает свою цель, но он её ищет. Он не помнит её. Красный человек подчищает за Черным. Он слишком эстетичен, чтобы оставлять улики. — Аллегра выдохнула и подняла взгляд от чашки.
— Ты ведьма? — Вианн уставилась на девушку, — карамельная ведьма…
— Возможно, но я не Миктлансиуатль и забирать не собираюсь ничего. Поможешь мне с витриной?
— Конечно.
***
— Да, это годится. Что у нас по ним? — застучали клавиши клавиатуры, — хм. Мистер Зильберштейн очень даже подойдет.
— Почему?
— Потому, что у него есть мама и она большая театралка. Мы натравим на неё Душителя, а потом сопрем его самого. И дело в шляпе.
— Дело в тарелке, — рассмеялся Ганнибал, — ты такая потрясающая. Наелась?
— Да, а теперь горячий секс, — эротично потянулась Клэрис, кладя звякнувшие нож и вилку на фарфоровую тарелку.
Ноктюрн Tod in der Nacht
Рахиль Зильберштейн была типичной еврейской мамой!
Крупная, во всех отношениях, женщина со следами былой красоты на лице, она умела держаться в обществе так, что её уважали все, даже не евреи.
Жила она на Первой Брайтон-стрит-роуд, 201 в районе Маленькая Одесса и при этом была заядлой театралкой и любительницей всяческих приемов.
При этом она всё еще искала приличную девушку из настоящей еврейской семьи для своего сыночка Айзека Зильберштейна, начальника 23 полицейского участка.
— Ему нужна настоящая еврейская девушка, — говорила она глубоким контральто своим знакомым, — чтобы он не забывал корни предков.
— Неужели мужчина, которому далеко за сорок, не сможет найти себе женщину? — возражали её знакомые.
— Ах, Айзек — такой неприспособленный в бытовом плане! — вздыхала Рахиль, — его могут надуть…
— Он у вас начальник полицейского участка…
— Я эти горжусь, но, ах, meyn dears, это так трогательно, когда сын уходит из дома… Я ему звоню, каждый день.
***
Айзек Зильберштейн знал, что мама ему ищет приличную партию, но у него на это дело были другие взгляды. В строжайшей тайне от мамы, живя на Манхэттене, Айзек давно был женат на миловидной мулатке по имени Кэрол. У них было пять детей различной степени смуглости, но мама об этом не знала, потому что, если бы правда всплыла, разразился бы такой скандал, что пришлось бы вызывать полицию на семейные разборки.
Поэтому Кэрол жила в другой квартире, через квартал от квартиры Айзека, а мамаша наезжала только с краткосрочными визитами, чтобы убедиться, что сынок не путается с шиксами.
***
— Значит так, мамаша этого еврея — театралка, — постановила Клэрис, — с тебя, дорогой мой, билеты на все ближайшие премьеры. Как ты их пошлешь — по почте или с посыльным — это твои проблемы. Нам надо, чтобы все эти премьеры начинались в вечернее время и заканчивались, как можно позднее.
— Потому что наш Душитель работает ночью, — согласился Ганнибал, — ты права. Поэтому операцию Охота на еврея объявляю открытой.
***
Миссис Зильберштейн сидела дома и раздумывала, куда бы ей податься сегодня вечером. У неё был хороший знакомый мужчина лет так пятидесяти восьми, итальянец, жгучий брюнет с легкой сединой, страстно в нею влюбленный и дарящий ей периодически драгоценности. Сию любовь пятидесятитрехлетняя Рахиль мезальянсом не считала; наоборот, она ею гордилась. В таком возрасте влюбить к себе далеко небедного джентльмена — это не хухры-мухры.
Но тут в дверь позвонили.
Рахиль запахнулась в громадный красный халат с вышитыми на нем золотыми драконами и пошла к двери. Открыв её, она узрела посыльного, который протягивал ей большую корзину со всякими некошерными вкусняшками.
— Миссис Рахиль Зильберштейн? — осведомился он, — вам велено передать эту корзину от тайного поклонника. Платить ничего не надо, всё уже оплачено.
