Резонансный случай. Четвертое правило

Глава 1. Короткое замыкание.

Кафе называлось «Оладьи и Ко», и это было первое, что Максим в нем заметил. Оладьи там не подавали. Подавали сырники - три вида, на вкус одинаковые, разница полагалась в сметане и варенье. Максим знал это точно, потому что в меню было написано: «сырники классические», «сырники деревенские», «сырники по-домашнему». Про оладьи - ни слова. Спрашивается: зачем тогда вывеска?

Он залипал на такой ерунде всю жизнь. Если написано «Оладьи и Ко» - будь добр, подай оладьи. Не можешь - переименуйся честно, в «Сырники», и все довольны. Простое ведь правило. Люди почему-то жили не по нему.

Юля сидела напротив и уже минут двадцать говорила. Максим кивал. Кивать он умел профессионально.

- Ты меня вообще слушаешь?

- Да. Про то, что я вечно где-то не здесь.

- Вот именно.

Она отломила вилкой кусок сырника, повертела его над тарелкой и есть не стала. Максим смотрел на этот кусок и ждал, упадет или нет. Не упал. У Юли в отделе продаж пауза считалась половиной профессии, а может, и всей профессией целиком.

- Максим. Ты слушаешь меня ушами. Физически. А по сути - нет. Ты как на совещании, где тебе неинтересно, но ты воспитанный.

Наблюдение было точным, и Максим это признал. Про себя, разумеется, вслух такие вещи не признают. Он действительно умел сидеть напротив живого человека с видом глубоко присутствующего, а сам в это время стоять в лаборатории у осциллографа, где снова что-то мигает на развертке. Профессиональная деформация: целый день ловишь помехи в сигнале - и начинаешь в любом разговоре ловить не смысл, а чистоту. Чисто. Не чисто. Юля ловила его помехи без всяких приборов, на одном женском чутье и терпении.

- Прости, - сказал он. - Я тут подумал: вывеска про «оладьи», а их нет. Три года нет. Официант сказал.

Юля посмотрела на него как на чудака. Почти как на чудака. Он и сам понимал, что выглядит ровно так, и понимал, что зачем-то это ляпнул, и не мог объяснить даже себе, зачем.

- Вот об этом я и говорю, - сказала Юля.

Дальше шел текст минут на семь. Спокойный. Без крика, без слез, без посуды. Юля была человек организованный. Слезы у нее, видимо, шли по графику, и сейчас было не их время: сейчас наступал период выводов.

- Невнимательный, - сказала она. - Отстраненный. Ты со мной как с задачей, которую решаешь в фоне.

- Я не в фоне, я тут, - сказал Максим.

- Вот-вот, - сказала Юля и продолжила список.

Он кивал. Список был знакомый до зевоты, и почти каждую строчку он уже слышал раньше - от Кати, от Ани, от остальных. От перемены голоса строчки не переставали быть похожими на правду, и вот это было неприятно по-настоящему.

Официантка принесла счет, хотя ее никто не звал, и положила на край стола - поближе к Максиму, то ли из женской солидарности, то ли просто так. Максим полез за картой.

- Я за себя, - сказала Юля и оплатила.

Он не спорил. В первые месяцы спорил, потом устал, потом привык: она платила за себя сама.

В дверях, застегивая куртку, Юля сказала, что он хороший. Правда хороший. Просто закрытый на профилактику, как лифт: табличка висит, и лифт есть, но не едет.

Максим хотел сказать, что лифты, кстати, чинят. Он даже рот открыл. Придумать, как это будет звучать, не успел и сказал:

- Береги себя.

- Ты тоже.

У метро разошлись, каждый в свою сторону. Обниматься не стали, никто не плакал, никто не хлопнул дверью - не было там никакой двери. Встречались четыре месяца. И в один и тот же день оба поняли, что дальше как-то незачем.

Расстроен Максим не был. Обидно - да. Но не сильно. Как с тапком, который от случайного пинка улетел под кровать, а тянуться лень: неприятно, а жить можно, и вообще второй тапок на месте.

По дороге домой он купил шаурму. Дома ждал нормальный ужин, но домой не тянуло. Он сел на лавочку у входа в парк, развернул фольгу, и голуби обступили его мгновенно, будто стояли в очереди с обеда. Один, самый наглый, с подбитым крылом, подошел вплотную и уставился снизу вверх, как ревизор.

Максим бросил ему кусок. Голубь схватил его, отбежал на полметра - и вернулся за новым куском. Далеко от такой кормушки не уходят даже подбитые.

Доедая шаурму, Максим зачем-то начал считать. Юля выходила пятая. Без криков, без битья посуды, без прощальных сообщений на три экрана. Просто человек в какой-то момент делал вывод «ты какой-то не такой» - и уходил. А Максим оставался с недоумением: опять, что ли, он что-то проглядел?

До Юли была Катя. Катя расставалась со слезами, но слезы, как выяснилось позже, были не про него, а про ее общее недовольство жизнью; Максим просто попал под раздачу как ближайший предмет - как стул, который в сердцах пинают ногой. До Кати - Аня. Аня однажды сказала почти дословно то же, что сейчас Юля: «ты как будто присутствуешь не полностью». Максим тогда обратил внимание на формулировку, даже запомнил - и списал на индивидуальную придирчивость. А теперь одна и та же мысль пришла второй раз, другими словами. В лаборатории это называется воспроизводимостью результата. В лаборатории за это дают премию.

Он сидел на лавочке, доедал шаурму, и в голове у него помимо воли начала складываться таблица. Профессиональная привычка: Максим все сводил в таблицы, даже список покупок был у него разбит по отделам магазина. Столбец первый - имя. Второй - длительность. Третий - причина расставания в ее формулировке. Четвертый он дописал мысленно, уже дома: что говорили ему по сути все пятеро, если убрать вежливые обертки. Выходило одно и то же: «ты вроде здесь, но тебя как будто нет».

Шаурма кончилась. Руки Максим вытер салфеткой; салфетка, как всегда, была одна и крохотная. Голубь с подбитым крылом все еще сидел рядом и смотрел с укором, как будто знал про таблицу. Пришлось вставать.

Домой он пошел пешком - от парка минут двадцать. Май держался теплый, и тополиный пух летел по улице, будто снег, которому разрешили наступить не в свой сезон. Он лез в глаза, в нос, в рот. Максим отмахивался. Пух возвращался. Победа осталась за пухом.

Дома его встретил Игорь. Двушку они снимали третий год: сначала по необходимости, потом по привычке, а теперь потому, что оба боялись представить себе процесс переезда. Игорь работал в том же институте, в соседней лаборатории, занимался чем-то с оптикой и однажды сказал Максиму честно, что тот «строит графики даже там, где графики строить не надо». С тех пор это была их общая формулировка. Золотые слова. Хоть в рамку вешай.

- Ну как? - Игорь стоял у плиты и жарил лук. Лука на сковородке было явно больше, чем нужно человеку, - но меньше, чем Игорю.

- Разошлись.

- С Юлей?

- С Юлей.

- Жаль, - сказал Игорь. Сожаления в голосе не было ни капли. Сцену эту он видел неоднократно и относился к ней как к смене времен года: каждый год одно и то же, и каждый раз почему-то пальто не по погоде. - Она хоть готовила нормально?

- При чем тут готовила?

- При том, что если готовила нормально, а вы разошлись - это трагедия национального масштаба. Я бы в новостях показал.

Максим не ответил. Взял из холодильника йогурт, сел за стол и уставился в стену. Игорь помешивал лук и поглядывал на него искоса, как кот, который притворяется спящим, а сам уже все придумал.

- Ты чего такой сосредоточенный? - спросил он наконец. - Обычно после расставания ты идешь смотреть фантастику про космос. А тут сидишь и молчишь. Пугает.

- Я тут прикинул статистику.

- Какую еще статистику.

- Пять отношений подряд. Разные девушки, разные обстоятельства, разное время года. И у всех примерно одна и та же формулировка на выходе.

Игорь выключил конфорку, переложил лук в тарелку и сел напротив. Максим редко рассказывал такое. Обычно все держал в себе, так что если уж начал - значит, накопилось изрядно.

- Какая формулировка?

- «Ты вроде здесь, но тебя как будто нет».

Игорь пожевал губами.

- Ну так это правда. Ты вот сейчас со мной сидишь, а я вижу: ты уже где-то формулу выводишь. У тебя даже брови шевелятся.

- Это и странно.

- Что?

- Что я сам этого не замечаю. Понимаешь, я в лаборатории вижу помеху в сигнале за секунду, у меня глаз наметан. А в отношениях пять раз подряд получаю одну и ту же обратную связь - и каждый раз удивляюсь, будто впервые. Как будто у меня в одном месте прибор поверенный, а в другом - подделка.

Игорь хмыкнул, взял вилку и с молчаливого согласия утащил с тарелки Максима огромный кусок сырника. Сырники Максим привез из кафе в заботливо выданной пластиковой коробочке: привычка не выбрасывать еду осталась у него еще с общаги.

- Может, ты просто ищешь не тех, - сказал Игорь. Он сказал это в тарелку, стараясь не выпустить изо рта кусок сырника, с которым боролся.

- Или дело во мне.

- Или в них.

Максим промолчал, и молчание вышло длинное, ложки на четыре сахара: Игорь их успел досыпать в чай и медленно помешивал.

- А может, и не сезон, - сказал он наконец. - Бывает.

- Везде есть закономерности.

- О господи.

- Нет, правда. В сигнале шум и полезная составляющая лежат в одной полосе, и их разделяют простой фильтрацией. Почему у людей должно быть иначе? Я просто ни разу не садился и не разбирал их системно.

Игорь отставил чай, отнес тарелку в раковину и вернулся с видом человека, который уносит от ребенка спички.

- Ты хочешь построить таблицу свиданий.

- Я ее уже построил.

Смех у Игоря вышел долгий - всерьез, с вытиранием глаз, с повторами: «таблица свиданий, таблица свиданий». Отсмеявшись, он стал серьезным, Максим насторожился.

- Слушай, - сказал он. - Ты мне напоминаешь моего дядю.

- Чем?

- У дяди была система. Попробовал с женой заводить важные разговоры - по расписанию, по пунктам.

- И?

- График он повесил на холодильник. Три дня ничего не происходило. На четвертый жена сняла график и выкинула в мусорку.

- И что дядя?

- Дядя сказал, что за десять лет брака это был самый внятный ответ. - Игорь продолжал: - Тебе, кстати, тоже ответят. Но не по пунктам.

Максим хмыкнул. Ответить на это было нечем.

- Если пять раз подряд получаешь одну и ту же ошибку, - сказал он, - это уже не случайность.

- Или ты, - сказал Игорь.

- Или я, как часть системы.

Игорь посмотрел на него - уже без улыбки.

- Ты сейчас серьезно говоришь про отношения как про полупроводник?

- А есть разница? Там тоже входной сигнал, отклик, шумы, которые мешают увидеть реальную картину.

- Есть разница, - сказал Игорь. - Полупроводник не обидится, если ты назовешь его частью системы.

На это Максиму ответить было нечего, и он молча доел йогурт.

Ночью он не спал до двух. Лежал в темноте, смотрел в потолок и перебирал всех по очереди. Люди разные, истории разные, причины разные. А вывод один - и вывод этот никуда не годился.

Холодным человеком Максим себя не считал, и, кажется, справедливо. Умел радоваться за других. Умел переживать. Однажды просидел всю ночь у постели коллеги: у того прямо на работе прихватило сердце, а больше остаться было некому.

Просто внутри у него сидела кнопка. Нажималась она сама, и называл он ее «фоновая обработка». Снаружи человек как человек - слушает, кивает, открывает рот в нужных местах. А половина головы в это время уходит в сторону: додумывает рабочую задачу. Или не рабочую. Или вообще ничего не додумывает, просто гуляет.

Женщины это чуяли раньше, чем он сам. Как чуют сквозняк: окна заклеены, а все равно тянет.

Утром на работе он рассказал об этом Дмитрию Петровичу. Не начальнику - старшему коллеге, из тех людей, кого зовут по имени-отчеству не из субординации, а из уважения. Дмитрию Петровичу было за пятьдесят, женат он был лет тридцать и обладал редким свойством: говорить мало, но по делу и без патетики.

- У меня, Максим, тоже так было, - сказал Дмитрий Петрович. Говорил он в осциллограф, а не в собеседника: так удобнее, когда про личное. - Лет до тридцати пяти.

- А потом?

- А потом до меня дошло. У человеческих отношений тоже есть техническая документация. Скажем так.

- Инструкция?

- Смейся, смейся. Только ее в школе не выдают: до всего приходится своим умом либо шишками.

- В смысле - документация?

- Книжки, - сказал Дмитрий Петрович. Он наконец оторвался от прибора, протер очки, подышал на стекло, протер снова и нацепил обратно. - Психология всякая. Про отношения.

- И как? Помогает?

- Смешанно. Я не любитель, звучит несерьезно. Но жена в свое время подсунула одну - прочитал. Пара мыслей там дельных, честно.

- А название?

- Не помню, не спрашивай. У жены их десяток, все в голове вперемешку.

Максим кивнул и уже собрался идти работать. Дмитрий Петрович его не отпустил: придержал за локоть, коротко, без нажима.

- Стой. Раз уж ты таблицы строишь - поосторожнее с этим делом.

- С чем?

- С формулами. Я вас, инженеров, знаю. Начнешь все сводить к формулам, а потом сидишь и не понимаешь, почему девушка обиделась, когда ты ей сказал, что у вас хорошая кривая корреляции.

Максим вспомнил, как на одном свидании ляпнул что-то про интерференцию целей, и покраснел - хотя Петрович про этот случай знать не мог.

- Учту.

Вечером, по дороге домой, он зашел в книжный у метро - тот самый, где покупал только сборники задач и изредка фантастику. Минут пятнадцать стоял у полки «Психология. Отношения. Саморазвитие» и все оглядывался, будто зашел не туда: казалось, сейчас подойдет кто-нибудь из своих и спросит, что это он тут делает. Полка была большая. Слева толстые тома в твердых обложках, в середине - все в мягких, с сердечками на корешках, справа - тонкие брошюрки в ярких обложках: про счастье, про богатство, про то, как все успеть. Максим взял одну, полистал, вернул на место. Взял другую, подержал, поставил рядом. Набрал четыре и пошел на кассу.

Кассирша была молодая, с розовыми волосами и с такой усталостью на лице, которая к двадцати пяти годам бывает только у людей, отработавших смену в книжном.

- Таких посетителей у нас мало, - сказала она, пробивая обложки. - За этим обычно девушки приходят. Мужчины стоят у входа и делают вид, что они тут случайно.

- Я, значит, не случайно.

- Вижу, - сказала она и улыбнулась. - С вас девятьсот сорок три.

Дома он сложил книги на стол рядом с ноутбуком, ровно, как складывал все, что еще не решил, куда положить. Вечером Игорь увидел стопку, вытянул верхнюю, полистал, хмыкнул.

- «Пять языков гармонии», - прочитал он на обложке. - Максим. Ты уверен? Может, проще спросить у девушки прямо, чего она хочет, а не читать методичку?

- Спрашивал. У разных.

- И?

- «Ты сам должен понимать».

Игорь помолчал, потом со вздохом вернул книгу на верх стопки, аккуратно, как возвращают чужое.

- Ну тогда ладно. Читай. Меня только в свои эксперименты не втягивай.

- У тебя жена есть?

- Нет пока.

- Вот именно!

Максим раскрыл первую книгу. Игорь заглянул через плечо, прочитал название главы, хмыкнул и ушел к себе. Страниц десять Максим одолел, потом вернулся и перечитал первые две: он так делал всегда, когда не мог понять - нравится ему текст или просто глаза скользят по строчкам, как по обоям. Заснул за полночь, с книгой на груди, и утром долго не мог взять в толк, отчего так тяжело дышится.

Первую главу он дочитал за завтраком и из-за этого впервые за долгое время опоздал на работу. Застрял на фразе «люди притягиваются в момент максимального ослабления психологической защиты» - и просидел с ней минут двадцать, с остывающим чаем, пытаясь понять, что это значит. Применительно к нему. К Юле. Ко всем остальным, чьи имена уже начали исчезать из памяти.

Глава 2. Матчасть.

«Пять языков гармонии» Максим осилил за два дня. Быстро даже по его меркам, а читал он вообще-то быстро: в метро, за обедом, пока грелась установка, вечером под Игоревы вздохи в адрес плиты. Дело было не в скорости, а в плотности. Из двухсот шестидесяти страниц дельного оказалось страниц двенадцать. Их он законспектировал. Остальное просто выдохнул.

