Режиссёр из 45г

Глава 1

Альберт Герхардович Вяземский понял, что его сейчас убьют, когда увидел, как охранник в чёрном костюме достаёт из-под пиджака пистолет с глушителем.

— Альбертик, — тихо сказал заказчик, пожилой мужчина в дорогом пальто. — Ты же понимаешь, что ты сделал?

Альберт устало потер переносицу. На мониторе застыл кадр из клипа — дочь заказчика, двадцатилетняя девица с силиконовыми дыньками и вкаченными губками, корчила рожи в окружении полуголых танцоров. Бюджет — два миллиона. Результат — типичная попса для TikTok.

— Что снял, то снял, — пожал плечами Альберт. — Вы же техзадание давали: «молодёжно, дерзко, сексуально». Вот и получилось... молодёжно.

— Моя дочь выглядит как шлюха!

— Ну... — Альберт хотел сказать «а разве нет?», но удержался. — Слушайте, Виктор Семёнович, я клипмейкер, а не Тарковский. Хотите искусство — идите в авторское кино. Хотите лайки — получайте лайки. За что платили, то и...

Щелчок предохранителя.

Альберт посмотрел на охранника, на заказчика, на режиссёрское кресло, на которое его когда-то так стремился попасть. Десять лет назад он мечтал снимать фильмы. Настоящие. Те, что заставляют плакать и думать. А получилось... клипы для инфоцыган, реклама биодобавок и свадебные ролики.

«Альбертик, сними нам что-нибудь красивое!»

«Альбертик, тут бюджет маленький, но ты же творческий!»

«Альбертик, давай быстрее, у нас дедлайн!»

Никогда — «товарищ режиссёр». Никогда — уважения. Никогда — настоящего кино.

Он усмехнулся.

— Виктор Семёнович, вы серьёзно хотите меня грохнуть за клип? Это же... абсурд какой-то.

— Ты опозорил мою семью.

— Я снял то, что вы хотели! Вы же сами говорили: «Как у Моргенштерна, как у...»

Первая пуля вошла в грудь почти беззвучно. Альберт охнул, споткнулся о кабель, упал на съёмочную площадку. Софиты слепили глаза. Где-то капала вода. Вторая пуля — в живот.

«Вот дурацкая смерть», — подумал Альберт, чувствуя, как боль и холод разливаются по телу. — «За клип для девицы с силиконом. Даже не за настоящее кино. За клип...»

Он закрыл глаза.

Темнота.

***

Первое, что почувствовал Альберт — запах.

Не больничную стерильность, не кровь, не пластик съёмочной площадки. А что-то... тёплое. Древесину. Табак. Свежий хлеб, откуда-то снизу.

Второе — звуки.

Не гул кондиционера, не музыка из динамиков, а птиц за окном. Трамвай вдалеке. Голоса во дворе.

Третье — боль.

Нет, не от пуль. Тупая, ноющая — в плече, в боку. Старые раны? Но у него никогда не было...

Альберт открыл глаза.

Потолок. Высокий, с лепниной. Трещины по штукатурке. Лампочка без абажура. Не его квартира. Не больница. Где?

Он попытался сесть — тело слушалось, но странно. Легче. Моложе. Мышцы жёстче, словно привыкшие к нагрузкам. Альберт посмотрел на руки — загорелые, с мозолями, шрамом на правой ладони. Не его руки.

Сердце ухнуло.

Он вскочил с кровати — железной, армейского типа, — подбежал к маленькому зеркалу над рукомойником в углу комнаты.

Из зеркала смотрел незнакомец.

Лет тридцати, худощавый, с острыми скулами и тёмными волосами. Шрам над левой бровью. Усталые, но живые глаза. Не Альберт Герхардович Вяземский, сорокалетний клипмейкер с пивным животиком и залысинами.

— Какого... — прохрипел он чужим голосом.

На столике у кровати лежали документы. Красная книжица — военный билет. Альберт схватил её дрожащими пальцами.

Леманский Владимир Игоревич

1915 года рождения

Оператор кинохроники

Демобилизован 20 мая 1945 года

1945-й год.

Альберт медленно опустился на кровать.

За окном — Москва. Но не та, что он знал. Деревянные дома с резными наличниками. Брусчатка. Трамвай, визжащий на повороте. Женщины в платьях и платках. Мужчины в гимнастёрках и кепках. Флаги на домах — красные, со звездой.

Из открытого окна тянуло свежестью. Май. Солнце. Запах сирени.

И голос из коридора, весёлый, женский:

— Володя! Володенька, ты проснулся? Соседи чаю зовут испить!

Володя. Владимир Игоревич Леманский.

Альберт — нет, теперь Владимир — закрыл глаза, сделал глубокий вдох.

«Я умер. Меня расстреляли на съёмочной площадке за дурацкий клип. И теперь я... здесь. В 1945-м. В теле фронтовика-оператора.»

Оператора киносъёмки.

Не «Альбертика». Не клипмейкера. Оператора, но почему-то по ощущениям немного и режиссёра.

Он открыл глаза и посмотрел на свои новые руки. Молодые. Сильные. Живые.

За окном — весенняя Москва, только что пережившая Победу. Люди, которые хотят радоваться жизни. Кино, которое ещё не снято. Шанс, которого у него никогда не было.

Владимир медленно встал. Подошёл к окну. Внизу, во дворе, дети играли в войнушку, размахивая палками-автоматами. Девушка в светлом платье шла с авоськой, напевая что-то. Старик на лавочке читал газету.

Жизнь. Простая, тёплая, настоящая.

Владимир усмехнулся. Где-то в другой жизни, в другом времени, на холодной съёмочной площадке лежало тело Альберта Вяземского, убитого за никчёмный клип.

А здесь... здесь был товарищ Леманский. Оператор и возможно будущий режиссёр.

И впереди было всё.

— Володя! — снова позвал голос из коридора.

— Иду! — отозвался он и удивился твёрдости в собственном голосе.

Владимир Игоревич Леманский взял со стола военный билет, сунул в карман и вышел из комнаты.

28 мая 1945 года.

Первый день новой жизни.

Владимир вышел в длинный коридор коммунальной квартиры. Деревянный пол скрипел под ногами. Пахло щами, табаком и чем-то ещё — домашним, уютным. Вдоль стен — двери с табличками: «Семья Петровых», «Гражданка Соколова», «Леманские».

Леманские. Во множественном числе.

Сердце ёкнуло.

— Володенька! — Из двери в конце коридора выглянула женщина лет пятидесяти с небольшим. Седеющие волосы убраны под платок, фартук поверх простого платья, добрые усталые глаза. — Ну наконец-то! Я уж думала, проспишь до обеда. Как себя чувствуешь, сынок?

Владимир застыл.

Сынок.

Женщина подошла ближе, и он автоматически отступил на шаг. Она не заметила, взяла его за локоть, заглянула в глаза:

— Володя? Ты бледный какой... Опять раны ноют? Я говорила, к доктору надо сходить, а ты...

— Я... — Голос сел. Владимир сглотнул. — Я в порядке.

— Ну-ну, — она недоверчиво покачала головой, но улыбнулась. — Идём, чай стынет. Соседи ждут, хотят с фронтовиком познакомиться поближе. Ты же почти сразу спать завалился, как приехал.

Она повела его на кухню, не отпуская локтя. Владимир шёл как во сне.

У него никогда не было матери.

Детдом в Подмосковье. Потом общежитие в институте. Потом съёмные углы. Никто никогда не называл его «сынок». Никто не смотрел с такой... заботой. Как будто он что-то значит. Как будто его ждали.

На кухне — длинный стол, за которым сидели пять человек. Мужчина лет шестидесяти с газетой, две женщины средних лет, молодая девушка с младенцем на руках, подросток лет четырнадцати. Все обернулись.

— А вот и наш герой! — Старик отложил газету, встал, протянул руку. — Пётр Иванович, сосед. Рад, что живым вернулся, товарищ Леманский!

Владимир машинально пожал руку. Крепкая, рабочая.

— Володя, садись, садись, — мать усадила его на лавку, поставила перед ним стакан с чаем в подстаканнике, тарелку с чёрным хлебом и кусочком масла. — Ешь, ты ж небось ещё ничего не ел с утра.

Она села рядом, и Владимир почувствовал, как она украдкой смотрит на него. Оценивающе. С тревогой. Словно проверяла — цел ли, здоров ли, не ранен ли где ещё.

— Анна Фёдоровна, — одна из женщин, полная тётка с добрым лицом, наклонилась через стол, — ваш Володенька совсем не изменился! Такой же статный!

— Похудел, — вздохнула мать. — На фронте-то не кормили, как дома. Ничего, откормим.

— Мам... — Владимир осёкся.

Мам.

Он впервые в жизни произнёс это слово. Не в кино, не репетируя с актёрами, не в шутку. По-настоящему.

Анна Фёдоровна — его мать — посмотрела на него с удивлением:

— Что, сынок?

— Ничего, — он отвёл взгляд, уткнулся в стакан с чаем. — Просто... спасибо.

— За что спасибо? — Она улыбнулась, потрепала его по плечу. — Ешь давай, остынет.

Владимир взял кусок хлеба. Руки слегка дрожали. Нелепо. Ему сорок лет — нет, теперь тридцать. Он взрослый человек. Почти режиссёр. Прошёл огонь и воду. А тут... кусок хлеба с маслом и слово «мам» выбивают из колеи.

— Володь, а правда, что ты на студию устроился? — Подросток, сидевший в конце стола, подался вперёд. — На Мосфильм?

— Вась, не приставай, — одёрнула его мать. — Володя устал, ему отдыхать надо.

— Да ничего, — Владимир откашлялся, собираясь с мыслями. — Да, на Мосфильм. Режиссёром-стажёром.

— Ух ты! — Мальчишка аж подпрыгнул. — А ты кино настоящее будешь снимать? Как «Чапаев»?

— Вася! — строго сказала Анна Фёдоровна, но в глазах плясали огоньки гордости.

— Буду, — Владимир неожиданно для себя улыбнулся. — Только не про войну. Про... другое.

— Правильно, — кивнул Пётр Иванович. — Войны хватит. Пора о мирном думать.

Разговор потёк дальше — о продуктовых карточках, о концерте в парке, о том, что Зинаида с третьего этажа наконец получила похоронку на мужа. Владимир слушал в полуха, пил чай, чувствуя, как мать время от времени смотрит на него.

Заботливый. Тревожный. Материнский.

***

Когда соседи разошлись, Анна Фёдоровна принялась мыть посуду. Владимир самопроизвольно встал помочь — в детдоме все мыли за собой сами.

— Сиди, сиди, — она махнула рукой. — Ты ж только вернулся.

— Я помогу.

Она удивлённо посмотрела на него, потом улыбнулась:

— Ну, помогай, раз хочешь.

Они стояли рядом у раковины — она мыла, он вытирал. Молчали. За окном играли дети, где-то играл патефон.

— Володь, — тихо сказала мать, не поднимая глаз от тарелки, — ты... ты же знаешь, что я рада, что ты вернулся?

— Знаю.

— Я каждый день молилась. Каждую ночь. Чтоб Господь уберёг. — Она вытерла руки о фартук, повернулась к нему. Глаза блестели. — Когда получила первое письмо после Сталинграда... я три дня не могла поверить, что ты жив.

Владимир стоял, сжимая в руках полотенце, и не знал, что сказать. В прошлой жизни никто не ждал его с войны. Никто не молился. Никто не плакал от счастья, когда он возвращался домой. Потому что дома не было.

А здесь...

— Мам, — сказал он хрипло, — я... я тоже рад.

Она шмыгнула носом, отвернулась:

— Ох, что это я расслабилась. Ты же живой, здоровый, дома. Ещё и режиссёром будешь! Я всегда знала, что ты талантливый. Ещё мальчишкой всё театр любил, помнишь?

Владимир не помнил. Это была чужая память, чужая жизнь. Но он кивнул:

— Помню.

— Вот и славно. — Анна Фёдоровна вытерла руки, поправила платок. — Иди, отдыхай. А вечером борща сварю — настоящего, на косточке. Соседка Клавдия мясо достала, поделилась.

— Спасибо, — Владимир помолчал, потом добавил тише: — За всё.

Она посмотрела на него странно — удивлённо и немного озадаченно:

— Володь, ты какой-то... другой. Война изменила?

— Наверное.

Она вздохнула, подошла, обняла — коротко, крепко, по-матерински:

— Ничего. Главное, что живой.

Владимир стоял, не зная, куда деть руки, потом неловко обнял её в ответ. Она пахла хлебом и мылом. Тёплая. Настоящая.

Мать.

Когда она отпустила его и ушла в свою комнату, Владимир остался стоять на кухне, глядя в окно. Внизу мальчишки гоняли мяч. Девчонка прыгала через скакалку. Обычная жизнь, мирная, о которой мечтали там.

И у него теперь была мать. Дом. Семья.

Что-то горячее сжало горло. Владимир сглотнул, потёр глаза.

«Альберт Вяземский умер в сорок лет одиноким неудачником», — подумал он. — «А Владимир Леманский... у него есть шанс. И мать, которая ждала его с войны. И кино, которое он снимет. И жизнь, которая только начинается».

Он выпрямился, вытер лицо и пошёл в свою комнату. На столе лежала записка — мелким почерком, старательным:

«Володенька, завтра к 10 утра на студию. Не опоздай. Целую, мама».

Владимир улыбнулся, аккуратно сложил записку и убрал в военный билет.

Завтра, похоже, начинается его настоящая жизнь.

Режиссёра.

Владимир вышел на улицу после обеда, когда солнце стояло высоко и грело по-летнему. Мать отпустила его, напутствовав: «Погуляй, привыкай к мирной жизни».

Он спустился по скрипучей деревянной лестнице, толкнул тяжёлую парадную дверь и замер на пороге.

Май. Москва. 1945-й год.

Запахи накрыли первыми — сирень из палисадника напротив, свежий хлеб из булочной через дом, угольный дым из труб, пыль от брусчатки. Никакого бензина, выхлопов, асфальта. Чисто. По-весеннему.

Владимир глубоко вдохнул и лёгкие будто расправились после долгого сна.

По улице шли люди — неспешно, по-праздничному. Женщины в светлых платьях и платках, мужчины в гимнастёрках и штатских пиджаках, дети с деревянными игрушками. Кто-то нёс авоськи с продуктами, кто-то просто гулял, подставляя лицо солнцу.

— Покупайте газету! Свежую «Правду»! — выкрикивал мальчишка-газетчик на углу.

Владимир подошёл, взял газету, сунул мятую трёшку. Мальчишка кивнул, привычно сдал сдачу медяками.

«Правда», 28 мая 1945 года. Крупными буквами: «Восстановление народного хозяйства — первоочередная задача!» Ниже — про демобилизацию, про планы по строительству, про международное положение. Фотография — рабочие на заводе, улыбаются, держат знамя.

Владимир медленно свернул газету, оглянулся.

У подъезда напротив старик на лавочке читал ту же «Правду», водя пальцем по строчкам. Рядом соседка развешивала бельё во дворе — простыни хлопали на ветру, как флаги. Из открытого окна второго этажа лился женский голос — пела под патефон: «Синий платочек, алый платочек...»

Трамвай простучал по рельсам — старый, довоенный, с деревянными скамейками внутри. В окне мелькнуло лицо кондукторши в форменной фуражке.

Никаких машин. Никаких светофоров. Никакой рекламы на стенах — только плакаты: «За Родину! За Сталина!», «Все силы на восстановление!»

Владимир медленно пошёл по улице.

Мимо булочной — в открытую дверь пахло ржаным хлебом и кислым тестом. Очередь у прилавка, женщины с карточками в руках, спокойно переговариваются. Продавщица в белом фартуке отрезает кусок хлеба, взвешивает на старых весах.

Мимо парикмахерской — в витрине фотографии причёсок, вывеска «Стрижка — 3 рубля». Внутри мужик в кресле, мастер орудует ножницами, говорит что-то, оба смеются.

Мимо книжного магазина — стеллажи с потрёпанными томами, стопки газет на полу. Девушка у прилавка читает Пушкина, подперев щёку рукой.

Всё медленно. Неспешно. Будто время текло иначе — без суеты, без дедлайнов, без вечного «быстрее-быстрее-быстрее».

Владимир остановился у сквера. На лавочках сидели матери с колясками, старики играли в домино. Дети гоняли голубей, визжали от восторга. В центре — фонтан, ещё не работающий, но вокруг цвели клумбы — красные тюльпаны.

На соседней лавочке мужчина лет сорока читал газету вслух жене:

— ...«началось восстановление Сталинградского тракторного завода»... Слышь, Нюр, может, и нас скоро на работу позовут?

— Позовут-позовут, — она качала коляску, улыбалась. — Главное, что война кончилась.

— Вот-вот. Кончилась...

Владимир присел на свободный край лавки, развернул газету. Не читал — просто смотрел на шрифт, на бумагу, чуть желтоватую, шершавую. Дата в углу: 28 мая 1945.

Восемьдесят лет до съёмочной площадки, где его убили.

«Там» больше не существует. Того мира нет. Альберта Вяземского — нет.

Есть только это. Май сорок пятого. Москва после войны. Люди, которые хотят жить. Строить. Верить.

Владимир откинулся на спинку лавки, закрыл глаза и подставил лицо солнцу.

Тепло. Запах сирени. Смех детей. Стук колёс трамвая. Голуби воркуют. Где-то играет гармошка.

Никакой спешки. Никаких дедлайнов. Никаких заказчиков с пистолетами. Никакого «Альбертик, давай быстрее».

Здесь его зовут Владимир Игоревич. Здесь у него есть мать. Дом. И завтра — студия. Мосфильм. Его первый фильм.

Владимир открыл глаза, посмотрел на небо — синее, чистое, без самолётных следов. Где-то высоко кружил ястреб.

— Хорошая погода, правда? — обратился к нему сосед по лавке, мужчина с газетой.

— Хорошая, — Владимир улыбнулся. — Очень хорошая.

— После зимы особенно ценится. А после войны — тем более.

— Да. Тем более.

Мужчина кивнул, вернулся к газете. Его жена тихонько напевала колыбельную. Дети смеялись у фонтана. Старики поругивались из-за домино.

Жизнь. Простая. Тёплая. Настоящая.

Владимир встал, свернул газету, засунул в карман гимнастёрки. Походил ещё немного по скверу, посмотрел на клумбы, на голубей, на людей. Потом медленно пошёл обратно — домой. К матери, которая обещала приготовить борщ.

По дороге миновал афишную тумбу — с объявлением о концерте в парке культуры, киносеанс «Иван Грозный» Эйзенштейна, набор в драмкружок.

Владимир остановился, прочитал. Эйзенштейн. Великий режиссёр. Сейчас, в сорок пятом, ещё жив. Работает. Можно встретить. Поговорить.

Сердце ёкнуло от внезапного осознания: он живёт в одно время с Эйзенштейном. С Довженко. С Пудовкиным. С теми, о ком в его прошлой жизни читали в учебниках.

И он — почти режиссёр. Молодой. У него впереди вся жизнь.

Владимир улыбнулся, качнул головой и пошёл дальше.

Вечерело. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая крыши домов в золотистый. Женщины звали детей домой. Где-то зазвучал радиорепродуктор — вальс, лёгкий, летящий.

Владимир поднялся на крыльцо, толкнул дверь. В коридоре пахло борщом. Мать выглянула из кухни:

— А вот и ты! Как погулял?

— Хорошо, — сказал он и понял, что говорит правду. — Очень хорошо.

— Ну и славно. Иди, руки мой, ужинать будем.

Он прошёл в свою комнату, остановился у окна. Внизу во дворе мальчишки ещё гоняли мяч. Сосед выносил табурет, садился курить махорку. Сумерки сгущались медленно, по-летнему.

Владимир прислонился лбом к прохладному стеклу.

Это теперь его мир. Его время. Его жизнь.

И ему здесь жить.

Глава 2

За общим столом на кухне собралось семь человек. Анна Фёдоровна разливала борщ из большой кастрюли — густой, красный, с кусочками мяса и картошкой. Пар поднимался к закопчённому потолку.

Владимир сел на своё место — с краешку лавки, у окна. Мать поставила перед ним миску, положила деревянную ложку.

— Ешь, пока горячий, — она присела рядом, придвинула хлеб. — Клавдия косточку настоящую достала, не требуху какую-нибудь.

— Спасибо, Анна Фёдоровна, — откликнулась полная женщина с другого конца стола. — Сами небось с голодухи...

— Да ладно, — мать махнула рукой. — У меня сын с фронта вернулся, надо кормить.

Владимир взял ложку — толстую, потёртую. Зачерпнул борщ, попробовал. Горячий, наваристый, с привкусом укропа и сметаны. Простой. Настоящий.

В прошлой жизни он ел в кафе, заказывал доставку, разогревал полуфабрикаты. А тут — борщ, который мать варила для него.

— Ну что, вкусно? — Анна Фёдоровна смотрела выжидательно.

— Очень, — Владимир кивнул, и она облегчённо выдохнула.

— Вот и славно. Ешь, ешь, не стесняйся.

Пётр Иванович, сосед, нарезал хлеб большим ножом и раздавал ломти по столу.

— Володь, а на студию завтра идёшь? — спросил он, посыпая хлеб крупной солью.

— Да, к десяти.

— На «Мосфильм», значит? — Старик одобрительно кивнул. — Дело хорошее. Кино народу нужно. Мы вот в прошлом месяце «Радугу» смотрели — вся очередь плакала.

— Про войну? — уточнил Владимир.

— Угу. Тяжёлая картина. Но правильная. — Пётр Иванович помолчал, потом добавил тише: — Хотя, может, хватит уже про войну. Пора бы и о весёлом.

— Вот и я так думаю, — Владимир отломил кусок хлеба. — Хочу снять что-то лёгкое. Комедию.

— Комедию! — Клавдия всплеснула руками. — Вот это правильно! А то всё слёзы да слёзы. Хочется посмеяться.

— Володенька всегда весёлый был, — вставила мать, накладывая себе борщ. — В школе в театральном кружке играл, помните, Пётр Иваныч? Вы же приходили смотреть.

— Ещё как помню! — Старик засмеялся. — Ты царевича играл, корону из картона смастерил. Всем двором хохотали.

Владимир слушал, молчал. Это были чужие воспоминания — Леманского, настоящего, который ушёл на фронт и, видимо, не вернулся. Вернулся он, Альберт Вяземский в чужом теле. Но эти люди этого не знали. Для них он — Володя, сын, сосед, фронтовик.

— А актёров уже нашёл? — спросила молодая женщина с младенцем. — Для картины-то?

— Ещё нет, только начинаю.

— А можно я попробую? — она смущённо улыбнулась. — Я в школе в драмкружке была...

— Зин, ты чё, — фыркнул её муж, худой мужчина в телогрейке. — Какая из тебя актриса с ребёнком на руках.

— А что? — Зина надулась. — Мечтать не вредно.

— Приходите на пробы, — неожиданно для себя сказал Владимир. — Вдруг подойдёте.

Зина так и застыла с ложкой на полпути ко рту:

— Серьёзно?

— Серьёзно. Мне нужны живые люди и незаезженные лица.

— Ой, Володь! — она просияла. — Спасибо! Я... я постараюсь!

Муж покачал головой, но улыбнулся:

— Ну, актриса, ё-моё.

Мать гордо посмотрела на Владимира, похлопала по руке:

— Вот это правильно, сынок. Помогай людям.

Ужин продолжался неспешно. Говорили обо всём понемногу — о продуктовых карточках, о соседке с четвёртого этажа, что получила похоронку на мужа и теперь одна с тремя детьми, о концерте в парке в воскресенье.

Владимир слушал, ел, иногда кивал. Привыкал.

К тому, что вокруг люди. Что они говорят с ним, спрашивают, смеются. Что за столом не он один с телефоном, а семь человек, которые ужинают вместе, делятся новостями, живут общей жизнью.

В детдоме тоже ели вместе, но там была казарма — шумная, холодная, чужая. А здесь... тепло. Не только от борща и керосинки в углу. От людей.

— Володь, ты чего молчишь? — Мать заглянула ему в лицо. — Не нравится что-то?

— Нет, всё нравится, — он встрепенулся. — Просто... устал немного.

— Ещё бы не устать, — вздохнула Анна Фёдоровна. — Четыре года войны. Отдыхай, сынок, привыкай к мирной жизни.

— Привыкаю.

Вася, подросток, который сидел напротив, не выдержал:

— Володь, а ты на фронте много фашистов убил?

— Вась! — цыкнула на него Клавдия. — Что за вопросы!

— Да ладно, — Владимир покачал головой. — Я оператором был и не стрелял особо. Снимал.

— Оператором? — Вася разочарованно протянул. — А я думал, ты героем был...

— Вася, операторы тоже герои, — строго сказал Пётр Иванович. — Они под пулями снимали, чтоб мы потом в кино правду увидели.

— Ну да, — мальчишка кивнул, но было видно, что хотел услышать про подвиги.

Владимир улыбнулся. В памяти Леманского были обрывки — окопы, камера в руках, взрывы где-то рядом, крики «Ура!», кровь на снегу. Но это было не его, это было чужое. Он только смотрел на эти воспоминания со стороны, как на плохо смонтированный фильм.

— А про что кино снимать будешь? — не унимался Вася.

— Про любовь, — сказал Владимир просто.

— Фу, — мальчишка скривился. — Скучно.

— Вася, вырастешь — поймёшь, — засмеялась Зина.

— Никогда, — упрямо мотнул головой подросток.

Все рассмеялись. Мать налила ещё чаю — из большого эмалированного чайника, крепкого, почти чёрного. Владимир взял стакан в подстаканнике, грел ладони.

— А сахар будешь? — Анна Фёдоровна протянула сахарницу — в ней лежало несколько кусков колотого сахара.

— Нет, спасибо.

— Вот и зря. Тебе сладкого надо, сил набираться.

Она всё равно положила ему два куска на блюдце. Владимир не стал спорить, откусил кусочек, запил чаем. Сладкий, с горчинкой.

В коммуналке становилось темно. Пётр Иванович зажёг керосиновую лампу в центре стола — огонёк замерцал, отбрасывая тени на стены. Электричество, видимо, берегли.

— Ладно, мне с ребёнком пора, — Зина встала, взяла младенца. — Спасибо за компанию.

— И мне тоже, — Клавдия собрала свою миску. — Завтра рано вставать.

Постепенно все разошлись. Остались только Владимир с матерью. Она собирала со стола, мыла миски, он помогал — вытирал, расставлял на полку.

— Володь, — тихо сказала Анна Фёдоровна, — ты правда в порядке? Ты сегодня какой-то... странный.

— В каком смысле?

— Не знаю. Тихий. Задумчивый. Раньше ты разговорчивей был.

Владимир вытер последнюю миску, поставил на место.

— Война изменила, мам.

Она вздохнула, вытерла руки о фартук, подошла, обняла его — крепко, по-матерински.

— Ничего. Дома отойдёшь. Главное, живой.

Владимир стоял, неловко обнимая её в ответ. Непривычно. Странно. Но... хорошо.

— Иди спать, — отпустила она его. — Завтра важный день. Первый день на студии.

— Угу.

— Я тебе рубашку выгладила, на стуле висит. И брюки. Чтоб прилично выглядел.

— Спасибо.

Она улыбнулась, потрепала его по щеке:

— Спокойной ночи, сынок.

— Спокойной ночи, мам.

Владимир прошёл в свою комнату, прикрыл дверь. Сел на кровать, посмотрел в окно. Там, во дворе, уже темнело. Горели редкие окна. Где-то играла гармошка — тихо и печально.

На стуле висела рубашка — белая, накрахмаленная, с аккуратно заглаженными складками. Брюки — серые, тоже отутюженные. Мать готовила его к важному дню.

Владимир лёг на кровать, закинул руки за голову, смотрел в потолок.

Борщ. Чай. Разговоры за столом. Мать, которая волнуется. Соседи, которые желают удачи.

Это его жизнь теперь. Его дом. Его семья.

И завтра — «Мосфильм». Его первый фильм.

Владимир закрыл глаза, улыбнулся в темноту.

Ему здесь жить.

И, кажется, он начинал привыкать.

---

Владимир открыл глаза в тишине — ни звонка, ни будильника. Просто проснулся. Автоматически. Тело помнило фронтовую привычку: вставать до команды, до сигнала, до всех.

Повернул голову к старому будильнику на тумбочке — стрелки показывали без пяти семь. Будильник был заведён на семь ровно.

Владимир сел на кровати, потянулся — осторожно, чтобы не разбудить мать за стеной. Старые раны в плече и боку откликнулись тупой болью, но он не обратил внимания. Тело Леманского знало эту боль, привыкло к ней.

Встал, прошёл к рукомойнику в углу. Плеснул в лицо холодной водой из кувшина — резко, бодряще. Вытерся жёстким полотенцем, посмотрел в маленькое зеркало. Щетина. Нужно бриться.

На полочке лежала опасная бритва — дедовская, с костяной ручкой. Владимир намылил щёки, провёл рукой по щетине, взял бритву. Движения точные, уверенные — мышечная память. Раз, два, три. Ополоснул лезвие, ещё мазок. Не порезался ни разу.

Вытерся, провёл рукой по гладким щекам. Нормально.