— Благодарю, — Рахиль приняла корзину и захлопнула дверь.
В корзине оказалось вино, сало, свиные ножки и прочие некошерные вкусности, которые Рахиль ужасно любила, а также билет в Метрополитен Опера на сегодняшнюю премьеру Волшебной флейты.
— Ах, мой любимый Марчелло, — закатила глаза Рахиль, — балует безмерно. Как это возвышенно!
На премьеру она пошла, но с Душителем обломилось, ибо он в эту ночь работал в другом районе.
Через пару дней вновь пришла корзина еще с одним билетом на премьеру в театр Маджестик.
И вновь облом.
Еще через пару дней — уже билет в театр Дэвида Коха.
И вновь пути не пересеклись.
***
— Мама! — Айзек был непреклонен, — ты не должна подвергать себя опасности! По городу разгуливает Душитель, он может на тебя напасть! Я запрещаю тебе выходить из дому поздно вечером, — и стукнул кулаком по столу.
— Сынок, твоя мама имеет право на личную насыщенную жизнь, — ответила ему Рахиль, — а всё самое интересное начинается после девяти вечера. Да и Душитель… разве он польститься на пожилую женщину?!
— Мама, убита была 98-летняя старушка, а ты можешь стать его жертвой. Мало того, что этот ублюдок убил десятерых на Хэллоуин, так он еще восьмерых убил за последние две недели…
Разговор происходил до появления таинственных билетов, но типичная еврейская мама не обратила на слова сына не малейшего внимания.
А зря.
***
Ганнибал и Клариса наняли людей, которые наблюдали за домом миссис Зильберштейн и офицера Зильберштейна. Они должны были позвонить, когда Душитель нападёт на женщину.
И в четвертый раз звезды сошлись как надо.
Рахиль вернулась домой около двух ночи. Она была на премьере в Линкольн-центре, потом последовало суаре.
Отпустив такси, взволнованная и слегка пьяная женщина зашла в подъезд дома… и…
Внезапно в её глазах потемнело, а шею сдавила, невесть откуда-то взявшаяся, веревка.
И всё.
Наблюдатель позвонил Кларисе.
Айзек находился у своей жены и ждал звонка от матери, но, не дождавшись, перезвонил сам. Трубку никто не брал, мобильник талдычил, что абонент недоступен.
— Айзек? — Кэрол посмотрела на мужа, — что случилось?
— Кажется, моя маманя попала в беду, — проворчал тот, начиная одеваться, — никуда не выходи, я скоро…
Еще не выйдя за дверь, поднял по тревоге полицию, попросив прислать наряд по адресу Первой Брайтон-стрит-роуд, 201.
Только сел в машину и в глазах его потемнело.
***
Пришел в себя в небольшом, но изысканном помещении — стены обиты кремовым шелком с золотыми розочками, дубовый столик в виде буквы C, уютные стулья с плюшевыми сидениями и спинками, у которых были витые ножки и ручки. На столе стояли хрустальные бокалы, в поддоне со льдом лежало несколько бутылок вина Шато Д' Икем 1950 года выпуска, столовые приборы на два человека из серебра, изысканные фарфоровые тарелки, разложенные дамастовые салфетки.
Стол был повернут к нему рогами, а напротив сидела потрясающая брюнетка в красном платье с весьма смелым декольте.
Свет лился из небольших ламп, смонтированных под потолком.
— Как самочувствие, Айзек? — спросила незнакомка, — как вы себя чувствуете?
— Хорошо, — хрипло ответил полицейский, ощущая в голове необыкновенную легкость. Казалось, что в голове гуляет ветер.
— Это очень хорошо, — раздался голос сзади и в поле зрения офицера появился интеллигентный джентльмен скандинавской наружности, — попейте из стакана этот отвар, — предложил он Айзеку, — он прекрасно успокоит вас перед званным ужином.
— Я не чувствую своих ног, — поведал еврей, — что случилось?
— С вашими ногами всё в порядке, — успокоил его скандинав, — впрочем, как и с вами.
Зильберштейн выпил полстакана абсолютно безвкусной жидкости.