Автор - улыбчивая женщина с обложки, с фамилией, о которую можно было сломать язык, - тратила страницы на истории из практики. Истории были устроены одинаково. Муж забывал про годовщину. Жена плакала. Потом муж узнавал, что язык любви у него - «подарки», покупал жене серьги, и у них все налаживалось. Максим не спорил: у кого-то, наверное, налаживалось. Но прикинуть схему на себя с Юлей не получилось. Серьги Юля носила, подарки любила, важные даты помнила лучше его - и разошлись все равно. Значит, дело было не в подарках. Дело было в другой прошивке.

Зерно, впрочем, там было здравое. Люди, писала автор, выражают привязанность по-разному: кто словами, кто временем, кто тем, что без напоминаний вынес мусор и забрал тебя с работы в дождь. И каждый искренне меряет чужую привязанность своей меркой. Максим перевел это для себя и записал в тетрадь, игравшую роль лабораторного журнала: «несовпадение типа модуляции у передатчика и приемника». Рядом дописал: «переводчик возможен?» А ниже, подумав: «переводчик - это, видимо, я».

В метро парень лет семнадцати пять минут читал через его плечо. Потом не выдержал:

- Мужик, а че, правда работает?

Максим не знал, что ответить, поэтому ответил честно:

- Испытываю.

- Ну успехов, - серьезно сказал парень и вышел на своей станции.

Вторая книга называлась громко, что-то про мужчину и женщину, и была хуже первой: воды столько же, а пафоса втрое больше. Автор - семейный психолог с двадцатилетним стажем, о чем сообщалось на странице сорок второй и еще раз на шестидесятой, - все на свете объяснял устройством мозга. Мозг мужской устроен так, мозг женский этак, отсюда все недоразумения, читайте дальше. Максим с мозгом спорить не решился, но в тетрадь выписал три придирки: «ссылок на исследования ноль», «выборка - рассказы клиентов», «автор уверен во всем сразу, чего быть никак не может».

Одну вещь он взял на карандаш и здесь. Крамольную и, кажется, верную: ссора почти никогда не бывает про то, из-за чего ее устроили.

Дальше в книге шел пример, и к нему у Максима нашелся свой. Катя, коридор, зима, сумка в руке. Он вошел - а она уже плачет. Хлеб, который он забыл. Слезы настоящие, с подвыванием, пальто не снято, ключи зажаты в кулаке.

- Кать. Ну хлеб же.

- Да, - сказала она. - Хлеб.

И ушла в комнату.

Он тогда весь вечер считал, что произошла нелепость: подумаешь, батон. Через год, читая про ссоры и их настоящие причины, до него дошло, что батона в том вечере не было совсем. Было другое, вокруг батона, и вот это другое он как раз и проглядел.

В тетрадь он записал: «смысл искать не в сообщении, а в окружении». Коряво, зато верно.

Третью книгу он бросил на семидесятой странице. Там автор предлагал каждое утро вставать перед зеркалом и говорить себе добрые слова. Максим, что характерно, попробовал. Один раз. Встал перед зеркалом в ванной, набрал воздуха - и в этот момент Игорь забарабанил в дверь с криком:

- Ты там заснул, что ли?

Эксперимент пошел прахом. Повторять его Максим уже не хотел: триста восемьдесят рублей были потрачены, и он даже написал это карандашом на полях - «чувствую, что потратил триста восемьдесят рублей», - а потом стер. Книгу, быть может, еще кому-то можно передать.

Четвертая, наоборот, оказалась почти дельной. Сухая, с таблицами, написанная семейным терапевтом, который не обещал счастья за семь дней, а уныло и обстоятельно, как инструкция к станку, описывал, что происходит с парами дальше. Влюбленность, писал автор, держится от двух месяцев до полутора лет, потом химия отпускает, и начинается непонятное: ссоры, переговоры, притирка. У людей там две дороги - расходятся или строят дальше то, что автор называл скучным словом «партнерство». Слово было и правда скучное. Зато за ним хоть что-то стояло.

Максим посмотрел на свою таблицу - ту самую, - и понял, что у него есть чем ее наполнить. Пять строк. Пять имен. Длительность - от двух месяцев до полугода. И ни одна строка не дотягивала до «партнерства» никаким боком. Все пять закончились в одном и том же интервале, «переговоры и притирка», причем, если напрячь память, закончились подозрительно похоже: сначала мелкие ссоры из-за ерунды, потом «нам надо поговорить», потом либо кафе, либо честный разговор на кухне.

Он открыл ноутбук и построил график. Увязал недели знакомств и уровень конфликта, в условных единицах. Единицы он честно восстановил по памяти: прикинул частоту ссор в неделю, ввел поправку на забывчивость, потом поправку выкинул - данных было так мало, что поправка лишь придавала всей конструкции ложную солидность. Кривая получилась занятная: первые недели три почти ровная линия, потом подъем, на седьмой-восьмой неделе - здоровенный горб, а дальше спад. Спад не потому, что налаживалось. Спад, потому что заканчивалось. Ссориться становилось не с кем.

Максим обвел горб красным и долго на него смотрел. Получалось похоже на резонансную кривую злого свойства: система входит в раскачку, амплитуда растет, и тут либо система гаснет - либо рассыпается. У него, судя по статистике, рассыпалась. Распечатку он сделал на работе, служебным принтером, и до сих пор испытывал на этот счет легкие угрызения совести. Цветной картридж в институте считался общим достоянием, а общее достояние берегут.

На распечатку и наткнулся Игорь.

- Это еще что, - сказал он, не спрашивая.

- Кривая конфликтности.

- По ком?

- По всем.

Игорь взял листок, повертел, нашел подписи на осях. Максим следил за ним и заранее злился, потому что знал: сейчас будет сказано. И оно было сказано.

- Старик. Ты на изучение дам потратил больше усилий, чем на кандидатскую.

- На кандидатскую я потратил три года.

- Я и говорю. За две недели ты обогнал три года. Четыре книги. Конспектов - тетрадь, я видел, уже заканчивается. Таблица. График. Распечатка, между прочим, цветная. На кандидатскую ты принтер и то так не мучил.

Максим хотел возразить и не нашел чем: времени потратил, выходит, немало. Он пробормотал что-то про малую выборку, но Игорь уже добрался до сути:

- А что за горб?

- Пик кризиса. Седьмая-восьмая неделя. У всех пятерых.

- У всех пятерых, - повторил Игорь. - Максим, пять точек - это не статистика. Пять точек - это гороскоп.

- Это все данные, какие есть.

- Так собери еще. Завтра на работе спроси у девчонок из бухгалтерии, как у них со всем этим, с восьмой неделей.

- У тебя, между прочим, ноль точек, - сказал Максим. - Ты вообще не в выборке.

- Я в контрольной группе.

Договориться не договорились, пошли ужинать. Игорь жарил картошку, пережарил, но съедобно. Максим мыл посуду и думал про горб. Почему именно седьмая неделя - он, кажется, понимал: к этому сроку у обоих кончается запас хороших манер, и оба начинают быть собой. А дальше у нормальных людей включаются переговоры. У него включался разбег. Значит, либо он не умел в переговоры, либо не замечал момент, когда они начались. Что из двух хуже, он не решил.

Анекдот ему рассказал Дмитрий Петрович. В среду, в столовой, за компотом. Сначала поинтересовался, как продвигается самообразование. Максим честно доложил: четыре книги, одна брошена, выводы неопределенные, зато построен график. Дмитрий Петрович выслушал, график похвалил, к условным единицам придрался, а потом сказал:

- Тогда тебе анекдот в тему. Мужик всю жизнь искал идеальную женщину. Ездил по странам, знакомился, искал, искал. В семьдесят лет нашел.

- Ну и?

- Оказалось, что она искала идеального мужчину.

Максим засмеялся - искренне, от души, потому что было смешно и потому что компот был не очень и хотелось отвлечься. Дмитрий Петрович смеяться не стал. Доел творожную запеканку, прищурился и произнес:

- Смешно, да?

- Смешно.

- Ты главное смейся, смейся.

И посмотрел на Максима с интересом энтомолога, нашедшего редкую разновидность жука.

До самого Максима дошло вечером. Игорь ушел на волейбол - с некоторых пор ходил по средам и чувствовал себя из-за этого спортсменом. Максим сварил гречки, сел с ней к таблице и взялся за столбец, до которого все не доходили руки: «причина расставания в моей формулировке». Выяснилось неприятное: у него нет формулировок. Пять раз подряд причина сводилась к «не сошлись характерами», а это для человека с техническим складом позор. Не причина, а отказ от поиска причины. Как написать в акте «оно само» и подписаться.

Он отодвинул тетрадь, поковырял вилкой гречку и начал по одной.

Катя. Хотела на море, а он хотел на конференцию; ссора вышла из-за путевки. Но за путевкой у Кати всегда что-то стояло, а в тот раз, кажется, стояло «я тебе не важна».

Аня. Прямо сказала: «ты присутствуешь не полностью». Вечером, на кухне, без слез. Он тогда еще подумал, что это красивая формулировка, и запомнил.

Юля. Про то же самое, только мягче, потому что Юля умела обернуть так, что хотелось извиниться. Двое остальных - вариации, как одна песня в разных тональностях.

Выходило, что за эти годы про него накопилось пять отзывов. Как у тостера на маркетплейсе, четыре звезды: «ты хороший, но». Максим представил карточку товара - фотография, характеристики, а ниже отзывы, и в каждом это «но». Захотелось залезть в комментарии и поспорить. Он даже придумал первую фразу спора. Потом сообразил, что спорить пришлось бы с самим собой, годовалым, и фразу выбросил.

Он отложил ручку и повернул задачу другой стороной. С теми, кто подолгу сидит над схемами, такое бывает: развернешь - и все видно. Так. А чего искал-то он сам?

И тут стало неловко уже всерьез. Ответа не завезли. Формально он, понятное дело, чего-то хотел: чтобы было не скучно, чтобы смеялась, чтобы не пилила, чтобы - он подвис на этом слове - чтобы рядом с ней было спокойно, даже когда у него в голове таблицы. Выписал эти четыре строчки столбиком и посмотрел. Столбик как столбик, ничего преступного. Только на работе за такое бьют по рукам: не задание, а бормотание заказчика, который сам не знает, чего хочет. «Хорошо» - в каких единицах? Допуск какой? Диапазон?

Диапазона не было. Пять лет он ходил в поле мерить, и все это время, выходит, не знал, что именно меряет. А потом сердился на приборы - примерно как сердятся на термометр за то, что тот не показывает давление.

Гречка остыла, есть расхотелось. Тарелку Максим отодвинул и поймал себя на том, что уже третий раз за вечер бубнит про себя обеденный анекдот. Мужик всю жизнь искал идеальную женщину. Нашел. Она искала идеального мужчину.

Максим захохотал - один, на всю кухню, громче, чем днем в столовой, - и где-то на середине хохота понял, над кем смеется. У того, из анекдота, хоть запрос был. Мелочный, зато сформулированный. У Максима - туманное «чтобы хорошо», зато в комплекте шла тихая уверенность, будто его собственное соответствие никем и никогда под вопрос не ставилось. Диплом есть. Руки на месте. В одиночку не пью. А дальше-то что?

Такая проверка на работе звалась проверкой без эталона. Ругали за нее всегда, а после мартовской истории, когда из-за нее вылетела целая партия плат, - и вовсе долго: недели две начальник отдела ходил чернее тучи и здоровался с сотрудниками за руку как-то особенно, с нажимом.

Он дописал в тетрадь: «Задача двусторонняя. Требования предъявляются к обеим сторонам, в том числе ко мне. Вопрос „соответствую ли я“ равноправен с вопросом „подходит ли она“. До сего дня не рассматривался». Поставил три восклицательных знака, зачеркнул два, оставил один - для солидности.

Потом взял чистый лист и написал сверху: «Модель. Рабочая. Черновик». Дальше пошло само. Исходников хватало: четыре книги, одна кривая с горбом, пять строк таблицы. Плюс Дмитрий Петрович лично: тридцать лет подряд, каждый день - по коридору перед Максимом ходило живое доказательство того, что устойчивый режим у системы бывает.

Стадия первая - жесткий контакт. Один давит, второй терпит. Кто в моменте сильнее, тот и назначает все: расписание, выбор кафе, правила ссоры. Сначала он записал «борьба за власть», как в книгах, но зачеркнул: звучит умно, но не про то. Записал вместо нее про две шестеренки с разным шагом - сцепились, звук страшный, того и гляди разлетятся в стороны. У всех его пятерых, в разных пропорциях. У Кати, по воспоминаниям, сплошной скрежет.

Стадия вторая - демпфирование. Кто-то устает. Давить или терпеть - без разницы. Ссоры не кончаются, они глохнут: уже не спорят, отходят в стороны, чтобы не задеть. Судя по таблице, тянется такое недели две-три от силы, а дальше «Оладьи и Ко» или его аналог.

Стадия третья - резонанс. У книг это зовется «партнерством». Слово скучное, а идея, похоже, светлая: оба чувствуют, где чья партия. Один поддерживает - второй крутится. Второй замедлился - первый стоит и ждет, а не тянет силком. Амплитуды складываются. Наблюдалось: нет. Косвенные свидетельства: Дмитрий Петрович с женой; еще родители Игоря - прошлым летом на даче они вдвоем драили одну сковородку и ни разу, ни разу! - не столкнулись локтями. Максим подумал и приписал мелким почерком: «возможно, у них просто очень большая сковородка».

Стадия четвертая. ?

Четвертой стадии не было ни в одной из четырех книг - там вся мудрость кончалась «партнерством», как карта кончалась известной сушей. А между тем вот же они: Дмитрий Петрович с женой - тридцать лет. Игоревы родители - и вовсе сорок. Столько на одном «партнерстве» не высидишь, там обязано быть что-то еще. Что - неизвестно. Данных нет. Назовем, когда встретится.

Он закрыл тетрадь и достал из шкафа новую, девяносто шесть листов, в линейку. Если тема не влезала в одну тетрадь, значит, тема была серьезная.

Вернулся Игорь - вспотевший и довольный. По его словам, они «разорвали физфак»; чьих рук дело было, Максим не стал уточнять.

- Ну что, - сказал Игорь, доставая из сумки полотенце. - Начитался? Проникся?

- Проникся, - сказал Максим. - Теория без полевых испытаний мертва.

- Вот это другое дело. - Игорь потряс мокрым полотенцем в его сторону. - Тогда в субботу едем к Лехе на дачу. У него ДР. Будет народ нормальный, не с нашей кафедры. И вот там, заметь, не будет ни одной твоей таблицы, потому что тетрадь дома оставишь.

- Тетрадь я и так помню наизусть. В этом, похоже, вся проблема.

- Тогда хотя бы не ляпни никому про резонансную частоту.

В субботу было тепло. Тополиный пух уже отлетал и валялся у обочин седыми комочками. Максим взял с собой тетрадь. Игорь сделал вид, что не заметил.

Глава 3. Королева отдела.

Лехина дача оказалась не совсем дачей, а домом в поселке, где все улицы назывались Цветочными и различались только номерами. Именинник встретил гостей у калитки в фартуке с надписью «Лучшему мужу» и сразу объяснил, что никакой он не муж, а фартук ему подарили по случаю, в знак какой-то давней дружбы, и он теперь одевает, чтобы не пропадал.

Дальше он раздал занятия. Игорю - угли. Максиму - «пока посиди». Потом подумал и добавил:

- Ты же рукастый? У меня розетка в бане искрит. С самого апреля искрит, я все жду, когда сама починится.

Розетка чиниться не собиралась, и к приезду гостей Максим успел ее, розетку, привести в чувство, а заодно и посидеть. Гости подтянулись к двум: пара Лехиных коллег, чья-то тетя с салатом в тазике и Кристина, Лехина девушка, приехавшая с подругой. Подруга, впрочем, скоро уехала: у нее были свои планы и, судя по лицу, свои взгляды на шашлыки.

Марина приехала позже всех, но так, что опозданием это не выглядело: скорее, все остальные оказывались приехавшими слишком рано. Серая машина вошла во двор с одного раза, без единого маневра, и из нее вылезла женщина в белых кедах, с телефоном в руке, по которому кто-то продолжал говорить. Она кивнула двору вообще, сказала в трубку: «Бюджет не трогаем, трогаем подрядчика», - отбила звонок и только потом пошла обниматься с Кристиной.