Оделся быстро, по-военному. Нательная рубаха, та самая белая рубашка, которую мать выгладила — накрахмаленная, пахнет свежестью и солнцем. Брюки серые, отутюженные до стрелок. Подтяжки. Ремень. Носки штопаные, но чистые. Ботинки начищены до блеска — это тоже мать постаралась.

Владимир застегнул рубашку, заправил в брюки, одёрнул. Подошёл к зеркалу — уже большому, висевшему на стене.

Смотрел на себя несколько секунд.

Тридцатилетний мужчина. Стройный, подтянутый, с военной выправкой. Шрам над бровью придаёт лицу характер. Глаза усталые, но живые. Рубашка сидит хорошо — мать знала размер. Брюки не болтаются.

Вполне прилично. Вполне режиссёрски.

Владимир поправил воротник, расправил плечи. Провёл рукой по волосам — уложил назад, по моде того времени. Проверил: пуговицы застёгнуты, подтяжки на месте, ботинки блестят.

Кивнул отражению. Довольно.

Потом — вспомнил. В прошлой жизни, когда он был Альбертом, когда шёл на переговоры с заказчиками, он всегда надевал «рабочее лицо». Улыбку. Обаятельную, уверенную, профессиональную. «Альбертик, который всё решит».

Владимир попробовал улыбнуться отражению.

Получилось натянуто.

Попробовал ещё раз — мягче, искреннее. Чуть приподнял уголки губ, расслабил лицо. Вспомнил, как вчера мать обнимала его на кухне. Как соседи желали удачи. Как Зина просияла, когда он пригласил её на пробы.

Улыбка стала настоящей.

Вот так. Обаятельно. По-доброму. Не «Альбертик-клипмейкер», а Владимир Леманский, режиссёр.

Он ещё раз кивнул отражению, взял со стула пиджак — тёмно-синий, тоже отутюженный, — накинул на плечи. Сунул в карман военный билет, записную книжку, огрызок карандаша.

Всё. Готов.

За окном уже светало — раннее июньское утро, солнце только поднималось. Во дворе ещё никого, только воробьи чирикали на крыше сарая.

Владимир тихо вышел из комнаты, прикрыл дверь. На кухне горела керосинка — мать уже встала, варила что-то в кастрюльке. Услышала шаги, обернулась:

— Володенька! Ты уж проснулся? Я думала, ещё поспишь...

— Привычка, — он пожал плечами. — На фронте рано вставали.

— Ох, эта война... — она вздохнула, но улыбнулась. — Садись, кашу сварила. Овсянку на воде, сахарку добавила.

— Спасибо, мам.

Владимир сел, она поставила перед ним миску с кашей — горячей, густой. Он ел быстро, молча. Мать подлила чаю, положила два куска сахара.

— Нервничаешь? — спросила она тихо.

— Немного.

— Ничего. Ты у меня талантливый. Справишься.

Он посмотрел на неё — седеющую, усталую и с добрым взглядом. Она верила в него. Просто так. Потому что он её сын.

— Спасибо, — сказал он, доел кашу, выпил чай, встал. Мать подошла, поправила воротник рубашки, одёрнула пиджак.

— Вот так. Красавец, — она улыбнулась. — Иди, сынок. И не волнуйся, всё у тебя получится.

Владимир обнял её — коротко, крепко.

— Вечером расскажу, как прошло.

— Жду.

Он вышел в коридор, спустился по скрипучей лестнице, толкнул парадную дверь.

Утро встретило прохладой и свежестью. Москва просыпалась. Дворник дометал тротуар, поднимая пыль. Из окна первого этажа тянуло жареным луком. Трамвай прогрохотал по рельсам — первый рейс.

Владимир застегнул пиджак на одну пуговицу, выпрямился. Глубокий вдох. Выдох.

«Мосфильм». Его первый день.

Он шагнул вперёд — уверенно, по-военному чётко. Подбитые ботинки стучали по брусчатке. Солнце поднималось над крышами, золотя купола церквей.

Владимир Игоревич Леманский шёл на студию. Режиссёр.

И на лице его играла та самая улыбка — обаятельная, уверенная, настоящая, и впереди — целая жизнь.

Трамвайная остановка была в двух кварталах от дома. Владимир шёл неспешно, оглядываясь по сторонам, впитывая.

Москва просыпалась.

Из подъездов выходили люди — женщины с авоськами, зажатыми в кулаке, мужчины в кепках и пиджаках, подростки с портфелями. Шли на работу, в школу, по делам. Здоровались друг с другом, кивали, перебрасывались парой слов. Все знали всех.

Владимир миновал булочную — уже открыта, у дверей очередь. Запах свежего хлеба смешивался с утренней прохладой. Продавщица в белом фартуке отрезала ломти, взвешивала, принимала карточки. Покупатели терпеливо ждали, негромко разговаривали.

— ...слышала, на Арбате магазин откроют, одежду продавать будут...

— ...да ну, небось опять очередь с ночи стоять надо...

— ...ничего, лишь бы было что покупать...

Никакой злости. Просто констатация факта.

Дальше — парикмахерская. Мастер протирал витрину, в которой красовались чёрно-белые фотографии причёсок. Мужчина лет сорока, в белом халате, с аккуратными усиками. Увидел Владимира, кивнул приветливо:

— С добрым утром, товарищ!

— С добрым, — машинально ответил Владимир.

Это было странно. В его прошлой жизни, в Москве двадцать первого века, люди не здоровались с незнакомцами. Проходили мимо, уткнувшись в телефоны. А здесь — кивали, улыбались, будто все были соседями.

Трамвай подошёл ровно в семь двадцать — старый, деревянный внутри, с металлическими поручнями. Кондукторша в форменной фуражке стояла у задней площадки:

— Заходите, граждане, не толпитесь!

Владимир поднялся по ступенькам. Внутри пахло деревом, смазкой и людьми. Сидений мало, большинство стояли, держась за поручни. Кондукторша пробиралась между пассажирами, продавая билеты.

— Один до «Мосфильма», — Владимир протянул трёшку.

— «Мосфильм» — это далеко, товарищ. Пересадку делать надо будет.

— Скажете где?

— Скажу, не переживайте, — она улыбнулась, выдала билет — маленький картонный, с номером.

Трамвай тронулся, зазвенел. Владимир встал у окна, смотрел на проплывающий город.

Москва была низкой.

Не было высоток. Не было стеклянных башен. Только двух-трёхэтажные дома — сталинки, довоенные постройки, местами деревянные домики с резными наличниками. Между ними — пустыри, скверы, дворы с развешанным бельём.

Улицы широкие, почти пустые. Редкие машины — чёрные «эмки», грузовики ЗИС, иногда трофейный немецкий грузовик. В основном — трамваи, пешеходы, изредка велосипед.

Тишина. Непривычная. Не было постоянного гула моторов, сирен, музыки из магазинов. Только стук колёс трамвая, голоса людей, звон велосипедного звонка.

На остановках заходили новые пассажиры. Мужчина с инструментальным ящиком — слесарь или монтажник. Женщина с двумя авоськами, набитыми чем-то тяжёлым. Старик с палкой, в старой шинели — ветеран. Девушка в светлом платье, с книжкой под мышкой — студентка или библиотекарь.

Все одеты просто. Никакого яркого цвета — серое, коричневое, синее. Платья скромные, до колен. Мужчины в пиджаках или гимнастёрках, кепках. Никакого кричащего цвета. Никакой моды. Просто чистая, опрятная одежда.

Рядом с Владимиром встала женщина с девочкой лет пяти. Девочка разглядывала всех большими глазами, потом уставилась на Владимира.

— Мама, а это дядя с войны вернулся?

— Тише, Леночка, не приставай к людям.

Владимир улыбнулся девочке:

— Вернулся.

— А ты немцев бил?

— Леночка!

— Ничего, — Владимир присел на корточки, чтобы быть на уровне ребёнка. — Бил. Но теперь война закончилась. Можно радоваться.

Девочка серьёзно кивнула, потом внезапно улыбнулась:

— У меня папа тоже скоро вернётся. Мама сказала.

— Обязательно вернётся, — Владимир взъерошил её волосы.

Мать благодарно кивнула. Владимир выпрямился, вернулся к окну.

За стеклом проплывала Москва — знакомая и незнакомая одновременно. Он узнавал улицы, площади, повороты. Память Леманского подсказывала названия. Но всё было другим. Чище. Проще. Человечнее.

Вот площадь, на которой в его время стоял торговый центр. Сейчас — пустырь, памятник Ленину, несколько скамеек. Старушки кормят голубей.

Вот проспект, где были бутики и кафе. Сейчас — магазин «Продукты», книжный, аптека. Вывески скромные, без подсветки.

Вот парк, где он когда-то снимал рекламу для застройщика. Сейчас — просто парк. Деревья, дорожки, дети играют, матери с колясками.

Трамвай остановился на большой площади. Кондукторша крикнула:

— Кому на «Мосфильм» — пересадка! Вон там, пятнадцатый номер берите!

Владимир вышел на площадь, залитую солнцем. Посередине — памятник, фонтан, клумбы с цветами. По периметру — четырёхэтажные дома с колоннами, магазины на первых этажах.

Людей много — кто-то торопился по делам, кто-то просто стоял, болтал. У газетного киоска — очередь за «Правдой» и «Известиями». Напротив — фотоателье с вывеской: «Фото на документы — 5 рублей».

Владимир огляделся, нашёл остановку пятнадцатого трамвая. Подошёл, встал ждать. Рядом уже стояли несколько человек.

Милая молодая пара — он в костюме, она в простом платье, обнимаются, шепчутся, смеются. Только что поженились, наверное.

Пожилой мужчина читает газету, хмурится, качает головой — что-то в новостях его не устраивает.

Женщина средних лет с двумя детьми — мальчишками лет семи и девяти. Они дёргают её за руки, просят что-то купить. Она терпеливо объясняет, что нет денег на мороженое, но зато дома будет каша.

Все обычные. Живые. Настоящие.

Трамвай подошёл. Владимир зашёл, снова встал у окна. Город плыл мимо — всё дальше от центра, всё больше зелени, деревянных домов, пустырей.

Мимо проехали стройки — возводят новое здание, рабочие на лесах, кран поднимает балку. Плакат: «Построим новую Москву!» Люди в касках и робах, с мастерками и лопатами. Кто-то поёт — слышно даже из трамвая.

Мимо детского сада — во дворе дети играют в песочнице, воспитательница присматривает. Малыши в простых платьицах и рубашках, босиком. Смех, крики, радость.

Мимо кинотеатра — старое здание с колоннами, афиша: «Иван Грозный» Эйзенштейна. Очередь в кассу уже есть, хотя ещё и утро.

Владимир смотрел, запоминал. Это его Москва теперь. Его время. Его мир.

Трамвай притормозил. Кондукторша крикнула:

— «Мосфильм»! Конечная!

Владимир вышел.

Перед ним — широкая аллея, обсаженная деревьями. В конце — ворота, над ними вывеска: «Мосфильм». Охранник в будке, шлагбаум. За воротами — павильоны, корпуса, люди снуют туда-сюда.

Его студия. Его будущее.

Владимир выпрямился, одёрнул пиджак, шагнул вперёд.

Город позади остался жить своей размеренной жизнью — просыпаться, работать, радоваться простым вещам. А он шёл туда, где рождалось кино. То самое, что заставляет людей в этом городе смеяться, плакать, мечтать.

Владимир улыбнулся и подошёл к проходной.

Его первый день начинался.

Глава 3

Охранник у проходной — седой мужчина с орденом Красной Звезды на груди — внимательно посмотрел на Владимира:

— Документы, товарищ.

Владимир протянул военный билет. Охранник полистал, кивнул:

— Леманский Владимир Игоревич. Режиссёр-стажёр. Ожидают. Проходите.

Шлагбаум поднялся.

Владимир шагнул на территорию студии — и замер.

Перед ним открывался город в городе. Широкие аллеи между корпусами, павильоны с высокими крышами, декорации на открытых площадках. Слева — средневековый замок из фанеры и гипса, справа — деревенская изба, дальше — какая-то городская улица с вывесками и фонарями.

Люди спешили туда-сюда: кто-то тащил декорации, кто-то нёс костюмы на вешалках, кто-то просто стоял, куря и обсуждая что-то. Из одного павильона доносились голоса, звук хлопушки: «Дубль второй!»

Запахи: краска, дерево, табак, кофе откуда-то из столовой. И что-то ещё — неуловимое. Запах кино. Творчества. Магии.

Владимир стоял, впитывая обстановку. В прошлой жизни он работал на коммерческих площадках — стерильных, безликих, где всё было ради денег. А здесь... здесь творили настоящее кино.

— Товарищ Леманский? — рядом возник мужчина лет пятидесяти, невысокий, с добрым круглым лицом и в очках. В руках — папка с бумагами. — Я Михаил Сергеевич, помощник директора. Вас ждут.

— Здравствуйте.

— Борис Петрович свободен, пройдёмте.

Они пошли по аллее. Михаил Сергеевич говорил на ходу:

— Студия сейчас оживает. Про войну сняли, теперь переходим на мирную тематику. Планов много, средств мало, но работаем. Вы оператором на фронте были?

— Да.

— Хорошо. Опыт пригодится. Борис Петрович любит фронтовиков и говорит, что они особенно хорошо знают, понимают и ценят настоящую жизнь.

Они поднялись по ступеням трёхэтажного здания с колоннами. Внутри — коридоры с высокими потолками, деревянные двери с табличками: «Монтажная», «Костюмерный цех», «Сценарный отдел». Пахло старым деревом и документами.

Михаил Сергеевич постучал в дверь с табличкой «Директор».

— Войдите! — отозвался густой бас.

Кабинет был просторный, с большими окнами. За массивным столом сидел мужчина лет шестидесяти — крупный, с сединой в коротко стриженных волосах, в простом сером костюме. Лицо волевое, глаза умные, усталые. На столе — стопки бумаг, пепельница с окурками, на стенах — фотографии из фильмов.

Борис Петрович поднялся навстречу, протянул руку — крупную, сильную:

— Товарищ Леманский. Рад знакомству.

Владимир пожал руку:

— Взаимно, товарищ директор.

— Садитесь, садитесь, — Борис Петрович указал на стул напротив. — Михаил Сергеевич, чаю принесите.

— Сейчас, — помощник вышел.

Директор опустился в кресло, внимательно посмотрел на Владимира — оценивающе, но без давления:

— Четыре года на фронте. Сталинград, Курск, дошли до Берлина. Оператор кинохроники. Два ранения. — Он зачитывал из лежащей перед ним папки. — Впечатляет.

— Служил, — коротко сказал Владимир.

— И теперь хотите снимать кино, и не хронику, а художественное.

— Да.

— Почему?

Вопрос прямой, без обиняков. Борис Петрович смотрел внимательно, ждал ответа.

Владимир помолчал, собираясь с мыслями. Потом сказал честно:

— Потому что люди устали от войны. Им нужна радость. Надежда. Что-то светлое. Я хочу дать им это.

Директор кивнул медленно:

— Правильные слова. — Он откинулся в кресле. — Знаете, товарищ Леманский, я двадцать лет в кино. Видел разных режиссёров. Одни хотят славы. Другие — денег. Третьи — власти. Но самые лучшие — те, кто хочет дать людям что-то настоящее.

Михаил Сергеевич вернулся с подносом — два стакана чая в подстаканниках, сахар, баранки. Поставил на стол, вышел, прикрыв дверь.

Борис Петрович взял стакан, отпил:

— У вас есть идея для фильма?

— Есть. Короткометражка. Лирическая комедия. Про демобилизованного шофёра и девушку-почтальона. Встречаются случайно, влюбляются, всё путают, теряют друг друга, находят снова. С музыкой. Легко. Светло.

— Смета?

— Минимальная. Натурные съёмки, непрофессиональные актёры, своя команда. Тридцать минут хронометража.

Директор слушал, кивал. Потом спросил:

— А идеология где?

Владимир напрягся. Вот оно. Соцреализм, партийность, всё такое.

Но Борис Петрович усмехнулся:

— Шучу. Расслабьтесь, товарищ Леманский. Я не из тех, кто требует в каждом кадре портрет вождя. — Он помолчал, потом добавил серьёзно: — Но запомните: кино должно быть честным. Не лживым, не фальшивым. Если снимаете про любовь — пусть будет настоящая любовь. Если про радость — настоящая радость. Понимаете?

— Понимаю.

— Вот и хорошо. — Борис Петрович открыл папку, достал бумаги. — Даю вам небольшой бюджет. Плёнка, костюмы, декорации — по минимуму. Команду соберёте сами. Срок — три месяца. К сентябрю хочу увидеть готовую короткометражку. Если понравится — дам полный метр.

Владимир почувствовал, как сердце забилось сильнее.

— Спасибо, товарищ директор.

— Рано благодарить, — Борис Петрович усмехнулся. — Работа предстоит тяжёлая. Плёнка дорогая, каждый метр на счету. Ошибки стоят денег. Команда — ваша ответственность. Справитесь?

— Справлюсь.

Директор посмотрел на него долго, оценивающе. Потом кивнул:

— Верю. Во фронтовиках есть стержень. Знаете, что такое довести дело до конца, несмотря ни на что. — Он встал, протянул руку. — Удачи, товарищ Леманский. Снимите хорошее кино.

Владимир пожал руку — крепко, уверенно:

— Сниму.

— И ещё, — Борис Петрович остановил его у двери. — У нас на студии есть правило. Мы — семья. Большая, шумная, но семья. Помогаем друг другу. Не стесняйтесь спрашивать, если что-то непонятно. Михаил Сергеевич покажет студию, познакомит с людьми.

— Спасибо.

Владимир вышел в коридор. Ноги будто не держали — адреналин, волнение, радость. Он получил свой фильм. Свой первый настоящий фильм.

Михаил Сергеевич ждал у двери:

— Ну что, одобрил?

— Одобрил.

— Поздравляю! — помощник улыбнулся. — Пойдёмте, покажу студию, познакомлю с народом. А там и за работу приметесь.

Они пошли по коридорам. Михаил Сергеевич говорил, показывал, объяснял:

— Вот монтажная. Там Катя работает — лучший монтажёр на студии, молодая, но талантливая. Вот костюмерная — Вера Дмитриевна заведует, строгая, но если понравитесь, горы свернёт ради вас. Вот павильон номер три — там сейчас Семён Семёныч снимает картину, можете зайти, посмотреть...

Владимир вслушивался, но больше осматривался. Студия жила, дышала, творила. Люди спешили, работали, спорили, смеялись. В одном павильоне репетировали сцену, в другом строили декорацию. Везде — движение, жизнь, кино.

Они спустились на первый этаж, вышли во двор. Михаил Сергеевич показал на большой павильон слева:

— Вот там Семён Семёныч. Хотите познакомиться?

— Хочу.

Они вошли. Внутри было прохладно, темно. Софиты освещали декорацию — комнату в коммунальной квартире. Актёры репетировали сцену. Пожилой режиссёр — худой, со всклокоченными седыми волосами, в помятой рубашке — стоял у камеры, смотрел, качал головой:

— Не так, не так! Это не театр, это кино! Тише! Искреннее!

Актёры повторили. Режиссёр кивнул:

— Вот теперь лучше. Ещё раз, и на плёнку.

Михаил Сергеевич тихонько подошёл, дождался паузы, окликнул:

— Семён Семёныч, тут к вам новенький. Режиссёр-стажёр.

Старик обернулся, посмотрел на Владимира поверх очков:

— А, фронтовик? Слышал о тебе. Леманский, да?

— Да, товарищ...

— Семёныч просто. Без товарищей. — Он подошёл, протянул руку — сухую, жилистую. — Будешь комедию снимать?

— Да.

— Хорошо. Комедии сложнее драмы. Рассмешить труднее, чем заставить плакать. Справишься?

— Постараюсь.

Семён Семёныч усмехнулся:

— Вот и посмотрим. Если что непонятно — приходи, не стесняйся. Я тут с двадцатых годов кручусь, кое-что знаю. — Он хлопнул Владимира по плечу. — Удачи, молодой. Снимай честно, и всё получится.

— Спасибо.

Они вышли из павильона. Солнце слепило после темноты. Владимир остановился, посмотрел на студию — на павильоны, на людей, на всю эту кипящую жизнь.

Его студия. Его команда. Его фильм.

Михаил Сергеевич улыбнулся:

— Ну что, товарищ начинающий режиссёр, готовы к работе?

Владимир выпрямился, кивнул:

— Готов.

И они пошли дальше — знакомиться, изучать, готовиться.

Михаил Сергеевич повёл Владимира в глубь территории студии, попутно объясняя:

— «Мосфильм» — это целый город. Восемь павильонов, костюмерный цех, декорационные мастерские, монтажные, звукозаписывающая студия. Народу работает человек триста, если не больше.

Они свернули к длинному одноэтажному зданию. Михаил Сергеевич распахнул дверь:

— Костюмерный цех. Вам сюда часто придётся.

Внутри пахло тканью, нафталином и чем-то ещё — временем, стариной. Комната была забита стеллажами с костюмами: военные мундиры, крестьянские рубахи, бальные платья, шинели, сарафаны. У окна за швейной машиной сидела женщина лет пятидесяти пяти — полная, с седеющими волосами, собранными в пучок, в очках на носу.

— Вера Дмитриевна! — окликнул Михаил Сергеевич. — Новенького привёл!

Женщина подняла голову, оценивающе посмотрела на Владимира поверх очков:

— Фронтовик?

— Фронтовик, — подтвердил Владимир.

— Ранен был?

— Дважды.

Вера Дмитриевна кивнула с удовлетворением, встала, подошла. Обошла вокруг Владимира, глядя профессиональным взглядом:

— Сорок шестой размер. Рост сто семьдесят пять. Худой. Надо откармливать. — Она потрогала рукав его пиджака. — Рубашку мать гладила?

— Да.

— Хорошая мать. — Вера Дмитриевна улыбнулась — тепло, по-матерински. — Ну ладно, режиссёр. Когда костюмы понадобятся — приходи. Что-нибудь подберём. Только заранее предупреждай, а то у меня тут очередь.

— Спасибо, Вера Дмитриевна.

— И ещё, — она погрозила пальцем, — костюмы беречь! Это не реквизит какой-нибудь. Это история. Понял?

— Понял.

— Вот и умница. Ступайте.

Они вышли. Михаил Сергеевич усмехнулся:

— Строгая, но справедливая. Если понравишься — всё что угодно достанет. У неё связи по всей Москве.

Следующая остановка — декорационные мастерские. Огромный ангар, где пахло краской, деревом и клеем. Плотники пилили доски, маляры красили фанерные стены, художники что-то рисовали на огромном холсте.

У верстака работал мужчина лет сорока — крепкий, в рабочем комбинезоне, весь в приставших опилках. Увидел гостей, отложил рубанок:

— О, Михаил Сергеич! Кого привёл?

— Режиссёра нового. Леманский Владимир Игоревич. Будет комедию снимать.

— Иван Кузьмич, — мужчина вытер руку о комбинезон, протянул Владимиру. — Главный декоратор. Что тебе надо для комедии — город, деревню?

— Город. Московские улицы, парк, может, трамвай.

— Трамвай настоящий бери, дешевле выйдет, — посоветовал Иван Кузьмич. — А улицы построим. У нас тут с довоенных времён заготовки есть. Подновим, покрасим — будет как новенькое.

— Спасибо.

— Да не за что. Только эскизы принеси, чтоб знать, что городить.

Дальше — монтажная. Небольшая комната в главном здании, окна завешаны плотными шторами. Внутри — столы с монтажными столиками, плёнка висит на крючках, запах химикатов. За одним из просмотровых столов со встроенной большой лупой над лентой киноплёнки сидела девушка лет двадцати трёх — тёмные волосы собраны в хвост, в простом сером платье.

— Катя, — тихо позвал Михаил Сергеевич.

Девушка вздрогнула, обернулась. Лицо умное, глаза живые, ясные.

— Ой, Михаил Сергеевич! Извините, не слышала.

— Познакомься, Леманский Владимир Игоревич. Режиссёр. Катя Орлова, наш лучший монтажёр.

Катя смущённо улыбнулась, встала, вытерла руки о фартук:

— Какой там лучший... Здравствуйте, товарищ Леманский.

— Владимир просто, — он протянул руку.

— Катя, — она пожала, быстро отпустила. — Вы... комедию будете снимать? Я слышала.

— Да.

— С музыкой?

— С музыкой.

Катя оживилась:

— Это интересно! Монтировать под музыку — это особая техника. Ритм, темп, переходы... Я пробовала на учебных работах, но в настоящем кино ещё не приходилось.

Владимир увидел искру в её глазах — профессиональную, творческую. Такие люди ему были нужны.

— Хотите поработать со мной?

— Правда? — Катя вспыхнула. — Я... я буду рада!

— Тогда договорились.

Михаил Сергеевич кивнул одобрительно:

— Вот и команда собирается. Пошли дальше.

Звукозаписывающая студия находилась в отдельном здании. Толстые стены, звукоизоляция, тишина. Внутри — микрофоны, пульт, катушки с магнитной лентой. У пульта возился молодой парень лет тридцати — рыжий, веснушчатый, в помятой рубашке.

— Лёха! — крикнул Михаил Сергеевич.

Парень обернулся, расплылся в улыбке:

— Михалыч! Какими судьбами?

— Режиссёра нового привёл. Леманский.

Лёха вылез из-за пульта, подошёл. Лицо открытое, весёлое, на груди — орден Красной Звезды.

— Алексей, но все зовут Лёха, — он пожал руку Владимиру. — Звукооператор. С фронта?

— Угу.

— Я тоже. Связист был, потом на студию попал. — Лёха усмехнулся. — Говорят, комедию снимать будешь?

— Говорят правильно.

— С музыкой?

— С музыкой.

— О! — Лёха потёр руки. — Это моё! Я джаз обожаю, Утёсова, всё такое. Давай поработаем!

— Давай.

— Только учти, — Лёха стал серьёзнее, — звук — это половина кино. Плохой звук убьёт любую картину. Так что будем работать тщательно. Согласен?

— Согласен.

— Вот и отлично! — Лёха снова заулыбался, хлопнул Владимира по плечу. — Приходи, когда будешь готов. Запишем всё что надо.

Они вышли. Михаил Сергеевич повёл дальше — мимо павильонов, мимо склада реквизита, где старик-заведующий дремал на стуле среди пыльных статуй и фальшивых деревьев, мимо столовой, откуда пахло щами и жареной картошкой.

На аллее между павильонами их догнал паренёк лет восемнадцати — худой, длинноногий, в кепке, с блокнотом в руках.

— Михаил Сергеевич! — он запыхался. — Это правда, что новый режиссёр пришёл?

— Правда. Вот он, Леманский.

Паренёк вытянулся, козырнул кепкой:

— Николай Громов! Все зовут Коля. Я... я мечтаю стать ассистентом режиссёра!

Владимир улыбнулся:

— Опыт есть?

— Нет, но я учусь! Я книжки читаю, на съёмках смотрю, записываю всё! — Коля помахал блокнотом. — Возьмёте меня?

— А почему нет? — Владимир посмотрел на горящие глаза парня. — Будешь работать?

— Буду! Честное слово!

— Тогда добро. Приходи завтра к девяти.

— Есть! — Коля чуть не подпрыгнул от счастья. — Спасибо, товарищ Леманский! Не подведу!

Он умчался. Михаил Сергеевич покачал головой:

— Мальчишка энергичный. Закидает вопросами, но работящий.

— Ничего, — Владимир смотрел вслед Коле. — Мне как раз нужны такие.

Они обошли ещё несколько мест — реквизиторскую, где пожилая женщина разбирала горы фальшивого оружия и посуды; гримёрную, где три девицы красили какого-то актёра под старика; библиотеку сценариев, где среди пыльных папок дремал архивариус.

Наконец вернулись к главному зданию. Михаил Сергеевич остановился:

— Вот, в общем-то, и всё. Студия наша. Кабинет тебе дадут на третьем этаже, маленький, но свой. Ключи получишь в канцелярии. Есть вопросы?

Владимир оглянулся. Вокруг кипела жизнь — кто-то тащил декорацию, кто-то спорил о сцене, актриса репетировала монолог, прислонившись к стене павильона. Пахло краской, деревом, кофе, табаком. Творчеством.

— Нет вопросов, — сказал он. — Спасибо, Михаил Сергеевич.

— Да не за что. — Помощник улыбнулся. — Ты теперь свой, мосфильмовский. Завтра приходи пораньше, начнём оформлять документы, смету распишем. А там и за работу.

Они попрощались. Владимир остался стоять на аллее, глядя на студию.

За несколько часов он получил команду. Катя — монтажёр. Лёха — звук. Коля — ассистент. Вера Дмитриевна — костюмы. Иван Кузьмич — декорации. И Семён Семёныч — наставник.

Люди. Живые, настоящие, талантливые. Готовые работать, творить, делать кино.

Его кино.

Владимир улыбнулся, развернулся и пошёл к выходу. День первый закончился, и впереди была работа. Настоящая работа.

И он был готов.

---

Канцелярия находилась на первом этаже, в конце коридора. За столом сидела женщина лет сорока — строгая, в очках, волосы убраны в тугой пучок. Перед ней лежали стопки бумаг, папки, журналы регистрации.

— Здравствуйте, — Владимир подошёл к столу. — Леманский Владимир Игоревич. Мне обещали кабинет.

Женщина посмотрела на него поверх очков:

— Документы.