Бесстрастный мужчина скандинав в это время что-то делал у него за спиной.
— В голове гуляет ветер! Я люблю всех на свете! — напел Айзек, обращаясь к женщине, — если не секрет, как вас зовут?
— Клэрис.
— Какое прекрасное имя! — восхитился Айзек, — ммм, как вкусно пахнет! А мою жену зовут Кэрол. У нас пять детей — Айси, Колин, Бейби, Айк и Блу. Две девочки и три мальчика. Хотите, я вам открою секрет?
— Хочу, — улыбнулась Кэрол, глядя, как Ганнибал отрезает ломтики лобной доли мозга начальника полиции 23 участка, кладет их в чашу со льдом и приправляет лимоном. Рядом в сотейнике тушилось масло с луком и каперсами.
— Моя жена — мулатка. Моя мама была бы против, но кто её спрашивает, правильно? Я их держу отдельно друг от друга. Когда ужин закончится, я поеду к своей жене…
— Естественно, — сладко улыбаясь, подтвердила Клэрис.
Ганнибал срезал всю лобную часть, обвалял их в сухарях и в муке, потом добавил соус и ловко обжарил кусочки, доведя их до коричневого цвета. Подал на хрустящем хлебе с петрушкой.
— Это наверное очень вкусно, — громко сказал Айзек, — а почему мне не дают?
— У вас диета, офицер, к сожалению, — ответил мужчина.
— А вас как звать?
— Ганнибал.
— Ух ты! Как того, что на слонах ездил, да?
— Да.
— А у нас в городе, — принялся громко рассказывать Зильберштейн, — тоже есть Ганнибал и он — каннибал! Представляете? Он ест людей. Сейчас он не опасен. За ним ФБР слежку установило…
Примерно через час офицер Зильберштейн перестал разговаривать; но к тому времени у него в голове оставались лишь — промежуточный, средний, продолговатый мозг, мост и мозжечок.
Добрый доктор нахлобучил черепную крышку обратно, предварительно вывалив в пустой череп кучу мусора, кривыми стежками зашил дряблую кожу скальпа и, подтащив полумертвого еврея к краю борта, отправил его на дно Гудзона, а после вернулся к своей Клэрис вкушать десерт.
Ноктюрн Une quête amusante
Кэрол Зильберштейн очень испугалась, когда посреди ночи к ней постучались полицейские.
— Боже! — такими словами она встретила полицию, — что-то с Айзеком?
— Да, мэм, — ответил один из детективов, — ваш муж пропал, а его мать убита.
— Боже мой!!! — в прелестных карих очах Кэрол отразился неподдельный ужас, — Айзек отправился к матери, потому что она ему не отзвонилась после театра.
— Вы его видели, когда он отправился к матери?
— Да. Он разбился?
— Нет. Он просто потерялся. Исчез.
— Может ему позвонить?
— Мы уже пытались, — мягко ответил детектив, — была найдена его машина, но никаких следов мистера Зильберштейна.
Кэрол дала волю слезам.
***
На следующий день Дермот Фрэнсис Ши вызвал начальников участков на экстренное совещание.
— Пропал начальник 23 участка Айзек Зильберштейн и была убита его мать. У кого какие предположения?
— Удушена? — спросил кто-то в наступившей тишине.
— Да. Тот же почерк.
— Айзека могли прибить за компанию.
— Могли, но его тело до сих пор не найдено, и выяснить — жив ли он или нет, мы не можем. Единственное отличие от предыдущих убийств, — комиссар полиции Нью-Йорка взял в руки отчет о вскрытии, — жертва не раздета и над трупом не надругались. Её удушили и бросили в подъезде. Нашли соседи.
— Может начальник 23 участка всех и убивал? — нервно хохотнув, проговорил начальник 22 участка.
— Наши люди, — отозвался на это агент Грэм, — указывают на то, что никто никуда из наших подозреваемых не выходил из дому.
— А… мистер Лектор? — поинтересовался комиссар.
— Его катер стоит около Бруклинского моста. Наблюдатели говорят, что он там проводит время с дамой.