- Марина, моя начальница, - представила ее Кристина за столом. - Марин, это физики. Они с Игорем.

- Все с Игорем, - сказала Марина, и стало непонятно: то ли шутка, то ли констатация.

К шашлыку она отнеслась как к ведомому проекту. Угли расправила («дышат плохо»), стол перенесла на полметра влево, в тень, именинника отрядила за салфетками, за шампурами и еще за чем-то, чего этот двор не видел и надеялся не увидеть. Выполняли все, включая хозяина. Максим выполнял тоже и ловил себя на странном: не обидно. Обычно, когда им командовали, он внутренне напрягался. А тут, видимо, работало то, что командовала она так, как дышат: без усилия и без запасного варианта. Атмосферное давление не оскорбляет.

Позже, когда все уже сидели, она присела рядом - с тарелкой, в которой аккуратно соседствовали мясо, помидор и хлеб, - и спросила:

- Ты инженер?

- Инженер.

- Что инженеришь?

- Долго объяснять, - сказал Максим.

- Времени полно, это же дача.

Максим согласился и начал объяснять. Попроще: без формул, на пальцах. Про полупроводники. Про передачу данных. Про то, что вся его работа - вытаскивать сигнал из шума и делать его различимым.

Она не перебивала ни разу. Леха слушал так же - только Леха при этом засыпал по дороге.

- Понятно, - сказала Марина, когда он выдохся. - Ты сапер. Только маленький.

Максим подумал и согласился: сформулировано неплохо.

До города она подвезла их с Игорем, объявив без вариантов: «Вы же на электричке собрались? Ерунда. Садитесь». В машине было чисто, как в салоне продавца подержанных премиумов, и пахло кожей. Правила она так же, как командовала столом: ровно, без лишних движений, поворотники по регламенту, будто на заднем сиденье сидел экзаменатор и держал протокол.

У метро Максим вылез и наклонился к окну - сказать спасибо. Спасибо не потребовалось.

- Телефон давай.

Он дал. Она вбила свой номер, позвонила с него себе, вернула аппарат.

- Напишу тебе, - сказала она и уехала.

- Поздравляю, - сказал Игорь. - Тебя поставили на учет.

- Это знакомство или призыв?

- Вот и выясни в полевых условиях, ученый.

Написала она в четверг, без приветствия: «Пятница, 19:30» и адрес. Потом второе сообщение: «Аллергии есть?» Максим ответил, что аллергий нет. «Хорошо», - написала она, и на этом переписка кончилась.

В пятницу он пришел на десять минут раньше. Она уже сидела. Это, как он понял позднее, было системой: Марина на свидания приходила раньше всех, всегда, везде, - точка сборки должна принадлежать ей. Столик был забронирован на ее имя, и еще до прихода Максима был заказан том ям на двоих.

- Здесь он один нормальный, остальное так себе, - сказала она. - Ты не против острого?

- Я за.

- Вот и отлично. Меню изучать не будем, это двадцать минут жизни.

Дальше было собеседование. Она не скрывала, что это собеседование; на его аккуратное «у меня ощущение, что меня интервьюируют» она ответила: «Это эффективнее. Три свидания вместо пятнадцати» - и впервые улыбнулась. Улыбка у нее была из совершенно другой женщины: теплая, немного виноватая. Потом улыбка ушла на перерыв.

Она была начальником отдела в рекламном агентстве, в подчинении двадцать два человека, из которых трое старше ее. Про себя сказала ровно столько, чтобы хватило на краткую справку, и задала вопросы про съемную квартиру, про соседа («сосед инженер - это хорошо, значит, у тебя в доме всегда есть нормальный мужской совет») и про отпуск. Максим отвечал и все ждал, когда будет плохо. Стало хорошо. Десерты она заказала тоже сама, пахлаву, и не ошиблась: он бы сам взял пахлаву.

Дома Максим достал тетрадь и записал: «Испытуемая М. Давит. Не грубо, а так, как дышат. Стадия 1, чистая культура. Вопрос: проверять ли языки гармонии на объекте, у которого все уже решено? Решение: проверять. Именно поэтому».

Второе свидание тоже собрала она: выставка, билеты куплены заранее, встретились у входа, где она снова стояла раньше. Выставка была современная, от агентства требовалось «войти в контекст»; контекст состоял из неоновых трубок, намотанных на поясницу страхового агента, и других произведений. Максим посмотрел трубки и сказал тихо, что пульсации у этой подсветки слабенькие, блок питания барахло и что автор явно не знаком с правилами безопасности.

- Ты зануда, - сказала Марина.

- Это недостаток?

- Это ранжируется. - Она помолчала. - Мне пока нравится.

А после, в кофейне, случилось неожиданное: она рассказала про Гришу. Само выскочило, из какой-то ерунды про посудомойку. У нее был человек. Они собирались пожениться. И пока она работала в командировке в Екатеринбурге, Гриша съехал с их квартиры, прихватив половину посуды и кота.

- Посуду я бы ему отдала, - сказала Марина, глядя куда-то сквозь столик. - А кот был не его.

Максим сказал честно: про кота - это подло.

- Вот, - она указала на него ложечкой, как указкой. - Ты первый, кто про кота. Остальные говорили: «какой козел, он тебя предал». Я отвечала: это понятно. А кот-то при чем?

Максим потом, по дороге домой, набросал в заметках телефона, что она держит оборону не потому, что злится, а потому, что один раз отвернулась - а кота нет. И вообще, отметил он про себя, была она в тот вечер не похожа на начальницу: где-то там, внутри, у нее до сих пор жил кот. Отдельной строкой.

Теорию он решил испытать аккуратно, как испытывают мост: ночью, без фанфар. Вернулся к «Пяти языкам гармонии» и составил протокол. Если верить книге, толк был бы от единственного языка Марины, а остальные четыре - шум. Осталось понять, который ее.

Понедельник, слова. «Ты сегодня идеально выглядишь». - «Я всегда так выгляжу, - ответила Марина, глядя в документы. - Что-то не так?» Максим поставил минус.

Среда, помощь. У нее дома, после ужина, вымыл посуду. Она не похвалила и не отругала: дождалась, когда он выйдет, перемыла чашки и попросила впредь ставить их ручками в одну сторону. «На три часа», - уточнила она и показала, где живут у стенки три часа. Максим поставил минус с пометкой «помощь принимается только штатная».

Пятница, подарок. Он понаблюдал: сама она дарила практичные штуки - ему, например, складную открывашку, «потому что у тебя в квартире вино открывается ножом, я видела». Решил, что подарки - ее язык, и притащил термокружку с правильным держателем под ее машину. Марина посмотрела на кружку, посмотрела на него.

- У меня их четыре. - Пауза. - Но эта лучше трех. Спасибо.

Минус. Время, думал он. Время у нее в дефиците, значит, его и надо дарить. На этом он и погорел.

- В воскресенье обедаем у моих родителей, - сказала Марина в трубку в субботу. - Заеду за тобой в двенадцать.

- Слушай, - сказал Максим. - Я тут разобрался в одной штуке. Я хотел сказать: может, мы в этот день просто поедем куда-нибудь вдвоем, без плана? Ты все время все планируешь, а давай я… - он уже видел, что несет не то, но остановиться был не в силах, маховик раскручен. - Я проверял кое-что. Про тебя. У тебя язык - время, я почти уверен. И я хочу его тебе подарить. Весь день. Без повестки.

Марина молчала долго, секунд десять, что по ее меркам было речью на митинге.

- Максим. Единственный правильный ответ был: «хорошо, в двенадцать буду готов».

- Я и готов поехать, просто обсудим…

- Ты уже ответил не «хорошо», - сказала она. - Ты уже ответил другое.

По телефону послышалось, как она собирает что-то со стола - легонько, аккуратно. Она и злилась, видимо, по технике безопасности.

- Мне не нужен исследователь, Максим. У меня и так двадцать два человека, каждый со своим языком. Мне нужен человек, который садится в машину в двенадцать.

- А если я не умею в двенадцать? Если я думаю сначала?

- Тогда все честно, - сказала она. - Ты думаешь. Я еду сама.

Расстались через два дня, в будний вечер, в кофейне возле ее офиса - она назначила, разумеется, сама. Кофейня называлась «Зерно»; бармен тут был на «ты» со всеми сразу, а за соседним столиком двое студентов сверяли конспекты и ругались на преподавателя: «он не по конспекту спрашивает!» Марина села напротив и положила телефон экраном вниз - этим жестом у нее закрывались совещания. Музыка играла тихо. Она сказала это ровно, как сметную строку:

- Ты хороший, но не мой.

- Согласен, - сказал Максим.

Она поставила чашку, недопив миллиметра два - чтобы не видеть дна, догадался он, привычка аккуратных людей, - и выдержала паузу, какой никому не выдерживала.

- Ты даже не споришь?

- А что спорить. Ты решаешь такие вещи быстро и сама. Кстати, когда?

- В субботу, - честно сказала Марина. - Когда ты начал про языки.

- Ну вот. А я про языки неделю додумывал. Видишь разницу в скоростях.

Студенты за соседним столиком заспорили о формуле и, по ощущению Максима, ошибались оба. Марина досчитала до трех и кивнула - похоже, самой себе.

- Смешной ты, - сказала она, поднимаясь. - Странный, но смешной. - Положила на стол купюру, мелочь сложила сверху столбиком. - Открывашкой пользуйся. Она годная.

И ушла. Максим чай допил, и дальше сам за собой понаблюдал с интересом: когда начнет? Раньше в такой вечер полагалось ныть где-то под ложечкой. Он дошел до метро, доехал, разулся - не начинало. Установка после серии опытов иногда так и пишет: одно слово «нет», садись потом разбирайся, но цифра-то честная. Вечеров жалко. А нытью взяться неоткуда: его, похоже, просто не завезли.

Дома он покрутил ручку над журналом, написал «обидно», зачеркнул и уж тогда сел формулировать всерьез:

«М., три недели. Стадия первая, от звонка до звонка, чистая проба. Горб уперся раньше обычного, на третьей неделе: давление солидное, зато экономит время. Языки гармонии здесь мимо: переводчик имеет смысл, когда двое хотят понять друг друга. Тут одна сторона выдавала задания, вторая обязана была угадывать сроки и место. Себя спросил: обидно ли. Ответ: пусто. Впервые пусто. Уже что-то».

Игорь, дочитав через плечо, сказал:

- Знаешь, в чем твоя ошибка?

- В том, что я исследовал человека?

- В том, что ты при ней головой думал. При Маринах полагается машина, двенадцать, галстук.

- У меня нет галстука.

- А у нее, - Игорь наставил на него ложку, как Марина ложечку, - у нее все уже было записано за тебя. Включая твои ответы.

Во вторник, за компотом, Дмитрий Петрович выслушал короткий доклад, не отрываясь от запеканки.

- Значит, гипотеза не подтвердилась?

- Не подтвердилась.

- Ну, поздравляю, - сказал Дмитрий Петрович. - Это тоже результат. Теперь ты знаешь одну правду больше, чем летом. - Он помолчал и добавил: - В науке, Максим, это считается движением вперед. В журнал запиши, и идем работать.

Максим сходил к стойке, взял Дмитрию Петровичу вторую порцию компота, подумал - и впервые за все время не добавил к записи ничего.

Глава 4. Регламент и сцена.

Неделю после Марины Максим держал паузу. Не для того, чтобы горевать: горевать он, если честно, закончил еще на второй день. Пауза была нужна, чтобы записать выводы, - а выводы, если их не записать, у него имели обыкновение рассыпаться. Тетрадь он вел аккуратно: как хороший бухгалтер.

Однажды Игорь вернулся с волейбола и с порога объявил:

- У Сереги сестра разошлась с мужем. Зовут Настя. Нормальная.

- А «но»?

- У нее все по телефону. - Игорь снял кроссовки, подумал. - Календарь, окна, слоты. Я ей твой номер дам?

- Это как это будет выглядеть?

- Как календарь, - сказал Игорь. - Ты в ее календаре будешь строчкой.

Максим подумал, что в текущей фазе эксперимента отказываться от данных глупо, и кивнул.

Настя прислала не сообщение, а встречу. Пришло уведомление - со звуком, от которого Игорь вздрогнул: «Кофе с Максимом. Вторник, 20:00–22:00». В описании значилось: кофейня у парка, если дождь - перенос на четверг. Максим смотрел на приглашение минуты две, потом нажал «Принять» и поймал себя на том, что давно так не улыбался. У человека была повестка. Он всю жизнь мечтал преподать миру повестку, а мир взял и ответил тем же.

У кофейни она подошла ровно в назначенный час - секунда в секунду, он специально смотрел на телефон, - проверила на нем, похоже, шнурки и молнию, и коротко сказала:

- Так. Живу по календарю, предупреждаю сразу, чтобы потом эксцессов не случалось. Личная жизнь у меня - вторник, четверг, два часа. - Сказано это было тоном, каким сдают квартиру. - Перерастем окно - пересмотрю план. Глаза не округляй, это не проблема, это процедура.

Максим глаза округлил уже оттого, что она заметила это раньше него.

- Принято. А внеплановые пятиминутки изыскиваются?

- По запросу, - сказала Настя и посмотрела на него так, как сам он глядит на новый прибор: где крышка, что откручивается, можно ли трогать.

Дальше стало тепло. Про нее выяснилось основное: цифры. Компания делала вентиляцию - он переспросил два раза, не шутка ли. Нет, не шутка: вентиляция, оказывается, солидная тематика, целый завод. Про цифры она говорила со вкусом, как другие говорят про еду. Однажды за чаем она вдруг начала считать вслух: сколько народу проходит мимо этой кофейни в час, во сколько обходится аренда, когда все это отобьется. Максим не удивился. Ему даже понравилось, что она считает при нем и не делает вид, будто это неважно. Проверять ее выкладки он не пошел, хотя мог.

Первая ссора вышла на третьем свидании. Он опоздал на одиннадцать минут - совещание с заказчиком, настоящее, не отмазка. Звонил из коридора, как выбежал из переговорки, тараторил. Настя выслушала и коротко ответила: «Принято, параметры ясны». А когда он влетел в зал, пододвинула ему остывший чай и произнесла:

- Одиннадцать минут - девять процентов свидания. Обсудим сразу, пока следим по фактам, а не по обиде.

Обсуждали минут десять: как вышло, сколько раз еще выйдет, контрольный звонок за сорок минут до. Помирились быстро, и вечер дальше пошел даже теплее обычного. А ночью Максим сидел над журналом и не мог понять, чем его царапнуло. Понял только к часу: бой был тот самый, стадия первая. Только выстиранный, отглаженный и в строгой кофточке. Криком не пахло, и потому он чуть не прозевал: давление вежливым голосом давлением быть не перестает, оно просто точнее ложится. Куда точнее, чем крик, если уж совсем честно.

Окончательно это показал отпуск. Настя сказала, что берет неделю в августе, и спросила, сможет ли он. Он согласился, не спросив подробностей, а подробности пришли файлом «отпуск_август_v3.xlsx»: шесть дней, таблица по дням, ветка «если дождь» и графа «свободное плавание». Графа встречалась раз в трое суток, по девяносто минут. Максим сперва смеялся и показал Игорю; Игорь аж поперхнулся кофе. А к концу недели Максим поймал себя на живой радости по поводу внезапного рабочего совещания - как в школе, когда учитель заболел. Вот тут его и покоробило по-настоящему.

Разрулила все, конечно, сама Настя. В конце сентября. Созвала чрезвычайное совещание - в четверг, но, что примечательно, не в их общий, а в отдельный, и сказала, глядя прямо:

- Ты мне нравишься, Максим. Это факт, фиксирую без протокола. Но до марта у меня переход на позицию выше, два отдела на мне висят. Ресурс я считаю честно: больше нашего окна не потяну. А обещать то, чего не потянешь, - не мой формат. Вариантов два. Окно без обещаний с обеих сторон. Либо расходимся сейчас, по-доброму, и если в марте оба окажемся свободны - вернемся к вопросу. Подумай, я не тороплю.

Максим подумал секунд двадцать - подумать она дала, это тоже было в регламенте - и выбрал второе. Он уже знал почему: в окно два на два не помещался ни один серьезный конфликт, а без конфликта, как показала Марина, до стадии третьей не доехать. Только до ближайшей таблички «стоп».