Владимир протянул военный билет. Она полистала, сверилась с какой-то бумагой, кивнула:

— Есть такой. Кабинет семнадцать, третий этаж. — Она достала из ящика ключ — старый, латунный, с биркой. — Распишитесь в журнале.

Владимир расписался. Ключ был тяжёлым, тёплым от её руки.

— Мебель там минимальная, — добавила она. — Стол, стул, шкаф. Если чего не хватает — заявку пишите, рассмотрим.

— Спасибо.

Он поднялся на третий этаж. Коридор был пустой, тихий. Двери с номерами: 14, 15, 16... Вот — 17. Табличка пустая, без надписи.

Владимир вставил ключ в замок, повернул. Щелчок. Дверь открылась со скрипом.

Кабинет был маленький — метров десять, не больше. Одно окно, выходящее во двор студии. Стол у окна — простой деревянный, потёртый. Стул жёсткий, со спинкой. Шкаф в углу, пустой. На стене — крючок для одежды. И всё.

Но это был его кабинет и новое место работы.

Владимир прикрыл дверь, прошёл к окну. Внизу виднелись павильоны, аллеи, люди. Слышались голоса, звук молотка откуда-то из мастерских, смех.

Он повернулся, оглядел комнату. Голые стены. Пустой стол. Скрипучий пол. Запах старого дерева и пыли.

В прошлой жизни у него был офис в бизнес-центре — стеклянный, стерильный, с дизайнерской мебелью и кофемашиной. Но холодный. Чужой.

А это... это было его.

Владимир снял пиджак, повесил на крючок. Сел за стол — стул заскрипел. Провёл рукой по столешнице — гладкая, но с царапинами, следами от чернильниц. За этим столом уже кто-то работал. Писал сценарии, планировал съёмки, мечтал о кино.

Теперь очередь Владимира.

Он открыл шкаф — внутри несколько пыльных папок, стопка бумаги, огрызки карандашей. Взял несколько листов — чистых, немного желтоватых, — положил на стол. Нашёл карандаш поострее.

Сел. Посмотрел на пустой лист.

С чего начать?

В прошлой жизни он планировал клипы в специальных программах — раскадровка, таймлайн, монтажные листы. Здесь — только бумага и карандаш. Но суть та же.

Владимир написал вверху листа: **«Майский вальс» — короткометражка, 30 мин.**

Ниже — структура:

**Акт первый (10 мин):**

— Петя возвращается в Москву. Радость. Город празднует.

— Встреча с Катей случайная. Она роняет письма, он помогает.

— Они смотрят друг на друга — любовь с первого взгляда.

— Катя убегает на работу. Петя остаётся с её платком в руках.

Владимир рисовал быстро, уверенно. Опыт клипмейкера подсказывал — структура должна быть чёткой, каждая сцена с целью, каждый переход оправдан.

**Акт второй (15 мин):**

— Петя ищет Катю по всей Москве. Комедийные ситуации.

— Спрашивает у прохожих, бегает по улицам, садится не на тот трамвай.

— Находит почтовое отделение, но Кати там нет — выходной.

— Музыкальная сцена: Петя сидит в парке, грустит. Гармонист играет. Петя начинает напевать — о любви, о поиске.

Он начал набрасывать раскадровку. Мелкие прямоугольники — кадры. В каждом — схематичное изображение.

Кадр 1: Петя в грузовике, въезжает в Москву. План общий.

Кадр 2: Улица, флаги, люди. Средний план.

Кадр 3: Петя выходит, улыбается. Крупный план.

Владимир рисовал, зачёркивал, переделывал. В голове уже складывался ритм — где медленно, где быстро, где музыка, где тишина.

**Акт третий (5 мин):**

— Петя случайно видит Катю в парке на концерте.

— Они бегут навстречу, но между ними — толпа, оркестр, суета.

— Комедийная сцена: они пытаются пробиться друг к другу, теряются снова.

— Наконец встречаются. Молчат. Смотрят друг на друга.

— Оркестр начинает играть вальс. Петя приглашает Катю танцевать.

— Финал: они танцуют на фоне заката, люди вокруг тоже танцуют. Общее счастье.

Владимир откинулся на спинку стула, посмотрел на набросок. Простой сюжет. Незамысловатый. Но светлый и живой. Именно то, что нужно людям после войны.

Он перевернул лист, начал второй — список того, что нужно:

**Места съёмки:**

— Улица, Москва центр (натура).

— Почтовое отделение (павильон или натура?).

— Парк (натура, парк Горького?).

— Трамвай (настоящий, договориться с трамвайным парком).

**Актёры:**

— Петя: 28–30 лет, обаятельный, простой (кастинг).

— Катя: 23–25 лет, светлая, живая (Зина из коммуналки на пробы?).

— Эпизоды: прохожие, гармонист, кондукторша (массовка, соседи?).

**Музыка:**

— Вальс для финала (записать с оркестром? Или патефон?).

— Песня для Пети (найти композитора, написать простую мелодию).

— Фоновая музыка (джаз, народные мотивы).

**Костюмы:**

— Петя: гимнастёрка демобилизованного, простые брюки, кепка.

— Катя: светлое платье, платок, сумка почтальона.

— Массовка: повседневная одежда 1945 года (Вера Дмитриевна поможет).

**Реквизит:**

— Письма для Кати.

— Платок (Катя роняет, Петя подбирает).

— Гармонь.

— Трамвайные билеты.

— Цветы для финала?

Владимир писал, дополнял, зачёркивал. Список рос. Голова работала на полную — он был одновременно режиссёром, оператором, продюсером. В прошлой жизни за это отвечали разные люди. Здесь — всё на нём.

Он перевернул ещё один лист. Начал рисовать раскадровку ключевых сцен.

Сцена встречи: Катя бежит, роняет письма. Крупный план на письма, падающие в лужу. Рука Пети подбирает. Наплыв на лицо Кати — удивление. Наплыв на лицо Пети — восхищение.

Сцена поиска: монтаж — Петя бежит по улице, спрашивает прохожих, садится в трамвай, выглядывает в окно. Быстрый ритм, музыка нарастает.

Финальная сцена: Петя и Катя танцуют. Камера отъезжает — вокруг них танцуют другие пары. Ещё отъезжает — весь парк танцует. План общий — Москва, закат, счастье.

Владимир работал сосредоточенно, забыв о времени. За окном солнце уже клонилось к закату. В коридоре послышались шаги, голоса — люди расходились после рабочего дня.

Он отложил карандаш, посмотрел на исписанные листы. Четыре страницы — структура, раскадровка, списки. Скелет фильма. Основа.

Для первого дня нормально. Много ещё додумывать, переделывать, уточнять. Но начало есть.

Владимир сложил листы в папку, убрал в ящик стола. Встал, потянулся — спина затекла. Подошёл к окну.

Внизу студия пустела. Редкие фигуры, выключающиеся огни в павильонах. Тишина.

Его студия. Его кабинет. Его фильм.

Владимир улыбнулся, надел пиджак, запер дверь на ключ. Ключ сунул в карман — тяжёлый, настоящий.

Завтра продолжит. Завтра начнёт воплощать.

А сегодня — домой. К матери, к борщу, к тёплому вечеру на коммунальной кухне.

Владимир спустился по лестнице, вышел на улицу. Вечерняя Москва встретила прохладой и тишиной. Трамвай шёл нескоро, но и он не торопился.

Шёл медленно, думал о фильме, о завтрашнем дне, о том, как всё начинает складываться.

Впереди была работа. Настоящая, трудная, но его.

И он был счастлив.

Глава 4

Владимир шёл по вечерней Москве неспешно, наслаждаясь прохладой. Солнце уже село, но небо ещё светилось — сиреневое, с розовыми облаками. Фонари зажигались редко, экономили электричество.

Он свернул через сквер — короче путь к трамвайной остановке. Дорожка петляла между клумбами и скамейками. На одной из скамеек, прямо под фонарём, сидела девушка.

Владимир бы прошёл мимо, но его зацепила поза — она рисовала. Мольберт, альбом, руки испачканы углём. Рисовала сосредоточенно, склонив голову, не обращая внимания на сгущающиеся сумерки.

Он невольно притормозил, глянул на рисунок через её плечо.

Городской пейзаж. Дома напротив, деревья, фонарь. Уверенные штрихи, хорошая композиция, свет и тень переданы точно.

— Красиво, — сказал он негромко.

Девушка вздрогнула, обернулась. Лицо молодое, лет двадцатитрёх, уставшее, волосы чуть растрепались, выбились из косы. На носу — пятнышко угля. Глаза большие, настороженные.

— Простите, не хотел пугать, — Владимир отступил на шаг. — Просто увидел рисунок... Профессионально.

Девушка расслабилась, улыбнулась устало:

— Спасибо. Стараюсь.

— Долго здесь сидите?

— Часа три, наверное, — она посмотрела на небо, которое уже почти потемнело. — Заработалась. Света уже почти нет.

— Надо идти домой.

— Надо, — она вздохнула, но не двигалась с места. — Только сил нет. Устала так.

Владимир заколебался, потом спросил:

— Можно присесть?

Девушка кивнула, подвинулась. Он сел на край скамейки, посмотрел на рисунок ближе.

— Вы учитесь? В художественном училище?

— Да, на третьем курсе. Алина, — она вытерла руку о платок, протянула.

— Владимир, — он пожал её руку — маленькую, испачканную углём.

Они помолчали. Алина убирала карандаши в коробку, сворачивала альбом. Владимир смотрел на сквер, на фонарь, на силуэты деревьев.

— А вы откуда? — спросила Алина. — С работы?

— С Мосфильма.

— О! — она оживилась. — Вы актёр?

— Режиссёр. Вернее, режиссёр-стажёр.

— Интересно... — Алина задумчиво посмотрела на него. — Режиссёр и разбирается в живописи?

— Кино и живопись — родственники, — Владимир улыбнулся. — Композиция кадра, свет, тень, цвет. Всё то же самое.

— Это правда, — она кивнула. — Я об этом не думала, но... да. Вы правы.

Владимир кивнул на её альбом:

— Можно посмотреть другие работы?

Алина заколебалась, потом развернула альбом обратно, открыла на первой странице.

Зарисовки. Московские улицы, дворы, люди. Женщина с авоськой. Старик на лавочке. Дети играют. Трамвай на повороте.

Владимир листал медленно, внимательно. В прошлой жизни он работал с художниками, раскадровщиками, понимал в композиции. Здесь чувствовалась рука — уверенная, живая, честная.

— У вас хорошее чувство момента, — сказал он. — Вот эта сцена с детьми — видно, что вы поймали движение. Не поставили, а именно поймали.

Алина удивлённо посмотрела на него:

— Вы действительно разбираетесь...

— Немного. — Он перелистнул ещё страницу. Натюрморт — яблоки, кувшин, драпировка. — А это академическое упражнение?

— Да, задание было. Скучное.

— Зато техника хорошая. Светотень выстроена правильно. — Владимир провёл пальцем по рисунку. — Хотя здесь, на кувшине, рефлекс от яблока должен быть чуть заметнее. Видите? Красное яблоко отражается в металле.

Алина наклонилась ближе, всмотрелась:

— Точно! Я не заметила... Как вы увидели?

— Привычка. Я оператором на фронте был, снимал много. Научился замечать свет.

Она перелистнула дальше — портрет. Пожилая женщина, усталая, но с добрыми глазами.

— Это моя бабушка, — сказала Алина тихо. — Она в эвакуации умерла, в сорок втором.

Владимир посмотрел на портрет. Живой, тёплый, с любовью нарисованный.

— У вас получилось передать не только внешность, но и характер. Это сложно.

— Спасибо, — Алина улыбнулась грустно. — Я старалась запомнить её такой.

Они помолчали. Где-то вдалеке играл патефон — тихо, мелодично. Ветер шелестел листвой.

— А что вы снимаете? — спросила Алина. — На студии?

— Комедию. Лёгкую, про любовь. Про демобилизованного солдата и девушку-почтальона.

— Про любовь... — она задумалась. — Это хорошо. Люди устали от драмы.

— Вот и я так думаю.

Алина закрыла альбом, обняла его руками.

— А знаете, что мне нравится в живописи? — сказала она негромко. — Что можно остановить момент. Поймать свет, настроение, чувство. И оно останется навсегда.

— В кино то же самое, — Владимир посмотрел на неё. — Только ещё добавляется движение. Время. Музыка. Это как... живая живопись.

Алина повернулась к нему, глаза блеснули:

— Живая живопись! Красиво сказано.

— Это правда. Я вот сегодня раскадровку рисовал — каждый кадр как картина. Только они идут один за другим, создают ритм, рассказывают историю.

— Можно когда-нибудь посмотреть? — спросила она. — На вашу работу?

— Конечно. Приходите на студию, покажу.

Алина улыбнулась — впервые за разговор по-настоящему, тепло:

— Спасибо. Обязательно приду.

Она встала, собрала мольберт, альбом. Владимир помог — взял мольберт.

— Вам куда? — спросил он.

— На Чистые пруды. А вам?

— Туда же.

Они пошли рядом. Мольберт неловко торчал между ними, Владимир нёс его осторожно. Алина шла, прижимая к груди альбом и коробку с углём.

— Вы знаете, — сказала она, — я думала, режиссёры все такие... важные. Говорят только о кино, о себе.

— Бывают разные.

— А вы не такой. Вы... обычный. В хорошем смысле.

Владимир усмехнулся:

— Я только начинаю. Может, потом важным стану.

— Не становитесь, — Алина посмотрела на него серьёзно. — Важные люди скучные.

Они дошли до трамвайной остановки. Стояли, ждали. Вокруг темнело совсем, фонарь горел тускло. Редкие прохожие спешили домой.

— Вы часто в том сквере рисуете? — спросил Владимир.

— Два-три раза в неделю. Свет там хороший, особенно вечером.

— Тогда, может, ещё встретимся.

Алина улыбнулась:

— Может быть.

Трамвай подошёл — звеня, скрипя. Они зашли, встали у поручня. Владимир поставил мольберт на пол и придерживал коленями, чтобы не мешал другим пассажирам.

Ехали молча, но комфортно. Алина смотрела в окно, Владимир — на её отражение в стекле. Усталое лицо, пятнышко угля на носу, слегка растрепавшаяся коса. Обычная девушка. Художница. Живая.

На остановке «Чистые пруды» они вышли вместе.

— Мне направо, — сказала Алина.

— Мне налево.

Владимир вернул ей мольберт. Их пальцы на мгновение соприкоснулись.

— Спасибо, что помогли нести, — сказала она.

— Не за что. И... у вас на носу, — он показал на своё лицо.

— Что? — Алина провела рукой по носу, посмотрела на пальцы — чёрные от угля. — Ой! Весь вечер так ходила?

— Творческий беспорядок, — улыбнулся Владимир.

Она засмеялась — легко, звонко. Вытерла нос платком, но только размазала ещё больше.

— Теперь совсем... — она махнула рукой. — Ладно. Дома отмоюсь.

— До встречи, Алина.

— До встречи, Владимир.

Она пошла направо, он налево. Владимир обернулся раз — она тоже оглянулась. Помахали друг другу.

Потом он пошёл дальше, к дому. На душе было тепло. Хороший день получился. Студия, команда, фильм. И встреча.

Алина. Художница с угольным пятнышком на носу.

Владимир улыбнулся в темноту и зашагал быстрее.

Мать ждала с ужином.

Когда Владимир поднялся на свой этаж, из коммунальной кухни доносились голоса и запах жареного лука. Он толкнул дверь и на кухне снова собралось пять человек.

Мать стояла у плиты, помешивала что-то в сковороде. Пётр Иванович читал газету, попыхивая самокруткой. Клавдия чистила картошку. Вася делал уроки прямо на краю стола, время от времени отвлекаясь на разговоры взрослых.

— А вот и наш кинематографист! — Пётр Иванович отложил газету, когда Владимир вошёл. — Ну что, приняли?

— Приняли, — Владимир снял пиджак, повесил на спинку стула.

Анна Фёдоровна обернулась, лицо осветилось:

— Володенька! Ну как? Рассказывай скорее!

— Дай человеку хоть сесть, — засмеялась Клавдия. — Он же с ног валится небось.

Владимир сел на свободную лавку. Мать тут же поставила перед ним тарелку — картофельные оладьи, ещё горячие, с хрустящей корочкой. Рядом положила вилку и полила оладьи сметаной из глиняного горшочка.

— Ешь, пока тёплые. А потом расскажешь.

Простая еда, но после долгого дня — лучше любого ресторана.

— Ну? — не выдержал Вася. — Что там на студии?

Владимир прожевал, запил чаем:

— Большая. Восемь павильонов, мастерские, костюмерная. Народу человек триста работает.

— Ого! — мальчишка даже тетрадку отложил. — А актёров видел?

— Видел. Один дедушка загримированным был — седую бороду приклеили, морщины нарисовали. А ему на самом деле лет сорок.

— Как это? — Вася не понял.

— Грим, — объяснил Пётр Иванович. — В кино можно кого угодно в кого угодно превратить.

— Вот это да...

Анна Фёдоровна села рядом с Владимиром, подперла щёку рукой:

— А директор какой? Строгий?

— Справедливый. Борис Петрович. Фронтовиков любит, говорит — у них стержень есть. Дал мне короткометражку снять. Если понравится — полный метр доверит.

— Короткометражка — это сколько? — спросила Клавдия.

— Минут тридцать.

— И про что снимать будешь?

Владимир отделил вилкой ещё кусок оладьи:

— Про любовь. Демобилизованный солдат возвращается в Москву, встречает девушку-почтальона. Влюбляется. Ищет её по всему городу. Находит. Финал — танцуют вальс в парке.

Клавдия всплеснула руками:

— Ой, как романтично!

— А я сыграю? — напомнил Вася. — Ты обещал!

— Подожди, — одёрнула его мать. — Володя, а команда у тебя будет?

— Уже есть. Познакомили сегодня. — Владимир начал перечислять: — Катя-монтажница, молодая, толковая. Лёха-звукооператор, весёлый парень, тоже с фронта. Вера Дмитриевна из костюмерной — строгая, но справедливая. Иван Кузьмич декорации строит. И мальчишка Коля ассистентом напросился.

— Ишь ты, какая команда, — Пётр Иванович одобрительно кивнул. — Артель, значит.

— Артель, — согласился Владимир.

— А кабинет дали?

— Дали. Маленький, но свой. На третьем этаже.

Анна Фёдоровна встала, принесла ещё оладий — целую гору на блюде:

— Ешь, ешь. Ты сегодня столько пережил, сил потратил.

— Мам, я и так наелся уже...

— Ничего, не развалишься. Тебе силы нужны.

Она положила ему ещё оладушков. Владимир не стал спорить, принялся есть. Вокруг говорили, обсуждали.

Клавдия рассказывала про очередь в магазине — стояла три часа, но зато хорошего мяса достала. Пётр Иванович читал из газеты про восстановление заводов. Вася жаловался на задачку по арифметике — никак не сходится.

Обычный вечер. Тёплый. Домашний.

— А ещё, — вспомнил Владимир, — я встретил художницу. В сквере рисовала, допоздна засиделась.

Анна Фёдоровна оживилась:

— Художницу? Девушку?

— Мам... — Владимир покачал головой.

— Что «мам»? — она улыбнулась лукаво. — Имя есть у художницы?

— Алина.

— Красивое имя, — Клавдия поддержала. — А сама какая?

— Обычная. Студентка художественного училища. Третий курс.

— Обычная, — усмехнулась мать. — Вижу, как «обычная». Глаза-то загорелись, когда рассказывал.

Владимир почувствовал, как краснеет:

— Ничего не загорелись. Просто познакомились, поговорили о живописи. Я ей мольберт помог донести. Всё.

— Ага, «всё», — Пётр Иванович подмигнул. — Мы тут старые, но не слепые. Верно, Анна Фёдоровна?

— Верно, — мать налила Владимиру ещё чаю. — Володенька, ты не смущайся. Тебе тридцать лет, пора о семье думать.

— Мам, я один день на студии отработал...

— Ну и что? Жизнь она быстрая. Вот война сколько времени забрала. Теперь надо жить, любить, семью заводить.

Клавдия кивнула:

— Анна Фёдоровна правду говорит. У меня вон брат с войны вернулся, через месяц уже женился. Говорит — столько смерти видел, хочется жизни.

Владимир допил чай, промолчал. В прошлой жизни он так и не завёл семью. Всё работа, работа, работа. А потом время ушло. Остался один.

Здесь... здесь всё могло быть иначе.

— Ладно, не мучайте парня, — Пётр Иванович защитил Владимира. — Познакомился с девушкой, хорошо. Посмотрим, что дальше будет.

— А что дальше? — Вася поднял голову от тетрадки. — Они поженятся?

— Вась, учись давай, — оборвала его мать.

Мальчишка надулся, вернулся к задачке.

Анна Фёдоровна собрала со стола тарелки, понесла к раковине. Владимир встал помочь — она не возражала. Они мыли посуду вдвоём, молча, но комфортно.

— Володь, — тихо сказала мать, не поднимая глаз от тарелки, — ты сегодня счастливый пришёл.

— Да?

— Да. Я вижу. Глаза другие. Не такие усталые, как раньше.

Владимир вытер миску, поставил на полку:

— Наверное, потому что наконец-то делаю то, что хочу.

— Это хорошо. Это правильно. — Она вытерла руки о фартук, обернулась к нему. — Знаешь, я четыре года ждала тебя с войны. Молилась каждый день. Просила Господа — верни живым. Пусть без ноги, без руки, но живым. А ты вернулся целый. И вот теперь счастливый. — Глаза у неё заблестели. — Это всё, что мне нужно.

Владимир обнял её — неловко, но тепло:

— Спасибо, мам. За всё.

Она всхлипнула, вытерла глаза краем фартука:

— Ох, что это я... Иди, отдыхай. Завтра снова рано вставать.

Владимир вышел из кухни, прошёл в свою комнату. Разделся, лёг на кровать. За стеной слышались голоса — соседи ещё допивали чай, разговаривали. Где-то играл патефон. Ребёнок плакал, его успокаивали.

Жизнь. Обычная. Шумная. Тёплая.

Владимир закрыл глаза, вспоминая день. Борис Петрович и его доверие. Команда — Катя, Лёха, Коля. Кабинет. Раскадровка. Алина с угольным пятнышком на носу.

И мать, которая ждала четыре года и просто рада видеть его счастливым.

Владимир улыбнулся в темноту.

Владимир проснулся снова до будильника — армейская привычка. Мать уже хлопотала на кухне, варила кашу. Позавтракали быстро, почти молча. Она только спросила:

— Волнуешься?

— Немного.

— Ничего, — она поправила воротник его рубашки. — Ты молодец. Справишься.

На студию он приехал к половине девятого. Проходная, знакомый охранник кивнул приветливо. Аллеи пустые, павильоны ещё закрыты. Только из одного доносились голоса — кто-то начал съёмки рано.

Владимир поднялся в главное здание, постучал в дверь директора.

— Войдите!

Борис Петрович сидел за столом, разбирал какие-то бумаги. Увидел Владимира, удивлённо поднял брови:

— Товарищ Леманский? Так рано?

— Хотел показать наработки, товарищ директор.

— Наработки? — Борис Петрович отложил бумаги. — Вы вчера только получили задание.

— Знаю. Но начал сразу.

Владимир достал из папки листы — немного помятые, исписанные карандашом. Положил на стол. Борис Петрович взял, пробежал глазами первый лист.

Помолчал.

Взял второй — раскадровку. Рассматривал дольше.

Третий — списки мест съёмки, актёров, реквизита.

Откинулся в кресле, посмотрел на Владимира:

— Вы это за один вечер сделали?

— Да.

— Структуру прописали, раскадровку набросали, списки составили...

— Основу. Скелет. Ещё много дорабатывать, конечно.

Борис Петрович снова посмотрел на листы, покачал головой:

— Товарищ Леманский, я тридцать лет в кино. Видел режиссёров разных. Одни месяцами раскачиваются, другие вообще без плана работают, на ходу придумывают. А вы... — Он постучал пальцем по раскадровке. — За один вечер чёткую структуру выстроили.

Владимир промолчал. В прошлой жизни он делал раскадровки для клипов за пару часов — профессиональная привычка. Здесь это выглядело необычно.

— Фронтовая подготовка, — объяснил он. — Там надо быстро думать, планировать. Времени на раскачку нет.

— Вижу, — Борис Петрович кивнул. — Вот эта сцена, — он показал на набросок, — встреча героев. Крупный план на письма, падающие в лужу. Наплыв на лица. Правильно. Экономно и эмоционально.

Он перелистнул дальше:

— А вот здесь, музыкальная сцена в парке... Вы хотите монтировать под ритм?

— Да. Чтобы кадры дышали с музыкой.

— Это сложно. Нужен хороший монтажёр.

— У меня есть. Катя Орлова.

— А, Катюша, — Борис Петрович улыбнулся. — Толковая девчонка. Справится. — Он отложил листы, сложил руки на столе. — Хорошо, товарищ Леманский. Даю добро на подбор, начинайте искать актёров. Но учтите — непрофессионалы это риск. Можете взять кого-то из наших, если нужно.

— Попробую сначала с непрофессионалами. Хочу живые лица.

— Ваше право. Только не затягивайте. Время — деньги. Плёнка дорогая.

— Понял.

Борис Петрович встал, подошёл к шкафу, достал папку:

— И ещё. У вас тут набросок сценария, но это именно набросок. Диалогов нет, детали не прописаны. Нужен полноценный сценарий.

— Я могу сам...

— Можете, — Борис Петрович поднял руку, — но зачем тратить время? У нас на студии есть профессиональный сценарист. Алексей Николаевич Громов. Старый волк, ещё с довоенных времён работает. Пишет быстро, точно. — Он протянул Владимиру папку. — Вот его контора, третий этаж, кабинет двадцать один. Сходите, познакомьтесь, покажите свою основу. Пусть допишет диалоги, детали. Вместе работать будете.

Владимир взял папку, заколебался:

— Товарищ директор, а если у нас с ним видение не сойдётся?

— Сойдётся. Алексей Николаевич профессионал. Он не навязывает своё, он помогает режиссёру оформить мысли. — Борис Петрович вернулся за стол. — Запомните, товарищ Леманский: кино — это работа команды. Режиссёр не может всё делать сам. Оператор снимает, звукооператор пишет звук, монтажёр режет, сценарист пишет. А режиссёр — дирижёр. Координирует, направляет, но не тянет одеяло на себя.

— Понял.

— Вот и хорошо. — Борис Петрович взял со стола наброски Владимира, протянул обратно. — Идите к Алексею Николаевичу. Покажите это. Скажите, я направил. И вместе составьте полноценный сценарий. На это даю неделю. Потом кастинг, репетиции, съёмки. Укладываетесь?

— Укладываюсь.

— Тогда работайте. — Борис Петрович протянул руку. — Удачи, товарищ Леманский. Жду результата.

Владимир пожал руку — крепко, уверенно:

— Не подведу.

Он вышел из кабинета, спустился на третий этаж. Кабинет двадцать один находился в конце коридора. Дверь приоткрыта, из-за неё доносился стук печатной машинки — быстрый, ритмичный.

Владимир постучал.

— Да, да, входите! — отозвался голос — хрипловатый, раздражённый.

Владимир толкнул дверь.

Кабинет был завален бумагами. На столе, на полках, на подоконнике — везде стопки рукописей, книг, газет. За столом сидел мужчина лет шестидесяти — худой, с седыми растрепанными волосами, в очках, в мятой рубашке с засученными рукавами. Печатал на машинке, не поднимая головы.

— Чего надо? — буркнул он, продолжая стучать по клавишам.

— Алексей Николаевич? Меня Борис Петрович направил. Леманский, режиссёр-стажёр.

Громов перестал печатать, поднял голову. Посмотрел на Владимира поверх очков — взгляд острый, оценивающий.

— А, новенький. Слышал. Комедию снимать собрался.

— Да.

— Борис послал сценарий писать?

— Да. У меня есть основа, структура, но нужны диалоги, детали...

Громов махнул рукой:

— Покажи.

Владимир положил на стол свои листы. Громов взял, быстро пробежал глазами. Лицо непроницаемое.

Прочитал первый лист. Второй. Третий.

Откинулся в кресле, снял очки, потёр переносицу.

— Молодой, — сказал он наконец, — ты это правда за один вечер написал?

— Да.

— Структура чёткая. Три акта, правильная драматургия. Раскадровка понятная. Списки конкретные. — Громов надел очки обратно, посмотрел на Владимира. — Где учился?

— Оператором на фронте был.

— Не верю. Операторы так не думают. Это режиссёрское мышление. — Громов постучал пальцем по раскадровке. — И опытное. Откуда?

Владимир замялся. Не скажешь же правду — из другой жизни, из будущего.

— Много смотрел кино. Учился по фильмам.

Громов хмыкнул:

— Ладно, не важно. Главное — работа. — Он взял карандаш, начал делать пометки на полях. — Структура хорошая, оставляем. Но диалогов нет. Нужны. Здесь, сцена встречи — что они говорят? Здесь, поиски — Петя с кем-то разговаривает? Здесь, финал — молча танцуют или что-то скажут друг другу?

— Я думал, что молча...

— Думал, — Громов кивнул. — А я думаю, что одна реплика нужна. Простая, но точная. Чтобы зритель понял — вот оно, счастье. — Он записал что-то на листе. — Дай мне три дня. Допишу диалоги, детали. Потом вместе посмотрим, поправим, если что не так. Согласен?