— Так, — Дермотт Фрэнсис Ши сцепил руки в замок, — приказываю вам всем еще раз проверить вчерашний день и ночь наших подозреваемых, а вам, агент Грэм, надлежит выяснить, чем вчера занимался доктор Лектер.
— Хорошо.
— Все данные — мне на стол. А теперь все свободны.
***
Начальник 23 участка, как в воду канул.
По факту — оно так и было, но об этом знал только добрый доктор и его подружка.
Но на встречу с агентом Грэмом Ганнибал явился при полном параде.
— Агент Грэм?
— Садитесь, — с ненавистью глядя в холеное лицо психиатра, выплюнул сквозь зубы Уилл.
— Хорошо, — доктор сел и уставился на ФБРовца, — у вас проблемы?
— Проблемы будут у вас, — Уилл взъерошил шевелюру, — где вы были вчера днем и ночью?
— Я был с дамой.
— Небось её ели? — ехидно проговорил агент Кроуфорд, который расположился за соседним столом.
— Нет. Мы ели седло барашка и пили вино Шато Д’ Икем.
— И когда это было?
— Ночью. А днем мы были в Карамельном яблоке, потом сходили в Нью-Йоркский Новый музей современного искусства, забрели в парфюмерный магазин мистера Гренуя. Погуляли по Центральному парку.
— Свидетели есть? — Грэм нахмурился.
— Камеры должны были нас засечь.
— Имя дамы, которая была с вами?
— Клэрис М. Старлинг, — доброжелательно сообщил доктор, — полноте, агент Грэм. Уверяю вас, что никогда не желал затащить вас в постель и никогда бы не стал вас есть, поэтому не стоит так нервничать.
— Эта Старлинг, случайно не та, которая сошла с ума, после вашего непотребного ужаса? — поинтересовался Кроуфорд.
— Нет, что вы, — обижено проговорил доктор, — эта моя подруга, она занимается благотворительностью.
— Идите, — Грэм посмотрел на Лектера, — но учтите, мы проверим ваши слова.
— Очень на это надеюсь. До свидания.
***
В поисках начальника 23 участка был обшарен весь Нью-Йорк и соседние штаты в придачу, но ничего не нашли.
Ричард Аптон Пикмен в день пропажи бухал в очень многочисленной компании. Всех нашли, допросили и выяснили, что художника видели около тридцати человек.
Эрик Занн весь день провел дома, а вечером был на суаре в Линкольн-центре, где, вместе с своим маленьким оркестром, развлекал богатую публику.
Джон Менд вышел из дому где-то в полпятого вечера с собакой-поводырём, проследовал до Центрального парка, где просидел около часа, после чего вернулся домой, где и остался.
Зловещая тень повисла над городом.
Где-то в переулках прятался неуловимый убийца, который наводил ужас на обывателя.
Газеты обвиняли полицию, СМИ раздували скандалы, телевизионные шоу гонялись за миссис Кэрол Зильберштейн, чтобы выяснить всю подноготную её мужа и её отношений с свекровью.
***
— Как же так? — спрашивала очередная ведущая очередного шоу, тараща накрашенные глаза, — ваш муж прятал вас от своей матери?
— Понимаете, — мягко объясняла Кэрол, — его мать не хотела, чтобы он женился на шиксе. Она искала по всему городу чистокровных евреек и подсовывала Айзеку, но он на такие свидания никогда не ходил, говоря, что загружен работой.
— Она была скандальная?
— Конечно. Я пару её сольных выступлений слышала.
— Она застукала вас с ним?
— Нет, она обнаружила, что Айзек решил отправиться в отпуск без неё.
— И миссис Рахиль Зильберштейн устроила скандал?
— О, да! Это была громогласное сольное выступление еврейской матери, обнаружившей, что у сына есть свое мнение, — улыбнулась Кэрол, — это слышала вся улица…
— А что же Айзек?
— Ему надоело и он выставил мамашу на улицу. В отпуск он поехал со мной, а его мама потом целый месяц с ним не разговаривала и в гости не приходила, за что мы были очень благодарны.