- Держи связь в марте, - сказала Настя, и они разошлись у метро, отлично, по-хорошему, каждый в свою сторону. Обиды не было ни капли, и это само по себе было занятным замером: первая расстановка, где формулировка расставания не противоречила ни одному факту. В журнал он записал только: «Данные чистые. Настя - человек-эталон. Жаль, что эталон хранится отдельно и выдается под расписку». Потом зачеркнул эту сентенцию, потому что она была несправедлива.

Со Светой его столкнула свадьба Лехи. В октябре, на базе отдыха, с шатром и с тамадой, которого в итоге перекричала сама жизнь в лице гостей. Шатер пришлось обогревать пушками, но это отдельная история.

Света была подругой Кристины и на застолье прочитала им стихи. Собственные. Про любовь на стройке сердца. Плакали гости в количестве примерно двух третей, плакал официант. Максим сдержался - и потом весь вечер собой гордился, как будто это был спортивный результат. Потом подошел сказать, что было сильно.

- Я вообще-то актриса, - сказала Света, вытирая глаза кулаком, как ребенок. - По призванию. Бухгалтер по профессии, потому что призвание пока не оплачивает квартиру. Ой, а давай ты меня будешь кружить?

Он кружил. Она сделала это заметно лучше его, хотя вели оба сразу, и как у них это вышло - отдельная задача, которую он не решил.

Света была другой погоды. С ней все случалось громко: смеялась она так, что оглядывались, злилась так, что прохожие обходили, и любила так, что Максим несколько дней ходил в состоянии легкого опьянения без всякой поддержки. В самодеятельном театре «Ремесло» при ДК она играла Наташу в «Трех сестрах» и рассказывала про репетиции так, что он полюбил их всех, не видя: каждую ночь - новый сюжет, новая ссора, новое перемирие. Про ее бухгалтерию он тоже знал всех по именам. Он, если разобраться, вообще узнал о мире много нового.

А потом он опоздал на премьеру. Совещание с заказчиком переросло в трагедию в трех действиях, телефон он поставил на беззвучный и вспомнил о нем только в такси. Ворвался в зал на сорок третьей минуте, на ее монологе. Публика шикнула - на опоздавшего, то есть на него. Про Свету в ту минуту он потом расспросил ее подругу из труппы, тоже Свету (их в «Ремесле» было две, это путало). Пауза, сказала та, была - полсекунды, гражданские бы и не заметили, - а доиграла так, что у ребят на задних рядах чипсы замерли в руках.

Это в зале. А ночью, у нее на кухне, пошло свое. Рамп там, понятно, не водилось; зато имелся кот, “Уголек”, - он при первых же словах сдал позиции и забился под табурет, откуда больше не вылезал.

Началось почти ласково, и это было паршивее всего.

- Сорок третья минута, Максим.

Он полез оправдываться: заказчик, штрафы, телефон. Что-то внутри орало ему «стой, не надо», а он продолжал - про телефон, который сам же днем и грохнул в беззвучный.

На третьей фразе ее прорвало. Громкость - галерку бы достала: всю жизнь, мол, одно и то же - в нее влюбляются в зале, а живут потом бог знает с кем. В это время вилка описала дугу и звонко грохнулась в раковину. Он успел зафиксировать: мимо. Намеренно мимо. И подивился, какой, интересно, отдел внутри отвечает у него за фиксации и почему он всегда на дежурстве.

- Ты стоишь и молчишь! - сказала она вдруг, и это было самое настоящее за всю ночь, без школы. - Ну скажи хоть что-нибудь! Кричи, не знаю.

- Кричать я умею плохо, - честно ответил он. - У меня голос после десятого слова садится.

Она посмотрела на него, чуть было не рассмеялась и оттого рассердилась еще сильнее. Пошли слезы - настоящие, видно: лицо заломило, рука дернулась к глазам. Только шли они вслух, громко, как будто она и себя слушала вместе с ним, всей кухней. Грешен: он и это разглядел, хотя куда уместнее было бы расплакаться в ответ - изящнее вышло бы по партитуре.

По батарее стукнули два раза. Соседка. Обе стороны сделали вид, что батарея сама.

А потом было то место, которое он после обкатывал в журнале и не знал, в какую графу ставить. Внутри у него, сколько он помнил, было привинчено две кнопки: ответить или отсидеться. По пяти строкам таблицы уже выяснилось, что обе выведены в одну кабину. Тут не сработала ни одна, ни другая. А выполз вместо них вопрос - самый простой. В лаборатории такие обычно и попадают прямым ходом в больную точку.

- Свет. А зачем тебе эта сцена?

Не зло спросил и не назло. Ему и в самом деле захотелось узнать.

Она остановилась, как деталь, у которой вдруг кончилась резьба. Смотрела, вытирала лицо боком ладони. Потом сказала совершенно другим голосом:

- Дурацкий вопрос. - Подумала. - Проверяла.

- Что проверяла?

- Уйдешь или нет. Все уходят, Максим. Со мной все, кто был, ушли ровно в этой точке. Когда я становлюсь недекоративной. - Она села на табурет и вдруг улыбнулась сквозь все это безобразие. - А ты стоишь.

- Стою, - согласился он. - А дальше что полагается? По канону этого спектакля.

- А черт его знает, - честно ответила Света. - Дальше я еще не играла.

Они проговорили еще долго, до третьего чайника. Он рассказал ей про свои стадии, про журнал; она возразила, что он безумец, а потом два часа копалась в его системе, как в чужом доме. Оказалось, по Светиной шкале это зовется работой над конфликтом: драматург ставит столкновение, актеры вымучивают правду.

- Только у нас правда выходит, когда все на эмоциях. А у вас как?

- А у нас надеются на резонанс.

Она хмыкнула и не стала смеяться, что ему запомнилось.

Продержались после той ночи недели две хорошие, потом сцены вернулись. Максим теперь знал их природу, но это было как знать природу ливня: крыша все равно течет. Он не уходил, она не останавливалась, и оба видели, что система работает неправильно.

Расстались под первый снег. Тихо, по ее инициативе и с ее формулировкой, которую он записал дословно, - не удержался:

- Ты, Максим, со мной слишком хорошо разобрался. С тобой - все равно что с драматургом: он все знает, почему третий акт провисает.

- Это по-вашему хорошо или плохо? - спросил он на всякий случай.

- Это устало, - сказала Света. - Мне нужен зритель. А ты смотришь на механику сцены.

В журнале после этих двух историй появилась целая раскладка, и Игорь, когда читал через плечо, два раза хмыкнул. Было записано так:

«Столкновение бывает разное. Регламент: давление ровное, все площади просчитаны, не больно и не гудит. Театр: давление волнами, наполовину импровизация, зато с честным ответом, если спросить в нужную паузу. Общее: все равно давление. Отличие: чем отвечать. На приказный тон - инструкцией. На импровизацию - вопросом. Прием: „зачем тебе эта сцена?“ работает один раз из одного.».

- А насчет того, что ты копишь у себя чужие механики… - задумался Игорь.

- Слово придумай попроще.

- Да ладно. Ты, главное, Насте в марте звякни, когда выйдет ее окно. Просто интересно, кого предпочтет эталон: твой бюджет времени или твое дальнейшее существование как научного феномена.

Максим не ответил, потому что отвечать ему было нечем, и это Игоря изрядно развеселило.

Глава 5. Искусство маневра.

Зима в тот год пришла честная: со снегом по колено и без намеков на поблажки.

Максим после Светы ходил по квартире, прислушивался к тишине, как к новому прибору, и думал одну дельную мысль, которая наконец оформилась в журнал так: «Стадия 2 до сих пор случалась со мной сама, как простуда, и приказ к капитуляции. Попробую впервые применить ее как прием: не давить в ответ и не терпеть. Уклоняться. По-человечески: давать место».

- По-человечески, - повторил Игорь, читая через плечо. - А ты не пробовал просто жить, без приемов?

- Пробовал. Пять лет. Получилось как у всех: горб на седьмой неделе.

В ноябре он записался в бассейн. Надо было научиться переключаться, а бассейн для этого подходил лучше всего: в воде думалось ровно и без помех. И там он увидел Дину. Она плавала в соседней дорожке сорок минут без остановки, так ровно, что он, не сговариваясь, начал сверять по ней свои круги. Брасс она не признавала, шла кролем, и сверять по ней было удобно, как по часам.

Познакомились буднично, как взрослые люди: он у бортика не рассчитал и положил руку на ее кисть, а потом сразу убрал.

- Извините.

- Нормально, - сказала она.

Вот это «нормально» потом долго стояло у него в ушах. Было произнесено не обиженно и не с флиртом, а так, будто «нормально» - это вообще потолок ситуации, дальше которого человеку плавать незачем. Как выяснилось, так она отвечала на все: «как дела», «как вода», «как отдохнула».

Недели две у бортика они просто здоровались - кивок, и разошлись по дорожкам. А на третью он спросил, случайно ли она все время держит один темп - будто считает гребки.

- Считаю, - сказала Дина. - Про себя.

В фойе, когда сели просушиться, обменялись необходимым. Она оказалась техписом - тем человеком, который пишет инструкции к приборам. Максиму ничего не осталось, как сказать всерьез, что он инструкциями пользуется, хотя в них получается разобраться не сразу.

Она посмотрела на него внимательно и ответила, что инструкции пишутся для среднего уровня, а он, видимо, считает себя умнее, раз начинает третировать вещь, не прочитав. Максим потом три дня думал, был это комплимент или отповедь, и склонился к тому, что комплимент, - но проверять не пошел. Про прошлое Дина рассказала только одно: в двадцать три вышла замуж. Дальше он тогда не спрашивал.

Свидания пошли размеренно. Раз в неделю. Чай в кафетерии бассейна - обязательно до шести, потому что после у нее были «дела», которые она не расшифровывала. Потом музей железной дороги: там ей нравились вагоны и не нравились графики экскурсий, и она дважды написала в книгу отзывов, что экспозиция не соответствует заявленному времени. Максим применял наработанное - уклонение. Не заполнял паузы шуткой: дорого давалось, шутки у него выходили как инструкции. Не спрашивал дважды, если она помалкивала. Не требовал объяснений, когда она два раза подряд отменила встречу.

- Ладно, - отвечал он. - Тогда в другой.

Он предполагал, что запирательная дверь при таком обращении не захлопывается, и оказался прав: чем меньше он напирал, тем чаще она писала первой. Наблюдение пошло в журнал с коротким комментарием: «Не давить работает. Данные есть».

В новогодние они даже съездили в Питер - две ночи, холодно и блестяще. Дина спланировала маршрут по памяти: без таблицы, просто у нее всегда в голове было по-письменному. Гуляли много, молчали еще больше, и молчание это тянулось приятно. Максим тогда решил, что нашел человека, с которым можно не разговаривать. Он даже обрадовался этой мысли. Напрасно.

Треснуло позднее, и не с той стороны, откуда он ждал.

В феврале он грипповал основательно, с температурой. Дина привезла ему суп в банке, аптечку, термометр и опустила все это за дверью: постучала и ушла, а этажом ниже написала «суп солить». Максим лежал и переваривал одну и ту же мысль: что тут не так. Суп - отменный, домашний, с укропом. Лекарства по списку от врача, и термометр в придачу, потому что его собственный он уронил в раковину еще осенью и рука не поднялась купить новый. Все продумано. И - ни одна мелочь не попала внутрь квартиры: у двери стукнула, и уже с лестницы написала «суп солить». Он поблагодарил по телефону, от души, - и почувствовал, как душа при этой благодарности чуть ужалась. Жар ли виноват: выглядело все безапелляционно. Ей важно, чтобы он выздоровел. Минуты лишние рядом с ним - не важны.

Утром он про это забыл: жар пошел второй волной. Вспомнил уже к выздоровлению, под Игорев имбирный чай, который тот принес в неправильной кружке с логотипом какой-то конференции и гордо поставил на табуретку.

- Жив?

- Стараюсь.

- Дина?

- Суп. За дверью.

- Угу, - Игорь сказал это так, будто снял замер и он сошелся с прогнозом.

А когда все отпустило, обнаружилась честная картина: выходило у них хорошо ровно там, куда дотягивалась рука. Шаг ближе - и одно «нормально», глухое.

Как-то он остался у нее на ночь, первый раз по-настоящему, не до половины кино. Ничего дурного не случилось - вот что странно: вообще не случилось ничего. Утром Дина передвигалась по своей кухне, как по чужой: чайник задела боком, кружку сняла с верхней полки, разглядывая, про сахар спросила дважды, хотя знала - он не кладет. Уехал он рано, поблагодарив за завтрак. Завтрак, к слову, был вкусный. Хуже нет, когда вкусно.

- Спроси прямо, - сказал Игорь через два дня, выслушав. - Ты ж теперь умеешь. В книжке какой-то там предписывалось.

- Ты поддержать можешь без ехидства?

- Изволь. Спроси прямо, так всем будет проще.

Он спросил. Не среди крика, не как со Светой, а заранее предупредив: есть у меня разговор, а если неохота - можно и пропустить. Дина не отказалась. Она вообще никогда ни от чего не отказывалась - но это отдельная строка, и в нее он после свел многое. Получилось у него коротко: хватает ли ей так.

- Мне хватает, - сказала она почти сразу; видно, думала про это и до него. - Я ждала, что отогреюсь. Но, видимо, нет. Мне нужно много места, Максим. Очень много. Человек туда уже не вмещается.

Он все-таки спросил про то, раннее. Про двадцать три года.

Дина кивнула: было. Тридцать девять дней от знакомства до загса, потом полгода, потом записка в четыре слова и супница.

- Супницу оставил. Я ей до сих пользуюсь, - сказала она не моргнув.

- Хорошая супница, - сказал Максим.

- Да. Это то, что у нас вышло лучше всего.

Расстались спокойно, как и дышалось рядом с ней. У бассейна остались соседями: здороваемся, темп ее он по-прежнему знает по плечу, которое ровно режет воду. В журнале появилась запись, которую он проверял потом дважды: «Демпфирование гасит бой. Только гасит и все остальное». Подумал и дописал попроще: «Внутри у нее просторно, а ехать не с кем. Стадия 2 - инструмент, проверено. Дом из нее не построишь».

С Олей его посадила рядом судьба в виде Светы. «Ремесло» выкатило «Вишневый сад», Света играла Варю и позвала его: «Приходи, только без графиков, обещаешь?» Обещал.

На банкете после премьеры его посадили возле тихой женщины с ярким платком; она была из швейного ателье, пришла глянуть, что они сшили Чехову. Чай на банкете тянули из чайника советского образца, и Оля, уткнувшись носом в чашку, сказала:

- Антон заваривал с корицей. Это была его единственная доблесть.

Максим сначала решил, что это имя возникло случайно. Через два свидания он уже знал, что Антон водил ее на Кремлевскую набережную в день победного гола, что Антон ненавидел оливье и что Антон дарил духи по гороскопу. Подавалось это не со злом - на автомате, как вода из крана: она и сама, кажется, не слышала, что говорит. Бывший, прикинул Максим, из ее головы не выехал, а был там постоянно. С недействительной визой и отдельным стулом.

Стул этот был виден всюду. В ресторане, на третьем свидании, она, не отрываясь от меню, сказала:

- Антон тут всегда заказывал утку. Говорил, утку испортить невозможно.

Максим прикрыл меню. Салфетку свернул, развернул, опять свернул. Формулировками возиться не стал: взял свой телефон, ткнул в пустой экран и, глядя поверх свечи, проговорил в трубку:

- Алло, Антон? Добрый вечер. Максим беспокоит, мы тут с Олей ужинаем - а вы, я смотрю, незримо присутствуете. Вопрос такой: утка сегодня опять за наш счет или вы все-таки скинетесь?

Оля слушала это с открытым ртом. Потом поперхнулась вином - по-настоящему поперхнулась, он похлопал ее по плечу, - потом сглотнула и начала хохотать. Хохот шел волнами: угаснет, глянет на его лицо - и по новой. Официант с чужим блюдом в руке застыл посреди зала, не зная, куда нести.

- Господи, - выговорила она наконец, промакивая глаза углами салфетки. - Его и правда позвал. Маразм.

- А что оставалось.

Потом, тише:

- Я опять «Антон», да?

- Третий раз за вечер. Я считал.

- Считать - твоя профдеформация.

- А твоя?

Она не ответила. Поставила чашку мимо блюдца - чуть ли не первый неловкий жест за вечер, и оттого он вышел красивым.

- Смешно тебе? Мне тоже. Два года, дура. Я будто его зонтик всюду с собой таскаю. - Она вздохнула и посмотрела на него исподлобья: - Ты чего хмыкнул?

- Зафиксировал: не выписан. Виза недействительная, а проживает.