— Согласен.

— Тогда оставь свои наброски, я с ними поработаю. Приходи послезавтра, в пятницу. К обеду. Обсудим.

Владимир оставил листы на столе. Громов уже вернулся к печатной машинке, застрочил снова.

— И ещё, — бросил он, не отрываясь от работы, — не лезь мне в текст, пока не закончу. Дай поработать спокойно. Потом будешь комментировать.

— Хорошо.

— Вот и умница. Иди, работай. У тебя смотр участников впереди, не теряй время.

Владимир вышел из кабинета. В коридоре остановился, перевёл дух.

Всё складывалось. Директор дал добро. Сценарист взялся за работу. Команда готова.

Осталось найти актёров.

Владимир улыбнулся, выпрямился и пошёл в свой кабинет.

Работа продолжалась.

Глава 5

Владимир сел за свой стол, разложил чистые листы бумаги. За окном студия оживала — люди спешили в павильоны, кто-то тащил декорации, слышались голоса.

Он взял карандаш, написал вверху: **«Персонажи»**.

Сценарист напишет диалоги, но характеры — это работа режиссёра. Нужно понимать, кто эти люди. Не просто "солдат" и "почтальонка", а живые люди со своими историями, привычками, мечтами.

В прошлой жизни Владимир снимал сотни клипов. Научился одному — запоминаются не красивые лица, а характеры. Один жест, одна деталь могут сделать персонажа живым.

Он начал с главного героя.

**ПЁТР (Петя)**

Написал, подумал. Что в нём главное?

*Возраст: 28 лет*

*Профессия до войны: шофёр*

*Прошёл всю войну, с 41-го*

*Ранен дважды, но легко*

Владимир представил. Парень простой, открытый. После четырёх лет войны вернулся, хочет жить. Не озлобленный, не сломленный. Наоборот — ценит каждый момент.

Добавил деталь:

*Привычка: насвистывает мелодии. Научился на фронте, чтобы не сойти с ума в окопах. Теперь насвистывает, когда волнуется или думает.*

Хорошо. Это можно красиво обыграть — встретил Катю, идёт по улице, насвистывает. Зритель услышит, поймёт — влюбился.

Ещё деталь:

*Носит с собой фотографию матери. Носил всю войну, как талисман. Показывает Кате в одной из сцен.*

Владимир кивнул. Это делает его человечным. Не просто бравый солдат, а сын, который любит мать.

Характер:

*Добрый, немного наивный. Верит в людей. Неловкий с девушками — на войне не до романов было, разучился ухаживать. Поэтому путается, теряет Катю, не может сразу слов найти.*

Владимир усмехнулся. Это хорошо для комедии. Петя не ловелас, не герой-любовник. Обычный парень, который влюбился первый раз по-настоящему.

Добавил ещё:

*Мечта: открыть своё таксомоторное предприятие. Возить людей, зарабатывать честно, жениться, детей завести. Простое человеческое счастье.*

Отлично. Теперь Катя.

**ЕКАТЕРИНА (Катя)**

*Возраст: 23 года*

*Профессия: почтальон*

*Работает с 42-го года, когда мужчин забрали на фронт*

Владимир задумался. Какая она?

Вспомнил Алину из сквера — усталую, но с живыми глазами. Художницу, которая рисует допоздна, потому что любит своё дело.

Катя такая же. Работящая. Светлая.

Написал:

*Характер: жизнерадостная, энергичная. Много смеётся. Любит свою работу — говорит, что письма приносят людям радость. Особенно с фронта.*

Детали:

*Привычка: поёт, когда разносит почту. Тихонько, сама для себя. Песни довоенные, весёлые.*

*Носит платок матери — голубой, с цветами. Мать умерла в эвакуации, платок остался. Катя дорожит им.*

Владимир представил сцену: Катя роняет письма, платок развевается на ветру, Петя ловит его. Потом возвращает. Их пальцы касаются. Тишина. Взгляд.

Да, это сработает.

Ещё:

*Мечта: после войны хочет учиться. Может быть, в библиотекари, или в учительницы. Любит книжки, читает при каждой возможности.*

*Боится: остаться одна. Многие мужчины не вернулись с войны. Подруги говорят — кто найдёт мужа, тому повезёт. Катя не верит в чудеса, но втайне мечтает.*

Владимир отложил карандаш, посмотрел на записи. Петя и Катя — живые. У них есть прошлое, мечты, страхи. Это не картонные фигурки, а люди.

Теперь второстепенные персонажи.

**ВТОРОСТЕПЕННЫЕ:**

*1. Гармонист в парке*

Старик лет шестидесяти. Играет довоенные вальсы. Добрый, мудрый. Видит, что Петя влюблён, подыгрывает ему. В финале играет вальс для всех.

Деталь: без ноги, на костыле. Ветеран первой мировой или гражданской. Но не жалуется. Говорит: "Музыка лечит душу лучше ног".

*2. Кондукторша в трамвае*

Женщина лет сорока. Строгая, но справедливая. Видит, что Петя мечется по городу, ищет кого-то. Сочувствует, подсказывает, где почтовое отделение.

Деталь: муж не вернулся с фронта. Похоронка пришла в 43-м. Поэтому помогает Пете — хочет, чтобы хоть кто-то нашёл счастье.

*3. Подружка Кати*

Молодая, весёлая. Работает с Катей на почте. Советует, как с мужчинами обращаться. Шутит, что после войны мужиков мало, надо хватать, пока дают.

Деталь: сама влюблена в соседа, но стесняется признаться. Поэтому советы даёт, а сама не решается.

*4. Сосед Пети*

Пожилой мужчина, вернулся с фронта раньше (по ранению). Живёт в той же коммуналке. Видит, что Петя влюблён, подшучивает, но по-доброму. Советует не тянуть — жизнь короткая.

Деталь: жена ждала его четыре года, встретила с радостью. Теперь счастлив, хочет всем того же счастья.

Владимир записал всё, перечитал. Хорошо. Даже маленькие роли живые. У каждого своя история.

Он подумал ещё. Что делает персонажей запоминающимися?

Написал для себя правила:

**КАК СДЕЛАТЬ ПЕРСОНАЖЕЙ ЖИВЫМИ:**

*1. Каждый должен хотеть чего-то. Даже кондукторша — хочет помочь молодым найти счастье.*

*2. У каждого своя манера говорить. Петя — просто, по-солдатски. Катя — весело, много слов. Гармонист — медленно, с паузами, мудро.*

*3. Детали одежды, жестов. Петя поправляет воротник, когда волнуется. Катя теребит платок. Гармонист похлопывает по гармони, как по старому другу.*

*4. Показать, что война их изменила, но не сломала. Все прошли через трудности, но остались людьми.*

Владимир откинулся на спинку стула. За окном кто-то смеялся. В павильоне напротив репетировали сцену — актёр повторял одну и ту же фразу, пока режиссёр не кивнул удовлетворённо.

Он посмотрел на свои записи. Это уже не просто сценарий. Это люди. Которых он скоро увидит живыми — найдёт актёров, оденет в костюмы, поставит перед камерой.

Петя, который насвистывает и носит фотографию матери.

Катя с голубым платком, которая поёт при работе.

Гармонист на костыле, который лечит музыкой.

Кондукторша, которая помогает влюблённым, потому что сама потеряла мужа.

Все настоящие. Живые.

Владимир взял ещё один лист, начал прописывать ключевые сцены с учётом характеров:

**СЦЕНА 1. ВСТРЕЧА**

*Катя бежит, опаздывает на работу. Поёт тихонько. Не смотрит под ноги. Спотыкается, письма летят в лужу. Ахает, приседает собирать.*

*Петя идёт мимо, насвистывает. Видит девушку, автоматически помогает. Подбирает письма, протягивает.*

*Их руки касаются. Он смотрит на неё — и замирает. Перестаёт насвистывать. Время останавливается.*

*Катя смотрит на него, краснеет. Забирает письма, бормочет "спасибо", убегает. Платок развевается.*

*Петя стоит, смотрит вслед. Медленно начинает улыбаться. Снова начинает насвистывать — ту же мелодию, но радостнее.*

Владимир представил это на экране. Простая сцена, но живая. Зритель поверит — вот два человека, которые влюбились с первого взгляда.

Написал ещё одну:

**СЦЕНА 2. ПОИСКИ**

*Петя бегает по Москве. Спрашивает у прохожих про почтальонку в голубом платке. Старушка показывает не туда. Мальчишка смеётся, убегает. Кондукторша жалеет, объясняет, где почта.*

*Монтаж: Петя в трамвае — смотрит в окно, высматривает голубой платок. Петя на площади — видит девушку в голубом, бежит — оказывается другая. Петя у почты — закрыто, выходной.*

*Он садится на скамейку, устало. Достаёт фотографию матери, смотрит. Вздыхает. Может, не судьба?*

*Рядом гармонист начинает играть. Грустный вальс. Петя слушает, потом начинает подпевать — тихо, для себя. Про любовь, про поиски.*

*Гармонист улыбается, кивает. Играет дальше.*

Владимир кивнул. Это хорошо. Показывает, что Петя не сдаётся. И музыка соединяет людей.

Последняя сцена — финал:

**СЦЕНА 3. ВСТРЕЧА В ПАРКЕ**

*Концерт в парке. Оркестр играет. Люди гуляют, слушают.*

*Катя стоит с подружкой, смеётся. Подружка что-то рассказывает.*

*Петя идёт мимо, грустный. Не ждёт уже встретить.*

*И вдруг видит — голубой платок. Останавливается. Сердце колотится.*

*Катя оборачивается — и видит его. Глаза расширяются.*

*Они стоят, смотрят друг на друга. Между ними — метров двадцать, толпа.*

*Одновременно делают шаг навстречу. Ещё шаг. Кто-то проходит между ними, загораживает. Они обходят, снова видят друг друга.*

*Наконец встречаются. Стоят молча. Не знают, что сказать.*

*Оркестр начинает играть вальс.*

*Петя протягивает руку — неловко, по-солдатски.*

*Катя кладёт руку в его — доверчиво, просто.*

*Они начинают танцевать. Сначала неловко, потом увереннее. Улыбаются друг другу.*

*Камера отъезжает — вокруг них танцуют другие пары. Весь парк танцует. Счастье, весна, жизнь после войны.*

Владимир отложил карандаш, посмотрел на написанное.

Это было хорошо. Не гениально, не революционно. Но честно. Тепло. Человечно.

Именно то, что нужно людям после войны.

Он собрал листы, аккуратно сложил в папку. Характеры прописаны. Ключевые сцены продуманы. Теперь оставалось дождаться Громова со сценарием и начать смотр участников.

За окном прозвучал звонок — обеденный перерыв. Люди потянулись в столовую.

Владимир встал, потянулся. Работа продвигалась.

Его фильм постепенно обретал образ и плоть.

Владимир вышел из кабинета, запер дверь. В коридоре стало людно — все потянулись на обед. Запах щей доносился с первого этажа, где находилась столовая.

Он спустился по лестнице, пошёл по коридору. Столовая занимала большое помещение с высокими окнами. Длинные столы, лавки, на стенах — плакаты с киногероями. У раздачи — очередь человек двадцать.

Владимир встал в конец. Впереди два актёра обсуждали что-то, жестикулируя. Позади — девушка с папкой, видимо из сценарного отдела.

— Володя! — окликнули сбоку.

Катя стояла у окна с подносом в руках, кивала ему. (Руки-то заняты, а головой не машут…))

— Иди сюда, с нами сядешь!

Владимир кивнул, взял поднос, подошёл к раздаче. Повариха — полная тётка в белом фартуке и колпаке — зачерпнула щи из большой кастрюли.

— Новенький? — спросила она.

— Да.

— Вот, ешь, кино снимать — силы нужны. — Она плеснула полный половник, добавила ещё ложку сметаны. — И хлеба возьми, не стесняйся.

Владимир взял два куска чёрного хлеба, кружку компота. Повариха кивнула одобрительно.

Катя сидела за столом у окна вместе с Лёхой и ещё двумя молодыми ребятами. Увидела Владимира, подвинулась:

— Садись!

Владимир поставил поднос, сел. Лёха жевал хлеб с маслом, кивнул приветливо:

— О, режиссёр! Как дела? Уже снимать начал?

— Ещё нет. Пока планирую.

— Правильно, — Лёха отпил компота. — Без плана никуда. Вот я вчера звук писал для Семёна Семёныча — три часа мучился, потому что он точно не знал, какая атмосфера нужна.

Один из парней за столом — худой, с веснушками, лет двадцати пяти — протянул руку через стол:

— Игорь, оператор. Слышал, ты тоже оператором был?

— На фронте, да.

— Тогда понимаешь. Свет — это всё. Без света кино мёртвое.

— Понимаю, — Владимир начал есть щи. Горячие, наваристые, с капустой и картошкой.

Второй парень, постарше, с усиками, добавил:

— Я Виктор, художник-декоратор. Если что нужно по декорациям — обращайся. Иван Кузьмич хороший мужик, но вечно занят. Я могу помочь с мелочами.

— Спасибо.

Катя налила себе чаю из большого самовара в углу столовой:

— Володя, а ты уже актёров ищешь?

— Со следующей недели начну. Сначала сценарий нужно закончить.

— С Громовым работаешь? — спросил Лёха.

— Да.

— Ох, — Лёха покачал головой. — Вредный старик. Но толковый. Если не будешь с ним спорить — хороший сценарий напишет.

— Я не собираюсь спорить.

— Вот и умница, — Катя улыбнулась. — А знаешь, я вчера подумала... Твоя комедия, она про музыку будет?

— Частично. Музыкальные сцены будут.

— Тогда монтаж сложный. Надо под ритм резать. — Катя задумчиво помешала чай. — Я попробую потренироваться. Возьму какой-нибудь учебный материал, порежу под музыку. Чтобы набить руку.

Владимир посмотрел на неё с уважением:

— Это правильный подход.

— Катюха наша старательная, — Лёха похлопал её по плечу. — Если что-то делает, то на совесть.

Катя покраснела, отмахнулась.

К столу подошёл Семён Семёныч с подносом. Увидел компанию, усмехнулся:

— О, молодёжь собралась. Можно к вам?

— Конечно, Семён Семёныч! — Игорь подвинулся, освобождая место.

Старый режиссёр сел, начал неспешно есть. Посмотрел на Владимира:

— Ну что, Леманский, работа идёт?

— Идёт. Характеры персонажей прорабатываю.

— Правильно. Это основа. Без живых персонажей кино — картонка. — Семён Семёныч отломил хлеб. — А Громов уже взялся за сценарий?

— Взялся. Сказал, через три дня будет готов.

— Быстро работает, гад этакий, — Семён Семёныч усмехнулся. — Я вот месяцами мучаюсь, а он раз — и готово. Правда, характер у него ещё тот...

— Слышал, — Владимир улыбнулся.

— Ничего, привыкнешь. Главное — не обижайся. Он так со всеми.

Виктор допил компот, встал:

— Ладно, мне пора. Декорации красить. Володя, если что — заходи в мастерскую.

— Спасибо.

Игорь тоже поднялся:

— И мне надо. Съёмка через полчаса. Удачи, режиссёр!

Они ушли. Остались Владимир, Катя, Лёха и Семён Семёныч. Старик неспешно доедал щи.

— Знаешь, Леманский, — сказал он задумчиво, — я тридцать лет в кино. Видел многое. И скажу тебе одно: самое главное — это не техника, не деньги, не даже талант. Главное — команда. Если команда верит в фильм, если работает душой — получится хорошее кино. Если нет — хоть миллион вложи, дрянь выйдет.

— Понял.

— Вот у тебя команда хорошая собралась. — Семён Семёныч кивнул на Катю и Лёху. — Молодые, энергичные, талантливые. Береги их. Уважай. Прислушивайся. Режиссёр — не царь. Режиссёр — дирижёр. Понимаешь разницу?

— Понимаю.

— Вот и хорошо. — Старик допил компот, встал. — Ладно, пошёл работать. А вы тут сидите, планируйте.

Он ушёл, прихрамывая — старая рана давала о себе знать.

Лёха проводил его взглядом:

— Хороший мужик. Строгий, но справедливый.

— И талантливый, — добавила Катя. — Его «Весенний вальс» в сорок втором году — я три раза смотрела, всё плакала.

— Не знал, что он такое снимал.

— Много чего снимал. Комедии, драмы. — Катя задумалась. — А знаешь, что он мне однажды сказал? Что кино должно лечить душу. Не развлекать только, а именно лечить. После войны, после горя — людям нужно что-то светлое, доброе.

— Вот поэтому я и хочу комедию снять, — сказал Владимир тихо. — Чтобы люди хоть немного отдохнули.

Катя посмотрела на него — тепло, с пониманием:

— Получится. Я верю.

Лёха хлопнул Владимира по плечу:

— Мы все верим, братан. Давай работай, мы поможем.

Владимир почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Не просто коллеги. Команда. Единомышленники.

В прошлой жизни он работал с людьми, которые делали всё ради денег. Здесь — ради кино. Ради зрителей. Ради чего-то большего.

— Спасибо, — сказал он просто.

— Да не за что, — Лёха отмахнулся. — Мы же одна семья, мосфильмовская.

Столовая постепенно пустела. Люди расходились по павильонам, мастерским, кабинетам. Обед закончился, рабочий день продолжался.

Владимир допил компот, встал:

— Пойду работать дальше.

— И мы, — Катя собрала подносы. — Удачи, Володя!

— Вам тоже.

Он вышел из столовой, поднялся в свой кабинет. За окном студия жила обычной жизнью — кто-то снимал, кто-то строил декорации, кто-то репетировал, звучала музыка.

Владимир сел за стол, достал свои записи. Работа продолжалась.

Но теперь он знал точно — он не один. За ним стоит команда. Люди, которые верят. Которые помогут.

Его новая мосфильмовская семья.

Владимир улыбнулся и взял карандаш.

Работа ждала.

Владимир вернулся в кабинет, сел за стол. За окном послеобеденная жизнь студии — негромкая, рабочая. Он взял чистый лист, написал сверху: **«Декорации и места съёмки»**.

Борис Петрович дал небольшой бюджет. Каждый рубль на счету. Плёнка дорогая, декорации дорогие. Надо думать, где сэкономить без ущерба качеству.

В прошлой жизни он снимал клипы с минимальными бюджетами — научился использовать натуру, естественный свет, настоящие локации вместо дорогих студийных декораций. Здесь то же самое.

Владимир начал перебирать сцены по порядку.

**СЦЕНА 1: Возвращение Пети в Москву**

Написал варианты:

*Вариант А: Построить декорацию улицы в павильоне*

Минусы: дорого, долго, всё равно будет видно, что декорация.

*Вариант Б: Снять на настоящей московской улице*

Плюсы: бесплатно (кроме разрешений), живая атмосфера, настоящие прохожие в кадре, естественный свет.

Минусы: нужно разрешение, зависимость от погоды, посторонние шумы.

Владимир подчеркнул вариант Б. Естественная натура всегда лучше декорации. Тем более — май, хорошая погода, можно поймать красивый свет.

Добавил заметку:

*Снимать рано утром или на закате — золотой час. Свет мягкий, тёплый. Москва будет выглядеть как с открытки.*

Вспомнил опыт клипмейкера — в золотой час даже унылая подворотня выглядит романтично. А здесь — послевоенная Москва, флаги, радостные лица. Будет красиво.

**СЦЕНА 2: Встреча с Катей — улица, лужа**

Та же логика — натура.

*Место съёмки: тихая московская улица, желательно с брусчаткой и деревьями.*

Владимир прикрыл глаза, представляя. Катя бежит по улице — солнце пробивается сквозь листву, пятна света и тени на брусчатке. Она спотыкается — письма летят, падают в лужу. Крупный план на руки, подбирающие письма. Отражение неба в луже.

Да, это будет красиво. И бесплатно.

Записал:

*Найти подходящую улицу. Критерии: тихая (мало посторонних), живописная (деревья, старые дома), с брусчаткой. Спросить у Михаила Сергеевича про разрешения.*

**СЦЕНА 3: Почтовое отделение**

Здесь сложнее. Интерьер.

*Вариант А: Декорация в павильоне*

Минусы: дорого, нужны плотники, маляры, время.

*Вариант Б: Снять в настоящем почтовом отделении*

Плюсы: бесплатно, настоящая атмосфера, реквизит уже есть (стойки, ящики для писем, штемпели).

Минусы: нужно разрешение, снимать придётся после работы или в выходной.

Владимир выбрал вариант Б. Записал:

*Договориться с почтовым отделением. Съёмка в воскресенье или вечером. Взамен — упомянуть в титрах? Или договориться через студию.*

**СЦЕНА 4: Трамвай**

*Настоящий трамвай. Договориться с трамвайным парком. Возможно, снять прямо во время рейса — будет живая атмосфера, настоящие пассажиры.*

Владимир представил: Петя сидит у окна, смотрит на проплывающую Москву. За стеклом — настоящие улицы, настоящие люди. Лицо Пети в отражении стекла, а за ним — город.

Кино-правда. Документальность. Живое.

Записал:

*Важно: снимать в будний день, утром. Трамвай полный, люди едут на работу. Подлинная атмосфера.*

**СЦЕНА 5: Парк — финал**

Самая важная сцена. Вальс, счастье, все танцуют.

* Место съёмки: парк Горького? Или Сокольники? Нужна большая площадка, эстрада для оркестра, деревья вокруг.*

Владимир задумался. Парк — это натура, бесплатно. Но нужен оркестр. Живой или записанный?

Записал вопрос:

*Уточнить у Лёхи — можно ли записать оркестр заранее и пускать фонограмму во время съёмки? Или нужен живой оркестр в кадре?*

Если живой — дороже, но красивее. Если записанный — проще, дешевле.

Подумал ещё. Может быть, найти любительский оркестр? В Москве полно духовых оркестров после войны — демобилизованные музыканты. Могут согласиться сняться за небольшие деньги или даже бесплатно, ради участия в кино.

Добавил:

*Поискать любительский духовой оркестр. Договориться. Может, даже улучшит сцену — не профессиональная выверенность, а живая энергия.*

Владимир откинулся на спинку стула, посмотрел на список локаций:

1. Московская улица — натура

2. Встреча у лужи — натура

3. Почтовое отделение — натура (договориться)

4. Трамвай — натура (договориться)

5. Парк — натура

Почти всё на натуре. Минимум декораций. Максимум настоящей жизни.

Это сэкономит деньги и сделает кино живым. Беспроигрышный вариант.

Он перевернул лист, написал: **«Костюмы»**.

Здесь проще. 1945 год — люди одеты просто. Никаких бальных платьев, никаких исторических костюмов.

**Петя:**

*- Гимнастёрка демобилизованного (у Веры Дмитриевны точно есть)*

*- Простые брюки серые или хаки *

*- Ремень*

*- Кепка*

*- Ботинки начищенные *

Всё стандартное. У костюмерной должно быть.

**Катя:**

*- Светлое летнее платье (простое, ситцевое, в цветочек?)*

*- Голубой платок (ключевая деталь!)*

*- Сумка почтальона через плечо*

*- Туфли простые *

Владимир подчеркнул "голубой платок". Это важно — цветовой акцент. В чёрно-белом кино голубой будет читаться как светлый и выделяться. Зритель запомнит.

Записал отдельно:

*Спросить у Веры Дмитриевны про платок. Может, есть подходящий. Если нет — купить или перекрасить.*

**Второстепенные персонажи:**

*Гармонист: старый пиджак, кепка, костыль*

*Кондукторша: форма кондуктора (должна быть у костюмерной)*

*Подружка Кати: простое платье*

*Массовка: повседневная одежда 1945 года*

Всё просто. Никаких сложностей.

Владимир посмотрел на записи. Костюмы — не проблема. Вера Дмитриевна справится.

Он взял ещё лист, начал набрасывать план съёмок по местам съёмки:

**ДЕНЬ 1: Московская улица**

*Сцены: возвращение Пети, встреча с Катей, Петя идёт по городу.*

*Время: утро (золотой час) + вечер (закат)*

*Актёры: Петя, Катя, массовка*

**ДЕНЬ 2: Трамвай**

*Сцены: Петя едет по городу, ищет Катю, разговор с кондукторшей*

*Время: утро (будний день, полный трамвай)*

*Актёры: Петя, кондукторша, пассажиры-массовка*

**ДЕНЬ 3: Почтовое отделение**

*Сцены: Петя приходит искать Катю, закрыто; Катя на работе (флешбэк?!)*

*Время: воскресенье или вечер*

*Актёры: Петя, может Катя и подружка*

**ДЕНЬ 4: Парк — репетиция**

*Отработка танца, движения камеры, оркестр*

**ДЕНЬ 5-6: Парк — съёмки финала**

*Сцены: Петя и гармонист, встреча Пети и Кати, вальс, общее счастье*

*Время: вечер (красивый свет)*

*Актёры: все, оркестр, массовка*

Владимир посмотрел на план. Шесть съёмочных дней. Плюс время на подготовку, репетиции, монтаж.

Вполне уложится в три месяца. Должен уложиться.

За окном солнце клонилось к вечеру. Студия готовилась к окончанию рабочего дня. Владимир собрал свои записи — аккуратно, в папку.

План готов. Места съёмки выбраны. Костюмы продуманы. Бюджет максимально сэкономлен без ущерба качеству.

Осталось получить сценарий от Громова, провести смотр участников и начать репетиции.

Владимир встал, потянулся. Хороший рабочий день.

Он посмотрел в окно — вниз, на студию. Люди расходились, павильоны темнели. Где-то гасили свет.

Его студия. Его фильм. Его команда.

Всё складывалось.

Владимир надел пиджак, запер кабинет, спустился вниз.

Завтра продолжит. А сегодня — домой. К матери, к ужину и тёплому вечеру на коммунальной кухне.

Он вышел на улицу, вдохнул вечерний воздух — прохладный, с запахом сирени из соседнего сквера.

Москва жила своей жизнью. Мирной. Спокойной.

И он был частью этой жизни.

Владимир улыбнулся и пошёл к трамвайной остановке.

Вот и второй день закончился хорошо.

Глава 6

Владимир шёл к трамвайной остановке через тот же сквер, где вчера встретил Алину. День перешёл в вечер, небо темнело — но не до черноты, а до глубокого синего, почти фиолетового.

И звёзды.

Владимир остановился, запрокинул голову. Небо было усыпано звёздами — так густо, как он не видел никогда. В его прошлой жизни, в Москве XXI века, звёзд почти не было — световое загрязнение, смог, яркость города. Здесь же, в 1945-м, небо было чистым.

Млечный путь тянулся серебристой рекой через всё небо. Созвездия — чёткие, яркие. Каждая звезда отдельно, как драгоценность.

— Красиво, правда?

Владимир обернулся. На той же скамейке, где вчера рисовала, сидела Алина. Без мольберта, без альбома. Просто сидела, смотрела на небо.

— Алина?

Она улыбнулась:

— Здравствуй, Владимир.

Он подошёл, сел рядом. Между ними — расстояние, но не отчуждённость. Просто пространство.

— Ты... ждала меня? — спросил он осторожно.

— Не знаю, — Алина пожала плечами. — Просто подумала, что ты вчера здесь проходил. И сегодня, может быть, тоже пройдёшь.

— Прошёл.

— Вот и хорошо.

Они помолчали, глядя на небо. Тишина была комфортная. Не нужно было заполнять её словами.

— Я никогда таких звёзд не видел, — сказал Владимир тихо.

— Правда? — Алина удивлённо посмотрела на него. — А ты вроде всю войну прошёл. Там небо должно быть чистое.

— На войне было не до звёзд.

— Понимаю. — Она снова подняла взгляд. — А я люблю смотреть. Особенно когда рисовать устану. Смотрю и думаю — вот они, звёзды. Горели миллионы лет назад. А свет только сейчас до нас дошёл. Мы смотрим в прошлое.

— Или в будущее, — тихо добавил Владимир.

Алина повернулась к нему, заинтересованно:

— Как это?

— Ну... — Он замялся, потом улыбнулся. — Может, где-то там, — он кивнул на звёзды, — кто-то смотрит на нашу Землю. И видит её такой, какой она была миллион лет назад. А мы для них — будущее.

Алина задумалась, потом рассмеялась — легко, звонко:

— Философ ты, оказывается!

— Не философ. Просто... думаю иногда.

Она откинулась на спинку скамейки, вздохнула:

— Мне нравится, как ты думаешь. Необычно.

Владимир посмотрел на звёзды. Что-то шевельнулось в памяти — не его, Вяземского, а Леманского. Обрывки слов, ритм, рифмы.

Стихи.

Он вспомнил — смутно, но отчётливо. Молодой Леманский, студент режиссёрского отделения, конец тридцатых. Писал стихи — плохие, наивные, но искренние. Для девушки, которая так и не ответила взаимностью. Потом была война, и стихи забылись.

Но сейчас они вернулись. Неожиданно. Будто сами всплыли из глубины памяти.

Владимир открыл рот — и слова пошли сами:

> *Я звёзды считал в тишине ночной,*

> *Когда засыпал усталый мир.*

> *И думал о том, что где-то одной*

> *Я нужен, как воздух и как эфир.*

Он замолчал, удивлённый собственным голосом. Алина повернулась к нему, глаза широко открыты:

— Это... это ты сейчас?

— Нет, — Владимир покачал головой. — Старое. Ещё до войны писал, когда на режиссёра учился.

— Продолжай, — попросила она тихо.