— А второй скандал?
— Второй был на почве — твоя мама лучше знает, как, где и и с кем гулять сыночку!
— И где вы его услышали?
— В кафе. Я собиралась в больницу, а Айзек хотел меня довезти, но, к нашему несчастью, муж мой, — тут Кэрол всхлипнула, — столкнулся с матерью, которая решила внезапно навестить сына. Из-за этого она устроила скандал, и мы опоздали на прием…
— Вам досталось?
— Нет. Она, в силу своей еврейской близорукости, меня просто не заметила. Досталось Айзеку, ему предъявили обвинения в том, что он совершенно не любит маму, не возит её по курортам, не приходит в гости и отталкивает всех чистокровных молоденьких евреечек, которые мама так заботливо ему подбирает.
— И чем дело кончилось?
— Он арестовал свою мать за непристойное поведение на улице, выписал ей штраф и в течении нескольких месяцев мы её на районе не видели.
— Это была миссис Кэрол Зильберштейн, супруга пропавшего мистера Айзека Зильберштейна, начальника 23 полицейского участка города Нью-Йорка.
Ноктюрн Color perceptio mortis
В детстве все вокруг было зеленым, теплым и округлым.
Цилиндры, овалы, шары двигались неторопливо по улицам, медленно ехали по мостовой, лениво летали в воздухе.
Все оттенки зеленого наполняли душу радостным восторгом…
Но родители, обеспокоенные прогрессом болезни у своего чада, решили переехать в город.
Город был ярким, буйство цвета и света… но при этом он состоял из углов.
Между домов сновали кубы, пирамиды, призмы, октаэдры, многоугольники всех мастей и видов; они отливали яркими цветами, вбирая в себя множество оттенков, среди которых было мало зеленого.
Но маленький мальчик не мог бороться с эти углами и не мог заставить их сиять зеленым цветом. Большинство этих острых были настроено к нему благожелательно, но он всё равно боялся их. Даже родители из нормальных овалов стали перерастать в твердые острые призмы, утрачивая зеленый цвет и заменяя его на ядовито-красный.
Потом родители постарели и умерли, превратившись под конец в мерзкую желтую слизь, а он остался. Его маленький домик был зеленым, округлым и безопасным. Его мастерская была наполнена зеленовато-желтым палевым цветом, его материалы были цветные, но он выбивал этот цвет из них, заменяя на оттенки зеленого.
К нему приходила одна оранжево-красная призма и лилово-зеленый овал. Призма убирала в доме, пытаясь стереть зеленую оболочку стен, но ей это не удавалось, и тогда красный цвет вспыхивал на её гранях. Лилово-зеленый приводил с собой желто-зеленый шарик, который никогда не беспокоился.
Но город, находившийся за стенами уютного домика, был по-прежнему полон острых углов и яркого света, поэтому хозяин зеленого домика реже старался выходить в город, хотя призма его очень сильно выпинывала.
Чтобы не нарушать гармонию и баланс зеленого, ходил исключительно по вечерам с желто-зеленым неторопливым шаром. Они тихо, не торопясь, шли до места, где было округло-зеленым всё, в любое время года, там около часа отдыхали и возвращались обратно.
***
Но мечта превратить все эти многоугольники в приятные взору овалы, шары и цилиндры у парня осталась, а так же раскрасить их в зеленый цвет.
Но как это сделать?
Все вокруг были яркими и ослепляли… Желтые цвета сменялись красным, красные — на фиолетовые, фиолетовые — на ядовито-черные, а те, в свою очередь, взрывались ярким белым. Это было очень неприятно, поскольку всё это буйство играло на гранях и искрило на остриях.
И, взяв в руки желтый материал, приходилось сжимать его, давить, тянуть, пока он не становился округлым и зелёным, после чего он мазался цветом хаки и заливался фиолетовым. После остывания превращался в нежно-зеленый с плавными округлыми линиями, напоминая цветок колокольчика. И в этот шедевр можно было положить еще чего-нибудь этакое, другой оттенок зеленого — хризолитовый или изумрудный.
Но как превратить всех в зеленые нежные овалы?