- Ишь ты. - Она качнула головой, видимо споря с кем-то третьим, не с ним. - А у тебя своего не было?

- Было. Целый список. Средний балл - «ты хороший, но».

- Ранит?

- Смотря где читать. В приговоре ранит. В подписи под графиком - уже справочно.

Оля хотела возразить и не стала: официант со счетом пристроился рядом, как стул, которому надоело стоять. Они еще сидели, когда притушили свет и уборщица с ведром начала незаметно угрожать. На улице пахло мартом - мокрым и влажным.

- Мне, пожалуй, надо сначала с Антоном расстаться, - сказала Оля на выходе, уже из такси, в окошко. - А то нас трое выходит, а утка одна.

Уже в метро он сообразил, что ни разу за вечер не вспомнил про свою таблицу, - и удивился.

Про дружбу они не договаривались, она сама получилась. Дней через десять пришло сообщение: «Как дела? Избавляюсь от зонтика» - и фотография. Черный зонт, торжественно сиротствующий возле мусорных баков, - и подпись: «Сдала в хорошие руки». Потом пошли мемы. Про зонт, про утку, про Антона, который являлся теперь в переписке исключительно как исторический персонаж. Дружба завелась не постановлением, а чатом, и это был первый такой прецедент в его биографии.

К концу мая запахло сиренью. Игорь вернулся с волейбола, кинул сумку, встал у раковины и объявил:

- Есть дело. Серегина Галя снимает в полуподвале зал для студии. Занятия ведет Лена, а сама Галя тоже ходит - для спины. Со светом беда: зал моргает, половина стены пляшет, тренерша ругается в потолок. Серега всем раззвонил, что его кореш - инженер.

- То есть ты меня сдал.

- Я тебя предложил. Шашлык обещан. Суббота как?

Максим открыл было календарь, вспомнил, что тот у него весь девственно пустой, и сказал, что в субботу может. Игорь, вешая полотенце, добавил вызывающе буднично:

- Галя говорит, тренерша там ого-го. С огоньком.

- Игорь.

- Все-все. Мимо проходил. Красную индикаторную не забудь, она у тебя любимая.

Сумку он укладывал в субботу утром и по-отечески аккуратно: отвертки, индикатор, изолента синяя, вторая изолента - та вообще ни разу не понадобилась, но ездила с ним третий год. Никаких предчувствий им не ощущалось; прибор по предчувствиям в его жизни трижды показывал мимо, было записано. В журнале же, на полях, он машинально нацарапал: «Стадия 3: пока не встречалась». Число ставить не стал.

Глава 6. Ремонт щитка.

Студия обнаружилась в полуподвале жилого дома, слева от винного магазина, под вывеской, написанной от руки и от этого прямолинейной: «РИТМ». С улицы вниз вела лесенка. Дверь внизу стояла нараспашку, из нее тянуло мыльным теплом, а из глубины долбила музыка с твердым ударником - как будто кто-то очень старался доказать, что ритм здесь есть.

Максим спустился, постоял на пороге, привыкая к свету. Зал был длинный, во всю стену зеркала, вдоль стены - станок, под потолком шли светильники в пыли. Свет и правда моргал. Не как в кино, а резко и неприятно: чуть заметно проваливался на долю секунды и возвращался, как ни в чем не бывало. Если бы так вело себя его оборудование, он бы не выходил из лаборатории, пока не наладил.

В дальнем углу стояла стремянка, на стремянке - девушка, а перед ней, в открытом щитке, прятались проблемы.

- Давай, - сказала девушка щитку. - Давай, давай. Ну же. Сдохнешь ты наконец или будешь работать?

- Руки не мокрые? - спросил Максим, прежде чем подумал.

Выходило глупее, чем он это себе представлял.

Девушка не обернулась. Рукава засучены, ладонь на отвертке лежала по-хозяйски.

- Мокрые, - сказала она. - Я с семи утра с тряпкой, а он мне еще и моргает. Полезла смотреть. А вы вообще кто такой и почему вы здесь?

- Максим. От Сереги.

- Тот самый инженер? - Она наконец спустилась, отряхнула ладони и посмотрела на него снизу вверх, прикидывая.

- Тот самый. В смысле - от Сереги.

- Лена. - Рукопожатия не последовало; она мотнула головой в сторону щитка. - Сможете понять, почему он мне моргает второй месяц? Женя-электрик, который тут все делал, теперь не отвечает: видимо, уехал из города. Из города он, и правда, уехал, а щиток остался.

Максим подошел, поставил сумку. В щитке было то, что он ожидал увидеть и боялся: старая вводная коробка, наполовину рабочие автоматы, а выше, на изгибе, аккуратная скрутка медь-алюминий, сверху обмотанная изолентой, из-под которой давно уже выползал почернелый налет.

- Ваша скрутка просится в покойники, - сказал он. - Отсюда и моргает. Контакт греется, расширяется, отпускает. Кто это лепил?

- Это Женя. Скрутки - его фирменные.

- Женя, значит. - Максим глянул на скрутку на глазок, руками не трогая, и кивнул. - Скрутка на меди с алюминием - это не соединение, это отложенный пожар. Женя, видимо, жалел клеммы.

- Много надо времени чтобы поправить?

- Час, максимум час десять.

- Пойдет. - Она подхватила ведро и тряпку у стены. - Скажете, что поделать, - я помогу.

Без дела ей, впрочем, постоять не удалось. Максим отключил ввод и проверил отсутствие напряжения. Потом поднялся на стремянку; Лена придерживала ее снизу и светила фонарем. Он по очереди менял скрутки на клеммные соединения, рассчитанные на медь и алюминий. Лена командовала: «Так, левее. Не спешите. Фонарь сюда?»

Еще она попросила не заслонять свет. Он кивнул и тут же снова заслонил его плечом.

Наконец Максим спустился, убрал инструмент и включил ввод.

Свет зажегся.

- Получилось, - сказала Лена щитку, и по голосу было не понятно, кого она хвалит: щиток, его или себя. - Спасибо.

- Пожалуйста. - Максим стер с ладоней грязь. - Вы первый клиент, которого волнует, как стоит стремянка.

- А вы второй партнер, который не слушает указания, - сказала она.

Максим хотел было спросить, кто был первый, и проглотил вопрос: Лена уже отодвинула стремянку и вдруг принялась протирать зеркала - огромные, до пола, в два движения влажной тряпкой. При этом она отсчитывала что-то себе под нос, и Максим, невольно прислушавшись, понял через несколько секунд, что счет у нее идет по восьмеркам, что вытирает она зеркало в такт и что это не привычка даже, а настройка.

- Вы всегда так моете? - спросил он.

- Как?

- Восемь, четыре, два.

Она посмотрела на него с сомнением.

- Вы странные вопросы задаете для инженера. Или нормальные, и я просто раньше таких инженеров не видела.

Пока на углу тумбы кипел чайник, она налила им в пластиковые стаканы дешевый пакетированный чай - «хорошего тут нет, зато согревает», - и они уселись на пол у зеркал, потому что стульев в студии было три и все три с одеждой. Свет после ремонта горел ровно, ни одного провала. Лена посмотрела на лампу, на него, обратно.

- Вы, - сказала она, - первый человек за месяц, который не объясняет, как мне нужно работать. Все приходят какими-то умными. Бесконечные коучи. Нейрографики. Типа психологи. А вы молча щиток сделали.

- У меня договоренность с Игорем: не читать никому нотаций.

- С Игорем, с которым Серега в волейбол играет?

- Тот самый.

Он сказал, чем занимается в обычные дни: институт, исследует сигналы и шум, делает так, чтобы данные пролезали там, где им положено застревать. Лена слушала, прихлебывая чай, с прямой спиной человека, сидящего у станка, и при этом особенно не скучала. Он договорил. Она подумала и выдала:

- Странная работа.

- Твоя - странная, - сказал он. - Чтобы люди двигались в такт.

- Моя - чтобы они знали, кто ведет. - Она поставила стакан, не глядя, и снова подняла глаза на лампу. - В танце сразу видно. В жизни - нет. Вот из-за танца те, кто умеет слушать весом, заводят семьи и не врут. А те, кто только расспрашивает, - как вы, по щитку…

Максим открыл рот, чтобы уточнить, что это за штука - «слушать весом», но тут у нее заиграл телефон.

- Галя, я жива, - сказала Лена в экран. - У нас теперь свет нормальный.

Она отложила трубку и уже ему:

- Ну все. Ты свободен, инженер.

Он собрал сумку, пересчитал отвертки глазами - инструмент принято было считать, уходя, - и уже на лестнице обернулся:

- Через неделю зайду на контрольный замер. Это не для вида: контакты после перетяжки первую неделю живут своей жизнью…

- Контрольный замер, - повторила Лена, и в голосе не угадывалось, всерьез она или уже нет. - Хорошо. Приходи. Если это по-вашему свидание, я посмеюсь.

- Это не свидание…

- Тем лучше. Потому что на свиданиях я неделю любуюсь человеком, а потом закрываюсь. Танцы, знаешь ли, раскрывают людей.

Он не нашелся, что на это ответить, кивнул максимально осмысленно и вышел на улицу. Тянуло битумом и чьим-то дешевым ланчем из винного. Тополиный пух седыми клочьями перекатывался по углам. Шел до метро пешком; сумка тянула плечо книзу. И на середине моста его вдруг тюкнуло: о ней - ни одной записи. Ни в начале, ни после. Прежде записи писались сами, прямо по дороге, - а сейчас пустая страница и шаги. Странное чувство. Как будто прибор сняли со стенда, а он продолжает показывать.

Дома Игорь дежурил у плиты; в сковородке шипело что-то, обдавая кухню приятным запахом.

- Ну как? Починил?

- Починил.

- Свет есть?

- Есть.

- А тренерша?

- А что тренерша?

- Обычно ты рассказываешь, даже когда не спрашивают, что с кем. А сейчас ты молчишь.

Максим прошел в свою комнату, сел за стол, раскрыл тетрадь и посмотрел на чистую страницу. Подумал. Написал: «Объект Л. Помех не наблюдалось». Зачеркнул. Написал: «Контакт был». Зачеркнул. Закрыл тетрадь и просидел еще минут десять, слушая, как за стеной Игорь, довольный, жарит картошку и как все в квартире - от плиты до света - работает ровно, не моргая.

Глава 7. Две методички

Контрольный замер он пришел делать ровно через неделю, к двенадцати субботы, с настроением проверяющего. Освещение держалось ровно во всех трех линиях, автомат грелся не сильнее ладони. Лена выслушала, кивнула, сказала «посмотрим» и направилась к зеркалам доделывать что-то руками.

- Посидишь? - спросила она не оборачиваясь - и не у него, а у его отражения. - У меня сейчас промежуток, я зал проветриваю.

Он посидел. Она была из тех, у кого «посидишь» означает «посидишь двадцать минут», и он понял это по тому, как она включила магнитолу: не громко, фоном, сразу поставив себя в такт. Под этот такт она вытирала стойку, раскладывала веером химию и внезапно, сама для себя, сделала спираль от стойки в угол - восемь шагов, поворот - и вернулась к стойке.

- Красиво, - сказал Максим, прежде чем подумал, надо ли это говорить.

- Это не красиво, это работа. - Она взглянула на него через зеркало и впервые улыбнулась. - Хочешь, покажу, как ты сутулишься?

- Я не сутулюсь.

- Ты сутулишься, как запятая в середине фразы. Это лечится пятнадцатью минутами.

Так он оказался во вторник на пробном занятии - единственным мужчиной среди восьми дам, из которых четверо занимались «просто для спины» и не считали нужным его стесняться. Лена не щадила своих ни в чем: она носилась между парами, поправляла вес сосредоточенно и точно - ладонью, словом, иногда коленом, - и все делали, как она говорит. Причем не потому, что она требовала, а потому, что было понятно: она правда знает, куда ставить ногу.

Поставили его в пару к даме в кофточке с блестками, непоколебимо уверенной, что вести обязан мужчина.

- Направо, молодой человек, - сказала она властно. Даму в блестках звали Римма, и в зале она держала дисциплину.

- Ему, Римма, не направо, - сказала Лена. - Ему сейчас все, что прикажете. Ему на днях только объяснили, что у него есть корпус.

Смех зала его не спас. Спасла его неожиданно Лена: подошла и встала с ним в пару на тридцать секунд - «ладонь сюда, вот так, локоть не роняй, теперь шагай» - и, к его изумлению, связка из четырех шагов прошла. Не изящно, но и не кошмарно. Римма посмотрела на этот пассаж и сочла нужным заметить всему залу:

- Красиво пошли. Первая ласточка, молодой человек.

После занятия он ждал ее у двери со стаканом воды, которую ему велено было принести, и Лена, выключая свет, сказала:

- На этом вступительная часть кончилась, можешь не обижаться.

- Я не обижался.

Они вышли в июньский вечер, и Максим - деваться было некуда, да и не хотелось - предложил кофе: «здесь за углом место есть». Лена ответила:

- Это приглашение или благодарность за спину?

- Приглашение.

Кофе прошло нормально, без казусов, и они просидели часа два. Сначала говорили о безопасном: Лена задавала вопросы об институте и его отделе так, как задают вопросы хорошие собеседники, - не глубокие, а чтобы человек не ощущал себя опрашиваемым. Потом он осмелел и спросил про «слушать весом».

- Вес в танце, - сказала она, - это когда ты понимаешь, сколько весишь для партнера, не глядя в зеркало. Партнеры в зале у меня двух сортов: одни давят, будто партнерша - шкаф на лестничной клетке; другие на ней висят. Я учу по-другому: вес не отдают навсегда, вес передают туда-обратно. Дали тебе вес - возвращай. Забирают - не падай. Ясно?

- Сходится, - сказал Максим. - Только у меня про сигналы.

- У тебя?

Он признался. Про книги, про таблицу, про стадии - не все, но достаточно, чтобы Лена посмотрела на него совсем по-другому.

- У вас, значит, в лаборатории отношениями занимаются, - сказала она с сомнением. - Между делом.

- Не в лаборатории. Это я для себя.

- И ты понял что-то. Стоп-стоп, мне интересно. Понял что-то?

Максим, к собственному удивлению, ответил ей прямо, как после удачного пуска установки: он понял, что не везде, где пахнет дракой, драка; что бой бывает по регламенту, а бывает с криком; что не отвечать ударом иногда выгоднее; и что самое лучшее, что он до сих пор придумал, - задать человеку прямой вопрос «зачем ты сейчас это делаешь» и вовремя замолчать.

- Самое лучшее, что ты придумал, - сказала Лена, - это замолчать.

- По опыту получается.

- По опыту, скажи мне… - она перегнулась, взяла его ложку, задумчиво покрутила в руках и поставила. - Это ж про нас один в один. Двое хотят вести… Ладно. За кофе зачет, а история у меня все равно почище будет.

Историю он потребовал подать. Лена рассказала коротко, без излишеств: у нее была спортивная пара, «серьезная была пара, мы за медалями ходили». Партнера звали Тема, семь лет в одной паре. Потом случились сборы в Сочи, и по итогам этих сборов Тема женился. Не на ней. На другой партнерше, тоже с этих сборов: они там, в смежном зале, ставили касания - вот и доставились. Лена добавила, что маме до сих пор не простила единственный тогдашний вопрос: «а ты сильно расстроилась?»

- Я не расстроилась, - сказала Лена. - Я сделала себе правила.

- Сколько тебе было?

- Двадцать. - Она не удивилась вопросу, но посмотрела внимательно. - А тебе зачем?

- Проверяю данные.

- Проверяй. Мне сейчас двадцать семь, если тебе так спокойнее.

Правил было четыре. Максим не выдержал и достал из сумки ручку: не мог не записать.

- Ручку убери, - сказала Лена, накрыв его сумку ладонью. - Лучше на память.

На память было легко, потому что правила были простые. Пока музыка - ведет один. Второй не исчезает: он следит, что можно слушать и не исчезать одновременно. Если оба начали вести - стоп, пауза, разойтись, начать заново, не выясняя, кто начал первым. И самое главное: вес партнеру отдают по запросу, а не по привычке.

Вот последнее Максим и не понял. Что значит - по запросу? Он всю жизнь подавал вперед заранее: считал, что это и есть забота, - подставить руку прежде, чем человек о нее попросил. Лена посмотрела на его лицо и рассмеялась.

- Я тебе покажу, - сказала она. - На площадке.