Владимир закрыл глаза. Слова шли сами, из памяти Леманского:

> *И каждая звёздочка в небе ночном*

> *Мне шепчет: "Не бойся, иди вперёд".*

> *И пусть этот путь мне пока не знаком,*

> *Но кто-то меня на нём точно найдёт.*

Тишина. Только ветер шелестел листвой.

> *Я верю в простое: в рассвет, в тишину,*

> *В улыбку случайную средь бела дня.*

> *Я больше не жду чудес наяву —*

> *Мне хватит того, что ты рядом.*

Он открыл глаза. Алина смотрела на него — не отрываясь, серьёзно.

— Это... красиво, — сказала она тихо. — Очень.

Владимир смутился:

— Наивно. Студенческая романтика.

— Но искренне. — Алина улыбнулась. — Знаешь, я много читала стихов. Разных. Маяковского, Есенина, Блока. Но твои... они простые. Как будто не для всех, а для одного человека.

— Так и было. Для одной девушки писал.

— И что, она?..

— Не оценила, — Владимир усмехнулся. — Вышла за военного.

— Дура, — просто сказала Алина.

Они посмотрели друг на друга — и одновременно рассмеялись.

Алина встала, отряхнула платье:

— Мне домой пора. Поздно уже.

— Мне тоже.

Они вышли из сквера вместе. Шли по пустынной вечерней улице — рядом, молча. Небо над ними сияло звёздами. Владимир смотрел вверх, время от времени спотыкаясь.

— Смотри под ноги, а не в небо, — засмеялась Алина. — Упадёшь ещё.

— Не могу. Слишком красиво.

— Тогда держись. — Она взяла его под руку — просто, естественно, будто так и должно быть.

Владимир почувствовал тепло её руки через рукав пиджака. Не сказал ничего. Просто шёл дальше.

Они миновали площадь, свернули на улицу. Фонари горели редко. Тишина — только их шаги по брусчатке да далёкий лай собаки.

— Ты завтра на студию? — спросила Алина.

— Да.

— А вечером свободен?

Владимир посмотрел на неё:

— Почему спрашиваешь?

— Хочу показать тебе одно место. Красивое. Думаю, тебе, как режиссёру, понравится.

— Покажешь.

— Тогда встретимся здесь же? В семь вечера?

— Хорошо.

Они дошли до перекрёстка. Алина остановилась:

— Мне направо. А тебе?

— Налево.

Она отпустила его руку, но не сразу — задержалась на секунду.

— Спасибо за стихи, Владимир.

— Спасибо, что слушала.

Алина улыбнулась — тепло, по-доброму:

— До завтра.

— До завтра.

Она пошла направо, он — налево. Владимир обернулся раз — она тоже оглянулась. Помахали друг другу.

Потом он пошёл дальше, один. Но не одиноко. На душе было тепло.

Небо над головой сияло звёздами. Стихи, которые он прочёл — стихи Леманского, молодого, наивного, влюблённого, — ещё звучали в голове.

*Мне хватит того, что ты рядом.*

Владимир улыбнулся в темноту. Леманский писал для одной девушки, которая не оценила.

Но Алина оценила.

Может, так и должно было быть.

Владимир зашагал быстрее. Дома ждала мать с ужином. А завтра — работа, студия, фильм.

И вечером — встреча с Алиной.

Жизнь была хорошей.

Очень хорошей. Если подумать...

Владимир открыл глаза в полной темноте. Тишина. За окном ещё ночь, только на востоке едва намечалась серая полоска рассвета.

Повернул голову к будильнику — без десяти шесть. Будильник заведён на семь.

Он лежал несколько секунд, слушая тишину. За стеной кто-то похрапывал. В коридоре скрипнула половица — кто-то вышел в уборную. Обычные звуки коммунальной квартиры.

Владимир сел на кровати, потянулся. Тело просило движения. На фронте привык к физическим нагрузкам — марш-броски, окопы, таскание техники и уход за ней. Здесь, в мирной жизни, этого не хватало.

Встал тихо, чтобы не скрипнуть кроватью. Подошёл к рукомойнику, плеснул в лицо холодной водой из кувшина. Резко, бодряще. Сонливость слетела моментально.

Открыл шкаф, порылся на нижней полке. Там лежали старые вещи Леманского — довоенные. Нашёл потёртые тренировочные брюки, простую майку, стоптанные кеды. Переоделся быстро, по-армейски.

Вышел в коридор — пусто, все спят. На кухне тихо, керосинка не горит. Владимир прошёл на цыпочках, взял со своей полки кружку, зачерпнул воды из ведра, выпил залпом. Холодная, с привкусом металла.

Спустился по скрипучей лестнице, вышел на улицу.

Утро встретило прохладой и тишиной. Небо посветлело — бледно-серое, предрассветное. Звёзды ещё горели, но уже слабо. Воздух свежий, чистый, пахло росой и сиренью.

Улица пустая. Ни души. Только кошка пробежала, скользнула в подворотню.

Владимир размялся — наклоны, приседания, махи руками. Мышцы послушно разогревались. Потом побежал — легко, неспешно, просто чтобы двигаться.

Брусчатка под ногами, топот кед — ритмичный, мерный. Дыхание ровное. Тело радовалось нагрузке.

Он бежал по пустынным улицам Москвы. Мимо деревянных домов с резными наличниками, мимо каменных четырёхэтажек, мимо магазинов с закрытыми ставнями. Город спал.

Но постепенно просыпался.

Вот зажёгся свет в окне булочной — пекарь начинает работу. Вот дворник вышел с метлой, начал подметать тротуар. Вот открылась парадная, вышел мужчина в рабочей робе — на завод, наверное.

— С добрым утром, товарищ! — крикнул дворник.

— С добрым! — отозвался Владимир на бегу.

Солнце поднималось. Рассвет окрашивал небо в розовый и золотой. Крыши домов загорелись, купола церквей засияли. Москва просыпалась красиво.

Владимир пробежал ещё квартал, свернул обратно. Пробежка заняла минут двадцать — достаточно, чтобы разогнать кровь и проснуться окончательно.

Вернулся домой — поднялся по лестнице, зашёл в квартиру. На кухне уже горела керосинка — кто-то из соседей проснулся раньше. Владимир прошёл мимо, зашёл в свою комнату, переоделся обратно. Вытерся влажным полотенцем, надел чистую рубашку.

Вернулся на кухню. Керосинка освободилась. Владимир поставил чайник, подождал, пока закипит. Заварил чай — крепкий, почти чёрный, в большом эмалированном чайнике.

Пока чай настаивался, начал готовить завтрак.

Хлеб — нарезал ровными ломтями. Масло — достал из холодного шкафа под окном, где соседи хранили скоропортящееся. Небольшой кусок, Владимир взял немного, намазал на два ломтя хлеба.

Яйца — три штуки, последние в их запасе. Владимир разбил их на сковородку, добавил щепотку соли. Поджарил — быстро, чтобы желтки остались мягкими. Сорвал стрелку лука с подоконника, нарезал её мелкими кольцами и украсил ими яичницу. (В то время практически у всех на подоконнике прорастал лук в баночках, а в коммунальной кухне он однозначно был.)

Разложил на две тарелки. Себе — яичница, хлеб с маслом, кружка чая. Матери — то же самое, только хлеба чуть больше.

Накрыл её тарелку другой, а сверху чистым полотенцем, чтобы не остыло.

Сам сел, начал есть. Яичница горячая, хлеб свежий — вчерашний, но в Москве сорок пятого и это роскошь. Чай обжигающий, крепкий.

Дверь на кухню скрипнула. Вошла Анна Фёдоровна в халате, волосы не убраны ещё, лицо сонное.

— Володенька? — она удивлённо посмотрела на стол. — Ты уже встал? И чай заварил?

— Доброе утро, мам. — Владимир кивнул на вторую тарелку. — Тебе приготовил. Садись.

Мать подошла, сняла полотенце с тарелкой, посмотрела на яичницу, на хлеб. Глаза заблестели.

— Володь... ты мне завтрак сделал?

— Ну да. Ты каждый день для меня готовишь. Я подумал — почему бы не ответить тем же.

Анна Фёдоровна села на лавку, всё ещё глядя на тарелку. Потом посмотрела на сына — долго, внимательно.

— Что-то ты изменился, сынок.

— В хорошую сторону, надеюсь.

— В хорошую. — Она взяла вилку, отрезала кусочек яичницы, попробовала. — Вкусно. Хорошо прожарил.

— Научился на фронте. Когда повара не было, сами готовили.

Они ели молча. За окном светало окончательно. Город просыпался — слышались голоса во дворе, хлопали двери подъездов, загудел где-то трамвай.

Анна Фёдоровна допила чай, отложила кружку:

— Володь, ты куда-то бегал утром?

— А ты слышала?

— Слышала, как вышел. Испугалась даже — думала, что-то случилось.

— Просто на пробежку. Привык к нагрузкам, без них неуютно стало.

Мать покачала головой, но улыбнулась:

— Странный ты. Другие с фронта вернулись — только бы отдыхать. А ты — бегаешь, работаешь, завтраки готовишь.

— Война закончилась, мам. Пора жить. Нормально жить.

— И это правильно. — Она встала, начала собирать тарелки. Владимир хотел помочь, но она остановила его. — Ты сегодня готовил. Я помою. Справедливо.

Владимир не стал спорить. Допил чай, встал.

— Мне скоро на студию.

— Иди, собирайся. — Мать обернулась от раковины, посмотрела на него тепло. — Спасибо тебе, сынок. За завтрак. За... всё.

Владимир подошёл, обнял её — коротко, крепко.

— Это тебе спасибо. За то, что ждала. За то, что веришь.

Она прижалась к нему на секунду, потом отстранилась, вытерла глаза краем фартука:

— Ну всё, иди. А то опоздаешь.

Владимир вышел из кухни, прошёл в свою комнату. Оделся аккуратно — та же рубашка, что мать гладила, серые брюки, пиджак. Посмотрел в зеркало — подтянутый, бодрый, готовый к работе.

Взял папку с набросками, ключ от кабинета.

На выходе мать окликнула его:

— Володь! Вечером не задерживайся. Я пирог испеку.

— Не задержусь. — Он улыбнулся. — Но вечером у меня... встреча.

— Встреча? — Мать насторожилась, но с хитрецой. — С той художницей?

— С ней.

— Ну вот и хорошо! — Она улыбнулась широко. — Значит, пирог на двоих испеку. Приводи.

— Рано ещё, мам...

— Ничего не рано. Приводи. Познакомимся.

Владимир покачал головой, но не смог сдержать улыбку:

— Посмотрим.

Он вышел на улицу. Утро было свежее, солнечное. Москва проснулась окончательно — трамваи позванивали, люди спешили на работу, дворники мели тротуары.

Владимир шёл к остановке, чувствуя лёгкость в теле после пробежки и тепло в душе от утреннего завтрака с матерью.

День третий начинался правильно.

С движения. С заботы. С благодарности.

Он улыбнулся утреннему солнцу и зашагал быстрее.

Впереди была работа. И вечером — встреча с Алиной.

Владимир пришёл на студию к девяти утра. В холле главного здания уже собралась толпа — человек тридцать, может больше. Мужчины, женщины, молодые и постарше. Кто-то в костюмах, кто-то в простой одежде. Все нервничали, переговаривались.

Михаил Сергеевич стоял у двери, держал в руках список:

— Товарищ Леманский! Вот, пришли желающие. Объявление вчера вывесили — на смотр участников в комедию. Народу набралось изрядно.

Владимир окинул взглядом толпу. Разные лица, разные типажи. Хорошо.

— Где будем проводить?

— Павильон три свободен. Семён Семёныч разрешил. Катя там уже, со стульями помогла.

— Отлично. Спасибо.

Владимир повёл всех в павильон. Внутри было прохладно, пахло краской и деревом. Катя расставила стулья полукругом, в центре — свободное пространство. Лёха возился с микрофоном — на всякий случай, вдруг кто-то петь будет.

— Доброе утро, товарищи! — Владимир встал перед толпой. — Спасибо, что пришли. Я Владимир Леманский, режиссёр. Снимаю короткометражную комедию про демобилизованного солдата и почтальонку. Нужны главные роли и несколько эпизодов. Также ищу людей для массовки — без слов, просто живые лица в кадре.

Люди слушали внимательно. Кто-то кивал, кто-то записывал в блокнот.

— Процесс простой. Я буду вызывать по одному. Вы назовёте имя, возраст, расскажете немного о себе. Потом я попрошу что-нибудь сделать — прочитать отрывок, сыграть эмоцию, просто пройтись. Не волнуйтесь, это не экзамен. Я просто хочу посмотреть, кто и как себя чувствует перед камерой.

Он кивнул Михаилу Сергеевичу:

— Начнём с претендентов на главные роли. Мужчины первыми.

Михаил Сергеевич заглянул в список:

— Сидоров Пётр Алексеевич!

Вышел мужчина лет тридцати — высокий, статный, в аккуратном костюме. Лицо правильное, актёрское. Улыбка профессиональная.

— Здравствуйте, товарищ режиссёр. Сидоров Пётр, актёр Малого театра.

Владимир кивнул:

— Расскажите о себе.

— Тридцать два года, актёрское образование, работаю в театре пять лет. Играл Ромео, князя Андрея, недавно Чацкого. — Он говорил уверенно, с хорошей дикцией.

— Хорошо. Теперь простое задание. Представьте: вы солдат, только что вернулись с войны. Видите родной город. Радость, облегчение. Покажите.

Сидоров кивнул, сделал шаг назад. Выпрямился, изобразил удивление, потом широко улыбнулся, развёл руки. Театрально. Красиво. Но...

Владимир слегка поморщился. Слишком наиграно. Слишком театрально. Это не Петя — простой шофёр. Это актёр, играющий роль.

— Спасибо, товарищ Сидоров. Я вам сообщу.

— Но я ещё могу...

— Спасибо. Следующий!

Сидоров обиженно отошёл. Владимир записал в блокнот: *«Сидоров — нет. Слишком театрален»*.

— Козлов Иван Степанович!

Вышел молодой парень лет двадцати пяти — невысокий, худой, в мятой рубашке. Лицо простое, испуганное.

— Здравствуйте... я Ваня. Козлов. Мне двадцать пять. Я... нигде не учился. Просто хочу попробовать.

— Отлично. Скажите, Иван, вы на войне были?

— Да. С сорок третьего. Пехота.

— Вернулись когда?

— Месяц назад.

Владимир кивнул. Настоящий фронтовик. Это хорошо.

— То же задание. Вы вернулись домой, видите родную улицу. Покажите, что чувствуете.

Козлов замялся, потом медленно улыбнулся — несмело, но искренне. Посмотрел вокруг, будто видел что-то своё. Глаза увлажнились.

— Дома, — прошептал он. — Наконец-то дома.

Тихо. Просто. Настоящее.

Владимир почувствовал мурашки. Вот оно. Не игра, а правда.

— Хорошо, Иван. Очень хорошо. Оставайтесь, пожалуйста.

— Правда? — Козлов не поверил.

— Правда.

Парень отошёл, сияя. Владимир записал: *«Козлов — возможно на Петю. Искренний, живой»*.

Прошло ещё пять человек. Один слишком старый, второй картавил, третий был хорош, но чересчур серьёзен для комедии.

— Громов Николай Фёдорович!

Вышел мужчина лет двадцати восьми — среднего роста, крепкий, с открытым лицом. Гимнастёрка демобилизованного, кепка в руках.

— Здравия желаю, товарищ режиссёр! Громов Николай. Двадцать восемь лет. Шофёр по профессии. С фронта вернулся в апреле.

Владимир выпрямился. Шофёр. Как Петя в сценарии.

— Расскажите, почему решили попробовать.

— Ну... — Громов смутился. — Жена уговорила. Говорит, что-то такое у меня есть. А я подумал — чем чёрт не шутит? Попробую. (Слово харизма тогда почти не употреблялась, особенно шоферами. )

— Хорошо. Вы умеете насвистывать?

— Насвистывать? — Громов удивился. — Ну... умею. А что?

— Насвистите что-нибудь. Любую мелодию.

Громов пожал плечами, негромко насвистел «Катюшу» — чисто, мелодично.

(Чтобы насвистеть мелодию большинство пальцы к губам не подносило. «приложил пальцы к губам»)

Владимир кивнул. Отлично. Петя насвистывает в сценарии.

— Теперь задание. Вы влюбились с первого взгляда. Только что встретили девушку, помогли ей, она убежала. Вы стоите, смотрите ей вслед. Покажите.

Громов задумался, потом медленно улыбнулся — широко, по-детски. Посмотрел в пустоту, будто следя за кем-то. Вздохнул. Покачал головой. Снова улыбнулся.

Просто. Органично. Живо.

— Спасибо, Николай. Очень хорошо. Оставайтесь.

Громов кивнул, отошёл. Владимир подчеркнул в блокноте: *«Громов — идеально на Петю. Шофёр, насвистывает, органичный»*.

Катя наклонилась к Владимиру, прошептала:

— Этот хорош. Лицо доброе, улыбка настоящая.

— Думаю также.

Прошли ещё несколько мужчин. Никто не подошёл. Владимир уже почти решил — Громов будет Петей.

Теперь женщины.

— Орлова Мария Ивановна!

Вышла девушка лет двадцати пяти — высокая, статная, красивая. Профессиональная актриса, видно сразу.

— Здравствуйте. Мария Орлова, актриса театра имени Вахтангова.

Владимир попросил её сыграть радость. Она сыграла — красиво, выразительно. Но опять театрально. Даа, не Катя…

— Спасибо. Я сообщу.

Следующая — слишком молодая, лет восемнадцати. Ещё одна — слишком серьёзная, никакой лёгкости.

— Смирнова Зинаида Петровна!

Владимир поднял голову.

Зина из коммуналки вышла вперёд — смущённая, в простом голубом платье, волосы убраны в косу. Лицо светлое, глаза живые.

— Здравствуйте, Владимир Игоревич, — она улыбнулась несмело. — Вы помните, обещали посмотреть...

— Помню, Зина. Рад, что пришла.

Она облегчённо выдохнула.

— Расскажи о себе.

— Мне двадцать три. Работаю на почте. Раньше в драмкружке в школе была. — Она говорила тихо, но искренне.

Владимир кивнул. Двадцать три. Почтальонка. Как Катя в сценарии.

— Спой что-нибудь, Зина. Тихонько, для себя.

Зина удивилась:

— Спеть?

— Да. Представь, ты идёшь по улице, разносишь почту. Поёшь для себя.

Зина закрыла глаза, тихонько запела — «Синий платочек», старую песню. Голос негромкий, чистый. Не профессиональный, но душевный.

Владимир слушал. Вот она. Катя. Простая девушка, которая поёт при работе.

— Спасибо, Зина. Отлично. Теперь представь — ты споткнулась, уронила письма. Незнакомый мужчина помогает. Ты смотришь на него и понимаешь — вот он. Покажи.

Зина изобразила — присела, будто собирает письма. Подняла голову, посмотрела вперёд — и глаза её расширились. Замерла. Покраснела. Прикрыла рот рукой, смущённо улыбнулась.

Настоящее. Живое. Не игра — реакция.

Катя за спиной Владимира прошептала:

— Она идеальна.

Владимир кивнул:

— Зина, оставайся. Ты, возможно, наша Катя.

Зина ахнула:

— Правда?!

— Правда. Пройди к Николаю Громову, постойте вместе.

Зина подошла к Громову. Они встали рядом. Владимир посмотрел — пара складывалась. Громов на голову выше, крепкий. Зина хрупкая, светлая. Контраст хороший.

— Николай, Зина, — окликнул их Владимир. — Встаньте ближе. Посмотрите друг на друга.

Они повернулись лицом друг к другу. Зина смущённо потупилась. Громов улыбнулся — по-доброму, открыто.

— Вот так и будете стоять в кадре, — сказал Владимир. — Видите? Уже похожи на влюблённых.

Лёха за спиной хмыкнул:

— Чувство есть. (слово химия в применении к чувствам тогда не применялось)

Владимир записал в блокнот: *«Громов + Зина — главная пара. Подходят»*.

Дальше прошли второстепенные роли. Для гармониста нашёлся старик-музыкант — настоящий, с гармонью и костылём. Для кондукторши — женщина средних лет, работавшая на трамвае. Для подружки Кати — весёлая девица, подруга Зины.

Массовку Владимир выбирал просто — по лицам. Нужны были живые, разные, настоящие. Не красавцы, а обычные люди. Те, кого зритель поверит.

Пожилая женщина с добрым лицом — годится.

Молодой парень с веснушками — годится.

Мужчина в рабочей робе — годится.

Девушка с ребёнком — годится.

Владимир отобрал человек пятнадцать на массовку. Остальных поблагодарил, отпустил.

Когда все разошлись, остались только выбранные. Владимир встал перед ними:

— Товарищи, поздравляю. Вы — команда фильма «Майский вальс». Первая читка сценария будет в понедельник. Репетиции начнём через неделю. Съёмки — через две. Есть вопросы?

Громов поднял руку:

— А... нам платить будут?

— Будут. Немного, но будут. Плюс упомяну в титрах.

— Достаточно, — Громов кивнул.

Зина подняла руку:

— А костюмы?

— Костюмерная подберёт. Не волнуйся.

Старик-гармонист хрипло спросил:

— А я со своей гармонью буду?

— Да, она у вас красивая.

Старик довольно кивнул.

Владимир обвёл всех взглядом:

— Мы будем снимать честное кино. Про простых людей, про любовь, про радость. Без фальши. Я не требую от вас актёрского мастерства. Прошу только одного — будьте собой. Живите в кадре. Понятно?

Все закивали.

— Тогда до понедельника. Михаил Сергеевич раздаст вам адреса, время. Свободны.

Люди стали расходиться. Зина подбежала к Владимиру:

— Спасибо! Спасибо огромное! Я постараюсь, честное слово!

— Знаю. Ты справишься.

Она убежала, счастливая. Громов подошёл, пожал руку:

— Спасибо за шанс, товарищ режиссёр. Не подведу.

— Верю.

Когда все ушли, Катя подошла к Владимиру:

— Ты молодец. Выбрал не красивых, а правильных.

— Красота не главное. Главное — чтобы зритель поверил.

Лёха хлопнул Владимира по плечу:

— Команда хорошая собралась. Думаю, кино получится.

Владимир посмотрел на пустой павильон. Актёры выбраны. Сценарий почти готов. Места съёмки продуманы.

Фильм начинал оживать.

Он улыбнулся:

— Получится. Обязательно получится.

Глава 7

Владимир поднялся в кабинет директора. Постучал.

— Войдите!

Борис Петрович сидел за столом, изучал какие-то сметы. Увидел Владимира, отложил бумаги:

— А, товарищ Леманский. Смотр провели?

— Да. Актёров выбрал.

— Быстро работаете. — Директор указал на стул. — Садитесь, расскажите.

Владимир сел, достал свои записи:

— Главная пара — Громов Николай и Смирнова Зинаида. Он шофёр, она почтальонка. Оба непрофессионалы, но органичные. На второстепенные роли взял настоящего гармониста, кондукторшу из трамвайного парка. Массовка — обычные люди, живые лица.

Борис Петрович слушал, кивал:

— Непрофессионалы... Рискованно.

— Но честно. Профессионалы играют. Эти — будут жить.

Директор задумчиво посмотрел на Владимира:

— Вы знаете, я тридцать лет наблюдаю за режиссёрами. Одни гонятся за звёздами, другие за техникой. А вы — за правдой. Это редкость.

— Просто хочу, чтобы зритель поверил.

— Правильно хотите. — Борис Петрович открыл ящик стола, достал початую бутылку армянского коньяка и два граненых стакана. — Будете?

Владимир замялся:

— Днём ещё работать...

— Понимаю. — Директор убрал коньяк, достал термос. — Тогда чай. Жена утром заварила, крепкий.

Он налил в оба стакана — чай тёмный, почти чёрный, пар поднимался. Протянул один стакан Владимиру.

— За ваш фильм.

— За фильм.

Они выпили. Чай обжигающий, терпкий, с травами какими-то.

Борис Петрович откинулся в кресле, прикрыл глаза:

— Знаете, товарищ Леманский, я иногда думаю — что такое кино? Материя, техника, химия на плёнке? Или что-то большее?

Владимир отпил ещё. Неожиданный вопрос.

— И к какому выводу пришли?

— К противоречивому. — Директор открыл глаза, посмотрел на Владимира. — С одной стороны, кино — это материализм в чистом виде. Камера, плёнка, свет, химические процессы. Всё измеримо, понятно, научно.

— Логично.

— Но... — Борис Петрович поднял палец, — когда зритель сидит в зале, смотрит на экран и плачет — это уже не материализм. Это что-то другое. Душа откликается. Дух.

Владимир задумался. В прошлой жизни он снимал клипы — чистую коммерцию, материализм. Но даже там бывали моменты, когда кадр получался так, что мурашки по коже. Когда техника превращалась во что-то большее.

— Может, одно не исключает другого? — сказал он медленно. — Материя — это инструмент. А дух — это то, что мы вкладываем.

Борис Петрович оживился:

— Вот! Именно! Молоток — это материя. Но что ты им делаешь — строишь храм или ломаешь — это уже дух. Выбор. Смысл.

— Камера то же самое. Можно снять пропаганду. А можно — правду. Инструмент один, а результат разный.

— Точно. — Директор налил ещё чаю. — Знаете, меня всегда смущала эта наша официальная линия — материализм, наука, никакой мистики. Правильно, конечно. Но...

Он помолчал, подбирая слова.

— Я на фронте был. В девятнадцатом году, гражданская. Видел, как люди умирают. И вот что странно — одни умирали спокойно, будто уходили куда-то. Другие — в страхе, цеплялись за жизнь. Химия в обоих случаях одинаковая — кровь, раны, смерть. А что-то было разное. Что-то... неизмеримое.

Владимир слушал молча. Вспомнил свою смерть — Альберта Вяземского на съёмочной площадке. Пули, боль, холод, темнота. А потом — пробуждение здесь. Материализм это не объяснит.

— Может, есть вещи, которые наука пока не измерила, — сказал он осторожно. — Не значит, что их нет. Просто инструменты не подходят.

— Разумно. — Борис Петрович кивнул. — Я так и думаю. Мы строим коммунизм, создаём материальную базу, это правильно. Людям нужен хлеб, крыша, работа. Но им нужно и другое — смысл, красота, надежда. Это не купишь, не построишь.

— Это можно дать только через искусство.

— Через искусство, через веру, через любовь. — Директор отпил чаю. — Вот вы снимаете комедию про любовь. Казалось бы — развлечение, материализм, отвлечение масс. Но если честно сделаете — дадите людям надежду. А надежда — это уже духовное.

Владимир посмотрел в окно. Внизу студия жила — люди строили, снимали, творили.

— Вы знаете, товарищ директор, я думаю, противоречия нет. Материя и дух — две стороны одного. Нельзя снять хорошее кино без техники. Но и техника без души — мёртвая.

— Золотые слова. — Борис Петрович поднял стакан. — За баланс. За то, чтобы наше кино было и технически грамотным, и душевно честным.

Они чокнулись стаканами — негромко, по-домашнему.

Помолчали. За окном пролетел голубь, сел на карниз.

— А как вы к вере относитесь? — неожиданно спросил Борис Петрович. — Лично. Не официально.

Владимир осторожно ответил:

— Не знаю. Не думал особо. На фронте — некогда было. Сейчас... сейчас больше верю в людей. В то, что человек может создавать хорошее.

— Это тоже вера. — Директор усмехнулся. — Вера в человека — может, самая важная. Бог там или нет — не знаю. Но что человек способен на великое — это точно. Видел сам.

— На войне?

— На войне. И после. Люди из руин поднимаются, строят, любят, рожают детей. Казалось бы — зачем? Материалистически бессмысленно. Но делают. Потому что в них что-то есть. Стержень. Дух, если хотите.

Владимир кивнул. Вспомнил мать, которая четыре года ждала. Зину, которая мечтает сниматься. Катю, Лёху, всю команду — они работают не ради денег. Ради чего-то большего.

— Может, смысл жизни — в создании, — сказал он задумчиво. — Не в потреблении, не в накоплении. А в том, чтобы оставить после себя что-то хорошее.

— Вот это уже философия. — Борис Петрович улыбнулся. — Но правильная. Я всю жизнь в кино. Денег особо не нажил. Квартира, семья, работа. Но фильмов снял штук двадцать. И знаете что? Когда умру, деньги в могилу не возьму. А фильмы останутся. Люди будут смотреть, может, плакать. Значит, я жил не зря.

— Значит, душа ваша в этих фильмах.

— Вот именно. — Директор допил чай, поставил стакан. — Поэтому я и говорю — кино это не просто материя. Это материализация духа. Мы берём свои мысли, чувства, вкладываем в плёнку, показываем людям. Они смотрят и что-то в них меняется. Магия, если хотите.

— Технологическая магия.

— Можно и так сказать. — Борис Петрович встал, подошёл к окну. — Вы молодой, товарищ Леманский. У вас вся жизнь впереди. Снимете много фильмов, надеюсь. Один совет дам, стариковский.

— Слушаю.

— Снимайте так, будто это ваш последний фильм. Вкладывайте всё — голову, сердце, душу. Не экономьте себя. Потому что никто не знает, сколько времени отпущено.