Вывод прост — их надо мять, сжимать, давить, тянуть, чтобы выдавить все ядовитые краски и вернуть первоначальный зеленый цвет, придать круглую или овальную форму…
И в одну малахитовую ночь, прихватив с собой зеленую змею, он вышел на улицу.
Да! Ядовитый оттенок оранжево-синего цвета под давлением стал превращаться в тягучий зеленый сироп, который был заметен лишь сверху, поэтому потом пришлось снять с нового цилиндра его безвкусную оболочку и насладиться видом угасающего оранжевого цвета, переходящего в тягучий зеленый.
Крохотная искра синевы погасла на краях сглаживающихся граней, и его существо охватил восторг.
Так вот, как надо поступать с этими яркими многоугольниками, чтобы они больше не смогли причинить вред своим светом и гранями.
Он очистит этот город от кубов, пирамид, призм и многоугольников!
Он сгладит их края, превратив в приятные глазу округлости!
Он принесет в этот город умиротворяющую зелень радости и счастья!
Теперь и отныне он — охотник на этих мерзких тварей, заполнявших мир своими остриями и гранями, свивающие отвратительные цвета в клубки, из-за чего нормальному человеку невозможно выйти на улицу.
***
— Я вижу мертвеца с зеленой кожей и зелеными глазами, — водя карамельной палочкой в чашке шоколада, нараспев проговорила Аллегра О`Ши, — он ходит по городу и насаждает зелень…
— Деревья сажает? — спросила Вианн Роше.
— Нет… — Аллегра отпила божественный напиток, — он убивает, чтобы помочь этому миру стать зеленым и успокоиться.
— Странное у него представление о мире, — Вианн принялась работать с белым шоколадом, — сегодня мне еще доставили три бруска рубинового шоколада, как ты думаешь, что можно из него сделать?
— Создадим цветник, — ответила Аллегра, поднимая зеленые глаза, — карамельные цветы и шоколадные розы, марципановые лилии и мастиковые кусты… Всё будет округло и приглушенно.
— Это мысль, — одобрила Вианн, — а в кустах будут корзинки с шоколадом…
— Будем варить шоколад и пусть запах вырывается на улицу и разносится ветром…
— Хорошо. Как раз то, что нужно горожанину во время зимы — яркие краски природы.
***
Жан-Батист Гренуй созидал в данный момент еще одну композицию запаха. В этот раз довлели синтетические запахи, химические соединения и грустное настроение творца. Запах кожи соседствовал с запахом нагретого металла, бензин перебивал табак, смог оседал на загрязнённый снег — типичный брутальный мужской запах для городских мачо.
Мистер Гренуй подумывал назвать свою новую линию — Impulso della città.
Перед его глазами теснились стройные ряды элегантных флаконов, несущих в себе запахи кожи, замши, табака, металла, автомобильных выхлопов, бензина и ракетного топлива. Он уже точно знал, какой флакон будет для этой линии, сколько граней и какого размера.
Его грустное настроение начало испаряться, и Жан-Батист принялся за свою горячо любимую работу.
***
Ричард Аптон Пикмен пил и творил.
А творил он уже Зимние ужасы, но к его любимым тварям на холсте начал примешиваться некий смазанный силуэт с веревкой в руках. Откуда он его взял, художник даже не представлял, но думал, что скорее всего из алкогольного дурмана.
***
Эрик Занн репетировал со своим оркестром ораторию Звуки города, а в его голове уже складывалась основа будущей симфонии…
***
Ганнибал занимался своей работой, консультируя страждущих.
***
А Джон Менд ваял очередную скульптуру без головы, рук и ног, которая выглядела так, как будто в ней взорвался динамит.
Сюита Der Geruch des Winters
Зима пахнет совершенно по-особенному…
Морозец пощипывает кончик носа и начинаешь чувствовать пресловутую морозную свежесть.
В самом деле — что это такое морозная свежесть?