Площадка случилась неделю спустя: вечер, занятие кончилось, в зале остались они вдвоем, потому что Лена сказала: «Сейчас разложим твой корпус по полочкам». Максим пришел с благим намерением все вытерпеть и понять восьмерки изнутри. Хватило его минут на десять. После третьей связки Лена сказала: «Ну-ка сам поведи», - вот тут все и пошло не по плану.

Про то, что он ей дважды постучал по носку кроссовки, вслух не было сказано. А вслух было так:

- Ты в моей руке. Оставь корпус.

- Я оставил. Ты не берешь.

- Я не беру, потому что ты вперед лезешь через шаг.

- Я лезу узнать, куда надо шагнуть сначала!

- А «куда шагнуть» задает ведущий. Это ты тридцать секунд назад у меня же и спрашивал! Забыл? Так спрашивают до шага, а не в середине.

Наблюдателя в зале у них тогда не было, и зря: вышло бы пособие нагляднее любого стенда - что получается, когда встречаются две методички. Она вела его по своим правилам, он ее - по своим, и обе проверялись на приборе под названием «другой человек». Максим старался засекать, когда она отдает вес (дважды не засек и соврал себе, что засек). Лена отмечала молча, что у него в конце связки поворот выходит из головы, а не из корпуса. Правыми были оба, и от этого меж ними стоял глухой тупик: ему слышалось, что она вот опять командует; ей - что он танцует по графику.

Лопнуло на восьмой связке. Максим, вместо того чтобы вытерпеть молча - этот номер у него был уже отработан, - выдал прием из старой главы и спросил:

- Лен. А зачем тебе сейчас вот это?

Она даже не фыркнула - выдала звук сильнее, и магнитола примолкла на такт, будто тоже навострилась.

- Это?! - Она повернулась, не отпуская его руки. - Это мы вообще-то шаги учим!

- Ты командуешь. Даже так.

- А ты стоишь и измеряешь! Я же чувствую, как считаешь!

Они сели на пол к зеркалу спиной - двое, вылетевшие из общего такта. Максим смотрел на лампу напротив: горела ровно, гадина. Хоть один прибор в этой студии сегодня работал как надо.

Тишина продержалась долго, дольше любой связки. Потом Лена стукнула ладонью по паркету - как стучат по столу, когда решение принято.

- Короче. Одна система на двоих не залезает. Проверено нами только что.

- Проверено.

- Что делать будем?

- Не знаю, - честно сказал Максим.

- Зато я знаю. Есть у меня одна идея, связка. Десятка. Встаешь, рамку держишь. Десять шагов веду я, десять ведешь ты. Чья связка - того и ведение. Кто ошибся - молчит: ошибка сама себя видит, ей комментарий не нужен, только перетоптаться.

Они еще с полчаса толкались в пустом зале. Получилось штук шестьдесят кривых десяток и одна ровная, на которой оба вдруг прыснули - об одном и том же, и ни один не мог сказать, о чем. Максим один раз отдавил ей носок - было сказано: «У меня лишних нет, пожалей». Она один раз, повинуясь привычке, рванула вести в его десятке и сама бросила: «Извини, не мое». Кончилось тем, что магнитола доиграла сборник и встала; на корпусе горел красный светодиод - единственный зритель, досидевший весь их вечер до конца.

У выхода Лена возилась со связкой ключей, и оба почему-то медлили.

- Завтра, восемь, - сказала она наконец. - Разбираемся, чья система.

- А если обе?

- И это разберем. Приходи в 19:40. Ровно в восемь у меня входит следующая группа.

- Записано.

Она ухмыльнулась - на этот раз без повода, просто, - ткнула его носком кроссовки в носок его кроссовки, как стучат ладошками, и пошла в свою сторону улицы быстрым шагом, усиленно стараясь не оборачиваться.

Дома Игорь уже спал. Максим сел за журнал и долго не мог сформулировать, как вписать сегодняшнее. В конце концов записал: «Столкновение двух систем: по отдельности обе работают, вместе - пока не очень. Освещение не подвело. Лена, 27 - старше, чем кажется по голосу. Умеет и молчать. Я - редко».

Потом он дописал маленькими буквами, готовясь стереть с утра:

«Боюсь писать сюда про счастье. Проверим, чем закончится танец».

Глава 8. Быстрый ритм.

Июль у них вышел по связке десяток. Связка звучала по-дурацки, если произнести вслух: десять шагов ведет она, десять - он; чья связка, того и ведение; ошибся - помалкивай. Максим поначалу занес ее в журнал с пометкой «сомнительно». Через неделю приписал «?». Через две стер вопрос, потому что как-то незаметно в эту рамку уехало все: и пятничные распри про кафе («чья десятка?» - «моя. Значит, в „Грузинские ночи“»), и то, кому звонить первым после размолвки, и даже то, кто виноват в выключенном будильнике в его же доме, при ее ночевке. Звонил теперь тот, чья была десятка. Гордость у них обоих стояла в стороне, уже не совалась.

Про это он однажды проболтался Дмитрию Петровичу. Тот выслушал, помешивая чай, и спросил:

- Значит, идеальную больше не ищешь?

- Не ищу. Настраиваюсь.

- Вырастил я тебя на свою голову, - сказал Дмитрий Петрович и угостил конфетой из коробки, которую подарили на корпоративе. Конфеты он терпеть не мог, зато раздавал с видом человека, выполняющего благое дело.

Накладки случались. Однажды Максим всерьез готовил маршрут в парке Горького: где кофе получше, где лавочка с наветренной стороны. Лена, дослушав до третьего пункта, спросила, правда ли прогулка у него расписана по пунктам. Расписана была. Она кивнула, повернула к воде, к навесу с кофе, он пошел следом. Кофе, кстати, у того навеса оказался годный.

С Игорем он познакомил ее среди недели, без анонсов. Игорь ответил борщом и сорока минутами официальности, невероятной для человека в тапках с оленями. Лена съела две порции, чем покорила его навсегда, и перед уходом обещала проверить их ванную «на вентиляцию», потому что «у вас там дышится, как в парнике».

- Ну, - спросил Игорь, описывая вилкой круг над тарелкой. - Вы с ней определились, кто ведет? Я не подслушивал, кухня просто маленькая.

Максим сказал: «Десять - она, десять - я». Игорь с видимым облегчением сел поудобнее и изрек, что двухфазная схема работает, если транзисторы подобраны в пару. На том и остановились.

Был в июле и один настоящий рисковый вечер. Максим притащил с работы задачу - недельный отчет для заказчика с закидонами - и утонул в нем так, что ее приход заметил по запаху духов, а не по звуку двери. При Свете, наверное, прозвучало бы ее «мне нужен зритель». Лена постояла, посмотрела на его профиль и сказала:

- Стоп. Мое ведение. Я пришла злая - не на тебя. Завари мне чай и обними, и дальше можешь спокойно тупить.

Он послушался. Чай, двадцать секунд обнимания стоя, - и она с двумя журналами ушла к нему на кровать, где уснула через десять минут. Когда он пришел будить, она, глаз не открывая, выдала:

- Ну вот. Сцена не потребовалась. Видишь экономию?

Максим видел. На полях журнала, против старого приема про прямой вопрос, он потом приписал: «Вторая сторона тоже умеет».

В июле они впервые поехали вместе за продуктами - на рынок в двух кварталах. Максим нес сумку и путался в списке. Лена покупала так: дыню понюхает, подержит, отойдет к соседнему ряду, вернется. Он спросил, та это дыня или другая.

- Та же, - сказала Лена. - Я с ней уже поздоровалась.

У прилавка с ягодами продавец в белой кепке перевел взгляд с него на нее, на крыжовник, который они стояли разглядывали, и сказал буднично:

- Супругам-то дешевле отдам.

- Мы вообще-то не… - начал Максим.

- …не против, - докончила Лена.

Продавец ухмыльнулся, скинул двадцатку и горсть сверху докинул. Про эти двадцать рублей дома оба не заикнулись, а ягоды доели в тот же вечер на подоконнике, по очереди одной ложкой, потому что вторая валялась в раковине.

Игорь наблюдал за всем этим с видом огородника, у которого наконец-то на пустой грядке взошло.

- Ты изменился, - сказал он однажды вечером. - Тебе тут звонила она, ты сказал «да, вечером, забегу» и даже не записал ничего на полях. Раньше ты на «созвонимся» реагировал служебной запиской.

- Записка не потребовалась.

- Вот и я о том. - Игорь покрутил ложкой. - Ты стал разговаривать с человеком, не читая инструкцию. Прости, это вышло как укор, а задумывалось чуть не как тост.

Максим спорить не стал. По себе отмечал: отвечает он Лене теперь раньше, чем успевает просчитать ответ, - дело тревожное и отчего-то приятное. В журнал про это не писалось ничего; на полях вместо наблюдений появились мелкие пометки без расшифровки, и их количество его самого изумляло.

По вторникам он стал приносить ей к вечернему занятию термос с компотом - не из рыцарства, а потому что она при всех забывала пить, а после восьмого часа ругалась на головную боль. Дамы одобрительно кивали.

День рождения у Лены был в конце июля, а у Максима к этому дню был подготовлен план. План притом был хороший, хирургический, серьезнее иных институтских бумаг: в 18:00 Лена заканчивает занятие (вечернее в тот день перенесли), в 18:40 он встречает ее с букетом, который собрал сам по видеоурокам, - ниток ушло полмотка, Игорь, правда, предлагал не мучиться и вызвать флориста. 19:30 - посадка на теплоход, левый борт смотрит на закат. После - «Тарталетка» у метро: там пекли тот самый лимонный, про который она каждый раз говорила «вот это правильно сделали». Подарком шли танцевальные кроссовки, «у которых стопа сядет как надо», - размер он выяснил у Гали, предъявив ей свою онлайн-корзину и строгое выражение лица. Дело было за малым: не испортить ничего.

Испортил. Заказчик из Подольска устроил совещание, за ним второе, а к шести город встал так, как встает раз в год: мост, разумеется, закрыли именно в этот вечер. Максим бросил такси у набережной, побежал, забыл букет в такси, вернулся за ним, а такси уехало - и предстал перед Леной в 19:47, потный, в пыли, аккурат тогда, как их теплоход, белый и непринужденный, величаво отчаливал от причала.

- Мы на него не сели, - выдал Максим. - План был идеальный. Прости.

Лена смотрела на него, потом на теплоход, который удалялся, потом опять на него. Потом развернулась к лотку у причала, где продавались сосиски и квас, и сказала продавщице:

- Две сосиски без соуса. И еще нам горячего чая, если есть.

- Ты чего?

- У нас в зале, - сказала она, забирая заказ, - когда музыка посреди связки вырубается, продолжают вести без музыки, только ровно. Иначе публика догадается. Садись, у тебя воротник завернулся.

Они сидели на теплой скамье у воды, ели сосиски и смотрели, как их теплоход уплывает вдаль. Лена сказала, что когда-то в Челябинске у них погас свет прямо в середине финального вальса, и они с Темой доиграли без света, на силуэты, и судья поставил их потом выше всех, потому что никто не ушел.

- Ты понимаешь, что я сейчас скажу, - сказал Максим.

- Знаю, - сказала она. - «Пауза - тоже музыка». Только пусть это скажу я, а не ты. В твоем исполнении это прозвучит пунктом инструкции.

С десертом вышло проще: «Тарталетка» была еще открыта, и на лимонный успели. На кроссовки Максим получил три уточняющих вопроса про материал, а потом объявление, что теперь для зала будет «нормальная танцпарадная обувь», - и целую неделю Лена в них же ходила по квартире, потому что «уж больно удобно в них».

А синхронность - ту самую, третью стадию, про которую в журнале стояло «наблюдалось: нет», - он заметил не на площадке и не в битве за маршрут. Заметил раньше, в четверг: он кромсал у нее на кухне картошку под окрошку, Лена носилась за выключенным утюгом и гремела магнитолой, и в какой-то момент он, не глядя, поставил ей кружку кваса точно в то место, куда уже тянулась ее рука. Они проделали это дважды кряду. Дважды кряду заметили - и оба промолчали: молчание вышло самым подробным за всю их совместную статистику.

Позже, дома, он открыл тетрадь, поиграл ручкой и написал одно слово, без всяких дополнений:

«Работает».

Игорь зашел через минуту спросить про полотенце, прочел через плечо и замолчал - редчайший для него вид почтения:

- А расшифровать?

- Стадия третья.

- Та самая, где локтями не толкаются?

- Та. Когда двое друг другу не мешают, а идут в такте.

- Понял тебя, - сказал Игорь. - Только буковок больше не пиши, а то привычно на график потянет. Кстати, - уже от двери, - в субботу Серега с Галей на дачу зовут. Мангал, раки, музыка. Идете?

- Идем, - сказал Максим, не глянув в календарь.

Игорь постоял в дверях.

- Вот это «идем» я и хотел услышать, - произнес он. - Два года учил. Наконец получилось.

Глава 9. Испытание на разрыв.

Подольск пришел в понедельник утром, в перерыве на чай, минуте на девятой. Начальник отдела принес «небольшую правку» - тридцать девять листов, сроки съехали на полмесяца, и у того, кто их подписал, на третьей минуте разговора дернулось веко. До приемки оставалось две недели. Ровно две. Максим это число запомнил сразу, оно потом стояло в тетради под чертой.

Вечера сгорели первыми. Выходные за ними - следом.

Максим глянул на свою неделю. Между вторниками и пятницами там, с некоторых пор, жила Лена, и именно поэтому он решил вопрос по-взрослому: не грузить. Аврал он переварит сам, по-инженерному, без выноса помех в чужую линию. Решение было красивое. Себе он за него мысленно поставил галочку - вслух такие не ставят.

В тот же вечер он отправил ей первое сообщение. Написал «аврал, две недели, все нормально, термос во вторник будет». Слово «аврал» шло без кавычек, первый раз за лето. Лена ответила: «поняла. не помирай». Вопросительных знаков в переписке не появилось ни одного, и это должно было его насторожить. Не насторожило.

Во вторник он привез термос. У зеркала простоял дольше обычного. Лена гоняла новую связку с вечерней группой, мимоходом бросила «ты бледный», получила «нормально» и вернулась к своим. Он уехал на ночной монтаж задумчивый: аврал авралом, а дома тихо. Конфликтов ноль. Смотрите, система сама себя обслуживает.

Галя перехватила Лену во вторник же, после занятий, и затащила к себе наверх. Налила чай, придвинула «Юбилейное», минуту с лишним мяла салфетку. Лена успела съесть две печеньки и вспомнить про утреннюю группу.

- Подвал продают, - сказала наконец Галя. - У нас аренда до конца сентября. Продлевать не будут.

- Давно? - спросила Лена.

- С лета. Палыч еще весной вывеску повесил, а я узнала в августе, когда риелтор прислал ссылку. На наш же зал, с нашими зеркалами. С нашим паркетом, за который я, между прочим, отдала две зарплаты и нервы.

- Сколько дают?

- Сколько дают - не дают. Смотрят, ходят, рулетками меряют. Я их видела тыщу раз: заходят, цокают, уходят. Спрашивают, не течет ли труба. Труба, кстати, не течет - Палыч ее перебрал в прошлом ноябре, за что ему честь и хвала, хотя и за наш счет.

Лена сказала «переживем». Сказала тем голосом, каким говорят «переживем», когда уже по колено в воде. Вода, впрочем, была ледяная. Спросила, сколько стоит по городу похожее помещение. Галя назвала цифру, и обе помолчали, потому что цифра была нехорошая. Чайник пришлось ставить второй раз - про первый обе забыли, и он остыл.

- Максиму скажешь? - спросила Галя.

- Не сейчас. У него приемка. Спит по четыре часа. - Лена повертела кружку, поставила. - Скажу после. Когда выдохнет.

- А если обидится?

- Скажу, что щадила. Он поймет. Он сам такой же, только у него это в графике стоит.

Про этот разговор на Галиной кухне Максим не знал. У него была своя неделя, и в журнале она выглядела так:

Во вторник - термос, двадцать минут у зеркала, больше не вышло: монтажники звонили, монтажники приезжали, и я сбежал, не допив кофе. Лена с восьми на ногах, я с девяти, без обеда, на кофе из автомата, от которого щиплет язык и потом полдня пахнет пластиком. В среду был звонок, минуты три, обменялись вопросом, ел ли, и ответом, что ел, и оба соврали: обедом у меня опять был тот же чай из автомата, монтажники зовут его жижей и пьют с уважением, а я пью без, потому что с уважением у меня в этот день как-то не сложилось - настроения не было, что ли. Л. этого знать не надо, иначе пришлет суп. В четверг она прислала фотку - Римма в блестках берет спираль, красиво, я ответил “ахах класс”, и даже начал дописывать как ты, но не дописал: отвлек звонок, потом второй, потом прибежал монтажник с куском кабеля, и стало не до телефона, и телефон я убрал в карман и забыл про него до вечера. В субботу отменил сам, первый раз за лето. Ее “ок” прилетело раньше, чем я дожал точку в объяснении, и я минуту смотрел на это “ок” - короткое, без смайлика, без запятой, - и думал: Лена так не пишет. Лена так раньше не писала. Итог по этой колонке выходил такой: конфликтов ноль.