Владимир встал тоже. Эти слова отозвались. В прошлой жизни он экономил себя — снимал на автомате, ради денег. И что? Убили за дурацкий клип. А мог бы снять что-то настоящее.

— Спасибо, Борис Петрович. Запомню.

— Вот и хорошо. — Директор повернулся, протянул руку. — Ладно, философии хватит. У вас работа, у меня тоже. По практическим вопросам — обращайтесь к Михаилу Сергеевичу. Договоритесь с трамвайным парком, с почтой, с парком культуры. Я дам бумаги официальные.

— Спасибо.

— И ещё. Первую читку сценария я хочу послушать. В понедельник, говорите?

— Да.

— Приду. Посмотрю на вашу команду.

Владимир кивнул, пошёл к двери. На пороге обернулся:

— Борис Петрович, а вы в итоге для себя решили — материализм или дух?

Директор усмехнулся:

— А зачем выбирать? Я коммунист, материалист, атеист по убеждениям. Но когда внучка родилась — в церковь свечку поставил. Тихонько, чтоб никто не видел. — Он подмигнул. — Пусть и материя, и дух её хранят. Надёжнее.

Владимир рассмеялся:

— Мудро.

— Это называется не мудро, а по-русски. Мы всегда так — и нашим, и вашим. Работаем руками, а думаем сердцем.

Владимир вышел из кабинета, прикрыл дверь. В коридоре остановился, прислонился к стене.

Разговор был странный, но нужный. Материя и дух. Техника и душа. Кино как материализация чего-то большего.

Он посмотрел на свои руки — материальные, осязаемые. В одной жизни они снимали коммерческие клипы. В этой — будут снимать честное кино.

Те же руки. Другой выбор. Другой дух.

Владимир выпрямился, пошёл по коридору.

Работа ждала. Материальная, конкретная, но наполненная смыслом.

Владимир спускался по лестнице, когда навстречу ему поднимался Громов — взъерошенный, без пиджака, в расстёгнутой рубашке. В руках папка, набитая листами.

— А, Леманский! — он схватил Владимира за локоть. — Вовремя! Искал тебя.

— Алексей Николаевич, вы же сказали в пятницу...

— К чёрту пятницу! — Громов замахал рукой. — Не мог спать. Сидел два дня, писал. Готово. Пошли, покажу.

Он потащил Владимира вверх по лестнице, в свой кабинет. Распахнул дверь, втолкнул внутрь, захлопнул за собой.

Кабинет был ещё больше завален бумагами, чем в прошлый раз. На столе — печатная машинка, вокруг неё — исписанные листы, окурки в пепельнице, стакан с остатками чая.

Громов с прихлопом положил папку на стол: (свой труд не швыряют и не бросают…))

— Вот. Полный сценарий. Тридцать две страницы. Диалоги, ремарки, всё.

Владимир взял папку, открыл первый лист. Заголовок:

**«МАЙСКИЙ ВАЛЬС»**

**Сценарий короткометражного фильма**

**По мотивам разработки В.И. Леманского**

**Автор диалогов: А.Н. Громов**

— Читай! — Громов закурил, нервно затягиваясь. — Ну, читай же!

Владимир начал читать. Первая сцена — возвращение Пети в Москву.

> *ЭКР. МОСКОВСКАЯ УЛИЦА. УТРО.*

>

> *Грузовик медленно едет по улице. На борту — демобилизованные солдаты. ПЁТР сидит у края, смотрит на город. Лицо спокойное, но глаза блестят.*

>

> *ПЁТР (тихо, сам себе):*

> *Москва... Дома.*

>

> *Он насвистывает мелодию — негромко, радостно.*

Владимир поднял глаза на Громова:

— Вы добавили, что он насвистывает.

— Ты же говорил, что он насвистывает! — Громов нетерпеливо стряхнул пепел. — Это его черта. Надо показать сразу.

— Правильно. Читаю дальше.

Сцена встречи. Катя бежит, роняет письма.

> *КАТЯ (запыхавшись):*

> *Ой! Ой, письма!*

>

> *Она приседает, начинает собирать. ПЁТР останавливается, помогает. Их руки касаются над мокрой открыткой.*

>

> *ПЁТР:*

> *Разрешите помочь.*

>

> *КАТЯ (поднимает голову, смотрит на него):*

> *Спасибо, я... сама...*

>

> *Они смотрят друг на друга. Тишина. Только капли с листвы.*

>

> *КАТЯ (тихо):*

> *Вы... очень добрый.*

>

> *ПЁТР (улыбается):*

> *Просто... вы уронили.*

Владимир остановился:

— «Вы очень добрый»?

— Что не так? — Громов напрягся.

— Нет, всё так. Просто... идеально. Простые слова, но искренние.

Громов расслабился, довольно кивнул:

— Читай дальше.

Владимир листал страницы. Диалоги были короткие, живые. Ни одного лишнего слова. Громов прописал даже массовку — бабушка у булочной, мальчишки во дворе. Каждому по реплике, но точной.

Остановился на сцене с гармонистом в парке.

> *ГАРМОНИСТ (играет, потом останавливается):*

> *Слушай, солдат. Ты чего кручинишься?*

>

> *ПЁТР:*

> *Да так... Девушку встретил. Красивую. А теперь не найду.*

>

> *ГАРМОНИСТ (усмехается):*

> *Москва большая, но любовь — больше. Найдёшь.*

>

> *ПЁТР:*

> *Откуда знаете?*

>

> *ГАРМОНИСТ:*

> *Да потому что ты не успокоился. Беспокойные всегда находят.*

Владимир поднял глаза:

— «Москва большая, но любовь — больше». Алексей Николаевич, это... поэзия.

— Не поэзия, а правда, — буркнул Громов, но было видно, что доволен. — Старик на войне был, в жизни много повидал. Должен говорить мудро, но просто.

— Говорит именно так.

Владимир читал дальше. Финальная сцена — встреча в парке.

> *ПЁТР и КАТЯ стоят друг напротив друга. Молчат. Оркестр начинает играть вальс.*

>

> *ПЁТР (протягивает руку):*

> *Станцуете?*

>

> *КАТЯ (тихо):*

> *Я не очень умею...*

>

> *ПЁТР:*

> *И я не умею. Научимся вместе.*

>

> *Она кладёт руку в его руку. Они начинают танцевать.*

Владимир дочитал до конца, закрыл папку. Помолчал.

— Ну? — Громов затушил окурок, сразу закурил новую. — Что скажешь?

— Скажу, что это лучший сценарий, который я читал.

Громов фыркнул:

— Не льсти.

— Это так, честно. — Владимир положил руку на папку. — Вы взяли мой скелет и дали ему душу. Диалоги живые, персонажи говорят как люди, не как актёры. И при этом — поэзия. Простая, но настоящая.

Громов смутился — неожиданно, по-человечески:

— Ну... материал был хороший. Структура твоя крепкая. Мне только диалоги добавить.

— Только? — Владимир засмеялся. — Диалоги — это половина кино!

— Не половина, треть, — поправил Громов. — Есть ещё картинка и музыка. Но да, важная треть.

Треть, которая придаёт смыл и создаёт стержень картины.

Он прошёлся по кабинету, остановился у окна:

— Знаешь, Леманский, я тридцать лет сценарии пишу. Разные. Драмы, комедии, исторические. Но вот эту комедию... — Он помолчал. — Я писал с удовольствием. Твой Петя, твоя Катя — они живые. Не выдуманные, а настоящие. Я их видел, понимаешь? Видел, как они встречаются, теряются, находят друг друга.

Владимир встал, подошёл к окну тоже:

— Я тоже их вижу. С первого дня, как придумал.

— Вот это правильно. — Громов затянулся. — Хороший режиссёр всегда видит фильм до того, как снял. А вот некоторые снимают наугад, надеются, что в монтаже соберётся.

— Вы много с режиссёрами работали?

— Много. Были гении, были бездари. Гении видят картину целиком. Знают, что хотят. А бездари мечутся, меняют планы, в итоге каша получается.

— А я какой?

Громов посмотрел на него оценивающе:

— Пока не знаю. Но структура у тебя в голове есть, это видно. И характеры понимаешь. Значит, шансы неплохие.

Он вернулся к столу, достал из ящика ещё одну папку — потоньше:

— Вот здесь я варианты диалогов сделал. На некоторые реплики их по два-три. Во время съёмок выберешь, какой лучше звучит.

Владимир открыл. Действительно — к каждой ключевой сцене несколько вариантов диалога.

Сцена встречи, вариант 1: *«Вы очень добрый»*.

Вариант 2: *«Спасибо вам»*.

Вариант 3: *«Вы... мне помогли»*.

— Чтобы на площадке была свобода, — пояснил Громов. — Актёры живые люди, могут что-то своё добавить. Пусть выбирают вариант, который им больше подходит.

Владимир кивнул:

— Правильно. Я и сам так думал — не зажимать актёров текстом.

— Вот и умница. — Громов сел за стол, устало потёр лицо. — Два дня не спал, писал. Но оно того стоило.

— Почему не спали? Могли же растянуть до пятницы.

Громов усмехнулся:

— Потому что зацепило. Твоя история простая, но честная. Про любовь без пафоса, про людей без героизма. Мне захотелось написать так, чтобы зритель поверил. Чтобы вышел из кинотеатра и подумал: «А у меня тоже так было» или «А у меня так будет».

Владимир почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Громов — опытный, циничный профессионал — загорелся его идеей. Вложился. Написал не для галочки, а от души.

— Спасибо, Алексей Николаевич. Правда, спасибо.

— Да брось ты это «Алексей Николаевич». — Громов махнул рукой. — Зови Лёша. Или Громов. Мы же вместе работаем.

— Хорошо... Лёша.

— Вот и отлично. — Громов встал, протянул руку. — Теперь твоя очередь. Я слова дал. Ты картинку давай. Сними так, чтобы моя писанина ожила.

Владимир пожал руку — крепко:

— Сниму. Обещаю.

— Вот и посмотрим. — Громов усмехнулся. — В понедельник на читку приду. Послушаю, как актёры текст произнесут. Если что не так — подправим.

— Приходите. Будем рады.

Владимир вышел из кабинета с двумя папками в руках — основной сценарий и варианты. Шёл по коридору, и сердце билось сильнее обычного.

Сценарий готов. Настоящий, живой, с душой.

Громов вложился. Загорелся.

И Владимир тоже загорелся — с новой силой. Хотелось бежать в павильон, собирать команду, начинать репетиции прямо сейчас.

Он остановился посреди коридора, открыл сценарий на случайной странице. Прочитал диалог Пети и Кати:

> *ПЁТР:*

> *Вы поёте, когда работаете?*

>

> *КАТЯ:*

> *Откуда знаете?*

>

> *ПЁТР:*

> *Слышал. Вчера. Когда вы письма разносили.*

>

> *КАТЯ (смущённо):*

> *Я не знала, что кто-то слушает...*

>

> *ПЁТР:*

> *У вас красивый голос. Как... как весна звучит.*

Владимир улыбнулся. «Как весна звучит». Громов писал от сердца.

Он закрыл папку, прижал к груди.

Его фильм оживал. Из наброска превращался в настоящую историю. С характерами, осмысленными и образными диалогами, душой.

Владимир зашагал быстрее — в свой кабинет. Надо готовиться к читке. Надо печатать копии сценария для актёров. Надо...

Он остановился у двери своего кабинета, посмотрел на папки в руках.

Впервые за всю прошлую жизнь он чувствовал — он не один. Есть команда. Громов пишет диалоги. Катя будет монтировать. Лёха — звук. Актёры сыграют.

Все вместе. Все ради одного — хорошего, честного кино.

Владимир открыл дверь кабинета, вошёл, сел за стол.

Работа продолжалась.

И теперь он горел. По-настоящему.

Владимир вышел со студии в половине седьмого. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в персиковые и розовые оттенки. Он шёл к скверу быстро, но не бегом — не хотел показаться слишком нетерпеливым.

Алина сидела на той же скамейке. В руках книжка, на коленях — небольшой альбом. Увидела Владимира, помахала.

— Пришёл вовремя.

— Обещал же.

Она встала, убрала книжку в сумку. Сегодня на ней было простое жёлтое платье, волосы распущены. На носу и пальцах — нет угольных пятнышек.

— Отмылась, — заметил Владимир.

Алина засмеялась:

— Специально старалась. Чтобы не выглядеть как трубочист.

Они пошли по аллее сквера — неспешно, рядом.

— Так куда ты хотела меня вести? — спросил Владимир.

— Увидишь. Недалеко. Минут двадцать ходьбы.

— Интрига?

— Сюрприз.

Они вышли из сквера, свернули на узкую улочку. Старые дома с деревянными воротами, палисадники с сиренью, тишина.

— Как день прошёл? — спросила Алина.

— Хорошо. Актёров выбрал на смотре. Сценарий получил — отличный, живой. С директором чай пил, про материализм и дух беседовали.

Алина удивлённо посмотрела на него:

— Про материализм? С директором?

— Ага. Он философ оказался. Говорит, кино — это материализация духа.

— Красиво сказано. — Алина задумалась. — А по-моему, живопись тоже. Берёшь краски — материю. А создаёшь что-то... неосязаемое. Настроение, чувство.

— Получается, мы с тобой одним занимаемся. Только ты кистью, а я камерой.

— Наверное, да.

Они шли дальше. Миновали булочную, где гасили свет. Прошли мимо небольшой церкви — заколоченной, с облупившимися куполами.

— Жаль, что закрыта, — тихо сказала Алина.

— Веришь?

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Бабушка верила. Меня в детстве крестила тайком. Но я об этом почти не помню.

— Я тоже крещён, наверное. — Владимир вспоминал память Леманского. — Мать говорила что-то такое.

— Сейчас это не принято. Но многие втайне верят. Просто молчат.

Они помолчали. Тема скользкая. Лучше не углубляться.

— А у тебя как день прошёл? — спросил Владимир.

— Обычно. Рисовала в мастерской. Натюрморт с грушами и кувшином. Он скучный, но нужен для зачёта.

— Груши хотя бы съесть можно после?

Алина рассмеялась:

— Можно. Но они уже три дня лежат, подвяли. Не очень аппетитные.

— Печально. Страдать ради искусства и даже грушу нормальную не получить.

— Такова жизнь художника.

Они свернули ещё раз, вышли к небольшому мосту над рекой. Москва-река текла внизу — неширокая, спокойная. Солнце садилось прямо над водой, окрашивая её в золото.

— Вот, — сказала Алина тихо. — Я сюда часто прихожу. Красиво же?

Владимир остановился, посмотрел. Река, мост, старые ивы по берегам. Закатный свет превращал всё в живопись.

— Красиво, — согласился он.

Они прошли на середину моста, прислонились к перилам. Внизу вода отражала небо — розовое, золотое, с облаками.

— Я здесь рисую иногда, — сказала Алина. — Пытаюсь поймать этот свет. Но никогда не получается так, как вижу.

— Почему?

— Не знаю. Может, потому что свет живой. Меняется каждую секунду. А краски статичные.

Владимир кивнул. Та же проблема в кино — свет на плёнке не передаёт того, что видишь глазами.

— А ты можешь поймать? — спросила Алина. — Камерой?

— Попробую. Хочу финальную сцену снимать на закате. В парке. Чтобы свет был такой же — тёплый, золотой.

— Это будет красиво.

Они помолчали. Вода журчала внизу. Где-то каркнула ворона, перелетела с дерева на дерево.

— А знаешь, что мне нравится в закатах? — сказала Алина. — Что они всегда разные. Ни один не повторяется.

— Как люди.

— Как люди, — согласилась она. — Вот вчера закат был красный, почти багровый. А сегодня — персиковый. Завтра будет какой-то третий.

— И ты каждый рисуешь?

— Не каждый. Но стараюсь запомнить.

Владимир посмотрел на неё. Профиль на фоне заката — нос с маленькой горбинкой, губы сжаты в задумчивой улыбке, волосы развеваются на ветру.

— Ты бы хорошо в кадре смотрелась, — сказал он.

Алина обернулась, удивлённо:

— Я? Почему?

— Лицо интересное. Живое. Не красавица, но...

— Спасибо, конечно, — она засмеялась. — «Не красавица» — это комплимент такой?

— Ну... — Владимир смутился. — Я не то хотел сказать. Просто красивые лица бывают скучные. А интересные — они запоминаются.

— Дипломатично вывернулся.

— Честно сказал.

Алина улыбнулась, снова посмотрела на воду:

— Ладно, поверю, но сниматься не буду. Я как можно подальше от камеры лучше себя чувствую. То есть за мольбертом.

— Понимаю. Я тоже.

Солнце коснулось горизонта. Свет стал ещё мягче, ещё теплее. Тени удлинились.

— Скоро стемнеет, — заметила Алина. — Пойдём обратно?

— Пойдём.

Они отошли от перил, пошли по мосту обратно. Шли медленно, никуда не торопясь.

— А ты часто так гуляешь? — спросил Владимир. — Одна, по вечерам?

— Не очень. Но иногда нужно. Устаёшь от людей, от мастерской. Хочется тишины.

— Я тебе не мешаю тогда?

— Нет, — она посмотрела на него. — С тобой тишина другая. Не пустая. Наполненная.

Владимир не знал, что ответить. Просто кивнул.

Они шли по улочкам, возвращаясь к скверу. Город темнел, зажигались редкие фонари. Окна домов светились тёплым жёлтым светом.

— А твоя мама знает, что ты с кем-то гуляешь? — спросила Алина.

— Знает. Даже сказала, чтобы привёл тебя на ужин.

— Серьёзно? — Алина остановилась.

— Серьёзно. Но я сказал, что рано ещё.

— Почему рано?

Владимир замялся:

— Ну... мы же всего третий раз встречаемся. Тебе не странно будет?

Алина задумалась, потом рассмеялась:

— Знаешь, а мне всё равно. Я люблю знакомиться с интересными людьми. И если твоя мама такая же, как ты — наверное, мне понравится.

— Она совсем не такая, как я.

— Тем интереснее.

Они дошли до сквера. Остановились у той самой скамейки, где встретились в первый раз.

— Спасибо, что показала мост, — сказал Владимир.

— Не за что. Приходи ещё, если хочешь. Я почти каждый вечер там бываю.

— Приду.

Они стояли, не зная, как прощаться. Пожать руку? Обняться? Просто кивнуть?

Алина решила за обоих — протянула руку:

— До встречи, Владимир.

Владимир пожал её руку — тёплую, маленькую:

— До встречи, Алина.

Она улыбнулась, развернулась и пошла своей дорогой. Владимир смотрел ей вслед — жёлтое платье мелькало между деревьями, потом скрылось за поворотом.

Он постоял ещё немного, потом пошёл домой.

На душе было легко. Разговор был ни о чём особенном — про груши, закаты, тишину. Но приятно. Просто. Тепло.

Владимир шёл по вечерней Москве, вспоминая Алину у моста, на фоне заката. Её профиль, волосы на ветру, задумчивая улыбка.

Интересное лицо. Живое.

Он улыбнулся в темноту и зашагал быстрее.

Дома ждала мать. А завтра — новый рабочий день.

Но и сегодняшний вечер был хорошим.

Очень хорошим. И он был по-своему счастлив.

Глава 8

Владимир пришёл на студию к восьми утра. Сел за стол, разложил бумаги — сценарий, список мест съёмки, предварительная смета от Михаила Сергеевича.

Взял карандаш, начал считать.

**Бюджет — 15 000 рублей.**

Распределение:

- Плёнка и проявка — 5 000 руб.

- Зарплаты актёрам — 3 000 руб.

- Костюмы и реквизит — 1 500 руб.

- Транспорт — 1 000 руб.

- Разрешения на съёмки — 500 руб.

- Питание команды — 1 000 руб.

- Непредвиденные расходы — 1 000 руб.

- Оркестр — ???

Владимир уставился на последнюю строчку. Оркестр. Живой оркестр для финальной сцены.

Он прикинул — профессиональный оркестр на день стоит минимум 3 000 рублей. У него таких денег нет. Можно записать музыку заранее, пускать фонограмму. Дешевле.

Но...

Владимир представил финал. Петя и Катя танцуют. Вокруг — люди. И живая музыка. Настоящая. Оркестр играет, звук льётся, атмосфера.

Фонограмма этого не даст. Актёры будут танцевать под пустоту. Энергия уйдёт.

Нет. Нужен живой оркестр.

Владимир зачеркнул "непредвиденные расходы" — 1 000 рублей. Добавил к оркестру. Всё равно мало.

Где ещё сэкономить?

Посмотрел на костюмы. 1 500 рублей.

Можно договориться с Верой Дмитриевной — использовать то, что есть на студии. Большинство костюмов простые, 1945 год. Должно хватить того, что в запасах. Сэкономить можно рублей 500.

Записал: *«Костюмы — 1 000 руб. (договориться с Верой Дмитриевной об использовании запасов)»*.

Питание. 1 000 рублей.

Можно попросить команду приносить еду с собой? Нет, неправильно. Люди работают, надо кормить. Но можно сократить — не ресторан же, а простая еда. Щи, каша, хлеб. Рублей на 700 уложиться.

Записал: *«Питание — 700 руб. (простая еда, готовить самим)»*.

Транспорт. 1 000 рублей.

Большинство мест съёмки в Москве, можно на трамвае добираться. Грузовик нужен только для техники. Один день аренды вместо трёх. Экономия — 400 рублей.

Записал: *«Транспорт — 600 руб. (минимизировать аренду)»*.

Итого высвободилось: 500 + 300 + 400 + 1 000 = 2 200 рублей.

На оркестр. Всё равно мало для профессионалов.

Владимир откинулся на спинку стула, потёр переносицу. Думай. Как найти оркестр за 2 000 рублей?

Вспомнил слова Бориса Петровича: *«Ищите любительский оркестр. Демобилизованные музыканты»*.

Точно. Не профессиональный оркестр из филармонии, а любительский. Фронтовики, которые играют для души.

Владимир встал, взял папку, вышел из кабинета. Спустился в канцелярию.

— Скажите, а где можно найти информацию о духовых оркестрах в Москве? Любительских.

Женщина за конторкой подумала:

— В Доме культуры железнодорожников есть. На Комсомольской площади. И в парке Горького по выходным играют.

— Спасибо.

Владимир вышел из здания, сел на трамвай. Поехал на Комсомольскую.

***

Дом культуры железнодорожников — большое здание с колоннами. Владимир зашёл, спросил у гардеробщика:

— Где тут оркестр репетирует?

— Второй этаж, зал направо.

Поднялся. Из зала доносилась музыка — медные духовые, ритмичная мелодия. Владимир заглянул.

В зале человек двадцать — мужчины от тридцати до шестидесяти, в простой одежде. Трубы, тромбоны, туба, барабаны. Дирижёр — худой мужчина с усами — махал палочкой.

Музыка закончилась. Дирижёр крикнул:

— Перерыв! Десять минут!

Владимир вошёл, подошёл к дирижёру:

— Здравствуйте. Леманский, режиссёр с Мосфильма. Можно пару слов?

Дирижёр удивлённо повернулся:

— С Мосфильма? По какому вопросу?

— Снимаю комедию. Нужен оркестр для финальной сцены. Один съёмочный день. Заплачу, сколько смогу.

Дирижёр задумался:

— А сколько платите?

— Две тысячи рублей. Плюс упоминание в титрах.

Дирижёр покачал головой:

— Мало. У нас двадцать человек. На всех по сто рублей выходит. Не окупается.

— Но это кино! Вы на экране будете!

— Кино — это хорошо. Но музыканты есть хотят. Извините.

Владимир вышел, расстроенный. Слишком мало денег.

***

Поехал в парк Горького. Нашёл эстраду, где по выходным выступают оркестры. Там заведующий сказал:

— За три тысячи можем. Меньше — нет.

— У меня две.

— Тогда нет.

***

Третья попытка — Дом офицеров. Военный духовой оркестр, демобилизованные. Владимир объяснил ситуацию командиру оркестра — подполковнику лет пятидесяти с орденами на груди.

— Товарищ режиссёр, мы бы рады, — сказал подполковник. — Но у нас график плотный. Концерты, мероприятия. Один день выделить сложно.

— А если в будний день? Утром?

— Утром репетиции.

— А вечером?

Подполковник задумался:

— Вечером... Может быть. Какого числа?

Владимир прикинул график съёмок:

— Через три недели. Суббота, вечер.

— Суббота... — Подполковник полистал журнал. — Суббота свободна. Но денег мы не возьмём.

Владимир не поверил своим ушам:

— Как не возьмёте?

— Мы военные. Бюджетники. Нам зарплату платят. А в кино — для опыта, для культуры. Условие одно — накормите после съёмок. И в титрах укажите: «Духовой оркестр Дома офицеров».

Владимир почувствовал, как на душе полегчало:

— Накормим! Обязательно! И в титрах будете!

— Тогда договорились. — Подполковник протянул руку. — Какая музыка нужна?

— Вальс. Классический, красивый. Может, «Амурские волны» или что-то подобное.

— Можем. Дайте ноты за неделю, отрепетируем.

— Дам. Спасибо огромное!

Владимир вышел из Дома офицеров, остановился на крыльце. Глубокий вдох.

Получилось. Оркестр есть. Живой. Бесплатно. Только накормить.

Он достал блокнот, быстро пересчитал бюджет.

Оркестр — 0 рублей (питание учтено).

Высвобождается 2 200 рублей.

Куда направить?

Владимир подумал. Плёнка. Можно взять чуть больше, чтобы был запас на дополнительные дубли. Или улучшить костюмы — Зине нужно красивое платье для финала.

Или...

Он вспомнил разговор с Иваном Кузьмичом. Декорации для почтового отделения. Если снимать в настоящем — хорошо, но ограниченно. Если построить небольшую декорацию — можно снять под любым углом, с любым светом.

Записал:

*«Дополнительный бюджет (2 200 руб.):*

*- Плёнка (запас) — 500 руб.*

*- Костюм для Зины (финал) — 300 руб.*

*- Декорация почты (частичная) — 1 000 руб.*

*- Резерв — 400 руб.»*

Всё сходилось.

***

Владимир вернулся на студию к обеду. Поднялся в кабинет Бориса Петровича, постучал.

— Войдите!

— Товарищ директор, я пересчитал бюджет. Оптимизировал расходы. И нашёл оркестр.

Борис Петрович поднял брови:

— За сколько?

— Бесплатно. Военный духовой оркестр. Согласились ради опыта.

Директор рассмеялся:

— Ловкач вы, товарищ Леманский! Как договорились?

— Обещал накормить и в титры включить.

— Правильно. Люди за уважение работают, не только за деньги. — Борис Петрович взял поданную смету, пробежал глазами. — Костюмы сократили, питание упростили, транспорт минимизировали... Грамотно. Высвободившиеся деньги на плёнку и декорации. Одобряю.

Он поставил подпись на смете, вернул Владимиру:

— Работайте. Только помните — экономия это хорошо, но не в ущерб качеству.

— Не в ущерб. Наоборот, живой оркестр лучше фонограммы.

— Вот и отлично.

***

Владимир вышел из кабинета с утверждённой сметой. Спустился в свой кабинет, сел за стол.

День прошёл в беготне — трамваи, переговоры, отказы, поиски. Устал. Но результат есть.

Оркестр найден. Бюджет оптимизирован. Всё сходится.

Владимир посмотрел на список дел:

☑ Актёры — выбраны

☑ Сценарий — готов

☑ Бюджет — утверждён

☑ Оркестр — договорились

Осталось:

☐ Первая читка (понедельник)

☐ Репетиции

☐ Разрешения на локации

☐ Костюмы (Вера Дмитриевна)

☐ Декорации (Иван Кузьмич)

Много работы. Но продвигается.

Владимир откинулся на спинку стула, потянулся. За окном вечерело. Рабочий день закончился.

Он собрал бумаги, запер кабинет, спустился вниз.

У выхода столкнулся с Катей.

— Володя! Как дела?

— Нормально. Оркестр нашёл. Бюджет утвердили.

— Ух ты! Поздравляю! — Она просияла. — Значит, всё идёт по плану?

— Пока да.

— Тогда до понедельника. На читке увидимся!

— До понедельника.

Владимир вышел на улицу. Вечер был тихий, тёплый. Он шёл к трамвайной остановке, чувствуя приятную усталость.

День был продуктивный. Беготня, переговоры, расчёты — всё ради фильма. Ради того, чтобы снять по-настоящему, красиво, не жалея сил.

И главное — не отказался от идеи. Нашёл способ. Упёрся, договорился.

Потому что знал — живой оркестр в финале сделает сцену магической. Актёры будут танцевать под настоящую музыку, чувствовать её. Зрители это увидят.

Владимир сел в трамвай, посмотрел в окно на проплывающую Москву.

Ещё две недели подготовки. Потом — съёмки его первого настоящего фильма.

Он улыбнулся и закрыл глаза, всё складывалось.

Владимир поднялся в квартиру, тихо прошёл в свою комнату. Быстро переоделся — чистая рубашка, брюки без пыли, начищенные ботинки. Плеснул в лицо холодной водой, провёл рукой по волосам.

Посмотрел в зеркало. Усталость в глазах, но не та, что убивает. Та, что приходит после хорошего дня.

На кухне мать мыла посуду.

— Мам, я ненадолго выйду.

Она обернулась, улыбнулась понимающе:

— К той девушке?

— К ней.

— Иди, иди. Только не задерживайся сильно. Завтра рано вставать.

— Не задержусь.