Совокупность холодного воздуха, теплого ветра из подземки, ледяных порывов с залива, привкус пыли, которая постепенно оседает на чудесном все ещё белом снегу, превращая оный в серый грязный…
Но это в городе, на природе — совершенно другое… Ничем незамутненный запах нежного холодного хрустящего снега. Ноты сливочного мороженого, пломбира и крем-брюле мирно соседствуют с льдистой ноткой сосулек и терпкой теплой нотой смолки… И, главное, нос дышит, легкие дышат…
***
Жан-Батист Гренуй шнырял по Нью-Йорку, как по своей вотчине, и вкушал запахи зимнего города.
Внюхивался, всасывал, принюхивался, запоминал, отскабливал, где это было возможно, и складывал в маленькие пузырёчки.
Несся трусцой, бежал галопом, притормаживал, стоял столбом, подкрадывался, ступал на цирлах — прямо, как охотничья собака. Только добыча его была эфемерная, но зато это того стоило.
Вот его привлек крохотный след эфемерного запаха, который доносился из толпы разряженных матрон; навострив нос, Жан-Батист тихо приблизился к ним и стал отделять зерна от плевел.
Выиграл он только одно — узрев рядом представителя хиппи, матроны разбежались, кто куда, а он получил возможность следовать за интересующим его запахом.
В конце концов, он выторговал у мадам картофель, редиску и кусочек ветчины…
***
Но больше всего мистер Гренуй любил бродить в городе по утрам, когда еще слишком рано, чтобы идти на работу, когда солнце ме-е-едлено выползает на небосклон, лениво разгоняет тучи и неохотно золотит небоскребы… Вот этот момент Гренуй ценил больше всего, ибо запахи были свежими и яркими.
В одно прекрасное утро, когда тихо сыпал снег, мистер парфюмер уже рыскал по сонному году в поисках запахов. Каждая улица несла в себе отпечаток особых запахов, но был один, который все перешибал — выхлопные газы. Это бензиновый и октановый, синтетический и ненатуральный запашок висел над городом круглые сутки. Естественно, жители уже принюхались к нему, но не наш герой. Он вертел носом и чихал.
Но тут на фоне снега и выхлопа, Гренуй уловил запах…
Запах свежей крови… тонкий и нежный…
Жан-Батист принюхался и повлекся по следу запаха.
След становился гуще, насыщенней и сладостней…
Но до цели Гренуй не дошел, ибо в запах крови вплелся другой, поэтому парфюмер замер за мусорными баками, согнувшись в три погибели и превратившись в один большой нос.
За углом у источника запаха крови бродил субъект с слабым запахом лимитированной серии Camay French Romantique, а именно мыла. Потоптавшись там, субъект удалился. Дождавшись, когда запах мыла Camay выветрится, Гренуй выбрался из убежища и завернул за угол. Там он увидел растерзанное мертвое тело женщины, вокруг которой весь снег пропитался кровью.
Парфюмер сглотнул, набрал себе окровавленного снега, потырил немного плоти, клочки одежды и слинял оттуда, чтобы не дай бог не подумали чего, правда, за ранним временем никого на улицах не было.
***
Вернувшись домой, Жан-Батист стал экспериментировать, прогонять сквозь аппараты, извлекать и к концу дня у него родилась идея. А к концу следующего дня он выдал своим многочисленным помощникам очередной шедевр.
Через три дня аромат L'odeur de l'hiver появился в продаже.
А через еще через два дня к Жану-Батисту Греную заявилось ФБР в лице агентов Грэма и Кроуфорда.
— Потрудитесь объяснить, как это запах крови попал в вашу лимитированную серию? — в резкой форме потребовал объяснений агент Уилл Грэм у невысокого черноволосого мужчины, одетого в потрепанную рубашку и потертые штаны.
— Я вам расскажу, — улыбнулся тот, — вот вы, к примеру, содержите собак… много собак, любите поесть, но болезненной тяги к ней не испытываете, с некоторого времени не можете спокойно смотреть на мясо, а вы, — парфюмер повернулся к агенту Кроуфорду, — не знаете меры в еде… От вас несет дешевой синтетической туалетной водой, сделанной в ближайшем подвале, а я бы посоветовал бы вам нашу лимитированную серию Cacciatore di città. Она сделает вас более сильным…
— Ваши лимитированные серии больно дорогие, — признался агент Кроуфорд, — мне не по карману.