Эта колонка его радовала - и одновременно смущала, как выглаженная рубашка, которая сидит слишком хорошо для человека, который не гладит. Спина, честности ради, разогнулась свободнее: суббота и так бы не вписалась, монтаж пожирал ночь целиком, и никакая Лена бы ее не спасла. По его же кривой конфликтности неделя выходила образцовой - без единой точки выше базовой линии. Максим молча выставил себе высший балл, как ставят в школьном дневнике, где оценки ничего не значат. Баллу он не поверил, но все равно выставил и даже обвел.

Столкнулись в пятницу, в «Грузинских ночах», - выбрались на сорок минут, не больше. За соседним столиком громко поздравляли кого-то с повышением, официантка дважды перепутала их заказ с чужим, и Лена к третьей минуте построила из двух салфеток и вилки стенку. Смотрела на Максима поверх нее.

- Как работа?

- Нормально.

- А монтаж?

- Тоже нормально. - Максим помолчал и добавил, честно: - Слушай, у меня аврал. Я, наверное, скучный сейчас.

- Я заметила. - Она улыбнулась, но улыбка вышла короткая. - У меня тоже есть новости. Не очень.

- Какие?

- Потом расскажу. Не хочу грузить тебя, у тебя и так приемка. - Она сложила салфетки стопкой, аккуратно, как отчетность. - Только знаешь, что я чувствую? Что мы оба сейчас вроде здесь, а вроде за дверью. Ты - потому что у тебя аврал. Я - потому что у меня новости. И обе двери заперты изнутри.

Максим хотел сказать, что это не так, что он здесь, что он никуда не уходил. Но это было бы неправдой. Он действительно стоял за дверью - в лаборатории, у осциллографа, в отчете. И она, судя по глазам, тоже.

- Что мы делаем? - спросил он.

- Не знаю. - Она встала. - Я позвоню. Может, завтра. Или послезавтра.

Она ушла. Он не пошел следом - не потому, что не хотел, а потому что понимал: дверь открывается изнутри. И у него, и у нее.

Первый день они не звонили. Было у них такое правило, которое они сами придумали и сами не помнили, кто первый: первым звонит тот, чья десятка. Только десятка так и осталась неразыгранной - музыку в зале выключили посреди связки, и оба застыли: каждый в своем углу, по одну сторону от молчания.

Зал пах резиной и потом, окно было приоткрыто, и с улицы тянуло выхлопом, и кто-то внизу сигналил, не переставая. Второй день он телефон уже не по правилу ждал, а просто ждал - как ждут автобус, который вроде бы должен быть, а вроде бы и нет, и ты стоишь на остановке не потому что уверен, а потому что уйти некуда. Клал экраном вверх, подкладывал под него салфетку, чтоб не скользил, дважды проверил громкость - один раз даже накрутил до упора, но потом понизил, вдруг заорет, если позвонят, - один раз унес телефон с собой в ванную, постоял там с полминуты, посмотрел на себя в зеркало над раковиной, и криво усмехнулся: взрослый человек, инженер, тридцать с хвостиком, с телефоном в ванной, как подросток перед контрольной. К вечеру открыл тетрадь. Не записывать - так, поглазеть на старые записи, как заглядывают в школьный дневник, когда хочется удивиться самому себе.

Работает - жирно, с той недели, красной ручкой поверх синей, чтобы заметнее. Зачеркивать рука не поднялась, дописывать было нечего. Он листал назад, пока не уперся в страницу с пятном от чая. Пятно было большое, круглое, от кружки, и походило на маленькое солнце с оторванным краем. Там жила старая классификация: бои по регламенту, бои с криком. А под ними, мелко, его строка первых времен: сценарий первый, мой, из первой тетради, без крика, без сцены; двое просыпаются - и обоим уже как-то незачем. И еще мельче, сбоку, где обычно пишут то, чего не хочется помнить: проверено, пять из пяти.

Это он прочел дважды, и оба раза кольнуло. Потом глянул на свежую колонку, где было написано конфликтов ноль, и ощутил рабочий холодок, какой бывает над прибором, когда вдруг допетришь: нуля-то тут нет. Просто отлетело питание, и прибор стоит, и цифры красивые, а толку ноль.

Спать не пошел. В час ночи сидел на кухне под гудение холодильника и водил линейкой по чистому листу. Получились три колонки, и каждая была хуже предыдущей. А - пауза две недели, контакт формальный, - это даже не пауза, это труп, только еще теплый. Б - несовместимость методик, расход по-хорошему, прецеденты есть, список прилагать, - а вот это уже подлость, потому что прецеденты у него не про Лену, а про Юлю, и Юля с Леной друг друга бы не поняли, да и Максим бы их рядом не поставил. В - разговор. Против В он написал “повестка”, вопрос и завис, потому что повестки не было. Столбец вышел вдвое короче соседних, и это его злило - он всегда злился на короткие столбцы, они выглядели как недоделанная работа, как реферат, в котором не хватает двух страниц. Он начал четвертую строчку, зачеркнул, попробовал иную, рука устала держать линейку, линейка поехала по бумаге и черкнула поперек всего листа, и тут за спиной послышалось шлепанье тапок с оленями - знакомое, домашнее, и почему-то злое.

Игорь брел к холодильнику. Налил кефира, обернулся, увидел лист. Разрешения спрашивать не стал: подвинул стул, сел, прочел сверху донизу. Лицо у него было непривычное - ни одной остроты. От этого Максиму стало хуже, чем от любой шутки.

- Это не варианты, - сказал Игорь, ставя стакан. - Это схема отступления. Пункт сбора и тот прорисован. Скажи-ка честно: ты хоть раз писал схему боя? Или ты у нас умеешь только распланировать, как красиво сдаться?

- Я анализирую.

- Ага, «прецеденты прилагать». - Игорь допил кефир одной затяжкой, выдохнул. - Слушай старика. Скажешь ей: «я испугался». Без бумажки, без сноски.

- Это непрофессионально.

- А у тебя и не профессия. У тебя девушка.

Лист Максим не порвал - сложил вчетверо, убрал в ящик. Игорь отнесся к этому как к первому шагу. Спать легли оба злые друг на друга, как родственники после неудачного юбилея.

В субботу была та самая дача - родительская, Игорева. Серега с Галей ее заняли под шашлык и раков, потому что на их собственной шел ремонт. Серега переносил ее дважды: сначала раков не довезли, потом дождь, - и в итоге она попала аккурат на самое пекло. Ехали в Серегиной машине, пахнущей рыбой и хвоей: Серега рулил, Галя сидела впереди и вела светскую беседу за четверых, а сзади молчали Максим, Лена и Игорь, которому раньше удавалось молчать только под наркозом. На вопрос Гали «что у вас случилось?» в унисон сказали «ничего». В унисон же добавили «все нормально».

- Бог ты мой, - сказала Галя. - У вас даже ложь в унисон. Восемь недель тренировок.

На даче были родители Игоря. Мама Анна Петровна командовала салатами, папа раздувал угли веником. Минут через двадцать Анна Петровна сказала, что раздувать надо газетой. Папа ответил, что сорок лет делал это веником. Анна Петровна сказала «и сорок лет мясо выходило сухим» - и все гости дружно замерли над тарелками. Все, кроме Сереги: он тут был своим человеком и знал, что переживать не стоит. Через три минуты Анна Петровна поднесла папе полотенце и сняла с его плеча паутину, а папа, не глядя, положил ей на край тарелки первый и самый румяный кусок. Разговор продолжился с того слова, на котором оборвался.

Максим смотрел на это как прибор. Девяносто секунд конфликта, три минуты восстановления, последствий ноль. По его графику так не бывало. По его графику у них с Леной конфликтов ноль - а последствия стояли по всей даче и делали вид, что им интересны раки.

После обеда Лена ушла к реке. Максим сидел ровно столько, сколько позволила его выдержка, - минут семь, - и тут рядом материализовалась Галя.

- Иди, - сказала она. - И знаешь что… Не играйте вы сейчас в унисон. У тебя расстроилось, у нее расстроилось. Идите и настраивайтесь. Не на глазах.

Лена сидела на перевернутой лодке над водой. Максим сел рядом, на свободный конец, и молчал - это он уже умел. Тишина вышла теплая, хотя руки у него были ледяные. Река несла мимо что-то желтое, осеннее, хотя август еще и не думал сдаваться.

- Я испугался, - сказал Максим. - Вот и все. Испугался, что мой аврал тебя заденет. Решил тебя пощадить - и от моей экономии тебе стало хуже, чем от аврала. У меня на это не было приема. Вернее, был: таблица.

Лена смотрела на воду и не сразу ответила.

- Надо же, - сказала она тихо. - Таблица. - Повернулась к нему. - А я тебе не сказала, что наш подвал продают и с октября мы, похоже, на улице. Хотела сказать после твоей приемки. Тоже щадила. Мы с тобой, выходит, от этой экономии тонем оба.

- С каких пор?

- С той недели, где у нас «конфликтов: 0». - Она усмехнулась. - Галя твою колонку видела. Она бы тебе за нее…

- Колонку я уже переоценил.

Они посидели еще. Максим рассказал ей про лифт и про Юлю: что тогда, в «Оладьях и Ко», он не нашел, что ответить; что слова нашлись больше года спустя; и что в пятницу, в «Грузинских ночах», он снова впал в ступор.

- А отвечать было вот что, - сказала Лена. Она подняла с края лодки щепку, повертела, отложила. - Лифты, между прочим, чинят. Я это на собственном горбу знаю: у меня в зале в начале лета один человек свет сделал, и до сих пор ни разу не мигнуло. А звали его, подожди, не подсказывай… Кажется, Максим?

- Совпадение.

- Ну да. Имя почти уникальное.

Комар сел ей на рукав и улетел небитым - гнать его обоим было недосуг. С дачи через стоянку донесся Серегин голос: «кому чаю, кто раков добирает», - и затих, никого не дозвавшись.

- Договоримся заново, - сказала Лена. - Двери держать открытыми. Тревогу заносить в дом сразу. Грязную, неотмытую, как есть. Щадить друг друга будем другими методами: чаем, термосами, молчанием вдвоем - это, кстати, разрешаю, ты молчать стал неплохо. А подвалы и заказчики - общее. Мое и твое.

- Мое и твое, - сказал Максим. - Моя десятка, похоже, кончилась.

- Кончилась еще в машине. Теперь моя: встаем, идем. Раки остывают, а мне еще Анну Петровну убеждать, что мы не ссоримся, а репетируем. - Она встала, отряхнула джинсы и добавила, уже шагая: - Кстати. Таблицу принесешь. Хочу глянуть, уж больно интересно.

Домой ехали затемно. Лена уснула на плече у Максима минут через двадцать. Игорь - у окна и сразу, для равновесия машины. Галя, глянув в зеркало, сказала Сереге тихо, почти губами:

- Все. Починились.

Ночью Максим открыл тетрадь. За окном кто-то выгуливал собаку, собака тявкнула, хозяин ответил невнятно. «Работает» зачеркивать Максим не стал - оно того не заслужило, оно работало, пока он сам не уселся сверху с авралом и с колонкой. Ниже он дописал, и писал медленно, потому что рука от усталости ходила хуже обычного: «Испытание на разрыв. Выдержало - не благодаря системе, а потому что вторая сторона тоже держала. Сценарий №1 прошел в двух шагах от финиша. Конфликтов ноль - не показатель. Показатель - возвращаемость». Подумал и приписал мелко, в самом низу страницы, куда обычно сваливаются вещи, которые он сам себе не хочет объяснять: «Стадия четвертая. Данных по-прежнему мало. Косвенные: ссорятся, не расходясь; чинятся без инструкции; раздувают угли веником сорок лет подряд, и мясо у них все равно выходит не сухое».

И еще одна строка, которую он дописал уже перед сном, мелко, на полях: «Дверь открывается изнутри. Проверено. Работает, если оба готовы впустить».

А в понедельник после работы он договорился с Галей об осмотре полуподвала, приготовил рулетку: надеяться надо на лучшее, а замерять - все.

Глава 10. Труба под вопросом.

В подвале Максим оказался ровно в двенадцать - как договорились с Галей, - и первые минут десять просто стоял с рулеткой в руке: зал гудел пустотой, сентябрь ломился в окна под потолком, из подсобки тянуло мелом и старым свитером, как обычно.

Потом пришли двое - на оценку, от сети «Булка с сюрпризом». Все экипированные, планшет, лазерный дальномер. Лазер у них был красный, с двумя лучами, и высокий водил им по стенам медленно, с важным видом, как будто замерял не зал, а собственное значение в этом мире. Колонну они не замерили - видимо, сочли мебелью. Максим замерил сам: и колонну, и высоты, и все, до чего дотянулась рулетка.

Под потолком шла старая отопительная труба; у соединения темнела свежая ржавчина.

- Слушайте, - сказал высокий, поймав его взгляд. - Розетки тут на сколько? Нам под печи надо.

- Одна фаза, шестнадцать ампер, - сказал Максим. - Печи сюда подключать нельзя. Под печи вам от щитка отдельную линию тянуть. И вентиляцию менять всю. Если честно.

Высокий пометил в планшете. Помоложе подошел и спросил с уважением:

- А вы, простите, кто? Риелтор?

- Я сюда на танцы хожу. По вторникам, с термосом.

Двое переглянулись. Младший понизил голос и спросил, где тут у них пожарный выход.

- За подсобкой, прямо во двор, - сказал Максим.

Хозяин появился через десять минут. Марк Палыч - он просил именно так, по-простому: «Мы не в министерстве» - был в костюме цвета мокрого асфальта, бывший снабженец, с походкой человека, которому все должны и он это пережил.

- Это что за замеры? - спросил он с порога.

- Мои, - сказал Максим. - Здравствуйте.

- А кто разрешал?

- Осмотр согласовал с Галей, - сказал Максим. - Я готовлюсь сделать предложение.

Палыч посмотрел на него, как снабженец смотрит на сортовой металл: насколько хорош, сгодится ли. Потом подошел, глянул в его листок. На листке были колонна, высоты, питающий кабель, а внизу пометка: «труба - под вопросом».

- Под вопросом она, - согласился Палыч. - Труба. Ну и что ты хочешь, замерщик?

- Я хочу у вас подвал купить.

- Многие хотят. У «Булки с сюрпризом» деньги длиннее, их хотение серьезнее. Ты откуда такой взялся-то? И что предлагаешь?

Максим буднично рассказал про свои накопления: сколько лет они собирались, для чего не предназначались и что если нужно он найдет еще. Кое-что он утаил. Что копились они в графе «идеальная жизнь, расходы предположительные». Что две трети - на случай, который наступает раз в десять лет. И что случай этот еще вчера вечером учил семерых дам держать корпус и отзывался на имя Лена.

Палыч выслушал и сделал такое лицо: кисло, но история забавная.

- Приходи в четверг, - сказал он. - обсудим. Но заранее ничего не обещаю.

Куда он после этого пошел, по осанке можно было решить, что в кабинет директора турбинного завода. По факту он сел на скамью у раздевалки и уставился на кирпичную стену напротив. Мимо неслась Галя с сумками; Максим поймал ее взгляд и вопросительно кивнул.

- Здрасьте, - сказала Галя одними губами - то ли ему, то ли хозяину, - и умчалась дальше.

И у него, и у нее на лице было написано одно и то же, и в журнал это переписывалось бы двумя строками: этому залу нужен хозяин, желательно один и с хорошей хваткой.

Потом пришла Лена с пачкой листовок, увидела хозяина на скамье и Максима с рулеткой у колонны и медленно произнесла:

- И что же здесь, значит, происходит?

- Мы договариваемся, - сказал Марк Палыч. - Это разное.

- Понятно. - Лена положила листовки. - Максим, выйди на одну минуту.

На улице, под козырьком, она сложила руки на груди.

- Ты опять один, - сказала она. - Один пошел, один мерил, один к покупке приценивался. Максим, мы договаривались: неотмытое - домой. А ты мне все приносишь выглаженное.

- Я пришел сказать сейчас. Вот он я. Неотмытое.

- Неотмытое выглядит иначе. Неотмытое - это сесть рядом в воскресенье утром и сказать: «я тут прикидываю разное». А это ты принес уже выглаженным.

Максим кивал. Ему казалось, что неотмытое он и принес. Просто у него все, чего он касался, слишком быстро выглаживалось само, еще по дороге.

- Ладно, - сказала она. - Показывай неотмытое.

Он вынул папку: две страницы. Смета. Лена изучала долго. Дочитав, молча раскрыла сумку и вынула блокнот - залатанный, резинкой перетянутый. На последней странице стояла цифра. Она прикрыла ее ладонью, глянула на него - осторожно, как он недавно на Палыча, - потом ладонь убрала.

- Это мои сбережения, - сказала Лена. - Собирались шесть лет, на случай, если подвал закроется и надо будет открывать что-то свое. Держать их дальше в чулке и ждать, что подвал закроется? Нет. Я их прибавляю.

Получилось так, что два запаса на черный день легли на одну смету и обнялись.

- Скажи тост, - сказала Лена.

- За трубу под вопросом.

- Какой ужас, - сказала она, и под это оба рассмеялись впервые после дачи.

В среду, за компотом, Дмитрий Петрович выслушал короткий доклад: подвал, общие сбережения, Палыч, четверг.

- Помогаешь купить ей зал, - сказал он, не отрываясь от запеканки. - Тут я тебе, Максим, не советчик. Мы с женой приобретали исключительно ковры.

- А если ковер выйдет сильно-сильно дороже?

- Дорогим ковром, - сказал Дмитрий Петрович, - становится тот, на который двадцать лет проливали компот вдвоем. Запиши, это важно. - Он доел, отодвинул тарелку. - Деньги есть на довесок, если что. Не дарю - взаймы, как сможешь отдашь. По-семейному: без расписки, но с моим процентом в виде компота.

- Спасибо. Обойдусь, кажется.

- Кажется - отличное слово. Иди.

В четверг Палыч принял их в том же подвале, сел за матерчатый складной столик и первое, что спросил:

- Вы кто друг другу?

- Пара, - сказала Лена.

- Молодожены?

- По графику, - сказал Максим.

Палыч покосился на него, проглядел что-то по смете и сказал, что «Булка с сюрпризом» дает на четыреста тысяч больше и без риска. Сразу и ему, ему лично. А вы двое предлагаете еще и с рассрочкой на год.

- Мы предлагаем не фирму, а живой зал, - сказал Максим. - Кофейня заедет, начнет с ремонта и выключит подвал из жизни месяца на два: печи, вытяжка. А зал завтра в семь соберется, как собирался: дамы, блестки, чайник в углу. Вы со снабжением работали - вам ли не знать, во что обходится простой. У нас простоя не будет.

- Ты мне цены не мути, фиксатор, - сказал Палыч и отложил ручку. - Я подумаю до понедельника. Ждите. - Запретить залу заниматься до понедельника не могу, а там видно будет.

Впереди были пятница, суббота и воскресенье. Зал между тем жил своей жизнью: в субботу Галя организовала сбор подписей, и никто не знал, под чем подписывается, но все подписывали с серьезными лицами, и лист до вечера обошел полрайона. Игорь в субботу же притащил в подвал схему проводки, которая у него «просто была готова»; на схеме было помечено пальцем, где у «Булки с сюрпризом» перегреется щиток, если они сунут печи туда, куда задумали. Схема была нарисована от руки, маркером, и выглядела трагично.

- Ты это к чему рисовал? - спросил Максим.

- А ты думал, - сказал Игорь. - Мне-то зачем тут кофейня вместо зала? Здесь щиток, тут сирена ночная, тут вот эта труба. Я рисую, чтобы спать спокойно. Себе.

В понедельник утром в зал пришел Палыч - до занятий. В зале своими силами мыли пол, в углу шипел чайник, и Палыч простоял у двери с минуту, глядя, как шесть дам и Лена наводят порядок. Потом сел и сказал:

- Ты, фиксатор, вредный человек. Выложил людям из “Булки” про вентиляцию - они смету пересчитали и сутки не звонят. А «Булке» вентиляция нужна сильная и сразу: кофе они собираются обжаривать прямо здесь. С новой линией да с вытяжкой цифра у них вышла такая, что подвал сразу разонравился.

- Я правду сказал.

- В том и вредность. - Палыч помолчал, - Значит, так, пара. В четверг приходите, распишем договор. - Он поднялся, зачем-то поправил наличник на двери подсобки. - Жена моя, царство ей, танцевала. Народные, не ваши. Зато она бы мне не простила, если б я этот зал под кофе отдал. Ладно. Прибирайтесь дальше.

«Булка» к четвергу отвалилась окончательно: не позвонили ни разу, а объявление о продаже сошло с сайта тихо, без лишнего шума. Игорь по этому поводу закатил праздник: достал из холодильника компот и держал речь про щиток. Слушали вполуха, из вежливости.

В четверг после занятия бумаги разложили под лампой, рядом с тремя чашками остывшего кофе. Палыч договор купли-продажи бегло пролистал: свой подвал он продавал Максиму и Лене. Оставил росчерк первым; Максим с Леной расписались следом - покупали вдвоем.

Галя тут же подписала с будущими хозяевами договор аренды, который вступал в силу после регистрации подвала на новых хозяев: оставалась в подвале, только теперь снимала его у Максима с Леной.

Максим проверил и собрал бумаги в стопки, для каждой из сторон. Лена стояла у окна, глядела во двор и ждала, пока все закончится. Тогда и заговорила:

- Слушай, Максим. А давай проверим новое приобретение под нагрузкой.

- Как?

Она включила магнитолу. Из динамиков полилась музыка - тот самый номер, под который в июне он сутулился, как запятая. Лена встала в рамку. Максим встал. Никто ничего не считал - просто два, три, поворот, оборот. На третьем круге он ее подловил, уже никого не измеряя, и Лена сказала сквозь смех:

- Вот это покупка успешная. Остальные - как получится.

Перед уходом Галя вынесла из подсобки рамку и повесила ее у зеркала. В рамке под стеклом, наискосок, висел смятый лист А4 с тремя колонками: «А: пауза 14 дней», «Б: несовместимость методик», «В: разговор» - с пустой повесткой. Под рамкой она приклеила табличку от принтера: «Экспонат № 1. Выдано Леной. Больше не повторять».

- Ее идея, - сказала Галя. - Говорит, педагогично.

- Педагогично, - согласился Максим.

- И у вас, - сказала Галя, - теперь все вот это, включая эту трубу.

Вечером, в тетради, появилась запись без схемы, без рамки, мелкими строками:

«Смета подписана. Подвал наш - половину внесли сразу, остальное - рассрочкой на год. Слегка нервничаю, но нервничаю меньше, чем радуюсь, - новый симптом, пометить. Палыч у двери постоял, сел - и решился. Пометить отдельно: два запаса на черный день складываются, получается запас с запасом.

Стадия четвертая. Данных все больше. Рабочее название пока не утверждено - пусть полежит. См. трубу».

А в следующую среду Лена встречала его у проходной института - сентябрь выдался на диво желтый, и они шли к автобусу по лужам, делая вид, что так и надо. У нее в сумке вздрогнул телефон. Раз, второй, третий. Лена вытащила его на ходу, глянула - и замедлилась, как замедляются перед лужей в чистых кроссовках.

Потом, ничего не говоря, развернула экран к Максиму. На экране горело имя. Внесено оно было давно, еще до него, и внесено со вкусом: «Тема. бывший партнер. НЕ ЗВОНИТЬ».

- Вот, - сказала Лена. - Неотмытое. Как договаривались.

- Вижу, - сказал Максим. - И что планируем?

- Для начала - доберемся до дому. - Она убрала телефон и взяла его под руку, и рука была теплая и ничуть не дрожала. - А там посмотрим. Подвал мы с тобой отбили, с этим тоже разберемся.

Эпилог. Четвертое правило.

Подвал больше не пах подвалом. Теперь он пах краской, новым кабелем и немного Игорем - Игорь в мае перетянул ввод собственноручно, а в счет оплаты взял абонемент. Не себе. Тете Зине, соседке по подъезду. Тетя Зина пришла как раз в мае, глянула на зеркала, сказала «ноги не те, зато по молодости хорошо получалось» - и осталась.

Трубу, если кому интересно, заменили в апреле на новую, без всяких вопросов. Принимал ее лично Палыч: заехал по старой памяти, постучал гаечным ключом, как по борту корабля, и объявил: «В добрый путь».

А еще в зале висела рамка. «Экспонат № 1. Выдано Леной. Больше не повторять» - и за стеклом смятый лист с тремя колонками. Новеньких, которых теперь было много, Галя водила к экспонату и объясняла: «Это, дети, как не надо». Дети были в возрасте сорока пяти - семидесяти двух лет и смотрели на лист с чувством глубокого удовлетворения.

Звонок Темы, если рассказывать честно, закрыли тем же вечером, еще в сентябре. Лена перезвонила в девять, с кухни, телефон положила между сахарницей и чайником, а Максиму сказала: «Сиди. Молчи. Слышишь - молчи: тут веду я».

Тема голосом человека, привыкшего, что его слушает зал, сообщил: открывает собственную студию, ищет на вечер юбилея своей сценической работы пару «из старых надежных» - и тут же, буднично, спросил, не хочет ли она станцевать один номер.

- Не хочу, - сказала Лена. - У меня партнер.

Пауза на том конце была долгой.

- Он хоть ведет?

- По графику, - сказала Лена и поглядела на Максима так, что тот непонятно зачем принялся чистить ложку.

- Ну смотри, - сказал Тема. - Мне, если что, послезавтра.

- Смотрю, - сказала Лена и отключилась. Посидела, допила чай. - Ну? - спросила она.

- Что - ну?

- Ревнуешь?

- Держу фазу.

- Держи, - сказала Лена.

Игорь, когда ему это пересказали, выслушал, открыл холодильник и сказал: «Я такие фазы по осциллографу помню: неделю рябит». Насчет ряби он оказался прав, насчет недели соврал: вышло десять дней. На десятый день Лена спросила, сколько еще, и Максим ответил, что все, отпустило, - и это была правда. Рябь рассосалась не потому, что Тема куда-то делся, а потому что одно дело - зал, в котором уже все решено, и совсем другое - зал, который ты только собираешься открывать.

В марте позвонила Настя - сама, на год позже, чем договаривались: с новой должностью все затянулось. Спросила, свободен ли он. Максим сказал: нет. И добавил, что у него все хорошо, - и это была правда, а не из вежливости. Настя помолчала секунду, сказала: «Принято», - и, кажется, осталась услышанным довольна. Игорь в тот вечер долго качал головой: «Прошлого не воротишь».

Концерт «Год ровного света» Галя начала в семь, и к семи подвал не вмещал стульев. Пришли все. Серега снимал сразу двумя телефонами - оба вертикально, Галя высказала ему об этом отдельно. Дмитрий Петрович пришел с женой: жена оказалась низенькая, в астрах на платье, и Лене она сунула в карман конфету, не спросив разрешения. Палыч сидел в первом ряду в костюме все того же мокрого асфальта, но с гвоздикой в петлице. Анна Петровна посадила на видном месте мужа, и муж по ходу концерта два раза громко сказал «ну вот» - оба раза не в музыку. Игорь был в пиджаке поверх футболки с карасями. Тетя Зина заняла стойку у стены и, как выяснилось, давно носила с собой блокнот: в нем она отмечала не номера, а кто с кем и почему.

Галя объявила девятым номером: «Проверка приобретения под нагрузкой». Максим встал в рамку. Лена встала и взяла его за руку - он заметил, что встает она всегда чуть раньше, чем он успевает открыть ладонь, и с тех пор открывал ее раньше, чем начиналась музыка.

Про сам танец рассказа не будет. Вышло четыре минуты, из которых никто не считал. В конце Максим повел не по программе, а Лена вложилась на полтакта раньше, чем он успел это додумать, - и оба поняли, что вышло именно как надо, когда перестали дышать последние десять секунд. Зал вставал так: сначала дамы, потом Палыч, потом все подряд. Дмитрий Петрович хлопал ладонями по коленкам и говорил жене: «Во дают». Жена говорила: «Вижу, вижу». Тетя Зина в блокноте что-то обвела двумя кругами и поставила рядом птичку - по ее шкале это было почти «расписаться».

Потом был торт, и чай из термопота, и речь Гали, которую прервали на третьем предложении, потому что шампанского хлопнуло раньше. А муж Анны Петровны вышел во двор и взорвал хлопушку - одну, но так, что у ларька напротив замигали легковушки.

Домой они шли через парк - ногами, потому что хотелось пройтись. У киоска Максим купил две шаурмы. На той же лавочке сидеть не вышло: там спал кто-то, накрытый целым ворохом пальто, так что нашли другую на тенистой дорожке. Голубь с подбитым крылом - тот самый или из того же вывода - подошел и стал напротив, с видом человека, знающего, как надо смотреть. Максим отдал ему кусок. Лена отдала следом - кусок поменьше, голубь почему то не удивился, даже взгляд не изменил.

Они посидели. Парк стоял теплый, июньский. У фонтана бабушка в голубом пыталась уговорить мальчика спуститься с горки - мальчик не спускался, бабушка не сдавалась, и это была единственная за весь вечер пара, в которой кто-то явно передавливал.

А когда пошли дальше, они прошли мимо «Оладьев и Ко». Максим замедлился. Внутри, за тем же столиком у окна, сидели двое и молчали - но, судя по тому, как девушка подпихивала к нему тарелку, молчание было не напряженное, а рабочее.

- Зайдем? - спросил Максим.

- Обязательно, - сказала Лена. - Только не сегодня.

Лена вдруг сказала:

- Слушай. Еще одно правило.

- Которое на площадке?

- Которое на площадке я тебе так толком и не объяснила: ты мне отдавил носок, я даже обидеться не успела.

Она засунула руки в карманы.

- Четвертое правило, - сказала Лена. - Теперь я бы сказала его иначе. Если рядом твой человек - правил больше нет. Есть рамка. В танце рамка - это как ты держишь партнера: не хваткой, а формой. Ладонь, локоть, плечо, талия - все вместе. Держишь надежно, но так, чтобы человек внутри мог свободно двигаться. Слабо держишь - все рассыпается. Слишком крепко - задохнется. Если рядом твой человек - рамка живая. Один ведет, второй держит форму. Потом меняются. Рамка не ломается, пока оба помнят, что она общая.

Максим подумал.

- Это не закон сохранения, - сказал он. - Это правило живой рамки. Никто никого не держит силой. Просто в нужный момент один держит, а другой двигается.

- Живая рамка, - повторила Лена и кивнула.

Максим тоже кивнул.

Дома он сел к столу, приоткрыл тетрадь. Она лежала в ящике с ноября - с тех пор там были в основном билеты, чеки, зарисовка трубы. Максим открыл последнюю чистую страницу, взял ручку и написал:

«Стадия четвертая.

В книгах - нет. Проверено: стоят на полке, отстраненно.

Данные: имеются все, вплоть до сметы.

Наблюдается: без приборов. Приборы мешают.

Записано: двадцать восьмое августа, загс, сбор у подъезда».

Игорь, который не спал и дежурил у холодильника, прочитал через плечо. Помолчал дольше обычного.

- Кстати. Двадцать восьмого у меня рыбалка. - Помолчал. - Шучу. Записывай меня свидетелем, я в торжественность умею.

Максим записал. Потом посидел еще. Потом дописал посередине поля, без номера, строку, которой в тетради не бывало никогда - ни в первой, ни во второй:

«Люблю. Просто».

Потом Максим вслух повторил правило живой рамки.

Игорь далеко не ушел. Он стоял в коридоре и подслушивал, делая вид, что ищет тапки, хотя оба были у него на ногах, с оленями.

- Рамка - это хорошо, - сказал Игорь. - Ты у нас все пытался свести к формулам, а тут вон что - форма. Формула держит крепко и застыла. Форма держит и дышит. Записывай, пока не передумал.

Максим дописал под «Люблю. Просто»:

«Четвертое правило. Живая рамка. Держит не хваткой, а формой. Надежно - но чтобы дышать. Один ведет, второй держит. Потом меняются. В нужное время. Помнят, что рамка общая - поэтому не ломается».