Владимир вышел на улицу. Вечер перетекал в ночь — небо тёмно-синее, почти чёрное, но ещё с полоской фиолетового на западе. Первые звёзды проступали одна за другой.

Он шёл к мосту быстро, но не бежал. Сердце билось чаще обычного.

Москва ночная была тихой. Редкие прохожие, погасшие окна магазинов, фонари горели через один — экономили электричество. Но город не казался мрачным. Наоборот — уютным, домашним. Из открытых окон доносились голоса, смех, где-то играл патефон.

Лето. Тепло. Война закончилась месяц назад. Люди ещё не привыкли, что можно спать спокойно, гулять по ночам, не бояться.

Владимир свернул к реке. Мост показался впереди — силуэт на фоне тёмной воды. И на мосту, у перил, стояла Алина.

Он узнал её сразу — по силуэту, по тому, как она стояла, облокотившись на перила, глядя на воду.

Она услышала шаги, обернулась. Улыбнулась.

— Пришёл.

— Обещал же.

Владимир подошёл, встал рядом. Они стояли плечом к плечу, смотрели на реку. Вода текла медленно, отражая редкие огни фонарей. Где-то вдалеке плыла лодка — тёмное пятно на тёмной воде.

— Красиво ночью, — сказала Алина тихо. — Днём река обычная. А ночью — таинственная.

— Потому что не видно дна.

— Может быть. — Она помолчала. — А может, потому что ночь вообще всё делает другим.

Более... настоящим.

Владимир посмотрел на неё. В полутьме лицо казалось мягче, загадочнее. Глаза блестели, отражая звёзды.

— Ты часто сюда приходишь? Ночью?

— Иногда. Когда не спится. Или когда хочется подумать.

— О чём думаешь?

Алина пожала плечами:

— О разном. О жизни. О том, что будет дальше. О том, что... — Она осеклась.

— Что?

— Ничего. — Она отвернулась к реке.

Владимир не стал настаивать. Стоял рядом, слушал тишину. Вода журчала, где-то шелестели листья ивы, далёкий гудок — ночной поезд на вокзале.

— А ты? — спросила Алина. — О чём думаешь?

— О фильме. О том, как снять так, чтобы люди поверили.

— Поверят. У тебя получится.

— Откуда знаешь?

— Вижу. — Она посмотрела на него. — Ты не такой, как другие. Ты... горишь. Когда говоришь о кино — глаза загораются. Это важно.

Владимир улыбнулся:

— Ты тоже горишь. Когда рисуешь.

— Может быть. — Алина улыбнулась в ответ. — Мы оба немного... не от мира сего, наверное.

— Художники и режиссёры всегда немного не от мира.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю. По-разному.

Они помолчали. Ветер поднялся — лёгкий, тёплый. Алина поёжилась, обхватила себя руками.

— Холодно? — спросил Владимир.

— Немного.

Он снял пиджак, накинул ей на плечи. Алина не отказалась — приняла молча, благодарно.

— Спасибо.

— Не за что.

Они стояли ещё ближе теперь. Владимир чувствовал тепло её плеча рядом со своим. Запах — лёгкий, цветочный. Мыло и что-то ещё.

Алина посмотрела вверх:

— Смотри, сколько звёзд. Ещё больше, чем вчера.

— Луны нет. Поэтому ярче.

— Ты знаешь созвездия?

— Немного. Вот Большая Медведица. Вон Полярная звезда.

— А вон та? — Алина показала на яркую звезду низко над горизонтом.

— Не знаю. Может, Венера.

— Красиво звучит. Венера.

Владимир посмотрел на Алину. Она смотрела на звёзды, губы слегка приоткрыты, лицо задумчивое. Профиль на фоне ночного неба. Хотелось запомнить этот момент — каждую деталь.

— Алина, — сказал он тихо.

— Да? — Она повернулась к нему.

Владимир открыл рот — и не знал, что сказать. Хотел сказать что-то важное, но слова терялись. Боялся разрушить это хрупкое, что было между ними.

— Я... рад, что мы встретились, — выдавил он наконец.

Алина улыбнулась — мягко, понимающе:

— Я тоже рада.

Они стояли, смотрели друг на друга. Между ними — сантиметры. Достаточно шагнуть, наклониться...

Но оба не двигались.

Где-то вдали пробили часы — десять ударов. Алина вздрогнула:

— Уже десять. Мне пора.

— Я провожу.

— Не надо. Недалеко.

— Всё равно провожу.

Алина не стала спорить. Они пошли по мосту обратно, в город. Шли медленно, плечом к плечу. Пиджак всё ещё на её плечах.

Улицы были почти пустые. Редкие окна светились. Москва спала.

— Знаешь, — сказала Алина тихо, — мне кажется, ночная Москва — это другой город. Днём она шумная, рабочая. А ночью — нежная. Будто отдыхает.

— Как человек после долгого дня.

— Да. Как человек.

Они свернули на её улицу. Остановились у подъезда. Алина сняла пиджак, протянула Владимиру:

— Спасибо. Согрел.

— Носи, если хочешь.

— Нет, тебе ещё идти.

Он взял пиджак. Их пальцы коснулись — на мгновение, но оба это почувствовали.

— Спокойной ночи, Владимир.

— Спокойной ночи, Алина.

Она стояла, смотрела на него. В полутьме глаза казались огромными.

— Мы... увидимся ещё? — спросила она тихо.

— Конечно. Если ты хочешь.

— Хочу.

Владимир улыбнулся:

— Тогда завтра? В это же время?

— Давай.

Она помедлила секунду, потом быстро наклонилась, поцеловала его в щёку — легко, почти неуловимо. Развернулась и скрылась в подъезде.

Владимир стоял, не двигаясь. На щеке ещё чувствовалось тепло её губ.

Он поднял руку, коснулся щеки. Улыбнулся.

Потом развернулся и пошёл домой. Шёл быстро, почти бежал. На душе было легко, тепло, радостно.

Ночная Москва провожала его тишиной и звёздами. Фонари горели редко, но он не спотыкался — дорогу знал наизусть. Или просто не замечал ничего вокруг.

В голове всё ещё звучал её голос. «Мы увидимся ещё?» — «Конечно».

И поцелуй. Лёгкий, быстрый, но настоящий.

Владимир зашёл в подъезд, поднялся по лестнице. Квартира тихая, все спят. Он прошёл в свою комнату, разделся, лёг.

Закрыл глаза — и увидел Алину на мосту, на фоне звёзд. Её улыбку. Её глаза.

Они оба боялись сказать. Боялись разрушить что-то хрупкое словами.

Но оба чувствовали.

Владимир улыбнулся в темноту.

Завтра увидит её снова. И послезавтра. И ещё.

Потому что не хотел, чтобы эти встречи заканчивались.

Он повернулся на бок, обнял подушку.

За окном — звёзды. В душе — тепло.

Москва. Ночь.

И два человека, которые ещё не сказали главного.

Владимир заснул с улыбкой.

Проснулся в шесть утра — сам, без будильника. Открыл глаза и сразу улыбнулся. На душе было легко, радостно. Вчерашний вечер, Алина, звёзды, поцелуй в щёку — всё вернулось одним тёплым воспоминанием.

Он вскочил с кровати, распахнул окно. Утро было свежее, прохладное. Солнце только поднималось, окрашивая небо в розовый и золотой.

Владимир сделал глубокий вдох. Энергия переполняла. Хотелось двигаться, делать, творить.

Быстро переоделся в спортивные брюки и майку. Вышел во двор. Пять минут разминки — наклоны, приседания, махи руками. Потом побежал.

По пустынным утренним улицам, мимо ещё закрытых магазинов, мимо спящих домов. Дворники подметали тротуары, кивали приветливо. Где-то лаяла собака. Где-то открывалась форточка — кто-то проветривал комнату.

Владимир бежал легко, ритмично. Мышцы работали, лёгкие дышали полной грудью. В голове прокручивались планы — завтра читка сценария, послезавтра репетиции, через неделю костюмы, через две — съёмки...

Пробежал минут двадцать, вернулся домой. Умылся холодной водой у рукомойника — бодряще, освежающе. Переоделся в домашнюю рубашку и брюки.

Вышел на кухню. Воскресенье, все ещё спят. Только Пётр Иванович сидел за столом, пил чай, читал вчерашнюю газету.

— Доброе утро, Пётр Иваныч!

Старик поднял глаза:

— О, Володя. Рано ты. Не спится?

— Спится, просто сил много. Завтрак будете?

— Ну... если предлагаешь.

Владимир осмотрел кухню. Грязная посуда в раковине — вчерашняя, ещё позавчерашняя. Плита засаленная. Пол не мыт давно — пыль в углах.

Он закатал рукава.

— Пётр Иваныч, а давно тут порядок наводили?

Старик хмыкнул:

— Да кому он нужен, порядок. Живём как-то.

— Вот я сегодня и наведу.

Владимир начал с завтрака. Поставил чайник кипятиться. Достал из холодного шкафа яйца — штук восемь, общие запасы соседей. Разбил на большую сковородку, посолил, поперчил. Поджарил быстро.

Нарезал хлеба — ровными ломтями. Намазал маслом.

Пётр Иванович смотрел с одобрением:

— Хозяйственный ты, Володя.

— На фронте научился. Там кто не умеет готовить — голодный ходит.

Заварил свежий чай — крепкий, в большом чайнике. Разлил в два стакана.

Они позавтракали вдвоём — молча, неспешно. Яичница горячая, хлеб свежий, чай обжигающий.

— Спасибо, — Пётр Иванович допил чай. — Давно так не ел.

— Не за что.

Старик ушёл. Владимир остался на кухне. Посмотрел на горы грязной посуды.

Ладно. Раз начал — доведу до конца.

Он засучил рукава, налил в таз горячей воды из чайника, добавил холодной из ведра. Настрогал хозяйственного мыла. Начал мыть.

Тарелки, миски, кружки, вилки, ложки. Всё, что накопилось за неделю. Тщательно, аккуратно. Споласкивал чистой водой, ставил сушиться на полку.

Работал быстро, ритмично. Руки запомнили движения — на фронте тоже приходилось мыть котелки, фляги.

Через полчаса вся посуда была чистая. Раковина блестела.

Владимир слил грязную воду, вытер руки. Посмотрел на плиту.

Взял тряпку, соду. Начал тереть. Въевшийся жир, копоть, пятна. Тёр упорно, не жалея сил. Постепенно плита светлела.

— Володенька, ты чего делаешь? — В дверях стояла мать в халате, удивлённая.

— Порядок навожу, мам.

— Да зачем? Это ж не твоя обязанность...

— Ничья обязанность. Вот и запустили. А я свободен сегодня, сделаю.

Анна Фёдоровна покачала головой, но улыбнулась:

— Ну, раз взялся — доделывай. Только не переусердствуй.

Она ушла. Владимир продолжил.

Когда плита заблестела, взялся за стол. Протёр от крошек, от пятен. Потом за подоконник. Потом за полки.

На кухню начали подтягиваться соседи.

Клавдия остановилась в дверях:

— Володя?! Ты что, генеральную уборку устроил?

— Поверхностную. Генеральная — это когда потолок и стены мыть.

— Ну ничего себе... А мы-то думали, кто это тут хлоркой пахнет.

— Содой. Хлорки не нашёл.

Зина зашла с младенцем на руках:

— Володь, ты герой! Я уж три недели собиралась помыть, всё времени нет.

— Теперь не надо. Я помыл.

Соседи расселись за чистым столом, пили чай, переговаривались. Владимир взял ведро, веник, тряпку.

— Ладно, я пол помою. Только не ходите полчаса, пусть высохнет.

— Володь, да ты что! — запротестовала Клавдия. — Это ж надо...

— Надо — сделаю.

Он вымел пол — тщательно, из всех углов. Потом набрал ведро тёплой воды, добавил соды, начал мыть.

На четвереньках, с тряпкой. Под столом, под лавками, вдоль плинтусов. Вода темнела быстро — грязи было много.

Менял воду раз, второй, третий. Постепенно пол становился светлее.

Мать стояла в дверях, смотрела:

— Володь, ты бы хоть отдохнул...

— Не устал, мам.

— Откуда у тебя столько сил?

Владимир выпрямился, вытер пот со лба:

— Хорошо спал. И настроение хорошее.

— Это из-за той девушки, да? — Мать улыбнулась хитро.

Владимир смутился:

— Может быть.

— Вот и правильно. Любовь окрыляет.

Она ушла. Владимир домыл пол, вылил грязную воду, поставил ведро сушиться.

Осмотрелся. Кухня сияла. Чистая плита, чистый стол, чистый пол. Посуда блестит на полках. Даже окно протёр — теперь свет проникал ярче.

Соседи вернулись, ахнули:

— Ой, красота-то какая!

— Володя, да ты чудеса творишь!

— Теперь жить можно!

Пётр Иванович хлопнул Владимира по плечу:

— Молодец, парень. Спасибо. Мы тут привыкли в грязи, а ты глаза открыл — можно же чисто жить.

— Можно. Просто надо делать.

Владимир вышел из кухни, прошёл в коридор. Посмотрел — тоже запущено. Пыль на подоконниках, паутина в углах.

Взял тряпку, прошёлся по коридору. Вытер пыль, смёл паутину, протёр перила.

Час работы — коридор чистый.

Мать вышла из комнаты:

— Володь, может хватит? Ты уж полквартиры вычистил.

— Ещё лестницу бы...

— Лестницу — это уже перебор. Там дворник должен.

— Дворник старый, ему тяжело.

— Всё равно. Остановись. Ты уже достаточно сделал.

Владимир посмотрел на мать, на её усталое, но довольное лицо. Кивнул:

— Хорошо. Остановлюсь.

Он прошёл в свою комнату, переоделся. Посмотрел на часы — уже полдень. Четыре часа уборки.

Но квартира чистая. Соседи довольны. Мать счастлива.

Владимир лёг на кровать, закрыл глаза. Усталость накрыла приятной волной. Мышцы приятно ныли.

Он сделал что-то простое, но нужное. Навёл порядок там, где живёт. Помог людям, с которыми делит дом.

Маленькое дело. Но важное.

За окном Москва жила воскресным днём. Дети играли во дворе, женщины вывешивали бельё, мужчины курили на лавочках.

Владимир лежал, слушал звуки дома. Чистого, ухоженного дома.

Энергия всё ещё была. Можно встать, пойти на студию, поработать над планами.

Но нет. Сегодня выходной. Сегодня он уже сделал достаточно.

Владимир улыбнулся.

Вечером встреча с Алиной. А пока — отдых.

День начался хорошо. И закончится так же.

Обязательно.

Глава 9

Владимир лежал минут двадцать, отдыхая. За стеной послышались голоса, движение.

Потом стук в дверь. Вася, соседский мальчишка, заглянул в комнату:

— Володь, а можно я тоже помогу? Ты так хорошо кухню убрал, я подумал — а почему бы и мне не сделать что-нибудь?

Владимир приподнялся на локте:

— А что хочешь делать?

— Не знаю. Что-нибудь полезное!

— Окна в коридоре давно не мыли. Справишься?

— Попробую!

Мальчишка умчался. Через минуту послышался звон ведра, плеск воды.

Владимир встал, вышел в коридор. Вася старательно тер окно тряпкой, высунув язык от усердия. Стекло становилось прозрачным, солнечный свет проникал ярче.

— Молодец, Вась. Хорошо получается.

— Правда? — Мальчишка просиял. — А то я думал, не умею.

— Умеешь. Главное — старание.

На кухне послышались голоса. Владимир заглянул.

Клавдия стояла у плиты, варила что-то в кастрюле. Зина мыла окно. Пётр Иванович чинил скрипучий стул — подтягивал гвозди молотком.

— Володь! — Клавдия обернулась. — Ты нас вдохновил. Думаю — а чего это я сижу сложа руки? Решила борщ сварить, на всех. Чтоб вечером горячее было.

— А я окно, — добавила Зина. — Давно хотела, но лень было. А тут посмотрела, как ты — и мне захотелось.

Пётр Иванович стукнул молотком по гвоздю:

— А я стул чиню. Месяц скрипел, раздражал. Вот и решил — хватит откладывать.

Владимир улыбнулся:

— Вместе работать веселее.

— Точно! — Клавдия помешала борщ. — Знаешь, Володь, а ведь правда. Раньше каждый сам по себе. А теперь глядишь — и дружно пошло.

Из комнаты вышла Анна Фёдоровна с охапкой белья:

— Вот, постираю заодно. Давно собиралась. Володь, ты словно искру зажёг.

— Мам, я просто убрался...

— Просто! — Она засмеялась. — Но люди видят. И думают: если он может, почему я не могу?

Владимир вышел на лестничную площадку. Спустился на этаж ниже.

Там соседка с первого этажа — тётя Маша, полная женщина лет пятидесяти — мыла перила. Увидела Владимира, выпрямилась:

— Володя! Это ты, говорят, у себя порядок навёл?

— Ну да...

— Молодец! Я посмотрела — и мне стыдно стало. Думаю — живу тут двадцать лет, а лестница грязная. Вот и решила помыть.

— Помочь?

— Да ладно, сама справлюсь. Ты и так много сделал.

Владимир вышел во двор. Остановился, удивлённый.

Двор был полон людей. Мужчины чинили забор, который давно покосился. Женщины белили стволы деревьев — берёзы и липы у подъезда. Дети подметали асфальт, сгребали прошлогодние листья из углов.

Дворник, старик Степаныч, стоял посреди двора с граблями в руках, улыбался:

— Во, Володя! Ты это дело затеял?

— Я просто кухню убрал...

— А народ подхватил! — Степаныч засмеялся. — Утром вышел — думаю, чего это люди суетятся. Спрашиваю. Говорят — Леманский-младший порядок навёл в квартире, теперь все вдохновились. Вот я и думаю — а чего мне не присоединиться? Давай вместе двор облагородим!

Один из мужчин — Иван, слесарь с третьего этажа — приколачивал новую доску к забору:

— Володь, правильное дело начал! Мы тут привыкли — живём как-то. А ведь можно и получше!

Женщина у дерева — Нина Петровна — обмакивала кисть в ведро с побелкой:

— У нас же Победа недавно была! Надо и жить по-победному. Чисто, красиво, с душой!

Дети сгребали листья в кучу. Один мальчишка лет десяти крикнул:

— Володя, а можно мы ещё клумбу посадим? Вон там, у скамейки?

— А цветы где возьмёте?

— Тётя Нюра сказала, у неё рассада есть. Поделится!

— Тогда сажайте!

Дети умчались за рассадой. Владимир прошёл дальше, вдоль дома.

У подъезда соседнего дома тоже было движение. Мужчины красили скамейку — старую, облупившуюся. Женщина мыла окна первого этажа. Кто-то вешал чистые занавески.

Один из мужчин увидел Владимира, крикнул:

— Эй, товарищ! Это вы Леманский?

— Я.

— Нам ваши соседи рассказали! Говорят, вы порядок навели, все подхватили. Мы подумали — а чего мы хуже? Тоже решили двор облагородить!

— Молодцы!

— Да уж! — Мужчина обмакнул кисть в краску. — Столько лет жили в разрухе. Война, понятно, было не до того. А теперь мир. Пора и жизнь налаживать!

Владимир обошёл вокруг дома. Повсюду люди что-то делали.

Подметали, мыли, чинили, красили. Кто-то нёс доски, кто-то — ведро с водой. Кто-то сажал цветы в палисаднике.

Атмосфера была праздничная. Люди переговаривались, шутили, помогали друг другу. Из открытого окна играл патефон — весёлая песня. Кто-то подпевал.

Владимир остановился посреди двора, оглянулся.

Двор преображался на глазах. Забор ровный, покрашенный. Деревья с белёными стволами. Асфальт чистый. Клумбы свежие. Окна блестят.

Люди улыбаются.

Пётр Иванович подошёл, встал рядом:

— Вот что значит — один начал, все подхватили.

— Я не думал, что так получится.

— А оно всегда так. — Старик закурил махорку. — Люди добрые. Просто иногда нужен толчок. Кто-то первый должен начать. А остальные подтянутся.

— Просто убрался на кухне...

— «Просто», — Пётр Иванович усмехнулся. — Малое дело, а волну запустило. Вот ты режиссёр, должен понимать — один кадр может всё изменить. Так и в жизни. Один поступок.

Владимир посмотрел на двор. На людей, которые вместе делали его лучше, чище, уютнее.

— Красиво получается, — сказал он тихо.

— Ещё как. — Пётр Иванович затянулся. — Знаешь, Володь, мы тут после войны живём как... замерли. Радуемся, что жизнь вернулась, но ещё не поверили до конца. А ты пришёл — и показал: можно не просто выживать, можно созидать. Улучшать. Делать красоту.

— Я просто хотел помочь.

— Вот это и ценно. Не для себя одного — для всех.

К ним подошла Анна Фёдоровна, вытирая руки о фартук:

— Володенька, смотри, что творится! Весь дом ожил!

— Вижу, мам.

— Это всё ты. Спасибо тебе, сынок.

Владимир обнял мать за плечи:

— Я только начал. Люди сами продолжили.

— Потому что пример правильный показал.

Вася прибежал, запыхавшись:

— Володь! Мы клумбу посадили! Идём смотреть!

Они пошли к скамейке у подъезда. Там дети высадили цветы — бархатцы, астры. Поливали из лейки, утрамбовывали землю.

— Красиво? — спросил Вася.

— Очень красиво.

— К осени зацветут! — Девочка лет восьми гордо показала на рассаду. — Будет как в парке!

Владимир присел на корточки, посмотрел на клумбу. Маленькая и скромная, но сделанная с душой.

— Молодцы, ребята. Настоящие садовники.

Дети просияли.

Вечерело. Солнце клонилось к закату. Люди постепенно заканчивали работу, собирали инструменты, вёдра.

Иван-слесарь отошёл от забора, вытер пот:

— Всё, готово! Забор как новенький!

Нина Петровна отставила ведро с побелкой:

— Деревья побелили. Теперь красота!

Степаныч сгрёб последнюю кучу листьев:

— Двор чистый. Глаз радуется!

Люди собрались посреди двора — человек тридцать, может больше. Усталые, но довольные. Смотрели на результат своего труда.

Чистый двор. Покрашенный забор. Побелённые деревья. Клумбы. Блестящие окна.

Дом стал красивее.

Иван-слесарь поднял руку:

— Товарищи! Предлагаю каждое воскресенье делать так. По чуть-чуть, но регулярно. Чтобы порядок поддерживать!

— Правильно! — поддержали соседи.

— Только вместе! Один не справится, а всем миром — быстро!

— Согласны!

Все зашумели, одобряя. Владимир стоял в стороне, молчал. Смотрел на людей — оживлённых, воодушевлённых.

Пётр Иванович похлопал его по плечу:

— Видишь? Ты не просто кухню убрал. Ты людям показал — можно жить лучше. Стоит только захотеть.

Владимир кивнул. На душе было тепло.

Он не планировал никакой цепной реакции. Просто хотел помочь. Навести порядок там, где живёт.

А получилось больше.

Анна Фёдоровна подошла, обняла сына:

— Горжусь тобой, Володенька.

— Я ничего особенного не сделал, мам.

— Сделал. Ты дал людям пример. А хороший пример — он заразителен.

Солнце село. Во дворе зажглись редкие фонари. Люди расходились по домам — усталые, но счастливые.

Владимир поднялся в квартиру. Зашёл на кухню — чистую, уютную. Клавдия разливала борщ по мискам:

— Володь, садись, ешь! Всем наварила!

За столом собрались все соседи. Ели, разговаривали, смеялись. Атмосфера была тёплая, семейная.

— Знаете, — сказала Зина, — я давно не чувствовала себя так хорошо. Вот правда. Мы сегодня вместе поработали — и стало легче на душе.

— Это потому что созидали, — кивнул Пётр Иванович. — Созидание всегда радость приносит.

— И гордость, — добавила Клавдия. — Выйдешь завтра во двор, посмотришь — а красиво ведь! И знаешь, что ты тоже приложил руку.

Владимир ел борщ, слушал соседей. Простые люди. Усталые после войны. Но не сломленные. Готовые работать, улучшать жизнь, создавать красоту.

Вот о них он и будет снимать. О простых людях, которые хотят счастья. Любви. Красоты.

И которым не надо много. Чистый двор, добрые соседи, совместный труд.

Владимир допил чай, встал:

— Спасибо за ужин. Мне ещё дела есть.

— Иди, иди, — Клавдия махнула рукой. — Ты и так много сделал.

Владимир прошёл в свою комнату. Посмотрел в окно — на двор, чистый и уютный. На людей, которые всё ещё сидели на скамейках, разговаривали.

На клумбу, где дети посадили цветы.

На жизнь, которая продолжалась.

Он улыбнулся.

Владимир переоделся в чистую рубашку, причесался, посмотрел в зеркало. Вполне прилично.

Вышел из дома в половине седьмого. Идти неспешно — время есть.

По дороге к мосту увидел старушку на углу улицы. Сидела на складном стульчике, перед ней — ведро с полевыми цветами. Ромашки, колокольчики, васильки.

Владимир остановился:

— Бабушка, а сколько букет?

— Три рубля, сынок.

Он достал мятую трёшку, протянул. Старушка подобрала самые свежие цветы, связала стебли травинкой.

— На, держи. Девушке дарить будешь?

— Ей.

— Повезло ей. — Старушка улыбнулась беззубым ртом. — Видно по глазам — любишь.

Владимир смутился, взял букет. Цветы пахли летом, полем, свежестью.

Прошёл дальше. У гастронома притормозил — вспомнил. Шоколад.

Зашёл внутрь. За прилавком продавщица дремала, облокотившись на кассу. Услышала шаги, встрепенулась:

— Слушаю вас, товарищ.

— Шоколад есть?

— Есть. Плиточный, отечественный. Пятнадцать рублей.

Дорого. Но Владимир не поморщился. Достал деньги, отсчитал. Продавщица завернула плитку в бумагу, перевязала ниточкой.

— Вот. Девушке?

— Ей.

Продавщица улыбнулась:

— Повезло ей с таким кавалером.

Владимир вышел из магазина, спрятал шоколад в карман пиджака. Цветы держал аккуратно, чтобы не помять.

Дошёл до моста. Солнце садилось — небо розовое, золотое. Река отражала закат.

Алина стояла у перил в светло-зелёном платье. Волосы забраны в косу, на шее — простая ниточка бус. Увидела Владимира, помахала.

Он подошёл. Протянул букет:

— Тебе.

Алина удивлённо взяла цветы, поднесла к лицу:

— Ромашки... Мои любимые. Откуда знал?

— Не знал. Просто понравились.

— Спасибо. — Она улыбнулась, посмотрела на него тепло. — Красиво.

— И ещё вот. — Владимир достал шоколад, протянул.

Алина ахнула:

— Шоколад?! Володя, да это же целое состояние!

— Ничего. Захотел порадовать.

— Ты... — Она помолчала, потом тихо: — Спасибо. Правда.

Они стояли у перил, Алина держала букет и шоколад, не зная, куда деть руки. Владимир улыбался, глядя на её смущение.

— Давай я понесу, — предложил он.

— Нет, я сама. Просто... не ожидала.

— А я хотел удивить.

— Удивил. — Алина посмотрела на цветы. — Знаешь, последний раз мне цветы дарили... даже не помню когда. До войны, наверное.

— Значит, пора было.

Они пошли вдоль реки — медленно, без цели. Просто гуляли. Алина несла букет, время от времени нюхала цветы.

— Как день прошёл? — спросил Владимир.

— Обычно. Рисовала в мастерской. Натюрморт с кувшином, всё ещё. Надоел уже.

— А когда закончишь?

— Завтра сдам. Наконец-то. — Она вздохнула облегчённо. — А у тебя?

— Интересно. Утром убирался в коммуналке. Решил навести порядок на кухне.

— И что?

— Соседи подхватили. Потом весь двор убирали. Забор красили, деревья белили, клумбы сажали.

Алина остановилась, посмотрела на него удивлённо:

— Ты серьёзно? Один начал — все подхватили?

— Ага. Сам не ожидал.

— Вот это да... — Она задумалась. — Знаешь, а это красиво. Один человек может изменить всё вокруг. Просто начав, а другие уже были давно готовы подхватить и с радостью поддержали наведение порядка!

— Может. Я сегодня это понял.

Они пошли дальше. Солнце село окончательно, небо потемнело до тёмно-синего. Первые звёзды.

— А ты мечтаешь о чём-нибудь? — спросила Алина.

— О многом. Снять хорошее кино. Чтобы люди смотрели и верили.

— Это рабочая мечта. А личная?

Владимир задумался:

— Личная... Не знаю. Наверное, просто жить нормально. Работать, любить, быть счастливым. Без войны, без страха.

— Просто, но важно.

— А у тебя?

Алина посмотрела на звёзды:

— Хочу научиться рисовать так, чтобы люди чувствовали. Не просто смотрели — а чувствовали. Чтобы картина трогала за душу.

— Это сложно.

— Очень. Техника — это одно. А вложить душу — другое. Не всегда получается.

— Но ты стараешься.

— Стараюсь. — Она улыбнулась. — Как и ты со своим кино.

Они дошли до маленького сквера. Там стояла скамейка под старой липой. Сели. Алина положила букет на колени, развернула шоколад.

— Будешь?

— Конечно.

Она отломила кусок, протянула Владимиру. Сама взяла другой. Смаковали молча — шоколад таял на языке, сладкий, с лёгкой горчинкой.

— Вкусно, — сказала Алина. — Давно не ела.

— Я тоже.

— Знаешь, когда была маленькая, бабушка иногда покупала мне шоколад. Раз в год, на день рождения. Я растягивала его на неделю — по маленькому кусочку каждый день.

— Экономная была.

— Не хотела, чтобы кончался. — Алина засмеялась. — Глупо, наверное.

— Не глупо. Понятно.

Они сидели, ели шоколад, смотрели на сквер. Деревья шелестели листвой. Где-то вдалеке играла гармошка — негромко, печально.

— А у тебя есть семья? — спросила Алина. — Кроме мамы?

— Нет. Только мама. Отец умер, когда я был маленький.

— Понимаю. У меня тоже только бабушка была. Родители умерли в тридцать седьмом.

Владимир посмотрел на неё — она говорила спокойно, без надрыва. Просто факт.

— Тридцать седьмой... — повторил он тихо.

Репрессии. Страшный год. Многие потеряли близких.

Алина кивнула:

— Отца забрали. Мать не пережила. Бабушка меня вырастила. А потом война, эвакуация... она не выдержала. Умерла в сорок втором.

— Прости.

— Ничего. — Алина пожала плечами. — Прошло. Я привыкла. Теперь сама по себе.

— Не совсем сама, — тихо сказал Владимир.

Алина посмотрела на него — внимательно, серьёзно:

— Правда?

— Правда.

Они смотрели друг на друга. В полутьме глаза Алины казались огромными. Владимир видел в них что-то... надежду? Осторожность? Желание поверить?

— Володя, — сказала она тихо, — мне страшно.

— Чего?

— Привязаться. Потерять. Снова остаться одной. — Она отвела взгляд. — Все, кого я любила, уходили. Я боюсь...

Владимир взял её руку — осторожно, мягко:

— Я никуда не уйду.

— Обещать нельзя. Жизнь непредсказуемая.

— Тогда скажу так: я не хочу уходить. Хочу остаться. Рядом с тобой.

Алина посмотрела на их сцепленные руки. Пальцы переплелись — её маленькие, его крепкие.

— Я тоже хочу, — прошептала она. — Очень хочу. Просто... дай мне время. Привыкнуть к тому, что не одна.

— Сколько угодно.

Они сидели, держась за руки. Тишина была тёплая, комфортная.

Алина положила голову на его плечо — легко, доверчиво. Владимир замер, боясь пошевелиться.

— Володя?

— Да?

— А ты веришь, что люди могут быть счастливыми? Просто так, без особой причины?

— Верю. Иначе зачем жить?

— Правильно. — Она вздохнула. — Я тоже верю. Просто забыла на время. А ты мне напомнил.

— Напомнил?

— Ага. Цветами, шоколадом. Вниманием. — Она подняла голову, посмотрела на него. — Заботой. Никто обо мне так давно не заботился.

— Теперь буду заботиться.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Алина улыбнулась — искренне, светло:

— Тогда я тоже обещаю. Заботиться о тебе.

— Договорились.

Они посидели ещё немного, потом встали. Пошли обратно — медленно, по тихим вечерним улицам. Алина несла букет в одной руке, другую держал Владимир.

— Знаешь, — сказала она, — мне сегодня снился сон. Будто я рисую портрет. Не знаю чей, лица не вижу. Просто рисую, и чувствую — это важно. Это что-то значит.

— Может, знак какой-то.

— Может. — Она задумалась. — А вообще, я верю в знаки. Не в мистику, а в то, что Вселенная подсказывает иногда.

— И что подсказала?

— Что я на правильном пути. — Она сжала его руку. — Что встретила правильного человека.

Владимир остановился, повернул её к себе:

— Алина, я...

— Не надо, — она приложила палец к его губам. — Не говори сейчас. Слова могут всё испортить. Просто... будь рядом.

— Буду.

Они стояли посреди пустынной улицы, держась за руки. Вокруг — ночная Москва, звёзды, тишина.

Алина встала на цыпочки, поцеловала его — быстро, легко. В губы на этот раз, не в щёку.

Потом отстранилась, улыбнулась смущённо:

— Всё. Побежала. А то совсем поздно.

— Провожу...

— Не надо. Недалеко. — Она сделала шаг назад. — Спасибо за вечер. За цветы. За шоколад. За... всё.

— Спасибо тебе. За то, что пришла.

— Всегда приду. — Она помахала рукой. — До завтра?

— До завтра.

Алина развернулась, пошла быстро. Цветы в руках, лёгкое платье развевалось. Обернулась раз, помахала ещё, скрылась за углом.

Владимир стоял, смотрел вслед. Губы ещё помнили её поцелуй — тёплый, сладкий от шоколада.

Он улыбнулся, коснулся губ пальцами.

Первый Настоящий поцелуй.

Владимир пошёл домой — медленно, вспоминая вечер. Разговоры, признания, близость.

Алина боялась привязаться. Боялась потерять. Но решилась. Довериться. Открыться.

И он тоже.

Владимир вошёл в подъезд, поднялся в квартиру. Мать уже спала. Он прошёл в свою комнату, разделся, лёг.

Закрыл глаза — и увидел Алину. Её улыбку. Её глаза. Её доверие.

Владимир заснул с улыбкой.

Завтра — читка сценария. Работа. Фильм.

Но сегодняшний вечер был только его.

И Алины.

Их.

Владимир лежал минут десять, но сон не шёл. Мысли крутились — Алина, поцелуй, её слова «будь рядом», букет в её руках, как она положила голову на плечо...

Он сел на кровати, провёл рукой по волосам. Энергия переполняла. Хотелось что-то делать, создавать.

Встал, подошёл к окну. Распахнул его пошире. Ночной воздух прохладный, свежий. Над Москвой — россыпь звёзд, яркая, как вчера.

Владимир смотрел на небо, и вдруг слова пришли сами. Строчки, ритм, рифмы. Из памяти Леманского — того молодого студента, который писал стихи. Но теперь они наполнились новым смыслом.

Он подошёл к столу, зажёг свечу — экономил электричество. Взял лист бумаги, карандаш. Начал писать.

Рука двигалась быстро, почти сама. Слова лились:

> *Ты пришла, когда я не искал,*

> *Тихо, как рассвет весенний.*

> *Я ромашки у старушки взял,*

> *Не зная, что найду спасенье.*

Владимир остановился, перечитал. Улыбнулся. Продолжил:

> *Ты смеёшься, и в глазах твоих*

> *Звёзды отражают небо.*

> *Я боялся слов таких простых,*

> *Но сказать их — значит, не был слепым.*

Не совсем складно. Но искренне. Писал дальше:

> *Ты сказала: «Дай мне время жить»,*

> *Я ответил: «Буду ждать, сколько надо».*

> *Потому что научился любить*

> *С твоей улыбкой, словно с наградой.*

Он отложил карандаш, посмотрел на строчки. Наивно? Может быть. Но честно.

Перевернул лист. С обратной стороны начал рисовать.

Сначала просто линия — горизонт. Потом мост, отражение в воде. Силуэт — девушка у перил. Волосы, заплетённые в косу. Платье лёгкое.

Владимир не умел рисовать как Алина. Но сейчас это было не важно. Рука вела карандаш почти автоматически — штрихи, тени, детали.

Небо над мостом. Звёзды. Много звёзд — маленькие точки, кружочки. Он старательно вырисовывал каждую.

Алина на мосту, звёзды над ней. И где-то сбоку — его силуэт. Рядом с ней.

Владимир рисовал, улыбаясь. Глупо, по-детски. Но не мог остановиться.

Вспоминал каждую деталь вечера. Как она удивилась цветам. Как откусила шоколад и зажмурилась от удовольствия. Как положила голову на плечо. Как поцеловала — быстро, смущённо, но решительно.

Он добавил на рисунок ещё деталей. Цветы в её руках — схематично, но узнаваемо. Ромашки.

Потом написал внизу листа мелко, почти незаметно: *«Алина и звёзды»*.

Отложил карандаш, посмотрел на рисунок. Неумело. Угловато. Но...

Он улыбнулся ещё шире.

Встал, прошёлся по комнате. Вернулся к окну, посмотрел на звёзды.

Влюбился.

По-настоящему влюбился.

Не как Альберт Вяземский в прошлой жизни — там любви не было, только одиночество. А здесь... здесь была Алина. Живая, настоящая. С угольными пятнышками на носу, с улыбкой, с осторожностью, с желанием поверить.

Владимир вернулся к столу, посмотрел на стихи и рисунок.

Раньше он бы посмеялся над собой. Сорокалетний мужик, пишет стихи как подросток, рисует звёзды, улыбается в темноту.

Но сейчас это было не смешно. Это было правильно.

Он влюбился — и это было прекрасно.

Владимир сложил лист пополам, убрал в ящик стола. Может, когда-нибудь покажет Алине. Или нет. Пусть останется его секретом.

Лёг обратно в кровать. Закрыл глаза.

Теперь сон шёл легко. Мысли успокоились. На душе было тепло, светло.

За окном звёзды продолжали гореть. Где-то там, на другой стороне города, Алина тоже, наверное, не спала. Может, тоже думала о нём. Может, тоже улыбалась.

Владимир повернулся на бок, обнял подушку.

Завтра читка сценария. Работа. Фильм о любви.

И теперь он точно знал, как снимать про любовь. Потому что сам влюбился.

По-настоящему.

Глубоко.

Навсегда.

Владимир улыбнулся последний раз и заснул.

А на столе, при свете догорающей свечи, лежал сложенный лист. Со стихами с одной стороны и рисунком с другой.

Звёзды, мост, две фигуры рядом.

И слова:

*«Я боялся слов таких простых,*

*Но сказать их — значит, не был слепым».*

Свеча догорела.

Комната погрузилась в темноту.

Но в душе Владимира горел свет.

Свет любви.

Глава 10

Владимир пришёл на студию к девяти утра. Павильон три уже был подготовлен — Коля расставил стулья полукругом, в центре поставил стол для режиссёра. На стульях лежали экземпляры сценария — свежеотпечатанные, пахнущие типографской краской.

Катя раскладывала карандаши, блокноты. Лёха проверял микрофон — на всякий случай, вдруг понадобится записать.

— Доброе утро! — Владимир вошёл, снял пиджак, повесил на спинку стула.

— Доброе, Володя! — Катя улыбнулась. — Готов к первой читке?

— Готов. Актёры?

— Уже в коридоре ждут. Волнуются.

— Пусть заходят.

Катя вышла, через минуту в павильон вошли актёры. Громов Николай — в чистой рубашке, кепка в руках. Зина — в скромном платье, взволнованная. Старик-гармонист, женщина-кондукторша, подружка Зины. Человек десять.

Все здоровались тихо, рассаживались по местам. Брали сценарии, перелистывали, переглядывались.

Последним вошёл Громов-сценарист — взъерошенный, с портфелем. Сел в сторонке, молча закурил.

— Товарищи, доброе утро! — Владимир встал перед полукругом. — Спасибо, что пришли. Сегодня первая читка сценария «Майский вальс». Цель простая — услышать текст вслух, понять, как звучит, где что подправить. Не волнуйтесь, это не экзамен. Просто читайте своих персонажей. Естественно, как говорите в жизни.

Актёры кивали. Громов Николай поднял руку:

— А... можно своими словами, если где-то не звучит?

— Пока читайте, как написано. Потом обсудим, где можно варианты.

— Понял.

В павильон тихо вошёл Борис Петрович. Сел в последнем ряду, кивнул Владимиру. Следом — Семён Семёныч, устроился рядом с директором.

Владимир сел за стол, открыл свой экземпляр сценария:

— Начинаем. Сцена первая. Московская улица, утро. Петя возвращается с фронта. Николай, твой монолог.

Громов Николай откашлялся, посмотрел в текст. Прочитал негромко:

— «Москва... Дома».

Пауза.

— Дальше насвистываешь, — подсказал Владимир. — Но сейчас можно просто сказать «насвистывает».

— Насвистывает, — Николай кивнул, потом поднял глаза. — А можно я правда насвистну?

— Давай попробуй.

Николай настроился и, негромко, мелодично насвистел «Катюшу» — несколько тактов. Чисто, с чувством.

— Отлично! — Владимир записал в блокноте. — Оставим так. Дальше. Сцена вторая. Встреча с Катей. Зина, ты входишь.

Зина нервно перелистнула страницы, нашла своё место:

— «Ой! Ой, письма!»

Она прочитала с такой искренней растерянностью, что Владимир улыбнулся.

— Хорошо. Продолжай.

Зина читала дальше, Николай подхватывал реплики Пети. Они смотрели друг на друга через столы, и даже при читке было видно — между ними что-то есть. Чувство.

— «Разрешите помочь», — Николай произнёс просто, по-доброму.

— «Спасибо, я... сама...», — Зина замялась, потом подняла глаза, посмотрела на Николая. Покраснела.

Тишина. Все ждали.

— «Вы... очень добрый», — тихо дочитала Зина.

Николай улыбнулся — широко, открыто:

— «Просто... вы уронили».

Пауза. Громов-сценарист в углу кивнул одобрительно.

— Отлично! — Владимир хлопнул в ладоши. — Вот это то, что нужно. Живо, искренне. Дальше.

Читка продолжалась. Актёры читали свои реплики, иногда спотыкались, переспрашивали. Владимир комментировал, поправлял, хвалил.

Сцена с гармонистом. Старик читал медленно, с паузами:

— «Слушай, солдат. Ты чего кручинишься?»

— «Да так... Девушку встретил. Красивую. А теперь не найду», — Николай ответил с лёгкой грустью.

— «Москва большая, но любовь — больше. Найдёшь».

Старик произнёс это так мудро, так тепло, что даже Семён Семёныч в углу тихо сказал:

— Хорошо.

Читка дошла до середины. Сцена в парке, где Петя сидит один, грустит. Владимир остановил:

— Николай, здесь ты поёшь. У Громова написано песня, но слов пока нет. Можешь просто напеть мелодию?

Николай задумался:

— А какую?

— Грустную. Про любовь.

Николай закрыл глаза, тихо начал напевать — мелодию старого романса, дореволюционного. Голос негромкий, но чистый.

Все замолчали, слушали.

Зина смотрела на Николая, и в глазах блестели слёзы.

Николай закончил, открыл глаза:

— Вот так?

— Идеально, — Владимир записал в блокнот. — Найдём композитора, напишет слова под твой голос.

Читка продолжалась. Финальная сцена — встреча в парке.

— «Станцуете?» — Николай прочитал негромко.

— «Я не очень умею...», — Зина прошептала.

— «И я не умею. Научимся вместе».

Тишина. Даже при читке, без музыки, без декораций — момент был пронзительный.

Владимир закрыл сценарий:

— Всё. Финал. Титры.

Актёры выдохнули, отложили сценарии. Переглянулись.

— Ну? — спросил Владимир. — Как ощущения?

Зина первая подняла руку:

— Мне... мне очень понравилось. Катя — она как я. Простая девчонка, которая просто хочет любить.

— Точно! — Николай кивнул. — И Петя тоже обычный. Не герой, не сноб. Просто парень, который встретил девушку.

Кондукторша добавила:

— Моя роль маленькая, но мне нравится. У меня есть... смысл. Я помогаю влюблённым.

Старик-гармонист усмехнулся:

— А я мудрость вношу. Нравится.

С последнего ряда поднялся Борис Петрович. Все замолчали.

Директор прошёл вперёд, посмотрел на Владимира:

— Товарищ Леманский, я слушал внимательно. Скажу честно — сценарий хороший. Простой, но честный. Диалоги живые. Актёры — правильные. — Он повернулся к актёрам. — Вы молодцы. Читали с душой. Вижу, что верите в материал.

Актёры просияли.

Борис Петрович вернулся к Владимиру:

— Одобряю. Начинайте репетиции. Через неделю хочу увидеть прогон сцен. Без костюмов, без декораций. Просто актёрскую работу.

— Будет сделано, товарищ директор.

Борис Петрович кивнул, вышел. Семён Семёныч подошёл к Владимиру, похлопал по плечу:

— Молодец, Леманский. Чувствую, кино получится. Актёры горят, текст правильный. Главное — не загаси огонь.

— Постараюсь.

Семён Семёныч ушёл. Остались только актёры и команда.

Громов-сценарист подошёл к Владимиру:

— Ну что, доволен?

— Очень. Текст зазвучал.

— Актёры хорошие. Особенно твои Петя и Катя. — Громов кивнул на Николая и Зину. — Они не играют. Они живут.

— Именно поэтому я их и выбрал.

Громов усмехнулся:

— Тогда не испорти. Дай им свободу. Пусть импровизируют, где хотят. Текст — основа, но не закон.

— Понял.

Сценарист ушёл. Владимир повернулся к актёрам:

— Товарищи, спасибо за читку. Завтра в десять утра начинаем репетировать. Сцена за сценой. Будем искать правду, отрабатывать взаимодействие. Есть вопросы?

Николай поднял руку:

— А костюмы когда примерять?

— Через три дня. Вера Дмитриевна подберёт, вы примерите, подгоним по фигуре.

Зина спросила робко:

— А если я забуду слова?

— Не страшно. У нас есть варианты. Главное — суть сохранить. Можешь своими словами, если органичнее.

— Спасибо.

Актёры разошлись. Остались только Владимир, Катя и Лёха.

Катя подошла, глаза горели:

— Володя, это было прекрасно! Текст живой, актёры настоящие. Я уже представляю, как монтировать!

— А я звук, — Лёха усмехнулся. — Николай, когда пел — мурашки. Запишем живьём, без фонограммы.

— Обязательно, — Владимир кивнул.

Он собрал сценарии сцен со стульев, сложил в папку. Посмотрел на пустой павильон.

Читка прошла хорошо. Лучше, чем ожидал. Актёры поверили в материал. Руководство одобрило.

Теперь — репетиции. Неделя работы. Потом костюмы, декорации, съёмки.

Владимир улыбнулся.

Его фильм оживал.

Из слов на бумаге превращался в голоса, эмоции, жизнь.

— Ну что, команда, — он повернулся к Кате и Лёхе. — Работаем дальше?

— Работаем! — ответили они хором.

И работа продолжалась.

Настоящая. Живая. Его.

Столовая Мосфильма гудела как улей. Обеденный перерыв — все потянулись за щами и кашей. Владимир с подносом прошёл к длинному столу у окна, где уже расселась его команда.

Николай жевал хлеб, размахивал руками, объясняя что-то Зине. Та кивала, улыбалась. Катя записывала что-то в блокнот. Лёха уплетал кашу, слушая старика-гармониста.

— Вот и режиссёр! — Николай подвинулся, освобождая место. — Садись, Володя!

Владимир поставил поднос, сел. Щи дымились, пахло укропом и сметаной.

— Ну что, как впечатления? — спросил он.

— Володь, я не спала всю ночь! — Зина всплеснула руками. — Всё думала — а вдруг не получится? А вдруг забуду слова? А сегодня прочитала — и поняла, что Катя — это же я! Я так говорю, так думаю!

— Вот это и нужно, — кивнул Владимир. — Не играть Катю, а быть ей.

Николай отпил компота:

— А я вообще думал — ну что я, шофёр, в кино-то понимаю? Пришёл, думаю, посмеются надо мной. А оказалось — всё просто. Говори, как в жизни, и всё.

Старик-гармонист неторопливо намазывал хлеб маслом:

— А я, молодые, в двадцатые годы в немом кино статистом снимался. Тогда всё по-другому было. Никто не разговаривал, только мимика. А сейчас слова важны. И вот эти слова, что мне написали — они правильные. Я бы так и сказал в жизни.

— Алексей Николаевич постарался, — Владимир кивнул в сторону Громова, который сидел за соседним столом, один, курил и читал газету. — Он умеет писать так, чтобы люди говорили по-человечески.

Женщина-кондукторша — тётя Клава, крупная, добродушная — поддержала:

— А по-мне вот моя роль маленькая, но я довольна! Я же каждый день в трамвае вижу таких, как этот Петя. Мечутся по городу, ищут кого-то, спрашивают. И я всегда стараюсь помочь. Вот и в фильме помогаю. Это... честно.

Катя оторвалась от блокнота:

— А я сидела, слушала и уже монтаж в голове складывала! Вот встреча у лужи — крупный план на руки, наплыв на лица. Вот сцена поиска — быстрый монтаж, ритм, музыка. Вот финал — медленно, красиво, на эмоциях.

— Записывай, записывай, — Владимир кивнул. — Потом обсудим.

Лёха проглотил кашу:

— А я думаю про звук. Володя, когда Николай запел на читке — у меня мурашки. Надо живьём писать. Без всяких фонограмм. Пусть поёт прямо в кадре, я рядом с микрофоном стою.

— Согласен.

К столу подошёл Коля-ассистент с подносом, сел на краешек скамейки:

— Товарищ режиссёр, а можно я тоже скажу?

— Конечно, Коль.

Мальчишка покраснел:

— Я сидел, записывал всё, что вы говорили. И понял — кино это не про камеры и технику. Это про людей. Про то, чтобы зритель поверил.

— Правильно понял, — Владимир похлопал его по плечу. — Техника — инструмент. А главное — душа.

Зина откусила хлеб, прожевала:

— А знаете, что я поняла? Когда мы с Николаем читали, я смотрела на него — и правда чувствовала что-то. Будто мы и правда встретились впервые.

Николай смутился:

— Я тоже. Ты так на меня посмотрела — я даже реплику забыл на секунду.

Зина покраснела. Все засмеялись — по-доброму, тепло.

Тётя Клава подмигнула:

— Ой, а может, вы и правда влюбитесь на съёмках?

— Тётя Клав! — Зина спряталась за руками.

— Да ладно, ладно, — махнула та. — Шучу. Хотя в жизни бывает — сыграют влюблённых, а потом и правда поженятся.

Владимир вспомнил Алину, их вчерашний вечер, поцелуй. Улыбнулся в тарелку.

Катя заметила, наклонилась, прошептала:

— Володь, а у тебя самого лицо какое-то... светлое. Что-то случилось?

— Ничего особенного.

— Врёшь, — она усмехнулась. — Влюбился, да?

Владимир не ответил, но улыбка всё сказала.

— Вот и хорошо! — Катя хлопнула в ладоши. — Режиссёр должен знать, что такое любовь. Иначе как про неё снимать?

К их столу подошёл Семён Семёныч с подносом. Постоял, посмотрел на шумную компанию:

— Можно к вам?

— Конечно, Семён Семёныч! — Николай потеснился.

Старый режиссёр сел, начал неспешно есть. Послушал разговоры, потом сказал:

— Знаете, что меня радует? Вы уже команда. Ещё съёмки не начались, а вы уже вместе. Горите одним. Это дорогого стоит.

— А разве не всегда так? — спросила Зина.

— Не всегда, девочка. — Семён Семёныч покачал головой. — Бывает, актёры друг с другом не разговаривают. Режиссёр орёт. Оператор спорит. Получается не кино, а мучение. А у вас... у вас правильно. Дружно.

— Это Володя такой, — Лёха кивнул на Владимира. — Сразу дал понять — мы не соперники, а соратники.

— И правильно сделал. — Семён Семёныч отпил компота. — Запомните, молодые: кино делается не одним человеком. Кино — это оркестр. Режиссёр — дирижёр. Но если музыканты не слушают друг друга — какофония выйдет.

Старик-гармонист оживился:

— Вот-вот! Я в оркестре играл в молодости. Там главное — слушать соседа. Один фальшивит — все страдают.

— Так и в кино, — кивнул Семён Семёныч.

Тётя Клава допила чай:

— А я вот думаю — сколько людей наш фильм посмотрят?

— Много, — Владимир ответил уверенно. — Если снимем хорошо — очень много.

— И что они почувствуют?

— Надеюсь — радость. Надежду. Веру в любовь.

Зина мечтательно вздохнула:

— Как красиво сказал...

Коля записал в блокнот.

Столовая постепенно пустела. Люди расходились по павильонам, мастерским. Обед заканчивался.

Владимир допил компот, встал:

— Ладно, товарищи, отдыхайте сегодня. Завтра в десять — первая репетиция. Приходите выспавшиеся и бодрые.

— Будем! — хором ответили актёры.

Они разошлись. Владимир остался с Катей и Лёхой.

— Ну что, как думаешь? — спросила Катя. — Получится?

— Получится, — Владимир кивнул. — Люди правильные. Материал правильный. Настрой правильный.

— А ты? — Лёха посмотрел на него внимательно. — Ты-то сам готов?

Владимир задумался. Готов ли он? Впервые в жизни — и в прошлой, и в этой — он снимал настоящее кино. Не клип на продажу, не коммерцию. А то, во что верил.

— Готов, — сказал он твёрдо. — Более чем.

— Тогда вперёд! — Катя улыбнулась. — Мы с тобой.

Они вышли из столовой втроём. Впереди была работа — репетиции, съёмки, монтаж.

Но сегодняшний обед показал главное: команда сложилась. Люди поверили. Горят.

А это уже половина успеха.

Владимир шёл по студии, чувствуя лёгкость в груди.

Вышел из кабинета в половине седьмого. Вечер был тёплый, воздух напоён запахом сирени и свежескошенной травы. Он шёл к мосту быстрым шагом, в кармане — маленький свёрток. Зашёл в магазин по дороге, купил печенье. Простое, овсяное и свежее.

Алина стояла у перил в том же месте. Сегодня на ней было светло-голубое платье, волосы распущены. Увидела Владимира, улыбнулась.

— Пришёл.

— Всегда прихожу, когда обещаю.

Он протянул свёрток:

— Вот. К чаю.

Алина развернула, посмотрела:

— Печенье! Володя, да ты меня совсем балуешь.

— Хочу баловать.

Она спрятала печенье в сумку, взяла его под руку:

— Погуляем?

— Погуляем.

Они пошли вдоль реки — медленно, наслаждаясь вечером. Солнце садилось, окрашивая небо в персиковый и розовый. Вода отражала закат.

— Как прошла читка? — спросила Алина.

— Хорошо. Актёры молодцы, текст зазвучал. Директор одобрил.

— Значит, скоро снимать начнёте?

— Через неделю репетиций. Потом съёмки.

Алина остановилась, посмотрела на него:

— Я горжусь тобой. Правда. Ты делаешь то, что любишь. Это редкость.

— А ты? Натюрморт сдала?

— Сдала. — Она засмеялась. — Преподаватель похвалил. Сказал, что груши как живые.

— Значит, талантливая.

— Может быть. — Она снова взяла его под руку. — Знаешь, а мне после того натюрморта захотелось рисовать что-то другое. Живое. Людей, моменты.

— Рисуй.

— Хочу тебя нарисовать.

Владимир удивлённо посмотрел на неё:

— Меня?

— Тебя. — Алина смущённо улыбнулась. — Когда ты говоришь о кино — у тебя особенное лицо. Сосредоточенное, но светлое. Хочу поймать это.

— Когда хочешь?

— Скоро. Может, на выходных?

— Хорошо.

Они дошли до маленького сквера, где в прошлый раз сидели на скамейке. Но сегодня не сели. Просто стояли под старой липой, смотрели на закат.

— Володя, — сказала Алина тихо, — а можно я что-то скажу?

— Конечно.

Она помолчала, подбирая слова:

— Мне с тобой... легко. Я не боюсь. Не стесняюсь. Будто знаю тебя сто лет.

Владимир обнял её за плечи:

— Мне тоже легко. Как будто нашёл то, что искал, хотя и не знал, что ищу.

Алина прислонилась к нему, положила голову на грудь. Они стояли, обнявшись, слушая тишину. Ветер шелестел листвой. Где-то вдалеке смеялись дети.

— Володя, — Алина подняла голову, посмотрела на него, — хочешь зайти ко мне? На чай?

Владимир замер. Понял, что это значит. Не просто чай.

— Ты уверена?

— Уверена. — Она смотрела прямо, без стеснения. — Я хочу, чтобы ты был рядом. Не просто на прогулке. Рядом.

Он поцеловал её — медленно, нежно. Она ответила, обняла за шею.

— Тогда пойдём, — сказал он тихо.

***

Алина жила в коммуналке на третьем этаже старого дома. Маленькая комната — кровать у окна, стол с мольбертом, полки с книгами. Пахло красками и скипидаром.

Она зажгла керосиновую лампу — электричество берегли. Тёплый свет разлился по комнате.

— Садись, — Алина кивнула на стул. — Сейчас чай вскипячу.

Владимир сел, смотрел, как она хлопочет. Доставала чашки, заваривала чай, раскладывала печенье на тарелку. Домашняя, простая, настоящая.

Они пили чай молча. Алина сидела на краешке кровати, Владимир — на стуле. Между ними метр расстояния, но казалось — километры.

— Алина, — сказал он наконец, — если ты передумала... я могу уйти.

— Не передумала. — Она поставила чашку, подошла к нему. — Просто... волнуюсь.

— Я тоже.

Она села на его колени — легко, доверчиво. Обняла за шею.

— Володя, я... я давно ни с кем не была. С самой войны.

— Не важно.

— Важно. — Она посмотрела ему в глаза. — Хочу, чтобы ты знал. Ты для меня не просто... ты важен.

Владимир обнял её крепче:

— Ты тоже для меня важна. Очень.

Алина поцеловала его — сначала нежно, потом страстнее. Руки скользнули по его волосам, шее, плечам. Он ответил, прижал её ближе.

Она встала, взяла его за руку, повела к кровати.

— Будь со мной, — прошептала.