— Вздор, — улыбнулся Жан-Батист, — я вам презентую полный набор, только с одним условием…
— Каким же?
— После месяца пользования напишите мне отчет, как изменилась ваша жизнь после использования Cacciatore di città…
— Это я запросто, — разулыбался агент, — а Грэму, что вы можете посоветовать?
— Хм, — мистер Гренуй встал с кресла, обошел вокруг сердитого агента Грэма, обнюхал его, — знаете, для вас у меня есть редчайший лимитированный набор, я делал его для одного человека, но идея меня так захватила, что я сделал три набора. Один отправился к заказчику, а два я оставил у себя…
— Вы не ответили на мой вопрос, — проворчал Уилл.
— Позже. Прежде я должен указать вам верный путь к полной жизни, — Жан-Батист вернулся в кресло и позвонил.
Буквально через минуту вошла длинноногая секретарша, при виде которой становилось ясно, что она — девушка умная, образованная, независимая. Черные брюки-клеш, белая блуза с воротником-стойкой, неброский макияж, крохотные серьги. Прическа а-ля паж; крепкая упитанная фигурка, зеленые волосы и глаза.
— Бетти, будьте добры принести один набор для мужчин, Cacciatore di città — сказал парфюмер ей, — и один набор Kanadischer Holzfäller.
Через минут тридцать Бетти вернулась с двумя черными пакетами, которые поставила на стол начальнику, после чего ушла.
— Спасибо, Бетти, — достал из одного пакета картонную коробку с изображением города, подал агенту Кроуфорду, — ноты бензина, кожи, замши, пороха, резины… они переплетаются и раскрываются, давая понять окружающим, кто вы на самом деле. А теперь ваша очередь, — повернулся к агенту Грэму, — вот ваша коробка, — на ней был изображен хвойный лес, — ноты мха, замши, пота, смолы, хвои, табака… и вы из небритого неврастеника превращаетесь в брутального мачо, который может положить всех на лопатки и заставить любую красотку пасть в его объятья…
— Ээээ… — промямлил Грэм, — это разве не подкуп должностного лица?
— Бог с вами, — рассмеялся парфюмер, — это презент нашей фирмы. А теперь вернемся к вашему вопросу… С чего вы заинтересовались линией L'odeur de l'hiver?
— Запах крови… Почему такой странный аромат?
— Видите ли, — Жан-Батист переплел пальцы, — неделю назад я бродил утром по городу и на перекрестке 5-го авеню и 46-й Западной я учуял запах крови и пошел на этот зов. Но к убитой женщине, как это потом выяснилось, я сперва не подошел, ибо там бродил кто-то, кто моется лимитированной серией Camay French Romantique. Отвратительный химический запах для простого народа…
— Ясно. А запах узнать сможете?
— Конечно, только пустая это затея, агенты, четверть города этим мылом пользуется…
— Мда… Спасибо хоть на этом, — и агенты откланялись.
— Кровь и снег, — задумчиво проговорил Гренуй, глядя на зимний пейзаж за окном, — капля крови и морозная свежесть… идея интересная. Пойду-ка я поработаю, может следом еще одну серию выпущу…
***
Через пару недель состоялась презентация новой линии Sanguis et nix.
Журналисты толпами осаждали презентацию, экзальтированная публика — тоже.
— Понимаете, есть понятие — кровь и песок, — объяснял представитель фирмы, — это коррида, пот, кровь, запахи толпы — возбуждающая атмосфера шоу, а у нас — кровь и снег. Контраст между алой кровью и белым снегом, терпкий запах, дразнящий ваш нос, и ледяная прохлада замерзшей воды… Инь и янь. Женщина и… возможно, другая женщина, или холодный мужчина… Каждый думает на свою испорченность.
Публика ничего не поняла, журналисты всё переврали… и серия получилась скандальной да такой степени, что её умудрились запретить в ряде стран, что на репутации парфюмерной фабрики никак не сказалось.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге